Саманта Швеблин

Кентуки

© 2018, Samanta Schweblin

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2020

© А. Ванинен, фотография на обложке

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2020

© ООО “Издательство Аст”, 2020

Издательство CORPUS ®

* * *

Перед запуском агрегата убедитесь в отсутствии людей в радиусе работы спецтехники.

Инструкция по технике безопасности при работе на экскаваторе-погрузчике JCB, 2016

Вы расскажете нам про другие миры,

затерявшиеся где-то там, среди звезд,

про других людей, про другие жизни?

Урсула Ле Гуин

Левая рука тьмы

В первую очередь они решили выставить напоказ свои груди. Для этого уселись на край кровати перед камерой – все три в ряд, – задрали футболки и по очереди стали снимать лифчики. Честно говоря, самой Робин и показывать-то было особенно нечего, но она все равно не отставала от подруг, хотя следила скорее за тем, какими взглядами оценивали ее Эми и Катя, чем за ходом затеянной ими игры. Если хочешь выжить в Саут-Бенде, сказали они ей однажды, дружи с самыми сильными.

Камера была вмонтирована в глаза плюшевой игрушки – небольшого зверька, который то крутился на трех колесиках, полускрытых под плоской основой, то двигался вперед-назад. Управлял им неизвестно кто и неизвестно откуда, и девочки ничего о том человеке не знали. Сама игрушка изображала якобы медвежонка панду, но сходство было весьма условным, так как сделан он был незатейливо и на первый взгляд больше напоминал мяч для регби со срезанным низом, что, собственно, и позволяло панде стоять вертикально. Но кем бы ни был тот человек, который находился по другую сторону камеры, он явно старался ничего не упускать из виду, и, чтобы облегчить ему задачу, Эми специально поставила панду на табуретку, так что их груди оказались на уровне его глаз. Хозяйкой панды была Робин, но все, что принадлежало Робин, принадлежало также Эми и Кате – такую клятву на крови они втроем принесли в пятницу, и считалось, что эта клятва будет связывать их до конца жизни.

И вот теперь каждой из девочек предстояло исполнить свой номер, поэтому они снова надели футболки. Эми вернула панду на пол, взяла заранее принесенное из кухни ведро и накрыла им зверька. Ведро тотчас начало лихорадочно и вслепую метаться по комнате. Оно натыкалось на тетради, туфли, разбросанную по полу одежду, и это, судя по всему, доводило панду до крайнего отчаяния. Но когда Эми принялась ломать комедию – часто дышать и стонать вроде как от наслаждения, ведро остановилось. Катя мгновенно подхватила игру, и они вдвоем стали издавать такие звуки, словно испытывали долгий и глубокий оргазм.

– Только учти, пока это был еще не твой выход, – предупредила Катю Эми, когда они отсмеялись и немного перевели дух.

– Я на это и не претендую, – крикнула та, выбегая из комнаты и несясь куда-то по коридору. – Ну, теперь готовьтесь!

По правде сказать, Робин порой чувствовала себя не в своей тарелке, участвуя в подобных забавах, хотя ее восхищали и раскованность подруг, и то, как они разговаривали с мальчиками, и то, что у них всегда очень хорошо пахло от волос, а с ногтей в течение всего дня не облезал лак. Когда в своих дурачествах девчонки переступали границы дозволенного, Робин спрашивала себя: а вдруг таким образом они просто решили испытать ее? Она последней вступила в их “клан”, как они называли свою компанию, и очень старалась быть на высоте.

Катя вернулась в комнату с рюкзаком, присела перед ведром и подняла его, чтобы освободить панду.

– Ну-ка, теперь смотри внимательно, – сказала она, обращаясь в камеру, после чего панда уже ни на миг не отрывал от нее глаз.

Робин не знала, сумеет ли как следует понять замысел подруг. Слышать-то она их слышала, отлично слышала каждое слово, к тому же говорили они по-английски, а на этом языке в основном и объясняется весь мир. Английский – это, кажется, единственная хорошая вещь из всего, что получал каждый, кто появлялся на свет в их до ужаса скучном городе Саут-Бенде, хотя все равно был шанс столкнуться на улице с иностранцем, который даже время спросить по-английски не мог.

Катя расстегнула рюкзак и достала альбом с фотографиями их класса. Эми захлопала в ладоши и закричала:

– Ты принесла? Принесла эту лахудру? И сейчас покажешь ему, да?

Катя кивнула. Потом начала листать альбом и от нетерпения даже высунула кончик языка. Наконец она нашла то, что искала, пошире раскрыла альбом и поставила стоймя перед пандой. Робин заглянула туда. И увидела фотографию Сьюзен, странной девочки из биологической группы, которую их “клан” изводил и преследовал – просто так, потехи ради.

– Ее прозвали Жопастая, – сообщила Катя и дважды надула губки, как делала всегда, собираясь проделать совсем уж гнусную шутку, какие в их “клане” особенно ценились. – А сейчас я покажу тебе, как заработать на ней даровые денежки, – добавила Катя, все так же глядя в камеру. – Робин, солнышко, не смогла бы ты подержать альбом, пока я буду объяснять господину его часть дела?

Робин взяла альбом. Эми смотрела на них с любопытством, она понятия не имела, что задумала Катя, которая тем временем отыскала в своем мобильнике нужное видео и сунула экран прямо под нос панде. На видео Сьюзен спускала колготки и трусы. Было похоже, что съемка велась откуда-то снизу, с пола, скорее всего из-за унитаза, то есть камеру установили между стеной и мусорным бачком. Было слышно, как Сьюзен несколько раз пукнула. Подруги расхохотались, а потом завопили от восторга, когда Сьюзен, прежде чем дернуть за цепочку, уставилась на собственное дерьмо.

– Учти, дорогой, эта девица просто купается в деньгах, – сказала Катя в камеру. – Так вот, одну половину получишь ты, а вторую – мы. Вся беда в том, что отсюда наш “клан” шантажировать ее уже не может. На нас и так точат зубы в дирекции.

Робин все никак не могла врубиться, о чем идет речь, да и вообще, “клан” уже не в первый раз держал ее в стороне от своих самых темных делишек. Но скоро Катя отыграет приготовленный ею номер, и тогда настанет черед Робин, а она до сих пор так ничего и не придумала. Ладони у нее вспотели. Катя между тем достала тетрадь, карандаш и что-то написала.

– Вот здесь полное имя, номер телефона и почтовый адрес нашей Жопастой, – объяснила она и поставила раскрытую тетрадь перед камерой рядом с фотографией.

– А как этот тип передаст нам деньги? – спросила Эми и подмигнула “этому типу”. Катя задумалась. – Мы ведь ни хрена про него не знаем, – добавила Эми, – иначе ни за что не показали бы ему свои сиськи, правильно я говорю?

Катя посмотрела на Робин, словно прося у нее помощи. Только в таких вот редких случаях они вроде бы и вспоминали об ее присутствии – когда безобразия их переходили всякие границы и в результате подруги непременно начинали ссориться.

– Как, скажи на милость, этот тип сможет сообщить нам свой адрес? – уже самым издевательским тоном продолжала спрашивать Эми.

– А я знаю как, – вдруг подала голос Робин.

Катя и Эми с изумлением воззрились на нее.

Это и будет моим номером, подумала Робин, таким образом я сумею выкрутиться. Панда тоже повернулся к ней – видно, не желал пропустить ни одной детали происходящего в комнате спектакля. Робин отбросила альбом, подошла к шкафу и стала рыться в ящиках. Наконец она достала оттуда доску Уиджи, “говорящую доску” для спиритических сеансов, на которой были нанесены буквы алфавита. Робин разложила ее на полу.

– Ну-ка давай поднимайся на доску, – велела она панде.

И тот сразу же послушался. Три пластиковых колесика, крепившиеся у его основания, без труда одолели картонный бортик. Потом панда немного покатался туда-сюда по алфавиту, словно примериваясь. И хотя его тело закрывало собой больше одной буквы, легко было понять, на какую именно он указывал, когда вставал так, что она попадала между колесиками. Потом зверек перешел к началу алфавита и замер. Было ясно, что он отлично знаком с принципом пользования доской Уиджи. Робин думала сейчас о другом: как ей вести себя, когда подруги разойдутся по домам, а она останется наедине с пандой? И это после того, как они показали ему свои груди и объяснили, как можно выйти на связь с Робин.

– Гениально! – завопила Эми.

Робин не сдержала кривой усмешки.

– Как ты считаешь, у которой из нас грудь лучше? – начала задавать вопросы Катя.

Панда стал быстро перемещаться по буквам:

Блондинка

Катя гордо улыбнулась, так как заранее была уверена в таком ответе.

А Робин подумала: и как только ей раньше не пришла в голову мысль использовать доску Уиджи? Панда появился у нее больше недели назад. И все это время она могла бы спокойно беседовать с ним. Вдруг это какой-нибудь необычный человек или, допустим, мальчик, в которого она могла бы влюбиться, и вот теперь сама все испортила.

– Ну что, ты согласен вместе с нами потрясти Жопастую? – спросила Катя, снова показывая ему фотографию Сьюзен.

Зверек пришел в движение и “написал”:

Суки

Робин нахмурилась, ее это больно задело, хотя такая реакция скорее хорошо характеризовала панду: он ведь понимал, что девчонки ведут себя не лучшим образом. Катя и Эми переглянулись с гордыми улыбками, потом обе разом показали панде язык.

– Какая пошлость, – заявила Эми. – Ну ладно, посмотрим, что еще нам скажет этот господин.

– Так кто мы такие? Продолжай, утешитель ты наш, – опять обратилась к нему Катя, развязно посылая в сторону камеры воздушные поцелуи, – как еще ты нас обзовешь?

Деньги

Чтобы успевать следить за тем, на какие буквы указывал панда, надо было хорошенько сосредоточиться.

Вы сами мне их дадите

Три девушки переглянулись.

Груди сняты на камеру по 400 за штуку это 2400 долларов

Эми и Катя уставились друг на друга, а потом расхохотались. Робин схватилась обеими руками за свою футболку и судорожно комкала край, пытаясь выдавить из себя улыбку.

– И с кого, интересно знать, ты намерен слупить эти деньги? – спросила Эми, делая вид, что собирается снова задрать футболку.

Если нет пошлю ваши сиськи почтой Сьюзен

Только теперь Катя и Эми перестали улыбаться. А Робин не могла вот так с ходу решить, кто прав – ее подружки или панда.

– Можешь показывать их кому угодно, – фыркнула Эми. – Наши – самые красивые в городе. И нам стыдиться нечего.

Робин знала, что к ней это не относится. Эми с Катей ударили ладонью о ладонь. Тогда панда принялся снова танцевать по доске и “писал” без остановки. Робин едва успевала расшифровывать его послание.

У меня есть видео мать Робин на унитазе и сестра Робин мастурбирует

Он двигался по доске довольно медленно, и все равно было сложно составлять из букв слова в соответствии с его передвижениями. Но девчонки уже не могли оторвать глаз от доски.

Отец говорит всякие вещи домработнице

Эми с Катей зачарованно наблюдали за его танцем по буквам, жадно дожидаясь следующего позорного разоблачения.

Робин голая говорит гадости про Эми по телефону

Катя и Эми опять переглянулись, потом посмотрели на нее, но уже без улыбки.

Робин играет будто она Эми, а потом катя и целует их

Панда продолжал составлять слова, но Эми с Катей читать их перестали. Они вскочили с дивана, быстро собрали свои вещи и умчались, громко хлопнув дверью.

Пока панда сновал по доске, Робин дрожащими пальцами стала тыкать в клавиатуру, пытаясь отыскать в гугле способ, каким игрушку можно остановить. Ничего похожего на выключатель на панде не было, это она успела проверить еще раньше. Другого способа Робин тоже не могла придумать. Она схватила зверька и принялась ковырять между колесами концом ножниц, чтобы вскрыть подставку. Однако там не было ни единой щелки, и добраться до нутра у нее никак не получалось, поэтому Робин опустила панду на пол, и тот опять быстро влез на доску. Она пихнула его ногой. Он заверещал, Робин вскрикнула, потому что не знала, что кентуки умеет пищать. Схватила доску и швырнула в другой конец комнаты. Заперла дверь изнутри на ключ, взяла ведро и стала гоняться за пандой, словно охотясь за гигантским насекомым. Наконец сумела накрыть его, а сама села сверху и просидела так некоторое время, ухватившись руками за края ведра, и переставала дышать всякий раз, когда панда начинал биться там внутри. Робин изо всех сил сдерживала слезы.

Когда мать позвала ее есть, она крикнула, что неважно себя чувствует и ляжет спать без ужина. Потом поставила на ведро большой деревянный ящик, где хранила учебники и конспекты, чтобы оно не перевернулось. Еще раньше кто-то объяснил ей, что если не удастся разломать панду, единственный способ выключить его – дождаться, пока закончится зарядка. Поэтому Робин обняла подушку, села на кровать и стала ждать. Панда время от времени пищал и бился о стенки ведра, как огромная муха, пока, уже ближе к рассвету, в комнате не воцарилась полная тишина.

* * *

На экране компьютера всплыло диалоговое окно. Эмилии предлагалось ввести серийный номер. Она вздохнула и поудобнее устроилась на своем плетеном стуле. Такого рода требования больше всего раздражали ее. Что ж, сына рядом, слава богу, не было, и он не давал ей понять своим молчанием, что она слишком долго ищет очки, чтобы еще раз прочитать инструкцию. Сидя за письменным столом, которому нашлось место только в коридоре, Эмилия выпрямилась, пытаясь унять боль в спине. Сделала глубокий вдох, затем выдох и, тщательно проверяя каждую цифру, ввела те, что были указаны на карточке. Она прекрасно знала, что у сына нет времени на такие глупости, и тем не менее живо представила себе, как он сейчас шпионит за ней с помощью какой-нибудь видеокамеры, тайком установленной здесь же в коридоре, и бесится из-за ее неловкости, находясь у себя в офисе в Гонконге, как бесился бы и муж Эмилии, будь он сегодня жив. Недавно она продала последний из присланных сыном подарков и погасила долг по квартплате. Эмилия плохо разбиралась в часах, дизайнерских портмоне или фирменных кроссовках, но прожила достаточно долгую жизнь, чтобы понимать: любая вещь, завернутая более чем в два слоя целлофана, помещенная в обитую бархатом коробку и с чеком, заверенным подписью и печатью поставщика, стоит столько, что вырученных за нее денег с лихвой хватит, чтобы такая пенсионерка, как она, расплатилась с долгами. А еще подарки сына лишний раз доказывали, как мало он знает о жизни своей матери. У Эмилии забрали ее блудного сына, едва ему исполнилось девятнадцать, – сманили непристойно высокими заработками, а затем начали перевозить из страны в страну. И теперь мальчика ей уже не вернут, хотя непонятно, кого в том винить.

Экран снова замигал. “Серийный номер принят”. Компьютер у Эмилии был далеко не последней модели, но для ее нужд вполне годился. Следующая надпись гласила: “Соединение с кентуки установлено”, и тут же открылось новое окно. Эмилия нахмурилась: и зачем только нужны все эти послания, если их невозможно расшифровать? Они действовали ей на нервы, но без них почти никогда не обходились приборы, которые присылал сын. Стоит ли терять время, пытаясь освоить то, что больше ни разу в жизни тебе не понадобится? Вот о чем она всякий раз спрашивала себя. Эмилия посмотрела на часы. Почти шесть. Скоро позвонит мальчик и спросит, понравился ли ей подарок, поэтому она постаралась не забивать себе голову ненужными сейчас мыслями и сосредоточиться. На экране появилась клавиатура – именно такой они с сыном пользовались, когда играли в морской бой, прежде чем те люди увезли его в Гонконг. Над клавиатурой выплыло предложение: “разбудить”. Она щелкнула по нему. И сразу большую половину экрана заняло видео, а клавиатура разделилась пополам и разъехалась в стороны, сжавшись до маленьких иконок. На видео появилась кухня в неведомо чьей квартире. У Эмилии даже мелькнуло подозрение, а не кухня ли это ее сына, хотя все здесь явно шло вразрез с его вкусом, к тому же у него на кухне просто не могло быть ни такого беспорядка, ни такого количества лишних вещей. Журналы лежали на столе под банками пива, чашками и грязными тарелками. Открытая дверь вела в маленькую комнату, столь же неухоженную.

Послышался нежный, похожий на пение шепот, и Эмилия нагнулась поближе к экрану, чтобы разобрать, что там происходит. Колонки у нее были старые, из них шел посторонний шум. Когда звук повторился, стало ясно: это женский голос, и какая-то женщина обращалась к ней на незнакомом языке, но Эмилия не понимала ни слова. Она еще могла бы справиться с английским, правда, если бы говорили медленно, но язык на видео с английским ничего общего не имел. И тут на экране появилась девушка с темными влажными волосами. Она снова что-то сказала, и на этот раз на экране всплыло окно с вопросом, не нужно ли подключить переводчик. Эмилия предложение приняла, ткнула в кнопку “испанский”, и, когда девушка опять заговорила, поверх картинки появились желтые субтитры: “Ты меня слышишь? Ты меня видишь?”

Эмилия улыбнулась. На своем экране она наблюдала, как девушка подошла совсем близко. У нее были светлые глаза, колечко в носу, которое совсем ей не шло, и сосредоточенное выражение лица, словно она тоже никак не могла до конца поверить в то, что сейчас происходит.

– Yes. – Это было все, что Эмилия смогла выдавить из себя.

Похоже на разговор по скайпу, догадалась она. И сразу задалась вопросом, а не знаком ли сын с этой девушкой, и вознесла молитву Господу, чтобы это было не так, поскольку, за редкими исключениями, не жаловала женщин, которые слишком напористо демонстрируют свой бюст, и не из-за каких-то там нелепых предрассудков, просто за плечами у нее было целых шестьдесят четыре года прожитой жизни.

– Привет, – сказала Эмилия только для того, чтобы убедиться, что девушка не может ее услышать.

Та открыла инструкцию размером с две ладони, поднесла к самым глазам и начала быстро читать. Наверное, обычно она носила очки, но постеснялась надеть их перед камерой. Вообще-то, Эмилия еще не до конца разобралась, в чем суть новомодной выдумки с этими самыми кентуки, но сейчас не могла не признать, что ее все-таки кольнуло любопытство. Девушка читала, кивая по ходу дела, но при этом не забывала время от времени поглядывать поверх инструкции на Эмилию. И внезапно вроде бы приняла решение, опустила инструкцию и заговорила на своем непонятном языке. Переводчик написал на экране: “Закрой глаза”.

Приказ удивил Эмилию, и она машинально выпрямила спину. Закрыла глаза и досчитала до десяти. Потом открыла и убедилась, что девушка по-прежнему смотрит на нее, будто ожидая какой-то вполне определенной реакции. И тут она увидела на экране своего компьютера новое окно, которое услужливо предлагало опцию “спать”. Она нажала на эту опцию, и экран потух. Эмилия услышала, как девушка засмеялась и захлопала в ладоши, затем снова заговорила. Переводчик написал: “Открывай! Ну открывай же глаза!”

На экране всплыла новая опция: “разбудить”. Когда Эмилия нажала на нее, снова включилось видео. Девушка улыбалась в камеру. Глупость какая-то, подумала Эмилия, но не могла не признать, что во всем этом есть своя изюминка. Что-то берущее за живое, хотя пока еще трудно было угадать, в чем тут дело. Эмилия нажала на кнопку “вперед”, и камера сразу на несколько сантиметров приблизилась к девушке, и та опять радостно засмеялась. Эмилия увидела, как она медленно, очень медленно поднесла указательный палец прямо к камере со словами: “Я трогаю твой нос”.

Буквы в переводе были большими и желтыми, читать их было удобно.

Эмилия нажала на кнопку “назад”, и девушка повторила тот же жест. Она явно была заинтригована – вне всякого сомнения, для нее это тоже был первый опыт, – поэтому и не думала сердиться на Эмилию за неумение обращаться с новой игрушкой. Они вместе осваивали ее. Эмилии это понравилось. Она опять отступила, а девушка опять захлопала в ладоши.

“Подожди”.

Эмилия подождала. И, увидев, что девушка куда-то пошла, быстро нажала кнопку “влево”. Камера повернулась, стало понятно, насколько маленькой была квартира: на экране появились расшатанное кресло и дверь в коридор. Девушка снова заговорила, и хотя теперь она не попадала в кадр, переводчик все равно выполнял свою роль: “Вот смотри – это ты”.

Эмилия вернулась в прежнюю позицию и снова увидела девушку, которая теперь держала перед самой камерой картонную коробку размером примерно сорок на сорок сантиметров. Крышка с надписью “Кентуки” была открыта. Эмилия не сразу сообразила, что именно и зачем ей показывают. Передняя стенка коробки была затянута прозрачным целлофаном, поэтому она сразу определила, что коробка пустая, а вот три других стороны были украшены фотографиями – вид в профиль, анфас и сзади: розовая с черным плюшевая игрушка, кролик, который на самом деле больше напоминал арбуз, чем кролика. Правда, у этого арбуза имелись два выпуклых глаза и, разумеется, пара длинных ушей. В нескольких сантиметрах над головой уши были скреплены между собой пряжкой – она помогала им стоять торчком, но уже чуть выше они, словно обмякнув, с двух сторон падали вниз.

“Ты красивая крольчиха. А тебе нравятся кролики?” – спросила девушка.

* * *

Их поселили в большой комнате. Буквально в нескольких метрах от дома начинался лес, начинались горы, а пронзительно-белый здешний свет ничего общего не имел с охряными тонами, царившими в Мендосе. Это ей понравилось. Как раз о чем-то подобном она и мечтала вот уже несколько лет: переселиться в другое место, или в другое тело, или в другой мир – куда угодно, лишь бы все вокруг переменилось. Алина глянула на кентуки – именно так называлась эта игрушка, о чем было написано и на коробке, и в прилагаемой инструкции. Сейчас кентуки стоял на зарядном устройстве – на полу рядом с кроватью. Глазок-индикатор аккумулятора все еще был красным, и, как сообщалось в инструкции, в первый раз на зарядку требовалось не меньше трех часов. Приходилось ждать. Алина взяла с большого блюда мандарин и принялась его чистить, расхаживая по комнате и время от времени выглядывая в кухонное окошко, откуда были видны двери мастерских. Ей хотелось полюбопытствовать, кто оттуда выходит и кто туда входит. Свену отвели пятую мастерскую, но побывать там Алина еще не удосужилась. Она впервые сопровождала Свена в одну из арт-резиденций, куда он довольно часто ездил, и поэтому тщательно обдумывала каждый свой шаг, стараясь не мешать и не нарушать границ его личного пространства. Короче, она приняла решение вести себя так, чтобы он не пожалел, что взял ее с собой.

Ведь это Свен получал гранты и стипендии, Свен разъезжал повсюду со своими монохромными ксилографиями, “неся искусство в народ” и “возвышая” тем самым этот самый народ, так как был “настоящим художником”. А вот у нее, Алины, не было никакой жизненной цели, ничего, что поддерживало бы ее на плаву и защищало. Она и вообще сомневалась, что знает себя саму, как не знала и того, для чего, собственно, явилась в сей мир. Она была его женщиной. Женщиной мастера, как его называли здесь, в деревушке Виста-Эрмоса. Поэтому, если в ее жизни и случалось что-то по-настоящему новое, какой бы глупостью это новое на первый взгляд ни казалось, как, например, новые и странные отношения с кентуки, Алине приходилось помалкивать – по крайней мере до тех пор, пока она сама как следует не разберется, правильно или нет поступает. Или пока не разберется, почему, приехав в Виста-Эрмоса, не перестает взирать на окружающее с недоумением и не перестает спрашивать себя, как ей устроить собственную жизнь, чтобы скука, тоска и ревность окончательно не свели ее с ума.

Алина купила себе кентуки в Оахаке, городе, расположенном в часе езды от их деревни. В тот день ей до чертиков надоело бродить по торговым улицам мимо модных магазинов с вещами, которые она не могла себе купить. Вернее, могла, конечно же могла – спешила дать задний ход Алина, как только мысли ее принимали подобное направление, – могла, потому что у нее со Свеном был договор: она будет ездить с ним по таким вот арт-резиденциям, а он возьмет на себя все ее расходы. Однако уже во время первой их поездки он, как заметила Алина, слишком часто проверял свой банковский счет и при этом, не говоря ни слова, тяжко вздыхал.

На рынке она прошлась вдоль рядов с фруктами, специями и национальными костюмами, старательно отводя глаза от подвешенных за ноги живых кур и гусей, которые молча трепыхались, изнемогая в предсмертной агонии. И где-то уже на задворках Алина обнаружила застекленный павильон, удивительно белый и чистый по сравнению с прочими торговыми местами. Автоматические двери открылись, она вошла, двери за ней закрылись, сразу же слегка приглушив уличный шум. Алину обрадовало глухое гудение кондиционера и то, что продавцы были заняты с другими клиентами или же переставляли товар на полках. Значит, ее оставят в покое. Она сняла с головы платок, пригладила волосы и двинулась вдоль незастекленных витрин, где были выставлены электробытовые приборы, с облегчением замечая вокруг массу всяких вещей, которые ей совсем не были нужны. Прошла мимо кофеварок, электробритв и через несколько метров остановилась. Тогда-то она и увидела их в первый раз. В ряд выстроились штук пятнадцать, или даже двадцать, коробок с надписью “Кентуки”. И сразу стало ясно, что это не обычная игрушка. А чтобы покупатели могли получше разглядеть новинку, продавцы вытащили некоторые модели из коробок и поставили на них сверху, хотя и достаточно высоко, так что достать их оттуда было затруднительно. Алина взяла в руки одну коробку – белую и безупречно оформленную, не хуже, чем упаковки от айпэда и айфона, купленных Свеном, только размером побольше. Каждый кентуки стоил 279 долларов, а это было очень дорого. Красивыми они ей не показались, и тем не менее была в них некая изысканность, хотя в чем именно она заключалась, Алина вот так сразу объяснить не сумела бы. Что же это все-таки такое? Она опустила сумку на пол и наклонилась, чтобы получше разглядеть кентуки. На разных коробках были нарисованы разные зверюшки, во всяком случае, одинаковых она не нашла. Там были кроты, кролики, вороны, панды, драконы и совы. Внимательно изучив каждую картинку, Алина мысленно отобрала пять. Потом из этих пяти выделила две. Теперь оставалось принять решение, хотя она тотчас задалась вопросом: а что, собственно говоря, она должна решить? На одной из двух коробок было написано: crow / krähe /乌鸦 /cuervo / ворон, на другой – dragon /drache /龙/dragón /дракон. У ворона камера видела в темноте, однако сам ворон, как выяснилось, не был водонепроницаемым. В отличие от дракона. А еще дракон умел извергать пламя. К сожалению, ни она сама, ни Свен не курили. Алине понравился дракон, потому что он был сделан не так примитивно, как ворон, однако ворон, по ее мнению, подходил ей больше. Но вряд ли подобные рассуждения были уместны, когда речь шла о такого рода покупке. Она снова подумала про цену, про эти самые 279 долларов, и даже сделала несколько шагов назад. Только вот коробку из рук не выпустила, что не преминула мысленно отметить. И сразу поняла: она непременно купит себе эту игрушку, купит, и все тут, и заплатит карточкой Свена, хотя заранее могла вообразить, как он будет вздыхать, изучая свой счет. Алина понесла ворона к прилавку, чутко прислушиваясь к тому, как этот поступок повлиял на ее настроение, и пришла к выводу, что нынешняя покупка может кое-что изменить в ее жизни. Каким образом изменить, Алина понятия не имела, как не знала и того, не совершает ли сейчас ошибку. Продавец, который ее обслуживал, совсем еще мальчишка, как-то очень уж бурно обрадовался, увидев у нее в руках коробку с кентуки.

– У моего брата уже есть такой, – сообщил он, – а я пока коплю деньги, чтобы завести собственного. Знаете, это что-то фантастическое.

Именно так он и сказал: “что-то фантастическое”. И Алина в первый раз засомневалась – нет, не в том, стоит ли покупать кентуки, а в том, не напрасно ли она выбрала ворона, но тут парень, улыбаясь во весь рот, забрал у нее коробку, и тотчас – пип! – послышался резкий и непоправимый писк, когда он поднес штрихкод к сканеру. Потом продавец вручил Алине скидочный купон на следующую покупку и пожелал очень доброго дня.

Вернувшись в Виста-Эрмоса и едва войдя к себе в комнату, Алина скинула босоножки и немного полежала на кровати, устроив ноги на подушке Свена. Коробка с кентуки, все еще нераспакованная, стояла рядом, пока Алина размышляла, можно ли будет вернуть покупку в магазин, если упаковка окажется нарушенной. Наконец, придя в себя, она села и поставила коробку на колени. Сняла фирменный скотч и принялась ее открывать. Сразу возникло ощущение, что там, внутри, лежит вещь дорогая, пахнущая новыми технологиями, пластиком и хлопчатой тканью. Кроме того, было что-то волнующее и упоительное в том, как ты в первый раз растягиваешь тщательно свернутые провода, снимаешь целлофан с двух видов переходников, вдыхаешь запах пластика, исходящий от зарядного устройства, обнаруживаешь, что испанский занимает шестое место среди языков, на которых написана небольшого формата, но толстенькая инструкция. И при этом сознаешь: для тебя все только начинается, поскольку вставленная внутрь вторая коробка с самим кентуки еще ждет своей очереди. И Алина достала его, отложив все прочее в сторону.

Игрушка оказалась довольно неказистой – большое твердое яйцо, обтянутое серо-черным плюшем. Желтый пластмассовый треугольник, призванный изображать клюв, был приклеен прямо к животу и напоминал мужской галстук, правда сильно выступающий вперед. Алине показалось, что глаза у ворона черные, но, приглядевшись получше, она поняла, что сейчас они просто-напросто закрыты. Еще у ворона имелись три гладких резиновых колесика – два под лапами и одно почти на хвосте, а маленькие крылышки, прижатые к туловищу, вроде бы существовали сами по себе, независимо от всего остального. Наверное, они могли как-то двигаться или даже трепыхаться. Алина поставила ворона на зарядное устройство и подождала, пока загорится индикатор. Но лампочка то и дело принималась мигать, как если бы связь никак не желала устанавливаться, а потом и вовсе гасла. Алина подумала, что, вероятно, следует подключить кентуки к интернету через Wi-Fi. И, сидя на краю кровати, она еще раз заглянула в инструкцию. Та подтверждала то же, что было написано на коробке: 4G/LTE включался автоматически, пользователю надо было лишь поместить его на зарядное устройство. Покупатель получал также на год бесплатное мобильное подключение, поэтому не нужно было ничего ни к чему самим подключать. Не вставая с кровати, Алина продолжала изучать инструкцию. Наконец она нашла то, что искала: когда “хозяин” кентуки впервые ставит свой прибор на зарядку, ему нужно проявить “хозяйское терпение” и дождаться, пока кентуки установит соединение с центральным сервером, чтобы сервер, в свою очередь, связал его с другим пользователем, с неким человеком, обитающим в какой угодно части света, который пожелает стать “жизнью” кентуки. Процесс соединения – в зависимости от скорости – может занять от пятнадцати до тридцати минут, пока установка программного обеспечения не завершится на обеих сторонах. Не рекомендуется снимать с зарядки кентуки в течение всего этого времени.

Почувствовав разочарование, Алина стала смотреть, нет ли в коробке еще чего. К ее удивлению, кроме зарядного устройства и инструкции, к игрушке не прилагалось ничего, что помогало бы ею управлять. Сам собой напрашивался вывод: ворон будет действовать независимо от воли Алины, вернее, управлять им будет тот, другой, пользователь, кого в инструкции называют “жизнью” кентуки. Но что же тогда получается? Сама она не имеет права даже включить или выключить собственную игрушку? Алина открыла инструкцию на странице с оглавлением. Поискала, нет ли указаний, как можно выбрать второго пользователя – того, который будет управлять ее кентуки. Или, скажем, нет ли перечня каких-то личностных характеристик, которые она могла бы по своему усмотрению предпочесть. И хотя Алина несколько раз пролистала инструкцию и внимательно изучила оглавление, ничего подобного она не нашла. Это ее насторожило. Она захлопнула брошюрку и отправилась на кухню, чтобы налить себе чего-нибудь прохладительного.

Наверное, можно было бы послать Свену эсэмэску или наконец-то спуститься вниз и заглянуть в его мастерскую. Ей очень хотелось разведать, как там обстоят дела, после того как несколько дней назад Свену прислали помощницу для переноса гравюр на бумагу. Работы у него были большие, а влажная бумага, которую надо накладывать на пластинку, слишком тяжела для одного человека. Но именно от этого “зависит четкость линий”, как с возмущением описывал весь процесс Свен. Тогда в голову его галерейщику пришла гениальная мысль – нанять ему помощницу. Алина подумала, что рано или поздно ей все равно придется сходить в мастерскую и проверить, не плетется ли там какая-нибудь интрига. Сидя на кровати, она бросила взгляд на индикатор заряда аккумулятора: огонек стал зеленым и больше уже не мигал. Она подсела поближе, опять вооружилась инструкцией и принялась теперь уже более вдумчиво читать ее. Время от времени поглядывая на ворона, девушка сравнивала его с тем, что уже успела прочесть, и старалась запомнить детали. Поначалу Алина полагала, что в руки ей попало какое-то японское техническое чудо последнего поколения – еще один шаг к домашним роботам, о которых она с детских лет привыкла узнавать из воскресных приложений к газетам. Но сейчас ничего особенно нового в кентуки не обнаружила: на первый взгляд он представлял собой гибрид умеющей двигаться плюшевой игрушки с сотовым телефоном. Имелись камера, маленький динамик, микрофон и аккумулятор, которого хватало на день или два – в зависимости от интенсивности использования. Идея была старой, да и технология тоже казалась старой. Тем не менее этот гибрид выглядел затейливо и хитроумно. Наверняка в самое ближайшее время начнется маленький бум и подобные игрушки станут невероятно популярны. Тут Алина подумала, что хоть раз в жизни ей довелось попасть в самые передовые ряды пользователей, в ряды тех, кто, когда все вокруг примутся визжать от восторга, уже успеют устать от несовершенств этого изобретения и со снисходительной улыбкой будут слушать восторги новоявленных фанатов. Сейчас она освоит один из главных трюков и напугает Свена, как только он вернется. Уж какая-нибудь забавная шутка непременно придет ей в голову.

Когда связь с K0005973 наконец установилась, кентуки на несколько сантиметров приблизился к кровати. Алина вскочила на ноги. Она, конечно, ждала чего-то подобного, но все равно страшно удивилась. Спустившись с зарядного устройства, кентуки докатил до центра комнаты и остановился. Алина подошла к нему, правда, с опаской и не очень близко. Потом сделала круг, но ворон больше не двигался. И тут она заметила, что глаза у него открыты. Значит, камера включилась. Алина машинально провела рукой по плотной ткани своих джинсов. Слава богу, что она не расхаживает по комнате в одном нижнем белье. Надо бы пока выключить игрушку, решила она, и тем временем подумать, как вести себя с ней дальше, но тотчас сообразила, что не знает, как ворон выключается. Не было видно ничего похожего на выключатель ни на самом кентуки, ни на зарядном устройстве. Алина какое-то время наблюдала за ним. А тот не отрываясь смотрел на нее. Неужели она рискнет заговорить с ним? Прямо сейчас, когда они находятся в комнате вдвоем? Алина откашлялась. Подошла поближе и села перед вороном на корточки.

– Привет, – сказала Алина.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом кентуки дернулся на несколько сантиметров в ее сторону. Ничего особенного, конечно, но было в этом и что-то занятное.

– Ты кто? – спросила Алина.

Ей страшно хотелось узнать, какой именно партнер ей достался. Что за человек предпочел стать “жизнью” кентуки, вместо того чтобы купить себе, например, такого вот ворона и быть его “хозяином”? Она подумала, что, возможно, он тоже страдает от одиночества, как, скажем, ее мать, которая находится сейчас в другом конце Латинской Америки. Ну а если это какой-нибудь не по годам резвый старичок-женоненавистник, или какой-нибудь развратный тип, или кто-то, кто и по-испански-то не говорит?

– Привет? – тоном вопроса повторила Алина.

Но, судя по всему, разговаривать кентуки не умел. Она снова села перед ним на корточки и потянулась за инструкцией. В разделе “Первые шаги” Алина стала искать указания относительно того, как положено начинать общение. Наверное, надо задавать такие вопросы, на которые достаточно ответить “да” или “нет”, для чего существуют специальные знаки: допустим, если кентуки повернется налево, это будет означать “да”, если направо – “нет”. А получил ли второй пользователь такую же инструкцию, какая есть у нее? Правда, сама она нашла там лишь разъяснения технического характера, а также советы, как бережно обращаться с прибором.

– Если ты меня слышишь, сделай шаг вперед, – велела Алина.

Кентуки пододвинулся к ней на несколько сантиметров, и она улыбнулась.

– А теперь давай договоримся: ты будешь делать шаг назад, когда хочешь сказать “нет”.

Кентуки не шевельнулся. Забавно. И тут она совершенно ясно поняла, что именно ей хотелось непременно узнать: мужчина это или женщина, сколько ему или ей лет, где он или она обитает и чем занимается, чем интересуется? Алине было просто необходимо – и срочно – составить представление о человеке, который “оживляет” ее кентуки. Ворон тем временем стоял перед ней, смотрел, и казалось, ему так же не терпится начать отвечать на все эти вопросы, как ей их задавать. А ведь отныне кентуки получит возможность не таясь наблюдать за ней, по зернышку собирать информацию о ее личной жизни, видеть Алину всю, как она есть, будет знать особенности ее голоса, всю одежду и распорядок дня. Он будет свободно разгуливать по комнате, а вечером познакомится со Свеном. Между тем на долю Алины останется лишь право задавать ему вопросы. Но ведь кентуки запросто может не отвечать на них или, допустим, соврать. Может представиться филиппинской школьницей или иранским нефтяником. Может оказаться кем-то из ее знакомых, хотя такое совпадение и маловероятно, но не признаваться в этом. Зато вся ее жизнь будет перед ним как на ладони. Алина сразу вспомнила канарейку, которая жила у нее когда-то в юности. Несчастная птица ведь так и померла, продолжая глядеть на хозяйку из своей клетки, висевшей в центре комнаты. Но тут кентуки заверещал, и Алина посмотрела на него, нахмурив брови. Звук был металлический – так мог бы кричать орленок, посаженный в жестяную банку.

– Погоди минутку, мне надо подумать, – отозвалась она.

Алина встала, подошла к окну, выходившему на мастерские художников, и высунулась наружу, чтобы увидеть крышу помещения, отведенного Свену. Судя по всему, кентуки надоело ждать, и он опять запищал. Потом Алина услышала, что он задвигался, и стала наблюдать, как он идет к ней, чуть покачиваясь из-за неровностей деревянного пола. Ворон остановился прямо перед Алиной. Они молча смотрели друг на друга. Но тут ее отвлек звук, донесшийся со стороны мастерских, и она опять выглянула в окно. Из мастерской Свена выходила его новая помощница. Девушка смеялась и что-то изображала руками, обернувшись к двери. Судя по всему, она отвечала на шутки человека, стоявшего на пороге, а он продолжал что-то говорить ей вслед, она же снова и снова оборачивалась. Но тут Алина почувствовала легкие удары по ногам. Кентуки приблизился к ней вплотную и резко поднял голову, чтобы лучше видеть свою “хозяйку”. Она нагнулась и взяла ворона в руки. Он был тяжелым, кажется, стал даже еще тяжелее, с тех пор как она достала его из коробки. Алина прикинула, что будет, если она уронит кентуки на пол. Нарушится ли связь с тем, вторым, пользователем? Или игрушка безнадежно сломается? Кто знает, насколько она крепкая и долговечная. Колеса под лапками ворона крутились в воздухе то в одну, то в другую сторону, глаза часто моргали, но продолжали смотреть на Алину. Как мило, что он не умеет говорить, вдруг мелькнула у нее в голове неожиданная мысль. Разработчики приняли правильное решение. “Хозяевам” не должно быть никакого дела до мнения их домашних питомцев. Но тотчас ее осенило: а ведь это хитрая ловушка. Если ты установишь связь со вторым пользователем, узнаешь, кто он такой, ты неизбежно многое сообщишь ему и о себе. В конце концов кентуки всегда будет знать о тебе больше, чем ты о нем, вот в чем фокус. Да, но она в любом случае остается его “хозяйкой” и не позволит ворону превратиться в нечто большее, нежели ее игрушка. Если говорить честно, ей ведь и нужна была всего лишь игрушка. Значит, решено: она не задаст своему кентуки ни одного вопроса, а без ее вопросов он будет зависеть только от воли “хозяйки”, и никакого общения между ними не получится. Жестокая мера, но единственно правильная и необходимая. Алина снова опустила ворона на пол и чуть подтолкнула к центру комнаты. Он правильно ее понял – ловко обогнул ножки стола и кресел, прошел под комодом и направился в сторону зарядной базы.

* * *

Марвин сидел за отцовским письменным столом и болтал ногами, которые пока еще не доставали до пола. Чтобы скоротать время, он рисовал каракули на полях школьной тетради, то и дело поглядывая на экран своего планшета, где уже больше десяти минут красовалась надпись: “Устанавливается связь”. Ниже было добавлено: “Задание может выполняться медленно”. Информация предназначалась для тех, кто подключал кентуки впервые. Но Марвин еще раньше успел поволноваться, пару раз наблюдая за первыми подключениями вместе со своими друзьями, и поэтому отлично знал, что от него требуется.

Неделю назад, когда отец обнаружил, какие оценки сын на самом деле получает в школе, он заставил Марвина пообещать, что тот каждый день будет по три часа сидеть в кабинете за книгами и наверстывать упущенное. Марвин тогда сказал: “Господом Богом клянусь, что каждый день буду сидеть по три часа за столом, заваленном книгами”, – но вот о том, станет ли он эти книги читать, не упомянул ни словом, поэтому данной клятвы, по сути, теперь не нарушал, и отец лишь через несколько месяцев узнает, что сын установил на своем планшете связь с кентуки, если, конечно, у отца найдется время и он снова поинтересуется, не случилось ли чего нового в жизни сына. Марвин внес плату за подключение к кентуки, воспользовавшись счетом матери. Это были электронные деньги, а они могут довольно долго храниться и после смерти вкладчика. Марвин уже несколько раз пользовался этим счетом, и, как он подозревал, отец до сих пор понятия не имел о его существовании.

Наконец серийный номер был принят. Марвин аж подпрыгнул от радости и склонился над планшетом. Правда, он не знал, хорошо ли будет действовать кентуки, если его подключить через планшет. Друзья Марвина, которые уже какое-то время назад стали “жизнью” своих питомцев – один обитал на Тринидаде, второй в Дубае, – пользовались для управления Visor’ами, и теперь Марвин боялся, что его старенький планшет поведет себя как-нибудь не так. Камера включилась, экран залился белым светом. “Дракон, дракон!” – с мольбой шептал Марвин, дрожа от нетерпения и сложив пальцы крестом. Он хотел быть драконом, хотя знал, что придется мириться с тем, что пошлет ему судьба. Его друзья тоже мечтали стать драконами, но Бог распорядился иначе, так как Он лучше знает, что на самом деле подходит каждому человеку. Один стал кроликом и целыми днями разгуливает по комнате некой женщины, которая позволяет ему смотреть, как она перед сном принимает душ. Второй – кротом. Этот двенадцать часов в неделю проводит в квартире, откуда виден турецкий берег Персидского залива.

Какое-то время экран на планшете Марвина оставался белым, и мальчик не сразу догадался, что объяснялось это просто: камера кентуки была направлена на белую стену, а значит, и не могла показать ничего другого. Марвин заставил кентуки чуть отступить назад. Планшет выполнил подключение почти так же хорошо, как и Visor, и тем не менее Марвин до сих пор не мог сообразить, куда именно в результате попал. Он повернулся, осмотрелся и наконец увидел хоть что-то – а именно четыре небольших пылесоса, выстроенных в ряд друг за другом. Эти пылесосы, новенькие и самых современных моделей, высотой были не больше кентуки. Мама Марвина пришла бы от них в восторг. Пройдя немного в другую сторону, Марвин убедился, что четвертая стена была стеклянной и выходила на улицу, иными словами, он находился внутри витрины. Снаружи уже совсем стемнело, и тут мимо прошел какой-то человек с опущенным на лицо капюшоном, так что Марвину трудно было определить не только его возраст, но даже мужчина это или женщина. А еще Марвин увидел снег! Снаружи шел снег! Мальчик от восторга задрыгал под столом ногами. Пусть оба его приятеля хвастают чем угодно, но вот снега нет ни у того ни у другого. Ни тот ни другой в жизни своей ни разу не потрогали снега, а он, Марвин, видит его сейчас яснее ясного. “Когда-нибудь я отвезу тебя туда, где ты посмотришь на снег, – обещала ему мама задолго до того, как он узнал, что такое снег. – Если ты до него дотронешься, у тебя начнет покалывать кончики пальцев. – И мама тянула к нему кончики своих пальцев, словно собиралась его пощекотать. – Тебе очень понравится”.

Марвин решил поискать выход из витрины. Обошел вокруг пылесосов и проверил все четыре угла. На улице какая-то женщина на минутку остановилась, чтобы поглазеть на него. Марвин попытался зарычать, но звук получился тихим и печальным, к тому же таким унылым, что больше напоминал шум сгоревшего трансформатора, чем рык дракона. Он ведь так до сих пор и не знал, каким зверем ему выпало стать… Женщина пошла дальше. Марвин попробовал потолкать сначала один, а затем и другой пылесос. Они оказались слишком тяжелыми для него и едва сдвинулись с места. Тогда он подошел к стеклу и стал наблюдать за снежинками, которые плавно падали на асфальт и сразу же таяли, превращаясь в воду. Интересно, сколько же времени должен идти снег, чтобы все вокруг стало белым?

Марвин немного потренировался, примериваясь, как побыстрее перескочить с управления кентуки на Википедию – в случае, если в кабинет неожиданно войдет отец. Потом стал смотреть на фотографию матери, висевшую между старым деревянным отцовским распятием и образом Девы Милосердной. Наверное, Господь все еще ждет подходящего момента, чтобы открыть Марвину, каким животным ему выпало стать. Мальчик снова склонился над планшетом. Он заставил своего кентуки несколько раз удариться головой о витринное стекло, а потом опять уставился на пустую улицу. Надо обязательно придумать, как оттуда выбраться, решил Марвин. Потому что ни за что на свете он не согласится еще и там, в своей другой жизни, сидеть взаперти.

* * *

– Не смотрите на меня так, – сказал Энцо. – И перестаньте бегать за мной по пятам как собачка.

Ему объяснили, что кентуки – это еще и “какой-то другой человек”, вот почему Энцо всегда обращался к нему на “вы”. Если кентуки путался у него под ногами, “хозяин” распекал его, но это было всего лишь игрой, потому что, судя по всему, отношения между ними уже начали налаживаться. Привыкнуть к кентуки ему было непросто. На первых порах Энцо сильно раздражал плюшевый зверек, который вечно вертелся где-то рядом. Жестокое изобретение. Приходилось весь день смотреть под ноги, чтобы не наступить на крота. Мальчик, кстати сказать, не обращал на кентуки никакого внимания, словно того и не было. Бывшая жена и психолог мальчика во время “переговоров” в два голоса объясняли Энцо, чрезмерно увлекаясь подробностями, почему иметь дома кентуки – очень полезно для ребенка. “Это еще один шаг, который поможет Луке адаптироваться”, – заявила бывшая жена. А когда отец предложил завести собаку, его слова вызвали у обеих искреннее изумление: зачем, если в доме у мамы Луки уже и так есть кошка, а кентуки мальчику нужен в отцовском доме? “Неужели мы должны вам снова все объяснять?” – спросила психологиня.

На кухне Энцо собрал инструменты, которые могли понадобиться ему в теплице, и вышел в расположенный за домом сад. Было четыре часа дня, над Умбертиде висело серое мрачное небо, и казалось, что вот-вот хлынет дождь. Энцо услышал, как оставшийся в доме крот начал колотить в дверь. Ничего, ничего, скоро я к тебе вернусь, подумал Энцо.

Да, он уже успел привыкнуть к компании кентуки. Делился с кротом новостями и, если садился работать, поднимал его к себе на письменный стол и позволял там разгуливать. Их отношения чем-то напоминали те, что когда-то сложились у отца Энцо с их собакой, и порой, но только когда они с кентуки оставались вдвоем, он повторял некоторые любимые отцовские словечки или копировал его позу, хватаясь за поясницу после мытья посуды или подметания полов. Или, совсем как отец, с мягким упреком и легкой улыбкой не без удовольствия произносил: “Не смотрите на меня так. И перестаньте бегать за мной по пятам как собачка”.

А вот отношения мальчика с кентуки никак нельзя было назвать добрыми. Лука твердил, что ненавидит крота за то, что тот ходит за ним хвостиком, лезет к нему в комнату, “чтобы порыться в моих вещах”, и целый день пялится на него как последний дурак. Лука каким-то образом прознал, что, если помешать кентуки вовремя подзарядить аккумулятор и батарея сядет, связь между “хозяином” и “жизнью” сразу оборвется. “Только не вздумай ничего такого проделать, – пригрозил сыну Энцо, – твоя мать нас убьет”. Но Лука нисколько не испугался, наоборот, он принялся во всех подробностях втолковывать отцу суть дела: если связь между “хозяином” кентуки и вторым пользователем хоть раз нарушится, восстановить ее будет невозможно. И при одной только мысли, что когда-нибудь с его помощью аккумулятор кентуки полностью разрядится, мальчик просиял. Он получал массу удовольствия, запирая крота в ванной или придумывая другие способы, как перекрыть тому доступ к зарядному устройству. Энцо уже привык, просыпаясь среди ночи, видеть где-то у самого пола мигающий красный огонек, при этом кентуки стучал по ножкам кровати, словно прося, чтобы кто-нибудь помог ему отыскать зарядку. И все же крот всегда находил способ вовремя известить Энцо о своей беде. Если Энцо хотел избежать нового судебного разбирательства со своей бывшей, надо было во что бы то ни стало сохранять кентуки в рабочем состоянии. Хотя и было решено, что забота о сыне ложится на обоих родителей, мать мальчика уже сумела привлечь на свою сторону психолога, поэтому будет лучше, если со злосчастным кротом ничего плохого не случится.

Энцо слегка разрыхлил землю и добавил в нее компоста. Раньше теплица принадлежала его бывшей жене и была последним, из-за чего они сражались при разводе. Иногда, вспоминая об этом, он радовался, что теперь теплица перешла к нему. Никогда прежде он не замечал, какая приятная земля на этих грядках. Ему нравилось вдыхать ее запах, чувствовать ее влажность, нравилось сознавать, что этот маленький мир не только зависит от его решений, но и принимает их с молчаливой и безусловной покорностью. Такая работа помогала расслабиться и давала возможность хоть немного подышать свежим воздухом. Он купил все, что было нужно для теплицы: разбрызгиватели, инсектициды, датчики влажности, лопаты, а также грабли, среднего размера и совсем маленькие.

Энцо услышал, как тихо скрипнула и опять закрылась дверь, затянутая москитной сеткой. На нее достаточно было лишь чуть поднажать изнутри – и крот мог свободно выйти из дома, такая независимость вроде бы нравилась ему. Потом он быстро отскакивал, чтобы дверь, возвращаясь в прежнее положение, не ударила его. Правда, иногда не успевал, и дверь его задевала и сбрасывала вниз. Он недовольно пищал, а Энцо спешил кроту на помощь.

На сей раз он упал удачно, то есть встал на колесики, и Энцо ждал, когда же тот дойдет до теплицы.

– Ну и что вы опять вытворяете? – спросил “хозяин”. – Ведь в один прекрасный день вы не сумеете подняться самостоятельно, а меня поблизости не окажется. И тогда?..

Теперь кентуки стоял уже совсем рядом, вплотную к его ботинкам, но быстро отодвинулся немного назад.

– Что?

Кентуки посмотрел на него. В правый глаз ему попала земля. Энцо чуть наклонился и сдул ее.

– Как вам нравится мой базилик? – спросил он.

Кентуки развернулся и куда-то заспешил. Энцо продолжал понемногу добавлять в землю компост, прислушиваясь к шуму маленького мотора, который заработал бойчее. Крот выбрался из теплицы, его колеса иногда с легким стуком задевали за края плит, покрывавших двор. Ладно, подумал Энцо, значит, несколько минут у меня еще есть. И отправился за садовыми ножницами, а когда вернулся, кентуки снова был в теплице и ждал его.

– Может, надо полить еще?

Кентуки не шевельнулся и не издал ни звука. Вести себя именно так научил его Энцо, и это было своего рода договором между ними, помогавшим общаться: полная неподвижность кентуки означала “нет”, слабое урчание – “да”. Резкое движение было изобретением самого кентуки, но смысла его Энцо так до сих пор и не разгадал. Знак казался ему неопределенным и вроде бы мог восприниматься по-разному в зависимости от ситуации. Иногда в нем угадывалось что-то вроде: “Следуй за мной, пожалуйста”, иногда: “Не знаю”.

– А красный перец? Только в четверг первые ростки проклюнулись, и вроде уже подрос?

Кентуки снова куда-то отправился. Наверное, это был какой-нибудь старик. Или человек, которому нравится вести себя по-стариковски. Энцо знал это, потому что задавал ему вопросы – у них получалась своего рода игра, приводившая крота в восторг. Но игру следовало устраивать регулярно, чтобы интерес к ней не угасал, – так регулярно, скажем, купают собаку или меняют наполнитель для кошек. Вопросы Энцо задавал, когда пил свое пиво, устроившись в шезлонге, поставленном перед теплицей. Особого напряжения игра от него не требовала. Мало того, иногда он задавал вопросы, а потом не обращал никакого внимания на ответы – сидел с закрытыми глазами, выдерживая паузу между двумя глотками пива, и постепенно погружался в легкий сон, так что кентуки приходилось стучать по ножке шезлонга, чтобы заставить “хозяина” продолжать.

– Да, да, сейчас… Я вот думаю… – говорил Энцо, – интересно было бы узнать, чем занимается наш крот? Может, он повар? – Кентуки застывал, что соответствовало очевидному “нет”. – Или он выращивает сою? А может, он учитель фехтования? Владелец завода, производящего свечи зажигания?

Но однозначного ответа на свои вопросы Энцо никогда не получал, он не мог даже точно определить, были ответы крота в общем и целом честными или весьма приблизительными. Со временем Энцо удалось выяснить, что, кем бы ни был человек, который разгуливал по их дому под видом крота, он наверняка очень много путешествовал, при этом места, где ему довелось побывать, не совпадали с теми, что до сих пор успел перечислить Энцо. Также не вызывало сомнений и другое: речь шла о человеке взрослом, хотя никак не получалось узнать его хотя бы примерный возраст. Он вроде бы не был ни французом, ни немцем, а иногда вдруг казался и французом и немцем сразу, и у Энцо даже мелькнула мысль, что, скорее всего, его можно считать эльзасцем, и “хозяин” забавлялся, наблюдая, как кентуки от нетерпения бегает кругами и в отчаянии ждет от него именно такого вывода, который как будто напрашивался сам собой. Но произнести это слово крот не мог, а Энцо все тянул и никак не желал сказать: “Эльзас”.

– Вам нравится Умбертиде? – спрашивал он. – А итальянский народ, солнце, цветастая одежда и необъятные задницы наших женщин?

Тут кентуки опять начинал бегать вокруг шезлонга и мурлыкать как только мог громко.

Иногда Энцо брал крота с собой в машину и ставил у заднего стекла, чтобы тот смотрел на улицу, пока “хозяин” вез Луку на тренировку по теннису или ехал в супермаркет за продуктами, а потом они возвращались домой.

– Вы только гляньте, какие женщины! – приговаривал Энцо. – И откуда, интересно знать, бывают родом кроты, которые никогда не видели таких женщин?

А крот снова и снова мурлыкал, выражая таким манером не то гнев, не то удовольствие.

* * *

Компьютер она несколько лет назад тоже получила в подарок от сына из Гонконга, и тоже завернутый в целлофан. Но и этот его подарок, во всяком случае поначалу, скорее огорчил ее, чем обрадовал. Теперь белый пластик успел потускнеть, и можно было сказать, что Эмилия и компьютер вполне привыкли друг к другу. Она надела очки, включила его, и тотчас автоматически проснулся ее кентуки. Картинка на экране выглядела перекошенной, словно камера упала. Однако Эмилия сразу узнала вчерашнюю квартиру, ту, где жила девица с большим вырезом, и поняла: кентуки не стоит, а лежит. И только когда “хозяйка” подняла его, Эмилия разглядела, что ему было приготовлено что-то вроде собачьей лежанки, обтянутой мягкой тканью ярко-розового цвета в белую крапинку. Девушка заговорила, и тотчас на экране появились желтые субтитры:

“Добрый день.”

Грудь ее сегодня была как следует упакована в топик небесно-голубого цвета, но кольцо из носа она так и не вынула. Эмилия уже успела спросить сына, какие отношения связывают его с этой девицей, и он ответил, что никакие, а потом в очередной раз принялся растолковывать, по каким принципам действуют кентуки. Под конец он стал расспрашивать, что именно она увидела на экране, какой город ей достался и как там с ней обходятся. Любопытство сына показалось Эмилии подозрительным, потому что обычно он совершенно не интересовался жизнью матери.

– А откуда тебе стало известно, что ты именно кролик? – еще раз спросил сын.

Эмилия хорошо помнила, как девушка назвала ее “красивой крольчихой”, помнила, как она показала ей коробку, к тому же кто-то еще раньше взял на себя труд объяснить, что управлять она будет плюшевой игрушкой, изображающей какое-то животное. Может, они, эти зверьки, соответствуют знакам китайского гороскопа? Может, есть какой-то особый смысл в том, что ты стал кроликом, а не, скажем, змеей?

“От тебя прелестно пахнет.”

Девушка почти уткнулась носом в камеру, и экран у Эмилии на секунду потемнел.

И чем, интересно знать, может пахнуть игрушка?

“Мы с тобой будем много чем заниматься вместе. Знаешь, что я видела сегодня на улице?”

И она рассказала, что видела у супермаркета. Ерунду какую-то, конечно. Но Эмилия все равно старалась понять ее рассказ и внимательно следила за желтыми надписями, но переводчик работал слишком быстро. То же самое с ней случалось и в кино: если фразы в титрах были слишком длинными, они исчезали с экрана прежде, чем она успевала их дочитать.

“День нынче чудесный”, – сказала девушка, подняв кентуки над головой и повернув камерой к окну.

Эмилии открылся вид на город: широкие улицы, купола нескольких церквей, каналы и ярко-красный свет закатного солнца, заливавший все вокруг. Она смотрела и не могла насмотреться. Эмилия не ожидала от девушки ничего подобного, и незнакомый город поразил ее в самое сердце. Ни разу в жизни ей не довелось выехать за границы Перу, если не считать поездки в Санто-Доминго на свадьбу сестры. Какой же город Эмилии вот так мельком показали теперь? Она хотела увидеть его снова, хотела, чтобы ее еще раз подняли и позволили взглянуть в окно. Она заставила колеса кентуки повернуться в одну сторону, потом в другую, потом несколько раз крутанула головой – очень быстро.

“Можешь звать меня Евой”, – сказала девушка.

Она поставила кентуки на пол и пошла на кухню. Открыла холодильник, какие-то шкафчики и стала готовить себе еду.

“Надеюсь, тебе понравилась лежанка, которую я купила специально для тебя, толстушка моя”.

Какое-то время Эмилия не двигала кентуки, он просто стоял и смотрел на Еву, а самой ей хотелось повнимательнее обследовать контроллер. “Пусть Ева еще раз поднимет меня! – мысленно просила она. – Пусть поднимет!” Но Эмилия не знала, как вступить с ней в разговор. Неужели в роли крольчихи она способна только слышать? Каким же образом, черт возьми, можно заставить этих зверюшек говорить? Да, теперь у нее появились конкретные вопросы к сыну. Если нельзя задать их Еве, она снова позвонит в Гонконг и узнает все у него. Пора ему наконец почувствовать хоть каплю ответственности за те вещи, которые он посылает матери.

Уже через несколько дней Эмилия выяснила, что попала в Эрфурт, во всяком случае, с большой долей вероятности теперь можно было утверждать, что ее кентуки обитает в небольшом городе под названием Эрфурт. Во-первых, на стенке холодильника висел календарь с такой надписью, во-вторых, на кухне на полу целыми днями валялись пакеты, принесенные из супермаркета “Альди – Эрфурт”, а также из “Моей эрфуртской аптеки”. Эмилия погуглила и нашла, что единственными туристическими достопримечательностями Эрфурта были мост XIII века и монастырь, где когда-то давно случилось побывать Мартину Лютеру. Эрфурт находился в центре Германии, в четырехстах километрах от Мюнхена – единственного немецкого города, который на самом деле Эмилии хотелось увидеть.

Вот уже почти неделю она по два часа в день разгуливала по квартире Евы. И рассказала об этом своим подругам, с которыми каждый четверг ходила после бассейна в кафе. Глория долго не могла понять, о каком таком “кентуки” талдычит им Эмилия, но как только поняла, сразу решила, что непременно и себе тоже купит такую игрушку, чтобы было чем заняться в те дни, когда ей выпадет сидеть с внуком. А вот Инес пришла в ужас. Она поклялась, что, если Глория купит этот прибор, больше никогда и ни за что не переступит порога ее дома. Главным образом Инес интересовало следующее – и она несколько раз повторила свой вопрос, постукивая указательным пальцем по столу: какие меры примет правительство для контроля за новым изобретением, поскольку слепо полагаться на здравый смысл публики ни в коем случае нельзя. Позволить кентуки разгуливать по твоему дому – это все равно что вручить ключи от него совершенно незнакомому человеку.

– Кроме того, я все-таки не могу понять, – заявила Инес, решив поставить точку в их споре, – почему бы тебе не завести себе мужчину, вместо того чтобы ползать по полу в чужой квартире?

Да, Инес могла ляпнуть что угодно, и порой Эмилия с трудом находила извинения для ее выходок. Вот и сейчас, уже вернувшись домой, она продолжала мусолить в голове слова подруги, пока выжимала и вешала сушить мокрое после бассейна полотенце. Если бы не Глория, решила она, их дружба с Инес и дня бы не продержалась.

К концу недели Эмилия установила для себя новый распорядок. Помыв посуду, она заваривала чай и всегда в одно и то же время подключалась к квартире Евы. Эмилии показалось, что и Ева начала привыкать к довольно позднему, но пунктуальному пробуждению своего кентуки. Он бодрствовал с шести до девяти вечера по немецкому времени и все эти три часа крутился рядом с девушкой, а Эмилия внимательно наблюдала за происходящим. Но вот наступила суббота, и, когда Эмилия разбудила кентуки, Евы дома не оказалось, зато к ножке стула в нескольких сантиметрах от пола была прикреплена записка. Эмилии пришлось переснять ее с большого экрана на свой мобильник, чтобы потом по буквам разобрать, о чем там шла речь, и она очень обрадовалась, поняв, что записка адресована именно ей:

Пупсик мой, я ушла в супер. Это ненадолго, полчасика, не больше. Я мигом. Твоя Ева.

Эмилии хотелось бы иметь у себя оригинал записки, чтобы повесить на холодильник, потому что, хотя текст и был написан по-немецки, к тому же чем-то розовым и блестящим, ее очаровал наклонный почерк девушки, и вообще, все это было похоже на изящную весточку, полученную из-за границы от дальнего родственника или подруги.

Девушка купила своей крольчихе собачью игрушку, но так как Эмилия никак на нее не реагировала, Ева часто выкладывала рядом с кентуки какие-нибудь другие предметы, чтобы проверить, не заинтересует ли ее любимицу хотя бы один из них. Был, например, тряпичный мячик, который Ева подкатывала к ней, был маленький мышонок из меха, но Эмилия так и не угадала истинного его предназначения. И хотя ей была приятна такая забота, на самом деле куда занятнее было просто рассматривать то, что имелось в квартире. Она старалась не упустить момент, когда Ева на кухне раскладывала по полкам покупки, или наблюдала, как та открывала дверцы гардероба, стоявшего напротив кровати. Рассматривала дюжины пар туфель, когда Ева собиралась куда-нибудь пойти. Если что-то вызывало у нее особенный интерес, она крутилась вокруг Евы и верещала. Тогда девушка на несколько минут опускала вожделенный предмет на пол. Так, скажем, случилось с массажером для стоп. Ничего подобного увидеть или купить в Лиме было просто невозможно. Как обидно, что сын будет и дальше посылать ей в подарок духи и кроссовки, в то время как она была бы счастлива получить такую вот нужную вещь. А еще она попискивала, прося, чтобы Ева подняла ее или вытащила из лежанки. Однажды Эмилия у себя в Лиме пошла в супермаркет за овсяным печеньем и, найдя нужную полку пустой, беззвучно заверещала, но сразу же смутилась и попыталась понять, с чего это ей пришло в голову изображать из себя крольчиху в совсем не подходящем для того месте. И тут она увидела в проходе одну из своих соседок – старую, хромую, унылую. Та шла, что-то ворча себе под нос, и этого оказалось достаточно, чтобы Эмилия сразу же почувствовала себя увереннее. Может, конечно, я и сошла с ума, но, по крайней мере, не отстаю от современного мира, подумала она. У нее теперь было целых две жизни, а это гораздо лучше, чем иметь только половину и при этом еле передвигать ноги. Может, конечно, в Эрфурте она ведет себя смешно – ну и пусть, ведь там ее все равно никто не видит, зато в обмен она получает море любви.

Ужинала девушка примерно в половине восьмого и заодно смотрела новости по телевизору. Она брала свою тарелку, банку пива и садилась на диван, потом поднимала кентуки и устраивала рядом с собой. Утонув среди подушек, Эмилия почти не могла двинуться с места, зато сколько угодно крутила головой и любовалась на небо за окном, а также с более близкого расстояния рассматривала Еву: из какой ткани была сшита ее одежда, какой макияж она наложила себе на лицо, какие на ней были браслеты и кольца… А еще Эмилия видела экран телевизора и следила за европейскими новостями. Правда, ни слова не понимала, автоматический же переводчик реагировал только на голос Евы, но и картинок было достаточно, чтобы составить представление о происходящем и сравнить с собственными сведениями, особенно если учесть, что в Перу мало кто интересовался событиями в Германии. Не раз она говорила что-то на эту тему, встречаясь с подругами, или в супермаркете, но быстро поняла, что владела исключительной информацией, а люди из ее района, как правило, ни о чем таком и понятия не имели.

Раз в два дня, примерно без четверти девять, девушка одевалась, совала в маленькую сумочку немного денег и телефон и оставляла крольчиху одну. Но, прежде чем погасить свет, относила ее на лежанку. Эмилия знала, что, попав туда, выбраться уже вряд ли сумеет, поэтому иногда пыталась убежать и не давалась девушке в руки, суетливо носилась по комнате или пряталась под стол.

“Ну, хватит, хватит, толстушка моя, я уже и так опаздываю!” – говорила Ева. Порой она даже немного сердилась, но чаще смеялась, стараясь поймать крольчиху.

Когда Эмилия рассказала об этом сыну, он встревожился:

– Подожди, подожди, насколько я понял, ты целыми днями не отходишь от нее, а отправляясь куда-то, девушка относит тебя на лежанку?

Во время этого разговора Эмилия находилась в супермаркете. Тон сына ее напугал. Она остановилась со своей тележкой, прижала телефон к уху и спросила:

– Я что-то делаю не так?

– Но это значит, мама, что ты не можешь вовремя подзарядиться!

Она не очень поняла, о чем толкует сын, однако ей нравилось, что, с тех пор как у нее появился кентуки, стоило послать мальчику эсэмэску с вопросами, или с описанием своих достижений, или с комментарием по поводу поведения девушки, как он тотчас отвечал. Эмилия пока толком не решила для себя, знал ли он заранее, что, подарив матери кентуки, станет к ней ближе. А может, такой подарок принес ему самому больше проблем, чем он рассчитывал?

– Мама, если ты не будешь каждый день заряжаться, аккумулятор сядет, понимаешь?

Нет, она не понимала. Да и что, собственно, она должна была понять?

– Если аккумулятор полностью разрядится, связь между пользователями будет прервана навсегда – и тогда прощай, Ева!

– Как это “прощай, Ева”? А разве нельзя будет включиться снова?

– Нет, и это называется “запрограммированное выключение”.

– “Запрограммированное выключение”…

Она повторила слова сына, стоя в отделе консервов, и служащий, раскладывавший товар, посмотрел на нее с недоумением. Сын опять принялся объяснять, только говорил теперь гораздо громче, словно проблема была в том, что в первый раз Эмилия плохо его слышала. Поняв наконец, в чем тут проблема, она растерянно призналась, что вот уже целую неделю кентуки не подзаряжался. Сын облегченно вздохнул:

– Ну, значит, она сама ставит тебя на зарядку. И слава богу.

Эмилия раздумывала над его словами, пока ждала своей очереди у кассы. Выходит, когда она покидала своего кентуки на лежанке до следующего дня и сама тоже отправлялась в постель, девушка доставала его, ставила на зарядное устройство, а потом, убедившись, что аккумулятор полностью заряжен, снова относила на лежанку. Эмилия достала пакет с персиками, который оказался под банками горошка, и положила сверху – чтобы фрукты не помялись. Вот ведь как получается: на другом краю света кто-то заботится о ней. Эмилия улыбнулась и спрятала телефон. Вот это и есть настоящая забота.

* * *

“Моссен Синто” был не просто каким-то там рядовым пансионом для пожилых людей, он был одним из самых лучших заведений в Вила-де-Грасиа, к тому же отлично обустроенным. В нем имелось пять беговых дорожек, две гидромассажные ванны и собственный аппарат ЭКГ. Оплатив ремонт спортивного зала, Камило Байгорриа подумывал, не пустить ли деньги, оставшиеся от выделенных на этот год средств, на развлекательные цели. Он угробил сорок семь лет своей жизни, управляя этим заведением и стараясь добиться, чтобы наступили наконец такие вот, как эти последние, месяцы благополучия и процветания, и теперь ощущал потребность в чем-то совсем другом, в чем-то таком, что родственники пациентов сразу же заметят во время своих посещений и потом будут обсуждать целую неделю. Мысль о кентуки подкинула ему старшая медсестра Эйдер. Поначалу ей казалось, что уговорить Камило будет трудно, но он и сам уже кое-что знал про них, так как сын племянника сумел накопить денег и купил себе такую забаву. Своим умом Камило никогда бы не додумался до этого, но тут решил рискнуть и приобрести кентуки для их пансиона. Он поблагодарил Эйдер за подсказку, и они немедленно заказали двух кентуки-кроликов. Эйдер собственноручно сшила для каждого кролика маленькую синюю шапочку с козырьком, двумя отверстиями для ушей и логотипом их заведения на лбу.

Они подключали обоих кентуки одновременно – после завтрака в большой гостиной. У первого, под номером K0092466, на установление контакта ушло два часа двадцать семь минут, у второго, K0092487, три часа две минуты. По всему миру уже существовало триста семьдесят восемь серверов, занятых установкой связи, и тем не менее эти серверы не справлялись со всевозрастающей нагрузкой: на установление первоначальной конфигурации требовалось все больше и больше времени.

Когда оба кентуки подали наконец признаки жизни, кое-кто из стариков отважился подойти к ним поближе. Кролики бегали по всему залу, и обитатели пансиона с трудом, но поднимали ноги, чтобы дать им дорогу, словно в комнате кто-то решил позапускать игрушечные фрикционные машинки, которые не умеют обходить препятствия. Минут через десять один кентуки остановился у самого большого окна и замер. Он отключился сам по себе, и Эйдер долго растолковывала Камило, что тут вряд ли можно что-то поправить. Насколько она знала, если один из пары пользователей решал “выйти из игры”, оживить зверька было уже невозможно.

– Как ты считаешь, он поступил так, ну, то есть отключился, из-за наших стариков?

Эйдер об этом как-то не подумала. Ей бы никогда и в голову не пришло, что теперь при покупке нового электроприбора надо не только тщательно изучать инструкцию, но еще и озаботиться тем, сочтет ли он достойным для себя жить с тобой вместе. Да и кто бы мог вообразить, стоя в супермаркете перед полками с товаром, что приглянувшийся тебе вентилятор вдруг закапризничает и не пожелает направлять струю свежего воздуха в сторону несчастного отца семейства, который спокойно сидит себе перед телевизором?

– Скажи, а ты не боишься, что мы можем лишиться и второго? – с тревогой спросил Камило, взяв ее под локоток.

Эйдер уставилась на него. Впервые она заметила, что Камило стал таким же старым, как и пациенты, о которых он заботится, и только теперь поняла весь ужас, таившийся в его вопросе. Рядом с ними пожилой мужчина поднял кентуки с пола, чтобы как следует рассмотреть. Он заговорил с ним, поднеся почти к самому лицу, и у кролика сразу запотели глаза-камеры. Старик хотел опустить его обратно, но не сумел нагнуться и, вскрикнув от боли, выронил игрушку из рук, так что кентуки со стуком шлепнулся и покатился по полу. Эйдер подбежала к кролику, поставила, как положено, на колесики и старалась уже не оставлять его одного, пока он сновал между столами. В первую очередь она следила, чтобы на кентуки никто больше не покушался. Потом позволила кролику выйти в сад, примыкавший к дому.

– Эйдер, – услышала она за спиной голос Камило.

Она хотела обернуться, но тут заметила старушку, которая бежала за кентуки, а за старушкой бежал санитар, пытавшийся ее остановить. И вдруг кролик неожиданно резво, как показалось Эйдер, повернул в сторону маленького прудика с рыбками, расположенного в самом центре двора. Что он задумал? Эйдер недолго думая собралась кинуться туда же, но Камило остановил ее. Не сбавляя скорости, кролик сиганул в бассейн. Старушка вскрикнула и тоже прыгнула в воду, санитар бросился за ней.

– Эйдер, – спросил Камило, снова дернув ее за локоть, – ты уверена, что мы ничего не сможем вернуть? Совсем-совсем ничего?

О чем это он? О деньгах?

А там, за окном, санитар с трудом усаживал старушку на бортик бассейна. С нее ручьями стекала вода, она плакала и тянула руки в ту сторону, где в нескольких метрах от них медленно шел ко дну кентуки.

* * *

Она по-прежнему каждое утро совершала пробежки. Через два месяца, если вернется в Мендосу, сможет, по крайней мере, сказать, что тоже занималась спортом. Не о таких достижениях она, разумеется, мечтала, но ничего лучшего придумать не сумела. Правда, нашла все-таки еще чем себя занять. Рядом имелась библиотека, так что у Алины уже давно не было возможности читать столько, сколько она читала здесь. А кроме того, конечно, кентуки… Нельзя было не признать, что кентуки – вещь занятная.

Когда Свен увидел его в первый раз, он просто остолбенел и не сводил глаз с ворона, а ворон в свою очередь смотрел на него с пола. Они с таким любопытством разглядывали друг друга, что Алина чуть не расхохоталась. Свен был высоким белобрысым датчанином, но у себя в Мендосе ей приходилось опекать его как пятнадцатилетнюю девочку. Он был наивным и слишком вежливым, поэтому его постоянно надували и обкрадывали, а еще над ним насмехались. Зато, когда он находился в любой из арт-резиденций, окруженный коллегами и заботой какой-нибудь энергичной помощницы, Свен казался Алине принцем, ускользающим у нее из рук. Но ревность, которую Алина испытывала теперь в Оахаке, была лишь слабым отзвуком той, что терзала ее в прошлом году, в первые месяцы после начала их со Свеном романа. Но какое-то время назад ее страдания переродились в нечто совсем иное. Прежде Алина страшно мучилась, и взгляд ее был сосредоточен исключительно на нем, теперь же, наоборот, она стала часто на что-то отвлекаться, а Свен словно выпадал из поля ее зрения, и ревность была для нее единственным способом время от времени возвращаться к нему мыслями. Кроме того, Алина узнала то новое состояние, в которое ей так нравилось погружаться, – вдруг обнаружились некие вещи, касавшиеся исключительно ее одной. Она запиралась в комнате, все внимание целиком отдавала этапам своих мысленных марафонов – и лишь много часов спустя вспоминала о реальности.

Возвращалась она в нее “разобранная на отдельные частички”, как ей самой нравилось это определять, зато в результате усталость притупляла самые идиотские из ее страхов. А еще она возвращалась в нее, в эту самую реальность, очищенная и беспечная, и в подобном состоянии человек способен мечтать о таких простых удовольствиях, как легкая еда и долгие прогулки пешком.

Но рано или поздно Алина снова видела Свена и тотчас вспоминала, что ее жизнь состоит из мелочей, которые в любой миг можно потерять, – таких как, например, очаровательная улыбка Свена, рассматривавшего кентуки. Алина заранее успела прикинуть, какого рода вопросы касательно ее приобретения он сейчас задаст, и мысленно прорепетировала свои ответы, готовясь дать достойный отпор, если речь зайдет о цене, о бесполезности такой покупки и о том, что вряд ли стоит настолько откровенно демонстрировать кому-то свою личную жизнь, – хотя, как она предвидела, это последнее замечание он прибережет на потом. Между тем Свен был искренне изумлен и, присев на корточки, чтобы лучше разглядеть кентуки, задал вопрос, которого Алина никак не ожидала:

– Ну и как мы его назовем?

Кентуки обернулся и уставился на нее.

– Сандерс, – сказала Алина. – Полковник Сандерс[1].

Глупость, конечно, но довольно остроумная. И еще она тотчас спросила себя, откуда у нее уверенность, что на связи с ней находится непременно мужчина. Однако было совершенно немыслимо дать ворону женское имя.

– Ты что, имеешь в виду того старика, который придумал “цыпленка из Кентукки”?

Алина кивнула, да, именно того старика. Свен поднял ворона, и тот недовольно заворчал, когда он перевернул его и они с Алиной стали рассматривать колеса и то, как были прикреплены маленькие крылышки.

– И на сколько же ему хватает зарядки?

Алина не имела об этом ни малейшего понятия.

– Как ты думаешь, он может пойти с нами ужинать? – спросил Свен и вернул ворона на пол.

Было бы занятно проверить это. В поселке Виста-Эрмоса не было ничего даже близко похожего на приличный ресторан, вернее, не было вообще ничего похожего на ресторан. Некоторые местные женщины – Алина со Свеном побывали уже у трех – выносили в патио у своего дома пластмассовые столы, застилали их скатертью, ставили корзинки с тортильями и предлагали меню из двух-трех блюд. Их мужья обычно ели за одним из тех же столов – чаще за тем, что находился поближе к телевизору. Иногда мужчины дремали, не выпуская из руки стакан с пивом или рюмку с мескалем. Идти до любого из “ресторанов” было не больше километра, и, по мнению Свена, если аккумулятор у кентуки устроен так же, как у мобильного телефона, ворон может без проблем отправиться с ними. А вот Алина боялась, как бы по дороге не пропал сигнал. Она хорошо усвоила, что у каждого кентуки есть одна-единственная жизнь, но не знала наверняка, означает ли потеря только лишь сигнала одновременно и безвозвратную потерю связи со вторым пользователем.

Они вышли в патио. Кентуки следовал за ними, отставая на несколько метров, и они внимательно прислушивались к шуму его моторчика где-то сзади, у себя за спиной. Алина подумала: приятно сознавать, что, пока они вдвоем неспешно шагают по дорожке, кто-то другой изо всех сил старается не потерять их из виду. Она забыла про очередную помощницу Свена и почувствовала себя уверенно, потом взяла его за руку, а он ее руку нежно и слегка рассеянно пожал. Когда они покинули территорию арт-резиденции и оказались на асфальте, ворону стало труднее поспевать за парой. Они слышали, что ему приходится петлять, обходя валявшийся на дороге мусор, слышали, что потом он прибавляет ходу, чтобы догнать их. Вдруг по звуку стало понятно, что он остановился. Алина со Свеном обернулись. Кентуки стоял метрах в десяти от них и не сводил глаз с горы. Однако они не поняли, был ли он все еще здесь, с ними, и просто решил полюбоваться мексиканской природой под лучами закатного солнца, или какая-то техническая поломка внезапно убила его и на этом закончилась их совместная с ним жизнь. Алина тотчас вспомнила про 279 долларов, но тут кентуки тронулся с места, с важным видом обошел Свена и направился к Алине.

– Эй, что вы там задумали? – притворно возмутился Свен. – Куда это вы собрались идти с моей женой, Полковник?

Ужин прошел прекрасно. Они ели курицу с рисом под соусом моле. Кентуки все это время стоял на столе. Как только Свен отвлекался, ворон подталкивал его вилку к краю стола и быстро сбрасывал на землю. А поскольку падала вилка бесшумно, Свен машинально искал ее рукой там, где оставил. И не сердился, когда видел, что его опять провели. На самом деле ничто в обычном мире не могло вывести художника из себя, потому что вся его энергия целиком и полностью была обращена на вещи и явления высшего порядка. Алина завидовала невозмутимости, с какой Свен делал со своей жизнью исключительно то, что ему самому хотелось. Он упорно шагал вперед, а она неуверенно тянулась по оставленному им следу, все время боясь этот след потерять. Утренние пробежки, чтение, кентуки, любые ее планы – все было подчинено воле случая. Когда Полковник в четвертый раз скинул вилку Свена, Алина не могла больше сдерживаться и расхохоталась. Кентуки посмотрел на нее, она подмигнула ему, и тогда он каркнул, как и положено ворону, – в первый раз за весь вечер.

– Если вы, Полковник, подружились с моей женой, – улыбнулся Свен, снова наклоняясь за вилкой, – то должны дружить и со мной тоже.

На следующий день Алина зашла навестить Кармен, женщину, работавшую в библиотеке. Других подруг – если, конечно, Кармен можно было назвать подругой – у Алины в арт-резиденции не было. Они болтали, шутили и в душе радовались, почувствовав доверие друг к другу. Алина уже рассказывала Кармен про своего кентуки и теперь спустилась в библиотеку, чтобы наконец-то еще и показать его. Она постучала по конторке, за которой обычно сидела Кармен, давая о себе знать, потом оставила Полковника гулять среди бумаг, а сама прошлась вдоль ряда стеллажей с прозой и стала наблюдать оттуда, что будет дальше. Кармен увидела ворона и подошла. Она всегда одевалась только в черное, а запястья ее украшали браслеты с заклепками. Подняв ворона, Кармен перевернула его и внимательно изучила основание, потом провела пальцами между колесиками.

– Знаешь, по качеству этот вроде бы будет лучше моих, – сказала она, не повышая голоса, словно с самого начала знала, что Алина шпионит за ней.

Та вернулась с двумя выбранными книгами.

– Хотела бы я знать, зачем нужна вот эта штучка у него на попке, – весело спросила Кармен и поскребла покрытыми лаком ногтями USB-порт, спрятанный у кентуки под задним колесиком.

Потом она поставила ворона на конторку, и он поспешил к Алине.

Кармен рассказала, что меньше месяца назад ее бывший муж подарил каждому из их сыновей по кентуки, но сама она с тех пор уже не раз видела и более усовершенствованные версии.

– Мой бывший называет их распространение по свету экспоненциальным: если в первую неделю появляется три штуки, то во вторую – уже три тысячи.

– И тебя это не пугает?

– Что именно?

Кармен сделала шаг в сторону и, оказавшись за спиной ворона, изобразила, будто завязывает себе глаза. Потом достала из сумки кошелек и показала Алине фотографию, где были запечатлены два ее сына со своим кентуки – с двумя рыжими котами, которых мальчишки везли в велосипедных корзинках. Глаза у котов были завязаны черными лентами. Таково было единственное условие, которое Кармен поставила отцу ребят, так как боялась, что все это он задумал специально, чтобы по ее дому днем и ночью сновали две камеры.

Алина долго смотрела на фотографию:

– Но скажи, кому захочется разгуливать по твоему дому с завязанными глазами? В чем тут смысл?

– Понимаешь, – стала объяснять Кармен, – у них два чувства, а я лишаю их только одного, но жизнь для наших кентуки продолжается. Хотя… Точно так же ведут себя и люди, дорогая моя. Вот посмотри, у них под боком есть отличная библиотека, и что? – Кармен махнула рукой в сторону пустых проходов между стеллажами.

Потом Кармен забрала у Алины фотографию, по очереди поцеловала сыновей и положила снимок обратно в кошелек.

– А вчера одного кентуки раздавила машина на дороге рядом со стоянкой такси, – продолжала она, записывая в карточку книги, которые собиралась взять Алина. – Это была игрушка приятеля моих сыновей, и его матери пришлось похоронить кентуки у себя в саду среди собачьих могил.

Ворон повернулся в сторону Кармен, и Алине захотелось узнать, способен ли Полковник понять эту историю.

– Ужасное несчастье, мальчишка страшно переживает. – Кармен улыбнулась. И трудно было догадаться, что на самом деле думает она сама о том, что рассказывает. – А ведь эти штуковины чертовски дорого стоят.

– И что, интересно знать, делал кентуки один на улице? – поинтересовалась Алина.

Кармен с изумлением уставилась на нее – наверное, потому что самой ей такой вопрос в голову не пришел.

– Думаешь, решил удрать? – спросила она, продолжая глядеть Алине прямо в глаза и улыбаясь с каким-то даже восторгом.

Когда Алина вернулась в свою комнату, она поставила кентуки на пол и пошла в ванную. Чуть помедлив, сочла за лучшее все-таки запереть дверь, чтобы ворон не пролез туда следом за ней, что, кстати, он постоянно пытался сделать. Алина постояла за дверью, пока не услышала, что Полковник Сандерс удалился. И только тогда разделась и встала под душ. Она совершенно правильно поступила, решив не завязывать со своим кентуки каких бы то ни было отношений. Все, что она узнавала про них, убеждало: только так и надо себя с ними вести. Алина не обменивалась с вороном посланиями или хотя бы записками, не договаривалась о каком-либо ином способе общения, ее кентуки был всего лишь глуповатой и скучной зверюшкой, поэтому Алина порой и вовсе забывала, что Полковник Сандерс вечно находится где-то здесь, рядом, что в глаза его встроена камера и какой-то человек неотрывно в эту камеру смотрит.

Так своим чередом проходили дни. Ее будильник звонил в шесть двадцать утра. Ни один художник не стал бы бродить по дому в такую рань, и Свена вряд ли разбудила бы даже пожарная сирена. А вот Алина и сегодня тоже спокойно встала и, прежде чем отправиться на пробежку, спустилась вниз в общую кухню, позавтракала, никого там, естественно, не встретив, и еще успела почитать прихваченную с собой книгу. Налив себе вторую чашку кофе, она съехала на край стула и устроилась там поустойчивей: выпрямила спину, вытянула ноги и развела ступни в стороны в форме буквы V. Это была ее коронная поза, и, сидя так, она могла читать часами. Полковник Сандерс решил пролезть между ее стопами – он изо всех своих сил толкал то одну, то другую, пока наконец не добился своего. Время от времени Алина опускала книгу и задавала ему какой-нибудь вопрос – только чтобы узнать, не покинул ли ее хотя бы на время тот человек, который управлял вороном, кем бы он там ни был. Может, отвлекся или занялся каким-нибудь более полезным делом? Сама мысль о том, что кто-то часами сидит и неотрывно наблюдает за ней, пугала Алину, зато второй вариант показался бы обидным. Разве ее жизнь недостаточно интересна? Неужели для этого человека – кем бы он там ни был – собственная жизнь настолько важнее, чем Алинина, что он мог вот так запросто отлучиться и оставить ворона без надзора? Нет, решила она, в последнем случае кентуки не стоял бы сейчас, в шесть пятьдесят утра, у нее в ногах как домашняя собачка.

– Хочешь узнать, что произошло на странице сто тридцать девятой?

Полковник Сандерс почти всегда был рядом – и в полной боевой готовности. Но даже когда ворон верещал или от нетерпения взмахивал маленькими крылышками, прилепленными у него по бокам, Алина не считала нужным отвечать на ею же самой заданные вопросы. В половине восьмого она поднялась к себе в комнату, отнесла туда кентуки и отправилась на пробежку. За церковью Алина свернула с главной улицы. Она уже знала дорогу, где не было домов, тянувшуюся через засеянные поля и плавно спускавшуюся к более лесистым местам. С каждым разом Алина забегала все дальше. И с каждым разом ощущала в себе все больше сил. Бег не делал ее ни умнее, ни глупее, зато кровь совсем иначе неслась по жилам, а еще сильно стучало в висках. Все вокруг менялось, и как только она проветривала себе мозги, они вдруг начинали с бешеной скоростью выстреливать идеями. Свен уходил в мастерскую еще до возвращения Алины. Она принимала душ, надевала что-нибудь поудобнее и медленно ела свои мандарины, улегшись на кровать пузом кверху. А Полковник Сандерс беспокойно метался по полу, кружил вокруг кровати и напоминал карикатуру на хищную птицу.

Накануне того дня, когда Алина познакомила Свена с Полковником Сандерсом, она долго думала, слишком долго думала. А потом среди ночи, часа в три, поднялась, вынесла стул в патио и в полной темноте сидела и курила, повернувшись лицом к горе. Казалось, ей вот-вот что-то откроется, она хорошо знала это свое состояние, а радостное возбуждение в предчувствии важного события уже само по себе служило вознаграждением за проведенные без сна часы.

Итак, в то утро, вернувшись после пробежки и устроившись на кровати со своими мандаринами, она продолжала прокручивать в голове все ту же тему, чувствуя, что с каждым мигом ближе и ближе подходит к некоему открытию. Алина внимательно посмотрела на потолок и подумала: если бы ей надо было выстроить события в нужном порядке, чтобы понять, на пороге какого именно открытия она стоит, пришлось бы вспомнить один факт, о котором вот уже несколько дней она старалась не думать. На прошлой неделе Алина пошла в магазин, расположенный рядом с церковью, – а это был единственный магазин в поселке, – и ненароком увидела то, что предпочла бы не видеть. То, как Свен что-то объяснял некой девушке. То, с какой нежностью он пытался это что-то ей втолковать, и как близко друг к другу они стояли, и как друг другу улыбались. Алина только потом узнала, что с ним была его новая помощница. Тогда сцена не удивила ее и не показалась важной, поскольку одновременно куда более глубокое открытие завладело всем ее вниманием. Ничто не трогало Алину сейчас настолько, чтобы подтолкнуть к каким-либо движениям. Тело каждой своей клеточкой спрашивало: а зачем? Это нельзя было объяснить ни усталостью, ни депрессией, ни нехваткой витаминов. Это было похоже на безразличие, однако выглядело все-таки куда более эмоционально окрашенным.

Лежа в кровати, Алина положила шкурки от мандаринов на ладонь, и это простое действие приблизило ее еще к одному открытию. Если Свен знал все на свете, если художник – это поденщик, работающий без отдыха, и каждый миг отпущенного ему времени надо считать шагом к исполнению неотвратимой судьбы, то она, Алина, представляла собой нечто совершенно противоположное. Полярную точку в сообществе людей, живущих на нашей планете. Она была нехудожницей. Никем и ничем, ни для кого и никогда – или что-то в таком вот роде. Она противилась любому типу определенности. Само тело вмешивалось и диктовало ей, как себя вести в тех или иных обстоятельствах, спасая от рискованных поступков и мешая чего-нибудь достичь. Она сжала в кулаке мандариновые шкурки. Теперь оранжевые полоски ощущались как плотная и прохладная масса. Потом Алина скользнула рукой по простыне и сунула шкурки под подушку Свена.

* * *

Наконец-то у Грегора появилась великая идея. Он назвал ее “План Б” и вложил в этот план свои последние деньги – свои и отцовские, если то, что еще оставалось у отца, можно было назвать деньгами. Грегор был уверен, что “План Б” вытащит его из полосы неудач и даст шанс снова всплыть на поверхность. В эту историю он ввязался две недели назад, но у него было такое ощущение, будто работа только-только начинает набирать обороты. Он сказал отцу, что пообедает позднее, и прикрыл дверь в свою комнату. Если дело пойдет на лад, он очень скоро сможет купить отцу кентуки – для старика такая игрушка наверняка станет хорошей компанией, будет его развлекать и даже напоминать, что пора принимать лекарство. Кто знает, возможно, от него действительно будет большая польза. Грегор глянул на календарь, висевший на стене над письменным столом. Меньше чем через два месяца перестанут поступать деньги по страховке. Когда отец захочет заплатить за йогурт своей кредитной карточкой, аппарат карточку выплюнет, и Грегору придется открыть отцу правду. Так что “План Б” просто обязан стать успешным.

Экран планшета известил, что устройство K1969115 уже отыскало свой IP-адрес, и теперь запрашивал серийный номер. Камера включилась, и Грегору пришлось немедленно пригасить звук. Там, куда он попал, праздновали день рождения, и шестилетний мальчишка схватил кентуки и принялся трясти его и колотить им по полу. Сейчас маленькому негодяю это надоест, подумал Грегор, хотя уже не раз сталкивался со всякого рода неожиданностями. Например, иногда проданному кентуки никак не удавалось наладить отношения именно с тем, кому он предназначался, и его брал под свою опеку кто-нибудь другой из членов семьи. Так было с тем кентуки, который первоначально включился в Кейптауне, в Южной Африке, и его “хозяйкой” стала лежавшая в больнице женщина. Но через несколько дней она умерла, и ее дочь повезла кентуки на самолете в Новую Зеландию, положив в салоне на верхнюю полку. Она решила подарить кентуки племяннику. Его поселили на ферме, расположенной в окрестностях Окленда, в сарае, где на его зарядное устройство порой усаживались свиньи, и ему нередко приходилось лупить их по толстым задницам, чтобы они наконец соблаговолили подняться. Да, судьба кентуки могла перемениться и таким вот непредсказуемым образом.

Главное, то и дело напоминал себе Грегор, поддерживать прибор в рабочем состоянии. И проблема носила отнюдь не технический характер, даже если кентуки не использовался в течение нескольких дней, установленные IP-соединения продолжали функционировать. Грегор прогуглил эту тему в социальных сетях, в тематических чатах и на всякого рода форумах и окончательно убедился, что если оставить прибор без внимания, ничего с ним не случится. Но коль скоро сам он вознамерился продавать эти соединения, следовало сохранять их активными, то есть между парой пользователей должны поддерживаться стабильные отношения. Следовало включать каждый прибор ежедневно и на долгое время, заставлять кентуки двигаться и общаться с “хозяином”. Именно объем всей этой работы Грегор и не просчитал заранее, а она отнимала у него слишком много времени. На самом деле только из-за этого он потерял одного кентуки – в первую неделю ему еще явно не хватило опыта для правильной организации процесса. Он не занимался тем кентуки больше двух дней, и его “хозяйка”, богатая и нетерпеливая русская дама, возмутилась, что игрушка так долго не обращает на нее никакого внимания, поэтому взяла и отключила связь. K1099076, соединенный с его планшетом номер 3, послал ему красный сигнал тревоги и последнее сообщение: “Соединение отключено”.

А когда соединение отключалось, карточка того, кто был “жизнью” кентуки, переставала действовать, и значит, навсегда переставал действовать сам кентуки. Ни одна из двух сторон больше не могла участвовать в процессе. “Одно соединение при одной покупке” – такова была политика производителей. Это правило было написано на задней стенке коробки, словно речь шла о безусловном достоинстве предлагаемого товара. Два дня назад Грегор даже встретил мальчишку в футболке с этим девизом на спине, когда пошел купить еще несколько айпэдов. Ну что тут скажешь? На самом деле люди просто обожают всякого рода строгости и ограничения. Зато для богатых имелись свои приманки: мелкими буквами в инструкции было обещано, что, если ты уже стал владельцем кентуки – и потратил на него две тысячи хорватских кун, – то следующего имеешь право купить за полцены, но только в том случае, если “жизнь” твоего питомца по собственной прихоти отсоединилась в первые сорок восемь часов после установления связи.

На том самом дне рождения, где кентуки номер 11 пытался спастись от неугомонного мальчишки, кто-то забрал его из рук именинника и поставил на пол. Двор был выложен пористым кирпичом. Чуть подальше, за спинами гостей, располагался большой бассейн. Мелькали официанты, разносившие на подносах напитки. Висел плакат: “Поздравляем!” Написано это было, насколько Грегор мог понять, по-испански. Он провел кентуки между ножками столов. Но все это время кто-то следовал за ним на некотором расстоянии. Игрушку то и дело хватали, поднимали, крутили и вертели, а когда снова опускали на плитку, камера неизменно поворачивалась в сторону мальчика, который, казалось, уже успел позабыть про кентуки и был занят распаковкой других подарков. Я на Кубе, подумал Грегор. А ведь именно туда ему страшно хотелось попасть с того самого момента, как он “оживил” первого своего кентуки. Если бы выбор места зависел от него, он выбрал бы Гавану или какой-нибудь пляж там же, в районе Мирамар. На Кубе он никогда не бывал, но ведь можно и помечтать немного, никакого греха в том не будет. К нему подбежала собака, обнюхала, и камера тотчас запотела. Грегор у себя в комнате открыл нужную папку и начал заполнять очередную таблицу. Он сам придумал эти таблицы – в первый же день работы по “Плану Б”. Потом напечатал аж пятьдесят штук, хотя уже решил, что напечатает их гораздо больше. Грегор занес в таблицу выданный программой серийный номер и дату. Оставил чистыми клеточки “Тип кентуки” и “Город пребывания кентуки”, потому что иногда на выяснение нужных сведений у него уходило несколько дней, зато вставил первые данные в клеточку “Общие характеристики”. Социальный класс – высший, в доме есть прислуга, бассейн, несколько автомобилей, местность, скорее всего, сельская, язык – испанский. Там играла музыка, было шумно, звучало одновременно множество голосов, поэтому переводчик практически ничем не мог ему помочь.

Грегор распаковал последнюю коробку и подсчитал, сколько карточек ему еще предстояло активировать. Только девять, однако, если с “Планом Б” все пойдет как задумано, скоро у Грегора появятся деньги на покупку новых соединений и новых планшетов. Во всяком случае, он на это сильно надеялся. У него уже был продуман режим работы – восемь часов в день, а также оптимальная система – он уже управлял семнадцатью кентуки, что требовало соблюдения строгого порядка, – и, хотя Грегор принял решение значительно поднять расценки, заявки продолжали поступать, и он знал, что скоро продажи начнут неудержимо расти. Три первых соединения он отдал по бросовой цене – надо было срочно платить за квартиру, но теперь дела начинали выправляться.

Отец осторожно постучал к нему в дверь и вошел. Он сильно постарел, но по-прежнему был высоким и упитанным. В каждой руке он нес по пластиковому стакану и один поставил на письменный стол перед Грегором:

– Вот тебе йогурт, сынок.

Потом сел на кровать, держа другой стакан. Грегор попытался объяснить ему, чем теперь занимается, но отец никак не мог уразуметь, о чем, собственно, идет речь. Когда вот такие новые штуки выходят на рынок, добавил Грегор, надо поскорее использовать пробелы в законах, пока их, эти законы, не успели отрегулировать.

– Понимаешь, папа?

– Неужели ты делаешь что-то запрещенное, сынок?

“Запрещенное” было словом, которое неизменно вызывало большую тревогу у людей поколения его отца. К этому понятию они относились слишком серьезно, хотя сейчас оно и выглядело более чем устаревшим.

– Нет, но только пока не появятся новые законы, – ответил Грегор.

Его двоюродный брат заработал кучу денег, анонимно занимаясь доставкой товаров с помощью дронов, однако продлилось это недолго. Рано или поздно появляется кто-то, у кого имеется больше денег и более серьезные связи. “Отрегулировать” – не значит организовать по справедливости, а значит приспособить правила и законы к выгоде немногих. Производители очень скоро подчинят себе любой бизнес, связанный с кентуки, и люди быстро научатся считать: если имеешь деньги, то куда лучше не платить семьдесят долларов за обычную карточку подключения, а потом, положившись на волю случая, попасть в какой-нибудь богом забытый уголок земного шара, нет, лучше заплатить в восемь раз больше, но иметь право выбрать место по своему желанию. Были и такие, кто был готов швырнуть на ветер бешеные деньги, чтобы получить возможность несколько часов в день пожить в бедности, а другие мечтали путешествовать, не покидая собственного дома, – скажем, прогуляться по Индии без риска подхватить диарею или полюбоваться полярной зимой, сидя у себя на диване босиком и в пижаме. Правда, попадались и весьма предприимчивые люди, и для них подключение к какой-нибудь адвокатской конторе в Дохе давало шанс ночь напролет прогуливаться по столу, заваленному документами и бумагами, которые никто посторонний не должен видеть. Или вот еще: всего три дня назад отец безногого мальчика из Аделаиды заказал Грегору соединение с “благовоспитанным хозяином”, который занимался бы экстремальными видами спорта в каких-нибудь “райских местах”. В своем письме он сообщил, что готов заплатить за это любые деньги. Иногда, правда, клиенты не имели такого ясного представления о том, что бы им хотелось получить, и Грегор отправлял им две-три таблицы, к которым прилагалось несколько картинок или видео. Случалось, что он и сам восхищался соединениями, подготовленными к продаже. И тайком даже пользовался свалившимся на него даром “вездесущности”. Грегор наблюдал, как его “хозяева” спят, едят, принимают душ. Кто-то допускал кентуки лишь в строго отведенные для него зоны, кто-то позволял разгуливать повсюду и совершенно бесконтрольно, и не раз Грегор от скуки, пока хозяева отсутствовали, развлекался, осматривая квартиры и все, что там имелось.

– Теперь мы экономим по пятьдесят кун в неделю, сынок, – сообщил отец, показывая ему свой пустой стакан.

Грегор сообразил, что все еще держит в руке йогурт. Он сделал глоток и сразу понял, что имел в виду старик: тот уже не покупал его в магазине, а сам готовил на кухне. Грегор с большим трудом удержался, чтобы не выплюнуть йогурт обратно в стакан, и с улыбкой проглотил его.

* * *

Марвин побродил по витрине вокруг пылесосов, потом решил немного понаблюдать за улицей. Магазинчик был маленьким и темным, это стало понятно по отражению в стекле. Продавали здесь электробытовые приборы. Но сам кентуки в отражение не попадал, он и вообще до сих пор ни разу не видел своего отражения, поэтому Марвин не мог ответить на вопросы приятелей, каким именно зверем ему выпало стать. Когда кентуки издавал невнятные звуки, то, что доносилось до Марвина из динамиков планшета, тоже не проясняло ситуацию, это напоминало как крик хищной птицы, так и скрип открывающейся двери. Он по-прежнему не знал, ни в какой город попал, ни кто был его “хозяином”. Мальчик рассказал друзьям про снег, но это вроде бы не произвело на них большого впечатления. Тотчас посыпались шуточки на тему, чем задница принцессы или квартира в Дубае лучше снега, а потом ребята выдвинули последний аргумент: этот его снег нельзя даже потрогать. Но Марвин-то понимал, что они ошибаются, и если только он доберется до снега и посильнее толкнет кентуки в очень белый и очень пышный сугроб, там останется его след. А это все равно что собственными пальцами дотронуться до чего-то на другом конце света.

Два квадратных метра витрины, где он теперь обитал, казались ему все более тесными. Марвину стало так скучно, что он рискнул на время оставить кентуки без присмотра и немного поучиться. Ведь книги лежали перед ним – да, они, как всегда, лежали перед ним, но были такими неинтересными, что Марвин даже придумал игру: иногда он медленно открывал их, воображая, будто это памятники какой-то древней цивилизации. Но потом всегда возвращался к своему кентуки, в ту вечную непроглядную ночь, где мимо витрины почти никогда никто не проходил. Однажды перед ней остановился пожилой мужчина и принялся разглядывать кентуки. И Марвин заставил того покрутиться вокруг своей оси – сначала в одну сторону, потом в другую. Мужчина поаплодировал и слишком громко захохотал, поэтому Марвину показалось, что тот сильно навеселе. А еще как-то раз к витрине подошел мальчик, он был старше Марвина и, учись они в одной школе, никогда не обратил бы на него внимания. Мальчик в знак приветствия стукнул по стеклу кольцом. Потом подмигнул и двинулся дальше. На следующий день он снова оказался перед витриной. И на следующий тоже. Марвину мальчик нравился, как нравился и звук, с которым кольцо ударялось о стекло. Иногда Марвину казалось, будто тот заворачивает сюда специально, чтобы поздороваться с кентуки.

Однажды вечером, когда основной свет в витрине уже погасили, кто-то поднял кентуки с пола. И Марвин сразу увидел совсем другую картину: полки, уставленные радиоприемниками, миксерами, кофемолками, кофеварками, а еще – прилавок и сверкающие полы. Помещение было маленьким, как он и предполагал, но до отказа забитым товаром и зелеными растениями. Кентуки поставили на стол в самом центре комнаты – кажется, единственный здесь. Наконец-то Марвин мог разглядеть все целиком, и это произвело на него потрясающее впечатление.

Он в отчаянии стал искать зеркало или хоть какую-нибудь гладкую поверхность, чтобы взглянуть на собственное отражение и узнать, каким же зверем ему довелось стать. Женщина, которая принесла его сюда, была толстой и старой, но она бойко сновала туда-сюда, протирая тряпкой все, что попадалось ей под руку. Она открыла боковую дверь витрины, которую Марвин ни разу не видел открытой, и занесла оттуда внутрь пылесосы. Потом наклонилась над кассой, и долго были видны лишь ее ноги, а с другой стороны иногда высовывались серые перья метелки для пыли. На стене за прилавком висели часы, штук семь, и все они показывали час и семь минут. Марвин не понял, почему женщина делает уборку ночью, в столь не подходящее для этого время, как не понял и того, хозяйка она здесь или простая уборщица. Он вспомнил слова матери, которая утверждала, что никто не уберет за тобой грязь лучше, чем ты сам, а эта женщина явно очень старалась. Он увидел, как она нагнулась, положила метелку на стол и снова взяла в руки замшевую тряпку. И тогда Марвин решил показать ей свой коронный номер: стал кружить по столу, а также открывать и закрывать глаза, издавая глухие и печальные звуки. Женщина обернулась, чтобы посмотреть на него. Марвин тотчас встряхнулся, не двигаясь с места, как, по его представлению, встряхивается мокрая собака, после чего приблизился к самому краю стола. Ничего другого он не мог ей продемонстрировать. Женщина обошла стол, не сводя с кентуки глаз. Теперь она стояла почти вплотную к столу, и зеленый рабочий фартук, завязанный сзади, занял собой весь экран. Марвин посмотрел вверх, так как хотел проверить, не перестала ли она улыбаться, и увидел, как на него опускается рука. Он не мог с точностью сказать, зачем рука это делает, но тут на голову ему легла ладонь женщины, и между ними сразу установилась какая-то необычная связь. В динамиках планшета вновь раздался короткий и пронзительный звук, и Марвин наконец-то сообразил: женщина его гладит. Он опять издал прерывистый крик, который, как ему показалось, напоминал кошачье мяуканье, несколько раз открыл и закрыл глаза, и сделал это как можно быстрее, пока ладонь гладила его, отчего фартук перед экраном мягко колыхался.

– Какой же он красивый, – сказала женщина на незнакомом языке, но модуль управления без заминки перевел ее слова.

Она была одета точно так же и говорила так же ласково, как женщина, делавшая уборку у них в доме, в их слишком большом доме в Антигуа, где было полно всяких безделушек, которые раньше принадлежали матери и от которых никто сейчас не решался избавиться. Та, другая, женщина заботилась о Марвине, словно он был еще одной осиротевшей безделушкой. Женщина в зеленом фартуке дотронулась до него. И почесала ему голову с неподдельной нежностью, как чешут щенков, а когда отняла руку, Марвин повернулся к ней, требуя еще. И тут женщина нагнулась к кентуки, так что ее огромное лицо заняло весь экран, и в первый раз поцеловала его в лоб.

С тех пор она почти каждую ночь забирала его из витрины и разговаривала с ним, пока делала уборку. Однажды женщина передвинула кентуки, чтобы вытереть стол, и он оказался перед зеркалом. Это продлилось всего лишь секунду, но Марвин взвизгнул и вскинул вверх руки с крепко сжатыми кулаками, словно бурно радовался забитому голу:

– Я дракон!

Именно об этом он так страстно мечтал и теперь никак не мог успокоиться и все повторял: “Я дракон!” – сидя за письменным столом или стоя перед фотографией матери, а потом, уже на следующий день, повторял в школе на каждой перемене.

Между тем в магазине электроприборов наконец-то стало хоть что-то происходить. Женщина почти всегда являлась в дурном настроении и порой так отчаянно ругалась, что переводчику не всегда удавалось в точности перевести то, что она говорила. Однако, занимаясь уборкой, она успокаивалась. Наверное, уборка была единственным, что ей в таком состоянии было нужно. За работой женщина рассказывала ему про двух своих дочерей и про то, как плохо муж ведет дела в магазине. Это ведь он купил кентуки. Ее муж и вообще был из числа тех, кто готов покупать все подряд. Когда они решили открыть магазин, а случилось это двадцать три года назад, она надеялась, что новое дело его утихомирит, по крайней мере, он будет покупать товары на продажу и в то же время – развлекаться тем, что другие станут покупать что-то у него самого. Но муж и до сих пор без удержу покупал чертову прорву совершенно ненужных вещей. Все они поначалу казались ему просто необходимыми и нужны были срочно, а потом словно по волшебству куда-то исчезали.

Кентуки, скажем, предназначался для оживления витрины – именно под таким предлогом представитель оптовой фирмы, торгующей кофеварками и электрическими чайниками, и всучил им эту забаву. Кентуки в магазин доставили вместе с газетной статьей, где приводились десятки разного рода статистических данных о приборе, а еще там обещали, что как только кентуки включится, он станет “плясать как обезьянка” и людей словно магнитом притянет к витрине магазина. Вот только никто не предупредил, что “обезьянка” будет плясать исключительно с одиннадцати вечера до трех утра. А кто, скажите на милость, кроме местных пьяниц, проходит в такое время мимо витрины?

На Марвина сразу обрушилось слишком много новой информации, и он с трудом переваривал ее. Значит, вовсе не эта женщина была его “хозяйкой”? Марвин мог заниматься кентуки только после школы, то есть когда в том, другом, мире наступала ночь, и поэтому он никогда не познакомится со своим настоящим “хозяином”, с тем, кто его включил? Но больше всего Марвина встревожили упреки женщины: неужели он и вправду должен “плясать как обезьянка”, чтобы угодить им? Мог бы, конечно, и плясать, однако что толку делать это ночью? Неустанные причитания женщины смущали его, но ему нравились и ее мягкий голос, и напор, с каким она читала ему наставления, и звук, раздававшийся, когда она целовала его или протирала тряпкой.

Однажды ночью она сказала:

– У моей дочки дома есть такой же, как ты. И они беседуют, да, представь себе, беседуют… С помощью азбуки Морзе. Если ты ее выучишь, мы с тобой тоже сможем разговаривать!

Марвин тотчас отыскал в интернете нужную таблицу и тренировался, лежа в постели, пока не засыпал, при этом он по-драконьи рычал, накрывшись с головой одеялом. И снова и снова заучивал шесть букв своего имени.

Когда женщина сказала: “Если услышу короткий рык, запишу точку, если длинный – тире”, – он уже был вполне готов начать. И очень отчетливо прорычал свое имя.

Женщина велела:

– Да погоди же ты, не спеши! – И побежала за карандашом и блокнотом. – Ну а теперь, дракончик, повтори еще раз!

Марвин повторил собственное имя, используя азбуку Морзе, а женщина очень старательно все записала. Потом закричала:

– Марвин! Какая прелесть!

Пока он сидел в витрине, мальчик, который, проходя мимо, всякий раз стучал по стеклу кольцом, теперь начал еще и кое-что писать. Писал он по-английски, что Марвину казалось очень cool, но обычно у того получалось что-то вроде “Свободу кентуки!” или “Хозяева – эксплуататоры!”, и мороз помогал странным лозунгам надолго сохраняться на стекле. Марвин боялся, что надписи увидит женщина и решит, что и ее дракон тоже как-то в этом участвует. Да, он мечтал, чтобы его освободили, и мысль сама по себе была неплохой, но ему не хотелось обижать свою “хозяйку”, хотя на самом-то деле она и не была его “хозяйкой”, но он предпочел называть ее в уме именно так.

Иногда дракон, находясь в витрине, и на самом деле начинал изображать обезьянку или то, как, по его представлениям, должна вести себя обезьянка. Крутился вокруг своей оси, урчал, хлопал глазами и бегал вокруг пылесосов, а порой останавливался перед одним из них, чтобы полюбоваться. Но на улице, как правило, никого не было, и даже если кто-то и проходил мимо в столь поздний час и задерживал взгляд на чудесных пылесосах, магазин-то был закрыт и свет там погашен.

“Я хочу пойти куда-нибудь подальше”, – прорычал однажды ночью дракон. Женщина перестала махать своей метелкой, взяла блокнот, табличку с азбукой Морзе и уже через минуту с улыбкой посмотрела на кентуки.

– У меня две дочки, и обе вышли какие-то бестолковые, – сказала она, – а я всю жизнь ждала, что хотя бы одна заявит что-нибудь в таком вот роде. – Женщина подошла к нему. – И куда же ты хочешь отправиться, милый мой дракон Марвин?

Для сидевшего в отцовском кабинете мальчика ее вопрос прозвучал как обещание исполнить его желание. Он скользнул глазами по книгам, по старым обоям на стенах и остановился на фотографии матери. Если бы Марвин решил покинуть этот дом, взял бы с собой только ее портрет, но портрет висел слишком высоко, и снять его Марвин никак не сумел бы.

“Я хочу быть свободным”, – прорычал он.

– Что ж, мне эта мысль нравится, – ответила женщина.

Она зашла в витрину и вернулась оттуда с зарядным устройством. Потом положила его на пол, изобразив нечто похожее на реверанс, как будто речь шла о подношении королевской особе.

– С этого момента все здешнее царство принадлежит тебе, – объявила женщина. – Прощай витрина, прощай жизнь в неволе!

Она взяла кентуки и поставила его на пол у своих ног.

Но Марвин имел в виду совсем другое. Он понял это, как только взобрался на зарядку и оттуда огляделся по сторонам. Новое помещение уже не казалось ему ни таким просторным, ни таким неизведанным.

“Я хочу выйти отсюда”, – прорычал он.

Женщина записала точки и тире в свой блокнот и рассмеялась. Марвин, сидя в отцовском кабинете, нахмурился.

“Я вернусь”.

Женщина не сводила с него глаз. И уже не улыбалась. Она посмотрела в сторону витрины, потом – на дверь.

“Пожалуйста!” – прорычал Марвин.

Будто он ей вдруг как-то сразу наскучил, женщина положила блокнот на стол и снова взялась за метелку. Довольно долго она занималась своими делами. Но вскоре подошла, нагнулась к дракону и сказала:

– Ладно.

А то, что она сказала сразу же после этого, навело Марвина на мысль: возможно, и она тоже тайком подумывала об освобождении. Возможно, некоторые “хозяева” делают для своих кентуки то, что никак не могут сделать для самих себя.

– Я оставлю тебя за дверью магазина на твоей зарядке, под лестницей у галереи, – объяснила женщина. Потом подняла дракона и поставила рядом с кассовым аппаратом. – Но уходить ты можешь только ночью. И каждое утро должен быть здесь как штык, чтобы я отнесла тебя в витрину, прежде чем явится этот. Не дай бог он что-то прознает! Договорились?

Дракон издал три коротких рыка, потом сделал маленькую паузу и еще пару раз быстро рыкнул. Женщина открыла кассу и достала одну из подарочных наклеек, которые лежали вместе с деньгами, поднесла ее к камере, чтобы кентуки мог прочесть, что там написано, а потом приклеила ему на спину, кажется, прямо над задними колесиками. Там, под золотым логотипом, были указаны телефон и адрес магазина.

– Если что-нибудь случится, – пояснила женщина, снова опуская его на пол, – найди кого-нибудь, кто сможет доставить тебя сюда.

И прежде чем отнести под лестницу, она в последний раз поцеловала его в лоб.

* * *

Чэн Ши-сюй купил карточку и установил соединение за двадцать три минуты четырнадцать секунд. Его кентуки обитал в Лионе. С тех пор Чэн Ши-сюй проводил перед компьютером не меньше десяти часов в сутки. Остававшиеся на его счету деньги таяли день ото дня, друзья почти перестали звонить, а дрянная еда постепенно просверливала дырку у него в желудке.

– Ты что, решил уморить себя? – спросила по телефону мать, наверное потому, что сама она уж точно много лет как старалась приблизить собственную смерть, а сын всегда был слишком подавлен всякого рода невзгодами, чтобы заметить это. Ему было не до этого, вот уже больше месяца как он переживал зарождение великой любви, возможно даже, самой подлинной и необъяснимой любви в его жизни.

Сначала произошло то, что можно было счесть лишь предвестием грядущих событий, – он познакомился с “хозяйкой” своего кентуки. Ее звали Сесиль, и она получила прибор в подарок на день сорокалетия. Как только было установлено соединение K7833962, Сесиль подхватила кентуки на руки и понесла в ванную. Только там Чэн Ши-сюй увидел, что он был кентуки-пандой и все его тело покрывала шерстка из пурпурного с бирюзой плюша, а на брюшке был прикреплен серый пластиковый квадратик с надписью: Rappele-toi toujours. Emmanuel[2]. И дата – нынешний год. Сесиль была невероятно красива, как показалось Чэн Ши-сюю. Высокая и стройная, с почти рыжими волосами и веснушчатым лицом. Глядя в зеркало, она улыбнулась и сказала:

– Добро пожаловать, король мой.

Чэн Ши-сюй понимал французский без малейших затруднений, поэтому сразу вошел в конфигуратор модуля управления и отключил переводчик.

Вскоре он убедился, что остальная квартира была такой же большой и роскошной, как и ванная комната. В этом царстве Сесиль к тому же постаралась все устроить так, чтобы кентуки чувствовал полную независимость. Расставила зеркала у самого пола, велела вырезать легко открывающиеся проходы не только в дверях, но и в больших окнах с выходом на балкон – такие лазы обычно устанавливают для домашних животных. Кроме того, за креслом пряталось что-то вроде длинного пандуса, по которому можно было подняться на широкие кожаные подлокотники дивана. Чэн Ши-сюй научился пользоваться пандусом без проблем.

Сесиль с первого же дня установила свои правила и как нечто само собой разумеющееся перечислила их, загибая пальцы:

– Ты никогда не должен входить в мою комнату. Если я прихожу домой с мужчиной, ты не должен покидать своего зарядного устройства. Если я сплю или сижу за этим вот письменным столом, любые передвижения по дому запрещаются.

Он покорно принял все это к сведению.

Если не считать названных правил, Сесиль была внимательной и веселой. Иногда они выходили на балкон, она брала его на руки, чтобы дать полюбоваться на Лион, и показывала площадь, где был поднят первый в мире черный флаг, а также здание, в котором когда-то помещалась их семейная мануфактура по производству шелковых тканей, рассказывала истории про бомбардировки и революции, которые ей самой рассказывал дед на этом же балконе.

Сесиль и ее квартира являли собой безупречно устроенный мир, и тем не менее самое лучшее таилось в квартире напротив – в великом царстве брата Сесиль Жан-Клода. Иногда они вместе пили чай. Заваривала его Сесиль, а сидели они за чаем в гостиной Жан-Клода, который при этом играл на рояле.

Именно там Чэн Ши-сюй и увидел главную женщину своей жизни.

В первый раз прогуливаясь по гостиной Жан-Клода, он обратил внимание на то, что в огромных окнах, выходящих на балкон, имелись такие же дверцы-лазы, как и в квартире Сесиль. Кентуки-панда Жан-Клода неподвижно стояла в отдалении, у большого вазона с орхидеями. Удивительно, но на брюшке у панды была прикреплена точно такая же табличка с точно такой же надписью, как и у него самого: “Вспоминай всегда. Эмманюэль”. У панды было имя – Титина, по крайней мере так ее называл “хозяин”, – а еще у нее была одна-единственная обязанность, которую она выполняла с большой неохотой. Поиграв на рояле, Жан-Клод, всегда ходивший босиком, садился в кресло напротив Сесиль, чтобы поболтать и выпить чаю. Он вытягивал ноги, и Титина должна была растирать ему ступни своим плюшевым телом, медленно двигаясь туда-сюда. Сесиль смотрела на них и смеялась. Но стоило Жан-Клоду отвлечься, как Титина быстро убегала и старалась спрятаться, забившись в какой-нибудь угол. Чэн Ши-сюй тенью следовал за ней.

Потом они с пандой нашли способ переговариваться. В ванной Жан-Клод нарисовал на полу алфавит, и Титина очень изящно перемещалась по буквам. Получался своего рода танец – и очень милый, когда его исполняла она. Но когда очередь доходила до Чэн Ши-сюя, он с этим делом справлялся с большим трудом. Она писала по-французски, он – по-английски. И они прекрасно понимали друг друга.

Меня зовут Кун Тао-Линь, – написала Титина. – я живу в Даане в Тайбэе.

Он тоже написал свое имя. Потом добавил: слова на животе?

Она объяснила: Эмманюэль подарок 1 Кентуки каждому из детей в день когда умер.

Титина рассказала еще какие-то семейные истории. Когда Сесиль и Жан-Клод были маленькими, отец покупал им морских свинок. Но те редко жили больше года в своих клетках. Потом дети выросли, и он, понимая, что скоро его с ними не будет, решил подарить каждому по зверюшке, которые останутся с сыном и дочерью на всю жизнь.

Отголосок шума их моторчиков, когда они исполняли свои танцы на кафельных плитках, продолжал звучать в голове у Чэн Ши-сюя несколько часов спустя. В своей квартире в Пекине он так и заснул, перебирая в уме все, что они друг другу рассказали. На следующий день он набрал в поисковике: “Кун Тао-линь”. В Тайбэе женщин с таким именем нашлось несколько десятков, но только одна вроде бы жила в районе Даань. Она была полненькой, с прелестной улыбкой. Он распечатал фотографию и повесил рядом с экраном компьютера.

Вскоре Титина сообщила ему и свой электронный адрес. Отметила на буквах в ванной первую часть адреса, а потом долго кружила, все никак не желая смириться с очевидным фактом: в нарисованном на полу алфавите не хватало значка “собака”. Наконец она продолжила фразу, добавив -at-, однако Чэн Ши-сюй понял, о чем шла речь, только после того, как она добавила .com. У себя в Пекине он записал адрес, а в Лионе немного потанцевал по алфавиту, пока не сумел составить для нее свой. Когда чаепитие закончилось и они вернулись в квартиру Сесиль, он открыл почту и написал Титине. А в конце письма признался: “Ненавижу, когда ты чешешь ему ноги.”

Она немедленно ответила:

Я тоже терпеть не могу это делать, но взамен он учит меня французскому по два часа каждый день. Я учусь быстро. Сдам экзамен, получу диплом и тогда уйду от мужа.

Она была замужем – новость стала для Чэн Ши-сюя настоящим ударом, но он поблагодарил Титину за искренность. Потом она написала очередное письмо:

Мне страшно нравятся твои визиты. Только этим я целый день и занята – жду, когда же раздастся звонок в дверь.

Он подумал, что мог бы и сам помочь ей с французским, ведь Сесиль он понимал отлично, но предлагать ничего такого не стал. Она рассказала ему, что поет в торговой рекламе. И прислала видео, где рекламировала какую-то марку жвачки. В кадре она ни разу не появилась, зато ее голос звучал как в самом начале, так и в конце клипа и показался ему милым и чудесным. Голос был гораздо нежнее, чем он воображал, думая о ней.

Чэн Ши-сюй отыскал на карте здание, где жила Сесиль. Сделать это было легко, поскольку он помнил, как она упомянула площадь и первый черный флаг, а также место, где располагалась их семейная шелковая мануфактура. Он довольно быстро сопоставил одно с другим и в результате записал на листе бумаги точный адрес. Ему хотелось послать Кун Тао-линь букет цветов. Но он сообразил, что для этого ему нужно знать фамилию брата и сестры, хотя и эта задача была не из трудных. Правда, уже секунду спустя он представил себе изумление Жан-Клода, когда ему вручат букет. Можно, конечно, добавить карточку с надписью “Для Титины”, но все равно: зачем дарить цветы игрушечной панде, которая не способна ни взять их, ни понюхать? К тому же Жан-Клод, он не такой, как Сесиль, он и не подумает поставить букет в вазу, а вазу – на пол, чтобы цветы увидела Титина. Нет, нужен какой-нибудь другой подарок. А если все-таки не отказываться от мысли о цветах, но послать их ей в Даань? Новая идея заставила его резко выпрямиться на стуле. Он опять занес данные в компьютер, чтобы проверить, не удастся ли отыскать точный адрес девушки, но на сей раз у него ничего не получилось. Тогда он разбудил своего кентуки в Лионе – ближе к вечеру тот, как правило, спал на подлокотнике дивана, – спустил по пандусу на пол и отправил искать Сесиль. После того как он пару раз рыкнул, она нагнулась, чтобы погладить его по голове:

– Ну и что случилось, пончик? – Именно так она его обычно называла.

Жан-Клод ему не нравился, но был срочно нужен алфавит, который тот нарисовал для Тао-линь в ванной. Как жаль, что и Сесиль не пришло в голову сделать такой же для него? Она не желала вести с ним беседы? Он рыкнул еще пару раз, хотя знал, что никакого толку от его рычания не будет. Потом развернулся и укатил прочь.

Теперь они обменивались письмами по нескольку раз в день. Кун Тао-линь много рассказывала про своего отца, по которому не переставала тосковать. Он был с ней очень добр, тем не менее в годы культурной революции сыграл мрачную роль и делал вещи, смысла которых она так и не смогла понять. По сравнению с этими историями прошлое семьи Чэн Ши-сюя было не таким интересным, однако Тао-линь жадно выспрашивала вроде бы самые рядовые подробности – например, про то, как Чэн Ши-сюй ходил вместе с матерью и теткой в Национальный музей искусств, вот почему он тотчас послал ей фотографии, сделанные тогда, включая снимки матери и тетки. Она комментировала эти фотографии в нескольких своих письмах, пока не решилась спросить, а нет ли, случайно, среди такого количества снимков хотя бы одного, где запечатлен и он сам.

Чэн Ши-сюй почти не спал в ту ночь, решая, надо или нет посылать ей фотографию. Он вдруг отчетливо понял, что в свои почти сорок лет все еще не может определить, привлекательный он мужчина или нет. И все-таки послал фото, но она не ответила. На следующий день во время чаепития и потом, почесав ноги хозяину, Титина в панике кинулась в ванную, он последовал за ней. Она быстро передвигалась по буквам.

Ты похож на моего отца, – написала Титина и подмигнула ему.

Давай поговорим по скайпу, – ответил он.

Она согласилась. Однако ночью у себя в Пекине Чэн Ши-сюй прождал у компьютера до двух часов, а Тао-линь так и не появилась. На следующее утро от нее пришло письмо. Чэн Ши-сюй открыл его и прочитал:

Если ты еще хоть раз напишешь моей жене, к тебе придут и набьют морду.

Он смотрел на письмо. Ни разу в жизни ему не доводилось получать ничего более грубого. И он не знал, должен или нет отвечать, должен или нет волноваться о Тао-линь, как не знал и того, известно ей или нет о поступке мужа. В Лионе он спустился по пандусу на пол и отправился в комнату Сесиль. То есть нарушил правило, разбудив ее. Она заснула, видимо, всего несколько часов назад, но Чэн Ши-сюй заставил своего кентуки настойчиво колотить по ножкам кровати. Сесиль сердито зашевелилась под простыней и швырнула в него подушку, от удара кентуки перевернулся колесами вверх. Семь часов спустя, уже утром, Сесиль подняла его, взяла с собой на кухню и поставила на стол. Она попыталась заговорить с ним, пока варила кофе.

– Ну и что случилось, пончик? – спросила Сесиль. – Неужели я должна наказывать тебя, как какого-нибудь несмышленого щенка? Какого черта ты так разбушевался среди ночи?

Она задавала один вопрос за другим, но, судя по всему, ответы ее не интересовали. Чэн Ши-сюй в отчаянии кружил по столу, он хотел сказать: “Пойдем к Жан-Клоду! Мне срочно нужен алфавит! С Тао-линь происходит что-то очень плохое!”

Но они пошли туда только вечером. И когда оказались в квартире Жан-Клода, Чэн Ши-сюй, прячась за ногами Сесиль, увидел, как Титина поспешно убежала, вместо того чтобы, по своему обыкновению, броситься ему навстречу. Он почувствовал, что это ранило его еще сильнее, чем полученное по электронной почте письмо, но ему было необходимо убедиться, что с ней все в порядке. Он взял себя в руки и стал тихо ждать, не отходя от Сесиль. Брат с сестрой долго разговаривали, Жан-Клод сыграл какую-то бесконечную пьесу, потом вытянул ноги и позвал Титину, которая подошла к нему очень робко. Когда номер с чесанием ног подошел к концу, Чэн Ши-сюй попытался дать Титине понять, что им просто необходимо побывать в ванной, но она за ним не последовала. Он вернулся и стал ее подталкивать. Они боролись, пока Титина не запищала, Жан-Клод ринулся к ним и в бешенстве поднял ее. Потом повернулся к сестре, словно требуя объяснений. В том, как он держал Титину, не было ни капли любви, так не держат даже домашних животных. Потом Жан-Клод сунул панду себе под мышку, как купленный на рынке арбуз.

– Я не желаю больше видеть эту тварь у себя дома, – заявил он, указывая на кентуки сестры.

После этого целую неделю Сесиль одна ходила к брату пить чай. Оставшись дома, Чэн Ши-сюй пищал и в отчаянии колотил в дверь. Иногда на лестничную площадку выходил сосед и тоже стучал в дверь Сесиль, но с другой стороны. Тогда Чэн Ши-сюй на какое-то время утихал и терпел сколько мог, пока его опять не переполняло негодование.

А потом наступил последний вечер, и случилось самое страшное в жизни Чэн Ши-сюя. Случилась вещь столь несправедливая и необъяснимая, что он не мог рассказать об этом даже матери, которой все никак не удавалось умереть и которая всегда радовалась чужим несчастьям. Тем вечером, тем самым вечером, когда Сесиль куда-то ушла, Жан-Клод отпер дверь ее квартиры своим ключом. Зажег свет и огляделся по сторонам, отыскивая его. Взгляд у него был орлиный, грозный, и такого злого лица кентуки никогда раньше не видел. Поэтому, вместо того чтобы заверещать, обращаясь к нему и требуя доступа к алфавиту в ванной, Чэн догадался спрятаться. Он отправил своего кентуки за диван. Были куда более надежные места, но он побоялся, что, если пошевелится, шум моторчика выдаст его.

Жан-Клод искал панду по всей гостиной, звал и скоро, разумеется, нашел. Он подозрительно любезно поздоровался с ним и сел на тот диван, что стоял напротив. Он принес с собой пакет, который положил рядом.

– Я имел беседу с мужем мадемуазель, – сообщил он, – и мы с ним приняли совместное решение.

Чэн Ши-сюй не мог сразу сообразить, о ком идет речь, не о муже ли Тао-линь. И вообще, чего ради Жан-Клод вздумал с этим мужем беседовать?

– Ну, дорогой наш донжуан, надеюсь, вы меня внимательно выслушаете. – Панде ничего другого не оставалось, поэтому он подошел поближе. – Итак, мы поступим следующим образом. Тао-линь должна сосредоточиться на уроках французского, а я должен сделать так, чтобы человек, который мне не нравится, перестал лезть в мою ванную комнату.

Чэн Ши-сюй впервые слышал от него ее имя, Жан-Клод всегда называл ее просто Титина, но, услышав “Тао-линь” из уст брата Сесиль, кентуки предположил, и это впервые пришло ему в голову, что, возможно, они тоже переписываются. Между тем Жан-Клод что-то искал у себя в кармане. Достал отвертку и с подчеркнутой церемонностью нагнулся к кентуки и показал ее.

– Значит, вы не знаете, кто прислал это из Дааня? – спросил он, положив отвертку на пол и вытащив из пакета белую коробку.

Чэн не сразу узнал ее, он и вправду не понимал, что это такое, пока Жан-Клод не открыл коробку и не достал оттуда кентуки.

– Но ведь мы не станем огорчать Сесиль, правда?

Кентуки был точной копией панды Чэн Ши-сюя – такая же плюшевая игрушка, алая с бирюзой, с такой же серой табличкой на брюшке: “Помни всегда. Эмманюэль”. В отчаянии Чэн Ши-сюй попытался улизнуть, но Жан-Клод без малейшего труда схватил его. На экране в Пекине лионская гостиная ходила ходуном, и в динамиках его собственный визг звучал истерично и с металлическим скрипом. Жан-Клод орудовал отверткой, пытаясь вскрыть основу кентуки. Чэн крутил колеса то в одну сторону, то в другую, но знал, что сделать уже ничего не сможет. Он услышал треск поддавшегося каркаса, а также притворно ласковый голос Жан-Клода, который, прежде чем окончательно вырвать аккумулятор, сказал:

– Теперь мы будет любить тебя как никогда прежде, донжуан.

Секунду спустя его контроллер прекратил работу, и красная надпись сообщила: “Соединение завершено”, а следом появилось итоговое время действия соединения K7833962: сорок шесть дней, пять часов и тридцать четыре минуты.

* * *

Энцо допивал свой кофе в теплице. Листья у базилика были гладкими и блестящими. Он сорвал один листик и понюхал. Было непривычно рассматривать растения в одиночестве – на этот раз кентуки не крутился у него под ногами. Выходные они провели вместе, и все было отлично, но в воскресенье после обеда что-то пошло не так, а что именно, Энцо понять не смог и с тех пор крота больше не видел. Он звал его, поливая последнюю грядку. Называл и кротом, и Кенту, и Мистером… Потом вернулся в дом, заглянул под стол, подошел к большому окну, где Мистер любил подолгу стоять, крутя головой туда-сюда, возможно провожая взглядом какого-нибудь прохожего. Посмотрел, нет ли крота у ножки дивана, куда Энцо было трудно добраться и где Мистер нередко устраивался, давая понять, что пора бы включить телевизор – канал RAI[3].

– Вы что, собрались позаниматься итальянским, Мистер? – спрашивал Энцо, заметив его там.

Он включал кроту телевизор и принимался отыскивать нужный канал и нужную программу. Когда на экране наконец появлялись женские задницы, груди и раздавались вопли, кентуки начинал похрюкивать, а Энцо с улыбкой слушал его.

В семь сорок Лука, уходя из дому, по своему обыкновению, на прощание громко хлопнул дверью. Его мать уже сигналила, сидя в машине, и у мальчика оставалась пара минут на то, чтобы проглотить остатки молока, натянуть кроссовки, надеть рюкзак, поцеловать отца и выскочить на улицу. Если он задержится хотя бы еще на минуту, она начнет трезвонить в дверь, а этого и отец и сын желали любым способом избежать.

Энцо опять позвал крота. Его не было ни в столовой, ни в других комнатах. К несчастью, отношения между мальчиком и кентуки оставляли желать лучшего, и Энцо боялся, как бы сын в очередной раз не запер его где-нибудь, чтобы помешать добраться до зарядного устройства. Энцо вернулся на кухню, потом отправился в теплицу. Но и рядом с домом кентуки не увидел.

Накануне Энцо устроил для крота прогулку по историческому центру города. Но на сей раз не поставил его к заднему стеклу, а устроил на сиденье рядом с водительским местом, подложив туда пару подушек. Пристегнул ремнем безопасности, потом взял замшевую салфетку для ветрового стекла и на всякий случай протер Мистеру глаза, чтобы тот лучше все видел. По дороге Энцо из машины показал ему башню Ла-Рокка и церковь Санта-Мария-делла-Реджиа. Потом они медленно проехали вдоль канала, мимо небольшого фермерского рынка, который работал в первые выходные каждого месяца. Энцо полагал, что любому иностранцу захотелось бы посмотреть такой маленький, но красивый городок, как этот. Затем он остановился за площадью Джакомо Маттеотти, так как решил на минутку заглянуть в аптеку и поздороваться со своим другом Карло. Крота он прижал к груди левой рукой, как обычно носил покупки.

– Вот уж не ожидал! – воскликнул Карло, заметив друга на пороге аптеки.

Энцо поспешил объяснить, что кентуки принадлежит сыну, а придумали все это его бывшая жена и психологиня. Он поставил Мистера на прилавок, чтобы тот мог свободно погулять. Карло не отрывал от него глаз.

– А сами-то они чем так уж заняты? – спросил Карло. – Почему собаку всегда приходится выгуливать именно главе семейства?

“Сами они” исчезали с четверга до воскресенья, подумал Энцо. На эти дни мальчик перебирался к матери, а Энцо оставался один на один с кентуки. Он улыбнулся, не ответив на вопрос друга. Они выпили на двоих банку пива, которая всегда имелась у Карло в одном из холодильников. Затем еще немного поболтали.

Направляясь к своей машине, Энцо увидел старушку, пересекавшую площадь. На поводке она вела за собой кентуки. Время от времени старушка раздраженно дергала за поводок. Потом останавливалась, поджидала своего питомца и начинала его распекать. Энцо уже доводилось встречать в Умбертиде других кентуки, правда нечасто. Например, в школе, где учился Лука, или в местном отделении банка, где платят за коммунальные услуги, но ему впервые пришла в голову простая мысль: кому-то, кто не знает, что за этим зверьком скрывается другой человек, владельцы кентуки кажутся очень странными, даже еще более сумасшедшими, чем те, что ведут беседы с домашними животными или растениями. Они с Мистером сели в машину, но оба продолжали пялиться на старуху с ее кентуки. Теперь каждый из тех двоих тянул поводок в свою сторону.

Возвратившись домой, Энцо навел порядок на кухне, собрал вещи сына, разбросанные по гостиной, и отнес к нему в комнату. Там творилось бог знает что, но отец не особенно наседал на Луку в том, что касалось чистоты, поскольку хорошо помнил, как мало было пользы от того, что собственная мать день и ночь пилила его. Значит, вряд ли подобные накачки подействуют и на Луку. Случалось, Мистер толкал перед собой брошенный на кухне носок, пока не возвращал в детскую комнату, или с невероятным терпением по одному сгребал в отдельные кучки конфетные фантики, валявшиеся по всему дому, чтобы их легче было потом собрать. Энцо наблюдал за кротом, удивляясь такому трогательному рвению. Когда Лука был дома, Мистер следовал за ним повсюду, но на некотором расстоянии, чтобы не злить мальчишку. Крот не тыкался ему в ноги и не старался иным способом привлечь к себе внимание Луки, чтобы тот задал ему какой-нибудь вопрос или показал, куда спрятал зарядку, то есть вел себя совсем не так, как с Энцо. Наверное, потому что кентуки отлично знал: Лука оттолкнет его, или запрет где-нибудь, или, как он с некоторых пор частенько поступал, поставит на полку, откуда крот сам слезть не сможет, и будет ждать, пока его найдет Энцо. Однако Мистер оказался верным сторожем и позволял себе отдых – смотрел RAI или стоял у окна, – только когда мальчика не было дома. Если Энцо отправлял Луку делать уроки, а тот отвлекался и бездельничал, Мистер спешил к отцу и давал ему знать, что не все обстоит благополучно. Если Лука засыпал, смотря по телевизору сериал, кентуки опять же мчался к Энцо, и отец сразу понимал, что случилось, брал мальчика на руки, относил в спальню и укладывал в постель.

Судя по всему, Мистер отлично усвоил свои обязанности и вел себя совсем как второй отец Луки, так что Энцо проникся к нему за это благодарностью. Непонятно, бедным или богатым человеком был их кентуки в своей другой ипостаси, но у него, вне всякого сомнения, имелась масса свободного времени. Какой образ жизни вел Мистер там у себя на другой стороне? Казалось, ничто не отвлекало его от присутствия в доме Энцо и Луки. Крот оставался с ними с утра до самой ночи. По пальцам можно было пересчитать случаи, когда Энцо заставал его на зарядном устройстве среди дня, и если такое бывало, то лишь потому, что мальчик сделал все, чтобы помешать кроту зарядиться ночью. Они были вместе уже почти два месяца. Каждый раз, когда Энцо видел, как крот придерживает дверь с москитной сеткой, помогая ему вынести мусор, или вечером снует из коридора в комнату и обратно, напоминая, что они опять забыли погасить свет у дома, “хозяин” глядел на него со смесью грусти и благодарности. Он знал, что эта плюшевая игрушка на самом деле не была их домашним питомцем, и ломал голову над вопросом, почему тот человек испытывал потребность так преданно заботиться о них. Может, он вдовец или пенсионер, не обремененный делами? И главное: Энцо хотелось сделать для него что-то хорошее в знак признательности, но что именно?

В тот день, вернувшись домой после прогулки по Умбертиде, Энцо открыл банку пива, пошел в сад и сел в свой шезлонг. Мистер кружил поблизости, Энцо привстал и наклонился вперед, чтобы крот его увидел. Потом позвал. Когда Мистер оказался рядом, Энцо рискнул спросить:

– Почему вы проводите целый день здесь, с нами?

Они какое-то время смотрели друг другу в глаза. Энцо сделал большой глоток пива.

– Почему вы ведете себя именно так, Мистер? Что вам это дает?

Вопросов у него было много, и ни на один нельзя было ответить короткими “да” или “нет”. Энцо понимал, что для обеих сторон ситуация складывается безвыходная, но что тут поделаешь? Они опять поглядели друг на друга. Господи, я веду себя как баба: готов растрогаться и пустить слезу при виде пары кило пластика, обтянутого плюшем. Кентуки не шелохнулся, не заурчал и даже ни разу не моргнул. Тогда Энцо пришла в голову одна идея. Он поставил банку с пивом на землю и быстро встал. Крота, кажется, встревожила такая прыть, и он поднял глаза, чтобы не терять Энцо из виду. Тот кинулся в дом и через пару минут вернулся с карандашом и листом бумаги.

– Мистер, – сказал он, усаживаясь напротив кентуки, и написал какие-то цифры, – позвоните мне. – Он поднес лист к самым глазам крота. – Позвоните мне прямо сейчас по этому номеру и скажите, что я могу для вас сделать.

Энцо тотчас понял, что предлагает кентуки нечто из ряда вон выходящее. Иначе говоря, он переступал некие границы и словно использовал лучшую игрушку сына в своих интересах. Ни его бывшая жена, ни психиатр наверняка не одобрили бы такого поведения. И в то же время он удивился, что эта гениальная мысль не пришла ему в голову раньше.

Когда, по его расчетам, любому человеку хватило бы времени на то, чтобы записать номер, Энцо положил лист рядом с банкой пива и отправился за телефоном. Вернувшись, он нашел кентуки на прежнем месте. Вполне возможно, дома Мистер все еще пользовался обычным стационарным аппаратом и сейчас в отчаянии ковылял к нему, испытывая такое же волнение, с каким Энцо ждал от него звонка. Тот успел подумать, что, к счастью, сына нет дома, и стал размышлять, стоит ли рассказывать ему о том, что вот-вот произойдет. Но кентуки по-прежнему неподвижно стоял перед ним. Наверное, старик, управлявший кротом, до сих пор суетливо ищет, чем бы записать номер, и поэтому перестал заниматься игрушкой. Энцо подождал еще немного, поглядывая на телефон и пытаясь сдержать улыбку. Он ждал пять минут, пятнадцать, час, но телефон так и не зазвонил. Наконец Энцо встал и пошел за новой банкой пива. А вернувшись, возмутился, застав кентуки все в той же позе, и поэтому решил пойти в дом и приготовить ужин. Какое-то время спустя Энцо услышал, как Мистер сражается с дверью, затянутой москитной сеткой, а затем пересекает гостиную. Энцо оглянулся и увидел, что крот направился в комнату мальчика.

– Эй! – крикнул он, вытирая руки кухонным полотенцем и собираясь последовать за ним. – Эй! Мистер!

Но крот даже не обернулся и не притормозил. Энцо остался в гостиной один, пытаясь отгадать, что, черт возьми, происходит с этим прибором.

Больше он его не видел. На следующий день, устав от напрасных поисков, Энцо на всякий случай еще раз осмотрел теплицу. Иногда, когда он звал Мистера, тот верещал. Издавал два-три звука, и таким образом они находили друг друга. Но на сей раз никакого верещания слышно не было, и это укрепляло подозрения Энцо: предложение позвонить почему-то обидело крота.

“Хозяин” нашел кентуки несколько часов спустя – и совершенно случайно. Крот сидел в шкафу в прихожей, куда они вешали пальто. Лука, судя по всему, запер шкаф на ключ. Аккумулятор почти сел, пока Мистер пытался выбраться из корзины с грязным бельем, а эта задача для любого кентуки была совершенно непосильной, и теперь он агонизировал с предсмертными стонами, но такими слабыми, что их можно было услышать, только поднеся крота к самому уху.

* * *

Эмилия разбудила своего кентуки, но камера находилась в лежачем положении. Поэтому пол на кухне у Евы сейчас казался вертикальной колонной, по которой то поднимались, то спускались две пары босых ног. Две пары? Эмилия нахмурилась и поискала взглядом свой телефон. Она не собиралась звонить сыну по столь пустяковому поводу, но ситуация ее встревожила, и следовало убедиться, что телефон находится рядом. Эмилия узнала ноги Евы и поняла, что две другие – более крепкие и волосатые – принадлежат мужчине. Она попыталась привести кентуки в движение, но какое-то время назад он был отправлен на лежанку. Эмилия пискнула. А так как пищала она не так уж часто, ее призыв был услышан. Ноги Евы поспешили к ней. Девушка достала кентуки и поставила на пол – камера сразу обрела нормальное положение. И многое тотчас прояснилось для Эмилии, хотя подтвердилось и то, чего она боялась: Ева была совершенно голая. Мужчина тоже. И в таком вот виде он сейчас что-то готовил на плите, встряхивая сковородку. Ева вытянула губы трубочкой, послала камере воздушный поцелуй и ушла в ванную. Эмилия секунду поколебалась. Обычно она следовала за Евой, а потом, хотя та никогда не закрывала дверь, ждала снаружи. Иначе говоря, кентуки стоял рядом с дверью, скромно прислонившись спиной к коридорной стене. Но теперь в доме появился мужчина. Не опасно ли было оставлять этого чужака одного на кухне? Может, Ева как раз и надеялась, что ее крольчиха последит за тем, что там происходит, пока сама она принимает душ? И крольчиха действительно остановилась, поглядывая в сторону кухни. Мужчина открыл холодильник, достал оттуда три яйца, разбил их на сковородку, а скорлупу бросил прямо на стол. Бачок для мусора стоял всего в нескольких сантиметрах от него, но, наверное, он этого не заметил. Слегка наклонив голову, мужчина встряхнул сковородку, словно следуя особому рецепту, и рыгнул. Звук получился короткий и негромкий, так что Ева вряд ли услышала его из ванной. Потом он опять открыл холодильник и вроде бы ругнулся. Как показалось Эмилии, он говорил по-немецки, но поди тут определи, во всяком случае, переводчик на его голос явно не реагировал. Незнакомец повернулся и посмотрел в сторону гостиной. Темный и волосатый член висел у него между ног – хотя где же еще ему было висеть? Но Эмилия уже почти позабыла такие вещи. Она вскочила со своего плетеного стула. Ей понадобилось срочно сходить в туалет, но страшно было оставить Еву одну с этим типом. Надо бы переместить кентуки в какое-нибудь более надежное место, но любое движение выдало бы ее. Да и вообще, трудно было понять, куда на самом деле мужчина смотрел – в гостиную или на крольчиху. Эмилия решила все-таки рискнуть. Она снова заняла свое место за компьютером и заставила кентуки отступить на несколько сантиметров. Но тотчас поняла, что совершила ошибку, поскольку тип проводил крольчиху взглядом. А потом направился прямиком к ней. Эмилия развернула кентуки и как можно быстрее двинула в коридор, ведущий к ванной. И услышала за спиной шаги. Она попыталась прибавить скорости и с такой силой нажала на клавишу, что у нее заболел палец, но толку от этого было мало. Шаги раздавались совсем близко. Эмилия затаила дыхание. Крольчиха была уже рядом с дверью ванной, но прежде чем успела увидеть Еву, поняла, что ее поднимают в воздух. Она пискнула. И тотчас на потолке в коридоре увидела слуховое окно, о существовании которого даже не подозревала, потом – лицо мужчины с двухдневной щетиной, огромное, во весь экран, и прямо перед собой – слишком светлые и слишком большие глаза. Они были слегка безумные и словно хотели рассмотреть не кентуки, а Эмилию – здесь, в ее доме. Теперь весь экран целиком занимал только один глаз, как будто некий великан поднял дом Эмилии в воздух и нашел наконец на ее мониторе щель, через которую можно взглянуть на нее саму. Да, он отыскал ее. Потом произнес что-то, что звучало как ругательство, но переводчик переводить эти слова опять же не стал. Эмилия выпустила из руки мышку и обеими руками стянула на груди ночную рубашку. И тут же услышала звуки, только усилившие ее отчаяние, – звуки льющейся в душе воды. Ее маленькая девочка, ее Ева, которая жила одна и, как легко было догадаться, без присмотра взрослых, привела к себе в квартиру мужчину и, пока сама принимала душ, позволила ему хозяйничать в ней. Эмилия – у себя дома – снова встала со стула. Ее душила ярость, но позволить себе отойти от компьютера она не могла. Кентуки как будто покачивался в воздухе – они возвращались в гостиную. Эмилия снова села к компьютеру.

Мужчина поставил крольчиху на стол прямо перед собой и наклонился, чтобы получше рассмотреть ее. А когда снова выпрямился, его член занял весь экран на компьютере Эмилии. Он совсем не был похож на то, что она видела когда-то у своего мужа, у мужа он был более бледным и вялым. Между тем мужчина говорил ей что-то по-немецки, а его член по-прежнему смотрел на нее. Наверное, все мужские гениталии говорят только по-немецки, вот почему они с мужем, с ее Освальдо, всегда плохо понимали друг друга. Эмилия не сдержала улыбки, возгордившись тем, что вдруг почувствовала себя такой современной и продвинутой, поскольку без всякого смущения могла рассматривать этот огромный немецкий фаллос, управляя кентуки и одновременно не без иронии отмахиваясь от воспоминаний о самом большом поражении в своей жизни. Про все это стоило рассказать подругам во вторник после бассейна, и ей даже захотелось сделать фотографию с экрана. Но тут кентуки, все еще стоя на столе, повернулся, и то, что он увидел, лишило Эмилию всякого желания смеяться. Мужчина рылся в сумке Евы. Достал портмоне, открыл, просмотрел документы и кредитки, пересчитал деньги и вытащил несколько купюр. Эмилия пискнула – при этом ее страшно возмущало, что ничего другого она сделать не в силах. Тип хотел схватить крольчиху, но ей удалось ускользнуть. Она металась по столу, кудахтая, как настоящая курица, пока он старался ее поймать. Ему на это понадобилось всего несколько секунд. Он снова поднял ее и понес на кухню. От качки у нее немного закружилась голова. Когда он остановился, Эмилия вдруг поняла, что немец собрался сунуть ее под кран. На секунду взгляд Эмилии упал на яичную скорлупу, лежавшую совсем рядом. Остатки клейкого белка стекали на чистую пластиковую поверхность стола. Кран выплюнул сильную струю воды. Если она намокнет, подумала Эмилия, что-нибудь внутри у нее непременно испортится и перестанет действовать. Она еще раз пискнула. И услышала, с каким глухим звуком струя упала ей на голову. Крольчиха снова запищала. Неужели этот тупой кусок сырого мяса способен вывести ее из игры? Она что было сил дернулась и упала в раковину. Он опять схватил свою жертву.

– А для меня есть яичница? – Голос Евы звучал нежно и весело.

Рука мужчины по-прежнему крепко держала кентуки. Кажется, он начал оправдываться, а Ева как-то рассеянно слушала его, вытирая полотенцем мокрые волосы. Потом она успокоила этого типа: нет никакой необходимости мыть кентуки, ей и самой тоже случалось чем-то запачкать его. Главное – чтобы чистыми оставались глаза.

– Потому что камера находится именно там, – пояснила Ева, беря свою крольчиху на руки.

Эмилия повторила для себя то, что только что услышала от Евы. Впервые девушка упомянула именно про нее, про Эмилию, поскольку камера – это ведь и есть она, и сказать “камера” – значит признать, что за крольчихой таится какой-то человек, которого Ева любит и о ком заботится. Это счастливое открытие потрясло Эмилию больше, чем член немца во весь экран. Какой замечательный день, подумала она.

Ева опустила кентуки на пол и ушла. Она была по-прежнему голой, во всяком случае ниже пояса, но Эмилия все равно почувствовала, что любит эту девчушку как никогда прежде. Они были нужны друг другу, и то, что с ними происходило – с обеими одновременно, – происходило на самом деле. Кентуки последовал за Евой в гостиную – за ее голой попкой, маленькой и складной, и эта попка пробудила в Эмилии нежность, похожую на ту, что она столько раз испытывала, глядя на своего сына, когда он был еще младенцем. Ева шлепнулась в кресло, а Эмилия мягко постучала ее по кончикам пальцев, которые сейчас не доставали до пола. Этим она добилась, чего хотела: Ева подняла ее и поставила рядом с собой, не переставая поглядывать в сторону кухни. Мужчина нес яичницу. Он что-то спросил. Возможно, надо ли сходить за солью и перцем. Понять его Эмилия не могла, но в общих чертах догадывалась, о чем он говорил, – главным образом по ответам Евы: да, конечно, объясняла девушка, там, внутри у крольчихи, кто-то есть. И тогда мужчина, стоя на кухне, вдруг перестал улыбаться и посмотрел прямо в глаза Эмилии.

* * *

Марвин закрыл дверь кабинета и включил лежавший на книгах айпэд. Теперь он уже не старался всегда держать наготове тетрадь и карандаш в руке на случай, если войдет отец и надо будет в мгновение ока перескочить с экрана на книжные страницы. С тех пор как Марвина ежедневно на три часа отправляли сюда, ни отец, ни женщина, ведущая у них хозяйство, ни разу не удосужились заглянуть в кабинет, чтобы проверить, чем он там занимается. За ужином отец интересовался, как идут дела и хорошие ли отметки получает Марвин. Но отметки им выставят только через три недели, и они будут чудовищные, но к этому времени Марвин уже перестал быть мальчиком, у которого есть свой дракон, нет, он сам стал драконом, который таил у себя внутри мальчика. Чего уж тут говорить об отметках!

Хозяйка магазина выполнила свое обещание и оставила его на зарядном устройстве под лестницей у входа на галерею. Марвин видел, как она уходит, и подождал еще немного, прежде чем привести кентуки в действие. Он спустил дракона с зарядки и повел по галерее, потом заставил перейти на тропинку. На улице не было ни души. Он отошел на несколько метров от магазина, стараясь все время держаться поближе к стенам домов. Сейчас поселок казался гораздо меньше, чем ему воображалось. Марвин подумал, что бортик тротуара может стать для него непреодолимым препятствием, однако, как выяснилось, тропинка и тротуар лежали на одном уровне. Поэтому кентуки попал на него с первой же попытки, только чуть покачнулся. Вокруг стояли дома в три-четыре этажа, не выше, и хотя выглядели они гораздо более современными и надежными, чем те, к которым он привык у себя в Антигуа, они все как один были квадратными и без всяких дополнительных украшений. Он повернул голову налево, чтобы, прежде чем пересечь улицу, убедиться, что по ней не едет какая-нибудь машина, и вдруг увидел море. Море? Для моря оно выглядело слишком уж необычно, во всяком случае, для моря, каким его знал Марвин. Здешнее море можно было сравнить с зеленым сияющим зеркалом в обрамлении белых заснеженных гор. Марвин немного постоял – он просто смотрел. Едва различимые золотистые огоньки домов тянулись вдоль берега и взбирались к подножию гор.

Какой-то пикап вывернул из-за угла и проехал совсем рядом с кентуки. Марвин очнулся. Он пересек улицу и спустился к порту. Чего хотелось Марвину и о чем он попросил бы, если бы кто-нибудь вызвался выполнить любое его желание? Чтобы ему помогли добраться туда, где лежит снег. Но ни один кентуки не в состоянии вскарабкаться вверх, и кроме того, хотя горы и казались близкими, он знал, что они находятся в нескольких километрах отсюда. Кентуки повернул направо, где дорога шла под откос. До берега оставалось всего несколько метров. Марвин пожалел, что кентуки не способен ничего поднять с земли, а ведь там валялись ракушки и много разных камешков. Он был бы рад принести что-нибудь той женщине из магазина и хоть чем-то отблагодарить ее за дарованную свободу. На противоположной стороне улицы открылась дверь бара, и двое мужчин вышли оттуда, что-то громко распевая и поддерживая друг друга. Марвин стоял не шевелясь, пока не удостоверился, что они отошли достаточно далеко. Он миновал еще полквартала, и тут кто-то поднял его с земли. Движение было быстрым и неожиданным, этот кто-то явно подкрался к нему сзади. По воле Марвина колесики дракона дернулись и принялись лихорадочно крутиться. С ним заговорил мужской голос, но планшет почему-то ничего не захотел переводить. Марвин вспомнил про табличку, которую приклеила к нему женщина. Может, мужчина прочитает ее наконец? Порт он теперь видел перевернутым, но тут внезапно наступил мрак. Казалось, человек сунул его в пакет и куда-то зашагал. Дракон подождал. Даже если его сейчас отпустят или ему удастся убежать, он не найдет дороги назад, поскольку потерял всякую ориентацию.

Марвин постарался успокоиться. Сказал себе: пока он не узнает, что произойдет дальше, ничего не сумеет сделать. Но минуты шли, а он по-прежнему сидел в пакете.

Марвина позвали есть, и впервые с тех пор, как он занялся этим делом с кентуки, он подумал, что хорошо было бы прихватить с собой в столовую планшет. Но рисковать не хотел. Он мог бы отнести его в свою комнату, спрятав в одну из тетрадей, и вернуться к дракону после ужина, когда в доме погасят свет. Но отец перед сном всегда какое-то время работал за письменным столом в кабинете, а заодно и проверял, лежит ли планшет Марвина рядом с учебниками и выключен ли он. Пользоваться им Марвину позволялось только в кабинете.

– Welcome to heaven![4] – услышал он.

Кто-то говорил с ним по-английски. Снова стало светло, и вернувшийся свет ослепил камеру, а потом появилась картинка, уже ничего общего не имеющая с берегом моря и портом. Дракон опять стоял на своих колесиках. В большом чистом помещении с дощатым полом. Хотя оно скорее напоминало танцевальный зал или, скажем, спортивный, во всяком случае, по прикидке Марвина, в этот зал вместились бы все три машины его отца. Повернувшись, он обнаружил перед собой кентуки-крота. Поначалу Марвин не мог понять, что здесь происходит. У него даже мелькнула мысль: наверное, зеркало, в котором он недавно увидел себя драконом, на самом деле было с фокусом, подстроенным той женщиной, так что крот и был его настоящим отражением. Но тут второй кентуки заверещал, откатил от него, и сразу же мимо них прошел, слегка даже задев, кентуки-кролик. Прошел, а потом остановился и уставился на дракона. Между этими кентуки ходили туда-обратно две человеческих ноги. Когда ноги наконец согнулись, Марвин узнал мальчика с кольцом. Того, что писал на витринном стекле лозунги типа “Освободите кентуки!”. Хотя теперь он был в футболке, без куртки и с непокрытой головой и узнать его оказалось непросто.

– Can we speak in english?[5] – спросил мальчик.

Могли-то они, разумеется, могли, но каким образом должен был отвечать мальчику Марвин? На что тот рассчитывал?

И тут в другом мире отец позвал Марвина и добавил, что зовет его ужинать уже второй раз.

– Я что, должен за тобой подниматься?..

Но на самом деле отец уже поднимался. Лестница скрипела под его шагами. Марвин выключил кентуки, а потом сразу же и планшет. Закрыл учебники и разложил свои вещи в том порядке, в каком ожидал увидеть их отец.

Ужинали они в гостиной под включенное радио. Стол был слишком велик для них двоих, поэтому женщина, ведущая хозяйство, складывала скатерть в несколько раз и накрывала только один край стола, туда она и ставила приборы. Она говорила, что это придает трапезе интимность, что за столом каждый должен иметь возможность передать хлеб любому из сотрапезников. Но за тем столом, за который садился каждый вечер Марвин, особенно если работало радио, отец никогда никому хлеба не передавал.

Когда с ужином было покончено, отец поднялся в кабинет, так как там зазвонил телефон. И только тогда Марвин вспомнил про аккумулятор. Никогда раньше он не отключался от своего кентуки, не посадив того прежде на зарядное устройство. А ведь кентуки гулял уже много часов и не подзаряжался дольше обычного. Мальчик понял, что, если никто не поможет дракону до того, как он, Марвин, снова вернется к нему, скорее всего, включить кентуки больше никогда не удастся.

– Ты не заболел, Марвин? – спросила женщина, собирая со стола тарелки.

По дороге в свою комнату он на секунду застыл перед дверью кабинета. Она была приоткрыта, и Марвин стал подсматривать за отцом, стараясь, чтобы тот его не заметил. Отец склонился над бумагами, поставив локти на стол и подперев голову кулаками. Планшет лежал совсем рядом с ним, индикатор мигал на стопке книг, показывая, что прибор включен.

* * *

Грегор продал двадцать три “заранее установленных соединения кентуки” – так он называл свой товар в объявлениях. Он и сам еще не мог до конца поверить в успех начатого им дела. Некоторые соединения продавались менее чем за сутки. И если откинуть те, что уже ушли, оставалось еще пятьдесят три открытых соединения. Грегор предлагал потенциальным клиентам заполненные таблички: город, социальная среда, возраст “хозяев”, род занятий людей из их ближайшего окружения. Он фотографировал с экранов пейзажи и снимки тоже прилагал к объявлениям, тщательно проверяя, чтобы в кадре ни в коем случае не появились “хозяева”, зато пытался по возможности достоверно сообщать, какого типа жизненный опыт может дать каждое соединение.

Отец постучал в дверь. Потом вошел, стараясь двигаться как можно тише, поставил стакан йогурта с ложкой в нем на письменный стол и так же бесшумно исчез. Когда Грегор поблагодарил его, отца рядом уже не было. Сын мигом проглотил йогурт. Либо отец использовал какой-то другой рецепт, который оказался лучше прежнего, либо дал себя знать голод, ведь на самом деле Грегор не ел уже много часов. В нынешние времена все происходит слишком быстро, и Грегор сомневался, что его бизнесу суждена долгая жизнь – вот-вот какая-нибудь поправка к закону уничтожит возникшую там в этом месяце щель. Но пока с “Планом Б” все получалось лучше некуда. Да, лучше некуда, и если ему удастся поработать еще хотя бы несколько месяцев, он сумеет накопить довольно много денег.

Если карточки с кодом можно было покупать онлайн и продавать таким же образом, то для каждого соединения требовался новый планшет, так как, если связь с кентуки установлена, уже нельзя было переместить ее на другое устройство. Таким образом он покупал в среднем пять планшетов в неделю и делал это в разных магазинах города, чтобы не вызывать ненужных подозрений у продавцов. Под конец планшеты стали стоить ему гораздо меньше, чем коды подключения, цена которых была сопоставима с ценой самих кентуки. Почему так сильно подорожали коды? Может, соотношение цен регулировал сам рынок? Или и вправду на свете было больше людей, готовых наблюдать за другими, чем оказаться под наблюдением? Глубокие маркетинговые исследования привели бы производителя к тому же выводу, к какому Грегора привел обычный здравый смысл. Хотя любые “за” и “против” при выборе, кем стать – “хозяином” или “жизнью”, не помогали сделать однозначный вывод о безусловных преимуществах той или иной роли. Мало кому хотелось выставлять свою личную жизнь напоказ неведомому человеку, зато все обожали подглядывать сами. С другой стороны, купить кентуки значило обрести нечто осязаемое, вещь, занимающую в доме реальное место, и это можно было сравнить с приобретением домашнего робота. А вот покупка кода соединения, напротив, означала, что ты за серьезные деньги получаешь всего-навсего набор жалких виртуальных цифр, в то время как людей приводила в восторг именно возможность извлечь что-то новое из чудесно оформленных коробок. Почти одинаковая цена на какое-то время установит равновесие в спросе на то и другое, и тем не менее Грегор полагал, что рано или поздно чашу весов перетянут на свою сторону карточки с кодом.

Тут Грегор получил письмо с новым заказом. Только что был куплен кентуки, который попал в Калькутту и теперь принадлежал девочке, жившей в самом большом китайском районе Индии:

Семья бедная. Отца с матерью большую часть времени нет дома. Трое детей от 4 до 7 лет. Три комнаты. Кентуки каждый день посещает с девочкой детский сад. Подзаряжается ночью рядом с кроватью девочки.

Заказ был подписан женским именем, а в самом конце имелась приписка, которая, как показалось Грегору, носила слишком уж личный характер:

Если это будет похоже на то, что у меня появилась дочка, буду вам благодарна до конца жизни.

Обычно Грегор предпочитал ничего не знать о людях, покупавших у него соединения. Он просто проверял, поступили от них деньги или нет, упаковывал в коробку планшет – выключенный, но с максимальной зарядкой – и без лишних раздумий экспресс-почтой отправлял его по указанному адресу.

Иногда собственная комната представлялась ему своего рода круговым окном со множеством глаз, направленных в разные уголки мира. На самом деле было совершенно невозможно держать бодрствующими больше шести или семи кентуки одновременно: и стол у него был недостаточно большим, да и рук имелась всего пара. А ведь он должен был заставлять кентуки двигаться по тем помещениям, куда они попадали, подзаряжать их по мере необходимости и помогать хотя бы совсем недолго общаться с “хозяевами”, которые, как правило, уже несколько часов ждали, когда же их игрушка наконец пробудится и порадует их какими-нибудь милыми выходками. А еще Грегор купил три маленьких камеры на треножниках, чтобы вести параллельную съемку с экранов некоторых планшетов. Он хорошо все просчитал, прежде чем пойти на такие расходы, решая, не будет ли слишком примитивным ходом вести съемку напрямую, вместо того чтобы заплатить за нужную программу и хранить картинки в цифровом виде. Но он очень быстро убедился, каким успехом пользуются подобные видео, добавленные к табличкам с краткими характеристиками будущих “хозяев”. Аналоговый формат придавал его записям оттенок домашности и одновременно живой реальности. Кроме того, клиенты могли собственными глазами увидеть тот единственный и неповторимый планшет, который собирались приобрести, а также руки Грегора, которые иногда появлялись то там, то тут и вроде как придавали всей сделке определенную надежность. Это было все равно что покупать щенка, зная, кто о нем на самом деле до сего момента заботился и насколько хорошо песик себя вел. Грегор не мог проделать это со всеми планшетами, но как только добавлял к характеристикам три-четыре видео того или иного кентуки, соединения продавались, как правило, за сутки.

По вечерам отец садился за спиной у Грегора и, наморщив лоб, смотрел на экраны. Грегор попытался и ему поручить заниматься некоторыми соединениями, поскольку уже не мог расширять начатое дело без посторонней помощи, однако старик, как выяснилось, не был способен уразуметь, что тут к чему. Привлечь кого-нибудь из друзей? Но у Грегора не было таких, кому бы он безоговорочно доверял. Кроме того, он успел обнаружить на рынке такие же, как у него, предложения, при этом у некоторых ловкачей продаж получалось во много-много раз больше. И Грегор старался разгадать, как они с этим справляются. А также размышлял, нет ли в действующих законах еще каких-нибудь лазеек, которыми он пока еще не додумался воспользоваться.

Случилась и одна очень неприятная вещь, о которой Грегор старался не думать, но которую никак не мог выкинуть из головы. Богатый мальчишка, получивший кентуки в подарок на день рождения и живший, по прикидке Грегора, на Кубе, неподалеку от пляжей Мирамара, на самом деле обитал в колумбийской Картахене. И этот ребенок почти не интересовался своим кентуки. Зарядное устройство они поставили на кухне, а эта кухня оказалась просто огромной – размером со всю их с отцом квартиру. Две женщины и мужчина сновали по дому, облаченные в форму прислуги, а родители мальчишки ссорились в присутствии сына и слуг, как только видели друг друга. В доме жил еще один мужчина – кажется, дядя мальчика. И он порой брал с собой кентуки в какие-то совершенно немыслимые места. Или прятал его в спальне родителей мальчика, стараясь сунуть туда, откуда тот не мог самостоятельно выбраться. И получалось, что родители ругались, или занимались сексом, или швыряли друг в друга чем придется – и вдруг обнаруживали кентуки. Тогда кто-то из них двоих выталкивал его пинками из спальни. Однажды мужчина оставил кентуки в ванной комнате при той же спальне – на полке для полотенец, когда мать мальчика принимала душ. Обалдевший Грегор видел, как она голая вошла в кабинку, потом вышла, вытерлась, села на унитаз и какое-то время щипчиками выдергивали волоски у себя на коленке. Одновременно она, естественно, проделывала и то, ради чего села на унитаз. Все это выглядело неприлично.

Но та неприятная вещь, которую Грегор никак не мог выкинуть из головы, на самом деле была гораздо хуже сцены в ванной, хуже и страшней.

Однажды вечером мужчина позвал кентуки, который находился в большой гостиной. Грегор попытался спрятаться, но не успел. Тип подскочил к нему, схватил и завязал ему глаза чем-то вроде ленты. И хотя кентуки не мог больше ничего видеть, слышал он отлично. Поэтому и понял, что они вышли из дома и сели в машину. Ехала машина минут сорок – пятьдесят. Грегор воспользовался этим временем, чтобы заняться другими приборами, но и первый планшет старался не выпускать из виду и следить за тем, что там происходит. Машина свернула на щебневую дорогу. А когда наконец остановилась, послышался собачий лай. Дверца открылась и снова захлопнулась. Даже через повязку было заметно, как изменилось освещение вокруг, поэтому кентуки понял, что они находятся где-то в сельской местности. Издалека донеслось мычание коровы. Они довольно долго шли, минут семь или даже восемь. Постепенно стал нарастать какой-то непонятный шум. Открылась и закрылась большая дверь. Теперь звук решительно переменился. Он стал резким, пронзительным, многоголосым. Когда с глаз кентуки сняли повязку, он увидел себя в клетке с решетками. Но пол был где-то внизу, до пола он не доставал, а между ним и полом была плотная масса цыплят, которые тянули головы, чтобы глотнуть воздуху, топтали и клевали друг друга, пищали от удушья и страха, и его они тоже клевали. Это была не единственная клетка, таких были сотни, бесконечные коридоры из клеток. Цыплята пищали, у многих были вырваны клювы, и раны еще не успели затянуться. У потолка и по проходам в этом ангаре плавали густые облака перьев. Грегор увидел, что синтетические нитки из шкурки его кентуки тоже стали летать среди желтых цыплячьих перышек. Один из цыплят, который оказался прямо перед ним, или над ним, или под ним – все менялось в мгновение ока, – обезумев, шарахнулся о камеру. У него, как и у многих других, был вырван клюв, и он истерично пытался защищаться и пачкал камеру кровью. Но буквально парализовал Грегора именно пронзительный крик, и это был не просто крик боли, а крик невыносимого ужаса, крик ворвался в его комнату сквозь глухой шелест динамиков, заставив Грегора резко дернуть за провода и выключить планшет. Соединение К52220980 просуществовало еще неполных двадцать секунд. После чего Грегор убрал это объявление с соответствующими таблицами и переустановил операционную систему планшета, чтобы использовать его для какого-нибудь другого соединения.

* * *

Когда он наконец добрался до Буэнос-Айреса, ему сообщили, что дядя уже не может говорить. Медицинская сестра открыла ему дверь квартиры, любезно приняла пальто и сумку, а потом спросила, хорошо ли он доехал и не хочет ли выпить чаю, прежде чем пройти к больному. Клаудио на чай согласился. В полете он не раз представлял себе, как сразу же направится в ту самую комнату и крепко обнимет старика, при этом будет сдерживать эмоции и даже призовет на помощь черный юмор, без которого редко обходилось их общение. Но медсестра дала ему в руки чашку и кивнула на стул. После чего постаралась в общих чертах обрисовать ситуацию: то, что доносилось до них из соседней комнаты, не было храпом, теперь только так и мог дышать его дядя. Тело умирающего стало ригидным, и Клаудио, раздумывая над последним словом, почувствовал, как деревенеет и его собственное. После чего ему пришло в голову: “Он ведь не спит, а значит, слышит наш разговор”.

На полу за стулом медсестры Клаудио увидел зарядное устройство. Оно было похоже на круглую подставку электрического чайника, который он купил себе сразу по приезде в Тель-Авив. И следом вспомнил, что там же примерно три месяца назад он поддался на уговоры настырной тетки и купил у нее кентуки для дяди, а потом отправил с кем-то из знакомых. С тех пор Клаудио с дядей ни разу не разговаривал.

Медсестра продолжала:

– Не думаю, что он переживет нынешнюю ночь. – Она бросила взгляд на часы. – Через двадцать минут мое дежурство закончится, но прежде я должна кое-что вам объяснить.

Клаудио поставил чашку на стол.

Женщина показала ему, где лежит морфий и как его колоть. Продиктовала, как ее найти, и дала номера “скорой помощи” – на всякий случай, хотя и намекнула, правда, очень осторожно, что пора уже дать дяде уйти. Вручила конверт, который отец Клаудио оставил для него на прошлой неделе, когда тоже побывал в Буэнос-Айресе, чтобы проститься с братом.

– Твой отец сказал, что здесь все, что может понадобиться тебе для похорон.

И только тут Клаудио ясно осознал, что на него свалится еще и это. Темный и липкий ком, застрявший у него где-то между грудью и горлом, появился еще в аэропорту, но сейчас не давал дышать. Клаудио сделал вдох и остановил ком. Потом сказал себе, что комом он займется позже.

Медсестра ушла, и Клаудио немного постоял посреди гостиной. Стало ясно, что на самом деле не так-то просто вбежать в соседнюю комнату и обнять дядю. Оттуда доносилось его натужное дыхание, и теперь, когда Клаудио знал, что это не храп, выносить такие звуки было совсем тяжело. А они делались все громче, все надрывнее.

Внимание его привлек какой-то шум на кухне, и Клаудио поспешил туда, а не в комнату дяди. Наверное, медсестра забыла что-нибудь выключить. Он заглянул в дверь. Шум был мягкий, прерывистый и неровный. Увидев кентуки, Клаудио все понял. В Тель-Авиве кое-кто даже прогуливался с такими зверьками по улицам, но Клаудио никогда не обращал внимания на то, какой звук они издают при движении. Кентуки спрятался под маленький обеденный столик. Клаудио нагнулся и позвал его, пощелкав пальцами, но тот не только не подошел к нему, а, наоборот, отодвинулся еще дальше. Индикатор, находившийся между задними колесами, светился красным, однако кентуки, судя по всему, не собирался подниматься на зарядное устройство. Мало того, он устремился в противоположный угол кухни. Клаудио это показалось странным, но много ли он вообще знал об этих приборах? Он опять сделал несколько шагов в сторону кентуки. Тот смотрел на незнакомца и не двигался, отступать ему было уже некуда. Клаудио дотронулся до него пальцем и несколько раз мягко постучал по лбу. Ему ни разу не доводилось как следует разглядеть кентуки, и он тотчас задался вопросом, что подумали бы его преподаватели в области нанотехнологий из Института имени Вейцмана, узнай они, что он в приступе тоски и нежности подарил своему дяде такую вот забаву.

Клаудио вернулся в гостиную, но из-за дядиных хрипов решил выйти через стеклянную дверь на балкон. Сюда хрипы доносились через окно. Два широких деревянных щита служили балконным ограждением, но не доходили до пола. Клаудио положил на них локти и выставил наружу, в пустоту, носки своих ботинок. Он всегда, с самого детства, так поступал, оказавшись на этом балконе. Внизу, на проспекте Кабильдо, машины замерли на светофоре. Клаудио скучал по Буэнос-Айресу, но сейчас, стоя здесь, вдруг почувствовал тоску и по своему новому городу. Если верить картам Google, Клаудио жил теперь на расстоянии в 11 924 километра от дома, где прошло его детство, хотя уже много лет как этого дома детства тоже не существовало.

Клаудио буквально заставил себя вернуться в гостиную. Тянуть больше было нельзя, и он заглянул в комнату дяди. Тот был аккуратно, по самую грудь, накрыт одеялом, голову он как-то странно запрокинул назад, видно, такая поза облегчала доступ воздуха в легкие. Клаудио немного постоял на пороге, поразившись, насколько тихо дышал сейчас сам. Наконец он отважился сделать шаг в сторону кровати.

– Привет, – сказал Клаудио.

Сказал он это только потому, что, как ему казалось, дядя уже не мог его услышать. Но тут дядина правая рука поднялась, и открытая ладонь поманила его. Клаудио сглотнул слюну. Пододвинул стул к кровати и сел.

– Мне понравился твой кентуки, – сказал Клаудио.

И тут дядя сделал движение, совершенно немыслимое в его состоянии, – он поднял обе руки и вытянул их в сторону окна. Легкая гримаса исказила исхудавшее до неузнаваемости лицо, а потом руки бессильно упали на одеяло и легли вдоль тела.

– Тебе нужен еще морфий?

Кажется, он первый раз в жизни произнес это слово. Дядя не кивнул и не отказался, но по его хрипам Клаудио знал, что он еще жив. Зачем умирающий с таким отчаянием указывал на окно? Племянник огляделся по сторонам. На стеллажах, полках и столах, где у дяди обычно грудами лежали книги и партитуры, теперь царил идеальный порядок, там стояли пузырьки, хранились таблетки, вата, салфетки и пеленки. На прикроватной тумбочке Клаудио увидел единственную, пожалуй, личную вещь. Там стояла, почти касаясь подушки, металлическая коробка размером чуть больше ладони. Племянник не помнил, чтобы видел ее раньше, и подумал, что это что-то вроде сувенира, привезенного из какого-нибудь экзотического города на Ближнем Востоке – одного из тех, где дядя всегда мечтал побывать. Клаудио захотелось взять коробку в руки, но он этого не сделал, так как боялся потревожить дядю. Он просидел там еще двадцать минут, до сих пор чувствуя где-то у себя внутри запах самолетной еды.

Когда дядя перестал дышать, пальцы его ног у другого края кровати напряглись. Клаудио вскочил со стула, отошел подальше и какое-то время боялся пошевелиться. Но царившая вокруг тишина помогла ему успокоиться, потом внизу, на проспекте, машины постепенно снова пришли в движение. Клаудио позвонил в похоронное бюро, там пообещали прислать врача, чтобы тот еще сегодня выписал свидетельство о смерти, а за телом они приедут вечером. Клаудио вернулся к кровати и с головой накрыл покойного простыней. Странно, он заранее знал, как тяжело будет переживать эту смерть, но сейчас ничего не чувствовал.

Он взял в руки металлическую коробку и открыл. Было слышно, как на кухне тихо шумит моторчик кентуки. В коробке лежали написанные от руки письма. Может, на арабском, а может, на иврите, Клаудио вряд ли сумел бы различить два эти языка. В письмах то и дело мелькало имя дяди, уж имя-то он узнать мог. А еще в коробке лежало маленькое пластмассовое колечко, похожее на игрушечное, к тому же сломанное. Под письмами он нашел фотографии. Фотографии мальчика лет двенадцати. На всех снимках мальчик был одного возраста, а сделаны они были вроде бы в какой-то комнате или во дворе рядом с домом. Фотографии казались недавними. Красивый мальчик, пухлощекий, смуглолицый. Он показывал в камеру разные предметы, которые, как постепенно начал догадываться Клаудио, дарил мальчику дядя. На последней фотографии глаза у мальчика светились от счастья. Родители бережно держали дядин синтезатор “Ямаха”, а мальчик стоял перед клавиатурой и делал вид, что увлеченно играет.

Клаудио опять почувствовал у себя внутри темный и липкий ком. Он поставил коробку на место и вышел из комнаты. Ему было просто необходимо глотнуть свежего воздуху. Пройдя через гостиную, он вернулся на балкон. И только когда опять поставил локти на перила и глянул вниз, увидел кентуки. Клаудио не сразу понял, что произошло, но все сомнения очень быстро исчезли. Кентуки разбился, упав с двенадцатого этажа на мостовую, совсем близко от бордюра. Две женщины делали знаки машинам, чтобы те объезжали его. А еще они пытались собрать вместе отдельные части. Прохожие с ужасом смотрели на них. Соединение К94142178 действовало восемьдесят четыре дня, семь часов, две минуты и тринадцать секунд.

* * *

Она привыкла к тому, что, двигаясь по комнате, слышит приглушенный шум моторчика и знает, что Полковник Сандерс следует за ней. Иногда ему даже позволялось пойти вместе с Алиной в библиотеку. В ту последнюю неделю она, кроме того, разрешала кентуки сопровождать ее на террасу с видом на горы, где Алина ложилась позагорать на один из шезлонгов. Их совместные прогулки были короткими, не предполагали ступенек, и ей нравилось, что кентуки может передвигаться самостоятельно и наслаждаться вполне заслуженной независимостью. Иногда она слышала, как он залезает под шезлонг, спасаясь от солнца, светившего прямо в камеру, ведь тому человеку – кем бы он ни был – это, наверное, мешало как следует все рассмотреть. Ей нравилось, когда ворон находил укрытие в тени от ее тела. А больше всего Алину завораживала мысль – надо признаться и в этом, – что он ждет ее здесь, рядом, и она время от времени слышит жужжание моторчика, когда кентуки передвигается вместе с солнцем. Это помогало ей расслабиться.

– У тебя все в порядке, деточка? – спросила мать сегодня утром.

Она в первый раз позвонила Алине в Оахаку, сказала, что прочла ее электронные письма и они произвели на нее странное впечатление. Алина успокоила мать, сказала, что у нее все очень хорошо, просто чудесно. И у Свена тоже все очень хорошо, да, да, выставка откроется через три недели. И с кентуки тоже все очень хорошо.

– А он требует какого-нибудь ухода? – поинтересовалась мать.

Что имелось в виду? Надо ли ему давать воду и кормить? Подстригать когти и выгуливать?

– Понимаешь, мама, это все равно что телефон, только с ножками.

– Ну и что тогда с ним делают? Для чего он нужен?

Алина объяснила, что представляет из себя в действительности любой кентуки: сразу же после установления соединения номер IMEI прибора привязывается к конкретному “хозяину”, и это позволяет никогда не утрачивать контакт с ним.

Мать долго молчала, и Алина попыталась объяснить доходчивей:

– IMEI – это идентификационный номер, он есть у любого телефона. И у твоего тоже, кстати сказать.

– И этот номер выбираю я сама? Что-то не помню, чтобы выбирала какой-нибудь номер для своего телефона.

– Ну хватит, мама, – оборвала ее Алина, теряя терпение.

– А почему бы мне тоже не купить кентуки и не послать его тебе? Было бы здорово, правда? Тогда мы могли бы больше времени проводить вместе.

– Нельзя по своему усмотрению назначать того, с кем ты будешь соединена, мама. В этом-то и вся соль.

– Но тогда зачем это нужно?

– Ну мама! – воскликнула Алина, но на самом деле вопрос этот запал ей в душу.

Она ходила в библиотеку почти каждое утро, возвратившись с пробежки и приняв душ. Потом устраивала себе второй завтрак и одновременно отвечала на почту и смотрела новости по телевизору. Когда Алина мыла посуду, прежде чем залечь на часок в постель, Полковник Сандерс постукивал ее по ногам, поднимал к ней глаза и вскрикивал своим металлическим голосом. Это было смешно, но производило и удручающее впечатление, ведь не надо было быть гением, чтобы понять: этот самый, кем бы он там ни был, отчаянно переживал, что она уделяет ему так мало внимания. Он ждал от нее вопросов, ждал, когда они выработают способ, который позволит им общаться, хотел, чтобы Алина выслушивала все то, что он мечтал ей сказать. А еще – чтобы о нем “заботились” как положено. Но Алина не собиралась потакать ему. До тех пор пока они не установили канала общения, кентуки должен удовольствоваться ролью домашнего питомца, и Алина для себя решила, что ни в коем случае не станет переступать этой границы. Она закрыла кран, пошла за мандаринами и обнаружила, что они закончились. Ладно, надо будет дойти до лавки и купить еще. Девушка слегка навела порядок, повесила на место одежду, разобрала бумаги, стараясь не сталкиваться с кентуки. Накануне она задела его ногой, ворон упал, и у него отвалился пластмассовый клюв. Это вышло без злого умысла с ее стороны. Она подняла его и снова поставила на колесики, но кентуки долго не шевелился – таким образом он не в первый раз изображал обиду. Если бы Алина с самого начала получше разобралась, что в точности представляет собой любой кентуки, она не стала бы покупать игрушку, а выбрала бы роль его “жизни” – это, вне всякого сомнения, подошло бы ей куда больше. Но, в конце-то концов, если уж человек не выбирает ни родителей, ни братьев и сестер, то почему ему должно быть позволено выбирать своей волей, по какую сторону камеры он желает быть в этой игре с кентуки? Люди платят за то, чтобы кто-то ходил за ними целыми днями как собачка. Они хотят, чтобы кто-то настоящий вымаливал их взгляды, стоя внизу, на полу. Алина задвинула ящики и растянулась на кровати. Услышала, как к ней приближается моторчик кентуки, и вяло опустила руку вниз, поскольку сытого человека обычно одолевает лень. Кентуки мягко ткнулся в ее ладонь, и Алина почувствовала, как плюшевое тельце трется о кончики ее пальцев. Она на ощупь отыскала вмятину, оставшуюся там, где раньше был клюв, и почесала ее ногтями. Потом снова чуть отодвинула руку, и кентуки медленно обошел вокруг руки, словно сам себя гладил. Все-таки роль “жизни” кентуки давала бы более сильные ощущения, подумала Алина. Если возможность сохранять в сети анонимность – высшая свобода для каждого юзера, и выше этой свободы вроде бы уже ничего нет, тогда что чувствует человек, который анонимно поселился в доме другого человека?

Чуть позже они вышли на террасу. Алина немного почитала, лежа в шезлонге и загорая, потом опустила книгу на пол, сняла футболку и осталась в бикини. Полковник Сандерс выбрался из-под шезлонга и чуть отступил, словно искал точку, откуда картина будет более полной. Так он простоял несколько минут, и тем временем глаза у Алины сами собой закрылись. Но тут она снова услышала, как заработал моторчик и как ворон вернулся. По звуку она определила, что он вроде бы находится где-то внизу, наверное, под шезлонгом. Но двигался ворон как-то подозрительно медленно. Не стучал, как обычно, по белым ножкам шезлонга, а просто замер в точности под ее телом. Ей показалось, что это место находится где-то в районе ее желудка, а потом он передвинулся прямо под ее грудь, но с такой опасливой неспешностью, что это заставило Алину открыть глаза, хотя она постаралась не шевелиться. И подождать. Где-то вдалеке, на одной из гор, беззвучный мотоцикл прочерчивал линию по полосе асфальта. Алина услышала, что кентуки повернул чуть влево. Ткань шезлонга натянулась, и голова кентуки мягко коснулась одной из ее грудей. Алина вскочила как ошпаренная. Полковник Сандерс больше не двигался, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что она стоит босиком и каменный пол обжигает ей ступни. Алина ругнулась, отыскивая свои босоножки, потом шагнула в сторону газона. Они смотрели друг на друга. Алина не стала возвращаться за книгой и футболкой. Прыгая по раскаленным плиткам, она вернулась к себе и заперла дверь на ключ. Затем остановилась в центре комнаты и стала ждать.

И очень скоро услышала тихие и размеренные удары в дверь. Кентуки звал ее. Она немедленно представила себе ужасную картину: Полковник Сандерс – это на самом деле голый старик, который сейчас сидит на кровати среди влажных простыней, управляет своим кентуки с помощью телефона и стучит в дверь, мечтая снова дотронуться до нее. Образ получился омерзительный, но Алина закрыла глаза и сделала усилие, чтобы собраться с мыслями и правильно оценить ситуацию. Она почувствовала такое отвращение, что даже высунула язык и у нее скрючились пальцы. Еще мгновение спустя в спешке, которой сама не могла бы объяснить, она кинулась к двери и открыла ее. Там стоял Полковник, он поднял голову, посмотрел на нее и вошел. Алина закрыла дверь и сделала круг, как обычно вокруг нее самой делал круг Полковник. Потом она нащупала у себя на спине бретельки бикини и дернула за них.

– Ну на, гляди, – сказала Алина. Верхняя часть купальника упала на пол. Ее-то сразу и увидел кентуки, обернувшись, потом опять поднял голову и уставился на грудь Алины. – Хочешь потрогать?

Алина задумалась над тем, как им это лучше проделать. Когда она включала кентуки в первый раз, ей и в голову не могло прийти, что когда-нибудь она скажет ему подобную вещь, и тем не менее во всем этом присутствовала определенная логика, которой Алина доверяла. Кроме того, у нее не было чувства, будто кто-то из них двоих нарушает границы личного пространства другого, ведь без слов нет и насилия – или все-таки есть? Проблема была в том, что тот тип, кем бы он там ни был, мог сфотографировать ее, мог сделать видео, мог мастурбировать, затаившись в пластмассовом, обтянутом плюшем теле ворона. Но, в отличие от населявших эту арт-резиденцию людей, она, Алина, никакими художествами не занималась и никого ничему не учила. А быть никем – это ведь еще одна форма анонимности: Алина была такой же всевластной, как и человек, управлявший кентуки, и хотела дать ему это понять раз и навсегда. Она опустилась на колени и позволила кентуки приблизиться. Потом вообразила, что лежит со стариком в его влажной постели. Как бы он повел себя с ней? Она никогда не видела порнофильмов про стариков. И теперь потянулась к письменному столу, нащупывая телефон. Точно так же ей никогда не приходило в голову посмотреть порно с кентуки. Алина стала искать “порно”, “старик”, “член”, “кентуки”. И получила больше восьмисот тысяч результатов. Неужели столько людей занимается сексом с этим прибором? Неужели такая штука вообще возможна? Алина выбрала что-то наугад. И, пока видео загружалось, оперлась спиной о край кровати, подняла Полковника Сандерса и поставила на свои скрещенные ноги. Затем повернула его так, чтобы он мог видеть то же самое, что и она, и прикинула, насколько надо опустить перед собой телефон, чтобы смотреть на экран могли они оба. На экране какая-то девушка возилась с поставленной на кровать камерой и уже начинала съемку. Девушка легла, у нее были такие большие груди, что они выступали по бокам, потянулась, доставая что-то с прикроватной тумбочки. Это оказался кентуки, но на нем было слишком много всего накручено, так что никто бы не смог догадаться, что это за животное. Между глаз ему приделали сверкающий рог. С брюха свисал большой черный член из латекса, привязанный к телу на широком поясе. А там, где предположительно находилась задница – если только у этих тварей имелась задница, – ему нарисовали большое красное сердце. Сознавал ли тип, кем бы он там ни был, скрывавшийся за кентуки, что с ним сотворили? Попадет ли в камеру латексный член? Но тут матрас задрожал, а вместе с ним задрожали девушка и потаскун-единорог, и в камеру справа вполз на карачках голый старик. Алина остановила показ. Она была не совсем уверена, что хочет смотреть то, что сейчас произойдет, зато твердо знала, как поступит сама. Она оделась и обулась, принесла табуретку с кухни и поставила в центре комнаты. На табуретку поставила миску и бутылку. Перевернула кентуки вверх колесами, поплотнее вставив его голову в миску. Взяла телефон и прислонила к бутылке. Поправила всю конструкцию, чтобы быть уверенной, что ворону все будет хорошо видно. И снова запустила видео. Там оставалось еще тридцать семь минут действия, а избежать просмотра кентуки не мог.

Алина оделась, взяла ключи и сильно хлопнула за собой дверью. Снаружи начинало смеркаться, в некоторых мастерских уже зажгли свет. Если она не поторопится, то не застанет Кармен на месте. А подруга была ей сейчас очень нужна – вернее, нужен был реальный человек, с кем можно переброситься хотя бы парой самых пустячных фраз. За конторкой у входа Алина подругу не увидела, поэтому мягко постучала кулаком по деревянной поверхности, и библиотекарша буквально выпрыгнула откуда-то, нагруженная бумагами. Она наводила порядок на нижней полке.

– Ну, ты даешь, дорогая, таким манером только виски требуют в баре, – сказала Кармен. – Это совсем не в стиле Джейн Остин. – И тут она внимательно посмотрела на Алину и даже выронила из рук бумаги. – С тобой все в порядке?

Потом глянула на часы. Если Алина подождет минутку, можно будет выйти отсюда вместе и немного прогуляться.

Алине была просто необходима и эта прогулка, и чья-нибудь компания, но она не была готова прямо сейчас начать обсуждать то, что с ней совсем недавно произошло. Она с удовольствием отметила, что солнце больше не палило и со стороны Оахаки дул свежий ветерок. Через два квартала от арт-резиденции, прямо напротив церкви располагалась аптека, при ней имелось кафе-мороженое, и оно было еще открыто. Во всем поселке только к этому заведению, пусть и с натяжкой, можно было отнести название “кафе”, и официант немедленно вышел, чтобы протереть для них единственный столик, стоявший на тротуаре.

– Он извращенец, – сказала Алина, помешивая ложечкой чай в чашке, – от этого чертова кентуки просто нет спасения. Я его уже возненавидела.

– Тебе перестал нравиться Полковник Сандерс? – Кармен прикрыла глаза и подставила лицо под последние солнечные лучи. Было непривычно видеть ее не на фоне библиотечных полок, а здесь, на улице. – Но ведь всегда можно дать ему пинка под зад и отправить куда подальше?

Но Алине хотелось сейчас совсем другого. Ей хотелось расслабиться, хотелось самой и по собственной воле решать, когда и кому можно разгуливать по ее комнате и по ее жизни. Возмутительно, что вовсе не “хозяин” устанавливает режим такого общения.

Они поговорили о книгах и заказали еще по чашке кофе.

– А это ты видела? – Кармен кивнула в сторону помещения аптеки.

По телевизору передавали шестичасовые новости, и начались они с показа стоявшего на столе кентуки.

– Они каждый вечер вот так включают кентуки.

Двое ведущих жестами давали ему понять, что он должен сейчас сделать, и тот их слушался, словно речь шла о дрессированной собаке.

– Если человек, который управляет в данный момент кентуки, позвонит в программу и сможет доказать, что именно он заставляет его двигаться, то он выиграет полмиллиона песо. Представляешь? Их ему в тот же день без лишних разговоров и выдадут.

Потом они купили мандаринов, и Кармен угостила Алину мороженым. Какое-то время женщины шли молча, каждая сражалась со своим тающим мороженым.

Когда Алина вернулась в комнату, кентуки там не было. Значит, Свен побывал здесь, а потом опять ушел. Алина поняла это по чистым чашкам и открытым окнам – проветривание было одной из великих страстей художника, – но в первую очередь по тому, что табуретка, на которой она оставила ворона, опять была задвинута под стол, а телефон лежал на кровати с ее стороны. Порой Алина передвигала какие-то вещи исключительно из удовольствия менять их местами, и поначалу Свен это замечал и в свою очередь тоже что-то двигал, чтобы дать ей знать, хоть и таким вот условным способом, что способен уловить смысл происходящего вокруг него. И это была очень милая форма для выражения обиды. Алина тотчас опять закрывала окна, переставляла его ботинки к другой стороне кровати, а свои собственные босоножки – туда, где раньше стояли они. Зубную пасту подменяла каким-нибудь кремом из аптечки и раскладывала на прикроватной тумбочке в новом порядке записные книжки и блокноты Свена, к которым он всегда относился очень ревниво. Он, надо отметить, отвечал ей куда менее изобретательно, и Алина даже с трудом замечала эти его так называемые ответы. “Ага, – думала она, – он перенес мои щетки из ванной на кухню, да, очень остроумно”. А порой спрашивала себя, не сама ли сделала это по рассеянности. Сейчас Алина печально улыбалась, стоя посреди приведенной в порядок комнаты, и пыталась угадать, не следует ли отсутствие кентуки считать каким-нибудь особым знаком от Свена, то есть попыткой, хотя и очень невразумительной, опять сдвинуть что-то с привычного места?

Она решила снова выйти на улицу. Почему ее беспокоила мысль о том, что Свен с кентуки проведут какое-то время вместе и наедине? Потому что художник в один миг запросто испортит всю ее работу, ведь достаточно показать ворону листок бумаги с написанным там электронным адресом, чтобы прирученный домашний питомец снова превратился в похотливого старикана. Она спустилась вниз, пересекла общую кухню и общую гостиную. Час был самый неудачный: в это время художники имели обыкновение сновать туда-сюда и заполнять собой все пространство. Кто-то играл в настольный футбол, кто-то дремал, сидя на длиннющем диване перед экраном проектора. Кто-то ел, стоя у открытой дверцы холодильника, кто-то истреблял запасы продуктов из встроенных шкафов. Помощница Свена, затянутая в бархат цвета фуксии, накручивала себе волосы на бигуди, болтая с русским писателем, приехавшим сюда на прошлой неделе. Алина прошла через последнюю комнату, где публика делала ставки, окружив двух кентуки, которые наперегонки бежали к большому окну.

Алина пересекла выставочный зал. Уже была демонтирована инсталляция из прозрачных паранджей – творение франко-афганской художницы, проживавшей в Нью-Йорке. И впервые зал показался Алине просторным. Потом она попала в зону мастерских. Некоторые художники еще работали. Там и сям горел свет. Сумасшедшая дама, делавшая инсталляции из пробки, пела реггетон, держа у рта вместо микрофона что-то напоминавшее погашенный карманный фонарик. В следующем зале пара чилийских фотографов работала, склонившись над гигантографией, и каждый орудовал резцом со своей стороны. Алина прошла мимо еще двух мастерских и остановилась перед дверью третьей. На обычном листке бумаги было написано: “Свен Гринфорд”. Это был его почерк. Она постучала, но никто не ответил. Тогда Алина вошла и включила свет. Помещение, как и следовало ожидать, было чистым, повсюду царил безупречный порядок. Матричные доски были по размерам выстроены вдоль окна, а множество двуцветных монотипий сушились на главном столе. Но чего она никак не ожидала тут найти, так это трех коробок, занимавших стол у задней стены. Трех белых коробок, точно таких же, как та, из которой не так давно она сама достала своего Полковника Сандерса. Алина полюбопытствовала. Коробки были пустые. Рядом лежала инструкция. Но судьба еще двух инструкций оказалась совсем иной: страницы из них кто-то вырвал и разложил по столу, и на каждой с помощью красной туши был оставлен отпечаток пальца. Так всегда работал бедный Свен, сколько она его знала. Он выставлял только ксилографии и монотипии – достаточно большие и серые, чтобы замаскировать следы его бездарности. И тем самым Свен изменял своей истинной мечте – “потрясти художественный рынок”. Об этом он говорил всякий раз, когда выпивал лишнего, твердя словно заклинание: “Нужно создать гениальную инсталляцию! Гениальную инсталляцию!” Но – возможно, к счастью – любые попытки воплотить эту мечту в жизнь в итоге оказывались настолько неудачными, что охлаждали его пыл.

Алина миновала мастерские и двинулась в сторону жилых комнат. Так куда же все-таки подевались Свен с Полковником? Почему Свен сразу не сообщил ей, что у него появился новый проект, связанный с кентуки? Она вдруг сочла это изменой – куда более серьезной, чем его отношения с помощницей. Алина прошла мимо бассейна. С гор сюда доносился неистовый стрекот сверчков. Ей показалось, что эти резкие звуки барабанным боем отдаются у нее в ушах.

* * *

Энцо полил растения в теплице и сорвал несколько веточек петрушки к мясу. Ему пришлось задержаться здесь дольше обычного, так как он дожидался, когда же крот явится посмотреть на базилик и красный перец. Но дверь с москитной сеткой так и не открылась. Наконец Энцо надоело ждать, и он пошел готовить ужин. Позвал Луку, чтобы тот помог накрыть на стол, а потом они поужинали, слушая новости. Когда передавали какую-то очередную историю про кентуки, крот вышел из-за дивана и прошествовал под стол. Он показался в первый раз за весь день, да и на прошлой неделе вел себя точно так же. После того самого воскресенья, когда Энцо попытался наладить с ним контакт, в отношениях между ними появилась трещина. Почему, интересно знать, крота так обидело желание Энцо поговорить с ним по телефону? Мистер ни на миг не пренебрегал взятыми на себя “отцовскими” обязанностями, но стал явно избегать Энцо. Неужели он и вправду предпочитал слоняться по дому в качестве крота, вместо того чтобы завязать с Энцо некое подобие дружбы? Ведь оба они, судя по всему, были одиноки, во всяком случае, проводили вдвоем много времени, и ни тому ни другому не пошло бы во вред, выпей они вместе пива – пусть и на расстоянии, то есть с телефоном в руке. Мало того, Энцо так до конца и не разобрался, что сам сейчас чувствует – разочарование или обиду на пренебрежение, выказанное ему прибором в тридцать сантиметров ростом. И тем не менее он как будто даже против собственной воли делал все возможное и невозможное, чтобы помириться с кентуки. Включал RAI в то время, когда там шли программы, которые, как он знал, интересовали Мистера; ставил его к заднему стеклу в своей машине всякий раз, как ехал в супермаркет или в школу за мальчиком; постоянно следил, чтобы Лука снова не спрятал куда-нибудь зарядное устройство. Собирая сына в школу, готовя еду или занимаясь собственными делами, Энцо не переставал разговаривать с кротом и задавать ему ненавязчивые вопросы. Как у вас сегодня дела, Мистер? Не хотите ли немного прогуляться? Может, включить ненадолго телевизор? Хотите, открою дверь на террасу? Иногда ему казалось, будто он разговаривает сам с собой. А Мистер вроде бы вспоминал про Энцо только в тех случаях, когда Лука засыпал перед телевизором, не делал уроки или не спал, играя под простыней на планшете, хотя свет в комнате был погашен.

А кроме всего этого, крота интересовали новости про кентуки. Вот и теперь по местному телевидению журналистка вела репортаж, стоя у дверей городской больницы: у некой пожилой женщины случился сердечный приступ, и ее кентуки-сова спас ей жизнь, сумев вызвать по телефону “скорую помощь”. В знак благодарности женщина попросила сообщить ей номер его банковского счета и положила на него десять тысяч евро, но после этого кентуки куда-то исчез, и его не было рядом с женщиной, когда у нее снова стало плохо с сердцем, так что на сей раз она окончательно переселилась в мир иной. “Виноват ли в этом хотя бы отчасти кентуки?” – спрашивала журналистка, глядя в камеру. А если виноват, то предполагает ли закон какие-либо меры, которые можно применять к этим нашим новым анонимным гражданам? В студии было организовано короткое обсуждение. Врач, державший кентуки у себя в консультации во Флоренции, рассказал еще об одном медицинском случае, но совсем другого рода. Потом поделился своим мнением человек, который сам был “жизнью” кентуки, попавшего в один из отелей Мумбаи. Крот неподвижно смотрел на экран. Лука, поев, встал и, проходя мимо, незаметно, но очень метко пнул его ногой, так что кентуки упал и откатился к дивану. Мальчик же как ни в чем не бывало отправился в свою комнату. Энцо подошел и снова поставил крота на колесики. Потом некоторое время стоял перед ним согнувшись.

– Что же с вами происходит, Мистер? – Они посмотрели друг на друга. – Что уж такого ужасного было в том, что я показал вам номер своего телефона и попросил позвонить? Ну, забудьте об этом, если мое предложение было вам так неприятно, не хотите, так и не звоните.

Кентуки отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Энцо вздохнул и пошел убирать со стола.

На следующий день бывшая жена приехала, чтобы серьезно поговорить с ним. Визит был неожиданным.

– Сейчас я позову Луку, – сказал Энцо, встав в дверях и не приглашая ее войти.

Она схватила его за руку:

– Нет, нет. Нам надо кое-что обсудить, Энцо. А уж потом я поздороваюсь с Лукой.

Энцо провел ее в гостиную и приготовил кофе. Пока он нес к столику чашки, она кружила по дому, заглядывая во все углы. Затем раздвинула шторы и осмотрела сад. Энцо решил, что на нее произвело большое впечатление нынешнее состояние теплицы, и ждал, что Нурия не удержится и отметит это, но та молча вернулась и села рядом с ним. Его бывшая, судя по всему, действительно пребывала в большой тревоге.

– Где кентуки? – спросила она наконец.

– Как всегда, бродит где-то здесь, – ответил Энцо и наклонился, чтобы заглянуть под диван.

Они сидели прямо над его убежищем, о чем Энцо отлично знал. Но он вдруг сообразил, что жена никогда раньше не видела крота, и почему-то был уверен: сегодня не самый подходящий день для знакомства. Энцо повернулся в другую сторону и снова бросил взгляд под диван. И сразу обнаружил кентуки, который неподвижно стоял к нему спиной, прячась за ножкой дивана. С того места, где находился Энцо, невозможно было определить, включен он сейчас или нет и может ли подслушать их разговор.

– Его здесь нет, – сказал Энцо, снова садясь, – в это время он обычно приглядывает за Лукой во время сиесты. – Энцо пододвинул бывшей жене чашку с кофе. – Он обожает Луку, ходит за ним по пятам, и слава богу, что есть кто-то еще, кто заботится о мальчике. Я не успел тебя поблагодарить, но надо признаться, кентуки здорово мне помогает.

Энцо прикусил язык. Ну почему он продолжает так себя вести? Старается польстить ей еще и сейчас, хотя ненавидит даже гудок ее машины, раздающийся в четверть девятого утра, когда она заезжает, чтобы отвезти Луку в школу.

– Энцо, – сказала она особым тоном, словно подтверждая, что тема разговора крайне серьезна. – Я в курсе, какие отношения у тебя установились с этой куклой, Лука каждые раз что-нибудь мне рассказывает.

Слово “кукла” прозвучало сейчас странно. Поначалу он даже не понял, что они продолжают говорить про кентуки.

– Я хочу, чтобы ты его погасил.

Наверное, она хотела сказать “отключил”?

– Я хочу, чтобы ты избавил моего сына от этого крота.

Энцо медлил с ответом, он не мог возражать против чего-то, чего до конца не понимал.

– Не знаю, как лучше объяснить, – сказала она, – но речь идет об ужасной вещи. – Она уперла локти в колени и закрыла руками глаза, как делают испугавшиеся чего-то девочки.

Энцо подождал еще немного, хотя знал: если кентуки сейчас зашевелится под диваном, она, пожалуй, услышит шум моторчика.

– Они педофилы, – выговорила она наконец, – все они. Об этом только что стало известно. Выявлены уже сотни случаев, Энцо.

Она отняла руки от лица и нервно потерла себе коленки. Энцо показалось, что, хотя Нурия и всегда была истеричкой, сейчас ее обычная манера речи обрела новые и неожиданно трагические нотки.

– Это всего лишь маленький приборчик, Нурия. Какой вред он может причинить мальчику? Того человека, кстати, ты знать не знаешь. Мы оба не знаем, кто это.

– В том-то и беда, Энцо.

– Мы уже три месяца живем вместе. Три месяца.

Он понял, что этот его аргумент прозвучал смешно, и умолк.

– Может, он снимает Луку на пленку, а может, попытается установить с ним связь, сказать ему что-то непотребное или показать что-то непотребное, пока ты, не утруждая себя лишними мыслями, разгуливаешь по теплице.

Да, конечно, она ведь увидела теплицу, и ее задело, что та находится в таком хорошем состоянии. Энцо попытался мягко улыбнуться – в знак того, что не придает услышанному никакого значения.

– Я знаю, что Лука терпеть его не может, Энцо. Ненавидит. А вдруг происходят какие-то вещи, о которых бедный ребенок просто не умеет рассказать нам? Ужасные вещи, возможно, мальчик даже не понимает, как с ним поступают.

Как он сумел столько лет прожить рядом с женщиной, способной выдумать подобную чушь? Энцо так возмутился, что встал и отошел от нее подальше. Она тем временем продолжала перечислять предполагаемые пороки кентуки и уже позднее, простившись с Лукой и стоя на пороге, изобретала все новые и новые их варианты и делала новые и новые прогнозы.

– Я хочу, чтобы ты его погасил, – сказала она на прощание. – Не желаю, чтобы рядом с моим сыном находилась подобная вещь.

Когда Нурия наконец ушла, Энцо еще какое-то время простоял перед закрытой дверью, пока не услышал, что заработал мотор и машина уехала. Сейчас он откроет окна и проветрит дом – именно это ему больше всего нужно, подумал Энцо, немного свежего воздуха. И банка пива.

* * *

Ей удалось раздобыть номер, по которому в Эрфурте можно срочно вызвать полицию. Теперь Эмилия знала, куда позвонить и что сказать, если немец вздумает обижать Еву. Однако адреса девушки она, понятное дело, пока сообщить не могла. А если полицейские не поймут ее примитивный английский? Впрочем, какая разница, ведь, как ни посмотри, пользы от того немногого, что она могла бы рассказать, наверняка не будет никакой. Зато отныне Эмилия была подготовлена к любому повороту событий. И вдобавок ко всему соорудила перед своим компьютером нечто вроде подставки из книг: если стрясется что-то серьезное, она тут же укрепит телефон перед экраном и все снимет на видео. Правда, Эмилия точно не знала, можно ли в Германии предъявить кому-то обвинение, опираясь на домашнюю видеозапись, но уж если Еве когда-нибудь понадобятся все равно какие улики, та их получит.

При всем при том Эмилия вполне сознавала скудость своих возможностей, и оставалось только надеяться, что не сегодня завтра ей в голову придет что-нибудь еще. Клаус – а именно так звали немца – больше на нее не покушался. Как объяснил сын, переводчик был настроен лишь на голос “хозяина” кентуки, поэтому слов Клауса не переводил. Короче, было не так уж сложно не обращать на него внимания, когда он находился в квартире. А когда его там не было, она усердно исследовала жилище Евы, с большим вниманием изучала каждую доступную ей вещь и то, для чего она была нужна. Крольчиха ни на шаг не отставала от Евы и жадно впитывала любую новую информацию – все, что девушка говорила или делала и что могло навести на полезные для плана Эмилии мысли.

“Ты нервничаешь, толстушка моя, не случилось ли чего?” – спрашивала Ева.

Если Эмилия мурлыкала, Ева щекотала крольчихе пузо, но быстро забывала о ней, отвлекаясь на что-то другое. Видно, “хозяйка” полагала: кентуки нужно всего лишь немного любви, но для Эмилии и это служило реальным вознаграждением – реальным и побуждающим к активным действиям.

Прежде чем сесть к компьютеру, Эмилия заваривала себе чай, потом немного прибавляла отопление. На улице с каждым днем становилось все холоднее, а она знала, что, как только перенесется в Эрфурт, уже не найдет ни минуты, чтобы встать и отрегулировать батареи. Под вечер она позвонила сыну:

– Я хочу послать тебе фотографию Евы, девушка очень красивая.

Сын объяснил, что с помощью камеры кентуки снимки делать нельзя. По его словам, это означало бы “нарушение приватности”. И вообще, там все “закодировано”. Как показалось Эмилии, сын слегка ревновал, и при этой мысли она вдруг невольно улыбнулась.

– Подумаешь, проблема, – сказала она. – Я легко сделаю фотографию со своего экрана и завтра непременно тебе пришлю.

Сын помолчал – видимо, его удивило, как быстро мать научилась решать подобного рода технические вопросы. Затем очень медленно, как человек, готовый наконец сделать важное признание, заговорил о своем кентуки, нет, не о том, который был у матери в Эрфурте, а о своем собственном. Он сказал, что, когда приобретал карточку для Эмилии, себе самому купил реального кентуки, но испробовать его рискнул только после того, как убедился, что Эмилия очень довольна подарком. К тому же, установив соединение, он смог лучше понимать тревоги и сомнения, которыми делилась с ним мать.

– Но… – только и сказала Эмилия, хотя на самом деле хотела спросить, давно ли и он тоже стал заглядывать в Эрфурт. Может, теперь они стали там соседями и благодаря этому будут видеться почаще?

– Ты должна выслушать меня, мама. Знаешь, что она сделала вчера?

Эмилия не сразу поняла, о ком идет речь. Но, признавшись в главном, сын как будто окончательно поборол страх и с жаром заговорил о последних неделях своей жизни – вернее, о целом месяце, быстро прикинула мать, – и стал откровенно делиться тем, что до сих пор скрывал. Эмилия с телефоном в руке пошла на кухню и села за стол, как делала, собираясь разобраться со счетами за газ и воду, когда нужна большая поверхность, чтобы в них не запутаться. А сын между тем рассказывал, что “жизнь” его кентуки прислала ему ко дню рождения замороженный шоколадный торт.

– Ты дал ей адрес? – в тревоге спросила мать.

Как могло столько всего случиться у нее за спиной? Эмилия пыталась справиться с комом, застрявшим в горле. Что она за мать такая, если ей ни разу и в голову не пришло послать сыну ко дню рождения торт? Неужели именно об этом он подумал тогда, получив подарок?

– Нет, нет. Никакого адреса я не давал. Дело в том, что она увидела с балкона, что прямо напротив моего дома находится ресторан Yung Kee, и вспомнила: она была там во время их с мужем путешествия в Гонконг.

С какого еще балкона? А кроме того, получается, что это замужняя женщина? Эмилия с большим трудом удержалась, чтобы не перебить сына и не засыпать вопросами.

– Она старая, но человек очень живой.

Эмилия сглотнула. Старая, но человек очень живой? Значит, саму ее сын такой не считает? Какой? Старой или живой?

– Так вот, понимаешь, это и помогло ей определить номер моего дома, и тогда она послала по замороженному торту в каждую квартиру. У нас на любом этаже только две квартиры выходят окнами на фасад, а две – во двор. Итого тридцать два торта, мама!

Эмилия сразу прикинула, сколько все это той женщине стоило. А еще через секунду вдруг стала соображать: самой ей сын купил карточку кентуки, а себе – кентуки реального, как тот, что есть у Евы в Эрфурте. Иначе говоря, он предпочел быть “хозяином”, а не “жизнью”? Ну и что это могло сказать ей о собственном сыне? Вроде бы ничего плохого, но если всех людей можно условно разделить на тех, кто решил быть “хозяном”, и тех, кто решил быть “жизнью”, они с сыном оказались в противоположных лагерях. И это, разумеется, встревожило Эмилию.

– А знаешь, что тут самое смешное?

– Самое смешное? Что? – спросила она, сделав глубокий вдох.

– Что у бедного разносчика, который полдня бегал по этажам, доставляя торты, многие жильцы взять их отказались. И он отдал мне еще два, когда вручал мой законный.

Эмилия сделала глоток, но чай оказался еще слишком горячим.

– Короче говоря, у тебя теперь целых три торта.

Фантастика, подумала Эмилия. А сын сказал:

– Посылаю тебе фотографию.

Чью? Женщины или торта? Эмилия услышала “бип”, посмотрела на телефон и открыла присланный снимок. Крепко сбитая брюнетка стояла у двери деревенского дома. Женщина казалась ровесницей Эмилии.

– Она всю жизнь проработала поваром, – пояснил сын. – И даже во время югославской войны готовила еду для хорватских бойцов. Я посылаю тебе еще одну фотографию, посмотри…

Эмилия услышала новый сигнал, но снимок открывать не захотела. А что, если отправить ему подарок прямо сейчас, пусть и с опозданием на неделю?

– Получила? Это девяностые годы, село Равна-Гора, она вместе с двумя солдатами отыскивает противопехотные мины. Правда, замечательная женщина? Видела, какие на ней ботинки?

С каких это, интересно, пор ее сын стал так восхищаться простыми женщинами? Можно подумать, сама она, Эмилия, за всю жизнь ни разу ничего ему не приготовила. Или настоящее самопожертвование – это когда ты просеиваешь муку в разгар европейской войны, надев при этом солдатские ботинки?

После разговора с сыном Эмилия какое-то время сидела, тупо уставившись на пластиковую поверхность кухонного стола. Она собралась было пойти спать, но чувствовала, что сна нет ни в одном глазу. И тогда решила позвонить Глории, чтобы рассказать все, что сообщил ей сын. Глория купила кентуки для внука, и теперь подруги с удовольствием обменивались всякими занятными историями про них. Правда, они с Глорией виделись совсем недавно – сегодня утром в бассейне, но так как Инес, третьей в их компании, до смерти надоела трескотня про кентуки, они обсуждали их по телефону, а втроем разговаривали в основном про политику, кухню и своих детей. Если же с их кентуки случалось что-нибудь примечательное, они, прощаясь у дверей спортклуба, тайком от Инес делали друг другу знаки. Это было забавно, и, болтая потом по телефону, они не раз пользовались случаем, чтобы позлословить и на ее счет, хотя, разумеется, подругу очень любили, но ведь в последнее время она, как стало заметно, вела себя немного консервативнее, чем можно было ожидать. В конце-то концов, заявила Глория во время их последнего телефонного разговора, или ты шагаешь в ногу со временем, или жизнь проходит мимо тебя.

Эмилия рассказала Глории про немца. И про его член, и про деньги, которые он вытащил у Евы из кошелька, и про то, как он гонял кентуки по всей комнате словно курицу, а потом сунул под струю воды. По мнению Глории, Эмилия спаслась только чудом. Одна из ее соседок потеряла своего кентуки-сову, потому что пустила его в ванную, когда принимала душ. Надо признаться, что вода оказалась слишком горячей. Видимо, пар опасен для тех моделей, которые сделаны не в тропической зоне.

– А вот то, что ты говоришь про своего сына, я все-таки никак не могу понять. Из-за чего, собственно, ты так всполошилась? – спросила Глория.

Эмилия вспомнила последнюю присланную им фотографию, вспомнила солдатские ботинки на ногах у той женщины. По правде сказать, она и сама не знала, что ее так напрягло.

– Знаешь, а почему бы тебе тоже не купить себе кентуки, – посоветовала Глория.

И какой от этого будет толк? Нет уж, никакого кентуки она покупать не станет. Потому что принадлежит совсем к другому разряду людей, а кроме того, у нее нет денег.

– Они ужасно дорогие.

– Бывает, что люди продают кентуки через интернет, уже попользовавшись ими. За полцены. Хочешь, помогу тебе подыскать такого?

– Нет. Мне не нужно то, что перестало быть нужным кому-то другому. И еще: я не из тех, кто хочет быть “хозяйкой”, – сказала она, по-прежнему думая о военных ботинках. – Я скорее принадлежу к числу тех, кто выбирает роль “жизни”.

На это Глория ничего ей не ответила.

Эмилия размышляла об их разговоре остаток этого дня и весь следующий. В четверг, прежде чем подключиться к Эрфурту, она полистала страницы с объявлениями. Нужных ей попадалось немного, но они были. И печатались, как правило, в разделе, посвященном домашним животным. Насмотревшись на фотографии, Эмилия задалась вопросом, не лучше ли взять собаку или кошку, но тут главным было то, что от кентуки не оставалось ни грязи, ни шерсти и его не требовалось выводить на прогулку. С тяжелым вздохом она закрыла объявления и включила контроллер кентуки.

Клаус опять бродил по квартире. Эмилия резко выпрямила спину и надела очки. Сейчас все внимание она отдаст Эрфурту и девушке, которая не совсем правильно распоряжается своей судьбой. А уж собственной судьбой и судьбой сына Эмилия займется когда-нибудь потом, времени у нее впереди сколько угодно.

* * *

Это была настоящая революция. Самое главное ему растолковали очень доходчиво, а остальное он постепенно додумывал своим умом. У мальчика с кольцом великий план зародился несколько месяцев назад, в тот самый вечер, когда он впервые увидел кентуки-дракона в витрине магазина. Иными словами, Марвина он вовсе не украл, а освободил, о чем тот узнал только на следующий день, после того как пролежал всю ночь в кровати без сна и грыз ногти. Вернувшись из школы, он побежал в кабинет и включил планшет. Потом разбудил кентуки, бормоча себе под нос “Отче наш”. И Господь Бог, который понемногу уже начинал понимать, что для Марвина хорошо, а что плохо, помог экрану засветиться. В каждом пикселе вспыхнул танцевальный зал, и каждый пиксель вспыхнул в глазах кентуки. Дракон стоял на зарядном устройстве. И был жив! Правда, ему пришлось потрудиться, чтобы выбраться из чего-то похожего на коробку и сообразить, где он находится. У одной из стен танцевального зала прямо под зеркалом выстроились в ряд двенадцать деревянных шкафчиков. Два из них были заняты: в одном был крот, в другом, почти на противоположном конце, – панда. Оба кентуки, и крот и панда, застыли в отведенных им шкафчиках с закрытыми глазами. Интересно, а дракон Марвина тоже закрывает глаза, когда Марвин его покидает?

Мальчик с кольцом заметил, что дракон пришел в движение, и сразу подошел к нему. Он держал в руке несколько картонок, нагнулся и показал дракону одну из них размером с книгу. Сверху стоял номер 1. Ниже по-английски было написано:

Пошли имейл по этому адресу.

Мальчик перевернул картонку, и Марвин увидел на другой стороне электронный адрес. Он задумался. Но как только до него дошло, что мальчик в любой миг может убрать картонку, оторвал глаза от планшета и принялся как безумный рыться среди тетрадей, ища, чем бы записать адрес. Когда он вернулся к своему дракону, мальчик был все там же и по-прежнему держал картонку в руке. Марвин записал адрес, открыл почтовую программу, написал hello и отправил письмо. После этого сделал вместе с кентуки короткий шаг назад. Мальчик убрал первую картонку и показал следующую. Под номером 2. Он явно все продумал и все подготовил. Наверняка раньше то же самое было проделано с другими кентуки.

Подожди.

Марвин подождал. Мальчик ушел, что-то набирая в своем телефоне. По пятам за ним катил кентуки-кролик. Марвин очень быстро получил второе письмо:

Установи вот эту программу.

Письмо пришло с приложением. Марвин бросил взгляд на закрытую дверь кабинета и без колебаний принялся за дело. Меньше чем через минуту процесс установки пошел. Контроллер закрылся, а когда снова открылся, в правой части экрана появилось окно чата. Там были тексты на ужасно странных языках. И ни одного на испанском. Но Марвин понимал те, что были написаны на английском.

Kitty03: в Книсне 24º, ты должен мне 2 $

kingkko: и последнее: сардины. Нет уж ни за что

ElCoyyote: здесь -5º.

kingkko: для этого я ушел из дома своей матери, а?

ElCoyyote: хирургия. Извлеку почку и увижусь с вами позднее

Kitty03::-)

Марвин услышал сигнал – пришло еще одно письмо. Его приветствовали в Клубе освобождения. “Сейчас ты находишься вот здесь”, – говорилось чуть ниже, с линком на Google Maps. Это была улица Престеваннсвейен, 39 в Хоннингсвоге. Хоннингсвог! На своем планшете он открыл карту и сразу нашел этот город. Ничего севернее отыскать в Европе просто невозможно! Вот это да! Вокруг лежал снег. А тем временем на экране мальчик снова поднял картонку – теперь уже под номером 3. Там было написано:

Выбери ник и пошли по почте.

Марвин на минуту задумался. Потом принял решение и отправил письмо.

Появилась четвертая картонка со словами: “Добро пожаловать”.

Потом мальчик повернул ее другой стороной:

Твой кентуки освобожден.

Kingkko и Kitty03 поприветствовали его в чате. Его ник мигал, ожидая ответа. Он решился:

SnowDragon: hello!

Kitty03: Мне очень нравится твой ник SnowDragon!

Остальные тоже обрадовались. Некий Tunumma83 включился в разговор, и на Марвина обрушился водопад вопросов, так что на ответы пришлось потратить довольно много времени. Он сообщил, что живет в Антигуа, но никто не знал, ни где она, эта самая Антигуа, находится, ни где находится Гватемала, поэтому он отправил ссылку. Назвал свой возраст, объяснил, что у него нет ни братьев, ни сестер, ни матери, ни собаки.

Tunumma83: нормально ты в клубе освобождения! есть юзеры которые жизнь бы отдали чтобы оказаться на твоем месте.

Однако Марвин все никак не мог врубиться, что это за клуб такой. На следующий день, на первой же перемене он вместе со своими друзьями прогуглил его. Кстати сказать, только тому, кто попал со своим кентуки в Дубай, разрешали брать с собой в школу телефон. Отыскать клуб им так и не удалось, правда, имелась куча каких-то других, но все они были маленькие и явно возникали спонтанно. Казалось, все это движение началось неделю назад, не позже. Итак, кому-то пришло в голову, что дурное обращение с кентуки – не меньшая жестокость, чем когда собаку целый день держат привязанной на солнце, вернее, даже еще большая жестокость, если принять во внимание, что жизнь кентуки дает и управляет им человеческое существо. Поэтому некоторые пользователи попытались создать свои собственные клубы и взяться за освобождение тех кентуки, с которыми, по их мнению, плохо обращались. Только вот надо ли было самим кентуки, чтобы их освобождали? Ведь человек, стоявший за кентуки, мог в случае чего без посторонней помощи прервать соединение – и точка. Марвин знал, что свобода в мире кентуки – это совсем не то же самое, что свобода в реальном мире, хотя и такое заключение тоже не вносило в ситуацию ясности, если посчитать, что мир кентуки тоже реальный. Марвин напомнил себе, что и сам мечтал о свободе, но о добровольном отключении ни разу не подумал. Подобные клубы были даже в Гватемале. Приводились примеры всякого рода злоупотреблений – таких, какие Марвин никогда и вообразить не мог. Он удивился, когда друзья указали на пункт, где говорилось о “содержании взаперти и использовании в рекламных целях”, однако им пришлось растолковывать ему, что это как раз и есть случай с витриной, где он провел почти два месяца. Неужели он провел в витрине почти два месяца? Марвин стал вспоминать, сколько раз мальчик стучал по витринному стеклу кольцом и писал всякие слова, призывавшие к освобождению. Но Марвин по-прежнему испытывал доверие к той женщине из магазина и даже мысли не допускал, что она хотела причинить ему зло.

В следующие дни Марвин изучал место, куда попал, и знакомился с новыми товарищами. Здесь в каждом углу стояло по зарядному устройству. Во входной двери мальчик проделал отверстие, прикрытое пластиковой занавеской, чтобы не выветривалось тепло, когда кентуки входили внутрь с улицы или выходили наружу. Случалось, тот или иной из них умудрялся застрять в лазе и сразу начинал пищать, чтобы кто-нибудь пришел ему на помощь и подтолкнул.

Иногда SnowDragon отправлялся на экскурсию. Он ходил вокруг дома или по “безопасной зоне” радиусом примерно в два километра – мальчик отметил ее границы на карте и послал Марвину. Этих двух километров в среднем хватало, чтобы добраться до противоположного края поселка, где редкие жители, оказавшиеся на улице в столь поздний час, знали про кентуки – хотя, по мнению Марвина, вряд ли что-то знали про Клуб освобождения, – во всяком случае, старались не раздавить их колесами своих машин и не пытались утащить к себе домой.

Мальчика звали Еспер, он был хакером, диджеем и танцором. Рядом с ним непременно крутилась какая-нибудь девица. Девицы приходили и уходили, при этом приходили всегда укутанные так, что напоминали собой шар, но потом разгуливали по залу в легкой свободной одежде и старались не сталкиваться с кентуки. Марвину очень нравилось смотреть на них. Некоторые, если он тыкался им в ноги, гладили его по голове. У девушек были светлые глаза и белая-белая кожа. А вот Еспер не обращал на них особого внимания. Он вечно был страшно занят, у него всегда находилась куча разных дел. Как только кто-то переводил ему на счет сорок пять евро, он прикреплял к спине соответствующего кентуки аварийный сигнал, который запускался через контроллер. Таким образом, если кентуки угрожала опасность, он мог включить сигнал, и внутри у него начинала звучать сирена – она должна была привлечь к нему внимание независимо от того, что именно с ним происходило. А главное, одновременно включался еще и трекер, отмечавший на карте точное место, где находился попавший в переплет кентуки. Например, позавчера в три часа ночи ZO2xxx застрял в ледяной луже, и если бы не сигнал тревоги, аккумулятор вскоре разрядился бы и спасти кентуки не удалось бы. А так Еспер вытащил его из лужи всего через семь минут после аварийного оповещения. Он, кстати, любил повторять, что его служба спасения работает быстрее, чем “скорая помощь”.

Марвин перевел ему сорок пять евро, и Еспер установил дракону аварийный сигнал. Марвин посчитал, что это не так уж и дорого по сравнению с преимуществами, которые давала такая услуга, а кроме того, на материнском счету еще оставались кое-какие деньги. У Kitty03 и ElgauchoRABIOSO были такие камеры, которые позволяли вести съемку круглые сутки, и видео сразу попадали прямо на диски в их домашние компьютеры. Теперь Еспер трудился над дроном для Kitty03. Потому что Kitty03 была богатой и хотела купить все, что только можно. Еспер в основном выполнял ее заказы.

Тем временем в Антигуа друзья Марвина локализовали Еспера и следили за ним в социальных сетях. Многие его изобретения и идеи распространялись по клубам, а еще Еспер выложил видео, снятое в его танцевальном зале несколько дней назад, когда шесть кентуки играли там в мяч. Было чудо как интересно посмотреть на это помещение при естественном свете, ведь Марвин гулял по нему только ночью. Так оно казалось просторнее и теплее. Через 2 минуты 19 секунд появился наконец и кентуки Марвина, спавший в своем шкафчике. Ребята прислали ему ссылку. И Марвин не отрываясь разглядывал его. Глаза у дракона были закрыты, и Марвин решил, что более умилительной картины просто не бывает на свете. Он отдал бы все деньги, оставшиеся на счету матери, за то, чтобы Еспер послал ему кентуки по почте в Антигуа, и Марвин смог бы обнять своего дракона.

В следующие ночи опять шел снег, и SnowDragon отправился в “безопасную зону”, чтобы полюбоваться на эту картину. На самом деле Марвину хотелось – еще больше, чем обнять дракона, – чтобы его кентуки не только оказался рядом со снегом, но и смог погрузиться в белый-пребелый пушистый сугроб. И он был разочарован, наблюдая, как быстро таяли снежинки, едва коснувшись земли.

В чате Kitty03 задала ему вопрос, не из-за своей ли покойной матери он так мечтает о снеге. Марвин уже много о чем успел им рассказать, и теперь они знали про него больше, чем его отец или женщина, которая вела хозяйство в их доме в Антигуа. Новые знакомые были в большинстве своем людьми взрослыми и жили в разных городах, о которых он никогда раньше даже не слышал, зато теперь бросился искать эти города, и не только нашел, но и отметил на географической карте, чтобы приятели в школе могли с одного взгляда оценить, какими друзьями он успел обзавестись.

Однажды ночью он вышел прогуляться вокруг дома с Kitty03. Ближайшие соседи Еспера держали поросенка, и он всегда хрюкал, когда видел кентуки. Kitty03 поросенок страшно нравился, она часто ходила посмотреть на него и даже предложила Есперу триста евро, чтобы тот купил поросенка и поселил на своем участке – тогда его уже никто не сможет заколоть и зажарить. Kitty03 заранее все выяснила и утверждала, что на бойне за такого поросенка дают сто пятьдесят евро. Она же готова была заплатить ровно вдвое больше. Однако Еспер отговаривался тем, что занимается исключительно проблемами, связанными с кентуки, поэтому для купли-продажи животных ей надо поискать кого-нибудь другого.

SnowDragon часто разговаривал с Kitty03. Чат был открытым, но история сообщений отсутствовала, и в том случае, когда они были единственными посетителями, можно было без опаски делиться друг с другом очень личными вещами. Марвин рассказал ей еще кое-что про свою мать, а Kitty03 ответила, что никогда в жизни не слышала истории печальней.

Kitty03: от 1 до 10 когда ты собираешься потрогать снег?

SnowDragon:10

Kitty03: я очень хочу поросенка. поговори с Еспером. заплати ч хочешь для этого и существуют $$$

SnowDragon: платить для чего?

Между делом Kitty03 написала, что Еспер запросто мог бы сделать все, что требуется Марвину. Пожалуй, стоило спросить его про более мощный аккумулятор, а также про какое-нибудь приспособление, облегчающее движение по снегу. И Марвин спросил у Еспера, сколько это может стоить. Объяснил, что именно ему надо. Через два часа пришел ответ. За 310 евро Еспер привесит на спину дракону дополнительный аккумулятор, а под маленькие колесики подставит что-то похожее на гусеницы вездехода. Еспер послал ему ссылку, чтобы было понятно, как это будет выглядеть. Марвин подумал: с такими дополнениями кентуки станет больше напоминать астронавта, чем дракона. А еще ему пришло в голову, что, добавив немного денег, можно было бы купить себе здесь же, в Антигуа, кентуки и самому стать его “хозяином”. Правда, это будет совсем не то, о чем мечтал Марвин, поскольку, став владельцем кентуки, он по-прежнему будет заперт дома, в то время как его дракон, а вместе с ним и сам Марвин уже успели почувствовать себя свободными. С приспособлениями, сделанными Еспером, он будет ходить куда ему вздумается, отправляться в путешествия по миру, где можно жить, никогда не спускаясь вниз к ужину, да и вообще жить без всякой еды, а вместо этого он целыми днями станет трогать снег, когда наконец-то его отыщет.

Если не считать какой-то мелочи, то триста десять евро – это было все, что оставалось на материнском счету. Но Марвин согласился. Немедленно перевел деньги, а через полчаса написал снова, сообщая, что у него осталось еще сорок семь евро и их он тоже переведет, если Еспер пошлет букет цветов в магазин электроприборов, только это должен быть очень большой букет. Еспер охотно согласился, хотя и предупредил, что сейчас у него много заказов и ждать придется не меньше недели, но он будет держать Марвина в курсе дела. Марвин поблагодарил и сообщил, что такой срок его вполне устраивает. У него есть еще одна просьба. Нельзя ли приложить к букету карточку? На ней надо написать:

Дорогая хозяйка, мне захотелось пойти еще дальше. Спасибо. SnowDragon.

* * *

Нет никакого греха в том, что ты покупаешь двадцать планшетов в неделю, подумал Грегор, но если дело и дальше пойдет в таком же ритме, лучше не возбуждать лишних подозрений. Он уже прошел двенадцать кварталов по улице Илица в сторону площади Елачича. Для пешей прогулки расстояние было приличное, зато, оказавшись на площади, он найдет там сразу семь разных точек, где можно будет купить то, что ему нужно. Беда была в том, что те же самые курьеры из интернет-магазинов, где он обычно приобретал планшеты, начали приносить заказы и по второму, и по третьему разу, и Грегор решил, что, пока он разрабатывает новый метод, лучше походить по магазинам самому. И купить по три планшета в каждом. Он там же вытащит их из коробок и уложит в рюкзак. Если удастся принести домой двадцать один планшет, работой он будет обеспечен на неделю.

Николина, девушка со второго этажа из квартиры С, теперь помогала ему управлять кентуки. Какое-то время назад она стала раз или два в месяц останавливаться перед их дверью, держа в руках контейнер с едой, и жала на звонок, пока сам Грегор или его отец не открывали ей.

– Это вам, чтобы вы не скучали по хорошей готовке, – говорила она, протягивая им контейнер.

А с чего бы им было скучать по хорошей готовке? Грегору казалось, что девушка слегка влюблена в него, поэтому он старался по возможности избегать ее. И вот однажды он увидел, что Николина выходит из подъезда с красным как помидор лицом – было ясно, что она только что плакала. Девушка несла что-то завернутое в черный пакет – размером с арбуз. Грегор спросил, не случилось ли с ней какой беды, из чистой вежливости спросил, и тут она разрыдалась.

– Да что с тобой?

Николина кинулась ему на грудь, так и не выпустив из рук пакета. Потом наконец показала, что лежало внутри. Там был кентуки.

– Он умер, – сказала она, и голос у нее опять сорвался, – мой медвежонок умер. В пятницу я пошла навестить маму. А до этого пекла печенье, и оно у меня подгорело, поэтому пришлось оставить кухонную дверь закрытой, чтобы запах гари не разошелся по всей квартире.

Как выяснилось, у мамы начался жестокий грипп, и Николина решила остаться у нее на все выходные.

– Ну и что, не понимаю… – перебил ее Грегор.

– Зарядка стояла на кухне, неужели не ясно? И он так сильно колотил в дверь, что на дереве даже осталась синяя отметина. Потому что он синий, видишь? – сказала она и снова приоткрыла пакет, нежно коснувшись плюшевой шкурки.

Но Грегор обратил внимание на другое, на то, что глаза у прибора были закрыты, и ему стало интересно, было это последним поступком “хозяина” или так запрограммировали разработчики – чтобы кентуки умер вроде как по-человечески.

– Можно? – спросил Грегор.

Девушка по-прежнему смотрела на то, что лежало в пакете. Грегор сунул туда руку и вытащил медвежонка. Он впервые держал кентуки в руках. Десятки раз видел их, но трогать никогда не приходилось.

– Я его у тебя куплю.

Девушка сердито оттолкнула Грегора:

– Мертвых не покупают.

Она хотела забрать у него медвежонка, но он мягко отвел ее руку и спросил:

– Тебе нужна работа?

– Еще как!

Грегор удивился: а на какие же шиши в таком случае она смогла купить кентуки? Но промолчал. Пригласил девушку к себе и показал комнату, где повсюду лежали планшеты и таблицы. Потом объяснил, чем именно занимается, сколько зарабатывает и какой процент готов платить ей, если она станет полдня помогать ему управлять активированными кентуки. Он говорил с ней, так и не отдав медвежонка. Николина кивала. Но как только глаза ее останавливались на кентуки, они снова наполнялись слезами. Получив согласие Николины, Грегор положил кентуки на письменный стол и спросил, может ли она приступить к работе сегодня же.

Теперь они почти целые дни проводили вместе. В то утро он впервые оставил ее у себя в комнате одну. Николина не была его девушкой, и тем не менее Грегор подумал, что за всю жизнь у него не случалось ничего более похожего на роман. Отец решил, что у них любовь, и больше не стучал в дверь. А когда они ее открывали, чтобы сходить в туалет или выйти на улицу, то видели на полу поднос с йогуртами. Николина была так увлечена своими новыми обязанностями, что разговаривали они с Грегором только в случае крайней необходимости.

Она занималась главным образом тем, что поддерживала в активном состоянии уже подключенных кентуки. А он составлял таблицы по каждому варианту, заботился о продажах и устанавливал новые соединения. Ему нравились эти первые минуты полной неопределенности, когда ты оказываешься в совершенно неизвестном тебе месте. Не раз, устанавливая очередное соединение, он обнаруживал при этом в каком-нибудь углу старого бездействующего кентуки. Раньше, в первые недели своей работы, Грегор не сталкивался ни с чем подобным, зато теперь постоянно натыкался на использованные и брошенные приборы. Ему попадались кентуки сломанные, раздавленные, полинявшие. Почти у всех у них глаза были закрыты. Но пожалуй, больше всего его волновали те, состояние которых казалось безупречным. Почему они были отключены? Грегор вспомнил, например, такой случай. Один его кентуки, будучи уже неделю подключенным и попав в квартиру на юге Киото, решил залезть под супружескую постель хозяев и нашел там совершенно разломанный прибор, буквально растерзанный на куски. Впечатление было такое, будто какая-то собака несколько дней подряд упрямо грызла пластик, металлические накладки и раздирала плюш. Правда, с самого момента подключения Грегор не видел в этом доме ни одного домашнего животного.

Вскоре улица, по которой шел Грегор, превратилась в пешеходную и привела его на площадь. Сначала он вошел в Tisak Media. Купил, заплатив наличными, три планшета, затем посетил следующий магазин. Взял еще три и направился к кассе. Боковая витрина была заполнена кентуки и всякого рода аксессуарами. Последние присоединялись через порт USB и даже были сделаны в виде маленьких ручек, выходивших из самого прибора. Так что ты мог заставить своего кентуки освещать тебе дорогу светодиодной лампой, исполнять роль вентилятора или даже сметать со стола крошки маленькой щеточкой. Все это выглядело слишком ярким и было плохого качества. По прилавку рядом с кассой тоже разгуливал кентуки. С помощью специального проволочного пояса ему к брюху подвесили пластиковый поднос, и когда женщина назвала итоговую сумму, кентуки подкатил к Грегору и замурлыкал. Грегор положил деньги на поднос, и тот отнес их кассирше.

– У нас хорошие кентуки, – сказала она, кивая на витрину. – Все, кто купил их здесь, остались довольны, уж поверьте мне. – Она гордо улыбнулась и подмигнула Грегору.

Грегор взял с подноса сдачу, поблагодарил и вышел. Ладно, допустим, им удалось выйти на след тех, кто управлял конкретными кентуки, но откуда она знала, что все они на самом деле хорошо исполняют уготованную им роль домашних любимцев?

После посещения четвертого магазина рюкзак весил уже целую тонну, и Грегор понял, что с его планом закупить за один раз двадцать один планшет ничего не выйдет. Ну и пусть, сделаю еще одну вылазку на этой же неделе, подумал он и вернулся домой раньше намеченного. Поздоровался с отцом, который с интересом смотрел матч “Динамо” с “Хайдуком” из Сплита, где счет был два – ноль, прошел прямо в свою комнату, наконец-то скинул тяжелый рюкзак и поставил его на письменный стол. Николина сидела, занимаясь сразу семью планшетами. Еще раньше он принес для нее кухонный стол и поставил к противоположной от своего стола стене. Вырез ее платья открывал сзади четыре первых позвонка, и Грегор уставился на них, словно обнаружил часть тела, о существовании которой никогда прежде не подозревал. Что-то в форме этих позвонков напомнило ему об ужасе и волнении, которые в детстве вызывал в нем Чужой. А еще – хотя и совершенно непонятно почему – напомнило мягкий бархат материнской шеи. Тонкие пальцы Николины перелетали с одного планшета на другой, а за пальцами летали и сами ее бледные гибкие руки, похожие на щупальца осьминога. И как ему удалось столько времени проработать одному?

– Привет, – наконец выговорил Грегор.

Его самого испугала робость в собственном голосе, хотя он находился у себя дома. Сейчас здесь хорошо пахло, повсюду был наведен порядок. Николина, сидевшая на крошечной табуретке, которую он ей выделил, выпрямилась и посмотрела на Грегора.

– Привет, шеф, – ответила она с улыбкой.

Но уже секунду спустя осьминог снова повернулся к нему спиной и погрузился в принадлежавшие ему иные миры.

* * *

Обе ее дочери остановились перед открытой витриной, где были выставлены кентуки. Дело было в супермаркете, куда их привел общий – в первый раз действительно общий – каприз. Младшей через несколько месяцев должно было исполниться четыре года, но она захотела получить подарок заранее. А старшая уверяла, что кентуки поможет ей лучше учиться, что у кого-то из их класса уже есть такой и они с ним вместе делают домашние задания. Наконец было решено купить кентуки, да, одного на двоих – зеленого с желтыми кругами вокруг глаз.

– Только обещайте, что не будете ссориться из-за него! – Девочки завизжали от восторга. – Хорошо, я его куплю, но коробку мы откроем после ужина, не раньше. Договорились?

Пусть они, по крайней мере, усвоят, рассуждала про себя мать, что, если действовать сообща, можно кое-чего добиться, хотя в дальнейшем такого рода открытия, сделанные девочками, будут, пожалуй, угрожать жалким остаткам ее собственного спокойствия.

На улице по-прежнему лил дождь, и, судя по прогнозам, еще целая неделя в Ванкувере будет дождливой, поэтому ей было страшно даже подумать, чем она займет своих девчонок до начала занятий в школе.

Когда они вернулись домой, мать пошла раскладывать покупки и греть ужин, а сестры тем временем разорили кукольный домик, выломав часть стен и перекрытия между двумя этажами. Потом из собственных колготок сделали матрас и положили туда, где раньше располагалась маленькая кухня.

– У него будет собственный дом, и это даст ему чувство независимости, – заявила старшая, оглядывая результат их общих трудов.

Младшая с серьезным видом кивнула.

Поели они быстро, выслушивая наставления матери. Потом засыпали ее вопросами. А можно брать его с собой в школу? Нет. А можно по пятницам за ними будет присматривать кентуки вместо тети Элизабет, которая вечно кормит их размякшей вермишелью и брокколи? Нет. А можно брать его с собой в ванну? Нет, ничего этого делать нельзя. В гостиной они открыли коробку. Младшая немного поиграла целлофаном, очень старательно наматывая его себе на шею и запястья. Старшая подключила к розетке зарядное устройство и осторожно поставила на него ворона. Пока устанавливалось соединение, мать, сидя на ковре, читала инструкцию, а девочки заглядывали туда сзади, зачарованные схемами и некоторыми описаниями, при этом каждая прижималась к материнскому плечу со своей стороны, щекоча ей уши мягким и прерывистым дыханием. Мать тоже откровенно радовалась происходящему, хотя и по другим причинам. Когда они были вместе, втроем, и девочки вели себя вот так, как сегодня, это очень напоминало идиллию: детский смех, легкие ручки гладят ее, теребят инструкцию и ощупывают картонную коробку. В конце концов, она ведь всю жизнь одна тянула этот воз, и такие мгновения, как вот это, выпадали крайне редко.

Тут лампочка у кентуки зажглась – и сестры дружно засмеялись. Младшая кинулась к нему, сжав кулачки от счастья и нетерпения, так что громко зашелестел целлофан, все еще привязанный у нее к запястьям. Ворон повернулся вокруг своей оси – раз, другой, третий. И вроде бы не собирался останавливаться. Мать подошла – сначала не без опаски – и взяла его на руки, чтобы проверить, не запуталось ли что-нибудь у него в колесиках. Потом она сообразила: где-то там, в другом месте, есть какой-то человек, который, возможно, в этот самый миг еще только пытается разобраться, как управлять кентуки. Но когда она снова поставила его на пол, тот запищал, и писк был пронзительным и сердитым. Замолкать он явно не собирался. Старшая из девочек заткнула уши, младшая последовала ее примеру. Они уже не улыбались. Кентуки крутился на одном из колесиков – с каждой минутой все быстрее и быстрее, а мать почувствовала, что больше не в силах выносить его противный писк.

– Прекрати немедленно, – крикнула она.

Ворон перестал вращаться и направился прямиком к девочкам. Старшая метнулась в сторону, а младшая, оказавшаяся в этот миг в углу гостиной, прижалась спиной и руками к стене, поднялась на цыпочки и в ужасе заревела, когда кентуки раз и второй ткнулся в ее босые ноги. Мать схватила его и отшвырнула на середину комнаты, но он каким-то образом сумел подняться и, ни на секунду не прекращая пищать, двинулся опять в ту же сторону. Старшая вскочила на кресло, младшая так и стояла, прижавшись к стене и боясь пошевелиться. Она завопила, увидев, что кентуки идет к ней. Завопила от страха и так крепко зажмурилась, что мать, не раздумывая ни минуты, кинулась ей на помощь. И прежде чем кентуки снова стукнул малышку по ноге, протянула руку к полке, схватила лампу с тяжелой мраморной подставкой и со всей силы опустила на ворона. Потом подняла лампу и ударила его еще пару раз – пока он не перестал пищать. Теперь на паркетном полу лежало растерзанное плюшевое тело, которое демонстрировало свои внутренности – чипы и поролон. Под раздавленной лапой мигал, затухая, красный огонек, а младшая девочка все еще стояла в углу, прижимаясь к стене, и по щекам ее беззвучно текли слезы. К тому мгновению, когда светодиодная лампа K087937525 окончательно погасла, соединение продлилось одну минуту семнадцать секунд.

* * *

Энцо ни за что бы не позволил кроту – хотя тот, кажется, давно об этом подумывал – участвовать в его послеполуденном ритуале – походе в теплицу, поскольку тогда растения, о которых хозяин так заботился, были бы безнадежно погублены. Казалось, судьба обрекла Энцо не только на вечную роль покинутого – бывшая жена была не первой, ушедшей от него, – но также на всякого рода неприятности, связанные с этим зеленым островком. Он вернулся в дом, прихватив с собой несколько веточек розмарина, и закончил готовить мясо. Его друг Карло, тот, что работал в аптеке, позвал Энцо с собой на рыбалку. “Ты никогда так плохо не выглядел”, – сказал Карло, похлопав Энцо по плечу и, возможно, зная заранее, что тот, как всегда, от приглашения откажется. Сейчас Энцо как раз о приглашении друга и раздумывал. Сколько уж времени он занимался только сыном, едой, теплицей и счетами. А теперь вдобавок ко всему жизнь ему отравлял их придурковатый кентуки.

Ситуация ухудшилась после того дня, когда они с бывшей женой, сидя на диване, поссорились, а кентуки тем временем прятался под тем же диваном в своем логове. Наконец она ушла, Энцо запер дверь и не смог подавить долгий вздох облегчения, после чего заглянул в гостиную и увидел, что в нескольких метрах от него стоит Мистер и смотрит на него. И что это должно было значить? Что он слышал весь подробнейший рассказ Нурии про педофилов?

– Нет, Мистер, нет, – сказал Энцо. – Вы сами знаете, что я ничего такого не думаю.

После обеда они отправились за покупками.

– Принеси крота, – сказал Энцо сыну, выводя машину.

Он знал, что кентуки обожает путешествовать, стоя у заднего стекла машины, а еще больше он обрадуется, если в дом за ним сбегает мальчик.

На дороге сразу бросалось в глаза, что у многих машин на заднем стекле были наклейки с портретами кентуки. Люди носили также значки с изображением кентуки на сумках и одежде, украшали ими окна своих домов, помещая рядом с эмблемой любимой футбольной команды или политической партии, за которую призывали голосовать. В супермаркете они оказались не единственными, кто вез в тележке кентуки. У холодильников с замороженными продуктами какая-то женщина спрашивала у своего, не нужно ли им купить еще и шпината, и получила послание на телефон, которое ее рассмешило, после чего она открыла дверцу холодильной камеры и взяла два пакета. Энцо завидовал тем, кому каким-то образом удалось установить со своими кентуки по-настоящему близкие отношения. Он не мог понять, что сделал не так и каким ужасным поступком до такой степени разобидел старика, но было очевидно, что оскорбительные подозрения его бывшей жены испортили ситуацию бесповоротно. Нурия больше не звонила, зато психологиня Луки оставила три сообщения, требуя срочной встречи, и Энцо знал, что если он к ней явится, Нурия тоже обязательно придет и будет с кривой улыбкой ждать его в кабинете.

А так как он уже смирился с тем, что все безнадежно испорчено и хуже быть просто не может, то снова попытался установить прямую связь с кентуки. И снова показал ему номер домашнего телефона на случай, если в первый раз тот его не записал. Показал и адрес электронной почты, а позднее, уже в совсем расстроенных чувствах, написал на листе бумаги еще и свой домашний адрес и приклеил к той самой диванной ножке, за которой крот имел обыкновение прятаться. Но толку от всего этого не было никакого.

Когда они вернулись из супермаркета, Энцо включил ему RAI. Крот устроился в своем углу и внимательно следил за новостями, в то время как Энцо разбирал и раскладывал по местам покупки. Программа завершилась специальным репортажем, а бегущая строка внизу экрана на большой скорости вкратце повторяла главные новости. Журналист, путешествуя по линии D римского метро, сообщал о последних событиях, связанных с кентуки. Около тридцати человек стояли в очереди за советом к кентуке-сове – к “мудрой сове”, которая принадлежала какому-то нищему попрошайке. Как говорил в камеру журналист, сова “отвечала на любые вопросы, за исключением того, как она попала к этому нищему”. Репортер побеседовал с некоторыми людьми из очереди, и они утверждали, что “жизнью” совы является сам Бхагаван. “Вчера я приходил сюда, чтобы спросить номер выигрышного лотерейного билета, – сообщил один. – Сова все знает”. Какая-то женщина добавила: “А я прихожу сюда, чтобы взглянуть на нищего – он того стоит. Во всяком случае, идея это блестящая”. Люди задавали свои вопросы, и у них было с собой столько белых листочков, сколько вариантов ответов они предполагали получить на каждый вопрос. Они раскладывали листочки перед совой, и она, подумав несколько секунд, останавливалась перед тем, где было, например, написано: “через семь дней”, или “лучше об этом забыть”, или “два раза”. За каждую консультацию требовалось заплатить пять евро. Если сова не выбирала никакого ответа, приходилось платить еще пять за право задать вопрос повторно.

– Вот, смотрите, Мистер, мы ведь с вами тоже могли бы хорошо подзаработать, – сказал Энцо и засмеялся, поглядывая на крота.

Кентуки никак не отреагировал на его слова. Энцо подумал, что Мистер находится в выигрышном положении, и все-таки он существо неблагодарное. Энцо внимательно посмотрел на крота:

– Нам надо поговорить, то, как вы ведете себя со мной, это… – Он задумался, так как не мог в точности определить, как же Мистер ведет себя с ним. – Мне трудно найти подходящее слово, но так поступать нельзя, – произнес Энцо наконец. И добавил: – Наверное, надо сказать так: вы целыми днями разгуливаете по моему дому, но считаете ниже своего достоинства обратить ко мне хотя бы одно слово. Мне это надоело. Неужели я до такой степени вам не нравлюсь?

Ему вдруг неудержимо захотелось растоптать крота, запереть в шкаф, спрятать зарядное устройство, как по-прежнему часто поступал Лука. И тогда не надо будет стучать по ножкам кровати и искать крота по всему дому.

На следующий день он все рассказал Карло, поставив локти на аптечную стойку, словно находился в заштатном баре. Приятель слушал его, покачивая головой. Затем похлопал по плечу и предложил:

– Знаешь, Энцо, я должен хотя бы на какое-то время увезти тебя из этого дома.

Они договорились поехать на рыбалку. Карло назначил день и час, Энцо кивнул.

– И ты будешь рыбачить со мной каждые выходные, – добавил Карло, погрозив другу пальцем.

– Каждые выходные, – повторил Энцо и с облегчением улыбнулся.

* * *

Она проголодалась и чувствовала блаженное изнеможение, после того как пробежала десять километров без единой остановки. После душа Алина поела, глядя в телефон с посланием от матери: “У тебя точно все в порядке?”

Алина уже не раз оставляла такие письма без ответа. И не потому, что избегала мать. А потому, если честно, что ее волновали сейчас совсем другие вещи. Она поссорилась со Свеном. Но вовсе не из-за помощницы – о ней не было сказано ни слова – и не из-за того, что почти за целый месяц их пребывания в арт-резиденции Свен ни разу не согласился съездить с ней в Оахаку. И не из-за кучи сухих мандариновых шкурок, которые прошлой ночью он нашел у себя под подушкой. Ну кто еще мог быть таким рассеянным, чтобы проспать на них больше недели, не почувствовав даже запаха? Что он за человек? С кем она живет? На сей раз виной всему был кентуки, и поссорились они на самом деле без ссоры как таковой. Просто Свен объявил, что каждое утро будет забирать Полковника с собой в мастерскую, а она со стуком опустила на кухонный стол свою пустую чашку, и с тех пор атмосфера продолжала накаляться.

Короче говоря, Свен своей волей положил конец тому долгому периоду, когда кентуки по ее прихоти был лишен права на всякое общение. Теперь все изменилось – у Алины не осталось на сей счет ни малейших сомнений. Она угадывала это по поведению Полковника, когда он приходил из мастерской, по тому, скажем, как вяло он стучал в дверь, словно ему совсем не хотелось проводить остаток дня в компании с этой безумной девицей. Отныне кентуки возвращался один между шестью и половиной седьмого, после того как у Свена заканчивался рабочий день и он спускался в общую зону, и каждый раз Алина спрашивала себя, помог ли Свен ворону одолеть земляную насыпь, ведь тот ни за что не сумел бы самостоятельно подняться на три ступеньки, отделявшие мастерские от жилых помещений. Или они прощались сразу же, но Полковник отыскал другой путь, более простой, чтобы попасть домой? Когда Алина открывала ему дверь, он направлялся прямиком к зарядному устройству, даже не подумав, скажем, ткнуться ей в ноги или покружить вокруг нее с обычным своим хрипло-ржавым карканьем. Алине очень хотелось бы знать, какие беседы они со Свеном вели между собой, а вдруг Полковник рассказал ему про ее голую грудь… Интересно, как на это отреагировал Свен? Хотя, если трезво взглянуть на вещи, два человека, образующие пару, не обязательно должны понимать, как ведет себя и что делает другой, оставшись наедине с кентуки или с домашним животным.

Кое о чем она рассказала Кармен – чтобы выслушать ее мнение.

– Знаешь, а ведь это тебе очень даже кстати, милая. Теперь твой ворон может каждый день давать тебе отчет о том, что происходит в мастерской и как там обстоят дела с помощницей.

Да, получить такие сведения было бы нетрудно, достаточно сказать ему: “Сделай шаг вперед, если… а если нет, сделай шаг назад…” Но Алина была уверена, что любой, даже самый незначительный, договор с кентуки неизбежно приведет к диалогу, а она отнюдь не была уверена, что хочет этого.

Однажды, когда Полковник вернулся из мастерской, Алина ждала его в бикини, темных очках и с книгой под мышкой и, вместо того чтобы пропустить кентуки в комнату, вышла сама, словно тот наконец-то удосужился за ней зайти. Она отправилась на террасу и легла лицом вниз на один из шезлонгов. Ворон не спешил подойти к ней, возможно, он слишком устал после долгого рабочего дня и солнечные ванны его сейчас совсем не привлекали. Алина была готова позволить ему трогать себя, а еще решила изо всех сил постараться как можно натуральнее вообразить руки старика. Если старик и художник установили между собой связь, ворон начнет подавать Свену какие-нибудь сигналы.

На следующий день она посадила кентуки к себе на колени и при свете стоявшей на письменном столе лампы принялась пинцетом для удаления волос тщательно выщипывать плюшевые волокна в определенном порядке, пока на лбу у ворона не получилась отчетливая свастика. На это у Алины ушел почти целый час. Поглядев на свастику, Свен промолчал, хотя не заметить ее было нельзя. Иначе говоря, Алина продолжала оставлять для него свои метки или знаки, а Свен игнорировал их настолько откровенно, что было совершенно ясно: он все замечал. И она, разумеется, постоянно раздумывала над тем, что же происходит между Свеном и кентуки, когда они остаются вдвоем. Может, художник и перед вороном прикидывался, будто ничего не видит и ничего не понимает, а может, наоборот, только и ждал случая, чтобы ласково взять его на руки, утешить и подбодрить. Может, извиняется за них обоих, если, войдя в комнату, находил ворона с женскими трусиками на голове или привязанным к стулу, чтобы он не добрался до зарядного устройства?

Между тем Алина вовлекла Свена в медленный танец взаимного отчуждения. Когда она просыпалась рано утром и отправлялась на пробежку, было слишком рано, поэтому вместе они не завтракали. Вечерами Свен всегда приходил страшно усталый. “День был ужасный”, – жаловался он. Потом, подчиняясь рисунку того же танца, как автомат плелся в ванную, чтобы принять душ, а когда возвращался, Алина уже спала. Это была своего рода игра – с одной стороны, изощренная, а с другой – простая и действенная, когда достаточно было время от времени обмениваться короткими репликами, чтобы не давать недугу проявиться открыто и чтобы каждый мог продолжать жить по-своему.

– Я полагаю, что должен кое-что изменить, – однажды сказал Свен, и Алине на миг показалось, что он имеет в виду их с ней отношения. – Я вот все думал про свои монотипии… – добавил он тут же. – Полковник Сандерс целые дни проводил рядом со мной, и это подсказало мне пару хороших идей.

И больше в тот день художник ничего ей не сказал.

Как-то раз Алина взялась наводить порядок на столе и сразу наткнулась на клюв ворона, тот самый кусок пластика, который оторвался, когда неделю назад она случайно задела его ногой. Оба они долго искали его, но безуспешно. Алина дождалась, пока ворон вернется из мастерской, поманила к себе и показала клюв и маленький тюбик клея. Наверное, у Полковника забрезжила надежда на перемирие, поэтому он не заставил себя долго просить и поспешил к ней. Алина наклонилась, отвинтила крышку и нанесла полоску клея на внутреннюю поверхность клюва.

– Поди-ка сюда, – сказала она как можно ласковее.

Ворон подошел так близко, что коснулся ее ног, и она прилепила клюв прямо к его левому глазу.

– Все девушки будут от тебя в восторге, – сказала она.

Когда Алина вернула кентуки на пол, он начал накручивать неуклюжие круги. Натолкнулся на ножку стола и быстро помчался прочь. Но не к своей зарядке, а прятаться под кровать. Алина легла на пол и, вытянув руку, попыталась вытащить его оттуда, но каждый раз Полковник ускользал в свое убежище. Наконец она воспользовалась ручкой от швабры и с третьей попытки вытолкнула его наружу и опять посадила на табуретку в центре комнаты. Принесла миску в качестве подставки для телефона, затем включила на полную громкость видеозапись концерта Carcass. Было невозможно определить, получал Полковник удовольствие от этой музыки или она была ему неприятна, но Алина не сомневалась: семь минут и двенадцать секунд отсечения голов, сопровождавших Zombie Flesh Cult, да еще с новой черной линией, пересекающей экран, станут для Полковника более чем наглядной информацией. Теперь, когда он жил одной жизнью с художником, ему полезно было познакомиться и с искусством совсем другого плана.

А однажды вечером она не открыла ему дверь. Просто постаралась уйти из дому, до того как кентуки вернется. Отправилась вместе с Кармен в Оахаку – так как ей захотелось побродить по рынку, где она больше ни разу не была после покупки ворона. Они взяли такси прямо у арт-резиденции и ехали вдвоем на заднем сиденье, опустив оба окошка.

– Господи! – воскликнула Кармен таким тоном, как если бы сказала: “Наконец-то”, или “Это то, о чем можно было только мечтать”, или “Хорошо-то как!”. Она сидела с закрытыми глазами. Ветер откинул их волосы к заднему стеклу и спутал вместе. Ощущение было чудесное, и Алина тоже закрыла глаза, и тело ее словно ухало в бездну при спуске с каждой горки. Они пообедали в “Эль Баско”, сидя прямо напротив церкви Санто-Доминго, потом по улице Алькала поднялись к церкви. На рынке купили фруктов и каких-то трав для настоев, а еще – местного шоколада, сыра и несколько серебряных браслетов, за которые заплатили меньше десяти долларов. Потом, уже слишком нагруженные, чтобы продолжать прогулку, присели в тени, заказав по стакану мангового сока.

– Хорошо. Ну-ка, признавайся… Что с тобой такое происходит, почему ты перестала набирать в библиотеке кучу книг, как прежде?

– Происходит много всякого. То одно, то другое. – Она ни за что не станет врать Кармен, так Алина только что решила.

– Это связано с твоими тренировками? В поселке говорят, что ты бегаешь, будто в тебя дьявол вселился.

– Нет, тут дело в некотором эксперименте с Полковником Сандерсом, но я пока еще не определилась с тем, как именно все будет происходить, – ответила Алина.

Кармен через трубочку втянула последние капли сока. Казалось, тема ее не слишком заинтриговала, во всяком случае, с новыми вопросами она не спешила.

В такси, которое везло их обратно, у переднего стекла стоял кентуки, который предупреждал водителя об участках, где установлены камеры наблюдения. С его помощью таксист мог избежать штрафов за превышение скорости и проскакивать мимо светофоров, не останавливаясь. За такую услугу он каждую неделю переводил по пять долларов на некий счет на Гаити. Какой-то тамошний парень исхитрялся тайком внедряться в системы обеспечения дорожной безопасности любого муниципалитета Оахаки и целиком брал все заботы на себя.

– Для нас пять долларов – ерунда, а у них на Гаити это целое состояние, – объяснил таксист.

Когда Алина вернулась домой, Свена еще не было. Кентуки жался к двери. Кто-то приклеил ему на свастику рекламный листок: на этой неделе в галерее выставлялся русский. Алину приглашали в семь вечера на коктейль, куда она, разумеется, сразу же решила не ходить. Она открыла дверь. Подняла кентуки, сорвала листовку и кинула в мусорное ведро, потом поставила ворона на кухонный стол. Она открывала и закрывала ящики и дверцы шкафчиков, уже твердо зная, что прямо сейчас сделает, хотя пока еще не знала, как именно это сделает. Полковник метался туда-сюда, поглядывая вниз, на пропасть за краями стола.

– Стой спокойно, – велела ему Алина.

Но кентуки стоять не желал. Так что она взяла кастрюлю и посадила его туда – сам, мол, напросился. Теперь движения его были сильно ограничены. Алина нашла нитку, положила ворона на бок и связала ему лапы, сделав между ними несколько узлов. В итоге две нити – каждая длиной чуть больше метра – свисали от колес Полковника вниз. Алина снова поставила его вертикально и снова отнесла табуретку в центр гостиной под вентилятор. Потом с вороном в руках влезла на нее и, немало потрудившись, сумела привязать его к решетке вентилятора – головой вниз. Отошла подальше, чтобы полюбоваться полученным результатом, и сделала несколько снимков. Ворон был похож на подвешенную за лапы курицу и, как только пытался пошевелиться, колеса цеплялись за нити, и кентуки начинал раскачиваться из стороны в сторону. Он запищал. Алина выдвинула уже другой ящик и достала оттуда ножницы. Это были большие и крепкие ножницы, и она несколько раз щелкнула ими, вроде как проверяя, достаточно ли они острые. При виде этого оружия ворон снова запищал.

– Тихо! – прикрикнула она, на самом деле желая, чтобы он ее не послушался, так как ей был нужен толчок для финального действия.

Когда он пискнул в третий раз, она опять влезла на табуретку и всего в два приема отстригла ему маленькие крылышки.

* * *

Иногда в чате появлялись пользователи, которых Марвин в танцевальном салоне ни разу не видел. ElgauchoRABIOSO объяснил ему, что они провели какое-то время в Клубе, но после освобождения некоторые кентуки покидали его и сами выбирали семьи, в которых им хотелось бы жить. Например, его друг Dein8Öko сумел попасть на борт корабля и доплыл до Швеции, где обитает одна из его дочерей. Та вот уже три года не разговаривала с отцом, но во дворе у нее жили два кентуки, и когда она увидела на пороге своего дома вымокшего под дождем плюшевого крота, не раздумывая, приняла его тоже.

Однажды к разговору неожиданно подключился некто, до того Марвину неизвестный.

Mac.SaPoNJa: мне ост 5 мин макс аккумулятора. Собака выдернула и утащила мой трекер. Кажется нахожусь подвале дома № 2 улица Престехейа.

ZO2xxx и Kingko тоже были на связи. Они посылали сообщения Есперу, но тот не отзывался. Хотели было как-то помочь самостоятельно, но улица Престехейа лежала в другой части городка. Kingko стал искать номера телефонов в домах, расположенных в том же районе, и наугад сделал несколько звонков. “Вы живете на улице Престехейа? У вас есть подвал? По нашим сведениям, там погибает кентуки. Вы не могли бы спуститься и проверить?” Попадались люди, которые до сих пор понятия не имели, что такое кентуки. Семь минут спустя связь оборвалась. Прошло еще несколько часов. Еспер попытался установить нужное место, следуя указаниям трекера, но тот привел его не на улицу Престехейа, 2, а в совсем другое место. В конце концов он заглянул под фургон у рыбной лавки и увидел там бродячего пса, который сидел рядом с украденным им пакетом с мусором и невозмутимо жевал трекер, принадлежавший Mac.SaPoNJa. Подобные истории случались нередко. Но гибель любого кентуки всегда только крепче объединяла их. И заставляла всех о многом призадуматься. А Марвину еще и помогала на какое-то время забыть то единственное, что тревожило его в том, другом, мире, казавшемся теперь слишком скучным: скоро будут выставлены итоговые оценки, и придется показывать их отцу.

Однажды вечером после долгой прогулки с Kitty03 он получил на свой планшет сообщение от Еспера: заказ выполнен, и он, Еспер, может в самое ближайшее время установить все, что обещал. Короче, уже на следующий день, когда Марвин проснется у себя в Антигуа, его кентуки будет оснащен необходимыми приспособлениями.

– Я потрогаю снег, – объявил Марвин на перемене школьным товарищам. – Когда вернусь сегодня домой после уроков, там, в Хоннингсвоге, все уже будет готово.

Отныне его друзьям было неинтересно говорить про чьи-то там задницы или про Дубай. Они слушали Марвина раскрыв рот и смотрели на него с нескрываемой завистью. Между прочим, один из них уже попытался устроить своему кентуки побег, решив “самоосвободиться”. Мало того, делал он это трижды, но всякий раз “хозяин” его ловил. И поставил в гостиной специальную загородку, так что с мечтами о свободе пришлось расстаться.

– А есть у тебя какой-нибудь план или карта? – спросили друзья Марвина. – Ты знаешь, как дойти от танцевального салона до того места, где лежит снег?

Да, Марвин начертил план. По крайней мере, точно знал, как добраться до границы городка.

SnowDragon: сегодня после обеда я отправляюсь в путешествие

Kitty03: слава храбрецам:-)

Он поспешил сообщить об этом в чате сразу же, как только разбудил своего дракона. Это вызвало большой переполох. Марвина засыпали советами. И только выйдя из своего шкафчика и глянув на себя в зеркало, он понял, насколько изменился благодаря новым приспособлениям. Еспер объяснил ему, как устроены и как действуют некоторые из них.

С усиленным аккумулятором он выдержит без подзарядки примерно два дня, хотя это, понятное дело, зависит от того, насколько активно будет вести себя кентуки. Еспер подошел к дракону поближе и заговорил почти шепотом:

– Загляни в почту, я там кое-что тебе послал.

Это была карта Хоннингсвога. Красным цветом Еспер пометил на ней семь пунктов, объяснив в письме, что в этих местах размещены зарядные устройства. Марвин обрадовался так, будто получил карту с семью крестиками, указывающими, где зарыты сокровища. А еще Еспер добавил, что остальные кентуки, как правило, такой информации не имеют, потому что подобные сведения давали бы им слишком большую – и слишком рискованную – свободу. Но если у кого-то есть по-настоящему серьезная цель, то зарядные устройства помогут ему в непредвиденной ситуации. Марвин улыбнулся и от нетерпения задрыгал ногами под столом. Ведь это в огромной степени упростит его путешествие. С экрана Еспер улыбнулся ему в ответ.

– А теперь смотри внимательно, SnowDragon. – И он показал Марвину, как надо двигать колесами по снегу.

Колеса были высотой в треть самого кентуки, и отныне камера располагалась гораздо выше, чем прежде, и обзор был шире. Кентуки словно подрос.

Kitty03: слушай, ты теперь красавчик, а…

Z02xxx и Kingko тоже крутились поблизости, когда SnowDragon собрался отправиться в путь. Kitty03 сказала, что они втроем проводят его до пластиковой занавески и там слегка подтолкнут, чтобы дракону было легче выбраться наружу. К тому же она считала, что это принесет ему удачу.

Еспер ждал дракона на улице. Одна из девиц висела у парня на левой руке, не понимая толком, что именно тут происходит. Еспер наклонился к кентуки.

– Если с тобой что-нибудь случится, включай сигнал тревоги, и я мигом примчусь, – сказал он и показал ему свои кулаки с поднятыми вверх большими пальцами.

SnowDragon замурлыкал от счастья. Потом спустился по насыпи и повернул направо.

Kitty03: потрогай снег и за всех нас тоже!

Z02xxx: мы будем следить за тобой, чемпион.

Kingko: <3<3 <3 <3 <3

Следующие ночи оказались для Марвина самыми напряженными. Прежде чем отправиться в это рискованное путешествие – туда, где лежит снег, – он прошел мимо витрины магазина электроприборов. Хотя все дорожки имели специальные съезды для инвалидов и перебираться через проезжую часть, спускаться и подниматься было легко, путь до магазина занял немало времени. К тому же Марвин старался держаться поближе к стенам домов, чтобы его не заметил какой-нибудь ночной пьянчуга. Дом оказался меньше и мрачнее, чем ему помнилось. В витрине среди пылесосов сейчас стоял его букет в чудесной глиняной вазе. Цветы уже успели поблекнуть и увянуть, но все еще было видно, до чего красивым был когда-то букет, и Марвина порадовало, что женщина вроде бы ждала его и поэтому не выкинула цветы. У сидящего в Антигуа Марвина ком подкатил к горлу, и он так и не смог ответить на вопрос, не покинул ли по собственной воле единственную “хозяйку”, которая была у него в жизни.

Он покатил под горку в сторону порта, следуя путем, намеченным для него Еспером. Этот путь и вел к снегу. Всю ночь за ним бежали два пса. Они старались ухватить зубами колеса, рычали и подталкивали его вперед носами. Он тотчас вспомнил про судьбу Dein8Öko и испугался, что путешествие будет короче, чем можно было рассчитывать. Наконец собаки от него отстали. Пересечь городок было не так легко, как он полагал, это потребовало довольно много времени, но его радовала мысль, что, хотя на материнском счету уже совсем не осталось денег, отныне сам он – в облике кентуки – мог жить целую вечность, не беспокоясь об этом. В Антигуа он будет спать и есть, лишь кое-как поддерживая жизнь в своем теле, а в Норвегии дни потекут спокойно и безмятежно, он просто станет подзаряжать аккумулятор то на одной базе, то на другой, не думая ни о кусочке шоколада для восполнения сил, ни об одеяле, чтобы укрыться ночью. А ведь без всего этого могут обходиться только супергерои. Короче, если ему все-таки удастся наконец найти снег, он сможет весь остаток жизни прожить на этом снегу и даже не почувствует ни капли холода.

Вдруг дракон потерял равновесие и покатился с насыпи прямо на берег. И остановился только через несколько метров. Застрял между камнями и, хотя колеса у него теперь были большие, вряд ли сумел бы самостоятельно встать на них. Марвин услышал за спиной шаги – к нему приближался какой-то мужчина. Кентуки зарычал по-драконьи – и мужчина сразу заметил его. Взял на руки и принялся разглядывать, крутя рукой колеса туда-сюда и встряхивая дракона, словно коробку с орехами. А Марвин тем временем пытался сообразить, осталась или нет у него между колес наклейка с адресом магазина электробытовых приборов. На мужчине был оранжевый комбинезон, и глаза у него были такого небесно-голубого цвета, что он запросто мог оказаться отцом всех девиц Еспера. Наконец мужчине надоело разглядывать кентуки, и он опустил свою находку на землю. Дракон кинулся прочь, боясь, что тот снова схватит его, но мужчина довольно долго стоял не двигаясь и с любопытством наблюдал за удалявшимся зверьком.

Марвин всегда считал, что для его дракона главную опасность представляли человеческие существа. Но в действительности гораздо больше мешали ему двигаться вперед рытвины, камни и лед. И он не особенно удивился, когда застрял под каким-то фургоном. Из-за новых колес ему было трудно правильно оценить свой нынешний рост, и где-то в полночь, когда он уже прошел через весь Хоннингсвог и до границы городка оставалось совсем немного, а до дороги, поднимавшейся к снегу, – один квартал, он застрял между землей и бензобаком.

Kitty03: как дела, SnowDragon?

Ситуация сложилась слишком обидная, чтобы с кем-то ее обсуждать. Кроме того, с тех пор как Марвин покинул Клуб освобождения, он больше не участвовал в чатах. Правда, читал их ради развлечения, но сам ничего не писал. Однажды увидел свое имя – им интересовались. Ему было приятно узнать, что Kitty03 y Z02xxx беспокоятся о нем. Как только у него появятся хорошие новости, он непременно свяжется с друзьями.

На следующий день, включив кентуки, Марвин увидел, что фургона на прежнем месте уже нет. А дракона кто-то поставил к задней двери рыбной лавки. Он так и не понял, то ли его вовремя заметил водитель, то ли кентуки сам выкатился из-под машины, когда она поехала. Наверное, поэтому он и был так исцарапан? Однако, судя по всему, отделался легко, без серьезных повреждений. Единственная проблема – аккумулятор: всего четыре процента зарядки. Он заглянул в карту, присланную Еспером, – ближайшее зарядное устройство находилось в двух кварталах оттуда. К зарядке он и рванул, не теряя времени даром. Согласно инструкции, в поселке имелся лишь один сервисный центр, он-то и был ему сейчас нужен. Кентуки пересекал улицы, стараясь не отвлекаться и думая только о том, как бы добраться до цели, не тратя лишней энергии. За сервисным центром располагалась маленькая площадка, за ней – семь мусорных баков разных цветов, а за баками – дровяной сарай. Кто-то небрежно выпилил в его стене небольшое отверстие. Внутри было пусто, и полоски света пробивались сквозь доски, служившие крышей. Зарядное устройство стояло в углу. Было грязно и влажно. Аккумулятор показывал два процента зарядки. И тем не менее дракон решил не спешить. Если по какой-то причине устройство не действует, он пропал: даже услышав тревожный сигнал, Еспер вряд ли сумеет поспеть вовремя. Кентуки влез на зарядную базу. На контрольной панели красный цвет сменился на желтый – пошла зарядка. На расположенной прямо перед ним доске кто-то краской из баллончика написал: “Дыши спокойно – ты в свободной зоне”. И Марвин вздохнул с облегчением. Теперь он оставит там кентуки на всю ночь, место казалось надежным, а на следующий день можно будет продолжить путешествие к снегу – с полностью заряженным аккумулятором. И только тут Марвин позволил себе откинуться на спинку отцовского стула. И только тут заметил, что до сих пор так и не снял со спины рюкзак.

* * *

Оказывается, Ева ходила на уроки йоги, но Эмилия догадалась об этом с большим трудом, зато теперь было понятно, чем девушка занималась в те дни, когда Клаус дожидался ее, глядя по телевизору футбол и попивая пиво. Эмилия могла бы надеяться на какую-либо информацию по поводу нового увлечения Евы, но с тех пор, как в доме появился Клаус, та перестала приклеивать для нее записочки к ножкам стульев.

Иногда, если они оставались вдвоем, она делала упражнения йоги перед зеркалом.

“Хорошо у меня получается? – спрашивала Ева. – Как я выгляжу, толстушка моя?”

Выглядела она великолепно. Эмилия пищала от восторга, а Ева смеялась. Однажды Эмилия подошла к ее левой пятке и несколько раз легонько толкнула, пока девушка не сообразила, что должна поставить ступню по линии плеча. Эмилия никогда не увлекалась йогой, зато в юности три года занималась ритмической гимнастикой, и это дало ей ряд общих понятий, применимых и к другим видам физических упражнений.

Но очень часто, вернее, почти в половине случаев, когда Эмилия включала кентуки, дома был один Клаус, и если она видела немца, то старалась не двигаться и не производить никакого шума. Она предпочитала следить за ним, притворяясь спящей. Глазки у нее оставались открытыми, но крольчиха не позволяла себе даже шевельнуться и никак не реагировала, если немец заглядывал в ее камеру. Вряд ли этот человек знал, как на самом деле функционируют кентуки, он ведь, скорее всего, никогда не читал инструкцию. Если Евы не было дома, никто не доставал крольчиху с лежанки, а сама Эмилия даже не пыталась помочь ей оттуда выбраться.

Клаус снова и снова рылся в кошельке Евы и блудливо куда-то звонил, сидя перед телевизором и почесывая гениталии. Смотреть на это было омерзительно, и в конце концов Эмилия не выдерживала, уходила от компьютера и бралась за домашние дела, хотя время от времени все-таки возвращалась в коридор и поглядывала на экран, чтобы проверить, как идут дела в Эрфурте.

Однако она понимала, что оставлять этого типа без контроля было бы безответственно, понимала, что рано или поздно у девушки начнутся проблемы и только Эмилия сможет указать ей на виновного. Она обсудила ситуацию с Глорией, и та одолжила ей свою маленькую видеокамеру. Объяснила, как камерой пользоваться, и отныне у Эмилии появился стимул. По правде сказать, она по-прежнему не знала всего, что изо дня в день происходит в Эрфурте, зато теперь каждодневно снимала на видео то, что наблюдала в часы своего подключения. Если там что-нибудь случится, это будет заснято, и она сразу же пошлет запись в полицию. Иногда Эмилия просматривала выбранные наугад кадры, только чтобы убедиться, что все у нее получается как надо.

Именно этим она и занималась, когда позвонила Глория и спросила, можно ли заглянуть к ней, скажем, через часок. Сначала неожиданная просьба привела Эмилию в раздражение. Ведь придется спешно, до прихода подруги, навести порядок в квартире, но потом вспомнила про Клауса и про то, что наконец-то сможет показать кому-то свой маленький Эрфурт. И она ответила Глории, что будет рада видеть ее, и, не теряя времени даром, кинулась подметать пол в гостиной и в кухне. Затем взялась за спальню и, проходя мимо компьютера, исключительно по привычке бросила быстрый взгляд на экран, где была видна квартира Евы. Эмилия перешла в ванную. Немного протерла зеркало, и только тогда до нее вдруг дошло, что именно она совсем недавно заметила там, в Эрфурте. Эмилия оставила тряпку в раковине и, стягивая с рук резиновые перчатки, вернулась к компьютеру, чтобы снова попасть туда и проверить свою догадку. Так как крольчиха лежала на обычном месте, картинка получилась горизонтальной. Клаус вернулся из кухни с банкой пива. Эмилия следила, как он опять садится перед телевизором, и теперь все ее внимание было приковано к красной футболке немца. На ней было написано “Клаус Бергер” и стояла цифра четыре. Эмилия быстро пододвинула свой плетеный стул поближе к письменному столу и опустилась на него. Ниже на футболке значилось: “Рот-Вайсс Эрфурт”. Она воспользовалась поисковиком и тотчас нашла то, что нужно. Речь шла, как она и предположила, о футбольном клубе. На странице имелся список игроков, и Клаус Бергер числился в этом списке, но на размещенной там же фотографии он выглядел куда привлекательнее и спортивнее, чем сейчас, когда, развалившись, сидел на диване. Однако, вне всякого сомнения, это был он. Теперь Эмилия набрала только имя с фамилией и обнаружила их в нескольких социальных сетях. Почти все фотографии футболиста были похожи одна на другую: он либо держал в руке мяч, либо обнимал за талию какую-нибудь девицу, либо стоял в обнимку с другими игроками. Но вот Евы ни на одной фотографии Эмилия не обнаружила, и это ее, безусловно, разочаровало. Интересно, а хотела бы она связаться с девушкой, допустим, написать ей письмо? В этом Эмилия отнюдь не была уверена. Да и что она могла сказать Еве? “Одевайся потеплее”? “Питайся лучше”? “Найди себе хорошего мужика”?

А вот и контакты Клауса, скрупулезно записанные в столбик. Когда Эмилия дошла до номера его телефона, она уже твердо знала, что немедленно сделает, ведь спокойно ждать, пока случится несчастье, было не в ее правилах, она и сына такого сумела вырастить только благодаря тому, что никогда не сидела сложа руки. Эмилия пошла за своим телефоном, набрала номер Клауса и написала ему эсэмэску на испанском:

Я знаю, что ты таскаешь деньги у Евы из кошелька.

И только отправив, сообразила, что когда оно дойдет до Клауса, тот узнает номер ее телефона.

Эмилия сразу вспомнила Инес, которая утверждала, что завести у себя кентуки – все равно что открыть двери своего дома совершенно незнакомому человеку, и впервые осознала, насколько реальна такая опасность. Когда телефон звякнул, уведомляя о получении нового сообщения, Эмилию от ужаса прошиб озноб, и она вскочила со стула. Неужели она и вправду получит ответ от этого огромного немца? Эмилия подумала о покойном муже, хотя сама не поняла почему. Потом набралась храбрости и протянула руку к мобильнику. Сообщение гласило:

Таков договор. Она платит мне 50 евро в неделю за мои немалые сексуальные услуги. Хочешь – присоединяйся к нам.

Его английский она разобрала без труда, и от негодования у нее на несколько секунд перехватило дыхание. Потом зазвонил телефон – ее собственный телефон в ее собственных руках. Высветился номер Клауса. Она знала, что если не ответит, то скоро включится автоответчик. И вообразила, как Клаус вот-вот услышит ее испанский язык, вернее, перуанский вариант испанского, – извинения, произнесенные голосом уже немолодой женщины, и обещание перезвонить позднее. Она стояла спиной к монитору и не решалась обернуться. Возможно, Клаус сейчас там – и смотрит на нее. Он мог уже вытащить крольчиху с лежанки, пока Эмилия дрожала от страха, пытаясь снова и снова без очков прочитать сообщение. В конце концов, мог доставить себе такое удовольствие – сунуть ее под струю воды на кухне или даже выкинуть в окно. А вдруг она там уже умерла, но сама пока еще не узнала об этом? Эмилия положила телефон на стол, набралась храбрости и обернулась: горизонтальная картинка на экране оставалась неподвижной. Эмилия подождала еще немного, желая убедиться, что Клауса рядом нет. Надо было успокоиться. Она вдохнула побольше воздуху и стала смотреть. Уже не было слышно звука телевизора, и вообще в квартире царила полная тишина. Пожалуй, Клаус был слишком труслив для решительных действий. Если он что-то сотворит с кентуки, девушка ему это просто так не спустит, возникнут проблемы. Со своего места крольчиха не могла увидеть сразу и всю гостиную и кухню, но ей показалось, что дома никого нет. Во всяком случае, сумки, с которой обычно приходил Клаус и которую он бросал у двери, сейчас там точно не было. Эмилия с облегчением вздохнула. Но тут она заметила это. На зеркале в гостиной появилась надпись, сделанная красной губной помадой Евы – да еще на такой высоте, на какой ее мог бы оставить кентуки, хотя на самом деле ни один кентуки ничего написать на зеркале, разумеется, не мог: “Сука!”

Почерк был ужасный. Написано было по-английски, и Эмилия задалась вопросом, а сумеет ли Ева это слово понять. И хотя до возвращения девушки оставалось почти двадцать минут, Эмилия знала: как ни старайся, подняться и выбраться самостоятельно ей не удастся. А значит, не удастся и стереть надпись.

Когда Ева вошла в квартиру и поставила вещи на стол, она сразу увидела на полу открытый и раздавленный тюбик помады.

“Что тут произошло?” – спросила она.

Еве хотелось, чтобы ее голос звучал строго, ведь она была по-настоящему рассержена. Потом девушка подошла к корзинке и увидела надпись на зеркале. Неужели она и вправду подумала, что уложенный спать кентуки способен сотворить такое? Тут уж Эмилии и вправду захотелось написать Еве, захотелось крикнуть: “Это не я! Пора выгнать этого мужчину из дому!”

“Кто это сделал?”

Эмилия заставила колеса кентуки крутиться, ей казалось, что, если ее достанут с лежанки и если она начнет двигаться, можно будет найти какой-нибудь способ для объяснения. Но Ева, судя по всему, разгневалась не на шутку. Она вытерла специальным раствором зеркало и швырнула губную помаду в мусорное ведро. Потом села перед телевизором, и теперешняя ее поза очень напоминала позу Клауса, что Эмилия восприняла как вызов. Девушка нагнулась, взяла банку пива, стоявшую рядом с диваном, и допила то, что там оставалось, с тревогой поглядывая на кентуки. Но вскоре снова встала, направилась прямо к крольчихе, схватила ее и понесла в ванную. Ну и что будет дальше? Эмилия никогда не видела ванной Евы и, сидя у себя в Лиме перед экраном, почувствовала что-то среднее между страхом и неудержимым любопытством. Ева посадила ее в ванну, сказала напоследок что-то злое и, прежде чем выйти, погасила свет. А потом еще и заперла дверь.

Эмилия застыла перед черным экраном. Выбраться из ванны будет невозможно, но куда хуже было другое: она не узнает, что за это время случится в квартире. Пока она раздумывала над новыми проблемами, раздался резкий звонок в дверь, и от неожиданности Эмилия подскочила на стуле.

Открывать она пошла не сразу, как не сразу вспомнила и про обещанный визит Глории. Пригладила немного волосы и пересекла гостиную. Навести порядок в доме ей времени так и не хватило, но сейчас это волновало ее меньше всего. Снова раздался звонок, потом Глория позвала ее по имени и постучала в дверь. Как только Эмилия открыла, подруга вошла – в руках у нее была коробка, и она поставила ее на стол в столовой.

– Распаковывай, – сказала Глория с хитрой улыбкой, которая Эмилии почему-то не понравилась.

Теперь обе стояли, уставившись на коробку.

– Ну ладно. – Глория сама сняла часть оберточной бумаги.

Эмилия сразу поняла, что там внутри был кентуки. Коробка была не новой и немного испачканной.

Глория достала зарядку, шнур, чтобы подключать его к розетке, инструкцию, а под конец и самого кентуки, завернутого в целлофан. Она передала его Эмилии с невероятной осторожностью.

– Это тебе подарок, – объяснила Глория. – А от подарков не отказываются.

Эмилия вспомнила Клауса, вспомнила, с какой злобой Ева бросила помаду в мусорное ведро. Подумала, что для нее самой это будет уже слишком, что со столькими приборами разом ей ни за что не справиться, но, когда сняла обертку, увидела нечто совершенно неожиданное – крольчиху, да еще совершенно такую же, как та, что обитала в Эрфурте. Она вспомнила, что в ванной у нее есть достаточно крепкая заколка, и если соединить с ее помощью кроличьи ушки, как это всегда делала Ева, то получатся две одинаковые крольчихи и будет казаться, что ты разгуливаешь в таком облике не только по квартире в Эрфурте, но одновременно и по собственному дому. Эмилия улыбнулась, хотя ей и не хотелось показывать свою радость Глории, однако улыбки сдержать все-таки не смогла, и подруга захлопала в ладоши со свойственной ей восторженностью.

– Я сразу решила, что вы просто созданы друг для друга, – призналась она.

Эмилия оставила крольчиху стоять на столе. И подумала, что никогда не поймет, как кто-то согласился расстаться с такой прелестью. Зверек был мягким и красивым. Глаза закрыты. Тут у Эмилии вдруг мелькнула странная мысль: она очень давно не видела никого с закрытыми глазами. Как давно? Сколько именно лет? Наверное, с тех самых пор, когда мальчик приехал навестить ее из Гонконга – а случилось это всего один-единственный раз – и заснул перед телевизором.

– Наверное, кентуки пока отдыхает. Но он заряжен, – пояснила Глория и вставила шнур зарядного устройства в розетку рядом с дверью гостиной. – Может, выпьем чаю?

Когда Глория ушла, Эмилия унесла чашки и надела пижаму. Крольчиха по-прежнему не подавала признаков жизни, поэтому “хозяйка” оставила ее на зарядке, а сама отправилась в постель. Проснулась она в полночь в страшном волнении. Что ей приснилось? Эмилия была готова поклясться, что приснился ей Клаус – и еще что-то страшное, хотя невозможно было вспомнить в точности, что именно. Она включила свет и вышла в гостиную. Кентуки стоял на зарядной базе – по-прежнему с закрытыми глазами, как и вечером.

Сна как не бывало. Эмилия села на свой плетеный стул и включила компьютер. Она впервые попала в Эрфурт в такое время. Глянула на часы: десять минут четвертого по перуанскому времени, значит, в Германии было десять минут восьмого. Крольчиха стояла на кухонном столе. Под таким углом зрения Эмилия еще никогда не видела квартиру Евы. Заметив на экране значок зарядки, она поняла, что Ева ее простила. Вытащила из ванны и поставила заряжаться, как, по словам сына, это, скорее всего, происходило каждую ночь, пока Эмилия крепко спала у себя в Лиме. В квартире было уже довольно светло, и не нужно было спускаться с базы, чтобы разглядеть фотографии, прикрепленные к холодильнику. Там не было ни одного снимка Клауса, зато в самом центре, под календарем, красовалась фотография Евы с ней, ее крольчихой, в руках. Девушка сидела на диване – снимали сверху, и, возможно, это сделал Клаус, стоявший перед ней, – и держала кентуки перед собой, совсем как щенка. Губы у Евы были слегка надуты – в этот миг она посылала крольчихе воздушный поцелуй. Эмилия впервые увидела себя саму сладко спящей, с закрытыми глазами. Все это выглядело нестерпимо трогательно. Она взяла телефон и сделала снимок с экрана. Завтра же утром надо будет напечатать фотографию. И повесить на холодильник в самом центре, отдельно от магнитов, чтобы видеть каждый раз, оказавшись рядом. Как видит ее Ева.

* * *

Он увидел темную ночь, а в этой ночи руки, тянувшиеся из толпы к небу. Он кувыркался в воздухе, падал, и его снова подбрасывали. На горизонте – сверкающие зубцы огромного города, а прямо перед ним на краткие мгновения – сцена. Музыка вибрировала и обволакивала его. Каждый удар больших барабанов заставлял публику вздрагивать в едином порыве. Он видел трубачей, виолончелистов, видел огни и камеры, которые очень быстро двигались между музыкантами и перелетали от одного края стадиона к другому. Один голос что-то выкрикивал – тысячи других вторили ему, впадая в экстаз от того, как точно это у них получалось. А его подбрасывали вверх. Ловили и снова подбрасывали. Порой вокруг не было ничего, кроме голубоватой небесной тьмы. А иногда, падая, он сперва успевал заметить море рук и голов, и секунду спустя – лицо, которое не видел никогда прежде и которое больше никогда не увидит, лицо, в которое легко мог бы врезаться при падении и которое дожидалось его под поднятыми вверх руками. Ни о чем подобном он раньше и мечтать не мог. Кровь вскипала в кончиках его пальцев, да, даже там, в том месте, где на самом деле его вовсе и не было. Он хотел, чтобы так продолжалось вечно, чтобы его снова и снова подкидывали вверх, а потом снова и снова ловили. Крики и вибрация – снова и снова, а еще громкий бархатистый голос, перекрывавший вопли толпы. Пусть всегда будет только это и ничего другого. И лишь одно лицо повторилось, лишь одно – большие, лихорадочно блестящие глаза девушки, которая в экстазе схватила его и опять подбросила. Он крутился в воздухе, видя, как иногда толпа делается пористой, и понимал, что все может закончиться совсем плохо, если не найдется никого, кто успеет подхватить его. Иногда все эти люди стояли на земле, а иногда лепились к земле, когда она вдруг оказывалась на небе, и только один он всегда кружил в воздухе между двух миров и молился о даровании ему такой вот другой жизни, которая напоследок могла бы поддержать его.

Когда он ударился о землю, музыка смолкла и экран несколько раз мигнул, прежде чем окончательно погаснуть. Исмаил рухнул на стул. Он сидел с широко раскрытыми глазами и ждал, потому что шум улетел как-то разом, из-за этого он на миг растерялся: перестали вопить лагерные сирены. Прекратились взрывы. Прекратились выстрелы. Опять вспыхнул свет в санитарной палатке. Скоро явится смена, и ему позволят покинуть импровизированный медпункт. А над его навесом, на другом берегу речушки, между сотнями белых палаток и над холмом, над всей ночью Сьерра-Леоне тишина теперь образовала плотный и ненадежный купол, а шершавая рука Исмаила все еще дрожала на мышке.

* * *

День был хороший, и синоптики обещали, что солнечной будет вся неделя. Энцо уже собрал свою сумку, приготовил маленькую палатку и удочку. Оставалось только позавтракать и позаботиться о Луке, который сидел сейчас за столом, сонно взирая на свое шоколадное молоко и, возможно, продолжая раздумывать над тем, как проведет ближайшие дни с матерью на море. Энцо с Карло договорились встретиться в девять у кольцевой развязки на выезде из Умбертиде. Энцо собирался взять с собой и кентуки. Он знал, что Карло рассердится, поскольку приглашение на рыбалку имело целью не столько вытащить Энцо из дому, сколько хотя бы на время разлучить его с Мистером, но у Энцо был свой план, и он всю неделю так и сяк прокручивал его в голове. Крот, маленькое существо, которое упрямо не желало общаться с Энцо из-за чего-то, чем тот обидел его или вывел из себя, наверняка смягчится, когда увидит зеленые воды Тибра, когда услышит долгую и неспешную беседу Энцо с Карло, когда узнает, наконец, как на самом деле ценят Энцо его приятели, и поймет, какую отличную компанию они могли бы составить друг для друга. Энцо был просто одержим этой мыслью, но одержимость свою сознавал, что, собственно, означало, что ситуация не выходила из-под его контроля. В душе Энцо верил, что два одиноких человека, принадлежащих, судя по всему, к двум совершенно разным мирам, могли много чем поделиться и много чему научить друг друга. Ему была нужна такая дружба, мало того, она нужна была, как ему хотелось верить, им обоим, и он в конце концов добьется своего.

Энцо поставил на стол кофе и приготовил тосты. Мистер, по всей видимости, нервничал из-за такого количества сумок и крутился между ними.

Во время завтрака Энцо без обиняков объяснил ему свой план:

– Вы поедете со мной, Мистер.

Он знал, что кентуки может запаниковать, поскольку его еще никогда не увозили из дому так надолго, а главное, как Энцо подозревал, еще больше могло встревожить крота и другое: никогда его не разлучали на такой срок с мальчиком. Мистер замер. И стоял не двигаясь рядом со стулом Луки. Не верещал и не стучал по ножкам стола. Отца и сына так удивила его неподвижность, что они одновременно наклонились к нему, решив, что с Мистером случилось что-то странное. Но тут они услышали, как сигналит из машины Нурия, и мальчик сразу же вскочил, надел пальто и попрощался с отцом. Потом вскинул на спину рюкзак и еще раз попрощался, прежде чем выйти. С пола с расстояния в несколько метров на Энцо по-прежнему смотрел кентуки. Энцо принялся убирать со стола после завтрака и снова услышал гудки – что там у них еще? – потом стук дверцы. Мальчик возвращался, отец видел сквозь занавески на стеклянной двери, как Лука отпирает дверь своим ключом. Мотор машины замолк, и стукнула уже другая дверца. Неужели его бывшая тоже решила выйти?

– Папа, – виноватым тоном сказал Лука, вновь появившись в комнате.

– Как, скажи на милость, это понимать, – заявила Нурия, вошедшая следом за сыном, – ты отпускаешь Луку на целую неделю и не даешь ему с собой куртки?

Однако Нурия искала вовсе не куртку, она шарила глазами по полу рядом с мебельными ножками, под стульями и столами, оглядывала комнату с жесткой улыбкой, которую Энцо так хорошо знал, – это была ее неуклюжая и равнодушная манера притворяться.

– Вот она, – сказал Лука, беря в руки куртку.

Но Нурия уже обнаружила кентуки.

– Пошли, – сказал Лука и потянул мать за руку.

И тогда Энцо понял, что мальчик соврал ради него. Она спросила, живет ли по-прежнему в их доме кентуки, и Лука соврал, да, соврал ради отца. То есть ради дружбы отца с “куклой”. Тут зазвонил телефон, три звонка, а потом – тишина. И Нурия, уже сделавшая шаг в сторону Энцо, чтобы высказать все, что думает, замерла.

– Значит, здесь творится еще и это? – спросила она.

– Что творится? – спросил Энцо, хотя прекрасно понял, что имела в виду бывшая жена.

Лука глянул на отца, и его круглая мордашка стала белой как бумага. Телефон прозвонил еще три раза и опять смолк. Насколько Энцо помнил, такое происходило впервые, но лицо мальчика его встревожило. Когда телефон снова зазвонил, Лука в испуге уронил рюкзак на пол, а Нурия кинулась к аппарату и сняла трубку.

– Слушаю, – сказала она, – говорите. Да скажите вы хоть что-нибудь, черт вас побери.

Она глянула на сына и бросила трубку. Энцо заметил: за то время, что он выпустил кентуки из поля зрения, тот куда-то скрылся, возможно, вернулся в свое укрытие под диваном.

– У меня дома тоже никто не отзывается, – сказала Нурия, словно забыв про кентуки, настолько ее выбили из колеи эти звонки, – во всяком случае, когда я беру трубку, никто и никогда не отвечает, – добавила она, не отрывая глаз от пола.

Она подхватила рюкзак Луки и взяла сына за руку:

– Пошли.

Нурия и Лука поспешили к выходу. Энцо следовал за ними. Она открыла дверь и подтолкнула Луку, чтобы шел вперед, а потом, стараясь не повышать тона и повернувшись к Энцо с искаженным от бешенства лицом, проговорила:

– Я буду действовать через адвоката. И заберу у тебя Луку, а потом закопаю этого чертова кентуки прямо в твоей гребаной теплице.

Когда машина тронулась, Энцо махнул на прощание рукой, но ни один из тех двоих ему не ответил. Вернувшись в гостиную, он остановился и стал ждать, однако кентуки не появился. Энцо не хотел в очередной раз искать его, ему до смерти надоела эта игра в обиженного и раскаявшегося обидчика. На сей раз Энцо просто взбесился, настолько, что ему было трудно двигаться и трудно дышать. Он заорал:

– Да позвони же ты наконец, черт тебя возьми! Позвони!

Что между ними происходило? Что происходило между его сыном и кентуки? Энцо так и стоял посреди комнаты, мысленно перебирая способы, которыми можно разбить Мистера, сломать или раздавить, и в голову ему приходили все новые идеи. Но вместо этого он сделал несколько шагов назад, к двери. Взял сумку, куртку и вышел из дому. Остановился на крыльце, поглядел на деревянную створку, на глазок в ней и на уже совсем старый замок. И тотчас увидел Мистера – по другую сторону не этой, а другой, стеклянной, двери. Кентуки неподвижно стоял между стеклом и шторой и смотрел на Энцо.

* * *

Ксередине недели у Грегора закончились планшеты. Он опять оставил Николину работать одну и в очередной раз прогулялся по центру Загреба. Зашел в один из немногих магазинов на Илице, в котором еще не успел побывать, купил пару планшетов, а потом еще три – в маленьком магазинчике напротив, торговавшем в основном телефонами. Грегору вдруг показалось, что он давным-давно не позволял себе посидеть ни в одном заведении, и он тотчас сел за маленький, освещенный солнцем столик на улице Ткалчичева. Он чувствовал себя так, словно вернулся в родной город после долгого отсутствия, и немедленно решил пообедать. Немолодая женщина, которая тоже сидела в одиночестве на противоположной стороне улицы, улыбнулась ему, и Грегор ответил ей любезной улыбкой. Он понял, что на душе у него спокойно, что с “Планом Б” все вышло отлично, и когда официант подошел и спросил, что клиент желает заказать, ощутил такой дикий голод, что с трудом поборол соблазн попросить двойную порцию.

Рядом, за соседним столиком, двое мужчин играли в карты с кентуки. Перед каждым игроком веером лежали карты рубашками вниз. Когда кентуки с важным видом наступал на одну из своих, ее отправляли в центр стола. Вообще-то с некоторых пор кентуки были повсюду и в таком количестве, что даже его отец вроде бы начал понимать, о чем идет речь. Про них без конца рассказывали в новостных программах – какие-то занятные истории или случаи мошенничества, краж и шантажа. Пользователи размещали во всех социальных сетях видео, из которых можно было узнать о разного рода домашних придумках: кентуки, привязанные к дронам, или разъезжающие на самокатах, или толкающие по квартире пылесос. Видеоуроки с подробными картинками, персональные советы, примеры невероятной выносливости при самых невероятных авариях. Один кентуки-панда нагонял страху на кота, заставляя его совершать диковинные прыжки. Кентуки-сова в шапке Папы Ноэля исполнял новогоднюю мелодию, постукивая по рюмкам кончиком клюва. Но настоящим чудом выглядело то, что до сих пор не были выработаны правила обращения с кентуки. Чудом, которое словно божественный огонь питало чудесный же “План Б”, придуманный Грегором.

Домой он вернулся пешком, а войдя в квартиру, сразу направился к себе в комнату и выгрузил новые планшеты на письменный стол. Николина быстро обернулась.

– У нас проблема, – сказала она.

Грегора удивило, что перед ней не лежали, как обычно, рядами планшеты. Николина, осьминог с длинными руками и выпуклыми позвонками, которые так его взволновали в тот первый день, всегда работала как одержимая и уже научилась обращаться с десятью или даже с двенадцатью планшетами одновременно. Но сейчас она занималась только с одним, и он находился в самом центре стола.

– Вот с этой девушкой, – начала объяснять Николина, подвигая его к Грегору.

Сам Грегор, указывая на тот или иной планшет, никогда не связывал их с “хозяином” конкретного кентуки. Он не работал с людьми, он работал только с приборами, соединенными с определенными номерами IMEI, телефонными технологиями, шестнадцатеричными системами, а также с им же самим составленными завлекательными таблицами. Ладно, ну и кто такая “эта девушка”?

Николина кивнула на экран, чтобы он взглянул сам. Речь шла о кентуки-панде под номером 47, если, конечно, Грегор правильно запомнил.

– Тут у нас с ним кое-что случилось, только не сердись, ладно?

Грегор потянулся к столу и поискал таблицу номер 47. Да, как он и заподозрил, это был тот самый кентуки. О котором не было почти никаких сведений. Он постоянно находился в запертой комнате – очень просто обставленной, хотя там и имелись несколько игровых приставок и огромный экран. Покидать эту комнату кентуки не мог. Некий молодой человек заходил туда на несколько часов в день, чтобы поиграть или поспать на диване. Соединение было установлено больше месяца назад, но Грегор до сих пор так и не сумел раздобыть никакой конкретной информации о том, кто стал “хозяином” панды. Не выпало ему случая и выбраться наружу.

– Так что все-таки случилось?

– Понимаешь, дверь осталась открытой. Почему – не знаю. Я этим воспользовалась и вышла из комнаты.

– Хорошо. И что дальше? Может, мы хоть теперь узнаем, куда попали?

Грегор взял в руки свои таблицы, ему не терпелось внести в одну из них новые данные. Но Николина знаком велела ему подойти и сесть рядом. Она разместила на экране фотографии, много фотографий, и хотела, чтобы он поглядел на них, пока она будет говорить.

– Посмотри как следует, иначе ничего не поймешь. Это настоящее безумие.

Грегор сел, а Николина показала ему первые картинки и стала рассказывать с самого начала о том, что случилось. Как выяснилось, дело происходило на скромном ранчо. Правда, Николина никого там не встретила, а ей хотелось услышать живые голоса и хотя бы по ним определить, в какой части света ранчо расположено. Поэтому она вышла во двор. Там свободно бегали собаки, которые вроде бы не обратили на кентуки ни малейшего внимания. А еще – козы, очень много свободно разгуливающих коз. Николина указала на одну из фотографий: жалкая деревушка на ровной местности, влажно и жарко, низкое небо, и ни одной живой души вокруг, только дорога и несколько домов. И козы – куда ни глянь, одни только козы.

– Ты что, вышла из дома? – Грегор забеспокоился.

– Я знаю, знаю твои правила, да ты подожди, не кипятись. Сначала выслушай меня. Я не могла перейти через дорогу, потому что дорога целиком земляная, видишь? У меня с моими колесиками ничего бы не получилось.

Грегор уставился на следующую фотографию. Это напоминало деревню-призрак, а еще казалось, что козы никому не принадлежат. Одна лежала посреди улицы, еще три отдыхали в тени под оградой заброшенного ресторанчика, другие, числом поболе – в глубине снимка, – куда-то направлялись. Среди общего запустения пугающе выглядел красный мотоцикл, оставленный у одного из домов. Значит, люди там все-таки есть, подумал Грегор.

– Но я смогла отыскать тропинку, вот, гляди, – сказала Николина, показывая следующий снимок. – Подумала, что хорошо было бы заглянуть в соседний дом. Но и там тоже я никого не увидела. И прошла еще немного.

– Сколько?

– Примерно два квартала, может, три.

Грегор схватился за голову. Глупо так рисковать, глупо так далеко уходить от зарядного устройства. Если сейчас кто-нибудь схватит и запрет кентуки у себя дома, если панда по какой-то другой причине не сможет вернуться к зарядке, работа последних недель пойдет насмарку.

– Да ладно тебе, шеф… – Николина попыталась смягчить его гнев. – Неужели сам никогда не поддавался соблазну и не совершал глупых поступков?

Совершал, десятки раз совершал. Но теперь-то речь шла о его кентуки. Он знал, конечно, что нет на свете ничего интереснее, чем уйти подальше от зарядного устройства, убежать от “хозяев” и, освободившись от опеки и надзора, побродить по местам, где еще действует связь. Но это было интересно ему самому. А девушке он платил вовсе не за то, чтобы она развлекалась. Грегор с нетерпением посмотрел на нее, ожидая продолжения.

– Погоди, – сказала она, – это очень важно.

Николина вошла в какой-то дом, расположенный в трех кварталах от первого, низкий, но большой и вытянутый в длину. Ее аккумулятор показывал семьдесят процентов зарядки, поэтому она решила, что запас времени у нее есть. Двое мужчин сидели у двери в пластиковых креслах. Николина показала Грегору фотографию, и он увидел, что между мужчинами к стене было приставлено ружье.

– Ружье?

Николина кивнула:

– Да, ружье, а еще ужас сколько коз.

Коз вокруг дома было действительно полным-полно, и это помогло ей остаться незамеченной. Она повернула за угол и вошла в заднюю дверь. Хотя на самом деле никакой двери там не было, дверной проем закрывала решетка из крепких железных прутьев.

– Давай, переходи к главному, а то я уже начинаю нервничать.

Одна из собак, совсем небольшая, свободно пролезла между прутьями, и Николина рискнула последовать ее примеру. Она показала Грегору следующий снимок, сделанный уже внутри дома: столовая, просто обставленная и соединенная с кухней. Какая-то женщина моет посуду. Она стоит, наклонившись над раковиной. Николина прошла через кухню мимо двери, ведущей в гостиную, где еще двое мужчин беседовали, развалившись на диване. Но тут сделать снимок не удалось, она торопилась проскочить мимо них поскорее, так как приходилось двигаться по открытому пространству и спрятаться было некуда.

– На каком языке они разговаривали?

– На португальском, как мне кажется.

Грегор глянул на девушку, пораженный ее познаниями, и быстро занес новые данные в таблицу. Николина оказалась в коридоре, за ней по пятам трусила собака. В коридор выходили двери комнат, дверей было много – шесть или семь. Правда, первую из них опять же заменяла решетка, но комната выглядела пустой.

– Это настоящая камера, Грегор. Кровать, одеяло и больше ничего.

Грегор снова что-то записал в таблицу, и Николина несколько секунд смотрела на него в полной растерянности. Потом мотнула головой и продолжила свой рассказ: в остальных комнатах имелись настоящие двери, они были лишь прикрыты, поэтому она увидела, что и там тоже никого нет. Николина показала несколько фотографий, на них – двуспальные разворошенные кровати. Все это выглядело омерзительно.

– В последней комнате находится девушка, – сказала Николина, – заметив кентуки, она вытаращила глаза. И буквально выпрыгнула из постели, словно в пустыне ей показали стакан воды. Она подбежала и быстро придвинула к двери перевернутый стул, чтобы я уже не смогла выйти обратно в коридор.

– Иначе говоря, мы оказались взаперти и без зарядного устройства? Сколько прошло времени?

– Девушке нет и пятнадцати лет, Грегор. Она написала это на какой-то бумажке и подержала ее перед камерой. – Николина показала следующую фотографию. На ней была запечатлена грязная бумажная салфетка, и Грегор не сумел понять ничего из написанного там, кроме номера телефона. Николина прочитала:

– “Я Андреа Фарбе, меня похитили. Телефон мамы: +584122340077. Пожалуйста, помогите!” Это испанский язык, – пояснила Николина, – и я погуглила код телефонного номера, он венесуэльский. Думаю, мы находимся в Бразилии, но девушка явно не бразильянка.

Грегор в ужасе смотрел на Николину, а та возбужденно затрясла руками, словно обожглась.

– Надо спасти ее. Надо позвонить матери.

– Но ведь мы не знаем, где эта девица находится.

Грегор объяснил, что система соединения действовала через анонимные серверы-посредники и автоматически перескакивала с сервера на сервер. Даже если бы существовал способ локализовать ее, единственное, что они очень быстро получили бы, это сигналы об истечении срока действия почти со всех точек мира.

Николина закрыла рот рукой. Какое-то время они оба напряженно думали. Грегор взял планшет номер 47 и в первый раз увидел девушку – не на фотографии, а вживую. Вот она, тоненькая, с темными кругами под глазами, в отчаянии что-то ищет в ящиках, да, в полном отчаянии, но в то же время старается действовать бесшумно. Стены в комнате бетонные, на кровати – черные с розовым простыни из какой-то дешевой синтетики.

– Нам срочно требуется зарядное устройство, – сказал Грегор. – Если внимательно посмотреть, что показывают по здешнему телевизору, можно будет определить, где она находится, вот только непонятно, сколько на это уйдет времени. А пока нам нужна зарядка.

– Она что-то пишет на полу, – вскрикнула Николина, – разверни кентуки.

Он так и сделал. Девушка нарисовала на полу крест, и теперь писала на четырех его концах. Сверху слева – нет, сверху справа – да, снизу слева – не знаю, и наконец – спроси еще.

Николина проверила каждое слово по переводчику.

– Это точно испанский.

– Так у нас ничего не получится, – заявил Грегор, – надо, чтобы вопросы задавали мы.

Тут появился значок, извещавший, что запас энергии в аккумуляторе составляет 50 %. Николина взяла у Грегора планшет и двинула кентуки на прямоугольник спроси еще, возможно, потому что из четырех предложенных девушкой вариантов спроси еще больше всего напоминал скажи нам что-нибудь еще.

Девушка заговорила, но они не понимали ни слова.

Николина указала на нет, а потом на спроси еще.

Девушка чертыхнулась сквозь зубы и, оглядевшись по сторонам, как-то безнадежно помотала головой.

Тогда Николина подошла к тюбику губной помады и подтолкнула его к ногам девушки.

– Где же ты находишься? – не сдержавшись, крикнула Николина, обращаясь к планшету, в то время как Грегор ерзал на своем стуле, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать.

Прошло какое-то время, значок уже показывал лишь тридцать процентов зарядки, но девушке удалось взять себя в руки и трезво оценить обстановку. Она написала на бумаге и показала в камеру: “Суруму”.

Грегор глянул на Николину:

– Ну а теперь это о чем?

Николина прогуглила название. Какие-то результаты она сразу отбросила и наконец воскликнула:

– Это деревня! Суруму – деревня в штате Рорайма, в Бразилии.

Она мгновенно отыскала нужные сведения: деревня находится всего в нескольких километрах от границы между Бразилией и Венесуэлой. И эта Суруму была такой маленькой, что о ней не упоминалось даже в Википедии. Грегор позвонил. Позвонил, мучась сомнениями и в душе кляня свою судьбу, а еще он спрашивал себя, стал бы он звонить или нет, если бы рядом не было Николины, не оставившей ему, по сути, выбора. Он по-английски спросил, не с матерью ли Андреа Фарбе разговаривает, и взявшая трубку женщина несколько секунд молчала, а потом заплакала. Николина отняла у него трубку и попыталась женщину успокоить. Она поняла, что та плакала только потому, что услышала имя дочери, но ни слова не понимала по-английски. Тогда они дали отбой и позвонили в ближайший полицейский участок, телефон которого отыскали в сети, участок находился в 317 километрах от той деревни. Их переключали с одного внутреннего телефона на другой и отсылали дальше, как только понимали, что они не говорят по-испански. Наконец кто-то ответил им на самом примитивном английском. Они попытались объяснить, в чем дело, но каждый раз, когда полицейский вроде бы начинал соображать, что им надо, связь обрывалась. Николина снова звонила и лишь после нескольких попыток до нее дошло то, что Грегор понял уже после первого звонка.

Когда Грегор высказал предположение, что местная полиция и сама замешана в это дело, Николина стала звонить в другие участки, расположенные сравнительно близко от деревни. Там либо сразу же бросали трубку, либо отказывались говорить по-английски, либо бесконечно долго заставляли ждать у телефона. Грегору пришла в голову мысль, что достаточно будет сфотографировать девушку и связаться с какой-нибудь неофициальной газетой, чтобы делу наконец дали ход, хотя он не был уверен, что такой шаг будет разумным. Чего Грегор не заметил сразу, так это того, что Николина записывала все разговоры с полицейскими участками. Таких записей у нее набралось восемь. Теперь она позвонила в несколько газет и переслала им все собранные материалы.

Через несколько часов Грегору позвонили из венесуэльской полиции. Потом – из федеральной бразильской полиции, а также из управления полиции Рораймы. Тем временем девушка в Суруму спросила, удалось ли им позвонить. Николина указала на да, после чего пленница лишь беззвучно лила слезы. Грегор объяснил Николине, какие последствия для них самих может иметь то, что они только что сделали, и оба довольно долго молчали, возможно взвешивая, до какого предела каждый из них готов дойти.

– А пока нам надо все это отсюда унести, – сказала Николина, но только после того, как она собрала свои личные вещи, упаковала в две коробки первую порцию планшетов и вышла в коридор, Грегор понял, что имелось в виду.

Они перетащили шестьдесят два планшета в маленькую квартиру, расположенную напротив квартиры Грегора. Потом разгрузили стол, за которым работала Николина, и отнесли его опять на кухню. Убрали все таблицы и камеры со штативами. Короче, избавились от всего, что могло бы их выдать. Когда хорватская полиция позвонила в дверь квартиры Грегора, там оставался только один планшет, но это был, разумеется, не тот, что связан с кентуки под номером 47. Грегор полиции не доверял и решил, что лучше сохранить того кентуки за собой, тогда по мере возможности они продолжат следить за происходящим в Суруму. Было решено пожертвовать совсем другим кентуки, за которого им в любом случае заплатили бы сущую ерунду, и они отдали его вместо кентуки номер 47, стерев историю.

А между тем настоящий кентуки 47 погибал на другом континенте, расходуя последние десять процентов зарядки. И Грегор с Николиной занялись им, как только ушли полицейские.

– Надо вернуть его к зарядному устройству.

Николина наотрез отказалась. Нельзя было оставлять девушку одну. Только не сейчас.

– Если мы останемся с ней, – сказал Грегор, – нам не протянуть больше четверти часа. А вот если поспешим, еще можно будет надеяться на чудо. Тогда в случае чего мы успеем прийти ей на помощь.

Да, он был прав. Тут Николине возразить было нечего. Они подвели кентуки к стулу, и он несколько раз стукнул по нему. Девушка сразу все сообразила и стул от двери отодвинула. Пес в ожидании сидел посреди коридора и снова принялся обнюхивать кентуки, пока тот двигался в сторону кухни. На диване теперь остался только один мужчина, и он спал. Работало радио. Николина вышла из дома. Она старательно обходила дыры в цементном покрытии и ямы в глине, путалась между козьими ногами и старалась не дать козам себя опрокинуть. Потом направила кентуки по тропинке, пересекавшей поселок-призрак, на который уже опустились сумерки. Смотреть на то, как она управляет кентуки, было одно удовольствие, а ведь Грегор впервые наблюдал за ее работой вблизи, и был поражен. Двор перед нужным им домом по-прежнему заполняли козы, дверь, как и утром, была приоткрыта. Когда Николина наконец посадила кентуки на зарядное устройство, оба не могли сдержать крика радости и стукнулись ладонями. Зарядка пошла.

* * *

Алина присела на ступеньку лестницы рядом с бассейном и сняла кроссовки, чтобы на теплом камне, которым был выложен пол, быстрее высохли ноги. И тотчас вспомнила, что Кармен говорила, будто от художников всегда дурно пахнет. Они красивые, как боги на Олимпе. “Красивые и сумасшедшие, – добавила она как-то очень недобро, – но несет от них, словно от чертей в преисподней”. Всякий раз, когда кто-то из них заходил в библиотеку за книгой, Кармен, по ее признанию, потом обязательно проветривала все помещение. Неужели и от нее, от Алины, после десятикилометровой пробежки воняет так же, как от художников? Она сидела на самой последней ступеньке. По другую сторону бассейна неизвестный ей кентуки, стараясь держаться в тени, шел вдоль стены выставочного зала, потом завернул за угол и пропал, как будто целью его была галерея.

Теперь кентуки и здесь тоже были повсюду. За последнее время Алина насчитала аж пять штук. Несколько дней назад сумасшедшая тетка, делавшая инсталляции из пробки, по ошибке унесла из кухни кентуки-крота, который на самом деле принадлежал русскому, а тот прихватил ее кентуки, так как они были еще и одного цвета. Свен во всех подробностях рассказал Алине эту историю. Ни один из тех двоих даже не догадался о случившемся обмене. В результате пришлось вмешаться человеку, который был “жизнью” крота, принадлежавшего русскому и теперь попавшего к той, что работает с пробкой, и он оставил ему звуковое сообщение на телефоне.

А русский никогда прежде не слышал голоса того человека, что управлял его кентуки, и поэтому не понял, ни от кого пришло сообщение, ни на каком оно было языке. Он прокрутил его во время общего ужина, и тогда супружеская пара, чилийские фотографы, высказали предположение: язык похож на уэльский. Они в этом разбирались, потому что мать чилийки была родом из Уэльса. В итоге русский переслал сообщение чилийке, та – своей матери, а мать отправила им перевод, но перевод на испанский. Чилийка проявила любезность и повторила его для всех по-английски, стараясь имитировать интонации своей матери. В сообщении говорилось:

Если ты не заберешь меня у этой чокнутой, я оборву связь!

Та, что работала с пробкой, находилась тут же. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что речь идет о ней, но потом она схватила своего кентуки – то есть кентуки русского – и в бешенстве принялась топтать его. Первым ударом ноги она лишь опрокинула крота на пол – русский пытался спасти своего кентуки, – но второй удар ее каблука пришелся точно на камеру и раздавил мордочку крота, так что наружу вылез жестяной каркас. Ее стали оттаскивать и попытались утихомирить. В суматохе второй кентуки исчез, и больше никто никогда его не видел. А вот первый крот был все-таки сломан не до конца – он продолжал пищать. Русский взял своего питомца на руки и ушел, укачивая его и что-то напевая. Свену показалось, что более жуткой колыбельной он в жизни своей не слышал. Надо добавить, что с некоторых пор Свен обсуждал с Алиной только такого рода происшествия. Говорил только о художниках и кентуки. Она же молча слушала.

Алина поднялась к себе в комнату и приняла душ. Потом села к письменному столу, вытянула ноги, собрала волосы в большой пучок и проверила свой банковский счет. Она решила вернуться в Мендосу раньше намеченного срока, но денег у нее было в обрез.

– С тобой точно все в порядке? – продолжала допытываться ее мать в чате. Она посылала ей рожицы с поцелуйчиками, арбузики и котят, не забывая прицеплять еще и фотографии своих племянниц.

Алина отвечала, что да, все в порядке, и отправляла матери картинки с маленькими калаверами[6].

Кармен, кстати, пообещала ей, что День мертвых будет лучшим из всего, что Алине довелось увидеть здесь за все время пребывания. И Кармен ни за что не позволит ей уехать, не посмотрев, как здорово отмечают у них в Оахаке этот праздник. Теперь почти каждый вечер Кармен с Алиной вдвоем пили кофе в баре.

Алина спросила подругу, получится ли у них провести праздничные вечер и ночь вместе – хорошо было бы спуститься в Оахаку, побродить по барам и погулять до самого утра… Кармен едва заметно улыбнулась. План отличный, только вот Алина забыла, что Кармен – не только библиотекарша, но еще и мать семейства, мать двух мальчишек, “хозяев” пары кентуки. И ночь, судя по всему, всем им предстоит бессонная.

– Бессонная?

– Это, конечно, ребячьи глупости, – принялась объяснять Кармен, – ну, про бойкот кентуки и так далее. Короче, мои сыновья твердо решили всю ночь провести в обнимку со своими котятами, чтобы с теми наверняка ничего не случилось. А еще они планируют забить окна досками, а внутри сидеть без света, как будто им и вправду угрожает это самое нападение зомби.

Кармен одним долгим глотком допила свой кофе и остановила взгляд на горе.

– А их отец, вместо того чтобы успокоить сыновей, купил каждому по специальному “спасательному” рюкзаку – там лежат фонарик, спальный мешок и пистолет, заряженный красной краской… Сама понимаешь, что меня ожидает.

Едва Алина вернулась к себе, она включила планшет, чтобы погуглить слова “бойкот”, “кентуки” и “День мертвых”. Полковник должен был вот-вот явиться из мастерских и постучать в дверь, но теперь ее мысли целиком занимало то, что она недавно услышала от Кармен. Вроде бы это движение зародилось в Лас-Брисасе, районе Акапулько с узкими улочками и виллами, окруженными пальмами. Лас-Брисас – один из двадцати районов мира, где, по сведениям Financial Times, на каждые четыре семьи приходится по крайней мере один домашний кентуки. Опросы показывали, что здесь погибало по девять кентуки в неделю, а в таком маленьком районе это превращалось в серьезную проблему, так как в Лас-Брисасе жили достаточно богатые люди, которые имели возможность немедленно восполнять потери. Местные сады и скверы оказались слишком небольшими, чтобы продолжать хоронить там кентуки, но люди ни за что не желали выбрасывать их в мусорные баки. Неподалеку, в Унта-Брухасе, некая мать вместе с двумя своими безутешными детьми вырыла подобие могилы прямо на углу улицы, где росло несколько деревьев, поскольку ничего более похожего на общественный сквер в радиусе нескольких километров им найти не удалось, – и похоронили там двух кентуки-панд. Буквально через несколько дней вокруг этой могилы появились другие. Но и там стало уже трудно найти место для новых захоронений, и очень скоро в Лас-Брисасе могилы начали возникать повсюду, на любом зеленом пятачке, проникли они и в соседние районы, и на протяженный бульвар рядом с проспектом Мигеля Алемана.

Муниципальный совет отдал распоряжение отделу зеленых насаждений ликвидировать все захоронения и исправить вред, нанесенный общественной собственности. Но некая престарелая супружеская пара уже на следующий день явилась к зданию совета с требованием вернуть им тело их кентуки. В социальных сетях люди выражали свое возмущение, но в тех районах хоронить питомцев все же перестали. Теперь некий психолог – а заодно и телевизионная рок-звезда – призывал устраивать массовые захоронения в каждом штате Мексики в День мертвых. Его брат, исполнитель реггетона, а заодно и “антиимпериалист”, лидер политической партии, которая успешно соперничала с правящей, закончил свой последний сольный концерт весьма огнеопасным контрпризывом, прокричав в микрофон: “Не хороните мертвых, хороните живых!”, что спровоцировало мутную дискуссию в прессе. Постепенно, как и следовало ожидать, страсти поутихли, и революционный бойкот заглушили гораздо более важные и тревожные политические новости. Волнение не затихало только в сетях среди самых молодых, что, в свою очередь, спровоцировало взрыв непредвиденного спроса на все, что связано с выживанием в чрезвычайных обстоятельствах, и такие вещи раскупали главным образом дети от восьми до пятнадцати лет.

Когда Полковник Сандерс несколько раз постучал, Алина сохранила прочитанное в “Избранном” и только потом встала, чтобы открыть ему дверь. Она повернула ключ и впустила ворона. Без своих крылышек он выглядел нелепо. К одному из колесиков прилипла земля, поэтому оно крутилось с трудом, однако Алина ничего на это не сказала и просто смотрела, как кентуки спешит к зарядному устройству. Оно по-прежнему стояло рядом с кроватью, но несколько дней назад Свен передвинул его поближе к своей стороне. И сделал это, между прочим, пока Алина спала.

Она тем временем скинула босоножки и легла в постель. Всю последнюю неделю Алина, прежде чем опустить голову на подушку, приподнимала ее, чтобы проверить, не оставил ли под ней что-нибудь Свен. Она скучала по его большим грубоватым рукам, и каждый раз в душе у нее вспыхивала надежда: а почему бы и нет? А вдруг и он тоже сунул ей туда шкурки от мандаринов? Шкурки или что-то другое, что можно было бы истолковать как некий знак, может, что-то такое крошечное, что она просто не сумела заметить. Потом Алина ложилась и долго смотрела в потолок.

Что именно она ждала вот уже столько дней и столько недель, лежа без дела на супружеской кровати в этой арт-резиденции? Что-то неожиданное от Свена? Что-то неожиданное от себя самой? А еще эти кентуки… Они просто бесили ее. Какой все-таки смысл таится в этой идиотской выдумке? Зачем всем этим людям потребовалось разгуливать по чужим квартирам, наблюдая, как другая половина человечества чистит зубы? Почему бы не заставить кентуки делать что-нибудь другое? Почему никому в голову не приходило, что с их помощью можно совершать по-настоящему жуткие вещи? Почему никто не оставил кентуки на вокзале и не велел ему взорвать там все к чертовой матери? Почему ни один из тех, кто управлял кентуки, не начал шантажировать авиадиспетчера и не приказал ему пожертвовать пятью самолетами во Франкфурте ради спасения своей дочери? Почему ни один пользователь из многих тысяч, которые имеют в этот миг доступ к серьезным документам, не взял на заметку какие-либо чрезвычайной важности данные, чтобы обвалить Нью-Йоркскую биржу, или внедриться в систему, контролирующую работу лифтов в целом микрорайоне и разом обрушить их в десятках небоскребов? Почему до сих пор ни одно чертово утро не началось с сообщения о гибели миллиона потребителей из-за десяти литров лития, попавшего в готовую продукцию на бразильском молокозаводе? Почему все истории остаются такими мелкими, такими ничтожно личными, жалкими и предсказуемыми? Такими отчаянно человеческими? Даже из пресловутого бойкота в День мертвых ничего не получится. И Свен не откажется ради нее от своих монотипий. И она ни ради кого не откажется от своих состояний экзистенциального расщепления. Все как-то перемешалось.

Алина решила, что купит обратный билет на первые числа ноября. Таким образом она успеет побывать на открытии дурацкой выставки Свена, о которой столько говорят в кулуарах, а через день или два сядет на самолет и навсегда спрячется в своей любимой Мендосе. Кентуки она возьмет с собой. На время полета положит его на багажную полку, а вот забирать из самолета ни за что не станет. Пусть какие-нибудь другие груди, но только не ее, в дальнейшем будут развлекать Полковника.

* * *

За это время случилось много всякого. В школе он на первой же перемене спешил отчитаться перед своими друзьями, и теперь послушать его собиралось уже гораздо больше ребят. Четверо друзей Марвина из его же класса были “хозяевами” кентуки, но остальные в большинстве своем предпочитали управлять ими, при этом некоторые проживали уже вторую, а то и третью “жизнь”. Однако до сих пор никому еще не случалось побывать в земле викингов, и уж тем более никто не получал “свободы” и не путешествовал, имея при себе карту с указанием нескольких мест, где спрятаны зарядные устройства. Вне всяких сомнений, вряд ли какому-нибудь другому кентуки досталась более интересная судьба. Время активности дракона Марвина приходилось на промежуток между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи, поэтому в пути дракон редко с кем встречался, да и те, с кем он все-таки сталкивался, были, как правило, пьяны – хотя и это тоже выглядело по-своему занятно. Кроме того, малый рост кентуки позволял ему видеть в поселке то, что никто другой заметить просто не мог. Клуб освобождения оставлял свои знаки повсюду: маленькие граффити появились и на бортовом камне тротуаров, и по самому низу на стенах домов. Стрелки указывали, где кентуки может найти укрытие от дождя, а в десятках домов ему готовы были помочь исправить маленькие поломки или предоставить зарядную базу.

Накануне на нижней доске скамейки, стоявшей на площади, он прочитал:

Удачи тебе, SnowDragon! Напиши нам!

Тут он сразу же подумал о Kitty03 и о том, сколько она заплатила Есперу, чтобы он нацарапал такую надпись. Наверное, глупо было оставаться здесь одному среди ночи, когда на другом краю поселка у тебя имелось удобное пристанище и столько друзей, ждавших от тебя весточки. Но путешествие туда, где лежал снег, уже заняло у Марвина гораздо больше времени, чем он рассчитывал. Нет, его дракон не вернется обратно, пока не дотронется до снега. Он развернул карту и какое-то время изучал варианты маршрута.

Он был так занят картой, что не заметил, как кто-то подкрался сзади и схватил его. Дело происходило в каком-то темном углу, где до этого никого не было видно, и вот теперь два мальчишки принялись тормошить его. Откуда они выскочили? Оба были примерно возраста Марвина, может, чуть помоложе, и любой принял бы их за братьев. Они были вооружены рогатками. Сперва дракон попал в руки к младшему, но старший немедленно отобрал находку и начал дергать кентуки за колесики, словно стараясь их отодрать. Вдруг дракон упал на землю и покатился, но мальчишки снова подняли его. Они кричали, спорили и дрались, поэтому камера так тряслась, что Марвин с трудом понимал, что там на самом деле происходит. Во время потасовки он заметил на земле обрывок лямки, которой Еспер прикрепил ему вторую батарейку. Марвин испугался. Мальчишки опять уронили его и опять подхватили. Младший вопил дурным голосом, пытаясь отнять кентуки у старшего. Марвин, недолго думая, нажал на тревожную кнопку. Сколько времени понадобится Есперу, чтобы добраться сюда? Он вспомнил, что сигнал тревоги не только приводит в действие трекер, но должен еще и оглушить всех вокруг, но, как ни странно, ничего не услышал. Дракон опять упал и покатился. Марвин снова и снова нажимал на тревожную кнопку, однако она не действовала.

Он ударился о бордюр, но каким-то чудом сумел встать на колеса. И сразу же попытался спастись бегством. К нему подскочила собака и, оскалившись, залаяла. Подбежали мальчишки. Собака, как оказалось, сопровождала мужчину, и теперь уже он взял кентуки и стал рассматривать. Мальчишки продолжали возмущенно кричать, мужчина отругал их, подтолкнул к грузовичку и открыл им дверцу кабины. Ребятам пришлось подчиниться, хотя сделали они это с большой неохотой. Мужчина поставил кентуки в кузов. Как только дракона перестали тормошить и оставили в покое, Марвин постарался что-нибудь придумать, но было ясно, что бежать ему некуда. Пол в кузове был ржавый, по бокам не было ни бортов, ни какой-либо решетки, только желоб по самому краю. В середине кузова стояло несколько ящиков с яблоками, привязанных толстой веревкой к кабине. Мужчина немного покопался, сунул руку под полиэтилен, закрывавший первый ящик, вытащил три яблока и ушел. Он сел в кабину и так хлопнул дверцей, что грузовичок подпрыгнул. Заработал мотор, и картинка на экране Марвина задрожала. Дракон, стараясь сохранить равновесие, жался к ящикам. Городок разом пришел в движение, мимо проплывали жилые дома и магазины, машина ехала по Хоннингсвогу в направлении, противоположном тем местам, где лежал снег. Потом машина резко свернула, и кентуки с большим трудом удержался на своих колесах. Марвин даже подумал, что, наверное, ему было бы даже лучше свалиться на землю, но все происходило слишком быстро, к тому же он сомневался, что при падении выживет. Вскоре дома и улицы остались позади, машина выехала на шоссе и двинулась по склону вверх, удаляясь от моря.

Марвину казалось, что если они не уедут слишком далеко и он будет внимательно следить за дорогой, то потом сообразит, как вернуться назад. Вскоре больше уже ничего не напоминало о Хоннингсвоге. Дорога снова пошла вниз, и перед ними открылось озеро. Они промчались мимо причала с двумя жалкими хибарами. За озером Марвин увидел снег, устилавший склон горы. Снег был далеко, но они ехали к нему. Ехали довольно долго – и все время прямо. Снег был таким белым, что раньше мальчик ничего такого и вообразить себе не мог.

– Марвин! – донесся до него из коридора голос отца. Тот звал сына ужинать.

Грузовичок свернул с шоссе и стал карабкаться на холм, картинка на экране опять запрыгала, и Марвин отметил, что дорога стала гораздо хуже. Он боялся, как бы после слишком резкого скачка на него не обрушился сверху ящик с яблоками, но сделать ничего не мог. Сильный удар подбросил кентуки вверх. Марвин уже решил, что его выкинуло из грузовичка, однако он всего лишь ударился своими колесиками о пол и смог быстро вернуться в середину кузова и постарался покрепче прижаться к ящикам. На экране картинка становилась с каждым разом все более темной и расплывчатой. Он видел лишь отблески красных фар на асфальте, а еще вдалеке, почти под самым небом, видел освещенный луной снег.

Отец снова позвал его, на сей раз уже с лестницы.

Грузовичок прибавил скорость, и ехали они теперь, пожалуй, слишком быстро. Машину еще раз здорово тряхнуло – кентуки повалился на бок. Он покатился вперед, ударился о стенку кабины, потом его понесло куда-то еще. Машина опять повернула, дорога шла круто вверх. Из ящиков посыпались яблоки, некоторые попадали прямо в камеру, и трясло машину по-прежнему немилосердно. Дракон никак не мог встать на свои колесики, и ему не за что было уцепиться, чтобы перестать кататься туда-сюда. Он съехал к краю кузова, желоб у бортика на миг его притормозил, но машину снова тряхнуло, и его подбросило вверх.

Он вылетел из кузова. Почувствовал пустоту под колесами, удар об асфальт, скрип резины и треск пластикового корпуса – а потом его очень быстро помчало вниз.

Голос отца громко звал Марвина уже совсем рядом, за дверью, и Марвин едва не расплакался. Он катился вниз, продолжал катиться вниз и вдруг подумал о матери и о снеге. Наверное, ему никогда и ничего не удастся добиться, если Господь Бог опять будет с таким же упорством лишать его того, что казалось ему самым важным в жизни. Отец открыл дверь. Марвин выключил планшет и положил сверху на учебники, он так крепко сжал зубы, что не мог шевельнуть даже пальцем. Металлический звук от падения кентуки все еще слышался в комнате. Как быть, если отец спросит, что тут происходит? Как объяснить, что на самом деле он весь разбит, покалечен, что он продолжает безвольно катиться вниз по склону? Марвин сделал над собой усилие и наконец начал дышать. А вдруг отец услышал, как он падает? И поймет, что доносившийся из планшета шум – это стук от ударов его тела о гравий? Марвин посмотрел на отца, и тот кивком головы велел ему выходить. Марвин встал со стула, но отец не двинулся с места. Проходя мимо, сын увидел, что в руке тот вяло держит его школьный табель с оценками. У Марвина словно почва уплыла из-под ног, и теперь он шагал по воздуху. Так он дошел до лестницы и замер. Дом казался ему ненастоящим. Он не сразу узнал эту тишину, не сразу понял, что она доносилась из его планшета.

– Спускайся, – велел отец.

Марвин хотел сказать в ответ, что не может, что он чувствует себя больным и у него кружится голова, что он не в состоянии спуститься ниже, чем уже спустился. Он услышал, как за его спиной отец закрыл дверь кабинета, потом – скрежет ключа, потом – приближающиеся шаги. Марвину пришлось ухватиться за мраморные перила, и на краткий миг кончики пальцев заломило от холода. Он тотчас подумал о матери. Это длилось всего несколько секунд, а потом царившая в Антигуа жара рывком выдернула его из сонной одури.

– Спускайся, – снова услышал он.

Теперь отцовская рука подталкивала его в спину. Ступенька за ступенькой, все ниже и ниже.

* * *

В полдень два разных курьера забрали пять заказов, уже прилично просроченных. “План Б” дошел до той точки, когда даже с помощью Николины и при выросшей почти в четыре раза цене они могли продавать больше, чем им было по силам обработать. Но Грегор прекрасно знал, какие взлеты и падения сопутствуют такого рода бизнесу. Цены начали снижаться, и всякого рода спецпредложений становилось с каждым днем все больше. И хотя при таких перепродажах, которыми занимался он, цены всегда держались до последнего, скоро и в этом секторе, вне всякого сомнения, наметится движение вниз.

Из-за безумных событий в деревне Суруму Николина на две ночи и три дня застряла в комнате Грегора. Они следили за новостями и были привязаны к телефону, который время от времени звонил, поэтому и запустили работу с большинством кентуки, так что теперь приходилось наверстывать упущенное. Спали они по очереди и питались в основном галетами и йогуртом, которые отец Грегора продолжал приносить им как по расписанию, не обращая никакого внимания на происходящее.

Но самым неприятным во всей этой истории была неопределенность положения, в котором оказался кентуки из Суруму. Когда миновали пять часов, необходимых ему для подзарядки, Николина включила кентуки и с облегчением убедилась, что двери дома по-прежнему открыты. У себя в Загребе она принялась дергать за ноги Грегора, спящего прямо на полу, и они вместе вышли на ту же тропинку и попытались оценить обстановку. Деревня выглядела такой же безлюдной, как и накануне. Они уже пересекали вторую улицу, когда кто-то поднял кентуки с земли. Грегор с Николиной увидели небо – все такое же серое и затянутое тяжелыми тучами. Увидели на противоположной стороне улицы две патрульные машины – Николина была в этом совершенно уверена – с сигнальными огнями на крыше. Потом наступила сплошная темень, словно их сунули в сумку или чем-то завязали камеру. Да и колесики кентуки вроде бы больше не опирались ни на что твердое.

– Ну вот, поди тут разберись, что там у них происходит, – сказал Грегор. – Давай выключай, надо экономить энергию.

По характеру звуков они догадались, что попали то ли в грузовик, то ли в прицеп машины. Теперь кентуки стоял на твердой поверхности, но простора для движения у него не было. Возможно, его поместили в коробку или в ящик. Они оставили кентуки “спать”, пытаясь таким образом сэкономить энергию. Оба по-прежнему сидели перед компьютером, хотя и понимали, что в ближайшее время ничего происходить не будет.

С тех пор Николина время от времени, чтобы проверить обстановку, заставляла кентуки открыть глаза, но каждый раз видела лишь отчаянный мрак. Рядом никто не разговаривал, и вообще ничего не было слышно.

Они снова занялись просроченными заказами. Каждый своими. Им хотелось отвлечься, но на самом деле ни он, ни она не могли думать ни о чем другом. Грегор с Николиной работали, по очереди дремали на кровати и опять работали. Через пятнадцать часов после того, что Николина называла “похищением”, она разбудила кентуки, и, хотя он вроде бы по-прежнему находился в чем-то темном и непрозрачном, стали слышны голоса и стук дверей, появились проблески света, словно теперь кентуки уже двигался, и двигался по какому-то открытому месту. Грегор подошел к девушке и растерянно тряхнул головой. Какого черта там происходит?

– Может, будет лучше, если он немного попищит? – спросила Николина, бросив взгляд на Грегора.

– Нет, надо подождать, – ответил тот, – надо подождать, пока мы что-нибудь увидим.

– По крайней мере, у них хватило ума поставить нас на зарядку.

Но еще почти целый день они провели в темноте. Николина включала кентуки все реже, и вот наконец, уже на пятый день, “разбудив” его, они поняли, что ситуация решительно переменилась.

Они попали в просторную столовую, хотя дом был явно из бедных. Стены были старыми и некрашеными. С одной стороны стояла пара пластиковых столов, ширма делила комнату на две части. Три больших окна, лишенные каких бы то ни было запоров, выходили на внешнюю галерею, за которой простиралась сельва. Грегор с Николиной, судя по всему, попали в тропическую зону. Трое детишек играли на полу и с любопытством поглядывали на кентуки, возможно, потому что в первый раз увидели, как он задвигался. Один из ребятишек вскочил и побежал в левую комнату, а потом вернулся в сопровождении двух женщин.

– Это она! – крикнула Николина.

Да, это была та самая девушка. Она поздоровалась с ними, не скрывая волнения. Стоявшая у нее за спиной женщина, по всей видимости мать, с интересом смотрела на зверька, вытирая руки передником. Обе подошли к нему. У девушки в руке был кусок мела, и она нарисовала на полу перед кентуки все тот же условный крест, с помощью которого они уже общались прежде. Потом мать с дочерью уставились в камеру и весело заговорили, перебивая друг друга. Наверное, они их благодарили, но ни Грегор, ни Николина не понимали ни слова, а ведь нарисованный девушкой крест мог служить только для ответов на конкретные вопросы. Как же сообщить, что вопросы девушки остаются для них загадкой?

– Они кажутся мне хорошими людьми. – Николина с трудом сдерживала волнение.

Грегор нежно погладил ее по плечу, и она с удивлением на него обернулась. Они еще какое-то время пытались придумать способ общения с матерью и дочкой. Малыши стояли сзади, не отрывая от кентуки глаз. Потом мать попрощалась и ушла. А Николина отыскала листок с нужным номером телефона и позвонила. Ей казалось, что она сможет подсказать девушке какой-нибудь другой вариант связи. Тотчас в доме раздался звонок, и девушка взяла трубку. Грегор предпочел бы не продолжать знакомство, но было уже поздно.

– Это мы. У тебя все в порядке?

Потом Николина быстро повторила свой вопрос по-английски, а следом и на совсем примитивном французском – Грегор ничего подобного от нее не ждал. Но сразу стало ясно, что и этих языков девушка не понимала. Что же это за место такое, если люди там вроде бы знают о существовании кентуки, но никто ни слова не говорит по-английски? Грегор вдруг сообразил, что девушка никоим образом не связывала их телефонный звонок с появившимся у них дома кентуки. Она дала отбой и что-то сказала детишкам, которые засмеялись.

И тогда Николина отодвинула планшет.

– А вот теперь мне и вправду нужен хороший душ, – заявила она и потянулась, подняв вверх свои руки-щупальца. Потом встала и направилась к двери. – Спасибо, – бросила она Грегору, уже стоя на пороге, и улыбнулась.

Грегор улыбнулся ей в ответ, но почувствовал себя немного глупо, когда Николина скрылась, а улыбка так и застыла словно приклеенная у него на лице. Оставшись в своей комнате один, он вспомнил длинные гибкие руки Николины и многоугольники ее позвонков, покрытых бархатистой кожей. Ладно, после всего случившегося с соединением 47 он, пожалуй, не так уж и много потерял. Грегор схватил планшет, сел на кровать и начал водить кентуки по дому девушки, оценивая социальные и экономические условия, в которых та жила. Если повезет, он все-таки сможет продать и это соединение, несмотря на недавние события. Дом был бедный, почти на грани допустимой нормы, но пейзаж вокруг казался живописным, да и сама семья выглядела занятной. Всегда ведь находились европейцы из высших слоев общества, готовые распространить свои филантропические планы на те страны, которые представляются им слишком непривлекательными, чтобы ехать туда самим обычным способом. К тому же девушка и ее мать были, надо заметить, вроде бы людьми хорошими, а детишки – послушными: они смотрели на кентуки во все глаза, однако не подходили к нему близко и не пытались потискать. Девушка куда-то пошла, и Грегор последовал за ней. Они очутились на кухне, тоже просторной, но тоже так до конца и не обустроенной. Двое мужчин беседовали, сидя за столом. Мать тем временем чистила раковину. Они с дочерью переговаривались, выглядели счастливыми, и казалось, их совершенно не интересовало то, о чем беседовали мужчины. Когда Грегор подошел ближе, он понял почему: те говорили по-английски. У старшего – он явно был отцом девушки – английский был совсем примитивным:

– Я нет деньги. Совсем нет деньги. Потратили.

Второй – со светлой кожей – выглядел гораздо моложе. Он курил. Произношение у него было почти безупречное.

– Ваша девчушка вернулась домой. Вы понимаете? Если девушка возвращается домой, деньги возвращаются в кошелек Дона.

Девушка с двумя тарелками подошла к столу и поставила их перед мужчинами. Молодой взял ее за запястье и поцеловал руку у локтя, глядя при этом на отца в упор. Потом, не отводя взгляда и не отпуская девушку, добавил:

– И спрашивать вас никто не станет.

Похоже, девушка не догадывалась, о чем они толкуют, только вот улыбка внезапно исчезла с ее лица, как будто что-то, еще не вполне осознанное, мелькнуло у нее в голове.

Грегор вообразил себя таким же невидимым, как его кентуки, который сейчас робко жался к кухонному шкафчику, и услышал, как мать весело зовет дочь и как они вместе принимаются готовить ужин. Он подумал о Николине и о том, сможет ли сказать ей, куда они помогли на самом деле вернуться девушке. Подумал о своем отце с его йогуртами и о деньгах, которые благодаря “Плану Б” сумел скопить за последнее время. И тут Грегор понял: он больше не хочет видеть, как какие-то люди едят или храпят, не хочет снова видеть ни одного цыпленка, кричащего от ужаса, пока остальные цыплята, впав в панику, ощипывают его, не хочет больше никому помогать перемещаться из одного ада в другой. Грегор не станет ждать, пока будут упорядочены международные законы, способные прихлопнуть его бизнес, он и так протянул слишком долго. Он сам всему этому положит конец. Продаст оставшиеся соединения и займется чем-нибудь другим. Он подключился к конфигуратору и, даже не попытавшись прежде вытащить кентуки из проклятого дома, прервал связь.

* * *

Ей приснился Клаус. Она повернулась в постели и почувствовала, как он в темноте под простыней обнимает ее. А потом было и того хуже. Окончательно Эмилию разбудил твердый и большой немецкий член, оказавшийся у нее между ногами, и сразу – что-то горячее и бурливое. Она так напугалась, что ей пришлось на несколько минут сесть, а потом еще и включить вентилятор. И тут Эмилия заметила свою крольчиху. Та стояла посреди комнаты с открытыми глазами и с нежностью смотрела на “хозяйку”. Неужели крольчиха видела и то, что приснилось Эмилии? Видела больше, чем ей полагалось видеть? Они прожили вместе уже почти целую неделю, и это была неделя, преисполненная гармонии и любви, в чем Эмилии было даже стыдно кому-то признаться. Ну, если только Глории, Глории она рассказывала обо всем, потому что та была ее закадычной подругой и непосредственно участвовала во всей этой истории. Кроме того, Эмилия ей доверяла. А вот сыну она не сказала ни слова. Слишком уж он был восхищен женщиной в черных ботинках и слишком занят все последнее время, чтобы отвечать матери, проявляя хоть каплю интереса, и когда разговор переходил на кентуки, ему явно хотелось говорить самому, а не слушать ее.

На самом деле Эмилию беспокоило главным образом то, как мало сын оберегает от посторонних глаз свою личную жизнь, и ей казалось возмутительным, что даже она сама, человек совсем другого поколения, человек, более чем далекий от новых технологий, даже она гораздо лучше сознает, какую опасность таят в себе отношения с этими новомодными игрушечными зверьками. Примеры тому Эмилия каждый день наблюдала по телевизору. Приглашаемые в разные программы специалисты с регулярностью прогнозов погоды давали все новые и новые советы и обучали зрителей мерам предосторожности. Вообще-то, Эмилия считала, что это вопрос здравого смысла – просто надо уметь вести себя осмотрительно. В таких делах необходимо опираться на жизненный опыт и обладать хотя бы минимальной интуицией. Правда, иногда можно было и рискнуть – среди зверюшек попадались по-настоящему хорошие экземпляры, как ее собственный кентуки или как ее же крольчиха в Эрфурте. За ними стояли добропорядочные люди, которые всего лишь хотели разделить с кем-то досуг.

Так было поначалу и с Евой. Потом из-за Клауса девушка вдруг стала резкой и вспыльчивой, но сейчас день за днем протекали вполне спокойно. Правда, немец продолжал названивать Эмилии. На первых порах она, увидев его номер на экране мобильника, начинала дрожать. Металась по квартире с зажатым в руке телефоном и не знала, как поступить. И в конце концов всегда отвечала. Его английский был совершенно невразумительным, и большая часть сказанного до нее не доходила, но после третьего или четвертого звонка она начала привыкать к этому глухому голосу и свыклась с мыслью, что не так уж и важно понимать, что именно он говорит. За последние месяцы она научилась на многое смотреть по-новому и поэтому заподозрила, что за его похотливыми и агрессивными монологами кроется еще и что-то иное. Она внушила себе: необходимо делать над собой усилие и выслушивать их, ведь это даст ей шанс чуть лучше разобраться в той реальности, которая окружала Еву. Эмилия делала это ради Евы, вернее, ради них обеих. Она слушала голос немца и закрывала глаза, стараясь вникнуть в смысл его речи. А вдруг этот мужчина на самом-то деле тоже искал хоть каплю внимания к себе, вдруг его звонок был формой разрядки и вносил некоторое облегчение в тяжелую и немилосердную к нему жизнь, о которой Эмилия не имела ни малейшего представления? Иногда, если судить по интонации, Клаус задавал вопрос, затем следовала пауза, и тогда Эмилия отвечала что-нибудь по-испански – про погоду или про последние политические события, но Клаус тотчас перебивал ее и снова заводил речь о чем-то своем. Отсоединялся первым всегда он. А вот Эмилия, разумеется, старалась терпеть до самого конца.

Она сбросила простыню, накинула легкий халат и встала. Крольчиха последовала за ней на кухню, и они поставили кипятить воду для чая. Не прошло и недели, а у них уже появилось что-то похожее на общие и даже устоявшиеся привычки. Правда, в самом начале Эмилия еще сопротивлялась и не хотела слишком уж обольщаться или поддаваться чарам своей милой питомицы. То, что теперь у ее ног целый день крутилось нечто, в точности повторяющее ее саму, какой она стала во Франкфурте, казалось Эмилии чуть ли не ловушкой и не могло не вызывать подозрений. Но вместе с тем бросалось в глаза уважение, с каким относилась к ней крольчиха. Однако вовсе не внешнее сходство делало двух кентуки одинаковыми, не один и тот же цвет шкурки и не пряжка, пристегнутая между ушками. Нет, на самом деле Эмилию не отпускало ощущение, будто она постоянно видит рядом себя же саму. Иными словами, они с новым кентуки были все равно что души-близнецы, это проявлялось буквально во всем, и порой Эмилия с болью оставляла крольчиху одну, уходя в ближний магазин за продуктами.

– Знаешь, ты единственная из всех моих знакомых, кто стал одновременно и “хозяйкой” и “жизнью” кентуки, – как-то раз сказала ей Глория.

Они болтали про кентуки после бассейна в душе, тайком от Инес, пока та доплывала свои последние метры.

– И благодаря этому у тебя наверняка появился особый взгляд на многие вещи, правда?

Да, пожалуй, теперь она и сама это стала понимать. Иногда Эмилия бродила по квартире в Эрфурте, отыскивая Еву, и в то же время слышала за спиной шум от движений собственной крольчихи, словно речь шла о запоздалом эхе. Кстати сказать, на ее крольчиху, судя по всему, действовало как-то успокаивающе то, что ее “хозяйка” одновременно является еще и “жизнью” другого кентуки. Тебе, Эмилия, пора как следует поразмыслить надо всеми теми слоями взаимопонимания и единомыслия, которые порождаются подобной ситуацией. В кого она сама в итоге превратилась? В монаха дзен, который стремится постигнуть во всей его сложности сосуществование обоих кентуки? Но совершенно очевидно было одно: она стала человеком, который многому учится.

– Они ведь все понимают, вы согласны? – время спустя сказал ей незнакомый мужчина в супермаркете, но сказал почему-то с досадой.

Она оплачивала покупки в кассе и увидела, как мужчина поставил своего кентуки на прилавок и тот разгуливал по разбросанным там чекам. Она сочла такой поступок неумным – нельзя давать им лишнюю свободу. Ей в голову уже давно закралась мысль, что если некоторые кентуки ведут себя неправильно, то вина за это ложится исключительно на их “хозяев”. И наоборот. Именно “хозяева” должны закладывать основы правильных отношений. Во всяком случае, так сама Эмилия вела себя с сыном, и ни к чему дурному это в результате не привело.

Вернувшись из супермаркета, Эмилия загрузила покупки в холодильник и приготовила себе обед. На холодильнике висела фотография из Эрфурта – Ева с крольчихой. Эмилия видела ее всякий раз, когда открывала или закрывала дверцу. Она напечатала еще и несколько других фотографий, сделанных телефоном с экрана компьютера, они были теперь развешены повсюду – а одна вставлена в очень красивую рамку, подаренную сыном. Также Эмилия напечатала несколько фотографий Клауса. Особенно ей нравились те, где немец в одних трусах готовит еду на кухне. Но теперь все снимки – за исключением двух, висевших на зеркале в ванной, – она убрала в тумбочку у кровати. А из одного, особенно забавного, Эмилия решила сделать что-то наподобие открытки и подарить Глории. Ради шутки, конечно, но в глубине души она сознавала, что ей очень хочется показать подруге, какой мужчина иногда звонит сюда из Эрфурта.

Эмилия пообедала, следя за новостями по телевизору, потом навела порядок на кухне. Послеобеденные часы она посвящала всяким домашним делам, поскольку именно в это время ее собственная крольчиха обычно спала. И Эмилия ставила кентуки на зарядную базу, в точности как поступала со своим Ева. А когда поднимала с зарядки, всегда, к досаде своей, замечала, что между задними колесиками горит слабый огонек. Как объяснила ей Глория, это был единственный способ удостовериться, что, даже если питомец спит, связь остается включенной.

В два часа дня обе они, Эмилия и крольчиха, с неизменной пунктуальностью спешили к компьютеру – начиналось пробуждение в Эрфурте. Иногда крольчиха просила поднять ее, и тогда Эмилия ставила кентуки прямо перед экраном. Наверное, крольчиху завораживала возможность смотреть на себя саму, вдруг оказавшуюся совсем в другом месте, следить за тем, как ею управляет здешняя “хозяйка”.

– Это Эрфурт, Германия. – Эмилия выдавала ей информацию мелкими порциями.

Крольчиха мяукала, трогала руки “хозяйки”, смотрела ей в глаза и мигала. Кентуки явно нравился Эрфурт, зато, вне всякого сомнения, не нравился Клаус. Когда он позвонил в последний раз, крольчиха какое-то время не спускала глаз с номера, высветившегося на телефонном экране, но при этом боялась пошевелиться, будто им позвонил сам дьявол. Возможно, она просто заметила, как сразу напряглась Эмилия. Возможно, крольчихе удалось разобрать часть того, что Клаус говорил, и это пришлось ей не по вкусу.

– Ничего плохого не случилось, детка, – успокаивала ее Эмилия после окончания разговора. – Не беспокойся.

На экране компьютера было видно, как в Эрфурте Клаус положил телефон на кухонный стол и начал готовить себе сэндвич. Он расхаживал по кухне в одних трусах, открывал холодильник, разбивал на сковородку яйца и при этом умудрялся не выпускать из рук банку с пивом. Эмилии вдруг захотелось узнать, говорил ли он Еве в постели то же самое, что и ей по телефону. Она исподтишка бросила стыдливый взгляд на крольчиху. Но тут зазвонил телефон Клауса в Эрфурте. Тот убавил огонь под сковородкой и ответил. Эмилии его немецкий нравился гораздо больше его же английского, хотя этого немецкого она совершенно не понимала, но теперь тон Клауса разительно отличался от того, каким он обращался к ней самой. Потом он стал слушать, очень серьезно слушать. Подошел к окну и стоял там, чуть склонив голову набок – в ту сторону, где был прижат к уху телефон. Казалось, его очень заинтересовало то, что говорил звонивший. Эмилия не знала, о чем шла между ними речь, но Клаус был как никогда внимателен, да и звонок был весьма странным. И тут Клаус посмотрел на нее. Посмотрел на Эмилию так, что она испугалась, совсем как в тот первый раз, прежде чем начал гонять ее по комнате, как курицу. Клаус подошел, кивая в ответ на то, что ему говорили по телефону. Тем временем Ева открыла входную дверь. Она вернулась после занятий йогой – с сумкой на плече и ковриком в руках. Клаус закрыл ладонью микрофон и что-то сказал ей, тогда Ева тоже бросила взгляд на крольчиху, по-прежнему держа вещи в руках, словно ей сообщили что-то такое, что следовало как следует переварить. Оба они смотрели на нее, а Эмилия смотрела через свой экран на них. И не понимала, что там происходит. Клаус опять стал слушать и еще раз кивнул. Записал что-то на листке бумаги и, сказав пару слов, отсоединился. Он подошел к Еве и показал ей свой телефон, водя пальцем по экрану, словно передвигал разные картинки. Ева уставилась на них, и рот ее скривила странная гримаса, но потом она не сдержала улыбки, быстрой и порочной, какой Эмилия никогда у нее прежде не замечала. Ева выпустила из рук сумку и коврик и села. Перевела взгляд на стоявшего на полу кентуки, который подошел к самым ее ногам, потому что Эмилия хотела увидеть девушку с самого близкого расстояния, так отчаянно ей требовалось понять смысл всей этой сцены. Ева нагнулась к крольчихе. Она сидела на полу скрестив ноги и с телефоном в руке. Затем набрала номер.

В квартире Эмилии раздался звонок, но так как на беднягу одновременно обрушилось слишком много всяких неожиданностей, она ответила не сразу. Телефон вибрировал на письменном столе, пока крольчиха не подтолкнула его к руке “хозяйки”. Высветился номер Клауса. Когда Эмилия наконец взяла трубку, Ева в Эрфурте опять посмотрела на нее и улыбнулась. Она заговорила по-немецки, но на экране компьютера шел перевод.

“Привет. – По телефону ее голос звучал строже и взрослее. – Ваша крольчиха прислала мне фотографии, на них вы разговариваете с моим женихом. – Она обращалась к Эмилии на “вы”. – А также она прислала фотографии вашей квартиры, где полно наших фотографий. Но главное – прислала снимки, сделанные вами. И знаете, как мне кажется, эту вашу тамошнюю крольчиху, которая оказалась пуританкой, все то, что она наблюдала, просто взбесило”.

Эмилия изо всех сил пыталась понять, о чем, собственно, идет речь, но у нее ничего не получалось.

“Ваша собственная крольчиха, насколько можно судить, сильно разочаровалась в вас, имейте это в виду. И еще я хочу сказать… – Теперь голос Евы зазвучал сурово, но был таким чувственным, что у Эмилии мурашки побежали по спине. А девушка закончила с расстановкой: – Эмилия… – Она знала ее имя. – Мне очень нравится, просто ужасно нравится ваше старушечье нижнее белье”.

Неужели она видела ее в бежевых панталонах? В тех, что доходят почти до груди?

“Очень, – повторила Ева, глянув на Клауса, – оно очень нравится нам обоим”.

Эмилия подскочила на своем стуле и опрокинула чашку с чаем, забытую рядом с монитором. И теперь стояла у стола, не зная, как успокоить сердце, которое билось как бешеное. И вдруг Эмилия сообразила, что все еще прижимает телефон к уху.

– Но, сеньорита… – Она хотела было что-то возразить, однако собственный слабый и сиплый голос лишь напомнил ей, какая она и на самом деле старая.

Эмилия не находила, что тут можно добавить. И оборвала связь. В Эрфурте Ева посмотрела на телефон и что-то сказала Клаусу, а тот расхохотался, взял Еву за руку, потом рывком оторвал от пола и начал стягивать с нее спортивные брюки, в которых та занималась своей йогой. Эмилия в ярости выключила компьютер. Но сразу же опять включила. Ева снимала с Клауса трусы. Как совсем отключить этот кошмар? Эмилия потыкала в контроллер и нашла красную кнопку, на которую раньше никогда не обращала внимания.

“Вы желаете отключить соединение?”

Эмилия нажала на кнопку “Да” и вцепилась в спинку плетеного стула. Она так крепко сжала ее, что прутья заскрипели и на спинке остались непоправимые вмятины. На экран выскочила красная табличка: “Соединение прекращено”. В первый раз Эмилия видела на своем компьютере нечто столь большое и красное, но, казалось, ее тело и голова уже не были способны ни на что реагировать. Она словно окаменела от страха и обиды. Кентуки смотрел на нее с другого конца стола, и взгляд у него был осуждающий, но Эмилия не собиралась больше терпеть ничего подобного. Она неожиданно вспомнила Клауса: он научил ее тому, как в современной жизни надо убивать кур. Эмилия схватила кентуки, отнесла на кухню и сунула в раковину. Когда она отпустила его, чтобы открыть кран, он попытался улизнуть, но она крепко взяла его за уши и со всей злобой и со всем отчаянием, на которые только была способна, толкнула под струю воды. Крольчиха визжала и трепыхалась, а Эмилия вдруг подумала: что сказал бы сын, если бы мог тайком наблюдать за ней в такой момент, очень ли стыдно ему было бы за мать, если бы он увидел, как ее руки крепко держат под водой кентуки, закрывают ему глаза, изо всех сил прижимают к сливному отверстию и не отпускают до тех пор, пока маленький зеленый огонек внизу не перестал мигать?

* * *

Он не видел Луку уже почти две недели. Иногда во время встреч с психологиней, ссор с женой или бесед с женщиной – социальным работником Энцо одолевал страх: он сознавал, что может потерять право опеки над сыном. Ему стыдно было вспоминать, как всего пару лет назад судья признал его бывшую жену недостаточно психически устойчивой, чтобы воспитывать ребенка, и сейчас его приводила в ужас мысль, что тот же самый судья решит, будто отец в данном случае – еще худший вариант. Энцо знал, что психологиня часами беседовала с Лукой, и, по его догадкам, она, как человек более образованный, чем мать мальчика, и более информированный о всякого рода отклонениях от нормы, наверняка все их пунктуально перечислила мальчику, растолковывая детали, если до него что-то, по ее мнению, не доходило, или рисовала на бумаге то, что нельзя выразить словами, когда ответы Луки звучали невнятно. Но Энцо уже не мог защитить сына, и вина тут целиком лежала на нем самом. Мальчику обо всем расскажут и обо всем его расспросят, а потом ребенку надо будет научиться как-то с этим жить.

“Оценка причиненного вреда” потребовала трех встреч в течение одной только недели, а также посещения комиссариата, куда они отправились вчетвером: отец, две сумасшедшие бабы и мальчик – иначе говоря, трое взрослых и ребенок, а иначе говоря, ребенок, которому ни в коем случае не следовало ходить в комиссариат и который заслуживал себе в воспитатели кого-нибудь получше этих троих взрослых. Лука молча все терпел. И то, что женщины потребовали завести дело против кентуки, и то, что по закону завести такое дело было невозможно, о чем дежурный полицейский снова и снова пытался им втолковать. Энцо вынужден был подписать общий договор, где обязывался отключить кентуки, обещал в самое ближайшее время переменить место жительства и соглашался на то, что начиная с данного момента мать получает право посещать их, не предупреждая о своем визите заранее, чтобы убедиться, что в доме не происходит ничего подозрительного и с Лукой все в порядке.

Теперь, после того как все бумаги были подписаны, Энцо мог опять встречаться с сыном, поэтому, когда он посигналил и отворилась дверь дома его бывшей жены, а оттуда пулей выскочил Лука, это показалось ему настоящим чудом.

– Ну как дела, чемпион? – Лука ничего не ответил. Закрыл дверцу машины и перекинул свой рюкзак на заднее сиденье. – Я страшно рад, – сказал Энцо, – и новый дом тебе очень понравится.

Он велел покрасить комнату мальчика в черный цвет, о чем тот очень просил еще несколько лет назад.

– Теперь ты можешь писать на стенах мелом, – объяснил сыну Энцо, но Лука ответил, что ему уже не пять лет.

Дом был маленький, без сада, зато располагался в семи кварталах от центра, и до школы Лука мог дойти пешком. Это ему понравилось. Энцо поймал его быструю улыбку.

Неделя получилась хорошая. В доме как-то необычно пахло, и поначалу они с трудом отыскивали свои вещи, но отец и сын были теперь вместе, за что Энцо так упорно сражался. Местное агентство по недвижимости нашло арендаторов для их прежнего жилья. Но переедут они туда только первого числа следующего месяца, так что если Энцо захочет забрать что-нибудь из теплицы, у него есть на это несколько дней.

– Да, а еще вы должны оставить нам ключ, – сказал ему сотрудник агентства, – вечно я забываю забрать его.

Энцо проснулся после долгой сиесты, он был один в своем новом доме и, воспользовавшись тем, что Лука, как и прежде, проводил выходные у матери, встал, сварил себе кофе и решил в последний раз наведаться на старое место.

Он явился туда, когда уже начало темнеть. Раздвинул шторы и зажег повсюду свет. Пустой и только что выкрашенный дом казался просторнее и печальнее, чем раньше, и Энцо задался вопросом, сколько времени он сможет выдержать в их новом обиталище, прежде чем ему отчаянно захочется вернуться сюда. Он вышел во двор и открыл дверь теплицы, где несколько недель назад, перед тем как покинуть дом, оставил кентуки в углу на зарядном устройстве. Там он был и сейчас – совершенно неподвижный. Индикатор зарядки продолжал светиться. Энцо поднял рубильник вверх и какое-то время созерцал пришедшую в полный упадок теплицу. Растения темными сухими плетьми лежали на земле. Один перчик скатился к середине грядки и одиноко гнил там. И тут Энцо услышал телефонный звонок. Звонок доносился из дома. Энцо бросил сумку на землю, пересек двор и вошел в гостиную через кухню. Постоял секунду, уставившись на старый телефонный аппарат на стене – единственное, что имелось в доме, когда они с Лукой наведались сюда в первый раз, и единственное, что он тут оставил, уезжая. Аппарат был слишком старый, но по-прежнему работал. Энцо снял трубку. И услышал тяжелое мрачное дыхание, от которого у него волосы встали дыбом.

– Где мальчик? – спросил голос.

Где его сын? На мгновение Энцо испугался, не случилось ли чего в доме его бывшей. Он с трудом заставлял себя прижимать трубку к уху. Но дыхание того, другого, человека, проникая в тело Энцо, помогло ему понять, о чем идет речь.

– Я хочу снова видеть Луку.

Энцо так сильно прижал трубку к уху, что ему стало больно.

– Я хочу… – сказал голос, но Энцо уже опустил трубку на рычаг.

Он опустил ее сразу обеими руками и все никак не мог оторвать их от трубки. Так и стоял, словно прикованный к висевшему на стене телефону. Потом оглядел пустую гостиную и понял, что ему немедленно нужен хотя бы глоток воздуху. Он смотрел вниз и раздумывал, нельзя ли сесть прямо на пол, хотя на самом деле не сумел бы сейчас даже пальцем шевельнуть. Он сообразил, что никто на него не смотрит, а кентуки все еще заперт в теплице и находится на зарядке.

Когда телефон снова зазвонил, Энцо отпрыгнул назад и уставился на него из середины кухни. Он слушал гудки, не двигаясь, и вдруг решил, как сейчас поступит. Вышел из дома и направился к теплице. Кентуки дожидался его на зарядном устройстве. Энцо открыл шкаф, где хранились инструменты, и достал оттуда лопату. Встал на грядку, слегка раздвинул покрывавшие землю сухие растения и начал копать. Он запретил себе оборачиваться, однако услышал, как кентуки слез с зарядки и куда-то направился. Но он не мог никуда уйти, так как, прежде чем взяться за лопату, Энцо проверил, хорошо ли заперта дверь. Он копал, пока ему не показалось, что яма получилась достаточно глубокой, после чего отбросил лопату и пошел за Мистером. Крот попытался ускользнуть, но Энцо легко догнал его и поднял. Колесики отчаянно крутились в воздухе то в одну сторону, то в другую. Энцо уложил Мистера на спину в маленькую могилу. Тот тряс головой, но его тело уже потеряло способность двигаться. Энцо стал подгребать землю, горками лежавшую вокруг ямы, и засыпать кентуки сперва с боков, потом – живот и большую часть головы. Остатки земли он бросил на глаза, которые так и не закрылись. Затем Энцо утрамбовал землю кулаками, молотя по ней изо всей силы. И руки его чувствовали, как под слоем земли что-то колышется и скрежещет. Энцо снова взял лопату, размахнулся и всадил штык в землю. Ударил еще несколько раз, пока не убедился, что, даже если что-то живое и продолжает трепыхаться там, внизу, ни одной трещины на поверхности уже не появляется.

* * *

Они заказали по последней чашке кофе.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Кармен.

– В воскресенье. – Только ей одной Алина рассказала, что собирается улететь раньше намеченного срока, но до сих пор не называла точной даты. Правда, она так и не нашла подходящего момента, чтобы сообщить о своем решении Свену.

– А меня ты оставляешь в этом аду, детка, – сказала Кармен, одним глотком допивая свой кофе.

Подруги обменялись электронными адресами и обнялись. Алина подумала, что будет скучать по Кармен, иными словами, что-то хорошее все-таки останется у нее в душе от времени, проведенного в Виста-Эрмоса. Они немного прошлись вместе и расстались у церкви. Алина вернулась к себе, решив вооружиться терпением. Казалось, день был просто идеальным, чтобы успеть переделать массу всяких дел, но впереди ее ожидало открытие выставки Свена.

Всю минувшую неделю он безвылазно провел в основной галерее и работал там вместе со своей помощницей. Его каталонские галеристы наняли фотографа, чтобы были запечатлены все этапы монтажа, после чего Свен, а заодно и Полковник Сандерс практически не появлялись в их комнате. В последние дни кентуки перестал подниматься туда даже в конце дня и возвращался только после ужина, а до этого вел активную жизнь в общих зонах, может, даже завел дружбу с другими кентуки. Свен бесповоротно распрощался со своими монотипиями, и все с растущим напряжением ждали, когда можно будет увидеть его новую работу, но и Алина тоже понятия не имела, над чем колдует художник.

Она увидела, что стоянка уже заполнена машинами, у входа одно за другим стояли два такси, высаживая очередных гостей. Еще не начало темнеть, а вокруг бассейнов уже зажглись лампочки. Алина бродила в толпе незнакомых людей, не зная, который сейчас час. Она вернулась к галерее и подошла к большому окну, чтобы посмотреть на свое отражение и пригладить волосы. А еще она поправила тесемки сарафана, которые шли от талии и завязывались сзади на шее. Подтягивая их, Алина обнаружила, что два без малого месяца ежедневных пробежек совершили с ее фигурой чудеса.

Поднимаясь по последним ступеням лестницы, Алина услышала взрыв аплодисментов – она, разумеется, опоздала. Алина представила себе, как Свен, с трудом скрывая удовольствие, стоит сейчас рядом со своей помощницей. А ведь его серым монопринтам никогда так не аплодировали. Пробиваясь сквозь толпу, Алина вошла в центральный холл, где несколько официантов разносили шампанское. Экспозиция начиналась чуть дальше. Девушка направилась в первый зал, по которому уже начали разбредаться гости. На одной из стен висела большая фотография Свена, под ней поместили его биографию. Иногда Алина забывала, до чего он красивый, именно об этом она и размышляла, когда вдруг заметила нечто странное: ни на одной из длинных белых стен ничего не было. Ни одного творения Свена. Зато повсюду взгляд натыкался на кентуки, а один, кентуки-сова, так даже стоял сейчас прямо у ног Алины и внимательно ее разглядывал. Пол покрывали круги из фиолетового пластика, и на каждом можно было прочесть одно или несколько слов: “потрогай меня”, “иди за мной”, “полюби меня”, “мне нравится”. Или еще: “пожертвуй”, “фото”, “хватит”, “да”, “нет”, “никогда”, “в другой раз”, “разделить”. Тут Алина сообразила, что стоит в кругу с “подойди ко мне”, а тот кентуки, который смотрел на нее, застыл на “позвони мне”. И на лбу у него был написан номер телефона. Вообще-то, почти на каждом кентуки было что-нибудь написано: номера, имена, электронные адреса. А к их спинам были приклеены бумажки: “Я Норма, ищу работу”, “Мы некоммерческая организация, если ты пожертвуешь нам всего один евро…” У других на спинах были фотографии, или доллары, или визитные карточки, или бланки заказов. Кентуки, стоявший у ее ног, пискнул и прошелся по своему кругу и по словам “позвони мне”. Алина стала искать рядом какое-нибудь “нет”, но те два “нет”, которые попались ей на глаза, были уже заняты. Людей здесь собралось не меньше, чем кентуки, и в результате зал заполнился бесконечным верещанием, телефонными разговорами и неуклюжими прыжками с круга на круг. Всего этого было слишком много. Какой-то мужчина поднял с пола круг с “дай мне”, поднял над головой и принялся поворачивать туда-сюда, как это делают девушки, демонстрируя свои номера на сцене во время конкурса красоты.

– А вы не видели где-нибудь “никогда”? – спросила Алину незнакомая дама.

Она уже прижимала к груди десяток “никогда”, будто занималась сбором такого вот необычного урожая. Алина покачала головой, а потом быстро отпрыгнула в сторону, так как поняла, что стоит на “я тебя люблю”, но ей пришлось тотчас снова прыгнуть, чтобы покинуть “дотронься до меня”, а потом еще более спешно убраться с “хочу”. Однако такого места, где бы ты вообще ничего не сообщал, на полу просто не было, любой посетитель неизбежно наступал на какую-нибудь надпись. Алина кинулась в следующий зал.

– Вот это класс, правда? – услышала она рядом женский голос.

Алина обернулась и увидела помощницу Свена, и помощница подмигнула ей, прежде чем выйти в холл. Значит, девушка знает, кто перед ней? Наверное, она знает и где сейчас Свен? Алина хотела спросить ее об этом, но помощница была уже слишком далеко.

Второй зал оказался меньше, и народу там тоже было немного. В самом центре высился деревянный пьедестал, а на нем, словно тотем, стоял один-единственный кентуки. Кролик. Алина подошла поближе к двум экранам, висевшим на стене. Сразу становилось понятно, что обе картинки относились к прошлому вот этого несчастного кентуки-кролика, сейчас выключенного и застывшего на своем пьедестале. На первом изображение шло с камеры, которая двигалась по какой-то гостиной у самого пола между ножками стульев. Соседний экран как бы выполнял функцию контрплана: мужчина смотрел в камеру и барабанил по клавиатуре компьютера. Значит, Свен заранее связался с нужным пользователем и попросил его поставить перед собой камеру? Или пользователь снимал себя по собственной воле и материал попал к Свену каким-то иным способом? Глаза мужчины скользили по экрану от одного края к другому, время от времени он снова опускал их на клавиатуру и при этом что-то нашептывал. Затем камера стала двигаться по коридору. Во всей повадке мужчины сквозило нечто грязное, порочное. Кентуки толкнул дверь и спрятался под кроватью. На экране появилась женщина, которая закрыла дверцу шкафа и начала раздеваться. Мужчина присвистнул и поставил телефон перед экраном, чтобы все это заснять. Алина вообразила себя и Свена в постели, увиденных глазами Полковника. Но нет, она вела себя очень осторожно и с самого первого дня стала принимать меры, чтобы не попасться на удочку к такого рода пользователям.

Алина услышала смех, вошли три женщины с бокалами шампанского в руках, и она двинулась в третий зал. И там, к своему разочарованию, нашла более или менее то же самое. Очередной кентуки стоял в центре, а на стене располагались опять же два экрана – один принадлежал “хозяину” кентуки, второй – его “жизни”. Она не стала задерживаться в этом зале и направилась в следующий.

На пороге Алина столкнулась с мужчиной, который быстро надел очки и уставился на нее чуть ли не с испугом. Она наблюдала, как он заспешил к выходу из зала, наталкиваясь на людей. От смутного и мрачного предчувствия у нее перехватило дыхание. Она осмотрела зал. Кентуки стоял к ней спиной, но она сразу же узнала его. Скорее всего, Алина все поняла еще до того, как попала сюда. Полковник Сандерс был поставлен на пьедестал, как и два предыдущих кентуки. Да, она узнала и выжженное пятно у него на спине, и свастику на лбу, и приклеенный к правому глазу клюв, и обрезанные крылышки. Глаза у Полковника были закрыты. И тут Алина увидела себя саму на правом экране. Увидела, как приближается к камере. На ней были джинсовые шорты и футболка, подаренная матерью перед отъездом из Мендосы. Ей показалось, что там она более полная, но ее это никак не задело. На другом экране мужчина лет пятидесяти, здоровяк с усами и баками, оторопело смотрел на клавиатуру. Когда примерно семилетний мальчишка влез к нему на колени и отнял контроллер, он сразу подчинился и долго наблюдал за сыном, не то забавляясь, не то удивляясь тому, как ловко ребенок управляет кентуки. Между тем на правом экране Алина направилась в ванную. Мальчик повел кентуки за ней, заставляя обходить маленькие коврики и комод, но Алина захлопнула дверь у него перед носом, и мужчина, державший мальчика на коленях и щекотавший ему живот, засмеялся. Затем картинка переменилась. Теперь камера застыла перед закрытой дверью их комнаты в арт-резиденции, и мальчик напряженно, затаив дыхание ждал. За его спиной какая-то женщина, возможно мать семейства, раскладывала стопку белья по полкам довольно ветхого шкафа. Алина подумала о Свене. Выходит, Свен все это время наблюдал за ней и ни разу не сказал ни слова. Как в такое поверить? Но тут на экране открылась дверь, и Алина узнала свои собственные ноги и свои кроссовки. Она входила в их со Свеном комнату. На соседнем экране мальчик радостно захлопал в ладоши и позвал мать. Потом картинки на обоих экранах снова переменились. Мужчина какое-то время отсутствовал, но мальчик неотлучно сидел перед компьютером и вопил от восторга всякий раз, как Алина появлялась в кадре. Иногда он завороженно смотрел на нее и ковырял в носу, а однажды даже заснул прямо перед экраном. Он каждый божий день с нетерпением ждал Алину, мечтая увидеть, как она возвращается с пробежки, из библиотеки, из магазина, с террасы после загорания или как она просыпается. Алина почувствовала, что все ее тело напряглось и неведомая мощная сила стала толкать его назад, требуя, чтобы девушка немедленно покинула этот зал, пока картинки сменяли одна другую. Алина увидела, как, глядя в камеру, кричит на мальчика. Как показывает ему свои груди. Как привязывает кентуки, чтобы помешать ему добраться до зарядного устройства. Иногда мальчик не выдерживал и убегал, и тогда камера показывала пустую комнату. А иногда, еще до появления Алины, он уже сидел весь пунцовый, с мокрым от горьких слез лицом. Однажды в комнату заглянул отец, велел сыну выключить компьютер и увел с собой. Но мальчик всегда возвращался. Заледенев от ужаса, он сидел перед компьютером и смотрел на изобретаемые ею пытки, сидел и в тот день, когда она подвесила его к вентилятору, обрезала крылышки и прямо перед камерой спалила их на кухне. Сидел и вчера вечером, когда она, скучая в постели после долгого дня, подняла кентуки с пола и ткнула ему в один, а потом и в другой глаз столовым ножом, поцарапав камеру.

Алина отступила на пару шагов и натолкнулась на каких-то людей, которые ошеломленно наблюдали за происходящим. Ей пришлось буквально силой пробивать себе дорогу. Она вернулась в предыдущий зал, потом – в самый первый, потом – в главный холл, где Свен, окруженный восторженными почитателями, показывал руководству арт-резиденции один из тех кругов, что были разложены на полу. Она застыла на месте, переводя дыхание. Смотрела на Свена и видела, как он улыбается и принимает поздравления, но думать при этом она могла только о том, как сильно он хотел обидеть ее. Алина стояла среди всех этих кругов, среди людей и кентуки. Она словно окаменела, теперь ее тело было похоже на еще один – и самый главный – экспонат всей выставки. Она смотрела на Свена, и ей хотелось побольнее ударить его. Хотелось закричать. Свен выставил ее на особом, специально для нее созданном пьедестале, и при этом так чисто, так красиво разъял ее на части, что она не знала, способна ли будет отныне вообще пошевелиться. По всему ее телу побежали мурашки, потом они перебрались внутрь, в грудь, и ей показалось, что сейчас ее хватит удар, раздавит паника, у нее случится нервный срыв. И еще она почувствовала приступ ярости. Почувствовала, что с нее хватит. Ей хотелось закричать, но она не могла. А могла только двигаться внутри себя самой, как древесный червь, который ползает по пробуравленным им же самим тоннелям, щекоча совершенно окоченевшее тело. А что делал кентуки, стоявший на том пьедестале? Может, его отключили родители мальчика? Может, их попросил об этом Свен, чтобы их кентуки стал главным украшением его экспозиции? Может, такое решение принял сам мальчик? Она представила себе, как он сидит у себя в комнате, глядя на собственное отражение на потухшем экране.

Да, думать она могла. И если закрывала глаза, то видела своего Полковника. Его опаленную шкурку. И вдруг ни с того ни с сего задумалась над тем, в какой именно части спины у зверька расположены лопатки, и вообразила, как нежно поглаживает ямку между ними – так делал ее отец, когда она была совсем маленькой. Вообразила, как звонит в дверь квартиры мальчика, как мальчик дает ей руку и охотно идет с ней на площадь – вниз по улице. Рука у него маленькая, мягкая и потная, она иногда шевелится в ее руке. “Давай лучше сядем, – говорит она. – Нам надо с тобой поговорить”. Мальчик кивает, они расцепляют руки и садятся. Бетонная скамейка нагрета солнцем, она передает приятное тепло икрам, и можно никуда не спешить. Мальчик ждет, смотрит на нее, ему нужно услышать любые ее слова. Достаточно открыть рот и произнести любую фразу. Но червяк мог ползти только по внутренним туннелям, а она слишком устала и уже не могла двигаться.

Алина открыла глаза. Тот мужчина, с которым она столкнулась, заходя в последний зал, шел прямо к ней. Да, думать она была еще способна: сейчас она возьмет такси. Побежит к стоянке, сядет, сильно хлопнув дверцей, и машина помчит ее по склону вниз – к Оахаке. В зале кто-то указал на нее пальцем. Одна женщина глянула в ее сторону и, словно испугавшись, закрыла рот руками. Алина подумала, что в такси забьется на заднее сиденье и ни за что не позволит себе оглянуться назад. Огни Виста-Эрмоса постепенно будут теряться вдали, и вскоре можно будет различить лишь светящуюся галерею на Олимпе – в самой золотой точке на его вершине. Она забудет всех этих богов и без малейшего сопротивления рухнет на землю. Признает себя побежденной. Все это она говорила себе, но глаза больше закрыть не могла. Алина собиралась с духом, стоя на кругах, на сотнях слов, приказов и желаний, ее окружали люди и кентуки, они начали ее узнавать. Она настолько окостенела, что чувствовала хруст собственного тела и в первый раз со страхом, грозившим сломать ее, спросила себя: а можно ли на самом деле убежать из мира, в котором она очутилась?

Примечания

1

Полковник Сандерс (Харланд Дэвид Сандерс; 1890–1980) – американский ресторатор, основатель сети ресторанов быстрого питания Kentucky Fried Chicken (“Жареный цыпленок из Кентукки”, KFC).

2

“Помни всегда. Эмманюэль” (франц.).

3

RAI (сокращенно Radiotelevisione Italiana; полное наименование – Акционерное общество “Итальянское радио и телевидение” (Radiotelevisione Italiana S.p.A.) – итальянская общественная телерадиокомпания.

4

Добро пожаловать в рай! (англ.)

5

Мы можем говорить по-английски? (англ.)

6

Калавера (исп. calavera – череп) – атрибут празднования Дня мертвых в странах Латинской Америки и прежде всего в Мексике.

Content

Саманта Швеблин
Кентуки

Примечания