Евгений Шалашов

Долг наемника

Глава 1. Стучат, откройте дверь!

Я сидел в кабинете, потягивая кофе из тонкостенной чашечки. Хотелось сказать, что весь дом спит, но я был в доме один. Томас и Курдула живут во флигеле, а Гневко, окончательно выздоровевший, в конюшне.

Кэйтрин третий день обитает в городе. От гостиницы фройляйн категорически отказалась, пришлось снимать ей дом, нанимать слуг. Наверное, вымотавшись за день, новоиспеченная баронесса, дрыхнет, без задних ног. Курдула говорила, что девчонка хотела ринуться в Шварцвальд, чтобы отыскать там незадачливого жениха. Еще бы пара дней, так точно, рванула бы.

Поначалу я не хотел рассказывать Кэйтрин, что ее брат сошел с ума, убил отца и покончил с собой. Боялся, что не поверит. К счастью, девочка поверила. Плакала несколько дней, кричала на Томаса с Курдулой, обвиняя стариков во лжи, требовала расторгнуть нашу помолвку — негоже сестре отцеубийцы и самоубийцы выходить замуж, но потихонечку успокоилась. Время — лучший лекарь, да и дел у баронессы Выксберг много. Имение, приобретенное мною для Кэйтрин, было неплохим, но запущенным. Земля ничего не давала, свинец никто не добывал, а крестьяне потихонечку разбегались. Поначалу, баронесса собиралась перевести пейзан с барщины на оброк, но хорошенько подумав, она просто… отпустила всех на волю. Заняв денег у Мантиза (у меня она брать не хотела — мол, сама умная), прикупила еще парочку вымороченных участков, где имелись залежи свинца, а потом стала нанимать всех желающих, выплачивая им твердую зарплату по результату выработки, а сам металл успешно продавала. Главными покупателями, как водится, были гномы. А уж удалось ли им выторговать льготы, нет ли, не интересовался. Зная свою Кэйт, вряд ли…

Из-за этого участка земли, богатого свинцом, я сегодня и не спал. Все-таки, пока учился в университете (ох, как же давно это было!), в моих испорченных мозгах застряли кое-какие знания — помнил, например, что во времена Старой империи, свинец использовался в водопроводных трубах. А наш профессор истории уверял, что падение империи связано с падением нравов, а это в свою очередь, связано с использованием свинцовых труб.

И почему я запомнил именно это? Может, на самом-то деле знания никуда не пропадают, а прячутся в памяти где-то глубоко, всплывают по мере необходимости? Но все ли я правильно усвоил? За последние двадцать лет сталкивался со свинцом нечасто — ну, понятно, шары для аркебуз[1], печати на документах, переплеты витражных окон (в сожженных замках свинец красиво стекает вниз!). Но какая связь между свинцом и падением нравов, не понимал?

Посему, поехал искать книги. В моей любимой букинистической лавке (а уж как там любили щедрого покупателя!) перерыли все вверх дном, предложили трактат, как превращать свинец в золото. Полистал, похихикал — чтобы получить унцию золота, нужно потратить около ласта свинца[2], но купил. Когда уже совсем отчаялся, на глаза попался небольшой том Витрувия, чье имя я помнил со слов профессора Тушена, слегка повихнутого на древней истории. Это было то, что мне нужно — трактат о вреде плюмбума. Купил и его.

И вот, сижу вторую ночь, изучая старинную книгу. Выяснил, что свинец пагубно влияет на нервную систему, почки, органы кровообращения. У женщин увеличивается риск родить мертвого ребенка! Симптомы отравления свинцом — землистый цвет лица, серо-лиловая полоса на деснах, а также отсутствие аппетита. Хм, а мне показалось, или нет, что Кэйтрин меньше ест?

Бывает, что семьи еще нет, а семейные дела уже появились. После моего возвращения из Шварцвальда, слез и объятий, дражайшая невеста наотрез отказалась жить со мной в одном доме — дескать, не соответствует приличиям. А когда я напомнил, что мы регулярно забывали о приличиях, наморщила носик, сказала: «Фи!» (тут мы еще разочек нарушили приличия), но утром потащила меня на исповедь, за отпущением грехов. Я, разумеется, упирался, но только слегка. Коль скоро Кэйтрин считает, что так надо, значит так надо! Я уже заранее смирился с мыслью, что в нашей семье мне уготована роль подкаблучника. Жалко мне, что ли? Как я мог судить, в хороших семьях именно жена и верховодит. Другое дело, что умная женщина не выставляет напоказ свое превосходство, позволяя мужу играть в главу семьи. Патер тоже был умным человеком. Он, разумеется, наложил на нас епитимью, но грехи отпустил, потребовав, чтобы больше до свадьбы ни-ни… Посему, пришлось искать дом для Кэйтрин, чтобы у нас не было соблазнов. Увы, плоть человеческая слаба.

Еще одна забавная вещь. Дворянские семьи, которые после упадка рода Йоргенов делали вид, что не знают о Кэйтрин фон Йорген, после появления баронессы Выксберг, вдруг воспылали к ней дружественными чувствами. А так как далеко не все знали, что Кэйтрин помолвлена с неким Артаксом, добропорядочным землевладельцем, то баронессе дважды делали намеки о том, что юной девушке тяжело одной распоряжаться деньгами. Одним из потенциальных женихов был сам барон Выксберг. Точнее, бывший барон. Ради такого случая он умылся и, целых два дня оставался трезвым. Узнав, что у новой владелицы его бывшего поместья уже есть жених, экс-барон всерьез собирался послать тому вызов на дуэль, но передумал.

У патера я побывал сразу же по возвращению из Швардцвальда. Помнится, во время моей исповеди, святой отец долго таращил глаза, слушая рассказ о маленькой эльфийке, убитой в незапамятные времена, о смерти рыцаря Йоргена, о самоубийстве Александра. Пришлось даже рассказывать о наших отношениях с Папушей. Очень надеюсь, что тайна исповеди все-таки соблюдается и, история с цыганкой так и останется тайной. После Шварцвальда она и ее дед решили куда-то уехать. Что ж, может оно и к лучшему. Глядишь, старый цыган найдет себе занятие, а девушка выйдет замуж за достойного человека.

А ведь мне долго мерещился старый каменный дом, проросший желтым лишайником, мертвая девочка — белое лицо, белые глаза, без зрачков, шептавшая «Мне холодно!», на полузабытом языке. Не знаю, чтобы произошло, если бы не Шоршик, умевший появляться в самую нужную минуту.

Кофе-кавы осталось на донышке. Можно бы сварить еще, но лень. Надо спускаться вниз, идти на кухню, разводить огонь. К тому же, если выпью еще чашку, то вообще не засну, буду ходить целый день как вялый тюлень и зевать. И, разумеется, получу выговор от невесты.

Дверь заскрипела. Я ждал этого звука, но все равно он оказался неожиданным. От сердца отлегло — в кабинет входил Его Сиятельство Шоршик. Ткнув меня мордочкой, кот устроился в кресле напротив.

— И что ты мне скажешь? — поинтересовался я, не особо надеясь на ответ.

— Не видишь, котик спать хочет, — послышался укоризненный голос.

Я чуть не подскочил.

— Ты бы хоть предупреждал, — упрекнул я брауни.

— А как я тебя могу предупредить? — поинтересовался старик. — Я ж, как-никак, душа дома. — Помотав кудлатой башкой, кивнул: — Ладно, в следующий раз, я вначале шумну.

Представив, как ночью будут падать латы или тяжелая книга, я замахал руками:

— Не надо!

Но было уже поздно! С полки упал увесистый том.

— Ух ты, как здорово получилось! — обрадовался домовой.

Пришлось вставать, подбирать упавшую книгу. Бегло посмотрел на обложку, хмыкнул. Это был трактат под названием «De magia naturali». Верно, купил из-за красивого переплета, да чтобы занять место на полке. Увы, книга была писана не на «кухонной» латыни, которую я худо-бедно знал, а на «высокой». Нам ее преподавали, но я, скорее всего, пропустил лекции. Сумел только перевести название — «Природная магия» и поставил в шкаф.

— Дай картиночки посмотреть, — потребовал брауни.

А я даже и не знал, что в ней есть рисунки. Подойдя к столу, старичок взял книгу, полистал ее и, показал мне три неплохих гравюры, вклеенные внутрь. Вот, длиннобородый старик в плаще с капюшоном (явно, природный маг!), тычет посохом не то в кусты, не то в карликовые деревья, за которыми укрывается большой и страшный тигр. Вот, этот же старик, поднявший вверх левую руку, стоит у костра. И третья, последняя гравюра изображала мага, вздевшего правую руку. Но теперь перед ним стоял человек.

— А картиночки-то хорошие.

Про картинки, сиречь, гравюры, я и сам понял. Хотя бы не так жаль потраченных денег (смешных, по сравнению со Швабсонией, но я уже начал мерить здешними реалиями).

— Случилось что? — поинтересовался я.

— А что, мне нельзя просто в гости прийти? — сразу же обиделся брауни. — Может, я к тебе на чашечку кофе зашел? Вон, картинки посмотрел.

И впрямь. Почему бы порядочному домовому не зайти к хозяину дома на чашечку кофе и не посмотреть гравюры? Имеет право!

— Ты кофе с сахаром будешь пить, или нет? — поинтересовался я, вставая с места.

— Ну, кто же кофе с сахаром пьет? — возмутился брауни. — Сиди уж. По запаху чую — не умеешь ты кофе варить!

Закряхтев, косматый старичок решительно заковылял к двери и, не дойдя до нее несколько дюймов, исчез.

— Куда это он? — растерянно спросил я у котика, но тот лишь приоткрыл один глаз, подмигнул мне и, снова заснул.

Не успел я усесться на место, как появился брауни, держащий в ручонках небольшой серебряный поднос с двумя крошечными чашечками кофе.

— Только не спрашивай, где взял, — сердито предупредил брауни, поставив поднос на стол.

— И не собирался! — честно ответил я.

А зачем спрашивать, если и так понятно, что откуда-то стащил? Не может такого быть, чтобы домовой себе кофе варил!

Я хотел уступить старику свое кресло (ну, не кота же сгонять!), но брауни сумел как-то устроиться рядом с Шоршиком, не потревожив мохнатое сокровище.

Вот так мы и сидели, пили кофе, а я ждал, но так ничего не дождался. А кофе, надо сказать, был замечательный — мне такой ни за что не сварить. Жаль, чашка маленькая, но даже после нее мне захотелось сделать что-то полезное. Дров, что ли поколоть? Увы, по статусу не положено.

— Чашку отдай, — потребовал брауни.

Домовой поставил посуду на поднос, огляделся — не забыл ли чего и исчез. И чего, спрашивается, приходил? Кофе попить? И подносик, кстати, мог бы оставить. Красивый. Я бы его Кэйтрин подарил.

В дверь застучали. Ну, какая зараза прется, если еще не рассвело? Кольслуг у меня не было, пришлось идти самому. К моему удивлению, стучал мостостроитель. Ну, совсем охамели шойзели, спать! Но дверь пришлось открывать. Знаю, что парень понапрасну бы не пришел.

— Привет Тыр — Дыр, — поздоровался я.

— Дыр— Тыр, — поправил меня шойзель и, не преминул укорить: — Вот, постоянно вы, люди, нас путаете. То гоблином обзовете, то троллем. А ты, господин Артакс, никак мое имя не выучишь! Стыдно.

— Ну, извини дружище, — развел я руками. Хотел похлопать мостостроителя по спине, но тянуться высоковато, да и шерсть у него была мокрой.

— Может, войдешь? — пригласил я, сомневаясь, что такой гигант поместится в моем доме. Но мостостроитель, к моему облегчению, сам не пожелал входить в человеческое жилище.

— Такое у меня дело, хозяин, — потупился шойзель. — Невеста моя в мужья меня отказывается брать.

— Это еще почему? — полюбопытствовал я. — Мост ты отстроил, чего ей еще нужно?

Все-таки, хотя шойзель и относился к другой расе, но мужская солидарность чего-то стоит. Сейчас шойзелиха откажется, потом Кэйт мне отворот-поворот даст. Непорядок! Я и говорю — охамели и шойзели, и шойзелихи.

— Она говорит, — всхлипнул Дыр-Тыр, — Что я с человеческими девками шашни кручу. Мол, медяков мало, потому что девки натурой проезд по мосту отрабатывают.

Какой доход приносил мост, я не знал. У меня была договоренность с шойзелем, что первые три года все мостовые сборы идут ему, на обзаведение хозяйством. Я бы совсем отказался от налога, но порядок есть порядок.

— А ты крутишь? — спросил я. Если честно, мне было жуть, как любопытно.

— Да ты что, хозяин?! Я честный шойзель!

Возмущение Дыр-Тыра было так искренне, что я поверил.

— Мост еще всего месяц, как открылся. За день одна-две повозки пройдут. И то, в долг пропускаю.

— Не верит?

— Верит-то верит, но сомневается. Говорит — подождать нужно, чувства проверить. Но если я еще подожду, то точно, по девкам человеческим пойду.

Я с сомнением посмотрел на кожаный фартук, прикрывавший «хозяйство» шойзеля. До Гневко, конечно, далековато, но все-таки… Но, кто же их, девок знает?

— От меня-то ты что хочешь? — не понял я. — Сходить к твоей невесте, убедить ее, что ты парень честный?

— Тебе не поверит, — вздохнул шойзель. — Скажет — все мужики одним миром мазаны, друг друга выгораживать горазды.

Точно. Женщины тоже все одинаковые. Будь она хоть наследницей старинного рода, хоть шойзелихой. Надо бы спросить господина Мантиза Инсекта — а как обстоят дела в мире насекомых? У богомолов, кажется, самка своему самцу башку отгрызает? Или, это у пауков?

М-да, женщина скорее поверит женщине. Стоп! А где же моя повариха-домоправительница?

Курдула, словно подслушав мои мысли, бодро семенила к дому. Видимо, собиралась готовить завтрак.

Вместо того, чтобы испугаться шойзеля, старуха кокетливо похлопала того по шерстяной заднице, ввергнув бедолагу в смущение. Хихикнула:

— Эх, где мои пятьдесят!

— Почему пятьдесят?

Кажется, мы спросили одновременно с шойзелем.

— В двадцать — страшно, в тридцать да сорок, муж с детками, не до того. А пятьдесят — самое то. И опыт у бабы есть, и желание. Только вот, на нее самую желающих мало, — вздохнула повариха, — морда не та, титьки отвисли и зубы выпали.

Ну бабка! Не удивлюсь, если узнаю, что она умудрялась крутить шашни и с шойзелями, и с троллями! Главное, чтобы старый Томас об этом не узнал. Хотя, какая теперь разница?

— Лучше скажи — сможешь убедить подругу Дыр-Тыра, что у него романов с нашими девками не было?

— Чего не было? — не поняла повариха.

— Ну, шашней.

— А, так бы сразу и сказал, а то романы какие-то, — ухмыльнулась Курдула. — А завтрак кто будет вам готовить?

— А что там его готовить? — пожал я плечами. — Томас-то уже встал? Мы с ним яичницу с салом сообразим, вот и все.

Вот тут мы со старым Томасом были солидарны, хотя наши женщины нас не понимали. Дескать, как можно есть яичницу с жирным салом? А оно еще и воняет!

— Томас в город поехал, по делам. А что мне потом фройляйн Кэйтрин потом скажет? Вы что, свою невесту не знаете? — фыркнула Курдула.

У Кэйтрин не забалуешь! Коли велела слугам кормить Артакса завтраками-ужинами (обедали мы с Кэйтрин в городе), значит, будут кормить.

— Ну, объясним ей, что мост в опасности, — нашелся я.

— Ладно уж, пойдем, — потянула Курдула громилу за фартук. — Объясню твоей невесте, что человеческие девки с шойзелями шашни крутить не станут. Себе дороже! Коли от такого жеребца родишь, помрешь при родах!

Когда рассвело, я решил-таки лечь — спать до полудня сложно, но вполне возможно, но раздался стук открываемой двери, грохот шагов, громкие голоса, а потом какие-то звуки, напоминавшие лязг металла. Похоже, в мой дом ввалилась банда грабителей и они сейчас занимаются тем, что срывают со стен обивку, упихивают в мешки столовую посуду, роняют на пол доспехи предков! Да, а разве внизу висят доспехи? Неважно. Ну, я сейчас им покажу!

Схватив подвернувшийся под руку канделябр, я выскочил в коридор и уже собирался парой прыжков одолеть лестницу со второго этажа на первый, как услышал голос Кэйтрин:

— Ты уже за меч схватился?

— Почти, — буркнул я, но канделябр, на всякий случай, из рук не выпустил.

Спустившись вниз, обнаружил, что шумит целая команда женщин, занимающаяся чисткой посуды,

— Ты уже встал, или еще не спишь? — поинтересовалась невеста.

— Как раз собирался, — буркнул я.

— Ага, собирался он… Все порядочные люди уже встали.

— Коров доят, сено косят, — поддакнул я. Подумав, добавил: — А еще оглоблю строгают.

— А еще, — стукнула Кэйт меня кулачком в грудь, — добрые люди герцога ждут.

Оглянувшись — не видят ли работницы, быстренько чмокнула меня в губы. Увидели!

— Давай-давай, девка, не теряйся! — посоветовал кто-то из женщин. — Он еще ничего!

Кэйтрин, словно ошпаренная, отскочила от меня, развернулась и гневно принялась высматривать — кто же это сказал? Но женщины отворачивались, старательно пряча усмешку, принимаясь еще более старательно надраивать котелки, чашки и плошки, протирать и без того чистые стекла.

Мне и самому стало смешно, хотя задело, что я «еще ничего». Но правильно, для двадцатилетней девчонки (хотя, а сколько на самом-то деле моей невесте лет?), мужчина под пятьдесят — не самая лучшая партия.

— Так что там с герцогом? — отвлек я внимание фройляйн от тружениц, уже успевших перемыть и перечистить всю кухонную посуду и мебель, а теперь принявшихся драить пол.

— В Урштадт прибывает герцог Силингии! — торжественно заявила невеста.

— Ну и что? — спросил я, не сдержав зевоту.

— Герцог прибывает, — повторила Кэйтрин.

— Да я уже понял, что герцог, — зевнул я еще шире. — Герцогов много, а я один. И что, из-за каждого герцога надо весь дом вверх дном перевернуть?

— Нет, ты не понял! — взъярилась Кэйтрин, пытаясь отобрать у меня канделябр. — Кажется, кто-то до свадьбы не доживет! Я тебя точно убью!

Работницы на время остановились, затаив дыхание — будет о чем потом рассказать!

— Н-ну, чего рты разинули?! — рявкнула на них фройляйн. — Если через час дом не будет блестеть, как…

Фройляйн замолчала, подбирая слова, а я любезно подсказал:

— Как котовы яйца!

— Как котовы яйца! — повторила невеста, а потом перевела взгляд на меня: — Ах ты…

Женщины уже не выдержали, грохнули от смеха, а я, от греха подальше, потащил рассерженную Кэйтрин наверх. Каюсь, хотел увлечь ее в спальню, но по дороге барышня уперлась, как упрямый ослик. Попыталась меня немножко поколотить (кулачки у нее твердые!), но была пленена и заключена в объятия. Притихнув ненадолго, фройляйн все-таки вырвалась. Слегка успокоившись, пояснила:

— Юджин, я же тебе говорила — герцог Силинг, он не простой герцог, он Августейшая особа. Не Его Светлость, а Его Высочество.

Точно! А я уже и забыл, что мы живем в Силингии. Но, что поделать. За свою жизнь я сменил столько карликовых княжеств, лоскутных герцогств и микро-королевств, что и сам запутался.

— Ну, приедет, остановится где-нибудь. А мы здесь при чем? В гости герцог к нам не приедет. На торжественный прием по случаю приезда Его Высочества, нас точно не пригласят.

— Раньше герцог и в гости наезжал, и на приемы приглашали, — вздохнула фройляйн. — Пока был жив отец, мои родители все время бывали на приемах! А меня не примут, пока я замуж не выйду.

— Так я тебя давно зову! — возмутился я. — А ты, уже в который раз, свадьбу откладываешь.

— А где? — ехидно спросила Кэйтрин, поднимая вверх левую руку.

Ну, что тут поделать! Я же опять забыл купить обручальное кольцо!

— Я ворона! Большая ворона, с бритым клювом! — с чувством вымолвил я. — Только не говори — мол, если человек тянет с выполнением какого-то дела, значит, он не хочет его делать. Давай лучше, прямо сейчас поедем к какому-нибудь ювелиру, купим тебе самое дорогое кольцо.

— Глупый вы, господин Артакс, — вздохнула фройляйн. — Сколько можно повторять, что это должно быть сюрпризом?

Я хотел спросить — для чего было разводить такой кавардак, тащить из города бригаду шумных женщин, если герцог к нам все равно не приедет, как внизу раздались какие-то вопли.

— Подрались они, что ли? — предположила Кэйтрин. Кивнула на лестницу: — Надо посмотреть. Да и с работой пора заканчивать.

Оказалось, что количество женщин внизу увеличилось — прибавилась наша повариха, которая махала руками и отчаянно кричала:

— Герцог! Герцог!

— Что герцог?! — спросили мы с Кэйт в один голос.

— Герцог к нам едет! Я от речки шла, а он навстречу бежит.

— Герцог?!

— Да какой герцог? Томас бежит! Он хотел в город съездить с утра, а тут герцога-то и увидел. Без свиты, с одним верховым. Едут не спеша, но скоро будут.

Если нужно, моя невеста умела действовать быстро и четко.

— Все вон! Да не сюда, а через заднюю дверь. Бестолочи! Коровы стельные! Юджин, выводи. Курдула, что у нас в погребе есть? Мясо копченое? Сыр? И про корнишоны не забудь! Все сюда тащи. И вино отыщи. Ладно, если сам не пьешь, но хоть бы для гостей держал!

— У Томаса должна быть бутылка. Если не выпил вчера, — подсказала повариха.

— Забери у него. И тоже, давай, через черный ход. Бегом!

Пока я выводил женщин, Кэйтрин успела напустить на себя вид важной особы и уже потянулась, чтобы открыть дверь, но спохватилась, заметалась по коридору, будто угоревшая кошка.

— А мне-то куда? Нельзя же, невесте быть доме жениха!

Фройляйн Йорген уже полезла прятаться в кладовую, но я ухватил ее за руку.

— Стоп! Поздно думать о приличиях. И ты сейчас не моя невеста, а бывшая владелица Аппельгардена (я, с перепуга, сумел правильно произнести название усадьбы!), приехавшая, по старой памяти, навести порядок в доме. Слышишь? Стучат уже. Открываем дверь!

Ну, как же хорошо жить на свете, если никто не стучит в вашу дверь!

Глава 2. Обязанность или долг…

Герцог Дометрий Николаз фон Силинг со стороны мог сойти за капитана жандармов[3] — среднего роста, кряжистый, с выпуклыми мышцами и, с короткой стрижкой. Одет очень просто — темно-синий камзол и такого же цвета плащ. Шпага с простым эфесом, без позолоты и прочих вычурностей, висит справа. («Левша», — автоматически отметил я.) Словом — на герцоге не было никаких регалий — ни цепей, ни короны, ничего, что могло бы выдать в нем августейшую особу, за исключением глаз. Нет, глаза были обычными, янтарного цвета, но взгляд… Взгляд человека, привыкшего отдавать приказы. Возраст я бы определил лет в сорок пять. Моложе меня, но не чрезмерно.

Я не очень люблю титулованных особ, но герцог Силинг мне понравился. Может, потому что он чем-то напоминал меня самого?

Как нужно себя вести с Августейшей особой, ежели, оная особа приезжает в ваш дом, не предупредив заранее? Придворный этикет — штука сложная. Я уже и сам-то его подзабыл. Посему, поступил просто — отвесив герцогу Силингу соответствующий поклон (строго под сорок пять градусов!), сказал:

— Рады вас приветствовать в своем доме. Позвольте представиться — Артакс, хозяин поместья. — Указав на просевшую, в реверансе, Кэйтрин, сообщил с некой ноткой гордости в голосе: — Позвольте представить баронессу фон Выксберг, мою невесту. Мы с баронессой обсуждаем детали нашей будущей свадьбы.

— Здравствуйте сударь. Здравствуйте баронесса, — слегка рассеянно, а может, просто устало, ответствовал герцог. — Очень рад, что усадьба одного из самых благородных родов Силингии остается в семье. А еще рад, что баронство Выксберг обрело достойного хозяина. Виноват — хозяйку.

Его Высочество позволил себе скупую улыбку, обозначая, что теперь и Кэйтрин может вступить в разговор.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, что мы не сможем поприветствовать вас подобающим образом, — сказала фройляйн, поглядывая на дверь — не идет ли Курдула.

— О, фройляйн, не стоит беспокоиться. Я отправил свиту в Урштадт. Думаю, завтрак они сумеют приготовить, — улыбнулся герцог. Слегка помолчав — видимо прислушивался к собственному желудку, раздумчиво сказал: — Впрочем, я бы не отказался от легкой закуски, да и мой сопровождающий тоже. Мы выехали ночью.

— С разрешения Вашего Высочества, — снова просела Кэйтрин. — Стол будет накрыт через десять минут.

— Не торопитесь, баронесса, — улыбнулся Силинг. — Мне нужно поговорить с вашим женихом. Граф, вы не станете возражать?

Если бы герцог ударил меня в солнечное сплетение, было бы легче. Ко мне уже двадцать лет не обращались по титулу, так что я и сам начал забывать, что был когда-то графом. Теперь же это было сродни удару в лоб. Копытом.

Наверное, со стороны мы с Кэйтрин выглядели забавно. Моя баронесса так и застыла, с оттянутой ножкой, в наклоне, вытаращив глазенки и открыв ротик, а я, верно, стал похож на соляной столб. Но мы с Кэйт были людьми, прошедшими неплохую жизненную школу и, потому, довольно быстро смогли оправиться от неожиданности.

По этикету, августейшая особа везде чувствует себя как дома и она (особа) должна сесть в кресло, а уж потом решать — заслуживает ли хозяин сидячего места, или может и постоять. Чаще всего хозяин стоит, ибо, сесть в присутствии коронованной особы — это особая (прошу прощения за тавтологию!) привилегия. Опасаясь, что герцог может занять гостевое кресло, обильно проросшее клочьями шерсти (надо было уборку с кресла начинать, а не с посуды!), я гостеприимно указал на свое собственное и, даже обозначил легкий поклон.

— Прошу вас, Ваше Высочество.

— Это место хозяина, — заявил Силинг, не обращая внимания на шерсть и, одновременно, приглашая садиться и меня.

«Что же, придворных у герцога много, почистят», — решил я, занимая свое обычное место.

Герцог уже открыл рот, а я, навострил уши, чтобы внимать словам Его Светлости (виноват, Его Высочества), как заскрипела дверь и, в комнате появился третий собеседник, которого никто не звал. Впрочем, в отличие от других, он вообще не нуждался в приглашениях и вообще не уважал сословные предрассудки.

Шоршик заскочил на подлокотник своего кресла и, недовольно уставился на герцога. Его Высочество не догадался ему уступить место, зато его рука потянулась к коту и принялась осторожно почесывать за ушками, поглаживать шерстку, а Шоршик, вместо того, чтобы наказать наглеца, разлегся, вытянул лапы и заурчал. Герцог не стал сграбастывать котика, сажать его на колени, а отнесся к нему с полным уважением.

Настоящий кошатник меня поймет — я вмиг проникся чувством признательности к герцогу и уже был готов принять оммаж, встать под его знамена и идти войной на все четыре стороны света! Устав от поглаживаний, Шоршик соскочил с колен, ушел к книжному шкафу и начал яростно вылизывать черно-белую шубку.

— Вот, люблю я этих зверюшек, — слегка смущенно признался Его Высочество, на что я с пониманием развел руками — мол, сам такой. И, вообще — лучшие люди, это кошки!

— Вы, наверное, удивлены, что мне известны ваше подлинное имя и титул? — поинтересовался Силинг.

— Не то слово! — признался я. Подумав, сказал: — Когда я прибыл в ваше герцогство, то первый же ростовщик, к которому я обратился, опознал во мне полковника Артакса, командовавшего полком наемников в Швабсонии. Я двадцать лет прослужил наемником и, двадцать лет меня никто не трогал, не пытался связать мое нынешнее имя с прежним. Как я полагаю — это никому не было нужно. Но как только понадобился граф д’Арто де Ла Кен, вспомнили и про наемника Артакса[4].

— А если учесть, что вы теперь второй наследник короля Фризландии, Моравии и Полонии, интерес к вам стал еще больше, — усмехнулся герцог. — Вам нужно было взять менее одиозный псевдоним.

— Когда я очнулся в лагере для наемников, то ничего другого в голову не пришло, — признался я. — Источник вашей информации — господин Мантиз?

Вероятно, ростовщик заинтересовался одиноким наемником, что привез из Швабсонии кучу серебра. А коль скоро у большого богомола есть свои информаторы, то покопаться еще глубже, труда не составило.

— Нет, не он, — покачал головой герцог. — Хотя…

— Хотя ход моих мыслей правилен, а источник информации где-то в окружении нашего ростовщика, — пришел я к заключению.

Герцог Силинг не стал ни опровергать, ни соглашаться с моими выводами. Впрочем, какая разница? (Хотя, у меня был кандидат на должность герцогского шпиона в окружении Мантиза, но об этом можно пока помолчать).

— Как бы вы поступили на моем месте? — поинтересовался Силинг.

— В каком смысле? — слегка нахмурился я, не поняв собеседника.

— В том смысле, что если бы в ваших владениях появился богатый человек — заметьте, не просто богатый, а очень (выделил герцог) богатый. Ваше богатство примерно равно суммарному богатству пяти ростовщиков. (Я чуть было не сказал — десяти! — но прикусил язычок.) Только это привлекло бы ваше внимание. Так?

Я кивнул, а герцог продолжил:

Но это во-первых. Во-вторых, этот человек имеет огромный военный опыт. Богатство, плюс опыт… Вы, как правитель, заинтересовались бы таким человеком?

— Безусловно, — покладисто согласился я.

— В-третьих, вдруг выясняется, что этот человек купил имение Йоргенов, да еще и собирается жениться на последнем представителе, виноват, последней представительнице древнего рода. Кстати, чисто формально, ввиду того, что девушка сирота, именно я должен решать — может ли Кэйтрин фон Йорген выйти замуж за неизвестного человека, или ей следует подыскать более приличную партию? Разумеется, я не стал бы препятствовать свадьбе, тем более, что сам виноват перед девочкой — упустил ее из виду, а она мне не напомнила о своем существовании. Но зная Йоргенов, не сложно догадаться, что избранник Кэйтрин — человек благородного происхождения. Вот только, род Артаксов ни в Силингии, ни в Ботэне не занесен в «Бархатную книгу». Значит, этот человек из Швабсонии, Фризии или других земель.

Мысли герцога шли в правильном направлении. Ну, допущена небольшая ошибочка по решению Кэйтрин, но это неважно. Девочка очень хотела остаться в усадьбе.

— Далее, вдруг выясняется, что оный Артакс приобрел для фройляйн баронство, дающее право на титул. Заметьте — купил не для себя, хотя мог бы и сам стать бароном, а для невесты. Правда, когда я узнал, кто вы такой, стало понятно. Зачем принцу крови титул барона? Ну, а для полной картины, этот Артакс вдруг отправляется в Шварцвальд, снимает с него тысячелетнее заклятие!

— М-да, — только и сумел я сказать. — А я-то, грешным делом, ни разу не задумывался, что мои поступки могут так заинтересовать Ваше Высочество. Касательно денег — так это много только по меркам Силингии. Там, откуда я прибыл — сумма приличная, но не чрезмерная. А все остальное… Опять-таки, не задумывался. Все как-то само — собой получилось. Мне у вас понравилось, вот и все.

— И вы готовы пожертвовать возможностью стать королем? — с сомнением спросил герцог.

— Знаете, мне столько раз говорили — мол, если, человеку много дано, то от него много и требуют. Но мне всегда хотелось жить так, как я сам того хочу. Наверное, сложись моя жизнь чуть-чуть по другому, я бы сейчас отчаянно интриговал, плел заговоры и все такое прочее. А мне нравится все то, что я делаю. Вот, есть у меня невеста, а кольца не соберусь купить…

Похоже, Силинг мне не слишком верил. Парень он неплохой, правильный. Ну, что тут поделаешь, если я другой?

— То есть, правильно ли я понимаю, что вы готовы променять свое будущее в качестве Августейшей особы и стать моим подданным?

— А почему бы нет? Тем более, что купив усадьбу, я уже являюсь вашим подданным. Чисто формально — я ваш вассал. Мне нужно принести вам оммаж? Могу прямо сейчас.

Герцог отмахнулся. Да, к чему старые формальности, когда требуется становиться на одно колено перед сюзереном и, в присутствии дюжины благородных свидетелей произносить клятву, если можно просто поставить свою подпись в правом нижнем углу пергамента (но сойдет и бумага), под текстом, составленным пронырливыми крючкотворами? Хотя, я не удивлюсь, что для герцога достаточно лишь моего слова.

А еще, я никак не поверю, что Его Высочество отклонился от маршрута и прискакал ко мне без свиты, с одним лишь сопровождающим, чтобы изложить свои сомнения. Определенно, Его Высочеству от меня что-то нужно. А вот что именно? Попросить у меня денег? Но он уже навел справки, и знает, что у меня есть партнер и деньги придется брать у ростовщика. Назначить меня командующим своей армии? Еще смешнее. Меня он даже командовать полком не назначит. В Швабсонии, чтобы выдвинуться в колонели, мне пришлось потратить десять лет. И то — командовал наемниками, а в Силингии воюют рыцарские дружины и ополченцы. За «темной лошадкой», да еще и не дворянином (как я буду доказывать свое Швабсонское дворянство?), ни рыцари, ни ополченцы не пойдут. Герцога беспокоит судьба Кэйтрин? Возможно, но из-за этого не скачут, сломя голову. Сироток много, за всеми не уследишь.

Но, по правде-то говоря, кое-какие опасения у меня были. И рыльце в пушку. У меня перед герцогом оч-чень большая вина — убийство его солдат. Тех шестерых жандармов, ловивших Зарко-цыгана и, напавших на меня в Шварцвальде. Сопоставить факты не сложно — солдат посылают на поиски конокрада, они отправляются в Шварцвальд, где и пропадают. И, именно в это время в Черном лесу был и я. Герцог умен. Ну, есть еще такой вариант — наш патер, которому я исповедался, доложил своему начальству об убийстве шестерых солдат. Но здесь тоже не сходится. Если бы герцог желал меня наказать за смерть своих людей, то он бы прислал ко мне вооруженный отряд, а беседовали бы мы не в моем кабинете, а в тюремной камере. И там бы я долго объяснял, что жандармы не захотели вступать со мной в разговор, а сразу же напали и я их убил в целях самозащиты (ну, четверых, если по-честному, а двоих положили старик и цыган). Даже если и так, что это меняет? Герцог был бы плохим правителем, если бы спускал безнаказанной смерть своих людей. Но, здесь что-то другое.

Я уже решил спросить прямо в лоб, но герцог сам нарушил молчание:

— Скажите, граф, как мне найти к вам подход? Я уже понял, что вас трудно напугать, что я вам ничего не могу обещать — вам ничего не нужно. Конечно, я мог бы найти способ надавить на вас, но в этом случае вы перестанете мне доверять.

— А вы, Ваше Высочество, просто расскажите мне, что случилось, — посоветовал я. — И, если это в моих силах, я вам помогу.

Похоже, Силинг собирался с духом. Что ж, такое тоже бывает. Его Высочество — сильный человек, но сильным людям бывает труднее поделиться своими бедами. Наконец, словно решив прыгнуть в холодную воду, герцог сказал:

— Не буду говорить, что дело касается самой большой государственной тайны. Не буду с вас брать ни слов, ни клятв. Верю, что болтать вы не станете. Дело в чем… А дело в том граф, что пропал мой сын, а вы единственный человек, кто сможет его отыскать.

— Единственный? — удивился я, но потом сообразил: — Стало быть, следы мальчика ведут в Швабсонию?

— Именно так. Потому, мне и нужен человек, знающий тамошние реалии. В моем герцогстве нет никого, кто бывал в ваших землях. Ну, разве что, кто-то из купцов. Но я не рискну поручать им поиски моего сына. Мне нужен кто-то, кому я могу полностью доверять. Тем более, что у вас уже есть опыт поисков. Конечно, более грустных.

Герцог снова замолчал, пронизывая меня взглядом. Он что, решал, заслуживаю я доверия, или нет? Любопытно, когда я успел заслужить доверие? А что, если я сейчас скажу ему что-то такое, что может испортить отношение герцога ко мне?

— Ваше Высочество, я вынужден кое в чем вам признаться, — сказал я, посматривая на герцога. — В Шварцвальде на меня напали вооруженные люди. Увы, все они погибли.

— А вот это плохо, — покачал головой герцог. — У вас есть свидетели, способные подтвердить, что они напали первыми?

— Мой слуга Томас, если его голос станут учитывать…

— А чем голос слуги хуже голоса рыцаря? — перебил меня Силинг. — Тем более, Томаса я знаю лично. Он когда-то ходил в походы вместе с хозяином этого дома. Бывшим, хозяином.

— Вторым свидетелем станет Зарко-цыган.

— А вот этого прохиндея в свидетели лучше не брать. Впрочем, — призадумался герцог, — вначале его можно выслушать, поверить, касательно того, что он скажет про вас, а потом повесить. Эти люди как раз и были посланы ловить цыгана.

— За кражу гнедой кобылы? — улыбнулся я.

— Если бы! За одну кобылу я бы не стал гонять за цыганом копье жандармов. Зарко со своей дочкой, или внучкой? — не суть важно, отметились по всей Силингии. Одних только краж десятка два, наведение порчи, торговля приворотными зельями! Лет двести назад цыгана и его внучку просто сожгли бы… Ну, цыгана-то просто повесили бы, а девку бы, точно, спалили! Бургомистр Урштадта — добрейшей души человек, так и он за цыгана цену назначил.

— Слышал, — улыбнулся я, вспоминая, как мы познакомились с Зарко. Наверное, мой Гневко — единственный жеребец, которого цыган не сумел украсть. Но мой гнедой — это особенный конь.

— Его внучку как-то поймали, побили, хотели сдать городской страже. А тут появился дед — мол, сам ее накажу, и принялся пороть девчонку кнутом! Кровь, ошметки мяса летят… Народ завопил, начал девку жалеть. Разумеется, никакой страже их не стали передавать, а еще денег отсыпали, на лечение.

Я едва не заржал, вспоминая, как «шрамы» сходили со спины красавицы цыганки. Нет, ну какие артисты пропадают! Ну, герцогу-то я такие подробности пересказывать не стану.

— И кобылу мою — любимую, кстати, не Зарко-цыган воровал, а его внучка. Караульным глазки построила, наобещала — понятное дело, чего, выпить из кувшина дала. С утра пришел конюх, караул спит, кобылы нет!

Вот тут уж я не выдержал, засмеялся. Глядя на меня, улыбнулся и Его Высочество. Но вспомнив, что веселиться покамест рано, герцог стал серьезным.

— Так каким будет ваш ответ, господин граф?

— А какой вы ожидаете?

— Вы не похожи на человека, который будет сидеть дома, наслаждаясь покоем, — усмехнулся герцог. — Думаю, ответ будет положительным. Если нет — то я ничего не понимаю в людях.

— Есть только одна вещь, которая меня смущает, — ответил я.

— Какая же?

— Что скажет моя невеста?

— Думаете, она будет против?

Можно было даже не отвечать на этот вопрос. Конечно же, фройляйн Кэйтрин проникнется тем, что меня отправляют на поиски мальчика. Пропажа наследника, это не только личное горе герцога Силинга, но и трагедия всего герцогства. Самое меньшее, что может ожидать страну — смена династии или гражданская война.

— А если нет, то всегда можно сказать, что я отправляю вас в изгнание. Ведь вы виновны в гибели моих солдат. Разве не так? Хотя, нет, — махнул герцог рукой, словно бы отгоняя собственные слова. — Говорить такое любимой женщине — не совсем правильно. И мне не хотелось бы, чтобы хоть где-то прозвучало, что вас отправляют насильно. Долг, обязанность — это всего лишь слова. Вы не несете передо мной никаких обязанностей, вы мне ничего не должны. Поэтому, вы просто скажете правду — герцог вас попросил, а вы согласились выполнить его просьбу.

Глава 3. Клятва мага

Кэйтрин с Курдулой успели собрать легкий завтрак и, подали его прямо в кабинет. Герцог милостиво предложил составить ему компанию за столом, но мне почему-то есть не хотелось. Зато, захотелось выпить кофе.

— Ваше Высочество, а вы не желаете кофе?

Герцог с энтузиазмом закивал, а я пошел вниз, на кухню.

Кухня у меня сообщается со столовой, где Курдула и Кэйтрин кормили завтраком спутника герцога. Я старался не шуметь, но меня услышали. Баронесса, пытаясь сдержать свой гнев, подскочила ко мне и, страшным шепотом спросила:

— Вы ничего мне не хотите сказать, любезный граф?!

Я, как сумел, изобразил на морде (со вчерашней щетиной и, изрядно помятой после бессонной ночи) выражение умиления и раскаяния. Вздохнув, как можно убедительнее, сказал на выдохе:

— Любимая, можно я тебе потом все объясню? Его Высочество хочет выпить со мной кофе.

Не знаю, что больше подействовало — ласковое обращение, или то, что герцог желает кофе, но семейные разборки были оставлены на потом, а я даже получил легкий поцелуй в небритую щеку. Разворачивая меня в обратную сторону, невеста укоризненно сказала:

— Хозяин не должен оставлять гостей! Идите к герцогу, господин граф. А кофе я вам сама сварю и подам. Те помои, что варите вы, стыдно называть кофе!

Я облегченно вздохнул и помчался к Его Высочеству. А кофе Кэйтрин варила гораздо лучше, чем я. Даже не знаю, где научилась.

В ожидании бодрящего напитка, герцог поведал, что сына зовут Вильфридом, ему четырнадцать лет, но выглядит на шестнадцать. Воспитывали паренька так, как и положено воспитывать ребенка — то есть, весь день посвящен каким-то занятиям. Если не латынь, то фехтование, если не арифметика, так выездка. Пропал он месяц назад, когда герцог был в очередной поездке на границе с королевством Ботэн, где уже давно идет странная война — короткие стычки, захваты замков и, длительные перемирия.

Дворцовая стража, в условиях чрезвычайной тайны проводившая расследование, не смогла понять ни причин исчезновения мальчика, ни людей, кто мог бы за этим стоять. Все приемлемые версии были отработаны — и любовь, и обида, и похищение с целью выкупа! Никаких зацепок. И, только один легкий след — неподалеку от прохода, соединявшего Швабсонию с Силингом.

— След? — переспросил я, не уверенный, что правильно понял герцога.

— Ну да. Следы — не в том смысле, что отпечатки шагов, а след присутствия мальчика.

— А разве такое возможно? — удивился я.

— Если маг очень сильно сосредоточится, то сможет! — хмыкнул герцог. Потом с сожалением в голосе добавил: — Но, увы. Даже для хорошего мага отыскать человека по следу его тела в воздухе очень сложно.

Если бы я такое услышал в свои первые дни пребывания в Силингии, решил бы, что герцог спятил. Но после богомолов-ростовщиков, привидений и домовых, а особенно, после Шварцвальда, если и удивился, то не особо. Если в моем имении мост строит гоблин, именующий себя шойзелем, так почему бы не быть магам? Возможно, в Швабсонии и Фризии тоже маги когда-то были, но повывелись, чему поспособствовали костры и Высокая Инспекция. Попутали добрых волшебников со злыми колдунами. А здесь церковь мирно уживается с мифологическими персонажами и магами.

Тут явилась Кэйтрин с дымящимся кофейником, чистыми чашками и какими-то печенюшками. Кажется, в моем буфете их не было, но толковая женщина может отыскать все.

Отведав кофе, герцог поднял глаза вверх, промычал что-то неопределенное, изображая немой восторг, а потом попросил:

— Баронесса, вы не могли бы пригласить моего спутника?

Подождав, пока за фройляйн закроется дверь, фон Силинг сказал:

— Мой спутник — это и есть мой придворный маг. Мне кажется, лучшего напарника для вашей миссии не найти. К тому же, он знает, как выглядит Вилфрид. Стало быть, нет нужды снабжать вас портретом сына. Тем более, что портрет может ввести в заблуждение.

Что да, то да. У художников, особенно придворных, есть привычка приукрашивать портреты, убирая все недостатки. Хуже только граверы, прорисовывающие будущие штемпеля для монет. Где-то у меня лежат талеры с профилем герцога Силингии. Если герцог подастся в бега, то подданные его по монете не опознают.

Первой вошла Курдула, тащившая тяжелый табурет. Хм, а я и не подумал, что спутника герцога надо куда-то посадить. Вообще-то, если он маг, то может сотворить себе кресло из воздуха. Или не может?

Курдула мрачновато посмотрела на меня — она не раз говорила, что для дома нужны слуги помоложе, но молодых женщин не хотела брать Кэйт, а молодых мужчин я, и, едва не поставила ножку табурета на спавшего Шоршика. Мы с герцогом ринулись спасать кота и, столкнулись лбами.

Смеялись все. Мы с Его Высочеством (хотя и потирали шишки), повариха, поспешившая убежать, но громче всех ржал явившийся маг. Только Шоршик, как лежал у книжного шкафа, так и оставался лежать.

Отсмеявшись, мы с магом немного попялились друг на друга. Не знаю, какое впечатление произвел на него я, но мне он не особо понравился. Он совсем не походил на картинку, какую я видел в книжке. Мужчина за шестьдесят, крепкий, без длинной бороды, с гладким лицом (в том смысле, что не чисто выбрит, а без морщинок). Вместо колпака берет, удобный в дороге. Мне этот маг кого-то напоминал.

— Мой маг считает, что вы можете мыслить нестандартно, — сообщил герцог. — Он хочет это продемонстрировать.

Интересно, это похвала или нет? Довести мысль до конца я не успел, потому что маг вскинул левую руку. Левую? А в книге была правая.

Додумывать я не стал, а бросил магу кофейную чашку и тот поймал ее левой рукой.

— Вот видишь, я оказался прав! — сказал волшебник, аккуратно поставив чашку на стол.

Его Высочество равнодушно пожал плечами.

— Дометрий полагал, что вы бросите мне что-нибудь в лоб, — любезно пояснил маг. — Я же ему говорил, что Артакс найдет иной способ избежать заклятья. Видите, как все просто и элегантно. Я отвлекся, мое заклинание сорвано!

Похоже, эти двое считают, что я каждый день общаюсь с магами! Ох уж эти домовые! «А картинки-то хорошие!» Ну, и за то спасибо. Зато я теперь знаю, что с помощью посоха маги оказывают воздействие на растения, правой рукой на человека, а левой — на животных. Ну, если маг не левша!

— А если бы я метнул в вас кинжал? — проворчал я.

— Так ведь не метнули же?! — жизнерадостно ответил маг и тут я его начал уважать.

— Кстати, а вы не родственники? — поинтересовался я, сопоставив кое-какие черты сходства между волшебником и герцогом. Да и обращение по имени, хоть и в неформальной обстановке, может быть лишь между близкими родственниками. Правда, далеко не всегда. Не припомню, чтобы мой отец обращался к своему брату — королю Рудольфу, просто по имени. Но дядюшка Никола, бывало, мог назвать своего племянника Руди.

— Габриэль — мой дядя, — подтвердил мою догадку Силунг. — Ну, не совсем дядя, а двоюродный дед со стороны матери. Он был и моим воспитателем, и воспитателем моего сына. Значит, знает характер мальчика, его привычки. Моя супруга — мать мальчика, не так давно умерла, на плечи дяди свалилось еще больше обязанностей.

— Теоретически, я еще являюсь и главным подозреваемым, — сообщил маг. — Кроме Вилфрида, у его Высочества нет родственников по мужской линии. Стало быть, после его исчезновения, выступаю главным претендентом на престол.

— А что, у Вашего Высочества совсем-совсем нет родственников? — слегка удивился я.

— Ну, дальних родичей целая свора, — пожал герцог плечами. — Но они до сих пор не могут разобраться — кто должен быть ближе к престолу. Лет сто назад в Силингии существовало лестничное право. Знаете, что это такое?

Что такое лествичное право я знал. На родине моей матери, в Древлянских княжествах, Верховным князем становился старший родственник. То есть, если умер отец, а ему наследовал старший сын, то после его смерти престол отойдет не внуку, а второму сыну, потом третьему. Ежели кто-нибудь из братьев умирал, их потомки уже не имели права на престол. А как быть, если племянник по возрасту годился дяде в отцы, но должен был признавать его старшинство? Тут черт ногу сломит, второй вывернет! И это, если есть отец и три сына. А если больше? Стадо чертей копыта переломают.

— Вы можете дать слово, что вы не причастны к пропаже наследника? — поинтересовался я.

Родственники переглянулись. Маг принял надменный вид, словно не его внучатый племянник, а он сам здесь венценосная особа. Поднялся во весь рост, расправил плечи и, торжественно заявил:

— Даю вам слово, что я, Габриэль, урожденный барон фон Скилур, член ордена магов, не имею никакого отношения к пропаже моего младшего родственника, наследника престола Силингии Вилфрида фон Майера. В чем я клянусь своей кровью!

Такую высокопарную клятву нужно слушать стоя. Пришлось оторвать задницу от кресла, сделать вид, что я чрезвычайно польщен оказанной мне честью.

Поверил ли я клятве? И да, и нет. Меня в этой жизни столько раз предавали, что давно бы пора отвыкнуть вообще доверять людям. Но, увы. Сколько раз наступал на тот самый сельскохозяйственный инструмент, а все равно, исхожу из того, что пока человек не доказал обратное, я ему верю. Но как можно верить клятве? В любой, самой важной клятве, есть множество лазеек. Скажем, что значит «не имею никакого отношения к пропаже»? Чисто формально — «я не участвовал в похищении». А если господин Габриэль это похищение организовал? Или, другой нюанс. Он сказал «я не имею никакого отношения к пропаже моего младшего родственника, наследника престола». А если Габриэль не считает мальчика законным наследником престола?

— Мне не нужно расписываться кровью? — спросил маг.

— И даже не надо плевать в камин, — любезно отозвался я.

— Причем здесь камин? — спросил Габриэль, слегка сбитый с толку.

— А причем здесь подпись кровью? — ответил я вопросом на вопрос и пояснил: — У одного варварского племени — далеко отсюда, был такой обычай: в подтверждение чистоты помыслов нужно плюнуть в костер. Мол, если человек врет, то его слюна становится ядовитой и, от огня начнет валить черный дым. А что даст мне подпись кровью?

Слегка растерявшись, маг уселся на табурет и, обратил внимание на книгу, заинтересовавшую нас с брауни.

— Я вижу, вы изучаете магию? — спросил маг-барон, начиная листать книгу.

— Гравюры рассматривал, — честно сообщил я, но Габриэль мне не поверил. Закрыв книгу, двоюродный дедушка герцога доверительно сообщил:

— Вы особо не доверяйте этой книге. Кое в чем автор прав, но сам он не маг, а ученый. Вот, например…

Габриэль принялся листать фолиант, разыскивая нужную страницу. Отыскав, с удовлетворением ткнул пальцем в строчку:

— Вот, здесь он призывает остерегаться гномов, что водятся в подземельях. Но в подземельях водятся не гномы, а кобольды! Они, хоть и похожи на гномов, но другие! У кобольдов, помимо всего, есть навыки стихийной магии. А гномы — или гворны, задатков магии не имеют. Зато они имеют иммунитет к магии.

Ох ты! А ведь я нечто подобное слышал давным-давно, от старого каторжника. Правда, тот уверял, что гномики в подземельях могут мерещиться лишь после доброй порции шнапса. Но Швабсония — мир без магии и волшебства, а Силингия, наоборот.

Похоже, маг был готов щедро делиться полученным опытом, несмотря на возраст и дальнюю дорогу. Зато Его Высочество умел заканчивать разговор вовремя.

— Мой дорогой дядя, — обратился Силинг к магу. — Думаю, во время путешествия в Швабсонию у вас будет время для разговора с графом.

— Прошу прощения, — стушевался маг к моей тайной радости.

— Итак, любезный граф? — перевел герцог взор на меня. — Когда вы сможете выехать?

Я помолчал с минуту, припоминая, где у меня доспехи и оружие, нужно ли их чистить, сколько времени понадобится, чтобы набить сумку сухарями, крупой и салом. Ну, седло в конюшне, там же торба для овса.

— Полчаса, — сказал я, но вспомнив, что мне еще нужно поговорить с Кэйт, поправился: — Но лучше бы через час.

Физиономия мага слегка вытянулась, глаза округлились и он с надеждой посмотрел на своего родственника. Герцог почесал подбородок, с почти такой же щетиной, как у меня и решил:

— Завтра. Нашему магу нужно отдохнуть, собрать свиту.

— Свиту? — удивился я.

Настал черед удивляться герцогу.

— Придворный маг, и без свиты? Обычно, с ним путешествует не меньше пяти человек.

— Подождите! — поднял я вверх обе руки. — Вы собираетесь отправиться в Швабсонию в образе мага?

— Ну да. А что здесь такого? — удивился Габриэль.

Я набрал в грудь побольше воздуха, а потом выдохнул:

— Тогда, наверное, нам лучше ехать отдельно.

Посмотрев на непонимающие взгляды, любезно сообщил:

— В Швабсонии, и прилегающих к ней землях, нет магии. Если кто-то попытается колдовать, есть большой шанс угодить на костер. Костров, правда, — задумался я, пытаясь припомнить, когда последний раз жгли ведьму, но вспомнить не смог, — давненько не было. Но могут и сжечь. Мне бы не хотелось на старости лет сгореть на костре!

Оба родственника растерялись. Им, считавшим, что маги-волшебники — вполне нормально, наверное показалось дикостью, что за такое можно угодить на костер.

— И что теперь делать? — робко поинтересовался волшебник.

К счастью, я уже продумал вариант действий.

— Мы поедем туда вдвоем. Только вы и я. Вы — странствующий ученый, немного лекарь. Кстати, а вы лечить умеете? Прекрасно! Ну, травок я вам помогу собрать. В крайнем случае — потрясем какой-нибудь стог. Вы будете лечить магией, но делать вид, что лечите травами. А я — ваш охранник. Впрочем, — великодушно разрешил я. — Можно взять еще одного слугу. Лишний меч в дороге всегда пригодится.

— Как, дядюшка, сможете выдать себя за странствующего лекаря? — с усмешкой поинтересовался герцог.

— Придется, — вздохнул маг. — Оказывается, Вайс не лгал, когда говорил, что у них нет магии.

— Вайс? — переспросил я. — Это имя, или фамилия?

В Силингии я таких имен пока не встречал. И фамилия, скорее швабсонская.

— Уалерий Уайс, ваш земляк. Он работает младшим хранителем в библиотеке герцога, — сообщил Габриэль.

— Уалерий Вайс? — переспросил я. Странно, но это имя мне показалось знакомым. Причем, оно всплыло из глубины памяти. Слышал его очень давно, в пору студенческой юности.

— Ну да. Он попал к нам лет пять назад. Герцог как раз искал себе новых солдат. Уалерий завербовался в конную кавалерию, но потом оказалось, что этот молодой человек владеет грамотой, да еще и любитель книг. Грех таких людей держать в жандармах. Его определили в помощники, а потом в младшие хранители. Он мог бы уже быть и старшим, но беда — очень умный, но неорганизованный и ленивый.

— А чем он занимался в Швабсонии?

— Рассказывал, что искал древние артефакты. Хотя, — пожал маг плечами. — Какие могут быть артефакты в местах, где нет магии?

Мои подозрения, что я знаком с этим человеком усилились. Только, почему «молодой человек»?

— А сколько ему лет?

— Сколько? — пожал плечами маг. — Ну, наверное, лет тридцать-тридцать пять, не больше. Я же говорю — совсем молодой.

Если тридцать пять — точно, не он. Моему знакомцу должно быть уже далеко за пятьдесят.

Наконец-то мои гости решили уйти. Им еще нужно отдохнуть с дороги. И я тоже решил поспать.

Конечно же, поспать мне не дали. Только улегся, как на меня напали и принялись тормошить.

— Господин Артакс, может быть, вы соизволите объяснить, как из наемника превратились в графа?

— Как-нибудь, — буркнул я, переворачиваясь на другой бок.

— Нет уж, прямо сейчас! — завопила Кэйт мне прямо в ухо, а потом попыталась стащить с кровати.

Девчонка была очень сильной и, будь она потяжелее, я точно бы оказался на полу.

— Невесте неприлично заходить в спальню к своему жениху до свадьбы, — попытался я увещевать разбушевавшуюся девицу.

Куда там! В спальне началось настоящее сражение. Первыми жертвами стали одеяло и подушки. А если Кэйт начинает войну, мне оставалось только сдаться на милость победительницы. В общем, я сдался, а потом сдалась и Кэйтрин.

Через какое-то время был подписан мирный договор, с соблюдением всех прав сдавшейся стороны. Или сторон?

— Мерзавец вы, господин граф, — сказала Кэйт, прижимаясь ко мне.

— А что, святой отец больше грехи не отпустит? — забеспокоился я.

— Наш патер ремонт церкви затеял, — хихикнула фройляйн, перебирая волосы на моей груди. — Ну, представь себе — сколько лет наш храм стоял в запустении? От пейзан-арендаторов, какие деньги? Они больше зерном да репой десятину выплачивают, а это еще продать надо. А теперь ты появился. Ни разу не считал, сколько ты талеров пожертвовал? Патеру еще крышу менять, новые витражи ставить…Хочешь не хочешь, а ты теперь наш ктитор. И патеру деваться некуда.

— Значит, грехи отпустит?

— Ладно, с грехами потом разберемся, — отрезала Кэйт. — Ты скажи, зачем ты мне столько времени врал?

— Разве я врал? — хмыкнул я. Хотел сказать какую-нибудь глупость, но увидел, что фройляйн собралась обидеться, поспешно сказал: — Ну, ты же у меня умница. Сама обо всем догадалась. Ну, сама посуди — какой же я граф, если мое графство невесть где? Или, тебе непременно хочется стать графиней?

— Хочется. Одно дело — быть баронессой с купленным титулом, другое — именоваться графиней! Да, а каков твой полный титул?

— Граф д’Арто де Ла Кен.

— Артакс — чтобы голову не ломать? — догадалась девчонка.

Я в нескольких фразах рассказал Кэйтрин о своем низвержении из графов в наемники, о своих родственниках, упекших меня в солдаты, а потом попытавшихся вернуть в лоно семьи.

— Все-таки, не понимаю, — сказала Кэйт, приподнявшись на локте. — Ладно, поначалу тебе было обидно. Тебе сколько лет было, когда стал наемником?

— Двадцать.

— Хм. На целых два года старше, чем я. Ладно, — принялась рассуждать Кэйтрин. — Мужчины взрослеют медленнее, чем женщины. Допустим, поначалу тебя грызла обида на семью. Как пишет Енох Спидекур — подростковый эгоцентризм. Но потом-то? Ты двадцать лет обижался на своих родственников?

— Все правильно, — улыбнулся я неизвестно чему. — Поначалу, мне было обидно, а потом вдруг понравилось. Думаю, я был бы плохим графом, скверным герцогом. Ну, не могу себя представить в роли управляющего поместьем. А быть воином — простым солдатом, потом полковником, военным комендантом, получалось неплохо. Я всегда уважал людей, умеющих что-то делать хорошо. Хороший ремесленник, хороший купец. Вон, мой старый друг Енох, хоть и пьяница, но талантливый ученый, коль скоро даже такие умницы, как ты, читают его книги. А ты — замечательная девушка, толковая управительница.

— Подхалим! — легонько «боднула» меня Кэйт.

— Угу, — ответил я.

Я зевнул, невесть в который раз, смежил веки, собираясь заснуть.

— Подожди, — затормошила меня любимая, — у тебя весь день впереди, выспишься. Скажи — что герцогу от тебя нужно?

— Хочет, чтобы я нашел его сына.

— Наследник пропал? — взвилась Кэйтрин. — А почему об этом никто не знает?

— Мы с тобой знаем. Ну, еще с десяток человек. Хотя, может и больше. А зачем знать остальным?

Фройляйн Йорген опустилась обратно на подушку, немного подумала и твердо сказала:

— Правильно. Не стоит об этом никому говорить. Иначе — шум, сплетни. Фу, как я всего этого не люблю. Пропажа наследника — это секрет?

— Разумеется. Его Высочество считает, что наследнице рода Йоргенов доверять можно.

Кэйтрин с гордостью посмотрела на меня, выпятив нижнюю губу. Потом спохватилась:

— А когда ехать? И куда?

— Ехать завтра с утра. В Швабсонию.

— В Швабсонию?! — вытаращилась девчонка.

— А что такого? — удивился я.

— Но туда же невозможно проехать. Сплошные горы. Есть пара тропок, по которым купцы ходят. Из Швабсонии, в основном, книги несут, а у нас переписывают. Знаешь, сколько подлинник Спидекура стоит? Пять талеров! Из Силингии в Швабсонию вообще ничего не унести, даже часы. Они переход через горы не переносят.

— Но я-то оттуда как-то приехал? — пожал я плечами. — Мантиз из Швабсонии новости получает. Да тот же герцог, откуда бы он обо мне узнал?

— Ну, с тобой всегда все не так, как у людей. Кто бы еще додумался отправиться в Шварцвальд? Только ты. Значит, ты и туда можешь сходить, и оттуда.

Получается, да. И отыскать мальчика — это мой долг. Мой долг даже не перед герцогом, а перед тем краем, что принял меня и стал родиной.

Глава 4. Дороги не выбирают

Три всадника, три заводных коня, это уже почти караван и скорость ему будет задавать медлительная кобыла, на которой навьючено оружие мага. Уж не знаю, зачем он взял с собой полный доспех, вместе с турнирным копьем, но это не мое дело. Я сам ограничился старой проверенной кирасой, мечом и метательными ножами. (Вру. Сзади, за пояс, заткнут небольшой кистень, а у седла прикреплен топорик.) Кобыла Габриэля, впрочем, мне нравилась, чуть больше, чем его слуга. Смазливый, без определенного возраста. В театре, такие как он, до старости лет, играют юных служанок. Не то, чтобы он был нерасторопный, медлительный, отнюдь. Не скулил, не просил скакать помедленнее. Но парень мне чем-то не понравился. Чем именно, пока сказать не мог.

Герцогство я знал неважно, но дорогу, по которой когда-то попал сюда, запомнил прекрасно. По моим прикидкам, от Урштадта и до гор, понадобится дня три. Не так уж и много. Еще пару дней придется провести в горах, а там будет Швабсония. А вот сколько времени мы проведем в поисках мальчика, сказать не мог. Это могли быть и три дня, и три года. Здесь надо полагаться только на чутье придворного мага и на удачу.

От гор, через которые я когда-то «перевалил» и до первого города герцогства, где осел, жилых мест не было. Раньше я об этом не задумывался, а теперь, сравнивая еле пробитую тропку с иными дорогами Силингии, отсутствие деревень, постоялых дворов, невесть в какой раз подумал — а почему Швабсония и Силингия отделены друг от друга? Наличие гор — слабое объяснение. Вон, в той же Швабсонии, гора на горе, круча на круче, что не мешает купцам водить обозы по серпантинам, солдатам идти походом из равнинного княжества на какое-нибудь горное королевство. Ладно, когда-нибудь, я об этом узнаю. (Ну, а может нет. Такое бывает.)

Ближе к вечеру решили устроить привал. Расседлал гнедого, скинул перекидные мешки с кургузого (Кэйтрин не хотела отдавать, пришлось убедить, что в дороге надежный конь — половина успеха!), напоил, отпустил пастись. Глянул краем глаза — не намечается ли у коней драчка, убедился, что все в порядке — на такую кобылу мой Гневко не западет, а с меринами у него разговор короткий — зубами за холку, или за круп, вот и все.

На стоянке наш маг отдыхал. Ну, ему по статусу можно, да и возраст приличный (морщины убрал, но матушку-природу не обманешь!). Я натаскал хвороста, развел костер, поставил котелок с водой поближе к краю (можно бы и рогатки найти, но было лень заморачиваться) и принялся ждать, пока вода закипит, обдумывая — стоит ли варить кашу на всех, или господин маг со слугой станут кушать отдельно.

Они решили ужинать отдельно. Пока наш волшебник отдыхал, слуга, обдав меня презрительным взглядом, выгружал из пузатых седельных сумок дорожные припасы — жареную куру, вареные яйца со смятой скорлупой, слегка увядшую зелень, фрукты и, сервировать все это изобилие на белоснежной скатерти. К тому времени, пока моя каша была готова, приправлена мясом, волшебник уже перекусил — отломал крылышко, надкусил яйцо и, пожевал пару листиков салата, а потом улегся спать.

Слуга, заботливо укутав господина теплым пледом, принялся доедать остатки с барского стола. Сколько раз уже приходилось видеть такое, когда слуги подъедают объедки — не счесть, но каждый раз было противно. Похоже, парень изрядно проголодался — умял куру едва ли не вместе с костями, яйца чистил торопливо, проглатывая их с кусочками скорлупы, раскидывая по сторонам объедки. А на меня он смотрел слегка испуганно, но нагловато. Может, боялся, что стану претендовать на остатки «пиршества»? Нет уж, нет уж, мне в дороге больше нравится пробавляться горячей кашей.

— Эй, ты! — услышал я вдруг. — Ты почему сел есть вместе с нами?

— А что не так? — любезно поинтересовался я.

— Ты должен охранять Его Светлость господина мага, а не жрать! Понял?

Кашу я почти доел, да и остыла она. И, чего, спрашивается, он так орал? Потом станет врать, что я надел ему на голову котелок с горячей кашей! А котелок маленький, лишь на макушку хватило. Да и говорить следует — одел, а не надел.

Маг Габриэль, приподнявшись на локте, с полминуты взирал на своего слугу, измазанного пшенкой, хохотнул, а потом приказал:

— Бастид, сходи на ручей, умойся, заодно и посуду помоешь.

Когда всхлипывающий холуй ушел, маг сказал:

— Я все слышал, приношу вам свои извинения. Но вы, в следующий раз, не применяйте к парню такие суровые методы воспитания. Да и каша ваша пахла изумительно, жалко ее. В следующий раз лучше меня угостите.

— Обязательно угощу! — пообещал я. — А парень ваш, наглый, не в меру, да и ума немного. Другой, на его месте, мог просчитать ответную реакцию, прежде чем нахамить.

— Ну, господин граф! — фыркнул волшебник. — Он же служит не кому-то там, а дядюшке самого герцога, да еще и магу! Все остальные, по его мнению, нам и в подметки не годятся. Я же не стал говорить, кто вы такой. Пусть считает, что только охранник. Для мальчишки такая поездка — изрядное повышение по службе. Он же был просто дворцовым лакеем, одним из многих, а теперь он личный слуга! Да он волосы на заднице драть готов, лишь бы мне угодить! У лакеев иерархия посложнее, чем у дворянства.

— Будем считать, что мальчишка получил небольшой урок, а теперь сделает выводы.

— Да, господин граф… — начал маг, но я его перебил:

— Лучше зовите меня Артаксом, будет проще. А еще, в Швабсонии мне придется вас называть господином Габриэль, а не господином магом, и не светлостью.

— Называйте, — разрешил маг, а потом продолжил начатый разговор: — Я, вот о чем, хотел с вами поговорить. Вы, хотя и числитесь телохранителем, но вы не железный. В Силингии нам ничего не угрожает, но в Швабсонии придется поделить ночь на три смены. Или, ставить магические капканы, а это, как я понимаю, не желательно.

— Вот за это как раз не волнуйтесь, — усмехнулся я. — Мы можем спать спокойно. Мой конь — прекрасный сторож, почует беду или какую-то угрозу за полчаса до ее начала. Да я и сам чувствую приближение опасности.

— Вот и славно, — обрадовался маг. — Если честно, мне давненько не приходилось скакать столько времени. Теперь болит все, что может болеть.

— Еще, господин Габриэль — в группе больше двух человек должен быть старший. Безусловно, вы у нас главный, но в дороге мне придется взять руководство экспедиции в свои руки.

— Сделайте одолжение, — отмахнулся маг. — Никогда не был начальником, а теперь уже поздно начинать.

— Благодарю.

Тут явился Бастид. Мокрый, с заплаканными глазами, зато с отмытым котелком. Я придирчиво взял посудину, провел пальцем по стенкам — скрипит.

— Значит, так, юноша, — начал я воспитательную речь. — С этой минуты ты будешь называть Его Светлость — господин Габриэль. Понял?

— Нет, — набычился слуга.

— Бастид, выполняй, — коротко приказал герцог. — Во всем слушайся господина графа, виноват, господина Артакса.

— Слушаюсь, господин… Габриэль, — кивнул парень и с ужасом посмотрел на меня. Кажется, до него только сейчас дошло, что он совершил глупость, попытавшись хамить целому графу!

— Урок номер один, — продолжал я. — Сейчас ты быстренько соберешь все, что раскидал — скорлупу, недоеденные кости, а потом пойдешь и нарвешь крапивы.

— Зачем? — вытаращился на меня лакей.

Мне стоило большого труда сдержаться, чтобы не отвесить Бастиду затрещину, но взяв себя в руки, любезно пояснил:

— Затем, что после нас здесь будут останавливаться другие люди.

Парень пожал плечами, скривил морду (видимо, хотел сказать — кому надо, пусть тот и убирают!), но пошел выполнять. Может, собирать косточки и скорлупу было лишним (за ночь все это «усвоят» птицы), но порядок начинается с мелочей. Сам ненавижу, если приходится сталкиваться на биваках со следами чьего-то пребывания, потому, стараюсь убирать за собой.

— Господин Артакс, а зачем вам крапива? — поинтересовался маг.

— Не волнуйтесь, не для вашего слуги, — улыбнулся я.

Не мудрствуя лукаво, я взял один из дорожных мешков, захваченных Бастидом и вытряхнул его содержимое на скатерть. Как я и думал — шесть жаренных кур, груда мятых яиц. Не поленившись, обнюхал каждую тушку.

Придворный маг, поначалу не понявший моих действий, сконфуженно крякнул.

— Я понадеялся на слугу, — вздохнул Габриэль. Посмотрев на парня, тащившего на вытянутых руках охапку крапивы, строго спросил: — Бастид, кто готовил еду в дорогу?

— Наш повар, — ответил слуга. — Я ему сказал, что господин маг собирается в дорогу и ему требуется взять с собой провизию. Вчера он весь вечер жарил птиц, варил яйца. Еще есть замечательный паштет. Если что-то приготовлено плохо — я не виноват!

— Значит, так, — веско сказал я, откладывая в сторону двух кур, уже начинавших пованивать. — Вот эти птички сдохли целых два раза — первый раз, когда им отвернули головы, а во второй у тебя в мешке. Вот эти, — передал я парню еще две тушки, — ты сейчас обернешь крапивой, дня два они еще «поживут». А эти, — ткнул я пальцем в оставшуюся пару, — нужно съесть завтра. И яйца, кстати, тоже.

— Так повар… — заблеял парень.

— Что повар? Задача повара — еду готовить. А что именно готовить, ты сам ему должен сказать. Ладно, что у тебя еще прихвачено, кроме кур и яиц? Вытрясай, — потребовал я.

Парень принялся уныло развязывать второй мешок и раскладывать его содержимое на скатерти, уже переставшей быть белоснежной. Вот, теперь можно проводить ревизию наших припасов.

Так, у нас есть зелень, начинающая превращаться в сено. А еще куски твердого сыра, замотанные в холщовую ткань.

— Вот это уже лучше, — одобрил я.

Заметив, что парень выложил не все, отобрал у него мешок, раскрыл, заглянул… М-да… Глиняные горшочки, куда повар сложил паштеты, побывав в седельном мешке, представляли печальное зрелище. Пожалуй, из всего этого, нам пригодится только мешок.

— Идешь к ручью, вытряхнешь — можешь, прямо в воду, рыба от этого месива не сдохнет и постираешь мешок, — приказал я парню.

— Господин Артакс, вы не ругайте парня, — вмешался Габриэль. — Это моя вина. Я сказал мальчишке — мол, возьми с собой еды дня на три. Из головы вылетело, что в этой части герцогства нет постоялых дворов.

Все ясно. Один не додумал, второй не понял, третий не знал. В сущности, моя вина здесь тоже есть. Надо было перед отъездом согласовать все вопросы и по оружию, и по припасам. Но теперь уже нет смысла кого-то винить. Значит, моих запасов крупы, сухарей и сушеного мяса мне одному хватило бы на неделю, а на всех — на два-три дня. На пару дней есть кура и сыр. Ну, неделю продержимся, а там будут цивилизованные места, с постоялыми дворами, трактирами и всем прочим.

Ночью мне приснился странный сон — я, со своим самым первым десятком, где еще все живы, никто не скурвился, пошли в разведку. И тут, как на грех, откуда-то из пустоты (во сне и не такое бывает!) прилетела стрела, впилась в живот одноногого Жака Оглобли (почему одноного? в те времена у него были обе ноги!). Оглобля принялся громко стонать, а я, в опасении, что он может нас выдать, решил перерезать ему горло.

— По-мо-ги мне, — проскулил Жак, а я, прекрасно помня, что совсем недавно он меня предал (ну да, через двадцать лет!), не смог добить раненого, а попытался остановить кровь. Неожиданно, Оглобля куда-то пропал, но стоны были слышны.

Тут я проснулся. Оказывается, стонали не во сне, а наяву. Я подкинул хвороста в костер, огляделся. Так и есть! Лакей лежал, скрючившись, словно ребенок во чреве матери, держался за брюхо и громко стонал.

— Что с ним? — поинтересовался проснувшийся маг.

— Объелся, — буркнул я.

Картина ясна без подсказок. Мало того, что парень сожрал почти целую курицу, оставшуюся от ужина мага, так ночью он «приговорил» еще две, предназначенные на выброс. Как же, добро пропадет! Вот уж, чисто холуйская черта, сожрать все, не пожалев брюха.

— Может нам его здесь оставить? — предложил я. — Пусть отлежится, потом назад вернется. Коней только заберем.

— Можно, — поддержал меня маг. Потом Габриэль вдруг подмигнул мне, и спросил: — Вы как считаете, он выздоровеет?

— Надо подумать, — в раздумчивости почесал я подбородок (Не забыть с утра побриться!), потом сообщил: — Кажется, парень не только объелся, но еще и отравился. Я ж говорил, что кура уже сдохла. А на таких тушках появляется трупный яд.

При словах «трупный яд» стоны стали еще громче.

— До утра доживет? — деловито поинтересовался маг.

— И до утра доживет, и до завтрашнего вечера. А вот следующей ночью непременно помрет. Трупный яд — он медленно действует.

— Господин Артакс, можно вас на минутку.

Маг, подхватил меня под локоток и, увлек чуть-чуть в сторону, потом театральным шепотом попросил:

— Вы не могли бы прирезать Бастида?

— Н-ну, господин Габриэль, — принялся я отнекиваться. — Ваш слуга — вам и резать. Ничего сложного — возьмете мой кинжал, чиркните по горлу, вот и все.

— Может, все-таки вы? Я еще ни разу в жизни не резал никому горло. Ну, сами подумайте — как можно резать горло без должного навыка? Кровь, грязь. Фи… Я же перепачкаюсь, как мясник, а у меня с собой только один комплект одежды.

— Так я вас научу. Надо подойти со спины, задрать парню голову — и, вжик! Кровь будет хлестать в противоположную сторону, вы совершенно не испачкаетесь.

— А, ладно, — махнул рукой маг. — Учиться никогда не поздно. Пойдемте.

Несчастный Бастид, слушавший наш разговор, был уже почти полумертв от страха.

— Справитесь, господин Габриэль? — спросил я. Вздохнув, сказал: — Если вы уж очень настаиваете, могу и я. Можно вообще ничего не резать, а ткнуть ножом прямо в сердце. Ему даже больно не будет.

— Я хочу, чтобы меня убил мой господин, — вдруг заявил лакей.

Собрав все оставшиеся силы, парень встал на колени, запрокинул назад голову, чтобы удобнее резать.

— Видите, господин Артакс, какая преданность своему хозяину! — сказал маг, с восхищением в голосе.

Он бы еще слезу пустил, от умиления. Мне стало совсем противно. Этот Бастид из той породы лакеев, что готовы, по приказанию хозяина, жрать его дерьмо. Будет жрать, да еще и нахваливать.

— Может, мы его вылечим? — предложил маг. Подумав, вздохнул. — Только у меня ничего нет от расстройства желудка. Есть заклинания от зубной боли, от колото-резаных ран, от ушибов.

— Сейчас что-нибудь придумаем, — пообещал я.

А что придумать? Парню нужно основательно почистить желудок, а как? Знаю, что есть лекарственные травы, знать бы еще — какие именно. Вроде, подходит сенна, корень солодки. Вон, торчит куст черемухи, кора слабому кишечнику помогает, но ее лучше в других случаях использовать. Можно попробовать полечить лакея настойкой из ивовой коры. Она, вроде бы, тоже подходит. Или она от лихорадки спасает? Конечно, через день-два парень и сам оклемается, если воздержится от еды, будет много пить, но придется терять время.

Я уже собрался пойти к ручью, где росли ивовые кусты, как отвлекся на ржание Гневко. Вот, паразит! Кобыла, хоть и не первой свежести, но гнедой не устоял — начал традиционный ритуал ухаживая, отработанный до мелочей. А «дама», похоже, совсем не против. Что ж, дело молодое, а утром жеребцу надо овса задать!

О, точно, овес! Это же лучшее средство от отравлений, если, разумеется, больше ничего нет. И что бы я делал без гнедого?

Конечно, жалко переводить зерно на такую дрянь, как Бастид, но что поделать. Другого спутника у нас нет, придется лечить.

Я вскипятил воды, забросил в нее горсть овса (Гневко, прости, потом я стану упрекать себя за эту горсть!), оставил настаиваться. Подумав, оторвал несколько кусочков ивовой коры и кинул туда же. Хуже не будет, зато пропотеет, а там, глядишь, и все прочее выйдет… Но если он еще раз сожрет больше, чем следует, я его сам убью.

Глава 5. «Задушевная беседа»

Конечно же, на рассвете мы выехать не смогли. Бедный обожравший Бастид, выпив моего снадобья, бегал в кусты до тех пор, пока я не надрал черемуховой коры и не заварил новый отвар, укрепляющий брюхо. По моим прикидкам, тронуться в путь мы сможем только после полудня, не раньше. Что же, надо использовать время с пользой.

Первым делом я осмотрел коней. С кобылой все ясно — засекается. Перековать, помазать ранки бальзамом, не разрешать пару дней быстрой езды и, все будет нормально. Так, а что с этим мерином? Что-то он не хочет есть. С помощью Гневко (гнедой сумел «уговорить» коня стоять спокойно), осмотрел зубы. Так и есть. Резцы отросли и теперь стояли почти горизонтально, мешая коню жевать. Мне бы зевник и простой напильник, чтобы убрать излишки, но где ж их взять? Кроме копытного ножа с собой ничего не вожу. Ладно, как-нибудь добредем до Швабсонии, а там, первым делом, к кузнецу.

Теперь надо разобрать мешки с оружием и доспехами Габриэля. М-да… Все было хуже, чем я думал. Я-то считал, что это обычные рыцарские доспехи и маг сможет использовать хотя бы кирасу. Увы, доспехи оказались турнирными. Если доедем до Швабсонии, можно отдать кузнецу, выручим талер! Авось, накует из этого металлолома сотню подков, или пару топоров. Но ради одного талера возить их с собой нет смысла. Лучше припрятать под ближайшим кустом, а будем возвращаться назад (Я поймал себя на предательском, «если будем», но отогнал нехорошие мысли.) заберем. А нет, невелика потеря. Светлейший маг человек не бедный.

Похоже, волшебник был изумлен не меньше меня.

— Я думал, у меня здесь кольчуга и шпага, — растерянно сказал Габриэль. — Обычно, шпагу я с собой не ношу, но владею сносно. Как-никак, воевать довелось.

Ни шпаги, ни даже меча (ладно, пусть бы тяжелого двуручника — все лучше, чем ничего) не было. Из оружия наличествовало копье — прекрасной работы, прочное. Длинное, словно оглобля и тяжеленное, как бревно. Тупое, правда, но зачем на состязаниях острые копья? На турнире нанести удар в щит противника, съехать с ристалища, передать копье оруженосцу — любо-дорого. А вот в дорогу я бы такое не взял.

Придворный маг растерянно переводил взгляд с меня на слугу и обратно. Высказывать какие-то претензии к лакею — а смысл? Ответит — мол, передал приказ хозяина оружейнику, а что тот выдал, то и взял. И будет прав! Я только вздохнул. Как-то, за всю свою немаленькую жизнь, еще ни разу не видел, чтобы хоть кто-нибудь — хоть простой драбант, хоть воин с золотыми шпорами, передоверял кому-нибудь свое оружие! Даже мой дядюшка, имевший при себе десяток оруженосцев, слуг, обязательно перепроверял заточку клинка, не говоря уже о выборе меча. С другой стороны — а что взять с дворцового мага, не носившему клинок? Свое оружие я ему точно не дам! Может, посох ему вырубить, что ли? Да, а это идея!

— Господин Габриэль, а вы владеете посохом?

— Посохом? — призадумался маг. — Не так хорошо, как хотелось бы, но кое-что умею. Но, понимаете ли, быстро вырастить деревья все равно не получится, а если и получится, они будут очень слабыми. Растениям нужно укрепить корневую систему, зацепиться за грунт. Если хотите, я могу вырастить цветы.

Это он о чем? Какие цветы? Тьфу ты, он же решил, что начитавшись книжек, я всерьез заинтересовался магией.

— Нет, господин Габриэль, — помотал я головой. — Нам не нужно оказывать воздействие на растения. Вопрос такой — сможете ли вы треснуть посохом по башке, если понадобится?

— Сумею ли я использовать посох, как оружие? Разумеется. Думаю, в юности нас с вами учили одинаково. Мой наставник, например, обучал меня приемам боя с граблями!

С граблями — что-то новенькое. Приемам боя с граблями меня не учили, да я про них и не знал, а вот то, что крестьянский цеп в умелых руках может «ужалить» не хуже, нежели моргенштерн, а метко брошенная подкова, попав в забрало, вомнет его в лицо рыцаря — это да. Это я не только хорошо знал, но и умел.

Мы отправились с магом вырубать посох. Дубов поблизости не нашлось, сосну и ель он забраковал (правильно, кстати), зато волшебнику приглянулась рябинка. Я бы на его месте взял черемуху, но рябина — тоже пойдет. Пока Его светлость маг старательно обрубал ветки, заострял конец посоха (при надобности, за копье сойдет!), я попытался вытянуть из него еще хоть что-то.

— Господин Габриэль, а почему ваш выбор пал именно на Бастида? У вас что, нет более опытных слуг?

Габриэль отвлекся от работы, хмыкнул:

— А вот я сам сейчас гадаю — почему? Обычно меня сопровождает Солий — мой старый слуга, но он как-то некстати заболел. А кто-то посоветовал взять Бастида — мол, парень толковый, в дороге такой и нужен. Я подумал — какая разница?

— А он у вас давно служит?

— Не очень, — помотал головой маг. — Месяца два, или три. Впрочем, может и меньше. Набором слуг заведует мой дворецкий. Но он всегда берет людей с хорошими рекомендациями или, напротив — из дальних деревень, не служивших еще никому. А Бастид… Кажется, он у кого-то служил, рекомендации неплохие. Вроде бы.

— Ясно, — кивнул я.

— Я понял, что он вам чем-то не нравится. Ну, не догадался взять ни крупы, ни сухарей, что тут такого? Бывает. И по оружию с доспехами — какие к нему претензии? Претензии только ко мне. Зато — верный и услужливый. Из таких, как он, получаются хорошие слуги. А опыт и навыки придут со временем. Да, что-то он там опять кричит. Пойду, посмотрю.

Наверное, у меня паранойя. Теперь кажется, что Бастид нарочно завопил, чтобы помешать нам поговорить. Ну, не верю я в «услужливого дурака», хоть ты тресни! Один ляп, два, но несколько, это уже перебор. Что же такое со мной? Старческий маразм? Недоверие ко всем и вся? Или мне не дает покоя случайно перехваченный взгляд Бастида, кинутый им в сторону мага? Это был не взгляд дурака-лакея, скорее, прищур опытного лучника, выбирающего цель. Но ведь мне могло и показаться.

А я еще хотел порасспросить мага о его внучатом племяннике, или, кем ему приводится наследник престола? О его привычках, друзьях, о прочитанных книгах. Понимаю, что все дела, поступки и даже мечтания мальчишки уже разобраны и проверены, все его друзья-близкие опрошены и допрошены, книги, что он читал, прочитаны или хотя бы перелистаны. Но все-таки, должна быть какая-то мелочь, выпущенная из внимания. Не факт, что на нее наткнулся бы именно я, но почему бы и нет? Да, глянул бы «свежим» глазом, обнаружил причину бегства — дескать, мальчик решил податься в лес, стать отшельником. Теперь дело за малым — обыскать окрестные леса, пустить по следу собак.

В конечном итоге, мы выехали чуть-чуть до полудня. Не самое лучшее время для дороги, но придется терпеть. С магом опять-таки поговорить не удалось — Габриэль был каким-то сонным и квелым, на вопросы отвечал односложно, а то и вообще мычал. Ну, хорошо хоть с седла не свалился.

Вечером, выбрав место для бивака, отпустив коней, я пошел за хворостом. Притащив охапку, кивнул Бастиду — мол, разведи костер. Отправившись за новой партией, невольно повернул голову — и, обомлел. Сидевший у костра лакей вскинул левую руку и, сухие ветки вспыхнули.

Вот так так… Стараясь сохранять спокойствие, чтобы не выдать себя раньше времени, я набрал новую охапку и, делая недовольный вид, потащил ее к костру. Высыпал рядом.

— В следующий раз ты пойдешь за хворостом, — сказал я парню, возившемуся около мага. Вроде бы, лакей снимал с него сапоги.

— Да сходит он, сходит, — с раздражением в голосе отозвался маг. Подняв голову, Габриэль сказал: — Могли бы ему сразу сказать, что нужен хворост, а не делать недовольный вид.

Бастид же ничего не сказал, а только скользнул по мне взглядом, в котором, как мне показалось, было легкое самодовольство — вот, начинаются ссоры, а потом вернулся к прерванному занятию. Сняв сапоги с хозяина, начал разминать тому стопы, растирать пятки.

Придворный маг постанывал от удовольствия, а я, тихонько зайдя со спины слуги, вытащил из ножен кинжал и, ухватив его за кончик, приложил рукоятку к голове Бастида.

— Артакс, что вы делаете?

Придворный маг вскочил и, если бы он был обут, наверняка кинулся бы спасать своего любимца. Глядишь, еще и посох схватил. Я, между тем, содрав с лакея его же собственный пояс, связал парню обе руки за спиной, а потом ноги, благо, веревочка была прихвачена заранее.

— Господин Артакс, — взял себя в руки маг. — Может, вы вся таки объяснитесь?

— Сейчас, — кивнул я. — А еще рот ему не стоит пока заткнуть?

— Артакс?!

Я просто приложил указательный палец к губам и, к моему удивлению, придворный маг перестал орать.

— Ложитесь, — прошептал я Габриэлю почти в ухо. Потом добавил слово, которое сам не любил произносить, но которое очень любил слышать от других: — Ну, пожалуйста… Ваш слуга — маг. Я видел, как он зажег костер без огнива. Если я ошибся — встану перед ним на колени, и буду вымаливать прощение. Если ж нет…Пусть он думает, что вы тоже связаны, а я предатель.

Маг, онемев от удивления (за два дня успел убедиться, что я не страдаю от лишней вежливости), улегся на живот, покорно позволил обмотать себе руки. Кроме того, он был не простым магом, а придворным, стало быть, сентиментальностью не страдал. (Ну, может и простые маги не страдают, не знаю.)

— Если вы ошиблись, граф, я превращу вас в корову. То есть, вы останетесь человеком, но будет мне послушны!

— Хорошо, — вздохнул я. — Главное, чтобы не в мерина.

— Вы его не убили, надеюсь? — поинтересовался маг, пошевелив кистями. Убедившись, что путы можно легко скинуть, кивнул.

— Опыт! — хмыкнул я, не вдаваясь в подробности.

— Юноша, — услышал я женский голос.

Я обернулся. Это была монахиня, чей возраст и внешность было не угадать под мешковатым хитоном и куколем. Сестры из монастыря святой Иринии выполняли обет послушания — они оказывали помощь раненым в госпиталях доброго короля Руди. Сюда я попал после неудачной разведки, получив одну стрелу в бок, а вторую в ногу. Бок, к счастью, был только оцарапан, да и нога пострадала не сильно — мякоть. Лекарь меня осмотрел, махнул рукой — мол, пустяки, и передал сестрам, а уж те вытаскивали стрелы. Думаю, оно и к лучшему. Монахини, по крайней мере, старались обращаться с моим мясом более аккуратно. Да и швы накладывали изящнее. Пролежав неделю в бараке, заполненном стонами, кровью и нечистотами, я решил, что пора выздоравливать, тем более, что раны неимоверно зудели и чесались. Говорят — это верный признак выздоровления. Тем более, что все лечение сводилось к тому, что «Optimum medicamentum quies est»[5]. После перевязки я собирался вернуться в полк, а пока ждал своей очереди.

— Да матушка?

— Смиренная сестра Джулия, — поправила меня монахиня.

— Простите.

— Юноша, я слышала, что вас называют студентом? Вы медикус?

Прозвище «Студент» я получил в лагере для новобранцев после того, как выловил злополучный талер из пивной кружки. Ну, не говорить же было, кто я такой? А сказать, что бакалавр, язык не повернулся. Степень-то мне присвоили, но я даже тему диссертации не помню.

— Увы, сестра, я учился на правоведа.

— Но все равно, вы ученый человек. Вы не хотели бы помочь нашему хирургу?

От такой просьбы я пришел в легкое замешательство. Откровенно говоря, не хотелось бы. То, что я увидел, пока сестры вытаскивали из моей икры засевшее древко, повергло меня в такой ужас, какого я не испытывал и на поле битвы… Я бы с удовольствием отказался, но от просьб сестер — иринеек отказываться не принято.

Видимо, сестра Джулия все поняла правильно.

— Это ненадолго, — успокоила меня монахиня. — Помощник хирурга отлучился по личной надобности, вернется завтра. А на сегодня есть несколько раненых, которым нужно срочно ампутировать конечности. Увы, мы всего лишь слабые женщины…

В палатке, предназначенной для операций, на столе лежал раненый солдат. Сестра-монахиня срезала с бедолаги остатки того, что было штанами. Похоже, парню здорово не повезло — обе ноги превращены в кровавое месиво, из которого торчали кости.

Хирург — длинный дядька с худым лицом, не имеющий половины волос на голове (вторая половина рыжая), в фартуке, покрытом бурым налетом, встретил меня достаточно благодушно.

— Новобранец? — поинтересовался он, а я, хотя и отслужил почти год, не стал отнекиваться, а только сказал:

— Почти.

— Почти новобранец, это хорошо. Значит, силенка уже есть, но сам не окончательно оскотинился. Значит, берешь вот это, — подал мне хирург здоровенный деревянный молоток, — и бьешь вот сюда.

Лекарь показал мне точку чуть ниже затылка и выше основания черепа.

— Уйдешь вверх, только по черепушке скользнет, еще раз придется лупить, вниз — парню конец! И бить надо так, чтобы он лежал в отключке десять минут. Очнется раньше — помрет от боли, а позже — либо совсем не очнется, либо спятит. Запоминай движение! Понял? Ну, давай…

Что было дальше, я вспоминать не хочу. Однако, я вытерпел целый день, потом еще половину ночи, никого не убил. А утром, к счастью, пришел помощник лекаря. Не понял только — почему для этой работы понадобился «ученый» человек, но точку, куда следует бить, запомнил.

Навык, полученный в бытность мою «помощником хирурга», несколько раз мне пригождался. Особенно, если было нужно взять «языка».

— Когда слуга начнет очухиваться, можете меня поругать, — дал я наставления магу. — Исходите из того, что я предал и вас, и вашего верного слугу. Но не увлекайтесь. Чрезмерная брань тоже выглядит подозрительно.

На всякий случай, я отрезал от одного из мешков веревочки, обвил их вокруг пальцев Бастида — кто же этих магов знает?

«Слуга», между тем, начал подавать признаки жизни. Простонал, зашевелился. Я кивнул Габриэлю, и тот начал меня оскорблять.

— Артакс, вам говорили, что вы тупая скотина? — сказал маг, а потом, войдя во вкус, продолжил: — Вы не просто скотина, а неблагодарная скотина!

— Ну и что? — парировал я. — Лучше быть живой скотиной, чем дохлым магом.

— Как вы собираетесь возвращаться в Силингию, предав меня?

— А кто сказал, что я собираюсь в Силингию? Зачем мне зачуханное герцогство, когда впереди Швабсония? За твою голову, драгоценный маг, я получу кучу денег!

Лжеслуга лежал лицом вниз, слушая наш разговор. О чем он думал, какие делал выводы, пока непонятно. Что ж, надо его немножко потревожить.

Я ухватил Бастида, перетащил к дереву, прислонив к стволу. Сам же, поставил на костер котелок с водой, начал копаться в своем мешке, вытаскивая оттуда всякие мелочи — помазок, кусочек мыла и чашечку для взбивания пены. Пока вода грелась, принялся затачивать кинжал — потрогал пальцем кромку, похмыкал, начал править.

Нарочито медленно принялся взбивать пену, намыливать щеки, а потом, глядя в поверхность воды, занялся бритьем (могу и на ощупь, но так лучше).

Я брился, с удовольствием убирая щетину, не обращая внимания на связанных магов, а мои пленники изнывали от любопытства. Никто не задумывался, что обыденное занятие может сработать гораздо лучше пытки? Еще чуть-чуть, они сами расскажут мне, безо всякого воздействия.

— Артакс, вы кому служите? — поинтересовался маг.

— А тебе-то, какая разница? — буркнул я, отвлекаясь от своего занятия. — И вообще, не мешай. Я из-за тебя чуть не порезался!

— А все же?

— Я служу тому, кто больше платит. Это же очевидно.

— Сколько вам заплатили за мою голову? — не унимался маг.

Кажется, господин Габриэль не только вошел в роль, но и сам начал увлекаться процессом переговоров. Ну, это хорошо.

— Не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы вас продать, — радостно заржал я, стараясь, чтобы выглядело естественно.

— Я готов дать вам сумму, вдвое превышающую вашу плату, — твердо заявил маг.

Я, к тому времени, уже споласкивал лицо. Закончив, достал полотенце (Кэйт, спасибо!) и принялся вытираться.

— Заманчиво, — хмыкнул я. — Ради этой суммы можно нарушить и кодекс наемника. Но, видите ли, господин маг (тут я опять перешел на вы, стараясь, чтобы это звучало издевательски), тут такое дело: во-первых, я сомневаюсь, что вы мне заплатите. Во-вторых, где гарантия, что когда я вас освобожу, вы не начнете метать в меня молнии, или не превратите в козла? Слышал, от одного умного человека, что хороший маг — это мертвый маг!

— Артакс, я могу дать вам клятву на крови. Клятву в том, что вы останетесь живы-здоровы, и на свободе. И что вы получите свои деньги.

— Маг, не смеши меня. В каждой клятве есть оговорки. Ну, ты скажешь — я не трону, не причиню зла Артаксу — и что? Ты не тронешь, так твой племяшка меня вздернет на первом же суку. К тому же — не вижу у тебя мешка с деньгами.

— Я напишу расписку.

— Маг, вот это уже даже не смешно. Расписку ты можешь написать Мантизу, или кому-то другому. К чему мне расписки, если я уйду по ту сторону гор?

— Вы мне не верите? — оскорбился маг.

— Конечно верю, — примирительно сказал я. — Верю, что вы готовы отвалить мне целую кучу денег, поможете бежать из страны, да еще и ручкой помашете. Верю. Когда тебе глотку режут, ты еще и не такое можешь пообещать, да и сам в это же поверишь. Вон, твой болван, — пренебрежительно кивнул я на Бастида, — лежит, подыхать не хочет. Сейчас скажет, что у его тетушки в деревне есть знакомый колдун, а если я его оставлю в живых, так он этого колдуна попросит мне молодость вернуть.

Лакей, сидевший до этого с непроницаемым лицом и, хранивший молчание, вдруг подал голос:

— Молодость тебе ни один колдун не вернет, а вот здоровья и силы добавить — это я смогу и сам сделать.

— Вот видите, господин маг! — радостно вскинулся я. — Что я вам говорил? Вы мне золотые горы сулите, а ваш холуй — здоровье и силы! А ведь он, наверняка, сам в это верит.

— Артакс, можно заканчивать представление, — заявил вдруг Габриэль. — Я уже все понял.

Придворный маг стряхнул с запястий «путы», встал и, как был, без сапог, подошел к «слуге». Склонился к Бастиду, потрогал того за плечи, ощупал руки (только что в зубы не заглянул!), покачал головой.

— Господин Артакс, приношу вам свои извинения, — сказал Габриэль, прижав руку к сердцу. — Вы были правы. Этот человек — очень сильный маг. Как хорошо, что вы догадались его связать!

Глава 6. Ошибки магов

— Господин Артакс, вы не могли бы нас оставить? — вежливо попросил Габриэль. — У нас с господином — не знаю, как его зовут, состоится деловой разговор. Такой разговор посторонним людям лучше не слушать.

Ну, это так вежливо прозвучало, что лучше убраться побыстрее и подальше.

Осмотрев наш бивак, маг добавил:

— И вещи лучше забрать, чтобы не пострадали.

— Лошадей уводить? — поинтересовался я, спешно запихивая в мешки все наше барахло, но маг уже меня не слышал, вперившись взглядом в своего соперника. Любопытно, как это придворный маг герцогства не сумел «вычислить» своего коллегу? Хм. Впрочем, сам расскажет. А коней лучше увести, от греха подальше.

Когда между мной и магами осталась миля, я решил, что достаточно. Скинув мешки, отпустил коней, но расседлывать их пока не стал. Обнаружил, что прихватил не только свое барахло и вещи Габриэля, но и мешок Бастида. Любопытственно было бы заглянуть в него, но не стал.

Я тихонечко сидел, внушая себе, что существо я нелюбопытное, что любопытство сгубило не одного хвостатика, что это вообще нехорошая черта, а я человек твердых убеждений, но получалось плохо. Подспудно ждал с той стороны, где оставил магов, молний, ударяющих в землю, небольшого смерча, маленького урагана. И, что характерно, стих ветер и птицы перестали петь.

Подбежал Гневко.

— И-го? — стриганул ушами гнедой, поворачивая бок. Мол, заскакивай.

— И что, так вот, на все плюнуть и удрать?

— Го! — кивнул жеребец.

— Нет, нельзя, — вздохнул я.

Гневко посмотрел на меня, осуждающе помотал головой — мол, я тебя предупредил, но далеко отходить не стал. А вдруг да понадобится удирать?

Иногда так бывает, что черная грозовая туча, занявшая половину неба, вдруг рассеивается, уступив место ярким лучам солнца. Вот и сейчас — ждали, мы ждали, но подул освежающий ветерок, снова защебетали птицы, а мой гнедой, недоуменно повернул голову к месту недавней угрозы, постриг ушами и убежал к своей засекающейся кобылке.

От нечего делать я решил поспать. Что снилось — не запомнил, но проснулся от ржания лошадей. Вскочил и увидел бредущего господина Габриэля.

Придворный маг шел, еле-еле переставляя ноги и, что-то держал в руке. Я побежал навстречу, а когда приблизился, невольно остановился, рассмотрев ношу — господин Габриэль держал за волосы голову Бастида. Вся одежда волшебника была перемазана кровью, словно у неумелого мясника.

— Господин Артакс, помогите мне ее похоронить, — протянул маг мне голову.

— Однако! — только и сказал я, принимая ношу.

За двадцать лет, с хвостиком, я почти привык к мертвым телам (на самом-то деле к этому нельзя привыкнуть, можно лишь научиться делать вид, что привык!), да и отрубленных голов насмотрелся. Но эта голова была не отрублена, не отрезана, (не отпилена!), а словно бы оторвана от туловища — рваные края, обломанный кусок позвоночника. Авторитет придворного мага в моих глазах изрядно вырос, но сам я слегка пожалел, что вообще с ним связался. Еще дал самому себе обещание разговаривать с Габриэлем более уважительно.

— Копать глубоко? — спросил я, с грустью, прикинув, что лопаты у нас нет, а рыть могилу мечом, не сподручно.

Габриэль сделал неопределенный жест и рухнул на землю, словно вымотавшийся хлебопашец.

Голова может и подождать, но мага надо привести в чувство. Для начала, я отпоил волшебника водой. Он едва шевелил губами, половина фляги пролилась, но все-таки, ему стало лучше.

— Вина нет? — спросил господин Габриэль.

Я только пожал плечами. Может, что-то осталось в мешке Бастида? Но там пусть маг сам смотрит. По мне, вино еще никому не помогало, а то, что его следует пить при душевных беспорядках — миф. Только пьяного мага мне не хватало! Если он трезвый живым людям головы отрывает, что станет делать, по — пьянке?

— Ну, если нет, так нет, — вздохнул Габриэль.

Уже лучше. Не настаивает, и хорошо.

Решив, что для одной головы три ярда — это чересчур, выкопал ямку на глубину лезвия. Маг, слегка оклемавшийся, кивнул, собственноручно засыпал землей голову несчастного коллеги. Я собирался помолиться над останками несчастного, но не стал, а только мысленно попросил у Господа прощения и за себя, и за несчастного парня, и за Габриэля. Насколько уж получилось искренне, я не знаю, но Он сам во всем разберется и поймет.

— В седле усидите, господин Габриэль? — поинтересовался я, хотя знал ответ заранее. В седле он усидит, если положить поперек. Что ж, мне торопиться некуда, да и с мальчишкой ничего не случится.

Маг спал весь остаток дня и всю ночь. Но утром, едва солнышко зашевелилось на небе, он уже яростно доедал последнюю курицу. (Мне вчера было лень заниматься готовкой, потому тоже поучаствовал в уничтожении припасов.) Все-таки, великая вещь народная мудрость, научившая сохранять еду в крапиве. Насытившись, маг смущенно рыгнул, попил кипяченой водички (морду скривил, но отказываться не стал), потом сообщил:

— Сразу скажу, что от Бастида не узнал ничего интересного.

— Совсем-совсем ничего? — хмыкнул я. Вроде, «беседовали» господа волшебники долго.

— Про мальчика — ничего. А так… — призадумался маг, решая — о чем можно рассказать, о чем нет. Думал так долго, что я не выдержал:

— Этот Бастид, он и на самом деле маг?

— Не просто маг, а придворный маг короля Ботэна, Себастиан Карра, — вздохнул Габриэль. — В Ботэне, оказывается, уже знают, что пропал наследник престола. А когда узнали, что на поиски ребенка отправлюсь я — впрочем, кто бы еще мог отправиться? — то маг Себастиан решил лично контролировать поиски. Король Ботэна считает себя властителем Силингии, потому пропажа, а еще лучше — смерть Вилфрида, ему крайне на руку.

— Себастиан — Бастид, — хмыкнул я.

Маг удивленно посмотрел на меня, и тоже хмыкнул:

— Хм, а ведь точно.

— Как я понял, Себастиан-Бастид, наложил на себя какой-то защитный покров?

— Мы его называем «водолазным куполом». Маг может наложить на себя заклинание — на две недели, на месяц, а то и на год, чтобы его аура была закрыта. Правда, палка о двух конца — если закрыт, то и сам ничего не можешь делать. Имею в виду — заниматься магией.

Что такое «водолазный купол», или «колокол» я знал. Если взять бочку, сунуть туда человека, опустить под воду, то можно какое-то время дышать. Да, похоже, но не совсем.

— Насколько я помню, из-под воды идут пузыри, или торчит труба, — заметил я. — Стало быть, какие-то всплески, эманации должны исходить.

— Возможно, — не стал спорить маг. — Видимо, они настолько слабы, что я не сумел почувствовать.

— Стало быть, Себастиан накинул на себя «купол», втерся к вам в доверие? И, каким-то образом сумел вывести из строя вашего слугу, которого вы собирались взять с собой?

— Почти так. Но он действовал тоньше — накидывал «купол», когда я был неподалеку, а когда меня не было, то снимал. А будучи магом, легко сумел сделать моего верного Солия больным, внушил остальным слугам, какой он верный и надежный. Разумеется, когда герцог приказал ехать в Урштадт, Себастиану пришлось наложить на себя двухнедельное заклинание. Вчера оно заканчивалось, а Себастиан допустил ошибку, поленившись взять огниво. Скорее всего, он обновил бы заклинание, вот и все.

— Или бы убил нас, — предположил я.

— Не исключено, — не стал спорить маг. — Но наша смерть ему бы ничего не дала. Все-таки, мальчик — более важная фигура, чем мы с вами. Вот, если бы мы отыскали Вилфрида, тогда он и стал бы действовать.

Я только пожал плечами. Не убил бы сейчас, убил бы потом, какая разница? Но самое важное маг выяснил — королевство Ботэн к исчезновению наследника престола не причастно! В принципе, это очень неплохо. Во-первых, у нас не будет могущественных противников (ну, по крайней мере, одного из возможных противников), а во-вторых, мальчишка не в Ботэне. Я ведь, до сих пор, сомневался, что парня понесло в Швабсонию. Думал, отправится куда поближе.

— Кстати, господин Артакс, — спросил вдруг маг, — я до сих пор не понял, почему вы заподозрили неладное? Ну, кроме случая с разжиганием огня.

— Ну, скажем так, я не поверил, что существуют такие бестолковые слуги. Выбор коней, оружия, провизии в дорогу — во всем были какие-то недочеты. Не скажу, что это были такие уж серьезные недочеты, скорее — досадные. Вполне мог быть один, второй… Слуга, который хочет стать доверенным слугой придворного мага, тем паче — этот маг близкий родственник правителя, сто раз поинтересовался бы у толковых людей — что ему взять в дорогу, какое оружие предпочитает хозяин и прочее. Он бы еще и с вами посоветовался. Бастид просто перемудрил с маской «услужливого дурака». Как говорят — подвело чувство меры. Опять-таки, его хамское отношение ко мне. Ну, настоящий слуга спинным мозгом чувствует, от кого можно получить взбучку. А самое главное — как же так вышло, что вам порекомендовали парня, недавно прибывшего из деревни? Ну, не из деревни, а у кого-то служившего, но еще не зарекомендовавшего себя на новом месте? Ваши слуги должны были сто раз подумать, прежде чем порекомендовать вам непроверенного человека. Стало быть, кто-то сумел им что-то внушить… А еще, господин маг, есть у меня подозрения, что из «водолазного купола» все-таки идут пузыри.

— В каком смысле? — не сразу понял маг. Потом до него дошла моя метафора, и господин Габриэль поскучнел: — Да, вы правы. Себастиан более сильный маг, нежели я. Думаю, он и на меня оказывал некое воздействие. И, если бы не ваша проницательность…

— Подозрительность, — поправил я мага.

— Ну, пусть будет подозрительность, — кивнул Габриэль. — Так вот, если бы не ваша подозрительность, дела могли бы сложиться очень плохо. А я, к своему стыду, не сумел себя проконтролировать.

— И перепутали заклинания.

— Как вы догадались? — удивился маг.

— Господин Габриэль, — усмехнулся я. — Вы не похожи на человека, способного взять и оторвать голову. Ну, а коли оторвали намеренно, то не переживали бы так.

— Увы. Я разозлился, перепутал два слова в заклинании. Набросил на Себастиана петлю повиновения, чтобы распознать обман, но в результате … Да. Я перепутал слова «спуф» и «копф». В общем, вместо вытягивания правды начал вытягивать его голову, а она оторвалась.

— М-да, — только и сказал я.

В эту минуту мне захотелось быть подальше от мага. Даже больше, чем когда я его увидел с окровавленной головой в руке. Все-таки, одно дело контролируемая жестокость, совсем другое — жестокость, совершенная по ошибке. Беда только, что деваться мне было некуда. Пожалуй, один метательный нож господин маг остановит, а если их будет семь? Впрочем, про метательные ножи лучше на время забыть. Надеюсь, пока я нужен Габриэлю, он путать заклинания не станет.

После завтрака, переодев мага (ну, он сам переоделся, благо, запасная одежда нашлась), осмотрели еще и мешок «Лжебастида». Увы, ничего интересного. Ни тайной карты, с указанием шпионских мест, ни свитков, с увлекательными заклинаниями, только белье, да мыльно-рыльные принадлежности. Из полезного — мешочек перловки (я ее с учебного лагеря терпеть не могу!), да с десяток золотых монет (настоящий слуга столько не заработает за всю жизнь!). Мешок я добавил в наш общий багаж, а золото — в личный. Я сам захватил с собой пятьдесят талеров и две золотые монеты, решив, что главным меценатом должен быть маг. Не удивлюсь, если господин Габриэль забыл прихватить с собой деньги.

Теперь мы напоминали погонщиков скота. Мы впереди, а за нами четыре лошади. Ну, чем не гуртовщики? Но, не бросать же коней?

Вот теперь появилась возможность поговорить с господином магом. А вопросов у меня было много. И самый первый — чем отличается Швабсония от Силингии.

— Швабсоние для нас — это не страна, не территория, даже, а другой мир. Предположим, вы допускаете, что под водой может быть собственный мир? Ну, не рыбы там, с раками, а такие же люди, как мы?

— Теоретически, да, — кивнул я.

— Представим себе, что есть очень-очень длинный коридор, а из него идут двери в разные комнаты. Ну, через эти двери выйти не каждый сумеет. Наш мир, и ваш мир, словно бы ветви одного дерева.

— А мы, словно гусеницы, что ползут с одной ветви на другую.

— Похоже, — хохотнул маг. — Особенно вы. Вы-то уже сумели один раз «переползти».

Я задумался — а почему в Силингии про Швабсонию знают, а в Швабсонии, во всех прилегающих королевствах-княжествах, ничего не слыхали ни о Силингии, ни о Ботэне? Потом, сам же себе и ответил — в наших краях (да, в наших, в моих, куда я от них денусь?), где никто не верит ни в магию, ни в волшебство, могут допустить, что существуют какие-то далекие земли, а вот про то, что они существуют под боком, а ход туда «закрыт» — ни за что! И нам гораздо легче отказаться от самого факта признания таких земель, нежели от осознания того, что туда нельзя ни пройти, ни проехать. Почему, непонятно. Я же как-то сумел пройти между двумя мирами, да еще и двух коней провел.

Между тем, равнина заканчивалась, впереди стали видны горы. Кажется, что совсем рядом, но до них еще дня два пути.

— Господин Артакс, — начал говорить маг, но я его прервал.

— Господин Габриэль, я уже просил называть меня просто Артаксом. И мне привычнее, да и вам по чину. Вы же мой наниматель, имеете право. Кстати, а если я стану называть вас мэтр?

— Мэтр? — попробовал новое слово на вкус маг. — А что, звучит неплохо. Мэтр — это вроде бы, старший мастер?

— Скорее — учитель, наставник. Мы так обращались к своим профессорам.

— К кому?

— К профессорам. К тем, кто учит студентов в университетах.

— А… Не знал.

— А как у вас называют преподавателей университетов?

— У нас нет университетов. Зачем они вообще нужны? — удивился маг. — У нас есть мастера грамоты, родители их нанимают, чтобы учить детей. Вайс, кстати, говорил, что в Швабсонии есть учебные заведения для юнцов. Правда, не смог объяснить — зачем.

Пока я сам пребывал в студентах, тоже не мог понять — зачем мне все это нужно? Гулять и пьянствовать я мог бы и дома. Правда, дома у меня не было такой славной компании, с которой так весело ходить из кабака в кабак. Но теперь я принялся защищать наше высшее образование.

— В университетах учат на богословов, на лекарей, на аптекарей. И на кого-то еще… — принялся я вспоминать. Вспомнив, радостно сообщил: — Еще на юристов!

— Не проще ли сразу заняться делом? — резонно возразил маг. — К чему терять время? Чтобы стать лекарем, нужно еще в детстве поступить в ученики лекаря. Потом ты станешь помощником, потом младшим лекарем. Ну, лет за двадцать превратишься в полноправного лекаря. Не представляю, как можно учиться лечить, сидя за столом? А к чему нужны богословы, если есть Священные Книги? Кто грамотен, сам сумеет их прочитать. А неграмотному расскажет патер.

Я вспомнил суждение одного нашего богослова, полагавшего, что Книга — это засохший сухарь, который народ не в состоянии разгрызть, а задача «мудреца» — размочить его и скормить простым людям!

— Да, а кто такие юристы? — не унимался маг.

— Те, кто трактует законы, следит за соблюдением договоров.

— А разве законы надо толковать? Закон — это закон. Если ты его не исполнишь, последует наказание. Все должно быть четко и ясно. Ну, за соблюдением договоров у нас наблюдают стряпчие, так и то, не столько наблюдают, сколько являются третейскими судьями. Скажем, ваш знакомец Мантиз.

— А сборщики налогов? Переписчики?

— А зачем учиться на сборщика налогов? Обычно, сборщиком становится отставной солдат, или безземельный рыцарь. Герцогство поделено на провинции, каждая провинция сама собирает налоги, сообразно доходам. В городах купцы и ремесленники избирают ратманов, из наиболее честных людей. Налогов собирают одиннадцать процентов. Один процент остается на нужды города, или провинции, а в казну государства поступает десять.

Я прикинул, что если герцог довольствуется таким мизером, то он, либо святой, либо дурак.

— Ну, налоги же нужно считать. Неужели все купцы, ремесленники и пейзане такие честные, что платят десять процентов и не мошенничают?

— Конечно, нет. Мошенничают, обманывают. Но если кто и обманывает, то все равно дешевле его просто повесить, нежели держать целый штат учетчиков, переписчиков.

В чем-то придворный маг прав. Особенно, касательно крючкотворов-юристов. Я бы их сам перевешал, вместе с ростовщиками. (Стоп, беру свои слова назад. Я же и сам, вложив деньги в Дом Мантиза, стал вроде ростовщика.) Но я не хотел сдаваться.

— А как же науки? В университете изучают законы природы, движение небесных сфер, философию.

— У нас есть ученые, изучающие природу, человека, даже историю. Но зачем этому учить всех? И сколько денег придется потратить, чтобы обучать? А любомудрствованием лучше заняться в свободное от работы время. Что толку от изъяснений Еноха Спидекура, если их нельзя применить на практике?

Вот тут я притих. Кому нужна философия, если в доме нечего есть? Но маг, видимо, решил меня окончательно добить.

— Судя по всему, вы учились в университете? И как это вам пригодилось в жизни?

Придворный маг меня точно «уел». И впрямь, зачем было тратить время на годы учебы, если после этого я двадцать лет махал мечом?

Глава 7. Старые знакомые

Еще один день прошел без изменений (нет, неправильно сказал — к своей цели-то мы приближались). Маг о чем-то размышлял, погрузившись в себя, а я просто сидел в седле, как это делал и год, и пять, и двадцать лет назад. Пытался искать хотя бы какие-нибудь «зацепки», способные отыскать мальчика, но если их нет, так неоткуда и брать. Что ж, остается только уповать на «чутье» придворного мага (больше бы подошла охотничья собака, но, за неимением, сгодится и волшебник…) Правда, иногда в голову забредали нехорошие мысли — не касательно Вилфрида, а себя, любимого. Если господин Габриэль начнет использовать магические приемы и прочие выкрутасы в Швабсонии, он скверно кончит. Ну, и я за компанию.

А еще было время поразмыслить о некоторых вещах, которые бросались в глаза, но пока не легли в систему.

Итак, начнем по порядку. Как мне кажется, Силингия отставала в своем развитии от Швабсонии. Вопрос — насколько? Здесь нужно подумать. Само- собой, первые выводы я сделал, рассматривая оружие. Здешний (меч из Силингии, если я невнятно выразился) меч рассчитан не на ловкость и не на искусство фехтования, а на силу, о чем свидетельствует округлый кончик, клинок, утяжеленный к середине, что означает, что он предназначен для рубки. Были, разумеется, и колющие клинки, но их так мало и, стоили они баснословно дорого. Турнирной копье, прихваченное Бастидом-Себастианом, имело сплошное древко, хотя наши копья стали полыми лет двести назад. Да что там! Турнир, на моей памяти, проводился, лет тридцать назад, когда дядя Рудольф решил «тряхнуть» стариной. Но, как оказалось, большинство рыцарей позабыли, что такое честное состязание, а норовили драться всерьез! Потому, Его Величество быстренько прекратил соревнование, без подведения итогов.

Далее, женская мода. Вот, тут я не бог весть какой знаток, но глаза у меня на месте. Даже у моей любимой Кэйтрин, новое платье, сшитое у самого дорогого портного, напоминало одежду, извлеченную из сундука моей прабабушки. Вру — что за наряды хранились в сундуке прабабушки я не знаю, видел лишь изображения на гравюрах.

В Силингии еще не дошли до печатания книг. Все, что стоит на моих полках — рукописное. Может, стоит заняться книгопечатанием и войти в историю герцогства как Артакс— первопечатник? Увы и ах. Разориться на этом деле не разорюсь, но вот продавать продукцию будет некому. Судя по тому, что в городе я едва ли не единственный покупатель (ну, вряд ли единственный, из-за одного меня лавку бы не открыли) спросом книги не пользовались.

Еще кое-что. В Швабсонии пейзажи оживлены рукокрылыми великанами — ветряными мельницами, встречающимися то тут, то там. Здесь я не видел ни одной. Не интересовался, как в Силингии мелют зерно, но подозреваю, что с помощью ручных жерновов. А если их вращают кони, или ослики, то все равно — мускульная сила.

Но больше всего меня поразило отсутствие школ и университетов. Как меня когда-то учили, наличие образовательных учреждений — признак сильного государства, имеющего разветвленную систему управления. Грамоту изобрели не для того, чтобы юный Матео писал сопливые стишки прыщавой Джульке, а для того, чтобы считать налоги, учитывать добычу, фиксировать свои и чужие долги. Еще письменность нужна для того, чтобы писать законы! А школы нужны, чтобы государство имело достаточное количество чиновников. И, чтобы там мне не говорил маг, университеты нужны!

Но в Силингии было кое-что, до чего еще не дошли в Швабсонии. Например, механические часы любого размера и, на любой вкус. Да за такие часики, любая модница отдаст вам свое состояние, и себя в придачу. (Или в обратной последовательности!)

Была еще деталь, на которую я невольно обратил внимание: в Силингии было мало детей. В отличие от Швабсонии, где в каждой крестьянской избе подрастало пять-шесть детишек, а половину населения городов составляли мальчишки и девчонки, в Силингии, в порядке вещей, было иметь по два-три ребенка на семью. Вроде бы, если много детей, это здорово! Но с другой стороны, большое количество детей — признак отсталого общества. Женщина вынуждена рожать каждый год, потому что большинство деток не доживают до двенадцати лет.

А здесь я ни разу не видел не то, что оборванных, а неухоженных деток. Большинство пейзан не шиковали, но и не бедствовали.

Дорога пошла вверх. Высокие сосны постепенно сменялись деревьями поменьше, потом пошли заросли горного клёна, лещины, какие-то кусты — не то, барбариса, не то еще чего-то. А дальше, казалось — шагав в двадцати от нас, появились грязновато-серые громады, с огромными белыми шапками, хорошо заметными на фоне синего неба.

Стало заметно прохладнее. Пришлось на пару минут остановить гнедого, чтобы вытащить из мешка куртку и набросить ее сверху. Господин волшебник, казалось, изменений не замечал и продолжал ехать, как ни в чем не бывало. «Не замерз бы», — хмыкнул я про себя. Впрочем, в няньки я старику не набивался, если станет холодно, оденется.

— Что там такое впереди? — спросил вдруг маг, останавливая коня и, принявшись всматриваться в даль.

Я, покамест, ничего не видел. Ну, разве что, птиц, которых кто-то распугал. На зрения пока не жаловался, но в сорок с лишним глаза уже не те, что в тридцать пять, не говоря уже о двадцати. Габриэль, похоже, имел орлиное зрение. (Если только у магов нет какого-нибудь специального заклятия!)

— Подъедем поближе, там и рассмотрим, — предложил я.

— Кажется, там кого-то грабят! — проорал Габриэль, а потом, дав своему коню шенкеля, поскакал вперед.

Я мысленно выругал мага (вслух не рискнул!) и поскакал следом.

Грабители — человек десять, напали на фургон, запряженный парой коней. Все по классической схеме — дорога перекрыта подрубленным деревом. Я бы, на их месте, уронил бы еще и сзади, чтобы помощи было труднее пробиться.

Хозяева повозки — мужчина и молодая женщина, взобравшись на крышу, отчаянно сопротивлялись, отбиваясь от бандитов топором и плетью, а те, похохатывая, тыкали в них копьями и клинками.

Грабители, уверенные в собственном превосходстве, не спешили. Так себя ведут дикие собаки — окружают жертву, а потом, не спеша, забавляясь, кусают жертву. Вот и эти, лениво покалывали острыми жалами, переговариваясь между собой:

— А девка-то ничего, смазливая!

— Девке самое главное не зацепи! Ну, куда ты в задницу-то тыкаешь, придурок?

Один из мерзавцев, плаксиво спросил:

— Жребий будем кидать? Или, как всегда?

— Гы-гы, тебе оставим!

Мы подскакали вовремя. Еще немного, и ослабевшие от уколов люди просто истекли бы кровью. Атака двух вооруженных людей, хотя и смутила бандитов, но ненадолго. Развернувшись, они приняли бой.

Разбойники были бывалыми. Верно, им не впервой воевать пешими против конных. Они сразу оценили — кто из нас наиболее опасен. Два бандита связали боем мага, вооруженного посохом, остальные, разбившись на пары, ринулись на меня. Только вот, мне тоже было привычно сражаться с превосходящим противником.

Вон, один попытался захватить меня копьем с крюком, но был смят гнедым. Второй, получив удар мечом, упал с разрубленной головой. Тот, с перекошенной мордой, вытащил арбалет, а теперь лихорадочно прижимает его ногой, пытаясь взвести вручную. Вот, арбалет-то надо было чуть раньше взводить. Ух ты, успел! Ну, пришлось бросить меч ему в горло…

И зря вы, ребята, обрадовались, решив, что безоружный солдат теперь не опасен и попытались стащить меня с коня! Не стоило подходить так близко, придурки! Бить кистенем сверху вниз удобнее, чем рубить мечом.

Гневко, обрадовавшийся возможности подраться (он, бедолага, в последнее время скучал), старался, как мог. Вот, жеребец «хватил» копытом бок зашедшего к нам со спины (может и выживет, но ребра срастаются долго!), «тяпнул» зубами за руку неосторожного мечника (ну, чего так орать? Кони еще никому руки не откусывали!), двинул плечом и, притопнул копытом по упавшему мужику с дубиной.

Пока мы с гнедым воевали, маг успешно справился со своей парой — одному выбил глаз, второму сломал руку.

А ведь похоже, что все. А нет, не совсем. Еще один пытается ударить нашего мага со спины. Так, шагов десять… попаду? Да, раз нож воткнулся, попал.

Так, а кого мы спасали? Вон, молодая женщина уже начала оказывать помощь своему пожилому спутнику. А ведь я их хорошо знаю. И понял, что это за люди, еще тогда, когда мы подъезжали к фургону. Конечно же, это мой «лучший» друг-цыган, из-за которого мне добавилось головной боли, вместе со своей внучкой (ну, или с дочкой).

Вздохнув, я решил поздороваться первым:

— Те аве́н бахтале́!

— Я тебя сколько раз просил, баро Артакс, сделай доброе дело — не говори по-цыгански! — простонал скорчившийся от смеха Зарко.

— Да, рыцарь, дадо и так еле живой, а ты его смешить начинаешь! — поддержала его дочь-внучка.

Ладно, с цыганами потом поговорим. И поздороваемся, и вспомним наши приключения (ну, кое о чем мы с Папушей вспоминать не станем!), а пока есть другие дела. Например — надобно выяснить, откуда в здешних (безлюдных!) местах появились разбойники?

Кажется, наши с магом мысли сошлись. Спешившись, мы пошли осматривать мертвых и раненых, чтобы выбрать достойного для расспроса. Заодно, рассортировать — мертвых сюда, живых (ну, пока еще живых) сюда. Мертвых набралось шесть, живых четыре. Один, пожалуй, долго не протянет, а вот трое — двое со сломанными руками, один без глаза, вполне-вполне. Этот, одетый получше и побогаче, нежели остальные, баюкал изувеченную руку. По морде похож на вожака. Кто его приложил — гнедой, маг, неясно, да и без разницы.

— Ты главный? — спросил я бандита.

— Да пошел ты! — огрызнулся тот.

— Точно, главный.

Я уже хотел начинать вдумчивый разговор, как господин Габриэль, ловко ткнул парня в изувеченную руку, а когда тот завопил от боли, ласково поинтересовался:

— Хочешь, вторую сломаю?

Но тот, похоже, был крепкий парень (а другой бы не стал главарем шайки!). Сдерживая стоны, прохрипел:

— Д-да пошел ты в жопу!

— Ты не прав, — грустно сказал господин придворный маг. — В жопу я не пойду — там темно, сыро и пахнет плохо. А вот тебе я в жопу кое-что суну! Артакс, не сочтите за труд…

Я рывком стащил с парня штаны, повернул его кверху, наступил на спину, чтобы не дергался, а маг, приставив к его бледной заднице посох, спокойным голосом сообщил:

— Я буду считать до ста. На счет «сто», мой посох окажется в твоей заднице на всю длину. Правда, я очень спешу. Потому буду краток — девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять…

— Все скажу! — завопил главарь. — Не подписывался я, чтобы мне палку засовывали!

— Говори, кто тебя нанял, зачем? — нудно принялся расспрашивать маг, а когда главарь немного замешкался, нажал на край посоха.

— Наняли в Силинге. Кто нанимал — не знаю. Мужик какой-то в плаще. Сказано было, в двух днях пути от Урштадта перехватить, убить обоих. Думаем — чего там двоих, говно вопрос! Мы в двух днях пути места найти не смогли, шли четыре. Вот, засаду изладили, арбалеты приготовили, а тут цыган этот, с фургоном, с ним девка. Решили, чего ж добру пропадать?

Понятно. Получается, старый пройдоха, вместе с Папушей нас спас? Место-то неплохое для засады. Пара хороших выстрелов и, нет больше ни наемника, ни придворного мага.

— Врет? — повернулся ко мне господин Габриэль.

— Врет, — ответил я, не задумываясь. — Чтобы главарь, да не знал своего нанимателя? Такой главарь долго не проживет.

— Вот и я думаю, что врет, — рассудительно сказал Габриэль.

— Может, я сам с ним поговорю? — предложил я свои услуги. — Вы, ваше Сиятельство, слишком мягко допрашиваете. А я бы ему одно место ножичком постругал. На том свете оно ему без надобности будет.

— Не знаю я ничего! — завопил главарь, забившись под моим коленом, но маг снова нажал на посох и тот, притих, словно мышка, попавшая в объятия кота.

— Вам сообщили, на кого охотитесь? — поинтересовался я.

— Сказали, что будет два верховых мужика, с заводными конями, и со слугой. Мол, хотят пойти по ту сторону гор. Мы и решили — чокнутые совсем, кто же не знает, что по ту сторону ничего нет, да и не пройти туда? А ваш портрет нам не срисовали, да и на кой он, если тут больше никого нет? Решили, что будем валить всех верховых.

— Артакс, вы меня позовите, если он начнет рассказывать что-нибудь интересное, — попросил маг, убирая посох, но сам никуда не ушел.

— Ты понял, на кого вы пытались напасть? — поинтересовался я.

— Так ведь не напал же, — начал наглеть вожак, почуяв, что его драгоценной заднице ничего не угрожает. — Вы сами на нас напали. А мы только цыган потрошили. Подумаешь.

— Правильно, — одобрительно похлопал я парня по плечу. — Вот, сейчас цыгане придут, им и рассказывать станешь, что цыган потрошить можно. У них жеребец застоялся.

— Э, рыцарь, не надо цыгана звать! — заволновался бандит. — Я правду говорю — не знали мы. Только сейчас господина Габриэля узнал! Мы что, совсем дураки, чтобы нападать на мага?

— Теперь, слушай сюда, — проникновенно сказал я. — Ты понял, что в живых бы ты все равно не остался? Мы бы тебя убили, или потом, твой заказчик. Так кто заказчик-то?

— Начальник дворцовой стражи.

— Начальник дворцовой стражи? — оторопел маг. — Капитан Римус?

— Он самый. Авансом сто талеров отсыпал, а после исполнения — еще двести. Еще сказал, что при вас деньги будут. Все, что найдем — все наше.

Я чуть не брякнул, что это очень мало, но вспомнил, что на такие деньги в Силингии можно жить лет десять. Похоже, Габриэль хотел еще что-то спросить, но я жестом попросил его помолчать. У меня были кое-какие вопросы.

— Как бы ты капитану доказал, что заказ исполнил?

— Коробочку я должен был с трупа снять, ему принести. Коробочка кругленькая, с прозрачной крышкой, похожая на часы. Велено было ее не открывать. Вот и все.

Я посмотрел на мага, тот кивнул.

— Потом покажу, — пообещал господин Габриэль, погладив себя по груди камзола.

— Куда ты должен был коробочку принести? Куда? Что за место?

— У капитана на улице Бандюэля есть домик, о котором никто не знает. На доме еще труба смешная, с котом. Капитан сказал, что будет ждать меня каждую среду, в полночь.

Я снова посмотрел на мага и тот снова кивнул — мол, есть такая улица, и дом этот он знает.

— Вы с капитаном на этом месте все время встречаетесь? Или есть другие места? Только не говори, что впервые его заказ исполняешь.

— Ну, было, пару раз, — буркнул бандит.

Дальше мне слушать было неинтересно. То, что дворцовая стража иногда сотрудничает с бандитами, такое бывает. Ну, как устранить нужного (то есть, ненужного) человека, не привлекая внимания к Высочайшей особе? Другое дело, если стража, или ее начальник, «играет» исключительно на себя. Но это пусть господин Габриэль выспрашивает и расспрашивает. Ему информация пригодится, когда вернется домой. Похоже, дворец герцога — тот еще гадюшник. (А скажите-ка мне, какой дворец не гадюшник? Ну, если не гадюшник, то террариум!)

— Ладно, об этом ты господину магу расскажешь. А мне скажи — как зовут придворного мага Ботэна? Ты с ним знаком?

— Зовут его Себастьян, или Себастиан. А зачем это? Я его в жизни не видел. И в Ботэне я всего один раз был, когда в солдатах служил. Мы там полгода крепость осаждали, а потом начальство сказало — идите обратно.

Пожалуй, парень не врет. Что ж, самое важное я узнал. Придворный маг Ботэна и начальник дворцовой стражи, никак не связаны между собой. Ну, разве что, цель у них общая — помешать нам отыскать наследника. С королевством — более-менее понятно, а вот какие цели у начальника стражи, совсем неясно. Может, он тоже претендент на престол Силингии?

Оставив вожака придворному магу, я пошел на встречу с цыганами. Попутно глянул — как там наши пленные?

Возле них суетилась Папуша. Цыганка успела перевязать одному из неудачников выбитый глаз, а у второго укладывала сломанную кость в лубок. М-да…

— Помощь нужна? — поинтересовался я.

— Дадо лучше помоги, — хмыкнула девушка. — У него язык чешется, пусть о тебя чешет.

Потом, цыганка быстро подошла ко мне и, ухватив за голову, поцеловала в губы так крепко, что я едва не задохнулся. Резко отстранившись, сказала:

— Спасибо. Я дадо сказала — не бойся, Артакс скоро придет, нас спасет! А он — откуда здесь твой рыцарь возьмется? К смерти готовься. А ты взял, и пришел!

— А не пришел бы?

— А не пришел бы, пришлось бы на нож бросаться. Или дадо бы меня прирезал. Живой бы я не далась!

Глава 8. Военные трофеи

Зарко-цыган сидел рядом с фургоном, без штанов, с ногами, забинтованными от паха до щиколоток и, грустно смотрел на место недавнего сражения. Старику ужасно хотелось глянуть — нет ли в карманах убитых разбойников чего-нибудь интересного? О, как я его понимаю! Пока старый цыган не очухался, я успею пройтись, а иначе, ничего не останется. Сделав цыгану ручкой (на что Зарко сердито отвернулся и сплюнул) я пошел мародерствовать. Хотя, в среде наемников, где я обитал последние годы, добыча на поле боя считалась военным трофеям, а мародерами мы называли тех, кто шел по нашим следам и обирал раненых. Мы-то, своей шкурой рисковали! Правда, по карманам я никогда не рылся (нет, вру, пару раз было, искал важные вещи), а вот оружие, взятое с врага, считал вполне законной добычей. Вот и сейчас меня интересовало оружие. Не для себя, а для господина мага. Посох, штука хорошая, но лучше отыскать что-нибудь понадежнее.

К сожалению, у разбойников ничего приличного не нашлось. Пара мечей, с расколотыми деревянными рукоятками, обмотанными кожаным шнуром (можно бы починить, но смысла нет, слишком тяжелые), два топора, а все остальное — копья с широким жалом, нечто-то, напоминающее багор с острием, дротик, да ножи с кинжалами. Оно и понятно. Не слышал, чтобы бандиты затевали состязания со своими жертвами, а копьями да кинжалами «работать» сподручнее. Ну, вот этот кинжал, он подлиннее, подойдет. А в Швабсонии что-нибудь купим сообразно вкусам и навыкам господина Габриэля.

Зато я нашел арбалет! Точнее, нашел два. Один, который взводил незадачливый бандит, был обычным армейским оружием — массивный, с расшатанными креплениями, со «стременем», готовым вот-вот оторваться, с одним зацепом для тетивы (второй рассыпался). Если поменять замок, укрепить ложе и дугу, при должном уходе, мог бы еще работать и работать. В армии арбалетчик не довел бы оружие до такого состояния (сержант ему шкуру спустит!), а вот в разбойничьей банде… Хотя, нет. Настоящий бандит, у которого жизнь зависит от удачного выстрела, тоже содержит «орудие труда» в исправности. Скорее всего, арбалет долгое время где-то валялся, и был позаимствован для этого случая. В сущности, один-два выстрела из него можно сделать, а больше и не нужно.

А вот второй, отыскавшийся в кустах! Не арбалет, а мечта! Мечта, песня, сказка! Сборное ложе — клен, вперемежку с костью, в три слоя! Подозреваю, что проклеен он рыбьей костью и выдержан под грузом. Дуга поначалу показалась мне металлической, но на самом деле была выточена из какого-то твердого дерева. Есть приклад и небольшая рукоять. Еще прилагался изящный колчан с десятком болтов.

Я не люблю ни инкрустации, ни позолоту, украшающие оружие. К чему лепить на лезвие меча драконов, грифонов и прочей, геральдической фауны? Но этот арбалет совершенно не портили инкрустации из красной древесины — верблюд, а рядом с ним голова быка. Бык и верблюд! Интересное сочетание. К чему бы оно?

Когда арбалет лёг ко мне в руку, я понял — это мое! Не знаю, стану ли я им пользоваться, но себе оставлю.

Я так залюбовался совершенной машинкой для убийства, что почти не услышал шагов мага. Почти — это значит, что все-таки услышал, только позже, чем нужно.

— Разрешите? — попросил маг.

Чуть-чуть поколебавшись, я передал арбалет Габриэлю.

Придворный маг не потратил много времени на осмотр. Он повертел оружие, погладил пальцем рисунки.

— Арбалет им свой дал, сволочь, — выругался маг.

— Арбалет капитана стражи? — догадался я. Получив обратно оружие, еще раз посмотрел на голову быка и змею. — Это что? Личный знак? На герб не похоже.

— Это номер, — буркнул Габриэль. — Вся дворцовая стража была вооружена арбалетами под номерами.

— Номер? — удивился я.

— Вначале хотели сделать простую гравировку, цифрами, потом решили, что буквенное изображение интереснее.

Вообще-то, если вооружаешь людей однотипным оружием, очень удобно. Знаешь, с кого спросить. Но голова быка и верблюд? Буквенное изображение? Хотя… Если подумать.

По старой привычке я начал рассуждать вслух:

— Голова быка это просто — она означает букву «алеф» — если положить набок, будут рога. Теперь, верблюд… На языке Старой империи… — Видя, что маг уже открыл рот, чтобы подсказать, я поднял вверх указательный палец: — Подождите, мэтр Габриэль, попробую сам. Итак, алфавит Старой империи был принят на основе письма антиков, а тот…кажется, карфагеняне, или финикийцы. Альфа, бета, гамма … Но откуда верблюд? Точно! Гамма — наша буква «с», у финикийцев именовалась верблюдом. Значит, мы имеем верблюда, то есть, цифру «три» и быка, что означает «один». В сочетании они будут давать «тридцать один». Хотя, стоп! Три и один дают сочетание — «три на десять», «тринадесять»! У этого арбалета номер тринадцать!

Похоже, я сам удивился своей догадке, а уж как был изумлен господин маг.

— Артакс, я в полном недоумении, — развел руками придворный волшебник. — За несколько минут вы расшифровали знаки, которые наши придворные мудрецы сочиняли целый месяц.

Я не стал объяснять, что ничего сложного здесь нет. К тому же, на родине моей матушки, где текут могучие реки, а зимой все заметает снегом, вместо индийских цифр при вычислениях используют греческие буквы. Не очень удобно, но тут, дело привычки, знаете ли. А уж славянский язык, вместе со всеми прилагающимися знаниями, я выучил еще в детстве. Но вместо этого скромно опустил глаза:

— Повезло.

— Может, вы не зря учились в университете, — раздумчиво сказал Габриэль.

— Может, — не стал я спорить. Мне было интересно другое: — А почему у капитана стражи номер тринадцать?

— Поначалу вообще хотели выбросить это число из списка, — пояснил маг. — Ну, кто же любит несчастливое число? Потом решили, что пусть номер достанется начальнику стражи. Он же все равно с арбалетом не ходит, так?

Я кивнул, а потом вздохнул, постаравшись, чтобы маг этого не заметил. Арбалет мне понравился, но вот число тринадцать — не особо. Не скажу, что я был слишком суеверным человеком, но кое-какие предрассудки свойственны. За двадцать лет жизни, которые я провел в качестве «пса войны», суеверным стать легче легкого.

— Вы мне хотели кое-что показать, — напомнил я магу.

— А, ну да, — кивнул мэтр Габриэль, вытаскивая из-за пазухи вещичку, похожую на карманные часы. — Здесь у меня нечто вроде компаса, настроенного на мальчика. Изготовить его было невероятно сложно — пришлось обращаться к своим коллегам. Понимаю, пришлось раскрывать секрет его исчезновения, но выбора не было.

— А сколько всего человек знало о пропаже наследника? — поинтересовался я. — Сто? Двести?

— Наверное не меньше, — пожал маг плечами. — В дворцовой страже служит сто человек. Слуги. Их, в общей сложности, не меньше сотни, может и больше. Но все они были обязаны соблюдать секретность.

— Ясно.

Видимо, я произнес это с осуждением, потому что маг обиделся.

— А что бы сделали в Швабсонии, в случае пропажи наследника престола?

— Ну, за все государства я не могу говорить, — почесал я затылок. — Но, скорее всего, это выглядело бы так — для начала, изолировали бы всех слуг. Или убили. Убить — это предпочтительнее. Уничтожением слуг занялась бы дворцовая стража, значит — потом нужно ликвидировать саму стражу.

— Вы это серьезно?

— Конечно, нет. Было бы все, то же самое, что и у вас, — усмехнулся я. — Постарались бы посвятить в тайну как можно меньше людей, кого-то бы изолировали. Но секрет, если его знают больше двух человек, уже перестает быть секретом. А как вообще наследник умудрился сбежать?

— Он оставил вместо себя двойника. Нет, Вилфрид не маг, он просто подобрал себе парня, очень похожего на него самого. Этот юнец — кстати, сын дворцового конюха, две недели изображал из себя наследного принца. Потом слуги говорили — мол, вел он себя иначе, что сами удивлены… Но это все задним числом. Мы с герцогом отсутствовали, вы это знаете. Доверенных слуг у наследника трое и все они пропали вместе с ним. Мы думали, что они его сопровождают, но теперь, когда я узнал о предательстве капитана Римуса, я уже, ни в чем не уверен. Возможно, слуги мертвы. Раньше я считал, что мальчик покинул дворец по доброй воле, а теперь …

Все-таки жаль, что я не участвовал в расследования исчезновения наследника. Теперь же, в дороге, получаешь обрывочные сведения… Ну, согласитесь, это совсем не то! Однозначно, что побег готовили взрослые люди, умудренные жизненным опытом, знающие толк в путешествиях, имеющие подробные карты.

— Что же, мэтр Габриэль, выводы пока следующие, — подвел я кое-какие итоги. — Об исчезновении мальчика знают в Ботэне. Кроме того, к этому приложил руку начальник дворцовой стражи. С Ботэном все ясно, а вот побудительные причины действий капитана — не очень. Все это плохо. Теперь, о хорошем. Во-первых, мы пока живы…

— Типун вам на язык, господин Артакс! — вскинулся маг, а я возликовал — значит, не только я суеверный! Продолжил:

— Во-вторых, Ботэн и те, кто причастен к побегу юноши здесь, в Силинге, действуют разрозненно.

— Кстати, господин Артакс, как вы считаете — не стоит ли отправить к капитану нашего незадачливого убийцу? Пусть он ему доложит, что задание выполнено. Я бы создал копию компаса, слегка подправил мерзавцу память…

Идея Габриэля показалась мне заманчивой. А что, пусть капитан думает, что придворный маг и его сопровождающий мертвы. Но при ближайшем рассмотрении в ней отыскались изъяны.

— А если за капитаном стоят какие-то силы? Скажем, негаданные конкуренты, считающие, что они имеют больше прав на престол, нежели ваш внучатый племянник? Не станет ли известие о вашей гибели сигналом к восстанию, к мятежу, убийству герцога?

Маг кивнул. По здравому разумению, недобитых разбойников следовало бы отвести за заросли лещины, и там прирезать. Только вот, Папуша — добрая душа, уже успевшая перевязать и напоить раненых бандитов, будет расстраиваться. А мне бы не хотелось огорчать эту девушку.

Когда мы с Габриэлем подошли к фургону, Зарко-цыган уже натянул штаны и имел вполне добропорядочный вид. Даже штаны были не синие, а коричневые, прекрасно сочетавшиеся с его любимой красной безрукавкой. Похоже, старый жулик уже начал оправляться от ран. Не иначе, помог чудодейственный бальзам Папуши.

Сама девушка была занята приготовлением ужина. Судя по здоровенному котелку, она собиралась кормить не только своего деда, но и нас с Габриэлем, а заодно и пленников. Я обратил внимание, что молодая цыганка слегка подволакивает ногу. Значит, ей тоже досталось. Надо бы предложить помощь, но нельзя.

Маг захотел поговорить с другими разбойниками, а мы остались вдвоем с цыганом.

— Вот скажи, баро, — надрывно сказал цыган. — Ну что ты за человек такой? Ну, нигде от тебя спасения нет!

— Это ты вместо спасибо? — усмехнулся я, присев на корточки рядом со стариком.

— Ну, за спасение тебе, спасибо, конечно, но сам помнишь, ты мне тоже кое-что должен.

— Наверное, — пожал я плечами.

О каких долгах говорит Зарко, я не помню. Если о том, что в Черном лесу он спасал мне жизнь, так и я в долгу не оставался. Ох, опять старый мошенник какую-то каверзу затевает, не иначе!

— Излагай, — предложил я.

Интересно, чего он придумает? Наверное, сейчас окажется, что спасая его и внучку, я просто исправлял какую-то собственную оплошность.

— Ты же сам знаешь, что влюбилась моя гажо в тебя, — с легким подвыванием сказал Зарко. — Я не говорю, что ты ее в два раза старше, что морда у тебя в шрамах, но сердце у тебя доброе, и конь хороший. Главное — не рома ты, а гаджо! И невеста у тебя есть. Но, сердцу-то не прикажешь, верно? Полюбила тебя девчонка, больше ни на кого и смотреть не хочет, хотя уже и сватов засылали! Я из Силингии в Швабсонию решил уйти, от тебя подальше, так ты, тут как тут! Но ты нас спас, хотя сам и виноват. Ну что тебе надо? Со родес ту?

Зарко-цыган говорил с таким пафосом, что я был готов поверить, что он спасал свою красавицу-внучку от несчастной любви к старому, потасканному жизнью проходимцу. (Это я о себе?!) И цыганские выражения, которые он обычно не употреблял, только добавляли доверия в его рассказ! Еще немножко, и я всплакну вместе с ним, а потом отдам старику последние деньги, и своего любимого коня!

Ага, сейчас, разбегусь и со всей дури, о сосну треснусь!

— Я уже говорил, что в тебе талант пропадает? — спросил я. Изобразил зевок (правда, после этого и на самом деле захотелось зевнуть), похлопал ладонями: — Браво!

Цыган прервал словоизвержение, и с подозрительностью уставился на меня.

— О чем это ты?

— Да все о том же, старый бродяга, о твоем таланте. Тебе повесить надо, а мог бы на сцене выступать.

— Какой сцене, баро?

Похоже, Зарко был окончательно сбит с толка.

— Ну, на той сцене, где артисты героев изображают. Ты мне сейчас так здорово заливал, что сам поверил.

— Э, баро! Не надо так со мной говорить! — возмущенно сказал цыган. — Я тебе про девку мою скажу, про гажо!

— Да понял я, что внучка твоя красавица. Плохо, что дед у нее болтун и враль. Что ты мне о чувствах заливаешь, если я знаю, что тебя по всей Силингии с собаками ищут? Ты, старый хрыч, столько дел понатворил, что тебя не то, что повесят, а живого в землю закопают, или закоптят. И Папушу заодно с тобой. А за кобылу гнедую, которую ты у герцога украл вместе с внучкой, шкуру и с тебя, и с нее спустят. Думаешь, я поверю, что ты в Швабсонию копыта намылил, от того, что красавица твоя влюбилась? Я тебе что, кало шеро[6]? Скажи-ка лучше, ты лошадей наших вылечить сможешь?

Неожиданный переход от высоких материй к обыденности, доконал цыгана.

— Ну, до чего же ты человек недоверчивый! — с деланным возмущением сказал цыган, а потом звонко заржал, обнажив предел моих мечтаний — крепкие белоснежные зубы, сохранившиеся у старика в семьдесят лет.

— Так вылечишь, или нет?

— Кобылу, что засекается? Смотреть надо. Но, наверное, вылечу. Вижу, как она ходит, ничего страшного. Расковать ее пока надо, да ранки смазать. А кто еще? Тот мерин, что траву плохо щиплет? Вот, ноги к завтрему заживут, резец ему подпилю.

— Скажи ромал, а как ты в Швабсонию собираешься ехать, если туда дорог нет?

— Где конь пройдет, там и цыган проедет, — загадочно усмехнулся Зарко. — Для ромалов везде дороги есть! Мой друг — Эль Дар — не мне чета, на своей кобыле за море-океан ускакал, где только ангелы живут, а теперь мне оттуда приветы шлет! Я же тебя не спрашивал, как ты из Швабсонии к нам приехал, если проезда нет?

— А я не знал, что проезда нет, — пожал я плечами. — Сел в седло, да приехал. Так что, совсем хреново тебе стало, что решил в другой мир удрать?

— Хреново, — вздохнул цыган. — Мы-то с Папушей привыкли, что нас все ловят, не привыкать. Но у меня же здесь дети есть, внуки растут. Власти им приказали — ежели, родича своего не выдадут, не жить им теперь! А куда они пойдут? У них у всех дома есть, хозяйство. Вон, у старшего моего, Годевира, свои внуки растут. Годевир мой лучший в Силингии ювелир. Такие кольца с браслетами делает — гномы покупают! Средний, Бахтало — яблочным садом владеет, его яблоки на стол самого герцога идут! А какое варенье варит, вай мэ! Детки меня властям не сдадут, но зачем мне на них беду наводить? Сгонят их с места, из-за меня, дурака старого, куда им деваться, куда пойти? Кочевать они не умеют, помрут все. Вот, сели мы с Папушей, подумали, да и решили уйти.

— Ясно.

— А коли ясно, так и не спрашивай больше. Я же тебя не спрашиваю, зачем тебе возвращаться, да еще и колдуна с собой тащить?! Сам знаешь, как в Швабсонии к ронго относятся!

Значит, колдун по-цыгански ронго? А ведь красиво звучит! А забавная получается компания. Цыган-конокрад, цыганка (ну, она по определению воровка и мошенница), да еще и колдун в придачу! Порядочному наемнику от такой компашки следует сразу сбегать, а иначе, на костре всем места хватит.

Ближе к ночи, когда всех накормили (в первую очередь — плененных бандитов), а народ разошелся спать — Зарко и волшебник в фургон, а разбойники прямо на голой земле, я присел у костра. Неподалеку встала Папуша. Кажется, девушка хотела меня о чем-то попросить, но стеснялась.

— У тебя все в порядке? — поинтересовался я для приличия.

— А сам-то как думаешь? — огрызнулась Куколка.

— Вижу, что за весь день не присела ни разу. Не иначе, копьем зацепили за э-э деликатное место. Помнишь, как в Шварцвальде я тебе это место бальзамом мазал?

— Так то в Шварцвальде, я там все равно кверху жопой лежала, там можно.

— А здесь? Почти тоже самое, даже хуже. Мы скоро в другой мир попремся, а он все спишет.

Видя, что девушка заколебалась, я ухватил ее за подол (настоящий цыган умер бы, но такого бы не сделал никогда в жизни!), и потянул к себе.

— Давай, доставай бальзам. Пока луна светит, будем твои раны лечить.

Глава 9. Лекарственные травы

Пленников мы отпустили на следующее утро. А что еще с ними делать? Ну, не есть же их, да и с собой тащить не с руки. Взять на службу? Если бы речь шла о наемниках, вроде меня, взял бы, не задумавшись. Спросите, а в чем разница? Ответ простой. Если я взял аванс за одну работу, то не стал отвлекаться бы на другую. Я этих парней не осуждаю, что они взялись нас убить. Сам не лучше. Не осуждаю, что они напали на цыган — разбойники, работа такая! А вот то, что они смешали два дела, это плохо. Или, если употребить модное слово — непрофессионально. Будь добр, вначале сделай дело, за которое взял деньги, а уже потом хватайся за другое. Даже если они ничего не предпримут против нас, доверять таким людям нельзя. Можно дать им пару коней (нам теперь лишние лошади только обуза), но это уж слишком. Мне и так порой начинает казаться, что у меня прорезаются крылышки. Вон, спина опять чешется. Ничего, ножками-ножками. Я, в свое время, будучи мечником, прошагал от Фризландии до империи Лотов и, ничего. Ноги поначалу стирал, было такое, потом привык. У бандитов ноги в порядке, можно не спешить. За неделю, за две, как-нибудь да дотопают, не маленькие. Так-то им еще могилы своим товарищам копать, могут и задержаться. Ну, мы-то уж точно разбойников хоронить не станем. Хотят — пусть оставляют мертвецов без должного погребения, вороны им спасибо скажут.

Еду у бандитов мы отбирать не стали (да там и брать-то нечего, кроме пованивающей рыбы да червивых сухарей!), оставили каждому по ножу. Зарко смотрел на эти ножи так, словно мы отбираем у него последнее имущество, но ничего, переживет. Он свое уже получил — еще на рассвете старик резко выздоровел, обобрал трупы почти до белья. А эти… Не пропадут. Дойдут. А как дойдут, то постараются где-нибудь «раствориться», места хватит. Вряд ли главарь захочет показаться на глаза капитану стражи, а тот будет пребывать в неведении и волноваться. Что ж, пусть волнуется. Глядишь, сделает какую-нибудь глупость. Жаль только, что невозможно передать весточку герцогу о змеюшнике в его дворце. Знать бы заранее, так хотя бы почтового голубя можно было с собой взять, но, кто же его знал, что все так обернется? Задним умом мы все умные. Я сам перед этим походом столько всего не продумал, не предусмотрел, что ой-ой-ой.

О герцоге я переживал. Наверное, потому, что он мне понравился. Прямой, честный. Вряд ли у него, помимо дворцовой стражи, есть еще и тайная полиция, надзирающая за этой стражей. До этого Силингии еще расти и расти. Хотя, кто его знает? Возможно, у герцога Силинга есть какие-нибудь осведомители, должные информировать своего господина. Только, боюсь, что все-таки нет. Уж слишком благородным выглядел Его Высочество, чтобы опуститься до создания сети шпионов. А жаль. В моем мире — мире Швабсонии, порядочный правитель, давно бы лишился короны (про голову не говорю, само-собой разумеется, что головы слетают вместе с венцами власти).

Через горы перебирались четыре дня. Помнится, в одиночку я их осилил всего за два, но в прошлый раз у меня не было ни фургона, ни табуна.

Цыганка взяла на себя все заботы по нашему хозяйству. Правда, у меня никакого хозяйства и не было, но готовить я не особо люблю. Вообще, всегда считал, что в дороге можно съесть все, кроме дров, и это «все» будет казаться вкусным. (Если, разумеется, не готовить еду из заведомо несъедобных вещей, и не брать с собой испорченные продукты!) Но то, что стряпала на костре Папуша, было особенно вкусным! Оказывается, даже перловая крупа, которой я в свое время «наелся» в учебном лагере на всю оставшуюся жизнь (как мне казалось!), тоже может быть вкусной, если ее предварительно замачивать, да притомить на огне подольше. А уж кулеш девчонка варила божественно! Вроде бы, чем отличается ее стряпня, от моей, если все ингредиенты одинаковые? А вот, поди же ты! Простая кашица, сдобренная мелко нарезанными кусочками сала, приправленная какими-то травами, была так хороша, что я решил записать рецепт и, поручить Курдуле варить мне кулеш по праздничным дням! Может, уговорить Папушу пойти ко мне в кухарки? Но это, конечно же, шутка. И она не пойдет, да и Кэйт будет против. Да мне самому, пожалуй, не нужна кухарка, которая станет одарять жен моих арендаторов «приворотными» зельями или помогать деду воровать лошадей. А то, что став кухаркой, девушка не избавится от своих привычек — это и гадать не надо.

(Ишь ты, я рассуждаю как добропорядочный помещик, желающий сохранить добрые отношения со своими пейзанами!)

Глядя на Папушу, мне захотелось поставить памятник женщине. Как она все успевала? Заботиться о раненом старике (хотя и сама едва ходила), готовить еду, ухаживать за конями — это уже немало. В перерывах между занятиями еще что-то стирала, шила. Были бы у нее дети, то успевала бы заботиться и о них, а по прибытии в какой-нибудь город или деревню, побежала бы клянчить денежку, изловить «одичавшую» курочку, погадать на жениха, или отвадить пьянчугу — мужа от «зеленого змия». А если бы попалась, то первой бы перепало именно ей.

Впрочем, я старался хоть чем-нибудь помочь девушке. Исправно таскал хворост, разводил костер, мыл за собой посуду. Мужчины удивленно поднимали брови, но я не обращал внимания — некоторые привычки неистребимы. (Хотя, это касается лишь похода, а дома я прекрасно могу оставить за собой грязные миски и чашки, зная, что Курдула помоет!) А вот господин маг воспринял заботы женщины, как само — собой разумеющееся. Впрочем, маг должен думать о высоком, а не о том, чтобы варить кулеш или штопать штаны.

Старый цыган косился то на меня, то на Папушу, но ничего не спрашивал. Впрочем, даже если бы он и спросил, ответить мне нечего. Ну, помог девушке вылечить многострадальную попу, и что? Хвастаться этим не стану, а уж Папуша — тем более. У нее и так там остались шрамы после укусов диких собак, напавших на нас в Шварцвальде. И почему ее попе всегда достается? Если кто-то считает, что рана на заднице — это смешно, попробуйте сесть на острие ножа. Сядьте, слегка поерзайте. А еще, если кто-то считает, что женщине, получившей глубокую рану филейной части (не считая царапин и порезов на ногах), захочется мужчину, то он дурак. Ну, а кто полагает, что мужчина способен овладеть раненой женщиной, то вам лучше читать не эту книгу, а другую.

У Зарко появился благодарный слушатель. Господин Габриэль, начиная входить в роль странствующего ученого, по вечерам, широко распахнув уши, слушал заливистые байки старого цыгана.

— А вот, баро Габриэль, еще такой случай был. Стоял как-то наш табор на границе баронского леса. А его милость — господин барон, лес тот берег пуще глаз! Говорил — в его лесу только он охотиться право имеет. Он даже грибы и ягоды не разрешал собирать. По всей границе егерей поставил, сам постоянно наезжал, весь табор замучил — не побил ли кто его зайца, не говоря про косулю или кабанчика! А мы, ромалы, народ честный, чужого зайца никогда не возьмем. Но заяц-то границ не ведает, скачет туда-сюда! И поблазнило как-то барону, что ром наш, его косулю в силки поймал. Стрельнул из арбалета, рома убил наповал! Подъехал ближе, а вместо косули заяц сидит. Здоровущий! Но заяц ли, косуля ли, лес-то его. А что нам, бедным ромалам делать? Барон в своем праве, жаловаться некому и некуда. Тело мы в табор снесли, поплакали, да потом схоронили. Барон доволен — мол, теперь все его бояться станут, дичь нетронутая в лесах вечно будет. И вот, поехал он снова лес объезжать, видит — мертвое тело лежит, а на нем заяц сидит. Барон в табор — мол, хороните! Мы в лес, никакого тела, конечно же нет, зайца тоже нет. Барон поругался, да плюнул.

Пришел барон домой, а в спальне тело лежит, а на нем заяц сидит. Баронесса рядом, ни жива, ни мертва. Приказал слугам мертвеца сжечь. Сжигать не стали, но осиновый кол в грудь вбили, а потом опять закопали. Он в обеденный зал — а мертвец с зайцем в его кресле сидят. Начал сгонять, а заяц барона за ногу укусил, а зубы, как у собаки! Побежал к патеру отпущение грехов просить — там тоже заяц с мертвецом. Так вот барон умом и тронулся, а его наследники зареклись цыган обижать. Ежели, табор придет, ему самый лучший луг выделяют.

Придворный маг покачал головой.

— Очень сильный маг был. Я бы такого не смог. Ну, зайца, положим, сумел бы барону наслать, а вот мертвеца… Да, а цыгана-то барон взаправду убил, или ему померещилось?

Зарко довольно хохотнул.

— Ты, господин Габриэль, сильный ронго, но и среди ромалов свои ронго есть. А убил ли барон цыгана, нет ли, не скажу, потому что не знаю. Может и убил, да запамятовал я. Но заяц огромный был, как сейчас помню.

Потом цыган начал рассказывать сказку о королевском вороном жеребце. В прошлый раз жеребец был кобылой, но это неважно. У меня был приятель, любивший заливать о своих геройских похождениях. Но очень часто, рассказывая о ранении, полученном в руку, он болезненно морщился, и повествовал, как ему перевязывали ногу. Но Зарко было слушать гораздо интереснее, да и эмоций у старого цыгана побольше.

— У короля Ботэна — не прежнего, а деда его деда, вороной жеребец был. А мой прадед — Луйко, решил этого жеребца украсть. Прадед — не чета мне. Башмаки золотыми набойками подковывал, а своим коням серебряные серьги в уши вставлял! А уж сколько кобыл да жеребцов свел — ай-лю-ли! Прознал про то король, приказал вокруг конюшни караул поставить — сто рыцарей! И днем, и ночью рыцари жеребца стерегли. А у короля дочка была, красивая девушка, настоящая гажо! Только — злая чаюри была совсем. Никто ее не любил — ни слуги, ни рыцари, ни кони. К слугам придиралась — мол, плохо в ее комнатах убирают, на рыцарей жаловалась — плохо ее охраняют, а коням вместо овса песок сыпала — мол, скотина дурная, все съест! И захотелось королевской дочке новому жеребцу напакостить, но боялась, что отец узнает! А Луйко-цыган, тут как тут — говорит, ай, гожо, давай я тебе помогу?! Я схожу, да в ясли не песку насыплю, а мелких камней! Будет конь овес есть, зубы сломает. Обрадовалась девка, говорит — давай. А Лойко говорит — я, мол, корзину с камнями возьму, а ты меня в конюшню проведи, а не то рыцари не пустят. И пошла королевская дочка с цыганом, велела рыцарям пропустить, а тем деваться некуда — не впусти, она опять королю нажалуется. Впустили в конюшню, а Луйко-цыган на жеребца вскочил, да и был таков! Погоню, выслали, конечно, но цыгана в поле искать, так лучше ветер решетом ловить.

— А где колдовство? — недовольно спросил маг.

— Какое колдовство, баро? Тут одна только правда! Зачем колдовать, если можно без него обойтись? И ведь не обманул никого Луйко-цыган. Корзину с камнями он честно принес, в ясли высыпал. Ну, а про то, что коня не станет красть, он чаюри не обещал.

— А почему король не мог приказать страже вообще никого не пускать? Почему девчонка считала, что лошади камни есть станут? Почему они за цыганом двери в конюшню не закрыли?

Интересно, маг задает вопросы всерьез, или он издевается над Зарко, пытаясь его спровоцировать на что-либо?

— Ай, баро! — поцокал Зарко языком. — Зачем ты меня про то спрашиваешь? Ты короля спроси, коли с мертвыми поговорить сможешь.

Не выдержав, я пихнул цыгана в бок, отчего тот поморщился и огрызнулся:

— Зачем бьешь, баро?

— Ты сейчас договоришься, а господин Габриэль возьмет, да покойного короля вызовет, а тот скажет — все это, мол, байки и брехня! — пояснил я. — Врет мол, цыган Забар, как сивый мерин, и не бледнеет.

Но старого мошенника такой мелочью, как дух покойного короля не пронять.

— Э, баро, понятное дело, что коли душу короля вызвать, она скажет, что все брехня! Ну кто сознается, что цыган у тебя из конюшни лучшую лошадь свел? Ты лучше душу моего прадеда вызови, он тебе правду скажет.

Но маг, кажется, не собирался вызывать души давно умерших людей. Поулыбался, покивал, давай понять, что не очень-то верит, но цыган на это не обижался. Похоже, он давно нуждался в свежем собеседнике. Папуша уже сто-двести раз слушала его россказни, а тут сидят, внимательно слушают, а кое-что и записывают!

Вообще, придворный маг оказался прилежным учеником. На наших редких привалах он не упускал случая, чтобы не расспросить Папушу о свойствах того или иного растения. Глядишь, по приезду в Швабсонию, господин Габриэль станет настоящим лекарем. Я, хотя и мог ему чем-то помочь, но кроме подорожника, мать-и-мачехи, да мелко нарезанных лепестков калгана, мало что знал. И все, что мне было ведомо, касалось либо лечения ран, либо поносов с запорами! Или универсальное — полежи, может само пройдет! Но у людей бывают и другие болезни.

Вот и сейчас, наш волшебник пошел вместе с Папушей на небольшой лужок, осматривать какие-то цветы, похожие на палки, облепленные красными колокольчиками. У меня даже царапнуло на душе, когда увидел, как девушка о чем-то рассказывает магу, улыбается ему, срывает цветок и дает понюхать!

«Ах ты, старый козел! — укорил я себя. — Тебе не на девок надо засматриваться, а о деле думать!»

Но вообще-то, маг Габриэль постарше меня будет. Но это я так, о своем. А у меня дома невеста осталась…

— Это пальчики, — донесся до меня голос девушки.

— Из которых маленькие эльфы делают себе колпачки, надевают на лапки лисятам, чтобы те научились ходить бесшумно! — подхватил маг.

— Про эльфов не знаю, а вот если из «пальчиков» отвар сварить, то это снадобье от сердца.

— От сердца? То есть, от любви? Или для любви?

Кажется, не я один старый козел. Габриэль, по сравнению со мной — совсем древний, но тоже козел. Но Папуша игривость старого мага не поддержала.

— От сердца — это значит от сердца. Ни от любви, ни для любви снадобье не придумали. Если человек утомляется, у него одышка, жалуется на боль в левой стороне груди, значит, у него сердце слабое. Можно напоить его отваром, станет легче. Только, поить его не больше, чем один раз в день, иначе лекарство ядом станет.

— Omnia venenum, et omnia antidotum[7]! — важно изрек маг.

Я не вспомнил, что он такое процитировал, но цыганка поняла сразу. Впрочем, что тут такого? Девчонка она умная, а уж такие-то фразы могла услышать. Папуша кивнула, ответив:

— Это как в любом деле так. Если в кулеше мало соли, это плохо, но еще хуже, если много. И со словами также. Мало слов — плохо, а много — это еще хуже! Самое лучшее — чтобы все было в меру!

Я возликовал! Молодец, Куколка, хорошо отшила старикана, правильно. Нечего, на старости лет, к молодым девчонкам подкатываться! Только вот, поймет ли господин Габриэль, что его отшили? Может, подсказать?

Да уж, да уж. Чего это я? Попытался все взвесить и обдумать. Вроде бы, никаких чувств к молодой цыганке у меня нет. Тем не менее, откуда берется ревность? Вот уж точно, там, где есть женщина и хотя бы двое мужчин, между последними обязательно начнется соперничество. Мы с господином Габриэлем будем пушить хвосты, надувать зоб и кичиться оперением перед девчонкой — кто умнее, а кто смелее. Опытная женщина в таких случаях может вить из нашего брата веревки, сталкивать лбами. Кто знает, может и Папуша такая?

Эх, о чем это я? Не помню, чтобы меня с кем-то сталкивали, или стравливали. А может, я этого просто не замечал? Все равно, как бы мужчины не хорохорились, не пытались выглядеть лучше, чем есть, женщина правду поймет. Может, не сразу, но поймет обязательно. И я не завидую тому, кто введет женщину в заблуждение. Она выберет именно того, кто ей нравится. А про Папушу я точно знал — ни я, ни маг ей не нравились. Так что, зачем нам хвосты поднимать и клювами хвастаться?

Не знаю, получится ли у меня, но постараюсь сохранить ровное дыхание и полнейшее равнодушие. Хочет Папуша с магом кокетничать — на здоровье!

Глава 10. Гуртовщики и конокрады

Я так и не понял, когда закончилась Силингия и началась Швабсония. Разве что, на одном из поворотов горной дороги Гневко неожиданно заржал, его поддержали остальные кони, а цыган с цыганкой зажмурились. Как в этот момент выглядел маг, внимания не обратил. Смотрел, как цыгане глядели то на меня, то друг на друга выпученными глазами.

Мои спутники потом говорили, что у них возникло то чувство, которое возникает, если заходишь в реку по самую грудь, а потом пытаешься идти по дну, раздвигая холодную воду. Что же, вполне возможно, но я почему-то ничего не заметил. Не думаю, что я какой-то особенный, скорее всего, бесчувственный. Тут же переход из одного мира в другой; «тонкие материи», если выражаться научным языком, а наемник — существо грубое, в «тонкостях» мироздания не разбирающийся. Мой конь — более возвышенная натура, чем я. Впрочем, коню и положено.

После выезда из горной долины стало теплее. А мне показалось, что повеяло чем-то родным. Все-таки, здесь я прожил почти пятьдесят лет своей жизни — не слишком-то безупречной, порой беспутной, но своей.

После Силингии, где от одного города до другого ехать полдня, а то и больше, было непривычно встречать через каждую милю то город, то деревню. В чем разница, я никогда не понимал, потому что встречались города, где жило едва ли, не сотня жителей, а были деревни, по пять, а то и по десять тысяч человек. Подозреваю, что точного количества никто не скажет, чтобы не платить налоги. Так же, как в городе, в деревнях народ степенно пил пиво в трактирах, цирюльники вывешивали красно-белые тряпки над входом, а пекари и сапожники украшали мастерские кренделями и башмаками! Говорят, что отличие в наличии ратуши и собора. Мол, это признак городского статуса. Ан, нет, не все так просто. Собор может быть летней резиденцией епископа, а дом напротив (высокий, с обязательными часами), местом пребывания деревенского старосты (ну, не спешит он становиться комицием или бургомистром, или не хочет).

Вот и теперь, когда мы прибыли в какой-то городок (или деревню?), где вдоль узеньких улиц теснились фахверковые дома, а ближе к центру сменяющиеся каменными, а в створе высился шпиль храма — поди, отличи. Ну да, какая разница, лишь бы хорошо кормили. Зато, будут какие-никакие развлечения — можно сходить на рыночную площадь, поглазеть на товары, зайти в собор (а это бы следовало сделать в первую очередь!). Но мы с магом решилиотыскать гостиницу, комнаты с кроватями, а у коней — конюшня с крышей над головой. Отдохнуть, сесть и обдумать, с чего начинать поиски. У меня, по правде-то говоря, кое-какие соображения были, но я решил их оставить при себе, а пока целиком довериться магу и его «компасу».

Но больше всего мне хотелось зайти в трактир, сесть за стол и поесть не кулеш или супчик, сваренный из собранных по дороге трав и корней, а навернуть кусок баранины в чесночной подливке, или холодную телятину со специями и овощами. Впрочем, соглашусь на свинину и гороховое пюре. Главное, чтобы это была не каша! Хотелось еще отведать свежего пирога с какими-нибудь ягодами, запивая его не кипяченой водой, а квасом. А, ладно, что предложат, то и буду есть. Еще — посидеть за настоящим столом, а не держать миску на коленях, словно бродяга.

Я не очень удивился, узнав, что вся наша компания мечтает о том же. Даже цыгане, привыкшие к кашам да кулешам, хотели чего-нибудь вкусненького.

Посему, мы решили перекусить, а потом уже искать ночлег. Обычно, свободные комнаты есть и в трактирах, и на постоялых дворах. Ну, а дальше нам предстояло расстаться. У цыган в Швабсонии свои дела, а у нас с господином магом свои.

Выбор трактира доверили мне. Я не стал долго думать, а остановился на том, у которого были чистые, сияющие свежей побелкой стены, а из кухни пахло не протухшей рыбой, а чем-то вкусным. Разумеется, чтобы была коновязь и поилка со свежей водой для лошадей.

Как только мы уселись, подбежал юный официант. Смерив удивленным взглядом странную компанию — солидный мужчина в старомодном, но дорогом дорожном камзоле, немолодой солдат, не снимающий кирасу даже в трактире, а еще старый цыган с цыганкой в ярких лохмотьях. Но в трактирах еще и не то видывали. Скользнув по нам взглядом и, оценив платежеспособность, паренек выбрал главного — нашего мага.

— Если господин пожелает, могу подать наше лучшее блюдо — почки теленка с гарниром из репы. Есть свинина. Есть парная телятина.

— Печень есть? — перебил я парня, пытавшегося пересказать все меню.

Давно бы пора давать клиентам лист бумаги с перечнем блюд. Сколько бы времени сэкономили! Ах да, большинство посетителей все равно неграмотные.

— Есть печеночные котлеты, есть печень куриная, свиная, — снова начал перечислять официант.

Ну, ничего себе! Похоже, это точно город, а не деревня, коли такое изобилие.

В конечном итоге решили, что возьмем по куску свинины на ребрах, печеночные котлеты и гороховое пюре. Хлеба нам принесли целую корзинку. Вино, шнапс, пиво — этого было вдоволь, но кваса не оказалось. Маг заказал бутылку хорошего вина, цыгане ограничились пивом, а я, слегка загрустив, уже решил, что придется довольствоваться свежей колодезной водой (обычно, так и бывало), но паренек предложил:

— Для господ, не употребляющих вино и прочее, есть кава.

— Кава! — обрадовался я. — Тащи. И чашку побольше!

Все было изумительно вкусным, и мы уминали за обе щеки. Но видимо, я рано обрадовался. Если все хорошо, то значит сейчас произойдет какая-нибудь пакость!

В трактир ввалилась шобла мужиков, человек шесть. Судя по запаху своего и лошадиного пота, это были не то возчики, не то гуртовщики, перегонявшие скот из одного города в другой и, не озаботившиеся перед приходом в трактир ни помыться, ни поменять одежду.

Крепкие, уже выпившие парни, разговаривали нарочито громко и жизнерадостно ржали. Видимо, недавно получили деньги за работу, теперь «обмывавшие» и завершение трудов, и саму оплату. Как водится, заказывали много шнапса и пива, а на закуску взяли лишь миску мелкой жареной рыбешки. (Не то караси, не то окуни. Нет, караси с окунями покрупнее будут. Видимо, пескари или еще что-то в этом духе, не силен я в речной рыбе. Да я и в морской не силен. Палтуса от камбалы отличу, и то хорошо.) Все правильно. Если тебе хочется «душевно» выпить, то нужна закуска, а не еда. Есть они дома будут, а здесь так — выпить-закусить. А рыбешка пахла очень даже ничего. Да что там, очень даже вкусно пахла. И мне захотелось отведать жареной рыбки, но ее названия я не мог вспомнить, а спрашивать было неудобно.

Мужики потихонечку надирались, рассказывая друг другу какие-то истории, время от времени разражаясь хохотом. Словом, все, как положено.

Наверное, мы бы просто все доели-допили, да и ушли, постаравшись избежать скандала — успеть к тому времени, когда мужиков не начнет окончательно «развозить» и они не начнут искать приключений на свою задницу (или на чужую голову). Шесть мужиков — это не много, тем более, для наемника Артакса. Но для землевладельца, сопровождающего придворного мага в важной миссии, трактирная драка совсем ни к чему. Удивляюсь, но за последнее время я стал гораздо спокойнее и мудрее, не то, что в прежние времена, когда не задумываясь, лез в любую драку. Не иначе, начал-таки взрослеть. Да и пора, к пятидесяти-то годам, а не то можно умереть от старости, оставаясь подростком (впрочем, кого этим удивишь?).

Подспудно я ожидал, что пьяные возчики начнут приставать к цыганке («Эй, красавица! Выпей с нами! Не хочешь, что ли? Чё, нос воротишь, шлюха драная!»), но один из них, обратил внимание на Зарко.

— Глядит- твою! — громко хмыкнул мужик. — И этот, который цыган, здесь! Ишь ты, конокрад, а пиво жрет, как порядочный! Эй, конокрад, ты чё тут забыл? Ну-ка, вали отсюда, пока я добрый.

— Зарко, ты что, и тут отметился? Когда и успел? — удивился я.

— Эх, баро, — с легкой грустинкой отозвался цыган. — Ты что, не знаешь? Ежели цыган, то обязательно конокрад! Я в Швабсонии еще ни одного жеребца не свел! Клянусь!

Ишь, жеребца он не свел, а про кобылу, или мерина ничего не сказал!

Эх, да простит меня читатель, но в мою голову сызмальства было вбито, что конокрад — это не обязательно цыган, а вот цыган — это непременно конокрад. Нет, мне попадались и «неправильные» цыгане, служившие когда-то вместе со мной в армии — ремесленники, оружейники, коновалы. Лучшие лошадники, умевшие вылечить любую скотинку от любой хворобы, кроме смертной. Но все равно, даже мой полковой коновал (отличный малый!), однажды украл кобылу у нашего маркитанта и продал ее втридорога нашему же, полковому капеллану. Я потом еле-еле спас его от петли. (Нет, не капеллана, разумеется, а конокрада. А капеллан потом долго бился головой о стенку, причитая — мол, а на кой черт ему лошадь, да еще за такие деньги? Черт попутал, не иначе! Если епископ о том узнает, места лишит, к чертям собачьим!)

Я стоял, грустно взирая на разбушевавшегося Главнокомандующего герцога Эзеля, изображая на морде вселенскую скорбь. Старик же мерил мелкими шагами пространство шатра и ругался, сообразно направления. Слева направо у него были проходимцы, прохвосты и канальи, а справа налево — идиоты, мерзвавцы и сволочи. Он даже меня обозвал молокососом, юным слюнтяем, не способным проявить жесткость. Но герцог был единственным, от кого я терпел бранные слова, тем более, что с высоты его возраста (боюсь даже сказать, какого!), мои тогдашние сорок лет (может, мне еще и сорока не было?) действительно казались ерундой. А еще я искренне уважал герцога, имевшего кроме личной храбрости (это выдавали шрамы), еще и изрядные полководческие таланты.

— Артакс, ты разве не знаешь, что я должен его повесить? — спросил герцог, резко повернувшись ко мне. — Кража в военное время! Кража имущества! И какого имущества! Коня! И это в моем лучшем полку! В твоем полку, между прочем, полковник Артакс! Тебе молоко сосать, а не полком командовать!

— Так точно, Ваша Светлость! — чётко ответил я. — Именно так! Случилась кража имущества, злоумышленник задержан.

— Задержан, — хмыкнул герцог, остывая. — Стал бы ты его задерживать, если бы маркитант мне не нажаловался. Ты ж всегда своих разбойников покрываешь.

— Так точно, Ваша Светлость, — вздохнул я. — Покрываю.

Как хорошо, что я уже успел изучить этого славного старикана. Если Эзель заговорил со мной на «ты», значит, к нему возвращается хорошее настроение. Если бы он сказал «вы», то разговаривать было бы бесполезно. Ну, цыгана-то, допустим, я все равно бы не разрешил повесить, но отношения с герцогом были бы испорчены.

— Так чего ты стоишь? Отправляйся в полк, готовь виселицу. Хочешь, можешь вздернуть его на дереве. Сам не справишься — я тебе своего профоса пришлю. И хватит титуловать меня неподобающим образом. Сам знаешь, что диплом еще не подписан.

Герцог Эзель, хотя и имел родственные отношения с правящей династией и являлся принцем крови, приходясь родным дядей императору, но имел право лишь на титулование «Сиятельства». Однако, как сообщил по секрету надежный источник (личный писарь герцога!), Его Величество император Лот XXXV (потому-то империя и именовалась империей Лотов, что все правители были обязаны носить это имя!) собирался даровать герцогу все привилегии принца. Ну, а что бы еще смог придумать Его Величество, для человека, за двадцать лет не проигравшего ни одного сражения? Разве что, орден специально для Эзеля учредить, потому что все остальные у него были.

— Как прикажете, Ваше Сиятельство. Прикажете на дереве, вздернем на дереве. Нужен эшафот — сколотим, виселицу — изладим. Только прикажите. Прикажете простить — простим. Лучше простить.

— Артакс, ты опять валяешь дурака? Что значит, простить?

— Никак нет, Ваша Сиятельство, никого не валяю, — бодро отвечал я. — Лучше простить парня. Наказать — примерно накажем. Сам прикажу снять с него штаны и выпороть перед строем.

— Обоснуй, — выдохнул герцог, усаживаясь на походный стул и кивая мне на табурет, стоящий напротив. — Я по твоей хитрой морде вижу, что пришел спасать своего конокрада. Как там его? Александр Мунгари?

Сидеть в присутствии герцога — это честь, которой удостаивался не всякий из титулованных рыцарей, командующих отрядами тяжелой кавалерии, а тут, командир наемников. В армии и так уже ходили слухи, что Артакс — племянник герцога, служивший у дядюшки инкогнито. Теперь точно скажут, что я его незаконнорожденный сын. Опять-таки, герцог никому не говорил, но всем известно, что от короля был прислан диплом, украшенный Малой государственной печатью, какие привешивают к документам, удостоверяющим возведение в дворянство. (А вот о том, что я отказался от дворянства, никто не знал! Принять дворянство империи Лотов, когда на носу война с моим родным королевством, было нельзя.)

Но мне эти шепоточки без разницы, а герцог… А герцог прекрасно знает, что за те пять лет, что я служу у него командиром наемников, этот полк стал лучшим подразделением армии. Им можно «заткнуть» любую брешь, отправить в атаку, или оставить в арьергарде. И вечно пьяные и хулиганистые наемники пойдут за своим полковником куда угодно, потому что Артакс никогда не сдавал своих людей!

— Ну, что я могу сказать, Ваша Светлость (на сей раз Эзель поправлять меня не стал!), во-первых, маркитант сам спровоцировал Мунгари. Сказал — мол, ты цыган, но мою кобылу украсть не сможешь! Мне бы такое сказали — я бы сам украл!

— Согласен, — кивнул герцог. — Спровоцировал. Но все равно, неубедительно. Что там еще?

— А еще, Шандор — это который Александр Мунгари, у меня в полку лучший коновал, а попутно еще и кузнец. Да что там говорить, Мунгари больше людей спас, чем наш полковой лекарь. У меня коней не так уж и много, мы не конница, но все равно, есть. С тех пор, как Шандор коновалом нанялся, все кони живы-здоровы. А еще он раненых лечит, руки-ноги вправляет. Зато — лекарь-бездельник, целыми днями пьяный ходит, да два оружейника бестолковых. Может, если кого-то надо повесить, так мы, это, спроворим. Либо лекаря, либо оружейника вздернем, бездельников. А цыган — добрый малый и работяга, пусть дальше служит.

Герцог, открыл рот, а потом начал звонко хохотать. Дохохотав до икоты, махнул рукой.

— Ладно, чёрт с тобой! Забирай своего цыгана, но наказать строго! Пороть его, сукина сына, до поросячьего визга!

Когда я уже раскланивался, Главнокомандующий сказал:

— Артакс, ты еще маркитанта прикажи выпороть.

— А его за то? — слегка удивился я.

— А за то, чтобы он, сукин сын, впредь не провоцировал, да через голову полкового командира к командующему армией не лез. Понял?

— С удовольствием, — обрадовался я.

Мудрый был человек, герцог Эзель! И полководец умелый!

Пока я отвлекался на воспоминания, один из скотогонов начал что-то говорить о цыганах, об их взаимоотношениях с животными, в частности — с кобылами.

Лучше бы ему держать язык за зубами. Я не успел опомниться, как Папуша, ухватив две пивных кружки, легким — каким-то танцевальным прыжком, метнулась к столу, за которым сидело шесть здоровых мужиков и, одновременно, справа и слева, треснула ими по ушам хама.

Мужик упал назад вместе с табуретом, а его сотрапезники притихли, ошарашено закрутили головами, а потом начали медленно вставать из-за стола.

Я вздохнул, поднялся со своего места и подошел к скотогонам. Осторожно взяв девушку за плечо, переместил ее за свою спину, а потом проникновенно сказал:

— Друзья мои! Сожалею, что моя спутница немного погорячилась. Посему — приношу вам свои извинения.

Похоже, услышав слово «извинения», пьяная шобла меня как-то не так поняла.

— Э, солдат, ты чё, не видишь, что твоя девка натворила? — расправил плечи один из мужиков.

— Я же сказал — извините, — улыбнулся я, а потом, выхватив меч, разрубил лежащую на столе миску с недоеденными рыбешками, а заодно и пивные кружки.

Когда скотогоны отряхнули с вытянутых физиономий ошметки рыбы и уцелевшие хвосты, они ухватили неподвижно лежавшего товарища и, потихоньку ушли. Я же, обернувшись к встревоженному официанту, а также к высунувшемуся на шум круглолицому толстяку с дубиной — не то хозяину, не то повару, примирительно сказал:

— Все убытки за мой счет.

— Господин … э-э рыцарь, — робко, но решительно спросил парнишка. — А как с оплатой за шнапс, пиво и пескарей? Они не успели рассчитаться.

«Значит, это все-таки пескари, а не караси!» — подумал я, а вслух сказал:

— Тоже заплачу. Вот только, — сделал я небольшую паузу, — когда здесь все приберут, подайте нам миску пескариков.

— Две миски пескарей! — подал голос Зарко, с любопытством наблюдавший «сражение». — А счет за мужиков, все остальное — подсчитайте, я оплачу.

Глава 11. И где же мальчик?

Сытыми и довольными мы вышли во двор, где стоял цыганский фургон, а наши кони лениво хрустели овсом. Гневко, как старший по команде, поднял голову, кивнул — мол, все поели, происшествий не случилось.

— Баро Габриэль, а что с лишними лошадьми будешь делать? — поинтересовался цыган у мага, как у старшего. Тот, разумеется, кивнул на меня.

Шесть лошадей на двоих, это и в самом деле обуза и я подумывал, что пора бы от нее избавляться.

— Оставим своих, возьмем еще одного заводного — кургузого, остальных можем тебе продать, — решил я. — Даром отдам. За трех лошадей тридцать талеров с тебя возьму. Десять талеров с головы, дешевле никто не отдаст. И тебе, только по старой дружбе! Кому другому бы по двадцать монет отдал, не меньше.

— Э, баро! — всплеснул руками цыган. — Какие тридцать?! По десять талеров за одра?! Да на них глядеть страшно, а ты говоришь — по десять. Красная цена — по три талера за коня! Ну, из уважения к твоим сединам, по два накину. Пятнадцать талеров — и по рукам! Сам посуди — кобыла засекается, у мерина резец длинный, брюхо пучит.

Зарко делал вид, что позабыл, как самолично лечил кобылу, а у мерина спилил нарост на резце и тот теперь мог жевать траву, как все остальные лошади.

— Ну, кобылу, положим, я тебе не и продам, на ней господин маг ездит, а меринов — кроме моего заводного, вполне могу. Так уж и быть, по девять талеров, но всех сразу.

Господин Габриэль только головой крутил, слушая, как мы говорим об огромных деньгах, еще не привыкнув, что в Швабсонии иные цены. А для нас с ромалом, спор и торг — это развлечение. Торговаться с наемником, это все равно, что торговаться с цыганом. И он, и я знали, что мы, в конечном итоге сойдемся на семи талерах с головы, но нужно же было поддерживать форму! Один раз уступишь без торга, второй раз облапошат, как медведь репку.

— А давай баро, я тебе двадцать талеров за коней дам, да еще одну штуку в придачу, — хитренько прищурился Зарко.

— Ну, ты штуку-то покажи вначале, — резонно ответил я, но уже заинтересовался.

— А если вслепую?

— Вслепую? — переспросил я. Обмен вслепую — штука рискованная. Можно поменять драгоценный браслет на дохлого енота, а можно заполучить за жареного ужа золотого ежа.

— Штука не меньше десяти талеров стоит. И тебя она позарез нужна, — продолжал искушать цыган.

Интересно, что же такое может быть на свете, чтобы мне было позарез нужно? Ну, разве что, обручальное колечко для Кэйт.

«А, будь что будет!», — решил я, протянув руку цыгану.

— Идет!

Довольный цыган хлопнул ладонью о мою ладонь, метнулся к фургону, вытащил оттуда мешок с медью и, продолговатый предмет, обернутый тряпками. Мешок я принял не раскрывая и не считая даже (обдурил, это наверняка, но талер туда, талер — сюда, мне все равно, а старику приятно!), сразу же сунул его в седельную сумку (тяжелый, зараза, хорошо, что не мне тащить, а кургузому!), а вот предмет меня чрезвычайно заинтересовал. Впрочем, еще не начав разворачивать, я уже знал, что там лежит!

Великолепная шпага работы старых мастеров удобно легла в руку. Я крест-накрест рубанул воздух, проверяя баланс, потом согнул ее от кончика, к рукоятке. Да, отличный клинок! И стоит шпага не десять талеров, а подороже. Только клинок можно оценить в десятку, а ажурный эфес, закрывающий кисть руки, — еще столько же. Вздохнув, передал оружие магу.

— Ну вот, мэтр, теперь у вас есть подобающее оружие.

Господин придворный маг взял шпагу, довольно умело сделал несколько выпадов в пустоту, зачем-то поцеловал клинок. Я не прекрасная дама, не сюзерен, вручающий меч своему рыцарю. Ну, его дело.

— Я беру это прекрасное оружие лишь на время, а по минованию надобности верну владельцы! — слегка высокопарно сказал Габриэль.

Спорить с магом я не стал. Вернет — замечательно, а не вернет, тоже ничего. Я все равно не променяю свой меч, испытанный временем и войнами, на этот клинок, хотя в коллекции он смотрелся бы неплохо. Ну, чтобы пополнить коллекцию, нужно вначале вернуться.

— А ножны и перевязь я за пару часов сработаю, — пообещал цыган. Подмигнув, добавил: — Возьму с вас всего пятьдесят пфеннигов, по старой дружбе.

— А когда ты их делать станешь? Вы, кажется, уезжать собирались? — спросил я.

— Я думаю, нам всем нужно отсюда уезжать, — твердо заявила Папуша. — Городок неплохой, трактир отличный, но чувствую — скоро беда нас тут ждет!

Вся троица дружно посмотрела на меня. Не знаю, чего они от меня ждали? Того, что я стану упираться, кричать, что мы не боимся ни пьяных гуртовщиков, ни городской стражи, способной явиться по наши души? Разумеется, мы никого не боимся, а коли на нас налезут, станем отбиваться до конца. Поначалу, как водится, враг будет одолевать, но мы, в конце — концов, всех победим. Не победим, так погибнем, как положено древним героям Эллады и Этрурии. Но это как-нибудь, в другой раз. Я впервые услышал от Папуши такое предложение, но уж коли она говорит, надо не только слушать, но и прислушаться. Поэтому, я просто сказал:

— Уматываем!

И мы дружно умотали из города, где нам так понравился трактир и кушанья.

Впрочем, отъехали мы не особо и далеко — смеркалось, и нам следовало остановиться на ночлег. Место отыскал Зарко — этот способен отыскать хорошее место везде и всюду. В стороне от дороги, с ручейком, на небольшой полянке, вокруг которой росли деревья, и нам было где переночевать, и лошадям попастись. Есть не хотелось, но по неистребимой привычке бывалого путешественника, цыган разжег небольшой костер, а мы были не против. Ну, раз есть огонь, то скоро на нем оказался котелок с водой, а потом Папуша принялась заваривать мяту, которую мы все с удовольствием выпили и пошли спать.

Ночь ожидалась прохладная, потому народ ушел спать в фургон. Там бы нашлось место и для меня, но я предпочел спать под открытым небом, подстелив попону и, накрывшись плащом. Получалась теплая норка, в которой можно спать, высунув нос наружу. Если бы меня спросили — почему я сплю на земле, начал бы говорить что-нибудь о свежем воздухе, давней привычке и, тому подобное. На самом-то деле мне не хотелось слушать над самым ухом храп старого цыгана (наслушался в Шварцвальде, спасибо!), да и девушка выводила такие «рулады», хоть песни под ее «музыку» сочиняй! А еще меня смущали старые тряпки, напиханные во все углы, а если есть тряпки, значит, наверняка в них водятся блохи, клопы, ну, еще какая-нибудь пакость. В траве, правда, ползают клещи, но если выбирать между клопами и клещом, я все-таки выбираю клеща. К тому же, не так давно старый цыган пытался меня уверить, что если спать на конской попоне, то никакие клещи не страшны. Знаю, что врет (постоянно сплю на попоне, и так же постоянно «цепляю» на себя клещей), но верить хотелось.

— Спишь? — услышал я тихий голос цыганки.

— Сплю, — отозвался я, слегка отодвигаясь и, запуская в свою «нору» Папушу.

— Завтра выспишься, — проворковала цыганка, закидывая на меня ногу и, впиваясь в губы поцелуем.

Всю дорогу я испытывал двойственные чувства. Вроде бы — очень желал повторения того, что случилось в Шварцвальде и, в тоже время, боялся этого. Ну, что же теперь делать? Я кавалер галантный, а кругом ночь, сырость. Не выгонять же хорошую девушку?

Утром я проснулся один. Подняв голову, обнаружил, что исчез и фургон. Интересно, отчего я ничего не услышал? Я, было, встревожился, но услышав приветливое ржание Гневко, успокоился. Гнедой на месте, а это главное. Разумеется, мой жеребец не позволил бы себя украсть, да и цыган вряд ли бы повторил попытку (однажды он пытался украсть гнедого, но опозорился!), но кто знает? Приподнявшись на локте, осмотрелся. Так, гнедой, кургузый и кобыла господина мага на месте, а где же сам маг? Ага, дрыхнет себе под деревом, хотя вечером укладывался в фургон. Понятное дело, отсутствовали кони цыган, и те лошади, что я продал. Надо будет еще вещи проверить. Цыгане, народ славный, но доверять им не стоит. Правда, если что-то пропало, то теперь уже и не сыщешь.

Я встал и, поеживаясь от утренней прохлады, сделал несколько упражнений с мечом, чтобы разогнать кровь. Давно этого не делал, но вспомнилось все само- собой. Теперь можно разводить костер, готовить завтрак, поесть и накормить своего нанимателя (пора уже в роль входить!). Стоп. А из чего я буду варить кашу, если все припасы были в фургоне, а он уехал? Может, разбудить мага, и тот наколдует что-нибудь? А еще лучше, оседлать коней и позавтракать не в лесу, а в другом месте. И можно заказать хотя бы яичницу. О, как я хочу яичницу, со скворчащим салом и луком!

Тем временем проснулся маг. Господин Габриэль встал, потянулся, а потом огляделся по сторонам.

— А где наши друзья? — поинтересовался он с таким видом, словно я должен знать больше его. — А как я на земле оказался?

Я только пожал плечами. Все очевидно. Цыгане уехали, а мага перенесли так аккуратно, что он не проснулся.

— О, а Зарко свое слово сдержал! — радостно заявил маг, обнаружив неподалеку ножны и перевязь.

Молодец, старый цыган. Когда и успел? Не удивлюсь, если из мешка с медью исчезло пятьдесят пфеннигов, но проверять не стану. Возиться с медью любит мой мостостроитель, а по мне лучше серебро! («Зажрался ты! — укорил я сам себя. — Бывало, что и медному крейцеру был рад!»)

Но, разве я с этим спорю? Да, зажрался. И мне очень нравится, что я считаю серебро, а не медь.

Мы поехали искать место для перекуса. Опять-таки, через какую-то милю отыскался городок, а там и постоялый двор, где нам предложили вполне сносный завтрак. Я даже вещи не стал забирать и расседлывать лошадей. Сейчас позавтракаем, и в путь.

Маг взял себе овсяную кашу и оладьи, а я, как мне и хотелось, яичницу из пяти яиц, поджаренную на сале и огромный кусок пирога.

Ох, как Кэйтрин не любит мои «плебейские» пристрастия. Мол — такая еда, как яичница с салом, удел лесорубов и пейзан, занимающимся тяжелым физическим трудом. Ну, что же поделать, если мне нравится? Увы, кофе на постоялом дворе не было, но квас оказался неплохим.

— Какие у нас планы? — поинтересовался я, когда мы заканчивали завтрак. В обеденном зале никого не было, поэтому, можно было поговорить без помех.

Господин Габриэль уныло повел плечами. Вытащив «компас», глянув на стрелку, сказал:

— Указывает на северо-восток.

— Очень точное направление, — хмыкнул я, подзывая толстенькую девушку, прислуживавшую гостям.

— Что угодно господам? — поинтересовалась барышня.

— Скажи красавица, если отсюда вот так вот (показал я рукой направление на северо-восток) ехать, то какие там города будут? Мы, с господином советником, нездешние, боимся дорогу потерять.

— Если так ехать, как вы показываете, то сначала будет Оптенбург, потом Крузель, а дальше Ульбург.

— Ульбург? — растерянно переспросил я. Вот уж не думал, что город, который меня предал, окажется так близко.

— Ульбург, — подтвердила девушка. — А что дальше пойдет, я не знаю. Вы, лучше о том у отца спросите.

— Нет, спасибо, милая. Если по дороге Ульбург, то куда дальше ехать, я знаю. Спасибо тебе.

Я вложил ей в кулачок монетку, поблагодарив за труды, а она, удивившись подарку и, видимо, в благодарность, заговорщическим шепотом сказала:

— Только, господа, вам бы лучше в Ульбург не ездить. Лет пять назад, когда тамошний бургомистр продал спасителя города в рабство, а потом еще за чужое преступление к смертной казни приговорил, город этот хиреть начал.

— Хиреть? — удивился я.

— Ну да, хиреть. Вроде, ничего и не происходит, но город, будто чумной стоит. Вишня не цветет, яблок нет, даже цветы завяли. И люди из него уезжают — мол, жить тут нельзя, и купцы туда товары не возят. Сначала не понимали, в чем дело, а потом слухи пошли — мол, город, предавший своего спасителя, долго на земле не стоит. Ульбургцы и молитвы заказывали, и памятник Артаксу на площади поставили, а все равно.

— А что за Артакс такой? — поинтересовался маг, с удивлением посмотрев на меня.

— А это герой такой. Он к тем приходит, кому беда грозит. Ульбургу герцог Фалькенштайн грозил с лица земли стереть, а Артакс его спас. А потом узников из серебряных копей графа Флика, а может Шлика, освободил. Ну, много чего еще сделал. Но убили его, предательски, в спину, а город прокляли. Правда, я тогда еще маленькая была, но люди рассказывали. А мой отец в Ульбурге два раза был!

— Ясно. Спасибо, милая, — прервал я девушку, вкладывая в ее кулачок еще одну монету.

Так пойдет, то выяснится, что я с драконом сражался, девственниц освобождал. Что там еще? Может, кого-то от великана освободил, старушку через улицу перевел, детишек в лесу нашел, но есть не стал. Стоп. Девица сказала, что меня убили? Когда это успели? С другой стороны, мертвый герой — всегда лучше живого. Со мной такое уже случалось, когда я вернулся в Ульбург, сбежав с каторги. Что-то еще показалось мне важным и странным. Да. Пять лет назад. Почему пять, если прошел всего год?

— А скажите-ка мне, господин Габриэль, что я еще такого не знаю, что мне надо знать? — поинтересовался я у мага.

Габриэль, который и так таращился на меня, словно на крокодила с рогами, вскинул брови:

— Господин Артакс, откуда я могу знать, чего вы не знаете? А уж тем более, чего вам надобно знать?

— Скажем, о том, что время в Силингии и в Швабсонии идет по-разному.

— А оно идет по-разному? — встревожился маг. — А в какую сторону разница? В большую, или в меньшую?

Похоже, волшебник этого тоже не знал. Но если время у нас отстает (м-да, как может отставать время?), то это объясняет то, на что я обратил внимание — прабабушкины платья, устаревшие доспехи и прочее.

— Ну, если в Силингии прошел год, а здесь пять, то в большую. Если здешними мерками — в меньшую.

— Ну, тогда ничего страшного, — выдохнул маг. Достав носовой платок, вытер вспотевшее лицо. — Я опасался, что будет наоборот. Мы вернемся, а там уже произошло нечто непоправимое, а не то вообще окажется, что наши близкие давным-давно умерли. Только, не спрашивайте, почему так происходит. Сразу скажу, что не знаю. Другое дело, что теперь у нас возникнут дополнительные сложности в поисках мальчика. Мы считали, что он провел здесь месяц, а выходит, что пять.

Да, за пять месяцев «неоперившийся» выходец из чужого мира мог обзавестись связями и друзьями. Ну, или погибнуть.

Ладно. Мальчик. Пять лет… Мысли опять вернули меня к имени Уалерий Вайс.

— Мэтр Габриэль, а как выглядит младший хранитель библиотекаря Уалерий Вайс?

— Н-ну, ростом повыше вас, плотный. Да, несмотря на молодость, у него довольно большая лысина.

Точно. Это он. Мой сокурсник Уалерий Вайс… Правда, звали его чуть-чуть по-другому — Валериус фон Белоф. Валериус был из «казеннокоштных» студентов — отпрысков небогатых дворян, получавших стипендию от доброго короля Руди. А мы, вносящие плату за обучение, потомки знатных фамилий, относились к таким как он, как к плебеям. Еще бы! Кисточки на наших шапочках были из золотых нитей, а у них — серебряные. Были еще шапочки с черными кисточками — их носили дети бюргеров, родственники священников, умудрившихся поступить в университет, сдав вступительные экзамены. Были и парии — талантливые студиозо, не вносившие платы, не получавшие стипендии, но вынужденные за это отрабатывать свое обучение в качестве прислуги. Но к этому парню, имевшему серебряную кисть, было совсем иное отношение. Валериус, насколько я помню, был единственным сыном обедневшего рыцаря, погибшего в сражении при Остраве, да и сам, к моменту поступления в университет, успел года два повоевать и получить рыцарские шпоры. В отличие от нас, шестнадцати- восемнадцатилетних юнцов, он был «стариком» — не то двадцать четыре, не то двадцать пять лет. И, опять-таки, в отличие от нас, он любил учиться. Вот только, у него не было честолюбия. Ему нравилось читать книги, раскапывать руины Старой империи, а профессором становиться не хотелось. Зато — он был прекрасным рассказчиком!

Я потерял с ним связь двадцать пять лет назад, когда собирался защищать магистерскую диссертацию (ха-ха!), но подался в наемники (ну, или меня туда «подали»), а что стало с фон Беловым, не знал, да никогда о нем и не вспоминал. Возможно, парень все-таки занял пост профессора, или епископа. Стало быть, если там (в Силингии) он живет пять лет, то и выглядит соответственно. Не на пятьдесят с хвостиком, а на свои тридцать — тридцать пять. Хм, вот зараза! Значит, теперь я старше его? Кажется, кое-что вырисовывается.

— Господин Габриэль, — улыбнулся я. — У меня для вас хорошие новости. Я знаю, где искать мальчика.

Глава 12. Пьяный маг хуже врага!

Маг смотрел на меня во все глаза, а я принялся излагать свои соображения.

— Итак, один из знакомых наследника — Уалерий Вайс, которого я знал когда-то под именем Валериус фон Белоф. Его имя слегка изменено, но это неважно. Вы совершенно правы, когда говорили, что он ленивый человек. Однако, он изумительный рассказчик, умеющий заинтересовать слушателя. Слушать Валериуса было одно удовольствие. (На самом-то деле я слушал его всего пару раз, но запомнил!). Его коньком была идея о Просвещенном государе.

— О каком государе? — не понял маг.

— Сейчас…

Мне нужно было собраться с мыслями, чтобы вспомнить те завиральные идеи, что нес Валериус. Все-таки, времени прошло достаточно много.

— Итак, начнем с самого начала. Главная идея — происхождение государства, как результат общественного договора. По его теории, все люди рождаются изначально свободными, все равны между собой.

— А как же божественное предопределение? — перебил меня Габриэль. — Как могут быть равны между собой сын принца, и сын пекаря, если Он изначально выбрал — кому в какой семье родиться?

— Ну, с его точки зрения — все рождаются голенькими, без украшений и орудий труда. У сына рыцаря нет на пятках золотых шпор, а сын пекаря не держит в ручонках лопату для хлеба. Все люди равны, свободны, поэтому имеют право делать все, что хотят.

— Подождите! — поднял маг руку. — Если каждый начнет делать то, что он хочет, начнется хаос. Ведь мы же просто перебьем друг друга.

— Вот именно, — поддакнул я. — Когда люди все это осознали, то и решили создать государство. Чтобы был правитель, был суд, армия. Чтобы защищать себя от внутренних врагов, и от внешних. Но чтобы содержать армию, нужно платить налоги. А чтобы все было по — справедливости, нужны законы. — Видя, что маг собирается что-то сказать, я мягко попросил: — Только, не будем сейчас обсуждать соотношение закона и справедливости, хорошо? Я просто изложу идеи фон Белофа.

— Извините, — слегка стушевался маг. Кивнув девушке, и заказав еще одну бутылку вина, извиняющим тоном сказал: — Ваш рассказ лучше слушать под доброе вино. Притупляет, знаете ли.

Помнится, я тоже предпочитал слушать изречения фон Белофа на пьяную голову. В трезвом уме такие идеи в башку не влезут. Наверное, был бы я трезвым в те времена, не запомнил бы и половины.

Дождавшись, пока собеседнику не принесут вино, наполнят кубок, я продолжил:

— Итак. Мы остановились на том, что появляется государство, есть подданные, есть законы. По сути — подданные, то есть, общество, заключает договор с государством. Государство их защищает, а подданные за это платят налоги, чтобы содержать армию. Ну, они отказываются от кровной мести, перепоручая все государству. А вот правитель должен быть честным, справедливым, он должен исполнять все законы!

— То есть, правитель должен подчиняться законам, как и любой другой? — уточнил Габриэль. — А как, предположим, наш герцог станет подчиняться законам, если он сам их пишет? Ну, пишет, не сам, но пишут по его повелению, а он подписывает.

— Вот тут самое интересное! Законы должны создавать специальные люди, выбранные со всего государства.

— М-да, — грустно сказал придворный маг, отодвигая кубок и, ухватив бутылку, одним махом выпил ее прямо из горлышка. Крякнув, как заправский пьяница понюхал рукав, отер капли вина, вымолвил: — Как представлю, что собираются лавочники и кузнецы, чтобы принимать законы, тошно становится. И вы считаете, что наследник престола увлекся этими идеями?

— Вполне возможно, — осторожно сказал я, исподтишка наблюдая за господином Габриэлем и, уже высматривая подходящий табурет. — Зная господина фон Белофа, считаю, что он вполне мог внушить мальчишке такие идеи. Ну, а наследник, в свою очередь, мог сделать соответствующие выводы, чтобы податься в студенты. Просвещенный монарх должен быть образованным человеком.

Уже изрядно окосевший волшебник опять подозвал девушку, а та, довольная клиентами, притащила еще одну бутылку.

Табурет рядом, а маг, вроде бы, еще вполне в своем уме, хотя руки уже трясутся.

— Как я понял, других версий у нас с вами нет, стало быть, теперь следует отыскать университет, куда убежал этот маленький засранец.

Ух ты! Мне понравилось, что наследника престола называют засранцем. Но, с другой стороны, как такого еще назвать? Убежал, позабыв о долге перед страной!

"Вот, чья бы корова мычала, — с насмешкой сказал мне внутренний голос. — А разве д’Арто де Ла Кен, не был наследником престола, пусть и третьим на очереди, когда сбежал в наемники?«Ну, мне было можно. Все-таки, третий, а не единственный, и мне никто никогда не говорил, что я должен занимать какой-то престол. (Слабая отговорка, если честно, но право слово, я до сих пор не испытываю ни чувства сожаления, ни чувства вины, от того, что не захотел стать принцем. Нет во мне чувства ответственности, хоть ты тресни!) И сыном герцога, на самом-то деле, я недоволен не из-за его поступка, а из-за того, что мне пришлось бросать все (главное, Кэйт!) и отправляться туда, куда мне совсем не хотелось.

— Граф, — сказал вдруг маг, а я не сразу и понял, что он обращается именно ко мне, даже закрутил головой, силясь понять, где же тут граф, а потом только дошло, что это я. — Граф… Виноват, господин Артакс, а вы верите в эту идею? Ну, идею равенства всех людей?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Когда-то считал, что я отношусь к избранным мира сего, которым все дозволено. Потом осознал, что я ничем не лучше, чем остальные. А теперь… Теперь я просто не знаю. Вроде бы — правильно, что есть предопределение, что Он заранее всем уготовил место среди других людей, и этак, тоже правильно — мол, каждый получает по своим трудам и заслугам. Не зря же Сократ предлагал отбирать детей у родителей, чтобы их воспитывало государство. Дескать — только тогда все получат равные возможности и не станут зависеть от родителей.

Я не силен в философствовании, но идеи Сократа мне нравились. Одно смущало — а как родители отнесутся к тому, что детей у них отберут? Думаю, не отдадут. Вполне возможно, что из-за слепой родительской любви философа и приговорили к смерти, а не из-за чего-то другого.

— Да, граф… то есть, господин Артакс… — стал говорить маг, в очередной раз наполняя кубок. Руки уже не слушались, пришлось взять бутылку, помочь волшебнику.

— Ага… Спасибо, — поблагодарил меня пьяный маг. Выпив, он посмотрел на меня, усмехнулся: — Вы тут как-то спрашивали — нет ли у засранца… то есть, у наследника престола, задатков мага? Скажу так. Задатки есть у всех или, почти у всех. Только, чтобы стать магом, нужно платить. Платить очень дорого! Вот вы, я видел, меня к той цыганке ревновали… А зря. Надо объяснять, почему?

Ну, теперь догадаться было не трудно. Я покачал головой, не желая слушать излияния, но Габриэль, видимо, желал выговориться.

— Понимаете, граф Артакс, если становишься магом, теряешь мужскую силу! Силу теряешь, но все остальное-то при тебе — желание, любовь, нежность! А что делать, если желание есть, а возможности нет? Мне было завидно, хотелось вас подразнить! Как же — вы там, занимаетесь чем-то каждую ночь…

— Почему каждую ночь? — удивился я.

— А зачем она каждую ночь поила нас со стариком сонным зельем?

Вот так да… Оказывается, она поила их зельем. Хм. А я-то дурак не знал, пока девушка сама не пришла. Ну, что уж теперь.

— Поверьте, Артакс, это похуже импотенции. Импотенция, граф, дело возрастное, ее можно излечить. А магия…

Придворный маг огорченно махнул рукой, показал мне на остатки вина. Пришлось выливать их в кубок. Не сумев выпить, Габриэль уронил кубок на пол. Хорошо, что он был оловянным, и не разбился.

— В-вот т-так в-вот граф..

Габриэля уже совсем «развезло». Еще немного, и он упадет под стол. Полы здесь чистые, может, там и полежит, а потом мы все-таки поедем? Хотя, нет. Проснется, может обидеться. Все-таки, он не только маг, но и мой спутник, чужой в этом мире. Стало быть, придется терять время, укладывать Его Сиятельство придворного мага в постель и ждать, пока он не протрезвеет. Вот еще одно доказательство в копилку фон Белофа — если человек пьян, то аристократ он, или плебей, выглядит одинаково мерзко.

Вместе с немолодым трактирщиком мы отвели пьяного волшебника наверх. Лестница, по которой мы поднимались, была широкой, и очень удобной.

— Я, когда гостиницу строил, два участка земли откупил, чтобы и комнаты для постояльцев были побольше и лестница пошире, — похвастался хозяин, пока мы втаскивали тело волшебника в отведенную ему комнату. — В прежнем-то доме, уж такая лесенка была узкая, да крутая, что постояльцы себе, то и дело черепушки разбивали. Был как-то случай — помер один из гостей, так, когда гроб спускали, замучились, а потом покойник возьми, да и упади.

— И что? — заинтересовался я, закидывая Габриэля на постель. Надо бы, конечно, сапоги с него снять, но мне этого делать не хотелось. Ну, обойдется.

— Так что с покойником-то случится? А вот грузчики, да. У одного рука сломана, у другого нога. А покойник, он как лежал в гробу, так и лежит…

Я отвернулся, стараясь не засмеяться. Все-таки, речь идет об усопшем… Подумал — почему бы было вначале не снять покойника, а потом положить в гроб?

— Давайте-ка, ваша милость, я его вниз лицом положу, — озабоченно сказал трактирщик, получив от меня талер — очень щедрую плату за два номера на одну ночь.

Добрый человек стянул с мага узкие сапоги, стащил камзол и расстегнул ворот, а потом уложил так, чтобы волшебник не захлебнулся собственной рвотой.

Его заботливость мне понравилась, хотя я и понимал, что человек просто отрабатывает свои деньги.

— Тогда, дружище, вот тебе денежка, — вручил я трактирщику еще один талер. — Это, если он комнату обгадит.

К моему удивлению, от монеты хозяин отказался.

— Нет, ваша милость, — покачал головой трактирщик. — Вижу, вы человек щедрый, но нельзя давать денег больше, нежели нужно. Вы уже с лихвой заплатили.

— Извини, дружище, — смутился я, убирая монету обратно в карман. Потом спросил: — Не боишься, что с такими принципами прогоришь?

— Так все в этой жизни бывает, — философски изрек хозяин. — Но совесть-то у меня одна.

Пока маг спал, я решил пройтись по городу. Заглянул в конюшню, кивнул Гневке, — мол, ухожу по делам, а он, вроде бы, не возражал; убедился, что кургузый и кобылка тоже в порядке и пошел.

В прежние времена я не особо любил гулять. Ну, что нового можно увидеть? Если побывал в одном городке Швабсонии, то считай, побывал во всех. Но сегодня мне захотелось пройтись.

Только сейчас я понял, чего мне так не хватало на новой родине. Не хватало книжных развалов, где свалены печатные книги, захватанные десятками рук и чинно сидят книготорговцы — бородатые дядьки, похожие на отставных университетских профессоров; не хватало и книжных лавок, где юркие молодые люди следят, чтобы школяры не слишком долго листали книги (они, паразиты, норовили читать, а покупать-то кто будет?); подвалов, где убеленный сединами продавец, похожий на мага (куда там до него Габриэлю!), покажет вам настоящий манускрипт, списанный с подлинного папируса Аристофана.

Странно, но пока я обитал в Швабсонии, и это богатство было, если так можно сказать, под рукой, оно мне было не нужно. Книг я все равно не читал, а если бы и читал, то много ли увезешь в седле?

Сейчас я достаточно богат, чтобы купить (или почти любую!) любую книгу и грех этим не воспользоваться. Но, увы, нет времени, чтобы порыться на книжных полках. И, опять-таки, много ли увезешь в седле? Но, коли будет возможность, прикуплю хотя бы две-три книги. Хотя, почему же две-три? У меня же есть кургузый мерин. Парень он крепкий, вытянет. Решено, не меньше десяти книг!

Но в этом городе (Как, то бишь, его название? Вроде, девушка говорила? Или нет?) мне предложили только одну книгу — «Житие святого Христофора». Что тут сказать? Пергамент прекрасной выделки, золотой обрез, переплет из позолоченной меди. Разборчивый рукописный текст, с красной строки — изумительные миниатюры. К тому же, тексты сопровождаются отменными гравюрами: вот, будущий святой, юноша дивной красоты — покамест еще язычник, грешит, тут он постигает новую веру, страдает из-за своей внешности, здесь он просит Господа, чтобы тот дал ему отталкивающую внешность, чтобы не отвлекаться на мирские соблазны. И, наконец, дивный юноша получает желаемое — собачью голову!

Прекрасный манускрипт имел лишь один недостаток — размер ин-плано[8], а еще вес. Я даже не стал прицениваться, потому что такую книгу мне до гостиницы в одиночку не дотащить, а уж о том, чтобы везти ее через горы, нечего было и думать.

Посему, пришлось вздохнуть, развести руками и раскланяться с продавцом — благообразным седеньким иноком, возможно, переписчиком книги.

Я хотел еще немного пройтись, но отчего-то меня охватило смутное беспокойство. Понять бы, из-за чего, или из-за кого? Так, гнедой, отпадает. Гневко парень смышленый, самостоятельный. А вот господин волшебник, этот мог во что-нибудь вляпаться. В первой попавшей харчевне нажрался, как поросенок (хотя, ни разу в жизни не видел пьяных свиней!) и, пошел в разнос. Но я тоже хорош! Оставил старика в гостинице, одного. Это, все равно, что ребенка в лесу оставить.

Я возвращался обратно, постепенно ускоряя шаг, потом перешел на бег. Когда вывернул за угол, открылась наша гостиница, и я увидел, что из окна комнаты, где оставил пьяного мага, валил черный дым, а внизу добропорядочные бюргеры выстроились цепочкой и передают друг другу ведра с водой, заливая огонь. Так, а где же господин маг?

А Его Светлость придворный маг Силингии в это время, мокрой тряпкой, обвисал в руках двух крепких мужиков. Думаю, сейчас народ закончит тушить пожар, а потом примется лупить еще не протрезвевшего волшебника. Я бы не возражал против небольшой «воспитательной» работы в отношении Габриэля, но знаю, что его не просто поколотят, а убьют. Что же поделаешь, придется спасать пьяного дурака.

У ворот конюшни народу не было, потому я сумел войти беспрепятственно, навьючил на кургузого седельные сумки (как хорошо, что не потащил наше барахло, по привычке поручив его заботам гнедого!) и, стал ждать дальнейшего развития событий.

К счастью, народ прибежал быстро, огонь потушили и, пожар не успел заняться. Жаль, если бы гостиница сгорела, уж очень у нее славный хозяин. Габриэль же, успел очнуться, оценить ситуацию, а потом ловко вывернулся из рук мужиков.

— Бейте гада! — прокричал одинокий женский голос, в котором я узнал голос девушки, прислуживавшей нам за завтраком.

Ай-ай-ай, а ведь казалась хорошей девочкой. Ну, с другой стороны, ни одна девочка не захочет, чтобы ее дом спалили!

— Бей колдуна! — поддержал кто-то и толпа, сжимавшая в руках пустые ведра и багры (к счастью, на пожаре они не понадобились, но для убийства вполне подойдут) стала надвигаться на Габриэля.

Толпа увеличивалась. Те, кто не успел на пожар, хватали подвернувшиеся под руку палки, поленья и с удовольствием присоединялись к забаве.

Маг, озираясь по сторонам (меня, что ли искал?), выхватил шпагу. Странно, а ведь ее только что не было. Откуда взял? Собственное оружие, купленное у цыгана, господин маг оставил в конюшне, вместе с остальными вещами, а я не стал ему об этом напоминать. Ишь ты, а оружие-то в руках мага не простое! Клинок шпаги не то раскалился до красноты, не то стал огненным, принялся выписывать «восьмерки», обрубая тянувшиеся к волшебнику древки багров, поджигая палки.

«Пора!» — решил я, заскакивая в седло.

— Гневко, — негромко позвал я, и гнедой повернул ко мне умную мордаху.

— И-го-го?

— Не убивать, не калечить! — строго сказал я, а гнедой, разочарованно покрутил головой и кивнул:

— Го-го.

— Ну, раз все понял — вперед!

Мы с Гневко набрали скорость едва ли не с места, ворвались в толпу, раскалывая ее на две части, а вслед за нами мчались кобыла и кургузый, усугубляя суматоху.

Народ начал орать, метаться по сторонам, чтобы не попасть под копыта коней, а мы, прорвавшись к магу, резко развернулись.

— В седло! Быстро! — проорал я, а маг, видимо, уже успевший окончательно протрезветь, мгновенно повиновался.

Мы мчались по улочке города, так и оставшемся для меня безымянным, проскочили его, а потом скакали до тех пор, пока кони не начали уставать. Переходя с галопа на рысь, я твердо решил, что если маг еще раз напьется, то я его сам убью. И, плевать мне на огненное оружие!

Глава 13. Магия, как искусство

Кони изрядно устали, да и мы тоже, так что пора уже было разбивать бивак. Я-то планировал потратить день на дорогу, а ночевать в каком-нибудь городке, но мы пронеслись мимо двух, не задерживаясь.

У меня нет такого таланта, как у цыгана, но выбирать место для ночлега — не самое сложное дело. Главное, чтобы было где напоить коней.

— И-го! — подал голос мой верный друг.

Жеребец сам нашел место для стоянки. Да, вон там и ручеек есть, и полянка, заросшая одуванчиками.

— И-го-го! — о чем-то предупредил меня гнедой.

Как я жалею, что не могу понимать своего коня так, как он понимает меня. Ну, что поделать, если люди, в отличие от лошадей, глуповаты? Но я, кажется, понял, что хотел сообщить мне Гневко! Собственно, здесь начинался наш путь в Ульбург, а вон там, на поляне, почти заросшей кустарником (а тогда была пара кустиков!), мой Гневко «ублажал» старую клячу, за что заработал четыре талера. Не иначе, просит не рассказывать об этом кобыле мага. Ну, что-то он совсем обо мне плохо думает!

Я расседлал жеребца, привычно осмотрел ему спину и ноги, заставил показать копыта (выковырял попавший под подкову камушек) и похлопал по шее.

— Ладно, иди гуляй.

— Щас…

Я аж подпрыгнул от неожиданности. Но, к счастью (или к несчастью?) это произнес не жеребец, а придворный маг, пытающийся слезть с лошади. Бедолага, за полдня гонки, почти одеревенел в седле. С трудом, но удалось снять Габриэля с седла, поставить на землю. Волшебник стоять не хотел, а норовил снова упасть. Мне на помощь поспешил Гневко, подставивший круп. Вдвоем с конем, мы кое-как сумели установить господина мага в вертикальном положении. Я всерьез опасался, что если он упадет — подняться уже не сможет.

— Как вы, господин маг? — поинтересовался я вежливо, хотя хотелось его придушить.

— Эх, как вы скучны, господин граф! — хмыкнул маг, сделав в мою сторону некое движение, означавшее пренебрежение, за что сразу же «словил» хвостом по физиономии от гнедого, а когда Гневко сдвинулся, наш пьяный начальник полетел на землю.

Похоже, Габриэль до сих пор еще не протрезвел! Ну да, вылакать три бутылки, это серьезно. Можно бы его даже и похвалить, что не свалился с седла. Правда, если бы не он напился, то нам бы не пришлось так спешить. Ну, мы-то ладно, но вот кони, промчавшиеся, без роздыха, сорок миль! Убил бы, господина мага, но нельзя.

— Боже, как болит моя голова! Я бы сейчас выпил хорошего вина. Вы бы распорядились, граф?

— Всенепременно, — пробурчал я, хватая мага за руку и, увлекая его за собой.

Гневко, сразу же проявил интерес — мол, не нужна ли помощь? Я махнул гнедому — мол, справлюсь один, и брать волшебника зубами не стоит.

— Куда вы меня тащите? — завопил господин Габриэль. — Отпустите меня, немедленно, я вам приказываю. Куда… Здесь же… Да что вы себе позволяете? А… У…

Если твоя голова в воде, то много не наговоришь. Я пару раз обмакнул личико Его Сиятельства в воду, вытащил.

— Я вас сейчас испеплю… тебя испепелю …

Ага, надо еще… Габриэль пытался сопротивляться, но я был моложе, а в резерве у меня оставался Гневко. После десяти минут маканий в холодную воду, волшебник пришел в себя.

— Все, господин Артакс, достаточно!

Минут через пять у ручья горел небольшой костер, а хмурый, но уже полностью трезвый маг копался в своей сумке, отыскивая что-нибудь сухое. Увы, лжеслуга взял лишь один комплект сменной одежды, которая уже была израсходована. Пришлось одолжить Габриэлю кое-что от своего гардероба, а его мокрую одежду развешать сушиться. Еды у нас не было, но был старый медный котелок, который я поставил на огонь. Попить кипятка, заправленного какой-нибудь травкой (осталась пригоршня мяты, смешанной с кипреем!), все лучше, чем спать на голодное брюхо. Впрочем, порывшись в мешках, я отыскал несколько сухарей. Предложил магу, но тот скривился, зато жадно набросился на чай, едва тот стал остывать.

Кажется, нечто подобное у меня было. Место, горсть сухарей, крестьянин, которому я дал затрещину, даже гнедой с кобылой.

— Да, хорош же я вчера был, — сумрачно произнес маг, обнаружив, что выпил весь котелок, а теперь выплевывал разбухшие листочки.

— Сегодня, — уточнил я и пошел на ручей, за новой порцией воды.

Вернувшись, застал мага в позе раскаивающегося алкоголика — он сидел, обхватив голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону и, глухо стонал. Или, все-таки стенал?

— Чем вам гостиница-то не угодила? — поинтересовался я, пристраивая котелок.

— Артакс, я очень прошу — о моем позоре, никому не слова! — проскулил волшебник.

— Разумеется, — великодушно согласился я и добавил, хмыкнув: — Делать мне больше нечего, как болтать о пьяном маге.

— Даже фройляйн Кэйтрин?

— Ей в первую очередь, — твердо пообещал я. — Если я расскажу ей о ваших хм…художествах, Кэйтрин может подумать, что я и сам совершал что-то предосудительное, а теперь отвлекаю ее внимание от своих, скажем так, приключений. А гостиница миленькая, хозяин, кстати, о вас заботился. Даже сапоги с вас с пьяного снял! Да, а где ваши сапоги?

Я только сейчас заметил, что господин Габриэль сидит с босыми ногами. И шляпы, кстати, тоже не было. Без сапог еще туда-сюда, но без шляпы!

Маг пошевелил голыми пальцами, и вздохнул.

— Заяц мне померещился.

— ??

— Ну, проснулся я, пить захотелось, начал вас звать. Башка тяжелая, едва поднял, а в углу заяц сидит, зубы скалит. Вот, я в него файрболом и запустил. Уже когда запустил, понял, что померещилось — там мои сапоги стоят, а сверху шляпа положена, но уже поздно было. Сапоги вспыхнули, от них стена под окном занялась.

Я попытался сдержаться, но не выдержал, захохотал. Последний раз так смеялся, когда мой сокурсник, барон де Неф, был атакован латинскими глаголами! Они его преследовали и в лекционном зале, и в либерее, и в трактире. Правда, барон перед этим пил целый месяц.

Заяц, явно, навеян цыганским рассказом. Интересно, не Зарко ли прислал «подарочек»? Хотя, вряд ли. Да, а вот что думает маг по поводу цыган:

— Мэтр, вы не заметили, наши цыгане — они не волшебники?

Мэтр Габриэль пожал плечами, поджал губы.

— Старик — точно нет. Опыт, умение, знание людей — это да. Обаяние! Возможно, у них иная магия, нечеловеческая. Цыгане — потомки какой-то древней раса. Какой только, неизвестно.

— Цыгане — потомки эльфов.

— Эльфов?!

Маг, аж затрясся, услышав такую новость. Вцепившись в меня, как клещ в холку лошади, маг потребовал, чтобы я рассказал ему все, что знаю. Пришлось пересказывать наши приключения в Шварцвальде, где мы обнаружили мертвую девочку, похоронили ее, сняв заклятие с Черного леса. Все-таки, я сумел сократить свой рассказ, потому что мне было интереснее услышать другое.

— А что вы скажете о Папуше?

— Вы сами заметили, что девушка не цыганка? У нее иной тип лица, кожи, темно-русые волосы. А если вас интересуют ее способности к магии — нет. Все, что есть у девушки, она почерпнула либо у своего деда, либо у других цыганок, либо на своем опыте. Но это и хорошо. У женщин-магов появляется бесплодие. Я же вам говорил, что за все в этом мире нужно платить. Ну, вы это и без меня знаете.

Да уж. Неизвестно, что хуже — бесплодие для женщины, или импотенция для мужчин. Впрочем, и то, и другое — поганая штука.

— А про меня вы можете что-то сказать?

— Увы, господин Артакс. У вас нет никаких задатков. Более того — вы сами непроницаемы для любого мага. Помните чашку, которую вы бросили мне при нашем первом знакомстве? Я догадался, что вы хотели помешать мне использовать против вас магию. На самом деле, — только, не хватайтесь за меч, — я начал прощупывать вас еще стоя за дверью. Сказать, почему? У меня были подозрения, что вы сами обладаете магией. Ну, сами посудите — человек проникает из Швабсонии в Силингию, потом отправляется в Шварцвальд, куда боялись входить триста с лишним лет, и снимает заклятие с Черного леса. Я — не самый слабый маг, но даже я не могу вам ничего сделать. Возможно, именно поэтому вы и смогли раскусить моего лжеслугу!

— В Шварцвальде был момент, когда я поддался чарам леса из-за чего мы с Папушей … э-э… забыли обо всем на свете, и нас едва не лопало какое-то чудовище.

— А вы уверены, что чары — как вы их называете, это не эманации, или запахи каких-то растений? Есть такое растение — страстоцвет.

Дурак, как же я мог забыть? Мне Папуша про страстоцвет говорила.

— Да, а что за чудовище?

— Жаба. С собаку величиной, яд на коже.

— И эта жаба жила в лесу, рядом никого не было? — уточнил волшебник.

— Ну да.

— Магические создания могут существовать лишь рядом с создателем. Ну, если сильно постараться, то такое существо может существовать неделю, две. Скажем, я могу создать своего двойника, но долго он не протянет. Думаю, что ваша жаба имела самую обычную природу. Ну, а то, что она огромная и ядовитая — бывает. Даже если предположить, что это была волшебная тварь, вашей жизни все рано бы ничего не угрожало. Ну, разве что, вы могли стать жертвой собственного воображения.

— Подождите. Но я же видел тень отца Кэйтрин, я постоянно общаюсь с брауни, я видел мертвую девочку. Кстати, я чуть было не сошел с ума от страха.

— Ну и что? — пожал маг плечами. — Если они реально существуют, то почему вы их не могли увидеть?

— Но как же так? Я видел мертвую девочку, ее глаза, мне было холодно!

Кажется, я едва не кричал, рассказывая об этом магу. Но тот, только ухмылялся. Потом, господин Габриэль вздохнул.

— Давайте проведем опыт. Только пообещайте, что не станете меня убивать, и попросите своего коня держаться подальше. Да, — встрепенулся маг. — Если посмотреть на вашего жеребца, можно подумать, что он не простой конь, а волшебный.

Я оглянулся, надеясь, что гнедой не услышал мага. Фух, повезло. Вон, пасется мой друг на лугу, травку щиплет. Услышал бы, точно бы господину Габриэлю не поздоровилось. Ишь, что придумал! Конь у меня волшебный, видите ли! Вполне себе обыкновенный конь, только умный. Иные и прочие кони и лошади ему и в подкову не годятся, хотя и они далеко не дураки. Просто, хозяева лошадей не желают понимать своих подопечных, вот и все.

— И что за опыт? — заинтересовался я.

— Смотрите. — С этими словами маг вытащил откуда-то из пустоты ту самую огненную шпагу. — Подставьте руку, — попросил он. — Только, не убирайте ее и ничего не бойтесь.

Я вытянул вперед левую руку, а Габриэль, что было сил, рубанул по ней. Мне стоило большого труда не отдернуть ее, но еще больше усилий ушло на обуздание желания выхватить меч, парировать багровый клинок, а потом нанести ответный удар. Но, к моему удивлению, огненная шпага прошла сквозь мою плоть, не нанеся никакого вреда.

— Однако! — только и смог я вымолвить. Я же вчера своими глазами видел, как волшебный клинок рассекал древки багров!

— Если бы здесь стоял другой человек, он бы получил ранение.

Как мне показалось, Габриэль с облегчением убрал магическое оружие. (Или оно само убралось — я так и не понял).

— Спросите — зачем мне иметь обычное оружие, если могу создать магическое? Но дело-то в том, что я и простым-то оружием не пользуюсь — нет надобности, а создавать магическую иллюзию, каждый раз наполнять ее силой стального клинка, молнии — это вытягивает столько сил, что лучше сражаться простой шпагой, а силы поберечь для более важных дел. Когда я сегодня вытащил «пламенеющий стилос», у меня просто не было выбора. Вон, сегодня, по своей дурости, я остался без обуви. Я, разумеется, могу создать себе магические сапоги, но поверьте, оно того не стоит.

Донельзя озадаченный открытиями, я ушел спать, а господин маг, при свете костра, принялся мастерить себе обувь из уцелевшей рубахи.

Утром, чуть свет, мы выехали. В прошлый раз я сюда ехал по тропе, а теперь мы сразу же выехали на торную дорогу.

Пахнуло сыростью. Стало быть, скоро приблизимся к мосту. Ну, так и есть. Не прошло и получаса, как показался каменный мост. Чуть в стороне — каменная хижина. Ну, где же смотритель моста? А, вот и он — широкоплечий, здоровенный. Рядом с ним дубина, похожая на каменную. Мой старый знакомец. Он, особо и не изменился. Хотя, нет. Запах был не такой стойкий, как год назад. Не иначе, парень помылся. Глядя куда-то в сторону, сказал:

— Фартинг с человека, да фартинг с коня. С вас — шесть фартингов.

— Чё-то у тебя со счетом неладно! — весело сказал я, нащупывая кистень. — Два всадника, да три лошади — пять фартингов.

— Я же сказал — шесть фартингов, — хмыкнул здоровяк, потянувшись к дубине. Потом, подняв голову, удивленно воскликнул: — Опять ты?

Смотритель моста бросил дубину, вытащил из под камня шлем, напялил на голову.

— Ладно, два фартинга с вас, и проезжайте.

— Да нету уж, давай, как положено, — полез я в кошелек.

Отдав смотрителю деньги за проезд, сказал, с укоризной:

— А мне сказали, что ты теперь все по-честному делаешь! А ты, мало того, что цены загнул, так еще и дурить пытаешься.

— Так а что делать? — развел парень руками. — У родича свадьба скоро, подарок нужен.

— У родича, это не у Тыр-Дыра часом?

— Хм… Артакс, когда ты его имя запомнишь? Он не Тыр-Дыр, а Дыр-Тыр.

Молчавший до сих пор маг с удивлением воскликнул:

— Так это же гоблин!

Теперь уже мы вдвоем со смотрителем моста укоризненно посмотрели на господина Габриэля.

— Это не гоблин, а щойзель! — сообщил я, возгордившись, что некоторые вещи я знаю лучше, нежели человек из волшебной страны.

— Да? — с сомнением вымолвил маг, рассматривая мостостроителя.

— Гоблины, те по пещерам живут, они, кроме охоты да рыболовства ничего не умеет! — гордо заявил шойзель. — А еще — мелкие они, по плечо будут.

Гоблинов я в Силингии еще не встречал. Но если по плечу шойзелю — то не такие и мелкие. Его морда, например, находилась на уровне моего лица, когда я сидел в седле. Стало быть, выше обычного человека.

— Ладно, извини, — примирительно сказал я. — Свадьба-то когда будет?

— Да уж скоро, — раздумчиво поднес шойзель огромную волосатую руку к голове. Сдвинув набок каску, почесал затылок. — Может, через год, может и через два. Вот, мне и пришлось цену за проезд поднимать. Ну, нельзя прийти на свадьбу с пустыми руками. Худым концом десять фунтов надо, а лучше — стоун.

Стоун[9]! Я присвистнул. Парень замучается, собирая медяков на стоун.

— Родич — дело святое, — согласился я. — Еще, скажи-ка, у тебя случайно сапог, или башмаков не завалялось?

— А тебе зачем? — спросил шойзель, глянув на мои сапоги, перевел взгляд на ноги придворного мага, замотанные в тряпки и перевязанные веревочками.

Смотритель моста ушел в свою каменную хижину, притащил щегольские башмаки с длинными загнутыми носами. Как я помнил, они совсем недавно вошли в моду. Правда, в моду Силингии, а в Швабсонии их не носят уже… Ну, лет пятьдесят, точно.

— Рыцарь тут как-то ехал, деньги за проезд платить не хотел. Ну, я его пропустил, но обувку оставил. Мол, деньги будут — заберешь. Как думаешь, вернется?

Я хмыкнул. Рыцарь этот, уже давным-давно пребывает либо в безымянной могилке, или в семейном склепе.

Шойзель все понял правильно.

— Вот и я думаю, что не вернется, — грустно сказал он. — Пропал мой фартинг.

— Ну, такие башмаки в прежние времена подороже стоили. Я тебе за них пять фартингов дам.

Отдав обрадовавшемуся смотрителю мелочь, передал башмаки не менее радостному волшебнику. Честно говоря, я и сам обрадовался. Все-таки, ехать с спутником, обутом в онучи, не особо комфортно. А то, что башмаки старомодные, ничего страшного. Камзол у мага тоже вышел из моды лет … не знаю сколько, назад.

— Ну вот, вы мне как подарок сегодня! — едва не плясал шойзель, пополнивший свою кубышку на полфунта, не меньше.

Решив ему немного помочь, я спешился, подошел к кургузому, вытащил из сумки мешок с медью, полученной от цыгана, отсыпал половину — на вскидку, фунта четыре будет, и отдал шойзелю.

— Это тебе для… — тут я замешкался, опять забыв, как зовут моего мостостроителя — Тыр-Дыр, или Дыр-Тыр? — и, потому сказал. — Для родича твоего.

— Это ему от тебя, или от меня? — с подозрением уставился на меня смотритель моста.

— Тебе. Ну, а уж куда ты его денешь, твое дело. Себе оставишь, ему отдашь. Считай, что я тебе авансом все проезды по мосту оплатил, идет?

Шозель ссыпал медяки за пояс и протянул мне руку. Я, с опаской вложил ладонь в огромную лапу, надеясь, что пальцы он мне не сломает. Но смотритель очень осторожно и аккуратно пожал мою руку, потом спросил:

— Артакс, ты сюда через горы добирался?

— Ну да.

— Ежели, захочешь побыстрее на той стороне гор оказаться, ко мне иди. Помогу.

Глава 14. Проклятый и благословленный!

Мне не за что любить Ульбург, я не раз хотел, чтобы этот город, меня предавший, как-нибудь день загорелся со всех четырех сторон. Но я отчего-то был готов спешиться и, поцеловать камни, которыми были вымощены улицы. Наверное, такие чувства испытывают к старой возлюбленной, которая тебе когда-то изменила, но ты, при встрече с ней, даже через много лет, осознаешь, что до сих пор ее любишь.

Я уже предвкушал, как буду проезжать по улицам города, вспоминая недавние события (ах ты, опять забыл, что прошел не год, а все пять, а пять лет — это не так и мало!). Вот здесь мы отбили ночной штурм герцога Фалькенштайна, здесь убили моих славных мальчишек из «летучего» отряда, а здесь я дрессировал «лапотных латников», обучая их азам военного дела!

Еще не заехав внутрь городских стен, уже отмечал недочеты, которые нужно исправить: ров, хотя покамест не забит мусором и отходами «жизнедеятельности», но уже пованивает, стоячая вода начинает прорастать тиной — стало быть, засорился канал, соединяющий ров с рекой. Если не прочистить, лет через пять водная преграда перестанет быть таковой. Далее — подъемный мост наличествует, он даже опущен, с утра пораньше, но обе цепи отсутствуют. Понятное дело, цепи дорогие, железа в них (м-да, а сколько железа в цепях?)… Десять стоунов? Сто? В общем, много. И куда, спрашивается, смотрит стража?

А стража уже никуда не смотрит, потому что у Надвратной башни нет караульных, а на стене, соединяющей Надвратную и Водяную башни, пасется одинокая коза, обрывающая листочки с кустика. М-да, если стены прорастают кустарником, хорошего мало.

И с камнями, которые я собирался целовать, тоже бы ничего не вышло — вместо них была грязь, конский навоз, гнилые овощи и все такое прочее. А ведь господин Лабстерман гордился, что улицы Ульбурга замощены не каким-то там битым камнем, а «головой кота»! Кто-то умудрился выковырять булыжники. Спрашивается — зачем? С другой стороны, рачительный хозяин сумеет все пустить в дело.

Рыночная площадь, зажатая между Городским магистратом и церковью святой Магдалины (надо же, вспомнил!), тоже не радовала. В былые времена, сюда с рассветом чинно шли местные торговцы, встававшие за собственные столы в торговых рядах, крестьяне, спешившие занять места за лотками. Помнится, только мясных рядов было не то три, не то четыре, два рыбных (один для морской, другой для речной рыбы), молочные, цветочные и овощные я даже и не считал. А куда делась гордость Швабсонии — изделия стеклодувов, поставившие Ульбург в один ряд с крупнейшими городами империи? Не видно возов с соломой и дровами.

В мясном ряду я узрел пару унылых торговцев, перед которыми были разложены синюшные куски мяса (не позарится и ворона!), рыбный ряд был пуст, в овощном и цветочном торговали луком и репой, да прошлогодним горохом.

Церковь святой Магдалины, окруженная каменной оградой, за пять лет еще больше утонула в земле. Конечно, храмы под землю не уходят. Давным-давно, когда я еще был только десятником в армии доброго дядюшки Руди, наш полковой капеллан, родившийся в семье сельского священника, объяснял мне, что на самом-то деле, не церкви уходят под землю, а земля «устремляется» вверх. Могильные холмы, окружающие храмы, поднимаются вверх. За годы, а то и столетия, люди хоронили своих усопших — стариков, взрослых и детей, ставя гробы на останки тех, кто когда-то ходил по земле, а потом и сами ложились в эту землю.

Наш капеллан был отчаянная голова! Во время войны с кочевниками, напавшими на Моравию, он хватал в руки крест и храбро шел в атаку, не подумав надеть под сутану кольчугу. И, что удивительно, ни один воин-язычник не тронул патера саблей, не выпустил в него стрелу. А вот во время войны с мятежным герцогом Фолькешем, когда святой отец, по привычке, пошел впереди меченосцев, его сутана была мгновенно пробита тремя, а то и четырьмя стрелами.

Придворный маг Габриэль, терпеливо ждавший, пока я налюбуюсь храмом и кладбищем, спросил, указывая рукой на что-то:

— Господин Артакс, а вон там, не вам ли памятник?

Неподалеку от ратуши и в самом деле был памятник — грязно-серый, засиженный голубями.

Спешившись, мы подошли ближе. Я-то надеялся, что памятник будет в полный рост, отлитый из звонкой меди или, высеченный из камня. Мрамор, конечно, это уж чересчур, а вот гранит вполне подойдет. А если меня изобразят верхом на Гневко, тогда совсем красота! А тут… На постаменте, высотой с колено, стоял невзрачный человечишка, ростом с гнома, державший в руках нечто кривое. Странный панцирь, отдаленно напоминавший кирасу, обернут не то полотенцем, не то простыней. Или, это все-таки тога? И что за материал такой? Страшненький такой памятник.

— Поскупились, — сказал маг.

Я покосился на господина Габриэля. Он что, издевается? Нет, маг был вполне серьезен. Хмыкнув, мой спутник потер у памятника ногу, обутую в сандалию, и хмыкнул снова. Расхмыкался, господин придворный маг. Хмыкать и я умею.

— Для спасителя города могли бы памятник из чего покрепче поставить, а не из гипса. А коли гипс, так его нужно хотя бы раз в день водой поливать, иначе потрескается.

А ведь он прав, это гипс. Вон, уже и трещины пошли, из которых торчит проволока. Понятно, почему меч кривой — проволока прогнулась, клинок обвис.

И место здесь… Хорошее место. Когда-то колодки на этом самом месте стояли. И я тут стоял, в колодках. Вот, теперь гипсовое непотребство стоит.

Я плюнул, пошел к коню.

Моя бывшая возлюбленная. Пожалуй, как хорошо, что ты меня бросила.

Гневко без понукания вывез меня с площади, повернул на узкую улочку. Ну, конечно же, он повез меня в гостиницу, которую содержала когда-то добропорядочная фрау Лайнс. Вряд ли гнедой думал о покойной Уте, но он хорошо помнил своего друга. Но Китц (если он жив, конечно), должен жить на ферме, у старших сестер. Помнится, они собирались избавиться от гостиницы и жаловались, что магистрат требует непомерный налог!

Но мне надо завершить кое-какие дела в Ульбурге, так что — все равно искать гостиницу, какая разница, где останавливаться? Но по запустению, ее могли и закрыть. Нет, надпись на месте.

Но что мы увидели, подъехав к воротам? Вернее — кого?! А увидели мы сидевшего на столбике огромного рыжего кота!

Гневко рванул к своему другу, склонил голову и принялся тереться мордой о кошачью голову. А Китц, привстав на задние лапы, передними обхватил голову коня, прижался к ней, замурлыкав от счастья. Уси-пуси. (Ну, это я так, чтобы читатель не подумал, что я излишне сентиментален, но, если честно, пришлось отвернуться в сторону, чтобы Габриэль не увидел моих глаз.). Я бы и сам с удовольствием пообнимался с котом, но не стал мешать.

Отправив приятелей в конюшню, определив туда лошадей (конюх был незнакомым, но откуда мне знать всех жителей города?) и, присмотрев, чтобы засыпали зерна, мы с господином Габриэлем отправились в саму гостиницу.

А ведь здесь ничего не поменялось. Небольшой холл, он же обеденный зал, и две старушки, так похожие на молодую женщину, которую я когда-то любил. Та, что постарше, звалась Гертрудой, а помоложе — Эльзой. Но вот, какая из них старше, которая моложе, я уже и не определю. За пять лет они сильно состарились. Даже не верилось, что у меня с ними была легкая, ни к чему не обязывающая интрижка. (Да что уж там! Интрижка… Если называть вещи своими именами, я переспал с обоими сестрами.)

Останься Ута жива, ей было бы всего сорок лет и, она была меня моложе лишь на восемь, а не на тринадцать лет, как раньше.

Я представил своего спутника как мэтра Габриэля. Верно, серьезный вид господина мага вызывал к нему почтение со стороны старых женщин, потому что его одежда вызвала легкую оторопь.

— А вы совсем не изменились, господин Артакс, — сказала первая старушка. — Напротив, даже помолодели!

— Эльза, нужно говорить — господин граф! — укорила ее вторая старуха.

Ну, теперь я хотя бы знаю, кто есть кто.

— Не надо титуловать, — попросил я, криво улыбнувшись, — Для вас я либо Артакс, либо Юджин.

— Как скажете, господин Артакс! — едва ли не хором ответили старушки.

— Да, а с чего вы взяли, что я граф? — удивленно спросил я.

— Эх, господин граф, господин Артакс, — сказала Гертруда. — Здесь у нас столько всего произошло! Расскажем. Но вы, и ваш спутник, наверное, устали с дороги? Можно отнести ваши вещи в комнаты для гостей, а потом мы спустимся в мыльню. К сожалению, не можем предложить вам вымыться целиком, но воды для умывания согреем. Если хотите, завтра закажем бочку воды, тогда вы можете принять ванну. Вы хотите поспать с дороги, или, вначале предпочитаете перекусить?

— А что у вас есть? — поинтересовался маг, успевший оголодать.

— Увы, сегодня можем предложить только оладьи с вареньем, — вздохнула Эльза. — Но если вы останетесь у нас на несколько дней — а мы так рады постояльцам! — вы скажете, чего вы хотите. Помнится, господин Артакс очень любил жареную печенку!

— Да я ее и сейчас люблю.

— Мы можем ее приготовить на ужин. А вам, господин Габриэль?

— Все, что любит господин Артакс, люблю и я, — улыбнулся волшебник.

Оладьи сестры делали замечательно! Впрочем, как и все остальное.

Когда мы, умывшиеся с дороги, уминали оладьи с вареньем, сестры рассказывали о том, что случилось в городе за время моего отсутствия. Первой начала рассказ Гертруда:

— После того, как вас объявили погибшим — а мы не стали рассказывать, что вы живы, в город приехала комиссия. Там были и люди вашего брата — нового императора Фризляндии, Полониии и Моравии. Мы теперь в союзе с вашей империей. Вас долго искали, но не нашли. Один из городских стражников поклялся на Библии, что видел, как вы упали в реку и утонули. Раньше бы город выгнал имперских чиновников, сел в осаду, но теперь все были в растерянности. Да и после войны с герцогом Фалькенштайном у города не было сил на это.

— А что случилось с первым бургомистром? — спросил я.

— Господин Лабстерман стар и очень болен, — вмешалась Эльза. — Комиссия не нашла в его действиях никаких нарушений закона. Он выступал на суде обвинителем в соответствие с законом города, а свое обвинение строил на показаниях свидетелей — Эдди и Августа. Хотели допросить Эдди, но его нашли повесившимся. Кроме Гертруды, никто не знал, что именно он убил Уту. Нас тоже допрашивали. Поначалу, мы очень боялись, но когда нам сказали, что нас будут пытать, мы рассказали всю правду. Про то, что слышали голос Август, поначалу, не хотел говорить, но к нему применили пытку и он рассказал, что ему заплатил господин Любек. Но Любек, к тому времени, тоже был мертв. Кажется, это вы его и убили?

Да, Любека убил я, воткнув в его глаз попавшуюся мне в камере соломину. Прочная соломина была, крепкая… Впредь, тюремщики по сто раз станут проверять подстилки узников.

— Этот, который Эдди, он точно сам повесился или ему помогли? — вмешался маг.

Сестры переглянулись.

— Ну, господин Габриэль, кто же теперь это скажет? Мальчика нашли в старой башне, свидетелей не было. Он висел на балке, а под ногами валялась опрокинутая бочка. Говорили, что удавился от стыда. Мол, убил жену своего начальника, который был добр к нему. Мертвого уже не спросишь.

У меня же были сомнения, что мальчишка повесился от стыда. Нет, такие как он от стыда с собой не кончают. Что-то другое. Ему кто-то помог. Либо первый бургомистр, либо Жан Оглобля. А бочку можно и подложить (подкатить, то есть), для правдоподобия. Но, у мертвеца уже точно, не спросишь. Физиономия Габриэля говорила, что мертвого тоже можно спросить! Хорошо, что у него хватило ума не высказать это вслух. Сестры бы не поняли. Да и я тоже.

Стараясь отвлечь мага от нечаянных слов, я спросил о другом.

— Гертруда, но ты же мне сама говорила, что слышала голоса троих — Лабстермана, Любека и Эдди? Ты не стала рассказывать про бургомистра?

Женщина стыдливо потупилась. За нее ответила Эльза.

— Любек и Эдди уже были мертвы. К нам пришла дочь господина Лабстермана, плакала, убивалась и просила, чтобы мы ничего не говорили о ее отце. Она и так вдова, у нее двое детей. Если бы казнили отца — то конфисковали бы и его имущество, ей бы пришлось нищенствовать. Нам стало жаль бедную женщину. В конце-концов, это не бургомистр убил нашу сестру, а Эдди.

— Только из-за этого? — нахмурился я. Что-то мне тут не нравилось. Все-таки, я немного знал сестер Уты.

— Да, девочки, лучше бы вам сказать правду, — поддержал меня маг.

Ну, с высоты его возраста и я, и Гертруда с Эльзой (а мы с ними были ровесниками), были сущими молокососами, а вот сестричек такое обращение повергло в оторопь.

— Ну, так вы говорите, говорите, не стесняйтесь, — дружелюбно попросил маг, взмахнув левой рукой, словно бы отгоняя назойливую муху.

Сестры, вероятно, даже услышали жужжание, потому что тоже помахали руками, а потом начали говорить.

— Дочь Лабстермана сказала, что если я расскажу про ее отца, то он на допросе расскажет, что это я подсыпала снотворного Артаксу. И что бургомистр скажет, что я хотела купить для вас яд. Что знала, что он собирается продать вас на рудник графа Флика и, что была с ним в сговоре, — призналась Эльза.

Глядя на сестру, начала признаваться и Гертруда.

— Дочь Лабстермана еще пообещала, что если никто не узнает о ее отце, то город снизит налог на наследство наполовину. Стало быть, мы заплатим не пятьсот талеров, а двести пятьдесят. При этом — двести пятьдесят талеров Лабстерман отдаст нам сам, безвозмездно.

«Молодец, господин Габриэль! — мысленно похвалил я мага. — И от тебя польза бывает!»

— И чем все закончилось? — поинтересовался я. — Лабстерман вышел сухим из воды, это я понял. Но хоть кого-то наказали?

— Император приказал казнить старого Августа, за лжесвидетельство, а потом он лишил Ульбург статуса «вольного города», — вымученно улыбнулась Эльза. — Высший имперский суд постановил, что Ульбург не может существовать как вольный город. Я даже запомнила — город не смог провести надлежащего расследования преступления, в результате чего пострадала высокопоставленная иностранная особа! Но, как говорят, это лишь повод.

— Если бургомистры не были признаны виновными, то почему наказали город? — вмешалась Гертруда. — Из Ульбурга увезли печать, свод законов был сожжен на площади, а вместо бургомистров был назначен императорский наместник. Налоги теперь собирают не ратманы, а имперские чиновники.

— А что случилось с Жаком Оглоблей? — поинтересовался я. Поправился. — С Жаком Пердиккой, одноногим. Он же тоже свидетельствовал против меня.

— Да, я слышала о таком, — кивнула Эльза. — Но он исчез. Его искали, а потом имперские чиновники объявили, что Пердикка не вписан в книгу граждан Ульбурга, что он незаконно владеет землей, трактирами, чем-то еще, я уже и не помню. Все его имущество было конфисковано в императорскую казну. Да, это тоже вменили в вину бургомистрам. Не всем, а господину Кауфману. Он должен был следить за правильностью принятия в горожане.

— Господа, вы не подумайте о нас плохо, — взяла меня за руку Гертруда и, вроде бы, попыталась ее поцеловать, но я тихонечко отвел руку в сторону. — Мы с сестрой — две старые больные женщины. Мы собирались продать гостиницу, потому что налог в пятьсот талеров — огромные деньги. Это больше, чем стоимость самой гостиницы. Но жизнь на ферме — очень тяжелая. Если нанимать работников, самим будет нечего есть, а работать в полную мы уже не можем. Мы подумали, и решили, что если продадим ферму хотя бы за пятьдесят талеров, то в гостинице, с постояльцами, сумеем прожить до конца наших дней. Но земля вокруг Ульбурга подорожала, народ хочет уехать из города, и мы смогли выручить целых двести талеров! Нам хватит до конца наших дней! Мы даже можем не брать постояльцев.

Я прикинул, что старухи (хм…а сам-то?) теперь богатые дамы. Наемник по первому году службы получает четыре-пять талеров в месяц. В год — шестьдесят талеров, плюс процент с добычи (ну, еще собственные трофеи, которые удается утаить от полкового начальства). В среднем, набегает сто талеров. На сто талеров, если особо не шиковать, можно прожить лет пять, а то и десять. А если у сестер есть собственный дом, возможность готовить, а не питаться в трактире, им вполне хватит лет так на двадцать. Двадцать лет — огромный срок! Пожалуй, если соберутся выйти замуж, так и жениха найдут.

Глава 15. Последний из «летучих»

Редкие прохожие с удивлением пялились на человека, копающегося в сточной канаве. Ну, если уж быть совсем точным — я возился под небольшим мостом, переброшенным через канаву. Но, кому какое дело? Мало ли что человек мог обронить? Кошелек там, колечко. Или сумку с важными вещами.

Оставив уставшего мага на попечение сестер Лайнс (Да, а почему Лайнс? У них же должна быть другая фамилия? Ну, неважно) и, одолжив у них старую одежду, (подозреваю, что она осталась от покойного мужа Уты) — штаны, слишком короткие для меня, зато — широкие в поясе, пошел к сточной канаве. Мне хотелось отыскать свои награды, которые успел спрятать. Я не собирался их носить, уподобившись породистой собаке, хвастаться перед пьяными друзьями. Мне хотелось, всего-навсего, поместить свои кресты, звезды и медали, собранные за двадцать лет службы, в небольшую витрину в библиотеке. А когда-нибудь, (очень на это надеюсь!) когда у нас с Кэйтрин вырастет сын, я буду показывать парню свои регалии и рассказывать о подвигах. Дочь — тоже неплохо. Я разрешу ей играть блестящими висюльками.

А еще там лежали мои пергаменты. Весь послужной список, дипломы, свернутые в трубочку.

Конечно, за пять лет кое-какие награды испортились, чернила могла сожрать вода, но я надеялся, что смогу почистить, поправить. Ну, а еще у меня есть знакомый маг.

Увы, сколько я не копался в канаве и под мостом (на потеху немногочисленных мальчишек), но ничего не нашел. Нет, вру. Рука зацепилась за что-то твердое, и на свет божий вылез тяжеленный комок грязи. Он еще и звенел! О, так это те самые деньги, что я отобрал у Уты (мои деньги, присвоенные лжесупругой!) — не то двести, не то триста талеров медью и серебряной мелочью. Для кого-то довольно приличная сумма. Опасаясь, чтобы ветхая ткань не рассыпалась, сунул в мешок. Но все равно, привлек внимание мальчишек.

— Дядька, дай денежку! — потребовал один из них, самый наглый.

Их было человек пять. Обычные уличные сорванцы, встреча с которыми опаснее встречи с голодным волком. Судя по драной одежде — из бедных семей, не то — беспризорники. Возраст — от двенадцати до пятнадцати. Самый поганый период в жизни мальчишки, когда силенки уже есть, а ума еще нет.

— Дам, а потом еще и поддам, — пообещал я, улыбнувшись, демонстративно положив руку на рукоять ножа (с нарядом господина Лайнса меч никак не гармонировал!).

Видимо, взгляд у меня был не очень добрым, потому что малолетки попятились.

— Эй, парни, — окликнул я мальчишек. — А хотите поделюсь? Но отработать надо.

Самый старший и, самый крепкий, очевидно вожак, внимательно смотрел на меня. Слишком внимательно. Так, словно рассматривал, пытаясь узнать. Вряд ли мальчишка мог меня помнить. Ну, сколько ему могло быть во времена осады? Лет девять-десять. Еще ладно, было бы ему лет двенадцать, то он мог бы быть в «летучем отряде» (еще называвшемся «летучие мальчишки»). Но по моему настоянию, младше двенадцати лет в отряд не брали. Хотя, мне показалось, что этого мальчишку я где-то видел, а вот узнать не мог. Это взрослые за пять лет почти не меняются, а мальчишки, становясь юношами, очень даже.

— Парни, отойдите подальше, мне с дядькой поговорить надо, — приказал вожак своей маленькой банде и те беспрекословно ушли. Повернувшись ко мне, улыбнулся, показав белые зубы. Правда, двух передних недоставало.

— Комендант, ты меня не узнаешь?

Ну, кто это мог быть? Неужели…

— Яник? — неуверенно предположил я.

Улыбка парня стала еще шире.

— Он самый!

Яник, самый младший из «летучих мальчишек». Да, ему было десять, а не двенадцать, потому что его привел Жак Оглобля. Пять лет назад, мальчишка кинулся бы ко мне на шею. Ну, или полез бы драться, как это было когда-то, когда он не смог опознать в заросшем бродяге бывшего командира. А теперь — сама сдержанность!

— Эх, нам бы с тобой где-нибудь посидеть, поболтать, — вздохнул я, критически осмотрев свою грязную и вонючую одежду. Идти в гостиницу мыться и переодеваться не хотелось. Подумав, предложил: — Слушай, а твои парни мне одежонку какую-нибудь не спроворят? Вон, пусть возьмут на расходы.

Я протянул Янику мешок.

Парень вздохнул, покачал головой и, посмотрев на меня как на маленького и бестолкового ребенка, вытащил из мешка штук пять мелких серебряных монет, сунул их себе в карман, потом вытащил еще пару штук. Свистнул, а когда подбежали ребятишки, дал одному из них обе монеты и приказал:

— Вот, видите дядьку? Он мой большой друг. Надобно одежду отыскать. Не красть, а купить.

— Если у старьевщика взять, одной хватит, — рассудительно сообщил конопатый парнишка, в одежде, состоявшей из сплошных дыр и заплат, пришитых через край. — А в другие лавки нас все равно не пустят.

— Комендант, а ты … ой, простите, вы будете носить одежду от старьевщика? — поинтересовался Яник.

— Ну, мне бы только эти тряпки поменять, — сказал я. — Чтобы не сильно воняло. Мы ж с вами в какую-нибудь харчевню сходим, верно? Парни твои перекусят, а мы переговорим.

Молодежь скривилась, дружно сглотнув слюну. Похоже, есть им хотелось, но дорога в харчевню была заказана. Оно и понятно. Какой трактирщик впустит шайку малолетних оборванцев?

— Сейчас переоденусь и пойдем.

— Не впустят, — уверенно сказал конопатый.

— Ничего, мы попросим, — усмехнулся я. — И мешок бы еще куда-нибудь девать. Давай-ка, возьми себе и своим парням горсть, а остальное отнесешь в гостиницу. Наверняка знаете, где я остановился?

— Ну, как не знать! — ответил Яник. — Народу к нам теперь мало ездит, все на виду.

Я не стал уточнять — зачем малолетняя шайка смотрит на народ, въезжающий в город, и так понятно. Пошуровав в мешке, стараясь, чтобы попались хотя бы пфенниги, сунул себе горсть, и протянул мешок вожаку.

— Может, сам и отнесешь? Ну, денег возьмешь, сколько надо, — предложил я. — Сестрицам скажешь — мол, постоялец задержится. Только, мешок им не отдавай, в конюшню отнеси.

— О, а там … — начал парень, но оглянувшись на своих дружков, не стал называть имя коня. Полагаю, имя гнедого не менее известно, чем мое.

Вообще, Яник толковый парень. Удержался, ни разу не назвал меня по имени. Правильно. Мне пока светиться не хотелось. И так рисковал со своей приметной рожей и бритой башкой, хотя башка и была под шляпой.

В чем преимущество маленьких городов. Наверное, не прошло и десяти минут, как мне принесли более-менее приличную одежду, а Яник умчался в гостиницу. Пока его ждали, я успел надеть на себя чьи-то шмотки. Вполне приличные, если не считать того, что на штанах, там где задница, красовалась заплата, а на камзоле, прямо у сердца, была заштопанная дыра.

Вожак вернулся задумчивый. Посмотрев на меня, спросил:

— Скажите, а как с ума сходят?

— Не знаю, сам пока не сходил, — честно ответил я. — А что случилось?

— Может такое быть, чтобы лошадь человеческим языком говорила?

— Не может, — твердо ответил я.

— Ну, тогда я точно, спятил. Померещилось, что ваш конь мне что-то сказал.

— А что померещилось? — заинтересовался я.

— Померещилось, что он мне сказал — передай Артаксу, чтобы меня позвал, если что. Услышу, и прибегу.

— Артаксу?

— Самому Артаксу?!

— Да не фига себе!

— Так он что, не помер?

Пришлось показать мальчишкам кулак, чтобы замолкли.

— Ну, он же тебе не по-человечески сказал, а проржал? — спросил я.

— Ага, — кивнул парень. — Сказал — иго-го, но я почему-то понял.

— Ничего страшного. Я своего коня тоже понимаю. Правда, — вздохнул я, — не всегда.

— Фух ты, — выдохнул парень с радостью. — А я-то решил, что все, пора мне в Скорбный дом.

— Если ты сумасшедший, то в Скорбный дом не захочешь, — утешил я парня. — Все сумасшедшие, которых встречал, считали себя нормальными.

В харчевню, куда мы зашли, нас поначалу и впрямь не хотели пускать. «Прошлый» Артакс уже начал бы крушить хозяину ребра, «нынешний» только загадочно улыбнулся, пошелестел монетами, отчего хозяин подобрел, проникся почтением (не ко мне, а к серебру, разумеется) и был готов впустить не только оборванных пацанов, а стадо коров.

— Дружище, нужно накормить ребятишек, и меня заодно. Чтобы много и вкусно. Мясо, овощи. Ну, что я тебе говорю, сам знаешь.

— Будет, все будет, и мясо, и овощи, — радостно закивал хозяин. — Только, подождать придется. Но чтобы червячка заморить, чё-нить да принесу.

Оно и понятно. В Ульбурге клиенты не частые гости, и кухня не станет готовить впрок, как раньше. Но чтобы наши челюсти не скучали, нам принесли сыр и пиво. Пиво я не пью, но чтобы не слишком-то выделяться, не стал отказываться, а оставил кружку, делая вид, что прихлебываю. Сыр оказался на удивление неплохим.

Мы с Яником усадили парней, а сами перебрались за другой стол, чтобы слегка посекретничать. Позволив парню утолить первый голод, я начал расспросы.

— Ты же наверняка знаешь, кто убил Эдди?

— Знаю, — ответил Яник, сдувая с пивной кружки пену. Отхлебнув, с удовольствием зажмурился и, совершенно спокойно сказал: — А мы его убили.

— Мы — это кто? Летучий отряд? — уточнил я.

Яник замешкался с ответом, наслаждаясь пивом. Глядя на него, я тоже взял кружку, понюхал, скривился и поставил обратно. Подумав, пододвинул ее парню. Не пропадать же добру.

— Угу, — кивнул мальчишка, берясь за ручку.

Надеюсь, что с двух кружек пива парня не развезет. Ну да, вожак стаи должен знать меру.

— Я сам-то еще мелкий был, но ребята постарше сказали — Эдди кончать надо, он нашего коменданта предал. Мало того, что старуху трахал, а потом убил, так и вину на Артакса свалил! Знаете, господин комендант, как вас все парни уважали? Вот, подстерегли его, в старую башню оттащили, а потом и повесили. Хотели еще господина Жака грохнуть, но тот исчез.

— А куда исчез? — спросил я.

— А вы, господин комендант, до сих пор не пьете? — уходя от ответа, поинтересовался Яник, принимаясь за вторую кружку.

— Да знаешь, все собираюсь начать, но собраться не могу, — пошутил я. — Может, как-нибудь позже.

— Не-а, не надо, — помотал головой парень. — У нас за последний год народу от вина больше померло, чем от войны. После осады герцога — ну, той самой, двести человек похоронили, а нонче — уже целая тысяча. Патер наш так сказал — а он счет ведет!

— А что такое? — удивился я.

Мой собеседник отвлекся — трактирщик принес огромный поднос, на котором стояли глубокие тарелки, заполненные скворчащим мясом и нежно пахнущими овощами.

— Так, работы-то нет, — пояснил Яник, старательно орудуя вилкой. Прожевав и, запив пивом, парень пояснил: — С тех пор, как наш город имперским стал, император налог на стекло ввел. Кто стеклянную посуду, или стекло в окна вставлять станет — плати в казну. Теперь и окна стеклить дорого, и бутылки стеклянные покупать. Вон, видели, небось, что в половине домов вместо стекла дощечки вставлены?

И впрямь. С утра, когда ехали, я видел, что половина окон стали «глухими» — вместо небольших кусочков стекла, получавшихся при разрезании пополам горячего стеклянного шара (да, про донышко чуть не забыл — его отрезали первым), в окна горожан были вставлены крашеные кусочки досок. Решил, что мода такая. Теперь понятно. И кружки трактирщик принес не стеклянные, а глиняные. И это в Ульбурге, столице стеклодувов!

Яник, между тем, продолжал свой грустный рассказ:

— Виноделы теперь вино либо в бочках продают, либо в бутылки глиняные наливают. Стеклянную посуду мало кто может себе позволить. Пытались в империю Лотов продавать — так на границах таможня! Господин Заркаль — ну, старшина стеклодувов, умом тронулся, когда вся посуда назад пришла. Он тогда четыре телеги стекла перебил! А у нас половина города либо стеклодувы, либо те, кто с ними работает. А посуду да оконное стекло не берут, значит, денег нет, и жрать нечего. Вот, стали разбегаться. Ремесленники разбегаются, ярмарок нет, заезжих купцов нет. Худо. Все мои приятели, из «летучего отряда» поразбрелись. Кто в деревню подался, в батраки, кто в армию. Я бы и сам ушел, но куда я своих оглоедов дену? (Яник кивнул на стол, где сидели его малолетние подельники.) Нищенствуем потихоньку, по ночам кое-кого стрижем. Ну, не пропадать же с голоду?

Стало быть, никакого проклятия нет. Даже обидно. Но с другой стороны, можно порадоваться, что я здесь не причем. Да, а с чего я решил, что народ считает, что город проклят из-за смерти какого-то героя? От сказочки, рассказанной девчонкой в трактире? И, отчего мы с магом решили, что памятник, стоящий у ратуши, именно мне?

— Яник, ты мне про Жака ничего не сказал. Как я понял, ты знаешь, где он?

— Знаю, — кивнул парень. — Только, не сердитесь на меня, господин комендант, сказать не могу. Даже вам. Я слово дал! Господин Жак — сволочь, конечно, но предать я его не могу, не имею права. Чем я тогда буду лучше Эдди?

Таких, как этот мальчишка — уважаю. Я помнил, что старшина нищих Жак Оглобля избивал своих малолетних помощников, а одного даже убил. Но кто сказал, что слово нужно держать лишь в отношении хороших людей? Я молча пожал парню руку, кивнул остальным ребятишкам, и ушел. На сегодня у меня оставалось еще одно дело в этом городе.

У дома господина Лабстермана, я постучал в дверь, и, отстранив слугу, попытавшегося задержать меня (здоровый парень, но пузо слабое, удар не держит!) и прошел наверх, где располагалась спальня.

Не надо быть лекарем, чтобы понять, что бывший первый бургомистр бывшего вольного города Ульбурга, герр Лабстерман умирает. Когда я с ним познакомился, пять лет назад, он был тощим, но довольно крепким пожилым человеком. Теперь же, на постели лежал не человек даже, не скелет, а только тень, обтянутая кожей. В затхлой комнатушке было трудно дышать из-за запахов мочи, пота и, какого-то лекарства. Невольно закашлявшись, я уловил еще один запах. Запах скорой смерти.

Полная женщина, с темными волосами, стоявшая у постели, в ужасе смотрела на меня. Интересно, я ее знаю, или нет? А, так это дочь Лабстермана. Кажется, в былые времена она была стройнее.

— Господин Артакс! — закричала женщина, закрывая собой постель, где умирал отец. — Дайте ему уйти самому! Ему и так тяжело!

Я осмотрелся по сторонам, выискивая, куда бы сесть. Кивнув женщине, попросил:

— Фрау, прошу прощения, не знаю вашего имени, принесите мне табурет.

Видимо, осознав, что если страшный гость просит табурет, значит, он не собирается убивать ее отца, женщина тихонько сказала:

— Меня зовут Агнет.

— Заранее благодарю вас, фрау Агнет.

Фрау Агнет принесла табурет, поставила возле изголовья умирающего. Я сел, посмотрел на бывшего бургомистра. Он спал, откинув на подушку узкое пергаментное лицо, из уголка рта стекала струйка слюны. Агнет торопливо вытерла рот старика.

— У нас только что был лекарь. Он дал отцу маковую настойку. Без нее отец кричит от боли, не может заснуть. Он часто говорит, что это ему кара за все, что он сделал в отношении вас.

Я еще посидел, еще немного посмотрел на Лабстермана, а потом встал и собрался уходить. Делать мне здесь было нечего. Даже если бы он очнулся, что я ему скажу? То, что он негодяй и мерзавец? А смысл? Если человеку известно, что он негодяй, от моих слов никакого толку не будет. А если он это осознает, тогда тем более нет смысла ничего говорить. Он уже все себе сам сказал.

— Господин Артакс, если отец очнется, сказать ему, что вы приходили? — спросила женщина. — Он думает, что вы утонули в реке. Ему было бы легче умирать, осознавая, что вы живы.

Я пожал плечами. Мне было все равно — узнает бургомистр, что я жив, или нет. Я жив, но где Ута, где те мальчишки, убитые по его приказу, его же зятем? Где жители города, погибшие по прихоти Лабстермана? Хотя, какая теперь, к тоффелю разница? Облегчать ему уход в мир иной я не собирался, но и отягощать тоже. Мне захотелось поскорее сбежать из этого дома — вместилища боли, и былой подлости.

— Что мне сказать отцу? — настаивала фрау.

— Скажите ему, что Артакс просил передать — он вырастил замечательную дочь. Очень заботливую. Мне самому бы хотелось иметь такую. Не сомневаюсь, что и внуки не хуже!

— Артакс, его внуки — это его дети, — глухо сказала фрау, склонив голову. — Кнут был не силен по мужской части и, постоянно пьян. Он даже не помнил, где находится супружеская постель.

Вона как! Странно, но я что-то такое и предполагал. Мне еще в прошлый раз показалось, что дочь любит своего отца не только дочерней любовью. Странно лишь, что они сумели сохранить все в тайне.

— Артакс, — внезапно схватила меня женщина за руку. — Я не знаю, зачем я вам это сказала, но поклянитесь, что об этом никто не узнает!

Осторожно высвободив захват, я снова пожал плечами:

— Клясться не стану, но об этом никто не узнает. Да и кто я такой, чтобы болтать об этом и осуждать? Дети растут здоровыми?

— Слава Богу! — осенила себя женщина крестным знамением. — Старший в этом году впервые уехал закупать шерсть у пейзан. Младший пока в учениках.

— Вот и хорошо. А теперь, прощайте, фрау Агнет, мне пора.

— Господин Артакс, может быть, дать вам денег?

— Денег? — удивился я. Вспомнив, что на мне наряд от старьевщика, рассмеялся. — Нет, фрау, у меня достаточно денег. А мой костюм — это просто случайность. Испачкался, когда шел сюда, пришлось взять, что попалось под руку. Прощайте…

— Артакс, постойте, — остановила меня фрау. — Чуть не забыла. У отца остались ваши вещи. Он говорил, что они очень важны для вас.

Женщина полезла в шкаф, и вытащила оттуда тяжелый узел. Не веря своим глазам, я принялся его разворачивать. Господи! Здесь были мои доспехи, мой меч и шлем, а еще — кожаная сумка с наградами и пергаментами.

Глава 16. Научные штудии

Мудрые люди говорят — как ты начнешь путешествие, так оно и пройдет. Наша поездка началась с непредвиденной остановки, а теперь мне начинало казаться, что она сплошь состоит из таких остановок. Такого со мной раньше никогда не было. Привык, что все идет четко, по плану: из пункта «А» в пункт «В» я еду за два дневных перехода, из «С» в «Д» — за четыре. Теперь же, ничего не оставалось делать, как смириться. Ну, а что делать? Во-первых, следовало одеть и обуть господина мага, чтобы он выглядел не как провинциал, вытащивший наряд из сундука прадедушки, а как бюргер средней руки. Лучше бы его нарядить сообразно легенде о странствующем ученом, но как ученые мужи одеваются в дорогу, я не знал. В моей «альма-матер» профессорам приходилось ходить в мантиях, квадратных шапочках (студенческие были круглыми), но в дороге такой наряд не очень удобен.

Портной, как и сапожник, разумеется, крутили головами и причитали, что смогут сделать платье и новую обувь не раньше, чем за два дня. И это, невзирая на отсутствие заказчиков. Трясти мощной и торопить мастеров я не стал. Одежда — это еще куда ни шло, но обувь должна быть удобной. Ну, раз такое дело, заказал новый наряд и для себя. Если в поисках наследника поедем в мою «альма матер», надо выглядеть поприличнее. Правда, сапоги оставил свои — для дороги лучше иметь разношенные.

Было еще одно дело, но его я поручил Эльзе и Гертруде — рассортировать весь ворох серебряных и медных монет, скопившихся у меня. Дамы потратили на это полдня, увлеченно разбирая серебряные полуталеры, медные фартинги и пфенниги, серебряные и медные кругляши неопределенного номинала, установив, что я владею наличным капиталом в двести сорок семь талеров и семьдесят фартингов. Даже если возить монеты в талерах, а не мелочью, получается приличная ноша[10]. Потому, оставив себе на насущные нужды немного разменных монет, поручил сестрам обменять серебро и медь на золото. В результате, я стал обладателем десяти золотых монет. Сестры что-то там говорили, что меняла не захотел дать им больше, мотивируя это плохим качеством меди (полежи-ка пять лет в канаве, еще не то будет!), но судя по их блестящим глазенкам и хитрым рожам, дамы сумели «наварить» на обмене сверх обещанных им пяти процентах. Ну, идти перепроверять я все равно не пойду, тем более, что десять золотых — очень хорошая сумма, а вкупе с уже имеющимися, этого вполне хватит и на поиски, и на непредвиденные расходы (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!).

Заплатив аванс портным и сапожникам, я отправился к оружейнику. Мои нынешние доспехи и меч (я называю его старым, но он достался мне от управляющего рудниками Фликов, фон там какого-то, чей обоз мы разграбили) были неплохи, но не шли ни в какое сравнение с «родными», сделанными на заказ после моего пятилетнего контракта с королем Руди. Я вбухал в вооружение все свое выходное пособие, присовокупив все то, что скопил за службу. Сегодня, после открытия рудников в долине святого Иоахима, серебро «просело» в цене, а в те годы на мои деньги можно было приобрести деревню, а то и две.

Теперь же, после тех издевательств, что устроили моим доспехам и мечу, их можно было носить только в дворцовый караул. Все блестит, как «хозяйство» моих любимцев, а в реальном бою не годится. Уж лучше носить кольчугу, подаренную мне когда-то одним кузнецом, а по совместительству — атаманом шайки. Но она пока лежит в сумке. Авось, пригодится.

С мечом проще. Оружейник, осмотрев клинок, постучал по нему ногтем, с уважением поцокал языком, оценив качество стали, пообещав к вечеру сделать нормальную рукоять, пожертвовав припасенным на такой случай «рыбьим зубом», привезенные с побережья Северного моря, что еще дальше, чем родина моей матери. Говорят, эти зубы — не совсем зубы, и к рыбам отношения не имеют, но я не знаю. Знаю лишь, что по крепости и качеству они не уступают слоновой кости, а то и превосходят ее и, мне этого достаточно.

Хуже обстояли дела с доспехами. Как сказал мастер — чтобы нанести позолоченные узоры, кирасу вначале травили кислотой. Договорились, что позолоту он уберет, а сам доспех, сколько можно, отшлифует. Будет не так красиво, зато не станет привлекать взгляд лучников, выбирающих мишени. Яркие доспехи носят командиры, а их-то в первую очередь и отстреливают.

Словом, мы застряли в Ульбурге на три дня. Придворный маг был доволен. Похоже, господин Габриэль наслаждался тем, что он сейчас здесь только частное лицо. Не маг, не дядюшка герцога. Никто его не дергает, ничего не просят. Красота! Спрашивается, чего бы, не отдохнуть? Время в Силингии течет медленнее, чем здесь, спасать наследника можно не торопиться, да и готовили сестры отлично. Но особенно господину магу понравилась помывочная комната. Его бы воля, сидел бы в лоханке с горячей водой круглые сутки, жаль только, что вода быстро остывает. Господин Габриэль заявил, что по возвращению домой прикажет обустроить что-нибудь подобное в собственном дворце, только, чтобы был специальный насос, нагнетающий воду в лохань, и какие-нибудь приспособления, позволявшие сохранять воду горячей. Кто знает, может и сделают. Делают же мастера Силингии механические часы, так что им стоит придумать какую-нибудь машинерию, закачивающую воду? Странно только, что до сих пор до такого не додумались.

Я бегал по лавкам и мастерским, разглядывал книги. Уже даже прикупил для себя «Александрию», повествующую о походах Александра Македонского. И, совершенно напрасно я опасался, что на меня будут пялиться, узнавать на каждом перекрестке. На самом-то деле, никому я не был нужен. А если кто видел, что моложавый мужчина похож на бывшего коменданта, ну и что? Мало ли, кто на кого похож.

А мне хотелось увидеть Конрада фон Штумпфа, старенького горбуна, магистра истории, обитавшего в «библиотеке» рядом с «лекционным» залом, а проще сказать — в чулане, заваленном книгами и рукописями, что притулился за классной комнатой. Только, жив ли он?

Магистр истории оказался жив и, относительно здоров. Правда, волосы его стали совсем седыми, а зрение настолько плохим, что он меня узнал только по голосу. Главное, что узнал! И, как год назад (опять забыл, что здесь прошло уже пять!) мы с ним сидели и вели разговоры о причудах человеческих судеб, и выкрутасах истории. Я не стал от него скрывать, что живу в волшебной стране, куда не каждый может попасть. К моему удивлению, господин фон Штумпф воспринял это известие абсолютно спокойно.

— Вы знаете, господин Артакс, нечто подобное писал еще Аристокл. Где-то у меня лежит его свиток. Так вот, он полагал, что наш мир — это всего-навсего огромная пещера, а люди смотрят на тени, отбрасываемые светом костра, и считают, что они настоящие. Словом — мы только тени, отбрасываемые людьми, или богами. А сколько таких пещер существует — кто его знает?

Странно, но я никогда не слышал об Аристокле, и о его идеях. А ведь у меня ученая степень бакалавра философии! Правда, степень есть, а знаний нет!

— То есть, Силингия и Швабсония, вкупе с прилегающими территориями, это лишь тени разных костров? Ну, или сообщающиеся пещеры? — решил уточнить я. Вспомнив про объяснения, что пытался дать мне маг, улыбнулся: — А если мы две изолированные комнаты, имеющие выход в общий коридор? Или веточки на одном дереве?

— В сущности, какая разница? — пожал плечами горбун.

И впрямь, какая разница? Соседние пещеры, соседние листья-веточки, комнаты-коридоры — все, то же самое.

— Господин Артакс, все забываю вас спросить — вы где учились?

— В Норгенбурге. Колледж Небесных врат, затем — колледж святого Георгия. Но там я был недолго.

— Надо же, какое совпадение! — изумился магистр. — Я сам заканчивал колледж Небесных врат в университете святой Каролины, став там бакалавром философии. Правда, магистерскую диссертацию защищал уже здесь, в Швабсонии, в университете Мейзена.

Бывшим студиозо, учившимся в одном университете, пусть даже с разницей в тридцать лет, есть о чем поговорить. Магистр начал вспоминать, как ему было хорошо жить в прекрасном городе Норгенбурге, на самом берегу моря, и как ему было скучно на берегах Эльбы.

Да, город Нортенбург, где я провел беззаботную юность, был замечателен. По преданию, его основали на огромной куче песка, в нескольких милях от моря. Но потом море само пришло к городу, образовав бухту. Этот город был избран триста лет назад Корпорацией ученых для основания университета святой Каролины во Фризландии.

Я хотел кое-что уточнить, а не предаваться воспоминаниям.

— Скажите, господин магистр, а ваш древний философ — Аристокл, он ничего не писал о том, что люди и государство заключают между собой контракт? Ну, вроде, как наемник и наниматель? — попытался я объяснить, может и неуклюже, но магистр меня понял сразу.

— Вы имеете в виду теорию «естественного права и общественного договора»?

— О, точно! — обрадовался я. Именно так называл мой сокурсник фон Белоф эти странные идеи.

— Он не просто писал, он является основоположником этой теории, — горячо заговорил магистр. — Чувствовалось, что старику давно хотелось поговорить о чем-то умном, но не было подходящего собеседника. — Когда Аристокл рассказывает о казни своего наставника, то сообщает, что учителю предлагали организовать побег, но тот отказался, мотивируя тем, что если он убежит, не приняв наказания, тем самым нарушит закон, установленный государством. В свое время он принял эти законы, совершив своего рода сделку, и теперь не может ее нарушить.

«Ну, все как у нас, у наемников, — возликовал я. — Вы нам деньги и пропитание, а мы вам жизнь и службу. И пока не закончится контракт, думать забудь о переходе на другую сторону, даже если там тебе предлагают больше!»

— Кстати, мой однокурсник, добившийся и в науке, и на служебном поприще, гораздо больше, чем я, еще лет пятьдесят назад окончательно сформулировал эту теорию. Сергиус Алексис — ректор Мейзенского университета, в своих работах повествовал, что у каждого есть неограниченные права и свободы, установленные Господом и природой, включая право на все. Но, если бы удовлетворились свободы, случилась бы Bellum omnium contra omnes — война всех против всех и каждого, поэтому и был заключен общественный договор, взаимовыгодный и человеку, и государству. Поначалу Алексису было трудно — ведь общеизвестно, что и власть, и государство дал нам Господь! Его даже хотели предать имперскому суду. Но император Сигизмунд, лично прочел его труд и, нашел там самое главное — идею о том, что человеческая жизнь была бы слишком короткой, если бы не было власти правителя! После этого карьера Сергиуса стремительно пошла вверх — он получил кафедру, стал помощником ректора, а потом и ректором. Он даже вошел в Совет Корпорации ученых. Кстати, известный теперь философ Енох Спидекур, по завершении учебы, принял кафедру в Мейзене по протекции доктора Сергиуса. Не исключено, что Спидекур стал ректором университета. Увы, я давно не получаю писем. Все мои друзья давно умерли, — вздохнул историк.

Значит, Спидекур пребывает в Мейзене, в университете святого Дитриха Мейзенского. А Спидекур, как я помню, был приятелем фон Белофа. Стало быть, кое-что вырисовывается.

— Слышал, что у Мейзенского университета появились недруги, — сообщил магистр. — Возможно, это всего лишь слухи, но говорят, что местные крестьяне не хотят видеть студиозов в городе. Мол, от ученых одни беды!

— А что за беды? — удивился я.

Я бы еще понял, если бы против студиозов выступали горожане. От ученой молодежи сплошные неприятности — пьянки в трактирах, драки, обесчещенные дочери и совращенные супруги. Но, с другой стороны, основные деньги город получает благодаря студентам. Это не только выручка в кабаках, но и поставки провизии в университет, лавки, где главные покупатели студенты. Ну, еще улучшение породы бюргеров, путем вливания свежей крови!

— Крестьяне говорят, что студенты-медики нарочно придумывают заразу, распространяют болезни, чтобы потом брать деньги за лечение, студенты-юристы запутывают доброго человека всякими договорами, чтобы отобрать имущество, а теологи перевирают Святое писание, чтобы отдать всех дьяволу!

— Ну и ну, — покачал я головой.

Всякое слышал, но таких глупостей еще не слышал. Впрочем, университет может жить спокойно. Если понадобится, то император найдет способ утихомирить крестьян.

— Повторюсь, что это всего лишь слухи, что доходят до меня от купцов. Проверить их информацию, сами понимаете, у меня нет возможности, — вздохнул магистр.

Когда мы расставались, старый историк покопался на полке, и вручил мне увесистый свиток, вложенный в кожаный футляр.

— Господин Артакс, я хотел бы вам подарить уникальную вещь — пергаменты, на которых написаны все дошедшие до наших дней работы Аристокла. Мне они уже ни к чему — глаза не те, а вы, как я вижу, проявляете интерес к науке.

«Эх, где я, а где наука!» — мысленно усмехнулся я, но пергамент взял с удовольствием. И сам почитаю, да и мою библиотеку пополнит. Но надо бы как-то отблагодарить старика.

— Господин магистр, — слегка смущенно сказал я. — Я вижу, вы живете в очень стесненных условиях. Поэтому, мне бы хотелось дать вам денег. Ну, хотя бы талеров десять.

Магистр немного помялся, и сказал:

— Десять талеров — это слишком много. Мне столько не потратить. Раньше все мои деньги уходили на книги, но теперь я уже ничего не покупаю. Глаза… Крыша у меня есть, на еду хватает. Жаль, что в последние годы стало меньше учеников, но я стал брать девочек. Родители платят, хотя и скудно, а я трачу в месяц не больше тридцати фартингов. Если не трудно — дайте мне два-три талера. Очень хочу что-нибудь отложить на похороны, чтобы никто не сбрасывался на гроб, на рытье могилы.

Мне стало грустно. Вложив в руку старика три талера, попрощался и ушел.

Я вернулся в гостиницу и, замер, в легком удивлении. Господин Габриэль, вооруженной серебряной ложечкой, сидел у кухонного стола, заставленного продуктами, и что-то разъяснял сестрам, смотревшими магу в рот.

Первой заметила меня Гертруда. Обозначив приветствие легким кивком головы, сообщила:

— В городе болтают, что лавочники портят продукты. Мы с Эльзой попросили господина профессора, чтобы он проверил — так ли это?

«Ого, а Габриэль теперь профессор!» — мысленно усмехнулся я.

Впрочем, коли я представил домовладелицам господина мага как ученого, то почему бы ему не стать профессором? И звучит солидно, и обращаться проще.

Габриэль, облаченный в старый, но вполне приличный халат покойного Лайнса, выглядел солидно. Еще показалось забавным, что я от гуманитарных наук, обсуждаемых с магистром, пришел к наукам естественным, разъясняемых магом. Сплошные штудии. А, вот еще сходство: там шла речь о вреде, и здесь… Словом, везде вредители!

— Да, господин Артакс, мы проводим исследование! — важно сообщил мэтр.

Интересно, откуда он и слово-то такое взял, если в Силингии нет университетов? А, ученые-то там есть!

— Итак, господа, что мы имеем? — тоном заправского лектора-экспериментатора сказал Габриэль. — Мы имеем в наличие склянку с уксусом. Попрошу убедиться, что склянка целая, пробка притертая.

Вот теперь тон господина волшебника стал напоминать интонации ярмарочного фокусника, демонстрировавшего номер с исчезновением помощника из закрытого ящика! Ладно, оставлю придирки на потом.

Маг открыл бутылочку, сморщился от едкого запаха, попытался засунуть ложечку внутрь, но не смог. Тогда он просто налил чуть-чуть жидкости в чашечку столового прибора, вдумчиво посмотрел и сказал:

— Обратите внимание, что серебро потемнело. Значит, в уксус была добавлена какая-то кислота.

Эльза и Гертдура покивали, переглянулись, потом, не сговариваясь, пододвинули магу кувшин с молоком.

Господин Габриэль вытер ложечку о салфетку, сунул ее в кувшин. Поболтал, вытащив, предъявил ее сестрам.

— Видите, ложка опять потемнела?

Я отчего-то не увидел никакой «темноты», но сестры закивали. Маг, вдумчиво понюхал капельку молока, оставшуюся на ложке, и сказал:

— Судя по всему — в молоко добавлена вода и мел!

От воды и мела серебро не темнеет, стало быть, волшебник применил магию… Ну и ну!

Далее была исследована головка сыра, на вид — очень аппетитная, но ложечка показала, что корку помазали свинцовой краской. Вероятно, для красоты.

К счастью, в остальных продуктах ничего инородного не обнаружилось. Сливочное масло было коровьим, мед — пчелиным, хлеб — из пшеничной муки, а не с добавлением кашицы из перетертых костей, как болтали в городе. Ну, уже хорошо.

— А при господине Лабстермане такого не было! — твердо заявила Гертруда, а Эльза поддержала сестру:

— Именно так! Если молочник или бакалейщик портил продукты, его на первый раз приговаривали к штрафу в сто талеров, а во второй раз — к изгнанию из города!

Мне стало чуть-чуть смешно. Как хорошо, что горожане не знают, что нападением герцога на город они обязаны своему бывшему бургомистру. Зато — теперь станут говорить, что при бургомистре жилось гораздо лучше. Но, самое интересное, что они полностью правы. При императоре, пытавшемся получить как можно больше налогов, прирезали ту самую курочку, что несла золотые яички. А дальше, словно лавина — все пошло вкривь и вкось, включая порчу продуктов!

Глава 17. Чему учат в университете

На четвертый день мы все-таки выехали. На мага (теперь, по примеру сестричек, я иной раз именовал его профессором) было любо-дорого взглянуть. Платье, по последней имперской моде, новая шляпа с пером, и новые сапоги. Да и я был собой доволен — и обновками, и возвращением своего старого верного меча. Надежное оружие в моей профессии значило больше, чем надежный друг. (Потом-то, друзей у меня так и не появилось.) Все разложил по местам, рассортировал по мешкам и сумкам. Награды и документы оставил при себе, их я могу доверить лишь Гневко, а поклажа кургузого увеличилась только на бывший меч (вспомнил-таки, как звали прежнего хозяина — фон Шлюффендорф!), да на пару книг. Еще в мешках был арбалет (на всякий случай говорю — разряженный!) и припасы. Тот панцирь, в котором приехал из Силингии, оставил оружейнику за работу, присовокупив ему талер за материал. Все-таки, «рыбий зуб» — штука не из дешевых. Переплатил, конечно же, но уж слишком был рад. Груз кургузого был гораздо легче, чем тот, что он волок на спине год назад, когда я перевалил на ту сторону гор, и оказался в Силингии.

Город Мейзен, одна из резиденций императора Швабсонии, отстоял от Ульбурга в нескольких днях пути. Красивый город, со старинными домами, стоявший на реке Эльбе, утопавший весной в белизне черемухи. Я там бывал не один раз и, потому, дороги знал прекрасно. От Ульбурга до Мейзена шли два пути — один подлиннее, другой покороче. Другое дело, что по короткой дороге можно доехать за пять дней, а по длинной — всего за четыре. Кажется, это нелепо, но дело в том, что на коротком пути — бывшей дороге легионеров Старой империи, учреждавших свои лагеря на месте каждодневных стоянок, выросло штук пять городов. Проезжать через них, это неизбежно терять время на проезд через городские ворота, возможные проверки поклажи (заводной конь мог быть воспринят как транспортное средство для перевозки товаров!), на передвижения внутри города, на выезд из него.

Были и другие соображения. Во-первых, наемник Артакс так наследил на дорогах Швабсонии, что встречать кого-нибудь из прежних знакомых не хотелось. А во-вторых, я еще не забыл городишко, из которого мы в спешке уносили ноги по милости пьяного мага. Нет, господина Габриэля я не осуждаю, неприятность могла случиться с каждым. Правда, в Ульбурге придворный маг вел себя очень прилично, на шнапс и на вино не налегал, но кто его знает. Остановки на ужины или обеды в трактирах неизбежны, а там где еда, будет вино, а удерживать кого-то от выпивки, не в моих правилах. Тем более, сложно удержать человека, способного в досаде шибануть в тебя молнией. Маг, хотя и сказал, что я невосприимчив к волшебству, но проверять это мне не хочется.

Если поедем по длинной дороге, наткнемся только на десяток мелких деревень, пастбища и одинокие хижины пастухов. Будет и пара трактиров, но я постараюсь проехать их без остановок. Ужин будем готовить сами, не привыкать, завтрак-обед — всухомятку, благо, сестры снабдили. Ну, если не получится без остановок, а маг «сорвется», то жертв все-таки будет меньше, нежели в городе.

Пока дорога была широкой, мы с магом ехали стремя в стремя, ведя бесконечные разговоры о различиях между Силингией и Швабсонией, правилах обращения с оружием и, о многом другом. Не разговаривали только о женщинах. Я вообще никогда не любил разговоров на эту тему, а мага, женщины, вообще не волновали. Бедняга.

— Артакс, а университет, в который мы едем, — спросил господин Габриэль. — Он располагается в отдельном здании, или профессора и, как их там? — студиозо, арендуют комнаты?

— О, дорогой профессор, университет — это целый город! — отозвался я. Подумав, поправился: — Ну, если не город, то городок. Там стоят общежития для малоимущих студентов, есть дома, что снимают студенты побогаче. Сами понимаете, что и богатым и бедным хочется есть и пить. Университетский завтрак — это ритуал, как утренняя молитва, она общая и для преподавателей, и для студентов, а вот все остальное потребление пищи — на усмотрение студента. Безденежные питаются черствым хлебом и запахами с чужого стола, имущие идут в трактир. Возможно, кто-то из студиозов готовит пищу сам, в комнате, но я таких не встречал. Стало быть, будут и харчевни, и лавки. Нужны еще и прачечные, и прачки, сапожники. Нужны водовозы, золотари, трубочисты. Есть еще дома для преподавателей. А, есть библиотека, иной раз даже и не одна, есть учебные здания с аудиториями.

— И там все живут и учатся! — изрек маг.

— Кто-то однажды посчитал, что одного студента обслуживает пять человек! — вспомнил вдруг я. — Кстати, а вы не посмотрите свой «компас»? Туда ли мы вообще едем…

— Я его уже посмотрел. Стрелка отклоняется то вправо, то влево — видимо, сообразно поворотам нашей дороги, но в целом, направление верное, — сообщил господин Габриэль и погрузился в молчание.

Я начал вспоминать, как сам жил во времена студенчества и чему меня учили в университете, и вообще, как это все выглядело. Понятное дело, что жил я не в общежитии, и дом мне пришлось покупать (интересно, а что с ним потом сталось?), чтобы жить самому и разместить слуг. После отцовского дворца, где возле меня суетилась добрая дюжина слуг, обходиться двумя было сложно, но я привык. Слуг могло быть и больше, но домик был маленький. Ну, кому нужны особняки в студенческих городках?

Помнится, поначалу определился на факультет искусств, при колледже Небесных врат. Ну, туда определяют всех начинающих студиозов, чтобы дать им основы философии, арифметики и отточить знание латинского языка. Три главных предмета, или, говоря ученым языком — «тривиум»! Кроме основных дисциплин нужно было выбрать еще три, из длинного списка, содержащего… Да, а что этот список содержал? Не помню. Помню, что выбрал историю, фехтование и верховую езду. Забавно, что по этим предметам баллы не ставились, но только они и пригодились мне в будущем (ну, кроме истории, потому что это предмет темный, и здравому смыслу не поддающийся!).

Не припоминаю, что я чего-то «оттачивал». Для меня главным была хорошая компания таких же шалопаев, как я. Разумеется, все мы были из лучших аристократических фамилий двух империй и королевств! Эх, сколько пирушек было нами устроено, на скольких дуэлях я побывал (и в качестве участника, и в качестве секунданта, а иногда и то, и другое сразу!), сколько разбито женских сердец! Ну, а сколько раз я сам склеивал собственное сердце?!

По завершению полагалось защитить диссертацию бакалавра философии. Правда, реальных сроков никто никому не ставил. Платишь за обучение, можно учиться до бесконечности. Ну, защитился вовремя. Кажется, тема диссертации была «Сумма модусов значений». Да, а что же такое модус? Так что, диссертацию я защитил (когда я ее писал, и, писал ли вообще, не упомню), но вот банкет по случаю защиты закатил отличный, упоив весь Ученый совет и всех желающих выпить на дармовщинку.

Свежевылупившиеся бакалавры отправлялись учиться дальше, разбредаясь на «профессиональные» факультеты, коих было три — правоведческий, теологический и медицинский. Разумеется, я для себя выбрал правоведческий факультет (путь в теологию для племянника короля закрыт, идти на медицинский страшно — нужно покойников резать!), перейдя в колледж святого Георгия. Там уже начинался «квадриум» — алгебра, геометрия, астрономия и музыка. Но это были общие лекции вместе с медиками и богословами. А у нас было право Старой империи, право Фризландии, право Моравии, право Полониии право империи Спартиотов, основы судопроизводства Швабсонии, торговое право… Наверняка что-то еще было.

Не знаю, какая связь у святого Георгия с юриспруденцией… возможно, какая-то и есть, потому что на старшем факультете я… М-да, если на младшем я еще как-то учился, то на старшем уже нет. Побывал ли я хотя бы на одной лекции? А, вспомнил. Один-единственный раз я там побывал (и это была музыка!), да… и я сломал о кого-то лютню! Кого другого давно бы выгнали с позором, невзирая ни на какие родственные связи! Другого, но не меня. Как исключить из университета племянника короля, почти принца? Да за такое Корпорация снимет ректора и уволит половину профессоров!

Думаю, когда родственники сдали меня в солдаты, вся университетская братия, начиная от ректора, заканчивая уборщиками, вздохнули спокойно.

— Господин Артакс, а что требуется, чтобы стать профессором? — поинтересовался маг, после долгих раздумий.

Я не сразу нашелся, что и ответить. Можно подумать, что я сам когда-нибудь собирался преподавать?! Нет уж, нет уж! Если случится чудо, и я освою в совершенстве классическую латынь, стану знатоком какой-нибудь научной дисциплины, то предложи мне на выбор пост профессора или должность инструктора-мечника, я выбрал бы армию. И платят там больше, и с подопечными иметь дело проще — дал в зубы, ткнул рукояткой меча под ребра, определил в караул и, все! А профессорам приходится сталкиваться с нахальной молодежью, не признающей авторитетов, да ее и пальцем нельзя тронуть! Мало того, сами способны тебе по шее дать!

Но я все-таки попытался объяснить.

— Для начала, надо стать обычным преподавателем. Потом написать докторскую диссертацию, защитить ее. Если коллеги решат, что ваша работа заслуживает присуждения ученой степени — вы станет доктором. Ну, доктор может выдвинуть свою кандидатуры в профессора.

— Сложно все это, — вздохнул маг.

— Хм, а не хотите ли вы, господин маг, сами стать профессором? — пошутил я и, как ни странно, попал в точку.

— Вы знаете, ваши пожилые фрау с таким трепетом произносили это слово, что мне и на самом-то деле захотелось им стать. Профессор! Как хорошо звучит!

— Дело за малым, господин Габриэль, — пожал я плечами. — Следует основать университет в Силингии, и вам присвоят ученую степень доктора безо всякой защиты, и звание почетного профессора. Правда, чтобы основать университет, требуется разрешение Корпорации ученых.

— А что это такое?

Тут я задумался. Действительно, а что такое Корпорация ученых? Давным-давно, едва ли не после падения Старой империи, когда на ее обломках росли и множились королевства и княжества, несколько молодых и талантливых ученых Лютеции решили объединиться, чтобы совместными усилиями бороться с нищетой, голодом и войнами. Кроме того, вместе было гораздо легче решать задачи, совершать открытия, ну и все такое прочее. Памятуя горячие диспуты между нашими профессорами, иной раз заканчивающиеся рукопашными между оппонентами (и их сторонниками-противниками), удивительно, что ученые сумели о чем-то договориться! Ну, наверное, в старые времена люди науки были более дружелюбны!

Потом отцы-основатели решили, что знаниями нужно делиться, создали первую школу, выросшую в университет. Вначале высшие учебные заведения появились в империи Лотов (ну, тогда еще в королевстве), а потом и в других странах.

Поначалу короли и герцоги противились, но скоро поняли, что им нужны грамотные люди — сборщики податей, нужны толкователи законов, позарез требуются инженеры, умеющие строить крепости, нужны аптекари и медики, чтобы лечить народ (кто иначе станет платить налоги?), нужны историки (а как потомки узнают о славных деяниях правителей?). Позже спохватилась и церковь. Поначалу, Великий Понтифик пытался открывать свои учебные заведения, но ему это не позволили сделать. Зато теология стала частью учебной программы.

Чтобы самому основать университет, королю или герцогу приходится обращаться в Корпорацию и ждать решения. Ректора университета избирает Совет университета, но утверждает Корпорация. И, если ученые степени бакалавров и магистров можно защитить в своем университете, то докторскую — только в корпорации.

Внимательно выслушав мой рассказ, маг пожал плечами:

— А что мешает, скажем, вашему отцу основать свой собственный университет, который не станет подчиняться Корпорации?

— Ну, есть определенная традиция, — пожал я плечами. — Все университеты должны быть членами Корпорации, и не иначе. Скажем, ваш внучатый племянник отчего-то не объявляет себя королем. Почему, скажите?

— Ну, я ему неоднократно предлагал это сделать. Но Дометрий чем-то похож на вас — готов довольствоваться тем, что у него есть. Считает отчего-то, что герцогство, или королевство — это всего лишь слова.

— Даже если предположить, что мой отец создаст университет, то будут другие проблемы. Где ему взять преподавателей, профессоров? Да и родители, узнав о том, что университет не утвержден Лютецией, просто не отдадут в него своих детей. Не будет студентов, никто не станет вносить плату за обучение, или жертвовать университетам земли. Корпорация ученых — это реальная сила. Даже в самой империи Лотов Корпорация не подчиняется императору.

— Но в Силингии-то Корпорации нет, — усмехнулся маг.

— А кто-то совсем недавно говорил, что вам не нужны университеты, — усмехнулся я.

— Ну, вы же мне не сказали, что профессор — очень уважаемая фигура! — парировал Габриэль. — Ну и потом, в королевстве Ботэн университета нет, а у нас будет. Вот только, где нам взять профессоров и студентов? Если в Швабсонии это проблема, скорее, из области традиций, то у нас это реальная сложность.

— Начните со школы, — посоветовал я. — Возьмите с десяток толковых ученых — лучше всего, молодых, они станут учителями, наберите сотню учеников. Ученые станут учить детишек, учиться сами. Не зря же говорят — хочешь как следует чему-то научиться, учи этому других! Потом учителя станут профессорами, ученики дорастут до учителей. Понятное дело, что отбирать следует лучших. Так вот, потихонечку, не спеша, у вас и появится свой университет. В Швабсонии выбор всегда делают в пользу уже имеющихся университетов, там где трудятся лучшие преподаватели. У вас же не из чего будет выбирать. А вас, как основателя, произведут в профессора! Да что там, профессором. Не сомневаюсь, что вы станете ректором.

— А я вижу в роли ректора вас, господин Артакс, — серьезно сказал маг.

От подобного заявления, я едва не упал с коня. Гневко, не особо прислушивающийся к нашему разговору (он о чем-то беззвучно беседовал со своей пассией), мгновенно напрягся, и даже слегка повернул ко мне голову — мол, что случилось?

— Да нет, все в порядке, — успокоил я гнедого. — Просто, наш спутник предложил нечто э-э … невероятное!

— До сих пор не могу привыкнуть, что вы разговариваете с конем. Ну, разговаривают с животными многие люди, ничего страшного в этом нет. Мой племянник, герцог, постоянно беседует со своими котами — их у него три, но я никогда не замечал, чтобы они понимали друг друга.

Я хотел сказать, что господин придворный маг просто не хочет замечать очевидные вещи, но смолчал. Если начну рассказывать, как когда-то Гневко вместе с Китцем отыскали меня за сотни миль, а Шоршик появился в Шварцвальде, то он сочтет это нелепицей. Для меня его магические способности тоже кажутся чем-то странным и невероятным, но я помалкиваю.

— А я говорю совершенно серьезно, предлагая вам пост ректора. Я, разумеется, знаю об университетах только с ваших слов. Но уже понял, что там потребуется умелый организатор, способный держать в руках и преподавателей, и обучающихся. К тому же, у вас есть ученая степень.

— Мне кажется, у нас с вами будет лучшая кандидатура на пост ректора.

— Вы говорите о Вилфриде? — мгновенно понял меня мэтр Габриэль.

— Ну, если мое предположение верное, если ваш правнучатый племянник действительно воспылал страстью к просветительству — видите, мэтр, сколько у меня этих «если» — то лучший способ вернуть его на историческую родину — это дать возможность создать свою собственную игрушку.

Глава 18. Метаморфозы

Когда до Мейзена оставалось не больше перехода, я вздохнул и грустно посетовал:

— Как жаль, что мы с вами уже люди зрелые.

Господин Габриэль поначалу не понял, потом сообразил:

— Да, господин Артакс, вы правы. В студенческом городке легче действовать молодежи, а не нам. Так бы мы смогли себя выдать за желающих поступить в университет. Будь нам лет… Какой там у ваших студентов возраст?

— Обычно, поступают юноши от четырнадцати до двадцати пяти. Бывают юные дарования, что идут в университет в двенадцать-тринадцать лет, но чаще всего — в четырнадцать, в шестнадцать. В общем-то, двадцатилетний первокурсник тоже удивления не вызовет. Ваш младший книгохранитель фон Белоф поступил в колледж в двадцать четыре года. А потолок… Помнится, был у нас один правовед, учившийся до тридцати лет, но это, скорее, исключение, а не правило. Ежели, в среднем, то от шестнадцати до двадцати одного. Я сам туда поступил в шестнадцать, проучился три года, стал бакалавром, потом еще год готовился на магистра…

— Но магистром по каким-то причинам не стали, — пришел к очевидному выводу мэтр Габриэль, но расспрашивать и выяснять подробности он не стал, за что я ему был признателен. Говорить правду не хотелось.

Чтобы не «накручивать» себя лишним, вспомнил вдруг Яника. Может, стоило бы его взять с собой? Малолетний бандит иногда бывает нужен. Но, скорее всего, он бы не поехал без своих «оглоедов», а брать с собой целую банду подростков, это чересчур даже для капитана наемников.

— Господин Артакс, как вам это? Вот такой спутник вам подойдет?

Я посмотрел на господина Габриэля. Кажется, физиономия мага слегка светилась, но все было на месте. Имею в виду — его лицо выдавало мужчину за шестьдесят. Пожал плечами.

— Эх, а я так рассчитывал, что у меня все получилось, — с досадой сказал маг. — А, подзабыл, что вы не привержены воздействию магии.

— А что вы такое сотворили с собой? — заинтересовался я. — Вон, лицо у вас светится, словно солнечный зайчик под кожу засунули.

— Оригинальное сравнение, — хмыкнул господин Габриэль. — Мне бы такое в голову не пришло! А это всего-навсего магическое покрывало, с помощью которого маги могут скрывать свой возраст. Чем оно толще, тем моложе он выглядит.

— И насколько вы теперь должны выглядеть? — спросил я.

— Ну, лет на шестнадцать. Четырнадцать — слишком мало, восемнадцать — это уже почти взрослый человек. А шестнадцать — самое то. И рост можно не скрывать, а если скажу глупость — тоже никто не станет особо пенять.

За разговором мы с магом не заметили, как погода испортилась. Небо заволокло черно-синими тучами, у меня заныли старые шрамы. Похоже, скоро разразится сильный дождь. К счастью, недалеко от дороги виднелась пастушья хижина. Судя по дыму, там уже кто-то был.

Пристроив лошадей под навес, расседлав и напоив их, повесив на головы торбы с овсом, чтобы не скучали, (я похлопал гнедого по спине — мол, не обижайся, что оставляю, на что тот философски повел плечом — мол, чего уж там, с собой все равно не возьмешь) мы с господином Габриэлем зашли в хижину.

Обычная хижина, не предназначавшаяся для жизни семьей, но при желании в ней можно было прожить сколько угодно. Чем-то она мне напомнила дом, виденный в Шварцвальде — круглые стены, посередине очаг, обложенный камнем, по углам прелая солома. Там же оказалось трое пейзан, сидевших возле огня. Судя по тому, что на очаге стоял закипавший котелок, а рядом лежали мешки, крестьяне куда-то отправились. Возможно, на заработки.

Мужики с испугом смотрели на двух вооруженных людей, могущих оказаться хоть рыцарями, хоть сборщиками налогов. Один даже привстал, в намерении побыстрее уйти, но за стенами послышался шум дождя, потом раздались раскаты грома.

— Не возражаете, если составим вам компанию? — вежливо спросил маг, за что я мысленно похвалил его.

— Так, милости просим, — враз засуетились крестьяне. — Садитесь, молодой господин. И вы, господин рыцарь, тоже.

На пейзан вежливые слова оказали невероятное действие. Они дружно вскочили, принявшись предлагать нам место у очага. Так, а кого же тут величают «молодым господином»? Уж явно не меня. Неужели «накидка» мага и на самом деле действует?

Мы присели. При тусклом свете очага было трудно что-нибудь рассмотреть, но я узрел, что из соломы выглядывает нечто, напоминающее черенок лопаты. Хм… Если это лопата, зачем же ее прятать? И на какие— такие заработки?

— Разбойничаем? — поинтересовался я, кивнув в сторону «лопаты».

Один из крестьян вскочил, ринувшись к соломе, но я успел подсечь его ногу, и мужик рухнул вниз носом. Другой, поспокойней, помог встать товарищу, усадил его у костра и обиженно заявил:

— Чего же сразу — разбойничаем? Мы, господин рыцарь, на благое дело идем. Идем университетских бить!

Не поленившись, я встал, разгреб солому ногой. Тут не лопата вовсе, а трехзубые навозные вилы, здесь коса, превращенная в пику, топор. Классика! Любопытно. Кажется, информация, которую магистр истории считал недостаточно достоверной, начинает подтверждаться. Вот только, с какого боку крестьяне ополчились на университет? Что он им плохого сделал? Но вместо этого сказал:

— Если, университетских бить — совсем другое дело!

Мужики переглянулись, не заметив иронии.

— А вы, сами-то, кто будете? Молодой господин, не из студиозов? — с опаской поинтересовался один из крестьян — тощий, в спущенных чулках и прорехой на коротких штанах. Но зато куртка у него была самая крепкая, в отличие от его собратьев, щеголявших в рванье.

— Вот уж, чего нет, того нет, — честно ответил придворный маг.

— Ну, Гомерик, че ты спрашиваешь? Видно же, что молодой господин из порядочных будет. Одежда чистая, опрятная, сам весь трезвый, рожа э-э… виноват… личико бритое, — вступился за нас тот, которого я уронил.

Вона как! Неужели и я был таким? Пьяным, неопрятным, да еще и с небритым «личиком»? Ну, одежда-то была чистая. Хотя, после вечера в кабаке, все могло быть.

— Это барон фон Скилур, а я — рыцарь фон Юргенс, — сказал я, по ходу дела начав сочинять легенду, о которой нам с магом следовало озаботиться давным-давно.

Но лучше поздно. Зато все выглядит правдоподобно. Юный барон путешествует по градам и весям, в сопровождении опытного наставника. Нам бы еще парочку слуг с собой, так и совсем хорошо. Но если слуг нет, значит так задумано благородными рыцарями. только, чего это я себя Юргенсом-то назвал? Это же Йорген, только на местном наречии.

— Мужики, а чего вы там варите? — поинтересовался я, глядя на котелок.

Запах от него был вкусный, вроде грибного.

— Да мы тут грибов по дороге набрали, решили похлебки сварить, — смущенно сказал Гомерик.

— В долю возьмете? — спросил я. — С нас сухари, сало и сыр, с вас похлебка.

Мужики были не против. Наверняка сухари и сало у них были прихвачены свои, но почему бы не поберечь провизии, коли предлагают?

Господин Габриэль с легким недоумением наблюдал, как я запросто разговариваю с простолюдинами. Но он не знал одной тонкости. Или даже двух. Это мы явились к их очагу (пусть чужой дом, но они были здесь первыми). К тому же — в дороге, как в бане, все равны. Ну, а уж мне-то, двадцать с лишним лет проведшему бок о бок с крестьянами, бюргерами, ремесленниками и прочими «податными» людьми, сословные предрассудки были до известного места. Опять-таки, в тяжелой пехоте, где я отбарабанил пять лет, главное, что было нужно — взаимодействие в бою, когда твой щит прикрывает товарища слева, а твой друг справа прикрывает тебя.

Скоро мы уже наворачивали вкусную грибную похлебку, приготовленную крестьянами, закусывая сухарями и салом, с мясными прожилками. Грибы мне доводилось есть редко, хотя я их и люблю, но эти, как мне кажется, вполне съедобные. Да и придворный маг уплетает похлебку, а уж он-то определил бы, ядовитые или нет.

— Благородные господа не станут возражать? — хитро прищурился Гомерик, вытаскивая из мешка небольшую флягу.

Я только пожал плечами — мне все равно, а юнца можно и не спрашивать. Судя по запаху, в бутылочке был домашний шнапс — чудовищной крепости и убойной вонючести. (Можно наоборот — убойной крепости и чудовищной вонючести.) Даже двадцать там сколько-то лет назад, когда я пил, такую гадость в рот бы не взял!

— А сами-то господа, не желаете? — спросил крестьянин, обращаясь ко мне.

Я помотал головой, отказываясь и за себя, и за воспитанника, но перехватив раздосадованный взгляд мага, с тоской взиравшего на флягу, слегка позлорадствовал, но и обеспокоился. Обеспокоился, потому что маг — алкоголик это хуже, нежели маг — пьяница. А позлорадствовал из-за того, что теперь у меня есть моральное право не разрешать господину Габриэлю прикладываться к бутылке. Сам виноват — не надо было влезать в обличье юнца. Ну да ладно, посмотрим, как оно пойдет дальше. А пока пусть терпит. В конце — концов, из-за отсутствия спиртного умерло меньше людей, нежели от его избытка.

Крестьяне выпили по глотку, но языки у них стали развязываться.

— Надо университетских бить, надо! — горячо вымолвил Гомерик. — Они же, для нашего брата только худое делают. Покойников из могил выкапывают — ну где это слыхано?

— Покойников? — вытаращился Габриэль.

— Ну, ты не ври, они их не сами выкапывают, — строго поправил Гомерика молчавший ранее третий крестьянин. — Покойников цыгане копают, а студиозы да прохвессора их покупают, а потом кости вываривают!

Все присутствующие, включая нас, закрестились.

Я скромно помалкивал. А ведь мужики не врут. Точно помнил, что наши студиозы и преподаватели медицинского факультета не гнушались покупать покойников. Вряд ли в Мейзенском университете по-другому. Ну, а как будущие хирурги станут учиться медицинскому делу? По картинкам Галена? Так там половина органов отсутствует. К тому же, учиться оперировать по картинкам, все равно, что учиться фехтованию, слушая лекции. Ну, наверняка, такое возможно, но с практикой все-таки лучше. Покупать приходилось «втихую», иначе могли возникнуть проблемы с властями. Опять-таки, чьи могилы будут раскапывать гробокопатели? Разумеется, они не полезут в фамильные склепы, предпочитая что-то попроще. Но самый дорогостоящий товар — это «свеженькие» покойники, подобранные на улице. Покойник, пролежавший в могиле с месяц, годился только на «выварку», для изготовления скелета. Но сколько этих скелетов нужно? Ну, пять, ну десять на факультет. Покамест, медикусы еще не начали держать останки мертвецов в собственных апартаментах. А вот как будет дальше… Представив себе, как я захожу в гости к кому-то из приятелей — медикусов, а в прихожей меня встречает ухмыляющийся скелет, содрогнулся.

А крестьянин, между тем, продолжал:

— Они на костях чёрные мессы проводят, чтобы болезни на нас насылать! Вон, прадед мой говорил — в его годы лекарей не было, так и народ здоровее был! А все откуда? Все от медикусов зловредных.

— Вот-вот, — поддержал его Гомерик. — Вон, видывал как-то — камни для камина таскал, у его милости, господина барона нашего, фрау заболела, лекарь приехал, весь такой важный, ночной горшок понюхал да сказал — мол, заболеваниус объеданиус! Вот, снадобья выпишу! И пяти минут не лечил, а его уже и кормить повели, да еще и пятьдесят фартингов дали! Да мне за эти деньги три дня горбатиться придется!

— А вы чего, мужики, сами решили университетских бить, или как? Куда ж вы втроем-то пойдете?

— Ну, чего же втроем-то? — хохотнул Гомерик. — Это мы вышли рано, а остальной народ потом подтянется. Мы-то чего удумали — выйти, посидеть не спеша, выпить-закусить, а не то потом много желающих будет, на дармовщинку-то выпить.

Вдумчиво прожевав кусочек сыра, крестьян обвел взглядом односельчан, а те многозначительно закивали. Понятное дело — сейчас еще пропустят по глоточку. Но вообще — мужики молодцы. Не налегают на шнапс.

За стеной раздалось ржание гнедого. Гневко просил выйти к нему — мол, ничего серьезного, но требуется помощь. Не хотелось уходить из тепла, но пришлось.

Оказалось, что кобыла господина мага сумела как-то уронить свою торбу с овсом, наступила на нее копытом, а теперь пыталась отобрать у кургузого мерина его провизию. Пришлось наводить порядок.

Отсутствовал я всего несколько минут, а когда вернулся, показалось, что у господина Габриэля подозрительно блестят глаза. Впрочем, я могу и ошибаться — при свете очага может и показаться.

Крестьяне при моем возвращении слегка притихли, будто испугавшись чего-то (не иначе, напоили малолетнего господинчика!), но быстро пришли в себя.

— А мы молодому господину рассказывали, как его милость барон велел нам на университетских идти. Он всех нас — ну, сервов собрал, да и велел к Мейзену выдвигаться, но сам город приказал стороной обойти, и не вздумать грабить! — сообщил Гомерик. — А вот университет — очень даже разрешено!

— А много вас у барона? — поинтересовался я. — Ну, тех, кто на университет пойдет?

— Н-ну, с трех деревень, так это сколько ж будет? — почесал крестьянин затылок. — В нашей-то, мужиков человек пятьдесят будет, кто помоложе, но велено десятерым идти, на кого жребий выпадет, да в других столько же.

— А соседи пойдут?

— Так ведь, коли им господин прикажет, так куда деваться? Пойдут.

— Вы, господа, верно, из далеких краев будете? — осторожно поинтересовался один из крестьян — тот самый, которого я уронил.

— Точно, — кивнул я. — Из самой Силингии. Это еще дальше, чем империя Лотов.

— А! — закивали мужики, словно и на самом деле знали, где такая Силингия.

На самом-то деле, крестьянам было все равно, где эта Силингия. Они и про империю Лотов, если и слышали, то только то, что с ней постоянно кто-то воюет, но особо не задумывались. Как я мог убедиться за долгие годы, пейзане свой мир представляли просто — вот, тут моя деревня, там есть соседские, куда мы невесту сватать поедем, там — замок барона, вокруг еще деревни-деревни, замки-замки, туточки есть город, куда на ярмарку можно ездить, а там и тут — еще по городу. Еще столица, там король живет (император, герцог), а есть еще другие короли, с которыми наш воюет. Ну, а совсем далеко — так кто же его знает? Живут там, верно, люди с собачьими головами, вроде святого Христофора, так и пес с ними.

— Их милость — наш барон фон Ашеберт, в милости у императора ходит! — приосанившись, сообщил Гомерик. — А мой свояк, что в замке его милости конюхом служит, говорил, что скоро мужиков опять на службу брать будут, как в прежние времена. Он про то от самого барона слыхал, когда тот к императору поехал. Мол, господин барон станет тех парней, что покрепче отбирать, оружие им даст, коней. Чтобы баронская дружина больше была. А что, я бы так и послужил! Все лучше, чем в земле ковыряться. В замке, на всем готовом, знай себе ешь-спи, да девок окрестных валяй.

— Ага, а еще тебе ярд железа в пузо воткнуть могут! — хохотнул тот крестьянин, которого я уронил. — В баронскую дружину он хочет!

Вот тут уже совсем интересно. Император собирается восстанавливать баронские дружины и созывать их на службу? А ведь и у Лотов, и у короля Руди (ныне покойного), с рыцарской вольницей потихонечку расправляются, а герцоги-бароны входят в кавалерийские отряды, подчинявшиеся тем командирам, которых назначает король, но уже добрую половину войска составляли наемники. Мы, конечно, в отличие от дворянства за службу хотели денег, но воевали не за страх, а за совесть, и талеры свои отрабатывали до последнего пфеннига. Так, что же теперь? Рыцарь станет приводить с собой полноценный отряд, командовать им. Интересно, а как Его Императорское Величество собирается привлечь баронов? Или, говоря ученым словом, «простимулировать»? Барону, чтобы вывести хотя бы полусотню ратников, понадобится не три деревни, а пять, а то и больше. В сущности, кто такой дружинник, когда он не воюет? Бездельник, которого требуется кормить все тем же крестьянам! Стало быть, нужна земля. И где, спрашивается, император ее отыщет? Допустим, где-нибудь да возьмет. Предположим. М-да, что-то я уже совсем ничего не понимаю! В Ульбурге создалось впечатление, что император начинает подгребать под себя всю власть, лишая вольные города старинных прав и законов, подчиняя их единому правлению. Следующими должны были стать герцоги и бароны, подчинявшиеся императору лишь как «первому среди равных»! Теперь же, получается, сам монарх, начнет станет усиливать своих высокопоставленных подданных, накликая на то место, что сидит у него на троне, излишние проблемы.

И зачем громить университеты? Какая связь? А еще, судя по хитрым рожам пейзан, они о чем-то не договаривают. Крестьяне — народ хитрый, всей правды не скажут.

А у Габриэля глаза уже не блестят, а сверкают. И когда же он успел напиться, зараза?

Глава 19. Студенческое братство

С утра господин придворный маг выглядел лучше, чем я ожидал. Когда я вошел внутрь, чтобы его разбудить, он уже проснулся, хотя собутыльники «юного господина» спали сном невинных младенцев.

— А вы что, так и не ложились? — поинтересовался маг, ежась от холода и, потрясая головой. Разумеется, никто не удосужился подкинуть хворост в очаг, и огонь благополучно потух.

Вместо ответа я бросил ему его собственный плащ, под которым спал один из пейзан, и не стал объяснять, что провел ночь на улице, рядом с лошадьми, рассудив, что лучше немного померзнуть, чем дышать перегаром.

— Водички нет? — жалобно попросил Габриэль.

— В колодце, — лаконично отозвался я. Сжалившись, сообщил: — Воды я зачерпнул, ведро рядом. Вы сможете сами умыться, или помочь?

Господина мага, словно тетивой подкинуло и он выбежал из хижины. Видимо, вспомнил мою недавнюю «помощь» и не желал повторения. Но все-таки, через несколько минут мы уже продолжили наш путь.

Маг был мрачен и неразговорчив, а мне тоже не очень хотелось с ним разговаривать. Вчера я не стал мешать ему надираться — да и как остановить взрослого человека, пусть он и в образе юнца? Стукнуть рукояткой кинжала по затылку, или связать? Мог бы вчера увязать всех четверых, только зачем? В рот им никто не лил, сами дорвались. Да и маг вел себя прилично — не буянил, волшебством не баловался. Надеюсь, потом он поделиться тем, что удалось узнать у собутыльников (если запомнил, разумеется…).

К Майзену мы приехали засветло и, без остановок, поехали к университетскому городку, отделенного от самой резиденции императора Эльбой. Проезжая по красивому мосту, я невольно покрутил головой, выискивая очередного шойзеля — но, верно, здесь слишком людно для сказочных персонажей.

Проехав дома, трактиры, какие-то сараи, подъехали к самому сосредоточению знаний, отделенного от мира каменной оградой. У ворот дежурили двое. Один — унылый дядька с алебардой, слегка тронутой ржавчиной — явно, из университетской охраны, и юнец в мантии с полосой (стало быть, учится в магистратуре!), в шапочке с серебряной кистью и обнаженной рапирой.

— Приветствую вас! — поднял я вверх правую руку, изобразив мизинцем и указательным пальцами «козу».

— О, брат студиозо! — обрадовано воскликнул студент, отсалютовав мне клинком. — Из какого университета, брат?

— Бакалавр философии Юджин, из святой Каролины! — весело отозвался я, не определившись — какую фамилию мне назвать, потому решил ограничиться только именем. Добавил: — Со мной мой воспитанник, юный барон Габриэль, алчущий прильнуть к знаниям. Моя мантия истлела за давностью лет, а свое кольцо я пропил!

— А кольцо можно пропить? — заинтересовался студент.

Похоже, скоро парень побежит пропивать собственное кольцо бакалавра. К чему внешние атрибуты, если их можно обменять на живительную влагу?!

Я ждал разрешения на проезд, но брат — бакалавр откашлялся, и запел:

— Полно братья горевать!

Нет бессмертья людям!

Чему быть — не миновать!

То и мы там будем!

Делать нечего, пришлось подхватывать:

— Только каждый в свой черед…

А черед — когда же?.

Тут никто не разберет,

Ментор не подскажет[11]!

Допев куплет, я покосился на стража — мол, достаточно? Кажется, я прошел некую проверку, потому что студиозо кивнул, еще раз отсалютовал шпагой.

— Добро пожаловать в университет святого Дитриха Мейзенского! Проезжайте в общежитие. Рады видеть рыцаря, пришедшего на помощь собратьям. Увы, среди выпускников их очень мало!

Обижаться на коллегу я не стал. Напротив, если университет выставил часового, проверяющего приезжих — это хорошо. Ну, кто догадается, что застольная песня — гимн университетов?

Университетские городки строились по единому плану и, я не сомневался, что Дитрих мало чем отличается от Каролины и, потому, поехал прямо. В центре должно находиться «сердце» университета — лекционный зал, представлявший одно огромное помещение под крышей. В свое время говорили, что крыша непременно должна обрушиться внутрь, но его проектировали неплохие архитекторы, и за две сотни лет, что стоял наш «сердечник», он даже не покосился. Собственно, лекционный зал и жилое помещение, где жили преподаватели и студенты, и были изначально университетами. Теперь же, сообразно увеличению количество профессоров и обучающихся, строились новые здания, а старое считалось Главной аудиторией, где читали лекции самые маститые профессора. Жилое здание стало общежитием, где обитали малоимущие студенты. Старшекурсники занимали отдельные комнаты, а младшие в дортуаре.

Меня, в свое время, миновало несчастье жить в общих спальнях, рассчитанных на пятьдесят человек, с которыми даже казармы доброго короля Руди, разбитые на отсеки для одного десятка, кажутся вполне комфортабельными заведениями[12].

Я не ошибся. Как и у нас, так и здесь, за Главной аудиторией было общежитие — каменный двухэтажный сарай, с узенькими окнами-бойницами, а за ней коновязь, рассчитанная на двадцать коней. Но сейчас там скромно стояло лишь пять. Зато рядом было штук пять возов с сеном, воз с овсом, возле которых переминались с ноги на ногу крестьяне.

«Ого! — ухмыльнулся я про себя. — Кто-то пошел „университетских“ бить, а кто-то на этом деле решил денежку наварить!»

Вспоминая университет святой Каролины и, осматривая Мейзенский, я уже мысленно составлял план обороны, прикидывая, как бы стал оборонять городок, будь я военным комендантом. Для начала, я поставил себя на место тех, кто собирался атаковать городок, и насчитал, как минимум, шесть «слабых» мест. Итак, по порядку. Во-первых, отсутствуют дополнительные укрепления — нет ни рва, ни вала. Во-вторых, территория слишком обширна, для обороны стен потребуется не меньше трехсот человек. Если, в три смены, получается тысяча. И еще мобильный отряд, способный прийти туда, где особенно тяжело. Еще человек пятьдесят, а лучше сто. Как я помнил, в университете было не больше пятисот студиозов, и сотня преподавателей. Есть еще охрана — десятка два немолодых мужчин, нанятых из числа горожан. Но она годится лишь для того, чтобы разнимать пьяные драки студиозов, да выгонять с территории университета проституток. Теперь, отбросим в сторону тех, кто не удержит оружие руках — а это треть, если не больше. Есть еще в-третьих, в-четвертых… Шестое — оно же самое главное. Стены вокруг университета — это не крепостные стены, а лишь ограда, в полтора человеческих роста, сооруженная для красоты. Ну, или для того, чтобы не впускать в университет проституток, торговцев шнапсом и прочих сомнительных личностей, и выпускать студиозов за пределы. У нас были точно такие же, но помнится, мы прекрасно перебирались через них, если хотелось сходить на «волю».

— Господин Артакс, или, мне теперь обращаться к вам рыцарь Юргенс? — ехидно поинтересовался маг.

— Юноша, можете говорить — господин бакалавр, — милостиво разрешил я.

— Господин бакалавр, что мы будем делать дальше?

— Подождем, когда явится кто-то из университетских конюхов, чтобы поручить им коней, а потом пойдем искать нашего мальчика.

— Кажется, мы с вами нашли и того, и другого, — грустно сказал маг.

И впрямь! Как это я не заметил? За одним из крестьянских возов прятался маленький студиозо — пухленький, со светло-русыми кудряшками. Судя по старенькой коротенькой мантии — не полноправный студент, даже, не первокурсник, а «подготовишка», мечтающий попасть на факультет искусств, но пока не принятый туда из-за слабых знаний. Шапочка без кисточки, да еще и синяк под глазом. Неимущий студент, вынужденный оплачивать образование собственным трудом — прислуживать старшекурсникам, присматривать за конюшней и все такое прочее. А вполне могло быть, что парня заставляли работать на кухне, или чистить конюшни. М-да. И это будущий правитель Силингии?

Кажется, бедолага полностью вкусил все «прелести» студенческой жизни неимущего первокурсника, когда тебя обижают и старшекурсники, и шпыняет прислуга. Я сам, будучи первокурсником, сталкивался с хамством бакалавров, считавших своей прямой обязанностью слегка «поучить жизни» молодое поколение, тем более, принадлежащее к высшей титулованной знати (тем паче, что они и сами имели гербы и длинный список благородных предков). Для меня тогда все закончилось разбитым носом (моим) и парой дуэлей, на которых мои обидчики отделались проткнутыми руками и ногами (надо было учиться благородному искусству фехтования, а не махать шпагой, словно пьяный кузнец оглоблей!), после чего все дружно решили, что к этому чокнутому графу лучше не приставать. А тем, кто боялся дать отпор, ждала очень невеселая жизнь. Но зато они «отрывались» позже, когда сами становились старшекурсниками.

— Юноша, подойдите сюда! — позвал я «приготовишку».

Тот, вытаращив испуганные глаза, осторожно подошел к нам.

— Позвольте узнать ваше благородное имя? — высокопарно спросил я.

— Уильям фон Силинг, младший сын безземельного рыцаря, — шмыгнул носом мальчишка.

Все ясно. Парень не стал особо заморачиваться с маскировкой, взяв имя, похожее по созвучью на его собственное, а фамилия… Ну, мало ли рыцарей, когда-то имевших поместья шляется по Швабсонии? Красивое имя есть, а земли нет. Кто станет проверять.

— Боюсь, ваш отец будет очень огорчен, узнав, что вы сделали его безземельным рыцарем, — покачал головой придворный маг.

Мальчишка какое-то время оторопело смотрел на господина Габриэля, выглядевшего, если и не ровесником, то только чуть-чуть старше, а потом робко спросил:

— Дядюшка Габриэль?

— Ну да, малыш, это я! — радостно распахнул объятия маг.

— Дядюшка Габриэль, заберите меня отсюдова! — завопил мальчишка, бросаясь в объятия придворного мага.

Крестьяне, услышавшие этот вопль, понимающе захихикали. Видимо, насмотрелись на «взаимоотношения» студиозов. А то, что один мальчишка называет другого дядюшкой — такое тоже бывает. Бывает и так, что дядя с племянником лежат в соседних колыбельках.

Господин Габриэль прижал мальчишку к груди, слегка вздохнул. Кажется, ему хотелось разложить племянника выпороть его. Увы, наследников престола пороть не положено, а жаль.

— Сейчас мы сходим, заберем твои вещи, и уйдем, — сказал маг, доставая носовой платок, чтобы обтереть мальчишке зареванное лицо.

— У меня ничего нет, — слегка успокоился юнец. Улыбнувшись, он развел руками: — Все мои вещи — на мне. И денег у меня тоже нет.

— Тяжко пришлось? — спросил я, но сообразив, что задаю глупый вопрос — разве и так не видно, что тяжело? Спросил о другом: — А почему, мой принц, вы оказались в числе безденежных студентах? Разве вы покинули герцогство, не имея ни слуг, ни денег?

— Меня ограбили! — снова заревел мальчишка.

Из сумбурного рассказа я понял, что парень шел через перевал вместе с двумя сотоварищами. Один из них был магом (при этих словах лицо господина Габриэля вытянулось), а второй — слугой. С собой у него были скопленные за два года деньги — пять золотых монет, и целых сто талеров. Сумма, огромная для Силингии, да и в Швабсонии, по заверению господина младшего книгохранителя, вполне достаточная, чтобы прожить три года. Именно три года собирался провести Вилфрид в университете. То есть, до получения ученой степени бакалавра. Также он собирался купить побольше книг, а еще — завербовать здесь молодых ученых, которые и станут основой будущего университета.

Мне показалось, что план Вилфрида был вполне здравомыслящим. Цель благородная, методы достижения — вполне реальные.

Маг сумел обеспечить проход через границу, довел их до какого-то города. Но там он неожиданно убил слугу, забрал все деньги и оружие, а сам куда-то бежал, бросив юного принца одного, без пфеннига в кармане. Мало того — он еще и угнал лошадей. Парню пришлось вначале похоронить слугу, копая могилу едва ли не голыми руками, а потом пройти пешком через всю Швабсонию, отыскать Мейзенский университет, о котором ему много говорил Уалерий Вайс, где преподают самые мудрые люди Швабсонии и, который едва ли не является центром мироздания.

Юноше, с детства привыкшему к роскоши, было нелегко идти пешком, но еще труднее было просить у пейзан хлеба, чтобы хоть как-то прожить. Кто-то давал, кто-то посылал подальше, а кто-то спускал на бродяжку собак. Но ему удалось отыскать университет, найти господина ректора — горячо любимого Еноха Спидекура и рассказать тому о своем желании учиться. У парня хватило ума передать привет от Уалерия Вайса, но не рассказывать, откуда он пришел, выдавая себя за сына безземельного рыцаря, познакомившегося с бродячим философом.

Господин Спидекур обрадовался, услышав, что друг его юности жив, поговорил с Вилфредом, не проникся его познаниями — в латыни очень слаб, а в философии не знает ничего, кроме того, что рассказывал господин Вайс. Даже не имеет представления — кто автор учения? Тем не менее, ректор принял его на подготовительное отделение при факультете искусства с тем, чтобы через полгода он уже стал полноправным студиозо! Правда, свое пребывание парень должен был отрабатывать трудом. Это показалось ему вполне справедливым, да и труд был не особо обременительным — присматривать за коновязью, куда зажиточные студенты привязывали коней, да в столовой зале, во время совместных завтраков, разносить по столам хлеб и вино. Зато он всегда сыт.

Жить пришлось в дортуаре вместе с неимущими «подготовишками» и первокурсниками. И он был бы вполне счастлив, хотя кроме хлеба ничего не ел, а матрац делил вместе с клопами, но месяц назад в университет вернулись два бакалавра, пребывавших ранее в отпуске. И эти двое превратили его жизнь в ад! Заступаться за него никто не хотел, но все советовали дать бакалаврам сдачи. Драться будущий герцог не любил, а на дуэль старшекурсников он тоже не мог бы вызвать, потому что шпаги у него не было.

И тут, словно по заказу, показались два студиозо — в длинных мантиях (без полосы), из под которых выглядывали рукоятки шпаг и в круглых шапочках с золотыми кистями и изрядно навеселе. Кажется, я увидел нечто знакомое. Да что уж там. Я увидел самого себя, почти тридцатилетней давности — пьяного, ищущего скандала. Но такого, чтобы я издевался над первокурсниками — не было.

— Билл, почему мои сапоги до сих пор грязные? — глумливо поинтересовался первый. Заметив нас, приложил два пальца к краю шапочки. — Приветствую вас, господа опоясанные рыцари, или достопочтенные бюргеры! Будьте так добры — отойдите в сторонку, ибо мне надо потолковать с этим юным неучем о правилах латинского стихосложения!

Второй хихикнул. Несмотря на то, что второй был едва ли не копия первого, заметно, что он из подпевал.

— А также о правилах наведения munditia на сапогах — а как по латыни сапоги, Билл?

— Господа студиозо, разве вы не видите, что ваш сотоварищ встретился с родственником? — вмешался маг. — Посему, не могли бы вы оставить нас?

— Дорогой друг, — сделав недоуменное лицо, повернулся «первый» ко «второму». — Мне послышалось, или кто-то осмелился мне возразить?

— Ну, не могло же послышаться обоим сразу?! — хихикнул «второй». — Мне кажется, этот мальчишка нуждается в трепке!

— Эти мальчишки, — уточнил «первый». Окинув меня насмешливым взглядом, сообщил: — А можем, заодно взгреть и папашу!

Кровь уже готовилась ударить мне в голову, я положил руку на эфес, сделал шаг вперед, но лица обоих наглецов вдруг изменились — улыбка сменилась изумлением, потом страданием и, не сговариваясь, оба студента-аристократа резко развернулись и, перейдя на бег трусцой, поспешили прочь.

Я уже обрадовался, что одним своим видом устремил противника в бегство, но все испортил придворный маг.

— Не добегут, — с удовлетворением констатировал маг, а когда я посмотрел на него, пояснил: — Молодые люди вчера плотно поужинали, причем — довольно поздно, но опорожнить свои кишечники не успели.

Ну, господин Габриэль! Даже и не знаю, что более жестоко — оторвать голову сопернику, или заставить юнцов наделать в штаны?

Глава 20. Студенческое братство (продолжение)

Кажется, в Швабсонии нам больше нечего делать. Надо брать Силуда — младшего в охапку и ехать обратно, пока он не передумал. Парень, может взбрыкнуть и отказаться возвращаться, устыдившись минутной слабости. Еще нужно попросить мага провести с юношей воспитательную работу — убедить Вилфрида в том, что это не он решил сбежать из университета, где его обижали, а виноваты два нехороших дядьки, вынудивших его вернуться. А он, как любящий сын и наследник, не осмелился игнорировать приказ отца и повелителя. Это сейчас мальчишка рад, а что будет потом? Свидетелей собственной слабости никто не любит — ни простонародье, ни титулованные особы. А у августейших персон есть еще и возможность избавиться от ненужных свидетелей. Может показаться, что я боюсь последствий. Что тут сказать? Пару лет назад мне было бы все равно, а теперь есть что терять. Дома меня ждет Кэйтрин и, по приезду, я наконец-таки куплю обручальные кольца, а ссориться с тем, кто станет владетельным герцогом, способным испортить нам жизнь (ну, за себя мне не страшно, не привыкать, а вот девчонке!) не хотелось.

Так что — домой! Оставаться, так можно вляпаться в чужую игру, смысла которой я не понимал. Наверное, долг чести и корпоративной солидарности требовал принять участие в защите университета святого Дитриха от нашествия крестьянских орд. Кто бы еще сказал — а что здесь защищать? Университетские стены? Профессоров? Студиозов? Стены устоят, а нет, можно поставить новые. Профессоров возьмет под опеку город, а студентов родители просто разберут по домам. И я что-то не заметил подготовки к предстоящему сражению (за исключением студиозо, стоявшего на воротах).

Я по-прежнему ломал голову из-за всех странностей. Почему барон приказал крестьянам идти «бить университетских»? Ну, не поверю, что из-за слухов о «гробокопателях», о плохих юристах с теологами. Мертвецов университеты покупают лет сто, с юристами крестьяне не сталкиваются, о теологах представления не имеют. Потому, сомневался, что мужики и на самом деле начнут громить университет. Ну, не крестьянское это дело. Им нужны какие-то весомые причины. Вот, если бы барон приказал повесить откупщиков, или сборщиков налогов (не знаю, как в его имении собирают налоги), то мужики бы со всем удовольствием! Понятно, что за бароном (может, таких несколько) стоит император. Только, зачем ему это? В университете учатся отпрыски знатных семейств не только Швабсонии, но и Фризляндии с Моравией, империи Лотов. Это будет не просто большой скандал, а война. По сути — узнав о крестьянских отрядах, император должен прислать сюда солдат, чтобы разогнать простонародье. Габриэль о беседе с пейзанами тоже ничего вразумительного сказать не мог — память, после вчерашних «посиделок», возвращалась выборочно.

Можно бы плюнуть, уехать, но стало любопытно. А нашему воспитаннику захотелось попрощаться с профессорами, а главное — с господином ректором, проявившим к нему исключительную доброту. Пусть прощается, а я повидаюсь с бывшим однокурсником, а заодно узнаю — из-за чего весь сыр-бор?

В кабинет ректора пройти было не сложно. В приемной не оказалось даже секретаря, должного отсекать ненужных визитеров. Через открытую дверь видно, что ректор занят разговором с крепким усатым дядькой, одетым в кирасу. Кажется, глава университета был чем-то недоволен.

— Я вам в сотый раз говорю Фаларель — все бочки со шнапсом должны быть разбиты!

— Ну, господин ректор! — гундел дядька. — Там же пятьдесят бочек! Как можно разбить такое добро? Может, стоит их продать хотя бы за четверть стоимости?

— Разбить! — топнул ногой ректор.

Фаларель вздохнул, вышел, окинув нас цепким взглядом, по которому можно было определить начальника охраны. Я же восхитился господином ректором. Скажи кому-нибудь лет тридцать назад, что наш Енот приказывает разбить бочки со шнапсом — умер бы от смеха. Но времена меняются. Ну, кто бы в те годы поверил, что Юджин д’Арто будет содрогаться при одном запахе спиртного?

Повернувшись к нам, увидев «подготовишку», отвлекающего от важных дел, ректор нахмурился, а узрев меня, выпучил глаза:

— Юджин? Граф д’Арто? Вы живы?

— Как видите, мой дорогой друг! — ответил я, пытаясь обнять бывшего однокурсника, но из-за толстого брюха (виноват, солидного чрева!) не преуспел. Енох Спидекур, прозываемый в студенческие времена «Енотом», и в юности был не худеньким, а теперь стал поистине необъятным. Впрочем, ректор одного из лучших университетов и должен быть солидным и представительным.

— Рад! Очень рад! — пробормотал Спидекур, а потом с беспокойством спросил: — Ваша Светлость, вы здесь с официальным визитом?

— Господин ректор! — возмутился я. — С каких это пор студиозо— пусть и бывшие, обращаются друг к другу по титулу? Для вас я всегда Юджин, даже не граф. И здесь исключительно по личным делам, инкогнито.

— Как я понимаю, вы здесь из-за юного Силинга? — хмыкнул ректор, усаживаясь в широкое деревянное кресло и, делая приглашающий жест в сторону деревянной скамьи для посетителей.

В кабинете ректора было только одно кресло. Что ж, справедливо. Если бы я был здесь официально, Еноху пришлось бы уступить кресло, но раз я простой посетитель… Впрочем, я уже не раз говорил, что сословные предрассудки вызывали у меня улыбку. Каждый играет в те игры, которые сам придумал.

Здесь повсюду были книги. Они стояли на полках, лежали на столе, занимали широкие подоконники. Помнится, Енох мечтал, чтобы у него была собственная полка с книгами. Значит, своей мечты он достиг.

— Вижу, господин ректор, вам приходится заниматься не только студиозами, но и житейскими делами, какими-то бочками шнапса. Неужели студенты приволокли пятьдесят бочек и собираются их выпить?

— Ох, не говорите, мой друг, — махнул рукой Спидекур. — Рутина, сплошная рутина! Начальник охраны доложил, что в одном из подвалов обнаружен целый склад шнапса — двадцать бочек! Понятно, что кто-то из служителей университета разрешил трактирщику — может, даже не одному, использовать наш подвал в качестве склада.

— Так зачем же уничтожать? Продать кому-нибудь, вот и все.

— А чтобы не своевольничали! Что за дела? Почему я не знаю? Можно было прийти ко мне, потолковать. Разумеется, бесплатно я бы подвал не сдал в аренду — университет постоянно жрет деньги, но и отказывать бы не стал. Но за своей спиной своеволия не допущу! Уничтоженный шнапс — это урок и для хозяев, и для тех, кто разрешил занять наш подвал!

Я мысленно одобрил действия Спидекура. Сам бы на его месте поступил также.

— А я сразу засомневался, что юный фон Силинг сын безземельного рыцаря, — заявил ректор. — Дети безземельных рыцарей не получают столь прекрасное образование, хотя ему далеко до совершенства. Правда, не смог определить по акценту — из какой части Швабсонии юноша родом, но теперь все встало на свои места. Вероятно, фон Силинг родом из Фризландии, или Пруссии.

Господин Спидекур не спрашивал, он уже ответил на собственный вопрос. Но юный Силинг интересовал его меньше всего.

— Рад, что вы живы, граф. Из-за вас, мой друг, были перевернуты вверх дном три империи! Вас долго искали, но потом выяснилось, что вы погибли. Я рад, что вы живы. Стало быть, вы теперь станете вторым наследником престола? Дай Бог здоровья вашему отцу и брату, но если вы станете императором Фризландии, Моравии и Полонии, думаю, вы не забудете о нашей дружбе! Наш университет открыт для ваших подданных, помните это!

— Увы, мой друг, — поддержал я принятый тон. — В настоящий момент я пребываю в иных землях, а претендовать на престол Фризландии и всего прочего, не собираюсь. Я лишь зашел засвидетельствовать вам свою дружбу и почтение, а также сообщить, что должен взять из университета сына моего старого друга. Скажите, у юноши есть какие-нибудь долги перед университетом? За стол, за кров? Я их с удовольствием заплачу.

Спидекур поскучнел. Ну, разумеется, иметь в друзьях неизвестно где обретавшегося сокурсника, совсем не то, что наследного принца.

— Стандартная плата за триместр на подготовительном отделении — шесть талеров. Думаю, юноша отработал не меньше половины — стало быть, его долг три талера, но из уважения к вам, я готов снизить плату до двух талеров.

Всего два талера? Замечательно. Я вытащил две серебряных монеты, подумав, добавил еще одну. Енох, выдвинул ящик стола и смахнул туда монеты. Судя по звуку, ящик был пуст. Спидекур развел руками и, выжидательно посмотрел на нас, давая понять, что у него мало времени.

— Да, господин ректор, нет ли у вас каких-нибудь ваших книг, из последних? — вспомнил вдруг я, что Кэйт неравнодушна к философии Спидекура. — Да что там — любых ваших книг. Моя невеста обожает ваши труды, считая вас самым гениальным философом современности. Я бы их с удовольствием купил.

Вот теперь ректора можно брать голыми руками!

Енох Спидекур выскочил из кресла и принялся метаться по кабинету, вытаскивая из разных углов книги и книжечки, откидывая их в стороны, бормоча под нос «Не то! Не моя!», но наконец-то отыскал нужное.

— Вот, самая свежая! — похвалился Енох, со смесью скромности и гордости.

К счастью, она была отпечатана «ин-октаво» и, для транспортировки сложностей не представляла. Открыв обложку, прочитал на титульном листе, что «Трактат о свойствах государей и государственной сущности, написан ректором университета святого Дитриха Мейзенского, доктором философии и магистром теологии Енохом Спидекуром. Отпечатано в университетской типографии на средства вышеупомянутого университета, в лето первого года от пребывания на престоле императора Адалберта — Вильгельма Благородного и посвящен Его Императорскому Величеству».

О, теперь я знаю, что в Швабсонии новый император и, даже знаю его имя. А как прежнего звали? Не то Фриц, не то Фридрих. М-да, не помню. За последние двадцать лет императоры на престоле империи сменялись с такой частотой, что запомнить их было сложно.

— Сколько с меня? — поинтересовался я.

— Ну, что вы, Юджин, разве с друзей берут деньги? — замахал ректор руками. Помявшись, сказал: — Ну, если вам так хочется — пятьдесят фартингов. Бумага, знаете ли, вздорожала, и чернила. Я отпечатал двести экземпляров, но почти все разошлись.

Пятьдесят фартингов по меркам Силингии, где самая дешевая книга стоит талер — это почти даром. Не задумываясь, положил на стол талер. Уловив завистливый взгляд Силуда — младшего, выложил еще один и спросил:

— А нет ли еще, для нашего юного друга?

Устоять перед искушением талером ректор не смог и, скоро Вилфрид уже баюкал на коленях собственный экземпляр.

— Наверное, господин граф, нам пора прощаться, — сказал господин придворный маг, спешивший отправиться в обратный путь.

— С вашего разрешения, я задержусь на несколько минут, чтобы перемолвится парой слов со старым другом, — склонил я голову перед родственниками.

Когда маг и принц ушли, я достал еще одну монету — на этот раз золотую, и положил ее перед Енохом.

— Это тебе по старой дружбе, для издания новой книги!

Спидекур отказываться не стал. Еще бы. На такую монетку можно отпечатать полсотни книг. Похоже, теперь можно задавать вопросы.

— Господин ректор, когда мы направлялись сюда, то заметили вооруженных крестьян…

— Знаю-знаю, — перебил меня ректор. — Это все ерунда. Император уже отдал приказ остановить отряды, рассеять их, а зачинщиков примерно наказать. Казни предавать никого не станут, но выпороть — выпорют!

— А с чего вдруг они вообще взъелись на университет? Мол — «гробокопатели» и прочее?

Енох замялся. Его толстенькие щеки, свисавшие ниже подбородка, слегка задергались.

— Юджин, вы же прекрасно знаете, что университет действительно покупает тела умерших людей. А что делать? Когда я десять лет назад стал ректором, на медицинском факультете училось двадцать студиозо, а теперь — почти сто. Спрос на врачей растет! И их нужно учить. По городскому Уложению города Мейзена, университет получает тела всех казненных, но сколько таких? В год еле-еле наберется четыре-пять человек, а нам такое количество нужно на один месяц. Труп можно использовать в анатомическом театре не дольше двух недель — дальше его съедают черви. Вот и приходится… Впрочем, я сам к этому отношения не имею. А студенты медицинского факультета платят на талер больше, чем остальные.

— Друг мой, а что еще? — настаивал я.

— Что еще… — хмыкнул ректор. — Среди крестьян разнеслись слухи, что если разгромить университет, то все наши земли перейдут к ним. Мол, император не станет возражать, если разгромят гнездо ереси, напротив — отблагодарит своих верных подданных, оставив им занятые земли.

Вот теперь мозаика начала складываться. Крестьяне, которых мы встретили, хотели получить землицу, а это уже более правдоподобное объяснение их порыву. А слухи… Слухи могут стать серьезным оружием, знаю по своему опыту. Но где земля, на которую претендуют пейзане? Мысленно представил территорию университета, я хмыкнул:

— Ну, земли здесь хватит на три, максимум на пять крестьянских семей.

Спидекур уставился на меня так, словно увидел на мне рога.

— Здесь — это где? На территории университета? Но, дорогой граф, разве речь идет о наших придомовых территориях?

— А разве университет имеет еще что-то? — удивился я.

— Если говорить о формальном владении, то нет. Собственником всего движимого и недвижимого имущества университета святого Дитриха, равно как и любого другого, является Корпорация ученых. Помимо земли, на которой мы в данный момент находимся, Корпорации принадлежит еще достаточно много угодий — три югера лесов, десять югеров пастбищ и даже вся городская территория, на которой стоит город Мейзен. Вокруг нашей с вами Каролины тоже немало земель, принадлежащих корпорации.

— Ничего себе! — удивился я.

— А вы об этом не знали? Странно. Всегда считал, что члены королевских фамилий хорошо осведомлены о положении дел в стране.

Я только пожал плечами. Мне много чего следовало знать из того, что я так и не узнал. И что, переживать из-за таких пустяков? Вот, теперь знаю, что Корпорация — это не сообщество прекраснодушных и бескорыстных ученых, а один из крупнейших землевладельцев.

— Просветите меня, — попросил я, а Енох, хотя и спешил по делам, но из-за полученных денег, посчитал неловким прекращать разговор. Вздохнув, ректор начал небольшую лекцию:

— Так сложилось исторически. Корпорация ученых стала приобретала земли — ну, или получала в виде дарственных, в безлюдных, заболоченных местах, которые никому не были нужны. И первые университеты основывались вдалеке от обжитых мест, там, где тишина и покой. Первые профессора и студенты мало чем отличались от монахов-отшельников. Но шло время, земли заселялись. Четыреста лет назад в этом месте был сплошной лес, приобретенный Корпорацией не то у разбойника, не то у барона.

— Что иногда, одно и тоже, — хмыкнул я.

— Вот-вот… Тогда никто не мог предположить, что здесь пройдут торговые пути. Когда такие пути были проложены, возник поселок. Теперь это город. Но все жители должны платить налог за пользование землей Корпорации и они платят. Парадоксальная ситуация — подданные императора платят налоги в чужую страну!

— А новому императору это положение дел не нравится, — констатировал я.

— Не только императору. Это не нравится городу, крестьянам, пользующимся нашими лесами, это не нравится мне, то есть, руководству университета. Наш университет выступает в роли сборщика налогов, но все налоги от нас уходят в империю Лотов. Но для города, для крестьян именно мы являемся главными злодеями!

— И по приказу императора были распущены слухи, что если разгромить университет, то крестьянам достанется земля…

Кажется, я сказал что-то не то, потому что Енох Спидекур подпрыгнул на месте, подбежал к дверям, выглянул наружу.

— Его Величество Адалберт — Вильгельм никогда не приказывает ничего подобного! — горячо заявил ректор. — И все эти слухи о слухах, гнусная клевета и инсинуация!

— Енот, кончай орать! Ты не в аудитории!

Спидекур еще раз выскочил за дверь, убедился, что никто не подслушивает, а потом укоризненно сказал:

— Юджин, ты так и не научился держать язык за зубами? Ну, с тебя-то как всегда, как с гуся вода. А мне отдуваться за твой язык.

— Не переживай, — усмехнулся я. — Ты же мне ничего не говорил, верно? Но я, когда был в дороге, слышал еще, что император собирается ввести старые порядки — воюют только рыцарские дружины. Дескать, какой-то барон об этом говорил.

— А, ты, наверное, слышал про барона Ашерберта! — развеселился Спидекур. — Старик живет по законам рыцарской чести! Собирается создать отряд кнехтов из крестьян, чтобы приводить их на войну по приказу сюзерена! Выступает против наемников — мол, нельзя защищать страну за плату, а война не измеряется деньгами, а только честью! Его величество не возражает. Кстати, про твои похождения ходят легенды! Его Величество тебе очень благодарен, что ты сумел ослабить одного из самых серьезных его противников — герцога Фалькенштайна. Ведь это ты потрепал его войско?

— Ну, потрепали, допустим, горожане, — сказал я, решив, что так будет справедливо.

— Но командовал-то ими ты?

— Да, а ты не знаешь, почему император обложил налогом стекло из Ульбурга? — поинтересовался я.

— Стекло? — нахмурил лоб Спидекур. — Знаю, что Его Величество ввел новые налоги в тех городах, что противились его власти. А там, где сразу признали власть императора — ничего не вводилось.

Что ж, правильно делает, император, подминая под себя княжества и вольные города, превращая лоскутное одеяло в единое целое. А ведь его поддержат и купцы, и ремесленники, и малоимущие рыцари. Лучше иметь одного сильного монарха, чем десять. И лишние таможенные границы вместе с излишними таможенными пошлинами уберут, и станет единая система мер и весов и, более-менее безопасные дороги.

С крестьянским «бунтом» понятно. Нельзя же просто так взять, да и объявить чужую собственность своей. (Ну, на самом-то деле можно, но лучше поискать благовидный предлог!) Теперь же крестьяне пойдут «громить университетских», император возьмет университет под защиту, а заодно и наложит руку на собственность Корпорации под благовидным предлогом — мол, вынужден защищать своих подданных. И Мейзен начнет платить налоги императору. Ай да молодец Адалберт — Вильгельм! И никто не скажет, что это грабеж!

Все самое интересное я узнал. Но как только собрался откланяться, как в кабинет заскочил начальник охраны и, осипшим голосом прохрипел:

— Господин ректор, крестьяне!

Глава 21. О методах подавления восстаний

— Фаларель, какого чёрта? — рявкнул ректор так, что даже у меня заложило в ушах. — Какие крестьяне? Где? Сколько? Доложите, как положено.

— Слушаюсь, господин ректор! — вытянулся в струнку усач, словно солдат перед полковым командиром. — Фермер Бернард — он живет в пяти милях от нас, сообщил, что вчера ездил к соседям, у которых на поле стоят вооруженные крестьяне. Их попытались прогнать, но безуспешно. Они собирались заночевать, а потом идти дальше, на нас. Численность назвать не может, но много.

— Так-так-так, — забарабанил пальцами по столу ректор. — Когда они дойдут до нас?

— Если вышли с утра, часа через два— три, — сообщил Фаларель, явно довольный, что решение теперь станет принимать господин ректор.

— Граф, у вас же большой опыт военных действий, — повернулся ко мне Спидекур. — Подскажите, что делать?

— Господин Фаларель, сколько охранников в университете?

Вместо начальника охраны ответил ректор:

— Охрану университета осуществляет сорок человек. Так, Фаларель?

Усач замялся, в растерянности принявшись чесать затылок. Он что, не знает, сколько у него людей? А, дело не в этом!

— Фаларель, вы оглохли? Я к вам обращаюсь! — прикрикнул ректор.

— Всего у меня должно быть тридцать пять человек, — вздохнул главный охранник.

— Почему тридцать пять? — резко перебил его ректор. — В ведомости на жалованье стоят подписи сорока человек. Где еще пять?

— Ну, поначалу было сорок, осталось тридцать пять, — смущенно признался начальник охраны.

Все ясно. Начальник вписал в список кого-то из своих друзей-знакомых, а жалованье клал себе в карман. Дело, в общем-то, привычное. Ну, кто не без греха? Я сам получал жалованье на восемьсот человек, хотя в полку порой было и по семьсот, а то и по шестьсот душ. А что поделать, ежели, постоянно случались непредвиденные расходы, на которые казна денег не выделяла? Скажем, в моем пехотном полку числилось десять лошадей, закрепленных за командирами отрядов, старшим каптенармусом и полковым капелланом, но потребность была гораздо выше. Но кто станет платить за дополнительных коней для конной разведки? За две лошади, позарез необходимые для гонцов и курьеров? А как, скажите, накормить солдат, если они на марше, а провиант, поставляемый казной, отстоит от нас на пять миль? Я, из своего кармана? Слуга покорный. Правда, в моем случае командующий знал, что полковник Артакс получает больше, чем положено, но молчал. Знал, что деньги я не в свой карман кладу, а трачу на своих же солдат. Подозреваю, что и сам принц Эзель поступал также, только в больших масштабах. У Фалареля, скажем, тоже могут быть расходы на своих людей, о которых ректор не знает, или не хочет знать. Хотя, если судить по ржавой алебарде, которую я видел у «латника» на воротах, начальник он так себе.

— Так-так-так, — забарабанил пальцами по столу Спидекур. — Численный состав в сорок человек, а у вас тридцать пять… Любопытно! Мне докладывали, что вы построили себе новый дом.

— Господин ректор, мой дом построен на средства моей жены, — возмутился усач.

— Господа, давайте-ка об этом потом, — вмешался я. — Капитан, продолжайте.

Назвать начальника университетской охраны капитаном, все равно, что обратиться к простому кнехту как к рыцарю, но обиженный Фаларель нам сейчас был не нужен. Усач с благодарностью посмотрел на меня, и продолжил:

— Значит, должно быть тридцать пять, но за последнее время уволилось трое, да пять человек сказались больными. А положиться можно человек на десять-пятнадцать. Остальные парни сказали — мол, за два талера в месяц они не станут воевать с мятежниками.

— Фаларель, что я слышу? Ваши люди подписали контракты о службе по охране университета. Они отказываются исполнять контракт? — возмутился ректор.

— Наше дело простое — студиозов разнимать, если они по пьянке сцепились, ихние дуэли останавливать, да чтобы к нам посторонние не совались, а особенно шлюхи. В контракте написано про охрану общественного спокойствия и благополучия, а про войну там ни слова не сказано. Не подписывались парни за такие деньги собственные бошки подставлять, а у нас даже шлемов нет, — грустно сообщил начальник охраны. — Надо вам в город ехать, к бургомистру. Пусть Мейзен нам своих латников пришлет. Кто же их знает, этих крестьян? Нас разгромят, а потом за город возьмутся.

— Подождите-ка, господа хорошие, — снова вмешался я. — Давайте не будем пороть горячки. Фермер — он молодец, что предупредил. Но сколько там человек, на самом-то деле? Много, это сколько? Тридцать или триста? Для начала следует выслать разведку. Лучше послать пару верховых. Пусть они постараются определить силы мятежников. Вот, когда станет ясно, сколько крестьян, тогда и нужно посылать гонца в город, в магистрат. А поднимать панику раньше времени я бы не стал. Впрочем, решать вам, господин ректор.

— Фаларель, распорядитесь выслать разведку, — приказал ректор. — И лучше, если вы отправите не своих людей, а добровольцев из студиозов.

— А сколько добровольцев из студиозо? — поинтересовался я.

— Увы, всего двадцать, — вздохнул ректор. — Остальные не желают воевать с крестьянами. Мол — это неприлично как с точки зрения дворянской чести, так и с точки зрения гуманиста. К тому же, сейчас многие на каникулах.

Когда начальник охраны ушел, я повернулся к господину ректору:

— Енох, даже если явится не три сотни, а всего сотня, да что там — десятка два-три крестьян, вы не выдержите. У вас человек десять-пятнадцать ни на что ни годных стражников, да два десятка мальчишек. Пусть разведчики выяснят обстановку — хуже не будет, а вы прямо сейчас начинайте собирать вещи — впрочем, черт с ними, с вещами. Прикажите своим юнцам уходить отсюда. Вам лучше поскорее убраться в город, под защиту стен. Пока крестьяне дойдут до университета, вполне успеете. А Мейзену, орава крестьян, наступающих с вашей стороны, не опасна. Поставить на мосту заслон, вот и все. В самом крайнем случае, можно сжечь и сам мост.

— Ну, о чем вы говорите? Как можно? — возмутился ректор, переходя на официальный тон. — Этот мост заложил святой покровитель университета — святой Дитрих.

— Да? — недоверчиво протянул я. — У меня сложилось впечатление, что этому мосту не более тридцати — сорока лет. Был бы он старше, камни уже были бы выбиты.

— Ну, сам мост постоянно ремонтируется, обновляется, — буркнул ректор. — Но в его основе деревянный мост, построенный святым.

— Ну, раз святой основал, тогда жечь не стоит, — покладисто согласился я, хотя подумал, что святой Дитрих бы точно не обиделся, если бы ради спасения жизней этот мост спалили. Потом, можно и восстановить. Тут же главное не деревяшка, как таковая, а незримое присутствие святого, его дух, если хотите. Впрочем, пусть в таких сложных материях копаются теологи.

Ректор грустно ходил по кабинету, время от времени любовно поглаживая корешки книг, стоящие на полках. Я уже понял логику его собрания — стеллажи были отведены манускриптам, а на столах, а кое-где на полу (ужас!) лежали печатные издания.

— Ну вот, куда я это все дену? — обвел Енох руками свое сокровища. — Как представлю, что все это нужно упаковывать, грузить, куда-то перевозить — сердце кровью обливается!

Прижавшись лбом к одной из полок, ректор с наслаждением вдохнул запах старинной кожи и чернил.

— Видел я, как однажды горела библиотека, — любезно сообщил я. — Уж так весело полыхала, а как горелым пергаментом пахло… Ух, вкусно!

— Юджин, да чтобы тебя тоффель задрал! — завопил ректор, хватаясь за сердце.

— Ну, Енотик, ты заранее не паникуй, — попытался успокоить я Спидекура. — Подождем, что нам разведка сообщит. Может, крестьяне вообще в другую сторону пойдут? Или, показалось тому фермеру с пьяных глаз. Все может быть.

— Меня неоднократно уверяли, что к тому времени, пока мятежники дойдут до университета, здесь уже будут солдаты императора! И что же теперь?

Вопрос был риторический, потому что я свое предложение внес, а ректор… Ну, Енох Спидекур уже большой мальчик, выдающийся философ.

Разведка вернулась быстрее, чем мы предполагали. Юнец, с выпученными глазами, сообщил, проскакав всего милю, увидел тучу пыли. По прикидкам — минут через тридцать крестьяне будут у южной, то есть, у задней стены университета.

— Не успели, — хмыкнул Спидекур, вытаскивая из-под массивного стола увесистую дубинку. — Юджин, ты погеройствовать хочешь? Мне-то, конечно, твоей башки не жаль, но лучше бы ты забирал своих парней, да уезжал отсюда. Ну, а мы уж здесь как-нибудь сами.

Ну и ректор! Вот уж никогда бы не подумал, что «светоч мудрости» держит под своим столом дубинку. Хотя, с дикими студентами впору и арбалет при себе таскать, и спать в кольчуге!

Я и раньше относился к Еноху неплохо, но в этот момент зауважал его еще больше.

— Подождите, господин ректор, — остановил я Спидекура. — Есть у меня одна идея. Только, принимаю командование на себя. Вопросы не задавать, слушаться! Идет?

— Идет, — кивнул Спидекур.

— Ну, раз идет, сделаем так…

Терпеть не могу толпу. А еще (не стыжусь этого признаться) опасаюсь толпы. Почему человек в толпе становится совершенно другим человеком, пытались объяснить многие, но безрезультатно.

Вот и сейчас, когда я увидел, как на небольшую площадь между Главной аудиторией и общежитием валит галдящая орава крестьян, размахивающих косами, палками и топорами, мне стало не по себе. Воевать с толпой — это гораздо хуже, нежели схватиться с настоящим врагом, потому что солдат, дерущийся против меня, слышит команды командиров и, если мы пересилим, он отступит. Толпа отступать не станет, будет нажимать, не сразу осознавая, что большинство бунтарей уже трупы, которые не могут упасть лишь потому, что их поддерживают плечи живых — пока еще живых, потому что они станут трупами чуть позже. Но как только толпа это осознает, она запаникует, примется метаться по сторонам, калеча и убивая тех, кто находится в ней— то есть, саму себя. Но паника не начнется, пока не начнется резня.

Можно обойтись и малой кровью, а при желании, вообще без крови, но для этого следует рассечь толпу пополам, а потом дробить многоголовую гидру на группы, группочки и, продолжать это до тех пор, пока вырванный из толпы человек не поймет, что он остался один и, у него остается только одна спасительная мысль — бежать и скрыться!

Рука уже потянулась надвинуть забрало, а губы зашевелились, чтобы отдать приказ полку сдвинуть щиты и, не торопясь, сохраняя строй, начать наступление, потому что стоять на месте нельзя, сомнут. А потом, когда мы примемся вырезать бунтовщиков, поддерживать своими плечами тех, кто по неловкости оступился, поскользнувшись в крови. И, как всегда — держать строй!

Вместо забрала рука наткнулась на край мориона, который я ношу последние два года, а вместо сомкнутого строя старых солдат рядом со мной были испуганные охранники, во главе со своим начальником.

— И что теперь будет? — пробормотал кто-то из парней, за что получил тычок от своего командира. Правильно, мы пока находимся в резерве, помалкиваем, и готовимся действовать. А пока только смотрим.

Толпа крестьян, преодолевшая жалкую ограду, расположенную с задней части университетского городка, не ремонтировавшуюся лет сто, в отличие от «парадной» части, обращенной к городу, двигалась по университетскому городку, выкрикивая проклятья, стараясь завести себя.

Покамест, все получалось неважно. Если тебя заставляют бунтовать из-под палки, то бунт получается слабеньким. Наверное, если бы кто-то всерьез озаботился направить крестьян «громить университетских», то дал бы им вожаков.

Теперь я боялся, чтобы у кого-нибудь, из университетской братии, не сдали нервы, и он не кинулся воевать с мужиками. А толпе нужна первая кровь, чтобы пойти и крушить все. К счастью, даже самым наглым, хватило ума убраться. (Каюсь, одному из студиозов, с золотой кисточкой на шапочке, я слегка помог.)

Но вместо «университетских», которых следовало бить, мужики узрели на площади десяток бочек, с выбитыми крышками, а рядом с ними — человек, явно крестьянского обличья (мне стоило труда убедить Габриэля не «менять личину», а просто накинуть поверх камзола потертый крестьянский плащ и заменить новенькую шляпуна старую войлочную шапку).

— Что-то вы долго шли! — сказал маг, запуская кружку в бочонок и, неторопливо вытащив ее обратно, сделав первый глоток. Смочив губы, придворный маг обвел бочки рукой, свободной от кружки: — А я тут шнапс обнаружил. Пить будете?

Толпа невольно остановилась. От нее отделился один из мужиков, покрепче, подошел к магу. Спросил:

— Эй, парень, а ты кто таков будешь? И что тут делаешь?

— Меня Габриэлем звать. Можно попросту — Габби. А что я делаю, сам не видишь? Шнапс пью.

— А шнапс откуда взялся? — не унимался крепкий.

— Шнапс из подвала вытащили, — терпеливо объяснил маг. — Или, ты думаешь, он с неба свалился?

Габриэль, сделав еще глоток, отвернулся от любопытного мужика, и обратился к толпе:

— Братцы, ни у кого закусить нет? А не то — шнапса много, а заесть нечем. Ну, хоть луковицу. Кто заесть даст, тому кружка шнапса. Забесплатно.

Крепкий мужик хотел еще что-то спросить, но его оттеснили другие, наперебой протягивавшие магу кто луковицу, а кто кусок хлеба, торопливо совавшие ему кружки, чашки и котелки. Толпа напирала, окружив бочонки, начала толкаться. Габриэль, не успевавший зачерпывать, вырвался и отбегая в сторону заорал:

— А чего тут всем тесниться-то? Вон там еще бочки есть!

И впрямь, тут и там, на площади, в примыкавшим к ним переулкам были еще бочки. Если быть совсем точным — первая «ловушка» из шнапса состояла из десяти бочонков, а остальные, числом шесть, по пять. Оставалось еще десять бочонков, но их я пока приказал оставить в «резерве».

А дальше случилось то, что и должно было случиться. Коль скоро у толпы не было вожаков, имеющих помощников с крепкими кулаками и луженой глоткой, остановить крестьян, дорвавшихся до дармового угощения, было уже невозможно. Каждый бочонок содержал около двадцати галлонов шнапса. Итого, если перевести сорок бочек, по двадцать галлонов на триста человек, то на одного мужика приходилось по два с половиной галлона! Математик из меня хреновый, да и численность крестьян приблизительная, но вышло что-то по два с половиной галлона (ладно, пусть даже по два!) на рыло, но это очень много[13]! Кое-кто не выпьет столько за всю свою жизнь.

Гулянка была отменной! Вон, с одного угла площади уже запели песню про девушку, запустившую в реку свой венок, а теперь опасавшуюся, что вместо суженого венок уплывет куда-нибудь далеко, и ей никогда не выйти замуж.

А в другом, затянули старинную балладу про Лореляй, сидящую на берегу Эльбы. Правда, текст слегка переделали — в балладе, как я помнил, речная дева заманивала парней длинными золотыми волосами, а здесь говорилось совсем про другое место.

Глядя, как воинственная толпа превращается в пьяные группки, уже не способные не то, что жечь, крушить и убивать, а вообще действовать осмысленно, я дал отмашку изрядно осмелевшим охранникам:

— В первую очередь смотрите — кто из них трезвый. Не орать, зря силу не применять. Спокойно отводите в сторону, вяжите. Те, кто упал, пусть лежит.

Работа пошла. Упившихся (надеюсь, до смерти никто не ужрался дармовым шнапсом!) оставили лежать на месте. Трезвых оказалось не много, к тому же, они были на удивление смирными и, покорно позволяли себя связывать и уводить в подвал (совсем не в тот, где еще оставались десять бочек!). Охране помогали студенты-добровольцы.

Ну что же, я свое дело сделал. Теперь следовало отыскать спутников. Ага, вон здесь господин маг. К моему удивлению, господин Габриэль был почти трезв и с ужасом смотрел на пьяных людей, потерявших человеческий облик.

— Артакс, неужели и я был на них похож? — поинтересовался придворный маг, кивая на одного из пьяных мужиков, лежавших в лужах собственной блевотины и экскрементов, а проще говоря — дерьма.

— Ну, господин Габриэль, вы до такого состояния не разу не напивались, — утешил я мага, а увидев, что он слегка приосанился, слегка испортил ему настроение: — По крайней мере, я не видел.

Сказал, и тут же пожалел о сказанном. Господин Габриэль сегодня молодец! Ему блестяще удалось сыграть роль провокатора. Если бы не он, то не знаю, что бы с нами со всеми и случилось.

— Так, а где наш воспитанник? — спросил маг.

Я лишь пожал плечами. В суматохе было не до наследника престола Силингии. Господин Габриэль быстренько вытащил свой путеводный прибор, махнул рукой — туда.

Мы подбежали вовремя. В одном из тупичков два великовозрастных скота — те самые, наделавшие в штаны, били нашего мальчика. Били ногами, вымещая на парне свое недавнее унижение. Завидев нас, один из них ухмыльнулся, и вытащил шпагу.

— Я же обещал, что взгрею сегодня и сопляков, и папашу!

Хорошо, что я услышал рычание и успел перехватить левую руку господина мага. Не знаю, что сотворил бы с негодяями разъяренный волшебник, но вот двух огненных факелов, нам уж точно не надо.

— Подождите, барон, они не заслуживают благородного обращения, — усмехнулся я, выискивая глазами что-нибудь подходящее. А, вон валяется хорошая палка, крепкая!

— Посмотрите, что там с мальчиком, — попросил я, подходя ближе к старшекурсникам. — Ну, маленькие засранцы, кто хотел проучить папашу?

Студиозо были хорошими фехтовальщиками. Да что там — просто великолепными! Им бы еще повоевать лет так, хотя бы десять. А еще, юным негодяям, полезно узнать, что на теле есть множество мест, при соприкосновении с которыми человеку станет не просто больно, а ОЧЕНЬ больно. И кто сказал, что вам разрешать удрать, пока вы не обделаетесь во второй раз?

Глава 22. Педагогика как точная наука!

Ночь мы провели в апартаментах ректора, если таковыми можно именовать скромный домик, где была только одна спальня, а все остальное пространство, кроме кухни, занято книгами. У Вилфрида, после побоев, обнаружилось сломанное ребро, хотя могло быть и хуже. Маг дал парню какое-то обезболивающее, я наложил тугую повязку на грудь, а потом, господин Габриэль, утомленный всеми дневными событиями, немедленно заснул. Юный же Силинг, несмотря на боль, остался с нами — так ему хотелось поговорить с учеными людьми!

Всем хотелось есть, но выяснилось, что кухарка явится лишь под утро, а слуга отправлен помогать университетской охране таскать пьяных крестьян. Господин ректор знал, где у него кухня, но сам, похоже, ни разу там не был, а уж что и где лежит, не знал и подавно. Пришлось хозяйничать самому — разводить огонь, шарить по полкам и кладовкам. Обнаружив каравай хлеба и лукошко с яйцами, решил не мудрить, а сделать яичницу.

Енох, обрадованный тем, что университет не пострадал, а его драгоценная библиотека жива и здорова, не знал, как нас отблагодарить. Услышав, что мой диплом бакалавра давно утерян, Спидекур покачал головой и… выписал мне диплом магистра философии, благо, в глубинах книжных полок нашелся заполненный пергамент с вислой печатью, в котором оставалось только подставить мое имя, и подпись самого ректора, превратив его в официальный документ. Жаль, не отыскалось других чистых дипломов, иначе и юный Вилфрид, и маг, стали бы в одночасье бакалаврами. Зато Вилфриду было подарено несколько книг, глядя на которые, я вспомнил, что парню нужна лошадь, а хорошо бы прикупить еще и заводного коня. Кургузый — парень здоровый, но столько книжек ему не утащить!

Мы с Енохом просидели всю ночь, вспоминая былые времена. Господин ректор в одиночку «приговорил» бутылку хорошего вина, мне же пришлось довольствоваться кофе, отыскавшемся в одном из кухонных ящичков. Разошлись под утро, оставив кухарке грязную посуду.

Вилфриду стоило бы полежать недельку, но парня так хотелось домой, что он и слышать не хотел об отсрочке. Господин Габриэль осмотрел больного, сказал, что в седле юноша удержится, а ребру все равно, где срастаться — в постели или в дороге.

Со Спидекуром попрощались наспех, да ректору было теперь не до меня. С утра пораньше прибыл отряд имперской конницы, вместе с чиновником от какой-то канцелярии. Все были рады, что «мятеж» удалось подавить без применения силы. Посему, большинство «мятежников», сложенных в подвалы, отпустили домой, а если кого-то и выпороли, то это ерунда. Поротая задница, в отличие от отрубленной головы или сломанной шеи, заживает.

Напоследок, мы совершили «набег» на университетскую книжную лавку. Деньги у нас оставались еще в изрядном количестве и, потому, почему бы их не потратить на книги? А где лучше всего покупать ученые книги, если не в университетской лавке?

Господин Габриэл с нами идти не захотел. Выдав воспитаннику туго набитый кошелек, отправился в Мейзен, осмотреть городской рынок и купить лошадей.

Глядя, как парень с горящими глазами, откладывает в сторону понравившиеся ему экземпляры, я понял, что денег, оставленных ему магом, надолго не хватит! Ну, придется мне ссужать деньгами своего будущего правителя. И, скорее всего, вместо заводного коня, следует обзаводиться повозкой. Впрочем, повозка отпадает. Я так и не научился запрягать лошадь. Впору вспомнить о цыганах с их необъятным фургоном, но лучше нам обойтись без Зарко и Папуши. Целее будем!

Я обратил внимание, что Вилфрид ищет работы, посвященные воспитанию и обучению детей. Хм. Помнится, нынешней ночью, мы вели разговор о создании университета с «чистого листа» и ректор согласился со мной, что начинать следует со школы. Стало быть, юный фон Силинг, сделал необходимые выводы. (Интересно, а прислушался бы он к моим словам, если бы с ними не был согласен великий философ?)

Мои познания в педагогике достаточно скудны. Помнил, что педагогами именовали никуда не годных рабов, хромых, безруких и всяких прочих калек, отводивших детей в школу (ну, ладно-ладно, пусть будет гимнасий!). Отчего-то засела в памяти фраза одного из наших лекторов, повествующих о жизни в античные времена: «Если вы пойдете гулять по эллинскому городу, увидите множество строящихся храмов, а если услышите болезненный крик раба, упавшего со строительных лесов и сломавшего ногу — знайте, что на одного педагога стало больше!»

Поистине, дурной пример заразителен. Я собирался поискать что-нибудь интересное (не знаю, что именно, за что глаз зацепится!), но теперь принялся рассматривать книги, посвященные проблемам воспитания и обучения молодежи. Их, на удивление, было больше, нежели любовных романов!

В университетской лавке мы обнаружили увесистый том, сочиненный неким магистром Отто фон Брумфельдом, называвшийся довольно витиевато: «Об исправлении детских нравов, подобающих наставлениях и лучших наставниках, могущих и должных оказывать воспитательное влияние на тела и души подрастающего поколения». Вилфрид, вдохновившись на столь многообещающее название, даже раскрыв том, отложил книгу в стопку покупок.

Полистав книгу, я наткнулся на фразу о том, что «ежели дети, сидя за столом, ковыряются в носу и сморкаются в скатерть, следует лишить их обеда и примерно наказать розгой»; следующая фраза была о том, что «если дети молятся в храме без должного трепета и прилежания, то по возвращению домой их следует примерно наказать розгой, затем запереть на ночь в холодный чулан, а по миновании ночи, еще раз выпороть». А учитель в школе должен постоянно вбивать знания розгой, и, чем больнее, тем эти знания будут глубже!

Словом — автор труда уверял, что лучшим способом обучения и воспитания детей является порка, «должная навсегда закрепить в теле и сознании будущего взрослого человека, что некоторые неблаговидные поступки и нерадение, будут сопровождаться телесной болью».

Дальше я читать не стал. Зачем, спрашивается, испортили столько хорошей бумаги? Написал бы Брумфельд, что лучший метод образования — это порка, а больше ничего и не надо.

Своих детей (официальных, по крайней мере!), у меня нет и рассуждать — надо ли бить детей, я не имел морального права. Но если учесть, что меня самого в детстве ни разу не пороли, скорее был против. Но что я точно знаю — если воспитание сводить только к порке, вырастет либо запуганный звереныш, либо озлобленный зверь.

— Нет, господин Вилфрид, — сказал я, забирая книгу и возвращая ее на место. — При всем моем уважении к вашему выбору, покупать целую книгу ради дурацкой фразы, что бить учеников необходимо, просто нелепо!

Вилфрид спорить не стал, зато старенький книготорговец, дремавший за прилавком и, вроде бы, не обращавший внимания на покупателей, подошел к нам.

— Вижу, господа, вы ищете трактаты, посвященные воспитанию и обучению?

— Ищем, — ответил я за себя, и за юношу. — Не думал, что их так много.

— Вы знаете господа, в последнее время многие из студиозов — особенно те, кто по каким-то причинам не смог достойно завершить обучение в университете, начали основывать собственные школы. Соответственно, увеличился спрос на труды ученых-педагогов.

Любопытственно. Стало быть, студенты — недоучки основывают собственные школы?

— Вот, пожалуйста — сочинение Леона Гроссуса «Краткое наставление об истинной школе», — сказал книготорговец, с усилием доставая с полки три увесистых тома и, укладывая их на прилавок. — Господин Гроссус считает, что ученику должна быть предоставлена полная свобода. Он сам должен выбирать — чему учиться исколько учиться; нужно ли слушать учителя на уроке, выполнять ли домашнее задание! Если учащийся болтает, валяет дурака на уроке — ни в коем случае нельзя ему мешать!

— Однако! — только и сумел я сказать. — А какой прок от такой учебы?

— А какая разница, есть ли прок? То, чему учит сам педагог — это вторично. Главное, что ребенок получает свободу. А свобода — важнее любого образования. И, как человек свободный, он скоро поймет, что образование необходимо и, он с охотой станет постигать науки!

— Что-то я сомневаюсь, что ребенок добровольно сядет за книжки, — кисло заметил я. — Вот я бы, точно не сел!

Книготорговец вздохнул, отодвинул в сторону Гроссуса, а на освободившееся место положил маленький томик:

— Тогда посмотрите этот трактат, — предложил старик. — Это труд анонимного автора, предлагающего очень интересную систему обучения, в основе которой лежит состязательность и система рейтинга.

— Состязательность? — заинтересовался юный Силуд. — А как можно состязаться в образовании? Кто быстрее решит задачу, или кто скорее прочитает страницу?

— О, здесь очень интересная методика! — обрадовался книготорговец. — Если у вас есть школа, то ее следует поделить на два отделения. Скажем — «золотое» отделение и «серебряное». Ну, можно отделение «А» и отделение «В». И пусть эти отделения соревнуются между собой — у кого более высокие отметки по дисциплинам, кто из учащихся выиграл состязание по фехтованию, кто выбил больше мишеней при стрельбе из лука. Каждое достижение обозначаем плюсом, а неудачи — ну, скажем, было падение с коня во время верховой езды, или кто-то забыл склонение — ставим минус. И ежедневно, на доске школьных объявлений будут вывешиваться результаты состязаний! Каждое отделение будет заинтересовано в повышении рейтинга.

— А что, вроде неплохо, — хмыкнул Вилфрид.

— Это великолепно! — расцвел книготорговец. — Но это еще не все. Каждое отделение мы делим на классы. И классы тоже соревнуются между собой, и каждый класс получает свои баллы, получает ежедневный рейтинг. Но и классы мы делим на группы, и они тоже соревнуются. А еще — у каждого ученика есть свой личный соперник, с которым он тоже станет соревноваться, и тоже, ежедневно будут вывешиваться рейтинги. Вы увидите, как ученики будут стремиться получать знания, чтобы повысить собственный рейтинг, и рейтинг класса!

Я представил, как будут выглядеть подобные «состязания», сколько подлостей и гадостей будет сделано ради получения одного лишнего балла, и меня передернуло. Но наследник престола отчего-то решил купить эту книгу, а на мой вопросительный взгляд пожал плечами:

— Книжица небольшая, много места она не займет. Зато будем знать, как не нужно организовывать школы!

Ну, вольному воля. В конце — концов, он тратит не мои деньги.

— Еще могу предложить вам самое последнее открытие в этой области! Причем — это совместный труд и математиков, и философов. Им удалось создать формулу, по которой любой учитель может создавать образованного ученика!

— Вот как? — заинтересовались мы оба.

— Если господа прочитают книгу, то ваша школа станет лучшей школой в стране!

Мы полистали книгу, страницы которой были изукрашены непонятными математическими формулами и латинскими цитатами. Ну, латынь я как-нибудь переведу, а вот с математикой у меня швах…

— Любезный, а вы не могли бы вкратце ознакомить нас с этой работой? Ну, чтобы мы хотя бы имели представление о том, что собираемся покупать, — попросил я.

— Охотно, — откликнулся старик.

Вытащив из-под прилавка аспидную доску и стилос, книготорговец изобразил формулу.

HS=(N+N/n): So)) х CD

— Формула очень проста и крайне эффективна. Если вы хотите получить образованного, или ученого человека — в формуле мы его обозначим его как HS то есть «homo de scientia», то должны сделать следующее — взяв за основу N — то есть, природную, естественную натуру ребенка — «natyra», соотнести с «necessitatibus» — потребностями этой натуры, — это у нас N/n, но не забывать про So — «socialis opus» т. е. потребности общества, а если все это умножить на гармоничное развитие — «concordi development», наша задача решена.

Я смотрел на формулу, как боров на апельсины, пытаясь понять, какие данные и куда следует подставлять? Не получилось. Пришлось консультироваться с книготорговцем.

— А как мы выразим в числах эту естественную натуру? Разве это вообще возможно?

— Разумеется! В книге есть и другая формула — как выражается натура ребенка, неподвластная действиям наставника, есть формула потребностей. Вот здесь, как мы видим, — принялся листать старик книгу, демонстрируя нам изобилие формул, — на каждой странице есть формула. Конечно, будут определенные сложности, но если все формулы будут решены, решить основную формулу труда не составит. И, вот здесь вы и получите образованного человека!

— Скажите, а кто-нибудь уже сумел решить эти формулы? — поинтересовался я.

— Сложно сказать, — покачал головой книготорговец. — Возможно, кто-нибудь уже и решил, но этот трактат сравнительно новый, и еще рано говорить о его практических результатах. К тому же, господа — я всего лишь торгую книгами, а что в них написано, знаю лишь со слов авторов книг.

— Пожалуй, мы приобретем его позже! — твердо сказал Силинг— младший. — Когда станут известны практические результаты.

— Нам бы, любезный, что-нибудь попроще, — попросил я. — Что-то такое, где о школе рассказывается доступно.

Книготорговец вздохнул.

— Если только трактат Иоанна Коминтуса, — сообщил книготорговец. — Но он лежит в моей лавке уже лет тридцать. Если станете брать — отдам его за четверть цены.

Не рассчитывая увидеть ничего интересного — товар-то лежалый, я перелистнул несколько страниц, и ахнул! Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — это именно то, что нам нужно. Во-первых, сформулирована единая система обучения: домашняя школа для детей до шести лет, где они учатся под руководством матери и отца; от шести до двенадцати лет — начальная школа, где дети постигают азы арифметики, языка, природоведения и ремесел; далее — уже для более способных (ну, или богатых, как пойдет!) будет гимнасия, где изучаются грамматика, алгебра, геометрия, а также естествознание, история, география. И, наконец, высшая школа для молодежи — университет или академия.

Во-вторых, были четко прописаны требования как к школе, к процессу обучения, так и к ученикам. Скажем — учащиеся должны заниматься группами, не меньше шести, и не более пятнадцати человек, занятие по одному предмету должно длиться не более часа, а между занятиями должен быть перерыв, чтобы дети смогли отдохнуть. Чередовать более сложные и более простые предметы. От учеников же требуется посещать каждое занятие, быть дисциплинированным, выполнять домашние работы к тому времени, которое указал учитель.

Более того — в книге была вклейка — чертеж самой школы и учебной комнаты!

— Пожалуй, я заплачу за эту книгу полную стоимость, — раздумчиво сказал я, протягивая книгу принцу. — Грешно получать скидку за издание, о котором можно только мечтать. Странно, что ее до сих пор никто не купил. На нее должен быть бешеный спрос.

— Что же тут странного? — усмехнулся старик, превратившись из торгаша книгами в истинного книготорговца. — Эта работа рассказывает, как обучать детей простыми методами, а кто это любит? Вы обращали внимание, что недоучки стараются говорить красиво, витиевато? Им кажется, что это признак учености. Так и со школами. Недоучки, открывающие собственные школы, ценят те ученые труды, где очень много научных слов, формул, понятий. Детей учить очень трудно — у меня у самого выросло трое сыновей, уже есть и внуки. По своему опыту знаю, что ни одна ученая книга не поможет педагогу воспитать и выучить ребенка. Зато — если ты скверный учитель, но умеешь говорить очень красиво, щеголяешь латинскими терминами, то ты произведешь впечатление талантливого педагога! Впрочем, это касается не только учителей. За сорок лет, что я продаю здесь книги, я повидал столько дураков с учеными степенями, что вы не поверите!

— Почему же, поверю, — усмехнулся я. — Если кучу дерьма засыпать розами, будут видны лишь цветы. Вот только запах все равно останется!

Глава 23. Рыцарь Печального образа…

Мы возвращались домой. И опять у нас был небольшой караван из трех всадников и двух заводных коней — моего Кургузова (бедолага, прилипло-таки имя!) и мышастой кобылки. Мышастая была так увешана связками книг, что даже Гневко, уже начавший проявлять интерес к новой подруге, недовольно стриг ушами, укоризненно поглядывая на мага с его правнучатым племянником — мол, могли бы и двух коней купить!

Мне поскорее хотелось увидеть Кэйт, свой дом, моих стариков — Томаса и Курдулу, даже нелепого шойзеля. Интересно, он женился-таки, или нет? А, его кузен со Швабсонского моста говорил, что свадьба будет нескоро — через год, или через два.

Я уже вторые сутки бормотал себе под нос песню, услышанную от крестьян, уже «заразив» ею своих спутников. Так бывает, когда какие-то строки «пристанут», а ты потом ходишь, и повторяешь.

— Ты, венок мой, плыви, плыви —

до плакучей седой любви.

ты плыви, унеси мой страх —

жжет глаза горький дым костра[14].

Как там дальше, я не запомнил, но что-то про девушку.

Надо подумать, чем я стану заниматься дома. Может и впрямь, следует стать первым ректором первого университета в Силингии? Нет, не стоит. Сам же говорил, что начинать нужно со школы, а место учителя меня не прельщало. Шумные, сопливые и самовольные дети, которых нужно не только учить, но и воспитывать! А как их воспитывать? И чему я их способен обучить? Истории государств, о которых они и слышать не слышали? Или двадцать пять способов убивать людей?

Тьфу ты, рано пока о доме думать, тем более, строить какие-то планы. Примета плохая. Иначе случится либо что-нибудь плохое, либо нелепое. Кстати, когда я говорил, что наш отряд состоял из трех всадников, и двух заводных коней, то был, скажем так, не совсем прав, потому что за нами, на почтительном расстоянии, двигались еще три всадника, и одна старая лошадь, груженая старым железом и парусиной… Эти люди, лошади, и металлолом были моей собственностью, но что мне с нею делать, я не знал.

Впрочем, обо всем по порядку. Из Мейзена я решил ехать по более короткому пути, где стоят города. По длинной дороге, где сновали отряды вооруженных крестьян,(может, они уже разошлись по домам, но кто знает?), везти наследника престола не стоило. Мы доехали до города Талле, от которого рукой подать до Ульбурга (его, на сей раз, я решил объехать стороной), расположились на постоялом дворе. Здесь я собирался задержаться на пару дней, чтобы дать отдохнуть коням, да и нам хорошо бы немного выспаться.

Когда сдали коней на руки конюхам, сняли поклажу, а сами собирались пройти в обеденный зал, к нам подошел мрачный парень в обносках, давно не брившийся — по виду, слуга захудалого рыцаря. Обведя нашу троицу грустным взглядом, парень, остановил, было, свой выбор на мне, как на самом старшем, но переведя взор на Вилфрида, решил обратиться к нему. Верно, угадал в мальчишке главного.

— Благородный господин, осмелюсь ли я узнать ваше имя? — обратился слуга к наследнику престола столь изысканно, что у меня отвисла челюсть, но мои спутники и глазом не моргнули.

— Герцог фон Силинг-младший, — отозвался Вилфрид, пытаясь выглядеть солиднее и, даже положил руку на эфес отсутствующей шпаги. (Да, увлеклись покупками книг, а про оружие для парня забыли! Нужно срочно исправить!)

— Ваша Светлость, мой господин — благородный рыцарь фон Шлангебург вызывает вас на поединок в конном строю! Он желает с вами биться либо до смерти, либо до признания поражения одним из противников!

— Подожди-ка, парень, — бесцеремонно перебил я высокопарную речь. — Твой благородный рыцарь, он что, пребывает в сумасшедшем доме? Какие турниры?

— Никак нет, господин рыцарь, — вздохнул слуга. — Мой господин находится в добром здравии и пребывает в шатре, у большой дороги.

— И давно пребывает? — заинтересовался я.

— Четвертый месяц, — мрачно ответил слуга.

— И что, желающих сразиться с ним не было? — удивился Силуд-младший. — Очень странно.

— Ничего странного, Ваше Высочество, — вмешался в разговор придворный маг. — В Швабсонии уже давно нет рыцарских турниров, тем более нет рыцарей, вызывающих на дуэль проезжающих мимо путников.

Я начал понимать, почему этот рыцарь, с забавным именем, сидит у дороги столько времени.

— Твой господин в кости проигрался, или в карты? — поинтересовался я.

— Ага, — грустно ответил слуга. — Их милость с рыцарем Людвигом фон Вестфаленом постоянно в карты играет. Они друг другу уже и замки проигрывали, и слуг, а потом все назад отыгрывали. Ну, а тут решили сыграть на желание. Поначалу мой господин выиграл, так он пожелал, чтобы рыцарь Вестфален голышом на улицу вышел, да петухом прокукарекал. Ну, тому-то что? Подумаешь, мудями потряс, задницей посверкал, народ потешил, а кукарекнул так славно, что все окрестные петухи отозвались! А наш уже четвертый месяц сидит, весь в долгах, белье не стирано. Лучше бы он замок проиграл, там все равно одни только сквозняки гуляют, а крысы с голодухи все гобелены объели. Мой господин, чтобы вернуть долг чести, должен либо сражение выиграть, а если не выиграет, то по всем правилам рыцарского турнира старых времен обязан отдать победителю доспехи, лошадей и слуг, а сам поступает в его услужение на месяц.

— Желающих, как я полагаю, нет? — развеселился я.

— Конечно! Все благородные господа либо пальцем у виска крутят, либо соглашаются на простую дуэль, на шпагах. Ну, где сейчас рыцарские доспехи сыскать? Те, у кого остались, на стенках висят, лаком покрыты, слуги с них пыль стирают. Но, у большинства либо в кузницу отданы, либо на чердаках ржавеют. Мой господин весь железный лом перерыл, еле-еле в один доспех собрали. Ну, там кирасе уже лет сто, а поножи ржавчина съела. Щит, правда, неплохой, так он в общем зале висел, там сухо, дерево не сгнило. А копье я ему сам сделал, из старых носилок для сена[15]. Может, Ваша Светлость примете все-таки вызов? Ну, надоело в палатке ночевать. Сейчас-то еще ничего, так уж осень на носу. Мы уже побираться ходим, чтобы нашего рыцаря кормить. А вы, глядишь, турнир выиграете, нас к себе заберете. У рыцаря жеребец неплох — это у него лучшее, что есть, да и наши коняшки, еще ничего.

— Ладно, верный слуга, ступай к своему господину. Передай, что мы бы, может и сразились бы с ним, но доспехов нет. К тому же, если по правилам, так на турнире парами бьются только равные, а твой господин — простой рыцарь, и не может биться с Его Высочеством, — сказал я, разворачивая парня в противоположную сторону от нас. Хотел еще дать «леща» для ускорения, но не стал. Парень-то в чем виноват? И у господина положение аховое, слово чести, оно не пустой звук. Ну, пусть сидит. Авось да найдется какой романтик, решивший вспомнить времена странствующих рыцарей.

— Подождите, господин граф, — остановил меня Вилфрид. — Может, не станем отказываться так сразу?

— Как прикажете, Ваше Высочество, — склонил я голову в легком поклоне. — Сразу отказываться не станем, откажемся потом.

Вытащив из кармана какую-то монету, сунул ее парню, похлопал его по плечу.

— Ступай, дружок, перекуси, да господину купи чего-нибудь.

Мы тоже пошли перекусить, благо, трактиры Швабсонии за последнее время стали гораздо лучше — и чисто, и кормят вкуснее. Почему так произошло — можно только догадываться. Возможно — все дело в отсутствие боевых действий. Если во время войны буйные отряды наемников, больше похожие на шайки, заполоняли харчевни и трактиры, съедая и выпивая все, что принесут, не особо обращая внимания на чистоту, то теперь ситуация иная — что приезжие, что местные жители, не пойдут в трактир, где грязно и плохо кормят. Стало быть, трактирщикам пришлось либо закрывать свои заведения, либо перестраиваться — мыть полы, а не засыпать их соломой, бороться с крысами и тараканами, и уж конечно, не кормить посетителей сосисками, набитыми тухлым мясом. И, полная ерунда, когда говорят — мол, тухлятину присыпают перцем, чтобы не воняла. Ага, как же. Порция перца, помещающая на кончике ногтя, стоит куда дороже, чем дюжина сосисок.

Да, о сосисках. Давненько я не пробовал белых сосисок, с соусом и гарниром из тушеной капусты! В Силингии, кстати, такого сорта сосисок нет, я проверял.

Мы дружно наворачивали сосиски, запивая их кто пивом, а кто неплохим квасом, и странный вызов на рыцарский поединок уже начал выветриваться из памяти, как Его Младшее Высочество грустно сказал:

— Жалко дураков.

— Дураков учить надо, а не жалеть, — буркнул я, но настроение уже было испорчено.

Силинг-младший, с тоской посмотрел на придворного мага, неторопливо доедавшего не то шестую, не то седьмую сосиску (сосиски, конечно вкусные, но куда в него столько влезает?!), спросил:

— Дядюшка, а может, мне все-таки допустимо сражаться с простыми рыцарями? Тем более, он не из моего герцогства. Мне не Шлангеля, или, как там его? не Шлангебурга жаль, а его слуг.

— Эх, я бы и сам пошел, только вот, ни разу в жизни не участвовал в турнирах. Может, попробовать? — вздохнул маг.

От злости, я чуть не запустил в родственничков тарелку с остатками тушеной капусты. У них, видите ли, жалость разыгралась, а отдуваться, как водится, придется мне. А я в турнирах участвовал очень давно, в далеком детстве, когда мы с кузенами скакали на понях (или на пони?), сбивая копьями бычьи пузыри, наполненные водой! Тот, кто сумеет сбить больше, тот и победитель. Помнится, я ни разу победителем не стал, зато сломал собственное копье о голову кузена! Ох, как он орал! Так орал, что бедный конь, то есть, понь (нет, все-таки пони) стал трясти головой от страха!

Я же хотел сходить к ювелиру, купить-таки обручальные кольца для нас с Кэйт. Или, покамест следует покупать — помолочные… нет, помолвочные? В общем, кольца для помолвки. В чем разница — можно спросить у ювелира, он знает. Ну, теперь придется идти искать оружейника, искать щит, шлем с забралом (не уверен, что турнирные шлемы до сих пор в ходу), а уж копье-то как-нибудь сделаю сам. Лес рядом, вырублю какую-нибудь жердь, обтешу.

На рыцарский турнир собрался посмотреть весь город. Еще бы, такое зрелище!

По правилам, само ристалище должны были проверить герольды, а оруженосцы соперников имели право перепроверить дистанцию, с которой начинается сближение. Да и оружие у каждого рыцаря должно быть одинаковое. Однако, я пренебрег всеми имеющимися правилами, поверив, что рыцарь фон Шлангебург, за три месяца ожидания перемерил все поле и, установил вешки в нужных местах. В голове, правда, мелькала нехорошая мысль, что рыцарь на этом поле знает каждую кочку и все кротовьи норки, куда может угодить копыто гнедого.

Но все мои сомнения по поводу поля показались ерундой, когда я увидел своего соперника — огромный парень, в старых, но еще вполне годных для сражения доспехах, верхом на вороном дестриэ, вертевший, словно соломинку ту самую «носилку», превращенную в копье.

Этому Шлангебургу больше бы подошло имя Беренбург[16]!

— Иго-го! — озабоченно сказал гнедой, разглядывая соперника.

Дестриэ — конь, выведенный специально под воина в тяжелых доспехах, набрав скорость способен опрокинуть несколько пехотинцев, выстроенных друг за другом. Говорили, что десять, но я в это слабо верю и, своим солдатам проверять никогда не позволял, приказывая встречать скачущего во весь опор рыцаря на расстоянии копейного древка.

Мой Гневко, он и сам не маленький, но под Шлангебургом был настоящий монстр. В холке повыше моего жеребца вершков на пять, в груди покрупнее раза в полтора! Такого зверюгу не свалишь ударом в плечо, он сам свалит.

Гневко, присматривался к сопернику, выбирая собственную тактику боя.

— Воевать сегодня не будем, у нас турнир.

— Го? — удивленно переспросил гнедой, отродясь не слыхавший про турниры.

— Убивать никого не надо, сталкиваться тоже, — пояснил я. — Атакуем не в лоб, а чуточку слева.

— И-г-о? Го-го? — уточнил жеребец.

— Ну, это уж как придется, но главное, чтобы они нас не искалечили.

Один из слуг дал отмашку и мы с рыцарем понеслись друг на друга, прикрывая щитами левый бок, а копьями выцеливая места удара.

Опыта ведения подобных боев у меня не было, но смутно припоминал, что первый бой, он словно разведка боем. Редко кому удавалось выбить противника из седла в первой же стычке, но вот понять сильные и слабые стороны — вполне-вполне. Я нисколько не сомневался, что дойди дело до прямого боя не на жизнь, а на смерть, этот рыцарь разделает меня как орел черепаху — то есть, поднимет над землей, а потом уронит. Что же, мне придется выиграть бой в первой схватке, потому что вторую-третью я просто не выдержу.

Но у меня было одно преимущество, о котором мало кто знал — моя левая рука! Та самая рука, которой рыцарь удерживает повод коня и, которой он держит щит. Разумеется, большинство всадников управляет не руками, а шенкелями, но все равно, рука нет-нет, да и начинает нащупывать узду, сковывая движения. Моего Гневко узда нисколько не беспокоила, потому что он действовал самостоятельно, работая в унисон со мной, а я мог полностью высвободить левую руку, а не просто закрывать щитом корпус.

Вот и теперь, поняв, куда будет нанесен удар, за секунду до соприкосновения наконечника, я слегка повернул свой щит, отчего копье моего соперника резко взлетело вверх, чего он совершенно не ожидал. Фон Шлангебург даже покачнулся, пытаясь справиться с собственным оружием, а когда наши кони, скользя боками, мгновенно покрывшимися пеной, разминулись, гнедой умудрился выбросить заднее копыто так, что угодил чужому жеребцу под сгиб колена, отчего тот споткнулся и, не удержав на скорости равновесия, полетел кувырком, выбрасывая из седла рыцаря.

Рыцарский «тяжеловоз», к счастью, не сильно пострадал. Прихрамывает, но нога, на первый взгляд, не сломана (была бы сломана, так не поднялся бы!). Да, а где же наш рыцарь?

Из кого другого соприкосновение с землей выбило бы дух, но фон Шлангебург, полежав несколько секунд, пришел в себя, умудрился встать и, вытащив меч из ножен, направился ко мне.

Будь это в настоящем бою, без колебания бы ударил рыцаря сверху, разрубая его старенький, похожий на ведро топфхельм, вместе с дурной головой. Теперь же мне пришлось спешиться.

Поначалу, хотел отбросить щит, но передумал. Правильно сделал, оказывается!

Парень оказался крепким. Обычно, при падении с коня, люди либо ломают шеи, конечности, либо происходит сотрясение мозга. Этому было хоть бы хны!

Фон Шлангебург принялся с азартом рубить мой щит, обошедшийся мне в талер из-за срочности (я бы на эти деньги две книги купил!), отчего в стороны полетели медные накладки, ошметки кожи, а скоро и деревянные планки стали подозрительно расшатываться.

Все, надоело!

Я мог бы запросто убить этого молодого дурака. Все-таки, ему следовало помнить, что если ты надеваешь сборный доспех, то обязательно остаются прорехи! Кираса с вырезом, подразумевающая ношение хундсгугеля, бикокета или иного шлема, что защитит ваше горло, плохо сочеталась топфхельм. Один выпад и рыцарь захлебнется собственной кровью.

Ладно, парень, хоть и дурак, но смерти он не заслужил и я, когда фон Шлангебург в очередной раз долбанул по моему щиту (а ведь он, похоже, тоже не собирается меня убивать!), треснул его рукояткой меча в лоб!

Силы у меня не те, что во времена службы в тяжелой пехоте, но кое-что осталось и, рыцарь фон Шлангебург, уже и так пострадавший от удара оземь, упал, выронив свой меч.

К нам уже бежали и слуги, и мои спутники. Убедившись, что мой соперник жив-здоров, но без сознания, я кивнул своим соратникам:

— Уезжаем отсюда!

Слуга господина рыцаря тут же метнулся ко мне:

— А мы? А имущество его милости? Его доспехи? Кони?

— Пусть у хозяина все останется, — отмахнулся я, вскакивая в седло. — А вы, раз должны перейти ко мне, теперь свободные люди. Идите куда хотите.

Написал — «вскакивая», словно я сделал это легко и просто. На самом-то деле я с трудом вставил ногу в стремя, и с усилием перенес тело в седло, до того вымотал меня этот молодой болван!

Надо было ехать быстрее, но мне было жаль гнедого, притомившегося не меньше меня, а иначе рыцарь фон Шлангебург, вместе со слугами, не догнал бы нас…

Глава 24. Ты венок мой, плыви, плыви

Рыцарь оказался упрям, как семь ослов. Я ему дважды пытался объяснить, что он свободен от любой службы, что я не претендую на его ржавые доспехи (такой «разнобой» даже на стенку не повесить!), тем более, что и в старые времена никто не забирал латы у повергнутого соперника, ограничиваясь символическим выкупом — либо перчаткой, либо забралом. Но фон Шлангебург, считал, что долг чести следует выполнять от «альфы» до «омеги». И пока он не получит от меня «боевое задание», будет скромно ехать в хвосте кавалькады, вместе со слугами.

Вторым упрямцем в нашей компании оказался наследник престола. Юный герцог на осла не тянул — так, осленок, но все равно, все попытки его разговорить касательно бегства в Швабсонию, оказывались напрасными. Нет, мальчишка не отрицал, что целью было поступление в университет, но наотрез отказывался называть имена тех, кто еще замешан в этом деле. Например, какую роль сыграл капитан стражи, пославший убийц по нашу с магом голову?

Мне было любопытно, с какой целью капитан — Римус, кажется? — отправил бандитов? Одно дело, если начальник стражи хотел выслужиться перед будущим правителем или действовал по его поручению. А мог и сам проявить инициативу. Есть человек, брызжущий идеями, под которые «подпадает» наследник. Предположим, вокруг Силуда-младшего сложился некий кружок (клуб, орден — как вам угодно!) сторонников фон Белофа. Почему бы нет? Молодые реформаторы, жаждавшие перемен и, связывавшие их с молодым герцогом. Чем плох такой вариант? Римус пытается помешать вернуть принца, действуя во благо Силингии. А то, что став трупами, мы не сможем никого отыскать — это понятно.

Но мог быть и другой вариант. Предположим, капитан стражи действовал в интересах соперников герцога Силинга и вообще не хотел, чтобы Вилфрид вернулся обратно. Эту версию тоже не стоит сбрасывать со счета.

Стало быть, с капитаном дворцовой стражи следует поговорить. Но это буду не я. Мне, на старости лет (кокетничаю, да!) влезать в дворцовые тяжбы и интриг, совсем не с руки. Тем более, что при дворе Силуда я никто. Думаю, маг по возвращению этим сам и займется. Еще господину Габриэлю придется выяснять имя своего коллеги, что перевел принца через горы, а потом бросил парня одного, и без денег.

Мальчишка лишь громко пыхтел, не желая открывать его имя — поклялся, видите ли! И, то, что маг оказался предателем, его нисколько не волновало. Кажется, глупо, но я парня понимаю. Предательство — это не повод нарушить ранее данное слово. А воздействовать на наследника престола с помощью магии Габриэль не мог — неприлично, видите ли!

Неожиданно, мои размышления прервал сам господин маг.

— Как жаль, Артакс, что я не могу сделать вас немым! — заявил Габриэль, поравнявшись со мной.

— А что такое? — удивился я.

— Вы уже второй день талдычите одно и то же — ты, венок мой, плыви, плыви. Знаете, как мы от этого устали?

Маг, слегка откинувшись в седле, запел гнусавым голосом, передразнивая меня:

— Ты, венок мой, плыви, плыви —

до плакучей седой любви.

— Неужели я так противно пою? — огорчился я.

— Вы поете еще хуже!

— Иг-о! — поддержал его Гневко.

Предатель! Но гнедой врать не станет. Значит, я и ему надоел…

— Песня хорошая, но ее должна петь девушка, — пришел мне на помощь наследник престола. — А когда мужчина пытается петь женским голосом, получается не очень красиво.

— Ладно, постараюсь сдержаться, — вздохнул я.

— Чем это вы так озабочены? — поинтересовался господин Габриэль. — Своим призом? — кивнул маг в сторону фон Шлангебурга и его слуг.

— Это не мой приз, а Его Высочества, — фыркнул я. — Я сражался на турнире по его желанию, стало быть — рыцарь его. Забирайте его, вместе со слугами и делайте, что хотите. Я же даже рыцарю своего настоящего имени не называл.

Действительно, принимая вызов, я сказал слуге, что с господином фон Шлангебургом будет сражаться граф Юргенс. И чего вдруг мне захотелось назваться графом, да еще и Юргенсом, что, в общем-то, одно и тоже с Йоргеном? Жил я раньше простым наемником, и ничего.

Силинг — младший задумался. Определенно, рыцарь ему нравился. Сильный и настойчивый. И умом не слишком блещет. Именно то, что потребуется, когда он станет правителем. Да и сейчас пригодится.

Но как ему объяснить, что он станет служить в герцогстве, из которого невозможно вернуться? То есть, по здешним понятиям — из герцогства, которого нет?

— Можно пока ничего не объяснять, рассказать потом. А можно открыть правду — но он все равно не поверит. Мне начать разговор, или вы сами? — спросил я.

— Так ведь это вы сразили рыцаря, а не я, — усмехнулся Силуд-младший. — Вам его и на службу брать.

— Ну, господин герцог, где я найду для рыцаря поместье — ведь не могу же я оставить своего вассала без земли? У вас же наверняка отыщутся земли, не имеющие хозяина. Где-нибудь, на границе Силингии и Бутэна.

Я скромно умолчал, что на самом-то деле я мог бы приобрести не одно, а три-четыре поместья, чтобы отдать их своим рыцарям, которые, по моему приказу, будут выходить вместе со своим сюзереном — то есть, со мной, на войну. Другое дело, что я считал, что рыцарские отряды, до сих пор использующиеся в Силингии — это вчерашний день, а будущее принадлежит профессиональным солдатам, вроде меня. Но кто я такой, чтобы давать непрошенные советы будущему августейшему герцогу? Спросит — скажу.

— Да, вы правы, — кивнул наследник престола. — Мне гораздо проще найти для рыцаря земли, чем вам. Поговорим с ним попозже.

Если честно, у меня были и другие соображения, почему мне не стоило держать рыцаря при себе. Проблема была не в самом рыцаре, а в его жеребце. Пока дестриэ еще не оправился от ушибов и, слегка припадает на заднюю ногу, он не опасен. По моим прикидкам, до окончательного выздоровления ему осталась неделя, ну, может две. А вот что будет потом? Лошади, как и люди, ничего не забывают, и редко прощают обиды. Два жеребца непременно начнут выяснять отношения, определяя — кто из них главный. Разумеется, я был уверен в том, что победит мой гнедой. Вопрос только, какой ценой? Вороной дестриэ превосходит моего жеребца и по весу, и по силе, зато мой увертливее, и опыта у него побольше. Но когда два коня, даже равные друг другу по силе и весу, кусают друг друга, встают на дыбы, наносят удары передними копытами, победитель получает не меньше увечий, нежели побежденный и, нередко, становится калекой.

Значит, нужно «скинуть с плеч» господина рыцаря, вместе с его конем, как можно скорее. Или, придется думать, как избавиться от вороного жеребца. Кстати — а если Шлангебург едет в хвосте отряда не из ложной скромности, а из-за того, что тоже осознает опасность стычки двух жеребцов?

В прежние времена, когда мы с Гневко путешествовали вдвоем, мне в голову бы не пришло петь. Теперь же, несмотря на народ, стало скучновато и я затянул строевую песню наемников:

— Как пошел однажды Михель — ихель-ихель!

В войско короля служить — ить-ить!

Хочет денег заработать — отать-отать!

Вкусно есть и сладко жить— ить-ить!

К моему удивлению, фон Шлангебург, покинул свое место и подъехал ближе, принявшись подпевать. Странно, что рыцари знают подобные песни. Но вдвоем у нас неплохо получалось!

— Получил наш Михель талер — алер-алер!

Дали Михелю копьё — ё-ё!

После первого же боя — оя-оя!

Потеряли мы его — ого!

Только пятки засверкали — али-али!

Михель с поля убежал — ал-ал!

Долго мы его искали— али-али!

Чтобы дать ему медаль — аль-аль!

Отыскался храбрый Михель — ихель-ихель!

В доме вдовушки хромой — ой-ой!

И копье ему сгодилось — илось-илось!

Пригодилось — ого-гой!

На суку висит наш Михель— ихель-ихель!

На груди его медаль — аль-аль!

Чтобы деньги заработать — отать-отать!

Головы свой не жаль— аль-аль!

Когда мы закончили петь (Кстати, маг и герцог нам подпевали, старательно подтягивая «аль-аль» и все прочие окончания!), я поинтересовался:

— Господин рыцарь знает песню наемников?

— Забавная песня, — пожал Шлангебург плечами. — Слышал ее от парней, которые нанимались на службу. Они, как напьются, так ее и поют.

Сообщив эти сведения, рыцарь сдержал своего жеребца, уже начинавшего коситься на моего Гневко (а тот лишь пренебрежительно фыркал в сторону соперника) и опять занял место в арьергарде.

Мы поравнялись с Силингом-младшим, которому, как мне показалось, очень хотелось меня о чем-то расспросить. Оказалось, что кое-что в песне был ему непонятно.

— Граф, а почему наемники поют такую нелепую песню? Как с ней в бой идти?

— А с этой песней в бой и не ходят. С ней ходят на марше. Это строевая песня.

— Строевая? — не понял герцог.

— Скорее, походная, — пояснил я. — Раньше пехотинцы шли по дороге как попало. Но сами понимаете — у кого-то шаг больше, у кого-то меньше. Отряд мог растянуться на милю, а то и на две. Потом король Рудольф приказал всем наемникам ходить в ногу — ну, то есть, чтобы шаги были равными. В сущности, ничего нового он не придумал — так ходили легионеры Старой империи. Зато теперь пехотинцы ходят ровнехонько, никто не забегает вперед, никто не отстает. Можно даже планировать — когда отряд, или даже полк прибудет на место. Да и сплоченность всегда лучше, коли ты и идешь вместе, и воюешь рядом. А песню сложили, чтобы считать шаги — ать-два, ать-два!

— Интересно, — задумался юный герцог, а потом задал новый вопрос:

— Граф, а что такое медаль?

Хм, а я и не знал, что в герцогстве нет наград.

— Медаль — это знак отличия, награда. Есть еще ордена, кресты. Можно получить награду за храбрость, можно за выслугу лет, — пояснил я. Ну, а потом не удержался, чтобы чуточку не похвастаться: — Будет время — я вам свои покажу. У меня их целый ошейник.

Сказал — и сразу же пожалел об этом. Юный герцог решит, что я хвастун. Но, с другой стороны, зачем получать награды, если ими не хвастаться?

— Но если медаль, это знак отличия, то за что награждали Михеля? Он же дезертир?

— У наемников дезертиров награждают медалью «проколотый талер», — усмехнулся я. — Берется монета, у нее выбивается середина, а перед тем, как повесить, дезертиру вешают на шею медаль. Если ты взял аванс — королевский талер, должен его отработать. Не отработал, твой аванс аннулирован. Все очень просто.

— Талер на покойнике? — недоверчиво протянул Вилфрид. — А если его стащат? Ведь даже если выбита середина, там все равно еще много серебра остается.

— Если только ювелиру продать, на лом. Талер с пробитой серединой не возьмет никто. Это, как знак Иуды. На этот талер скидываются солдаты того отряда, в котором есть дезертир.

В Ульбург, как я уже говорил, мне заезжать не хотелось. И, вообще, мы бы уже должны были объехать его мили за четыре. Теперь же, из-за плетущихся одров в хвосте отряда, опять сбились с ритма. Снова мои планы нарушились. Ну, не человек для плана, а план для человека.

Мы свернули с тракта, намереваясь заночевать в одной из деревушек, чьи зеленые крыши были хорошо видны издалека. Видимо, черепица для крестьян была слишком дорогим удовольствием, и они покрывали свои крыши дерном, а тот, естественно, прорастал.

Подъехав поближе, я понял, что останавливаться в такой деревушке — не самая лучшая идея. Похоже, фахверковые дома давным-давно никто не ремонтировал и глина, заполнявшая секции деревянных каркасов, начала крошиться и выпадать, увлекая за собой камни. Хозяева, чтобы хоть как-то удержать стены от разрушения, приставляли к ним жерди, палки и целые бревна, превращая жилища в настоящие «вороньи гнезда», а если учесть, что деревня расположилась на холме, создавалось впечатления, что перед нами настоящая воронья «слободка», какие бывают на старых раскидистых деревьях.

Право слово, стоило повернуть коней, выехать на большую дорогу и доехать-таки до Ульбурга, плюнув на свои опасения. Но от одного из домов послышались истошные женские крики, и мужской хохот.

Не сговариваясь, мы рванули вперед, но всех опередил фон Шлангебург.

В деревне застали такую картину — около одного из домов (убогая развалюха!), откуда и доносились женские крики, плачь, стояло четверо скучающих слуг, державших на поводу коней. Неподалеку переминались с ноги на ногу несколько женщин и стариков. Отчего-то не было видно ни мужчин, ни даже юношей.

Похоже, какие-то знатные негодяи, воспользовавшись отсутствием мужчин, решили «позабавиться» с беззащитными женщинами.

Кажется, рыцарь даже не сошел, а слетел с седла и, пинком тяжелого башмака высадив хлипкую дверь, ворвался внутрь развалюхи.

На какое-то время там воцарилась тишина, сменившаяся криками боли, а потом, наружу начали вылетать молодые люди — один, второй.

После того, как был выброшен третий, появился и сам рыцарь фон Шлангебург — багровый, как слива, и разъяренный, словно бык-трехлеток, завидевший соперника.

Нам даже не пришлось вмешиваться. Было любо-дорого посмотреть, как рыцарь гоняет эту троицу, раздавая пинки направо и налево, отвешивает подзатыльники, тычет их мордой в землю. Забавно, что ни один из негодяев не попытался сопротивляться, схватиться за оружие, хотя у каждого имелось оружие.

На всякий случай, я посматривал и в сторону слуг. Похоже, один из парней собрался вступиться за своего господина и даже вытащил из-под полы дубинку. Он уже сделал шаг вперед, но заметив мою улыбку (а может, разглядел еще и руку, в которой зажат метательный нож?), резко остановился, уронил дубинку на землю, стараясь сделать это незаметно, наступил на нее ногой, а потом старательно отпихнул в сторону, делая вид, что он тут совершенно не при чем, а дубинка валяется здесь, появившись невесть откуда.

Когда вся троица была основательно избита, рыцарь фон Шлангебург позволил слугам забрать своих господ, усадить их на коней и убраться восвояси. Сам рыцарь, махнул своим людям, и те немедленно побежали ставить на место дверь, сорванную с петель. Что любопытно — из дома к нам так никто и не вышел, чтобы поблагодарить за спасение, а народ, толпящийся около дома, начал расходится, бросая на нас недовольные взгляды. Ну, спасибо и на этом. Могли бы и серп в нас кинуть, или косу. Мы их спасли, да и уехали, а им еще здесь жить.

Ночевать в этой «вороньей слободке» нам расхотелось. Пришлось вернуться обратно, устроиться возле дороги. Слуги развели костер и радостно взялись за приготовление ужина из моих припасов. А мы с юным Силингом принялись снова уговаривать рыцаря.

— Господин фон Шлангебург, вы не желаете поступить на службу к моему герцогу? — поинтересовался я. — Наследник престола готов предложить вам должность при своей особе. Думаю, его Высочество не будет против?

— Наоборот, мой отец давно предлагал создать для меня Малый двор, — отозвался Вилфрид.

— Вот видите, господин рыцарь? — улыбнулся я. — У вас есть возможность занять должность при дворе наследника престола — можете стать хоть сенешалем, хоть конюшим.

— Заманчиво, — вздохнул рыцарь. — В Швабсонии у меня ничего не осталось. Даже замок уже не мой — я его тоже проиграл. Скучно мне тут жить. Вон, спасибо фон Вестфаллену — хотя бы настоящим рыцарем себя почувствовал. Но я смогу поступить на службу к Его Высочеству, если вначале отслужу свой долг перед вами.

— Рыцарь, а как вы себе представляете исполнение долга? — поинтересовался я.

— Я должен в течение месяца исполнять все ваши приказы, — сообщил фон Шлангебург, потом уточнил: — Разумеется, если они не войдут в противоречие с рыцарской честью.

— А как быть, если у меня не будет для вас приказов? Вы обратили внимание — у меня даже слуг нет.

— Теперь у вас целых два слуги! — радостно сообщил рыцарь. — Эти люди — моя последняя собственность, и теперь они принадлежат вам. Что же касается приказов — так это сейчас их нет, а потом могут и появится.

Здравый смысл рыцаря не давал мне ни малейшей возможности увильнуть от «приза». Может, лучше мне было проиграть турнир? Ну, подумаешь, сломал бы мне фон Шлангебург ногу там, или руку, или вообще бы отделался ушибами. Полежал бы себе, отдохнул. А теперь вот, заполучил геморрой на всю голову.

Глава 25. И снова Ульбург

С утра я осознал, что в Ульбург все-таки заезжать придется. Вчера и сегодня моим припасам был нанесен изрядный (да что там изрядный — непоправимый!) ущерб. Я же не рассчитывал, что к нам прибьется трое нахлебников! Ох уж эти рыцарские турниры, когда победитель вынужден содержать побежденного. Сплошные убытки… А если добавить трех коней, желающих кушать не только траву, но и овес (а рыцарский конь — тот вообще жрет, как будто никогда зерна не видел!), то остается лишь развести руками, горько поплакать, или плюнуть на свои плохие предчувствия и ехать за припасами в город, который хотелось бы объехать третьей дорогой.

За завтраком я сделал очередную попытку «вразумить» рыцаря.

— Хочу вас предупредить, что мой дом далеко отсюда, по другую сторону гор. Вам будет трудно вернуться на родину.

— Это где, в Силингии? — спросил рыцарь, старательно подчищая днище своей миски от прилипшей каши.

Вот тут, и мне, и магу с принцем, впору было оторопеть. Но пришлось брать себя в руки.

— А откуда вам известно название герцогства? — осторожно поинтересовался я.

— Цыганка сказала, — равнодушно сообщил фон Шлангебург, передавая грязную миску слуге. — Вот, за день до вас, может за два, около меня цыганская кибитка остановилась. Нет, не кибитка… Вроде, кибитка, она маленькая? Значит, фургон был. Цыганка вышла и говорит — позолоти ручку, красавчик. А я ей — мол, нет у меня ничего, все потратил, да и было бы, так не дал, самому мало. А она — монета под порог закатилось, пойди да глянь. Я полог отогнул, глянул — а там и впрямь, фартинг лежит. А она — дай, молодой да красивый, руку. Я ей правую подаю, а она — левую дай, что к сердцу ближе. Дал я ей левую руку, она глянула, да заахала — мол, ждет тебя, красавчик, мой золотой, дальняя дорога, в страну чужую, в Силингию, с самим Артаксом! Мне смешно стало — Артакса-то убили давным-давно!

— Граф, а когда вас успели убить? — заинтересовался придворный маг.

Я слегка удивился. Вроде бы, господин Габриэль слышал наш разговор с сестрами Лайнс (ну, ладно-ладно, это их сестра была фрау Лайнс, но так удобнее), но видимо, пропустил мимо ушей.

— Подождите! — уставился на меня рыцарь. — Вы — тот самый Артакс? Но мой слуга сказал, что вас зовут граф Юргенс. Получается, вы меня обманули?

Мне стало чуть-чуть неловко перед рыцарем, но я тоже был немного задет. С каких это пор меня считают обманщиком?

— Юргенс — или Йорген, имение, которое я приобрел в Силингии. Графского титула меня никто не лишал, даже если меня объявили мертвым. Вы считаете меня лжецом?

— Граф, я прошу меня извинить, — смутился рыцарь. — Я просто неправильно выразился. Если бы вы представились графом Артаксом — прошу прощения, графом д’Арто, то вы не могли бы принять мой вызов.

Слова примирения, сказанные фон Шлангебургом, слегка охладили мой пыл. Чего это я? Из-за ерунды был готов вызвать парня на дуэль. А ведь сто раз говорил себе, что я теперь не тот забияка и задира…

— Ладно, господин рыцарь, — протянул я руку Шлангебургу, — это я сам виноват. Расскажите лучше, что там с цыганкой?

Рыцарь с уважением пожал мне руку (а рукопожатие послабже, чем у шойзеля, но тоже ничего!), потом продолжил рассказ:

— Значит, цыганка сказала, что дальняя дорога ждет, а потом говорит — мол, положи фартинг на ладонь. Мне-то фартинга жалко, это же хлеба купить, четыре булки, а она — не нужны мне твои деньги, просто положи медяк на ладонь, я его даже трогать не стану. Ну, я фартинг положил, она на него дунула, а монета-то и пропала! Мои парни уже хотели из нее не только фартинг, но и монисты с ожерельями вытрясти, да я запретил. Клянусь — цыганка только дунула!

— А на чью ладонь вы положили монету?

— Ну, на ее ладонь, на цыганкину.

Все ясно. Цыганка использовала старый как мир трюк — на долю секунды отвлекла внимание, ухватила монетку и, была такова.

— Цыганку-то как звали?

— А что, у них еще и имена есть? — изумился рыцарь. — Я думал — цыган, да цыганка, а что еще?

И впрямь, зачем рыцарю знать, как зовут цыганку? Но я, кажется, догадался о ее имени. Интересно, с чего это Папуша взяла, что рыцарь должен ехать со мной? Да простит меня мой читатель, но я ни в пфенниг не ставил пророческие таланты красавицы. Будь они у нее — могла бы нам в Шварцвальде сразу сказать, где искать девочку-эльфа. Да и все остальное, включая пропажу ее любимого. Надо ее спрашивать. Но, честно говоря, не особо хотелось встречаться ни с Зарко, ни с его дочкой-внучкой. (Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!). Как с цыганами не встречусь — одни неприятности от них.

— Давайте поступим так, господин фон Шлангебург, — наконец-то я принял решение. — Вместо месяца службы, вы один раз спасете мне жизнь и можете считать себя свободным. Будет желание — принесете оммаж герцогу Силингу-младшему, а он определит вас к себе на службу. Идет?

— Согласен! — обрадовался рыцарь. — А Силингия — это где? Дальше Ульбурга? А впрочем, какая разница. Я же уже говорил, что у меня теперь даже и замка нет? А, говорил.

— Вот и замечательно, — обрадовался я, решив, что скинул-таки со своей шеи такую ношу. Ну, а по спасению собственной жизни можно что-нибудь и придумать. Мага попросить, что ли. Точно. Пусть господин Габриэль нам дракона организует! Рыцарь нас всех быстренько спасет, и я буду совершенно свободен!

— А еще… — замялся рыцарь. — Разрешите вопрос? Правда, что ваши отец и старший брат продали вас цыганам, потому что император Рудольф хотел сделать вас наследником престола, в обход их прав? А эти, которые цыгане, продали вас в наемники?

Я чуть не завыл. Только цыган мне еще не хватало! В прошлый раз слышал, что отец и брат продали меня морским разбойникам. Ну, мало того, что народная молва делает из моих родственников каких-то монстров, да еще и совсем нехороших монстров. Ишь, цыганам продали… Пираты — это все-таки поприличнее.

— Неправда, — покачал я головой. — Никто никуда меня не продавал. Поспорил с приятелями, по — пьяни, что завербуюсь в наемники и отслужу год в войске своего дядюшки. Ну, кто ж его знал, что срок службы установят в пять лет? Но, сами понимаете — коли проспорил, надо свое слово держать.

Ну, соврал я, соврал, касательно свое появления в наемниках. Ну и что? В былые годы я еще и не такую дурость мог выкинуть. Как-то поспорил с приятелем, что смогу взобраться по внешней стороне ратуши на самый шпиль. И взобрался. Вот только как мне это удалось — убей меня бог, не помню! То, как приятель ящик вина принес — помню. Как штраф потом платил — тоже помню. А вот как забрался — словно отрезало!

Рыцарь посмотрел на меня с уважением. Дал обещание, произнес слово — пусть даже нелепое, придется его сдерживать.

В Ульбург мы приехали днем. Я был слегка удивлен, что на улице так много людей. Потом услышал, что сегодня состоялись похороны бывшего бургомистра Лабстермана и, большинство бюргеров сочли своим долгом выразить почтение своему бывшему градоначальнику. Что ж, решили так решили. Если и отправил бургомистр кого-то на каторжные работы, получив за это деньги от графа Флика, так он, надо думать, все талеры на городские нужды использовал, а не в свой сундук положил.

Сестры Гертруда и Эльза восприняли наш приезд с радостью. Еще бы — шесть постояльцев, восемь коней, это вполне приличный доход. Правда, Эльза поинтересовалась — куда девался господин профессор?

— Куда и положено, — ответил я, поглядывая на «профессора», еще не сбросившего обличье юнца. — Отправился в императорский университет, а мне отдал своих студентов. Конечно, замена неравноценная, но что поделать.

Мы обменялись парой слов о похоронах бургомистра, на которые сестры не пошли, решив, что Лабстермана прекрасно похоронят и без них. К тому же, места в соборе все равно не хватит, а стоять на улице им уже не по возрасту.

Неожиданно, Гертруда подошла ко мне, и слегка обняла.

— Юджин, мне бы хотелось выразить вам свое соболезнование.

— А что такое? — насторожился я.

— А вы не знаете? — удивилась женщина. — Недавно ко мне заходил господин фон Штумпф, просил — если мы вас увидим, то передать вам его соболезнования по поводу смерти вашего отца. Я еще удивилась — подумала, что вряд ли я когда-нибудь вас увижу. Но вот, такое вот дело.

О том, что отец тяжело болен, я слышал еще в прошлом году, когда узнал, что умер мой дядюшка, и императором Трех королевств стал Базилиус Первый. Поговоривали, что новый император, в силу своего возраста и здоровья, недолго усидит на престоле. Но одно дело знать, что это случится когда-нибудь, и совсем другое узнать о смерти близкого человека наверняка.

Сколько лет было моему отцу? Если я ничего не путаю, то семьдесят три. Нужно сказать, очень почтенный возраст, хотя покойный император Рудольф — старший брат отца, дожил до восьмидесяти, сохранив и здоровое тело, и ясный ум.

В детстве мне редко приходилось общаться с отцом. У него были свои дела — то очередная война, то заседание Государственного совета, то какая-нибудь охота, где будут иноземные посланники. Странно, но своего дядюшку — короля, а потом императора, удавалось видеть гораздо чаще.

Но все- таки, хотя бы раз в месяц, отец бывал на семейных обедах, расспрашивал меня об успехах в учебе, что-то советовал, наставлял.

Потом же, целых двадцать лет, мы вообще не виделись. Нет, вру. Пару раз рыцарская конница, во главе которой был мой отец, проходила мимо колонны тяжелой пехоты, а однажды брат со своим полком спас наши задницы.

Я не желал встречаться ни с отцом, ни с братом, хотя они пытались найти меня, поговорить. Я же, как молодой баран, уперся, припоминая старую обиду, причиненную родственниками, хотя и понимал, что на тот момент это было единственное средство сделать из шалопая-забулдыги нормального человека. А ведь и сделали. По-крайней мере, я еще ни разу не пожалел о том, что стал мечником, а потом обычным «псом войны», вместо того чтобы вкушать все прелести придворной жизни.

— Юджин, не казните себя, — еще крепче обняла меня Гертруда. — Я по себе знаю, что после смерти близких людей, начинаешь вспоминать о том, что чего-то не сделал, не встретился, что мог бы поступить так, а не иначе. Вы встретитесь со своим батюшкой ТАМ! А покамест, лучше сходите в собор, закажите мессу на помин души Вашего отца.

Перекусывали мы все теми же оладьями, бывшими у сестер «дежурным» блюдом. Неплохое, кстати. И быстро готовится, и есть вкусно. Зато на ужин обещали и мою любимую печенку, и жареных цыплят для юных господ, и даже рагу для Шлангебурга.

Сегодня я оценил, как хорошо иметь при себе парочку слуг. Можно не бегать по лавкам самому, а отправить парней с деньгами. Надеюсь, второго Бастида среди них нет, и они не закупятся жареными курами и вареными яйцами или еще чем-нибудь вкусным, но совсем не пригодным для дальней дороги.

Вместе со слугами ушел по лавкам и наследник престола. Подозреваю, Вилфрид хотел потратить оставшиеся деньги на книги. Я ему даже слегка позавидовал. Сам бы пошел, но вряд ли за неделю моего отсутствия на книжных прилавках появилось что-нибудь новое, а книгу о походах Александра Македонского я себе уже купил. Интересно, а в Силингии что-нибудь знают о великом завоевателе?

И тут до меня дошла очень простая мысль — я же ничегошеньки не знаю об истории Силингии, Бутэна и окружающих земель! Не знаю, кто, когда и с кем воевал, имена правителей. Господин придворный маг говорил, что у них есть историки, изучающие прошлое. (Вот тут в моей голове зазвучал голос нашего профессора истории Тотьмянини, объяснявшего, чем летописец отличается от ученого!) По мне — уж лучше я стану читать исторические хроники и анналы, нежели чужие интерпретации событий. Так что, когда вернусь домой, первым делом выясню — где можно приобрести летописи и, внимательно начну изучать историю своей новой родины. Не отыщу — можно начать с самого простого, с истории рыцарских семейств, их генеалогических деревьев и гербов. А ведь учитывая наличие богомолов, трудящихся ростовщиками, гномов, перевозивших товары, и всех прочих мифологических персонажей, это должна быть интересная история! Так что, если никто не станет мешать, займусь историей! Тем паче, я теперь не какой-нибудь бакалавр, а целый магистр!

После обеда, взяв в компанию мага и рыцаря, я пошел побродить по городу.

В таких городах как Ульбург, все дороги ведут к центральной площади. Ратуша была на месте, собор тоже и памятник тоже наличествовал. Хотя, теперь здесь присутствовала табличка, гласившая, что «Стараниями господина Лабстермана занимавшего пост Первого бургомистра тридцать два года, обустроившего город Ульбург со старанием и прилежанием, сей памятник установлен в честь капитана Артакса».

Табличку, наверное, дочка заказала. Ну, молодец. Мне надпись понравилась.

Мессу я заказал в храме святой Магдалины (или, Кающейся Магдалины, точно не помню, но разница невелика), да и сам помолился за помин души. Патер, изрядно постаревший за минувшие пять лет, да еще и уставший после торжественных похорон, получив солидное пожертвование в пользу сирых и убогих, смотрел на меня с испугом — не иначе, ждал неприятных вопросов. Но у меня к святому отцу вопросов не было. Ну, написал отец Алоизий (или Елизарий) фальшивое свидетельство о бракосочетании вдовы Лайнс и рыцаря фон Артакса, так и тоффель-то с ним (эх, не хотел я ругаться в святом месте, но само вырвалось!). Бедная вдова Лайнс, ставшая «вдовой» Артакса, давно отошла в мир иной. Но мне уже не было до этого дела, да и сам я официально числился покойником (для Ульбурга — уже во второй раз!), так и пусть отец Алоизий считает, что видел похожего на Артакса человека. Если в нем еще осталась совесть — он сам расскажет о своем неблаговидном поступке собственному начальству, а нет — так и смысл с ним вести разговор?

После мессы на душе стало легче, но когда я вышел из храма, то почувствовал чей-то недобрый взгляд. Вот чей именно, откуда, понять не смог. Может, это был взгляд из-за угла, из-за забора, из пролома стены, или через дыру в покосившемся ставне? А может — я просто уловил этот взгляд раньше, пока шел по улице, а теперь он «прилип» ко мне, как иной раз к одежде пристает кусочек грязи? Я не видел, но чувствовал исходившую ко мне ненависть. Удивился? Пожалуй, что и нет. В Ульбурге, надо полагать, еще оставались люди, ненавидевшие Артакса.

Дойдя до гостиницы и, уже открывая небольшую калитку, врезанную в ворота, я услышал легкий скрип, который трудно перепутать с чем-то иным — звук тетивы, что натягивают «козьей ножкой». Обернувшись, увидел человека в плаще с капюшоном, уже вскинувшего арбалет. Кажется, даже увидел железный болт, летевший мне прямо в лицо, осознавая, что ни увернуться и, ни присесть я не успею, но тут, резкий толчок — и меня отшвырнуло в сторону, а там, где я только что стоял, медленно опускался на пыльную улицу фон Шлангебург — последний рыцарь этой страны, а может, и всего мира, выполнивший свой долг.

Я едва успел подхватить обмякшее тело рыцаря, и, стараясь не потревожить арбалетную стрелу, пробившую его грудь, услышал вопль и увидел фигуру арбалетчика, объятый пламенем плащ и капюшон.

— Я помогу! — прохрипел маг.

Но растративший силы на небольшой, но мощный файербол, господин Габриэль сам нуждался в помощи.

Ну, где же все мои слуги? До сих пор бегают по лавкам? Ага, вот и они. Сдав рыцаря на руки слугам и прибежавшему на шум Силуду — младшему, я помог придворному магу доковылять до гостиницы. Усадив его прямо на пороге, вернулся, чтобы посмотреть — как там стрелок?

А на улице уже никого не было. Пара перепуганных прохожих, раскрыв рты, смотрели на кучу пепла и… обугленную деревянную ногу.

Эпилог

И снова я в своем кабинете. Нет. Нужно сказать — наконец-то я в своем кабинете! Дома! Книги и свитки расставлены и разложены на полках, «стену славы» украсило несколько трофеев — арбалет с номером тринадцать (маг что-то там говорил, что надо вернуть — верну… когда-нибудь…), шпага, подаренная цыганом и топфхельм рыцаря фон Шлангебурга. Как не отнекивался, но пришлось взять. На стенку шлем крепиться не хотел, пришлось пока поставить в угол. Может, закажу потом полный доспех, чтобы топфхельму было не так одиноко. Надо будет завести пару манекенов, чтобы развесить на них свои собственные доспехи. Или пока рано?

К своему несказанному изумлению обнаружил, что труды Аристида у меня уже есть, только под именем Платона. И «Александрия» имелась, но не в печатном, а в рукописном издании… И впрямь, эти книги меня преследуют! Ну, если соберется наш герцог университет создать, все лишние экземпляры ему подарю.

Свои пергаменты и награды сунул пока в ящик стола. Если начну разбирать, вспоминать, получится еще одна книга, а мне пора уже эту заканчивать.

Да, самого главного не рассказал. Рыцарь выжил. Поистине, у парня душа прибита гвоздями к телу. Фраза не моя, но ее уже столько раз использовали сочинители романов, что не будет большого греха в маленьком плагиате.

Вот только, из Ульбурга пришлось уносить ноги. Не хотелось мне привлекать внимание к себе (да и ко всем остальным) неожиданно загорающимися прохожими. Поди, докажи, что это была самозащита. А если и докажем, то к магам, кидающимися огненными шариками, могли возникнуть вопросы. Опять-таки — доказывай, что Ульбургу несказанно повезло, что в этот день господин Габриэль был трезвым, а иначе и всему городу… э-э… пришлось бы туго, скажем так.

У сестричек в хозяйстве нашлась повозка, в которую мы запрягли двух наших лошадок, рыцаря уложили, а сами, спешно собравшись, дали деру.

А дальше ничего интересного. Догонять нас никто не стал, разбойники не нападали, цыган тоже не встретили. Даже через того городишко, где малость накуролесил господин маг, проехали благополучно.

Неделю пришлось потратить на дорогу, а там уже и Силингия. Доставлять наследника престола к отцу у меня не было необходимости — сам доедет, да и двоюродный прадедушка с ним. Так что, родственники, а с ними фон Шлангебург и его слуги (рыцарь их мне подарил, но пусть едут ухаживать за прежним господином!) отправились в столицу, а я домой!

Про встречу с Кэйт говорить не стану. Книге от Спидекура невеста обрадовалась, хотя, как мне показалось, в ее глазенках мелькнуло разочарование. Наверное, надо было купить какие-нибудь бусики, или сережки, а я опять приволок домой бумагу и металлолом. И спать ушла одна!

Ну вот, слегка отвлекся, а кофе уже остыл. Идти на кухню? А может, лучше лечь спать? Так нет, спать еще рано.

— Опять всякую дрянь пьешь? Ну, до чего же ты бестолковый!

О, дух-хранитель дома! Как же ты кстати! Да и кофе у тебя отменный.

— Ты кису не видел?

Ритуал у него такой, что ли? Зачем искать Шоршика, если он дрыхнет в своем кресле?

— Мне повод нужен, — пояснил брауни, поставив на стол серебряный поднос с чашками.

Шоршик, приподнял голову, вздохнул и слегка подвинулся, давая присесть приятелю.

— Что за повод? — не понял я, отхлебывая глоток чудесного кофе и, поблагодарив домового кивком головы.

— Ну, что ты, что девчонка твоя, до чего ж бестолковые! Я говорю — повод нужен!

Я сделал еще один глоточек, потом второй и в голове слегка прояснилось.

— То есть, просто так тебе людям показываться нельзя, а если кота искать, то уже можно?

— Ну, наконец-то! — просиял домовой, в один глоток выпивая свой кофе. Потом зябко повел плечами: — Холодно тут у тебя. А уже и зима не за горами!

— Зима? — удивился я. А куда лето делось?

— Ну дык, ноябрь уже. Йоргены эту комнатушку только летом использовали, да и то, всякий хлам тут хранили, а ты тута днями и ночами сидишь. У тебя ж здесь каминчик есть, что не топишь?

Камин у меня и вправду здесь был. Мастерам стоило большого труда сделать камин на чердаке, но справились.

— Дрова, небось, лень таскать? — предположил домовой.

— Да вроде, пока не холодно, — пожал я плечами.

Мне действительно было не холодно, но дрова и на самом деле таскать лень. Слугой я так и не обзавелся, а заставлять стариков неудобно.

— Тебе-то не холодно, а мы с Шоршиком мерзнем! — посетовал брауни.

Ну, раз Шоршик мерзнет!

— В следующий раз затоплю! — пообещал я.

— Ты без меня не топи! — строго предупредил меня домовой. — Начнешь, так еще подожжешь тут что-нить.

— Ну, как скажешь, — покладисто согласился я.

— Тебе прежний хозяин подарок велел передать, — кивнул брауни на книжную полку. — Мол, сам-то ты собраться не можешь, а время пришло. И девка сегодня опять ревет — мол, ну, когда же он догадается-то? А прежний хозяин, он хоть и на том свете, но все видит. Дочку-то жалко.

Пока я переводил взгляд, оба приятеля исчезли. Я встал, подошел к полке, снял с нее маленькую коробочку. Открыв, обнаружил два старинных обручальных кольца. Ну, конечно же! Я опять забыл! Спасибо тебе, рыцарь Йорген!

ПИШУ ПЯТУЮ КНИГУ. Продолжение здесь: https://author.today/work/170965#first_unread

Примечания

1

Не путать с аркебузой! Аркебуз, по сути, арбалет, стреляющий свинцовыми шарами (при желании, можно и камнями).

2

Ласт — около 770 кг

3

Жандармы — рыцари, входившие в свиту короля. Своего рода лейб-гвардия.

4

Более подробно об этом в романе «Хлеб наемника»— https://author.today/work/70524

5

Покой — лучшее лекарство (лат.)

6

Капо шеро — дурак (цыг.)

7

Все есть яд, и все противоядие (лат.)

8

Ин-плано — примерно 60 на 90 см.

9

Стоун — около 6,3 кг

10

Можете подсчитать. Вес одного талера равен 0,28 гр.

11

Стихи Сергея Чухина.

12

В реальной жизни автору книги довелось жить в «комнате», рассчитанной на сто человек. Скажу сразу — не понравилось.

13

Галлон — приблизительно 3,7 литра

14

Цит. с разрешения группы «МореЖдет» — см.: https://vk.com/morezhdet

15

На всякий случай — носилками для сена называли две гладкие жерди, просовывавшиеся под низ копны. Подозреваю, что их используют и по сей день.

16

Шланг — змея, бер — медведь (искаж. нем.)

Content

Евгений Шалашов
Долг наемника

Глава 1. Стучат, откройте дверь!

Глава 2. Обязанность или долг…

Глава 3. Клятва мага

Глава 4. Дороги не выбирают

Глава 5. «Задушевная беседа»

Глава 6. Ошибки магов

Глава 7. Старые знакомые

Глава 8. Военные трофеи

Глава 9. Лекарственные травы

Глава 10. Гуртовщики и конокрады

Глава 11. И где же мальчик?

Глава 12. Пьяный маг хуже врага!

Глава 13. Магия, как искусство

Глава 14. Проклятый и благословленный!

Глава 15. Последний из «летучих»

Глава 16. Научные штудии

Глава 17. Чему учат в университете

Глава 18. Метаморфозы

Глава 19. Студенческое братство

Глава 20. Студенческое братство (продолжение)

Глава 21. О методах подавления восстаний

Глава 22. Педагогика как точная наука!

Глава 23. Рыцарь Печального образа…

Глава 24. Ты венок мой, плыви, плыви

Глава 25. И снова Ульбург

Эпилог

Примечания