Анаит Григорян

Осьминог

Издано в авторской редакции

© Григорян А., текст, 2021

© Белявская Е., иллюстрация на переплете, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

鮹

落下してゆく石は

さまざまなことを知った

どんなに海が深いかを

どんなに愛が

底知れぬものであるかを

坂村 真民

Остров Химакадзима (日間賀島) располагается в заливе Микава в префектуре Айти примерно в десяти километрах к востоку от побережья полуострова Тита и принадлежит к административному центру Минамитита. Высшая точка острова находится в его средней части в 30,2 метра над уровнем моря. Несмотря на то что Химакадзима является популярным направлением внутреннего туризма и упоминается в ряде источников начиная с периода Эдо, а также послужил прототипом места действия в некоторых современных романах, многие японцы до сих пор не подозревают о его существовании.

– Арэкусандору-сан, – с трудом выговорил официант, занятый вливанием молока в высокий стакан с латте. – У европейцев такие сложные имена…

– У вас тоже имя необычное – Кисё. Пишется как «благородный» и «военачальник»?[1]

– Не совсем так. – Официант не обернулся, но по какому-то неуловимому изменению его позы было ясно, что он улыбается. – Мое имя пишется катаканой[2]. – Он помолчал немного и добавил: – Мама вычитала в какой-то книжке. Думаю, это тоже что-то европейское. Вы всегда пьете на ночь сладкий кофе?

– Обычно да. – Александр попытался устроиться поудобнее на высоком барном стуле. – Я от него лучше засыпаю.

– Аа… вот как…

Александр приходил сюда уже несколько дней подряд и обычно перебрасывался с официантом парой дежурных фраз, а теперь, видимо, перешел в разряд постоянных посетителей и мог рассчитывать на беседу взамен рассматривания деревянных дощечек с написанными прихотливой скорописью названиями блюд и подвешенных над барной стойкой сушеных рыб-фугу. Рыб было порядка двух десятков, и выглядели они так, будто в последние два-три года с них ни разу не смахивали пыль. За спиной официанта на стене висел большой яркий плакат с изображениями представителей морской живности, которых можно было поймать у берегов Японии и употребить в пищу, с подписанными японскими и английскими названиями: мадай – морской окунь, судзуки – японский морской окунь, нидзимасу – радужная форель, мэ-ита-гарэй – камбала, намако – морской огурец, аваби – морское ушко и еще с десяток креветок, у которых по большей части были только японские подписи. Александру больше всего нравились сару-эби, «креветка-обезьяна», ёси-эби – «тростниковая креветка», и громадная, с пивную кружку величиной, курума-эби, «креветка-повозка», в белом панцире с черными полосами. Кто-то подписал рядом с ней красным маркером: «водится только в префектуре Айти».

По вечерам, если не считать праздников и выходных, в «Та́ко»[3] было совсем немного народа. Обычно люди приходили сюда в обед, и часам к пяти-шести вечера ресторан пустел, только за барной стойкой оставались двое-трое мужчин, не спешивших домой и предпочитавших за бутылкой пива обсудить последние новости. Правда, с новостями на Химакадзиме было не очень, за три часа неспешным шагом можно было обойти весь остров, и если летом и зимой, согласно путеводителям, сюда приезжало множество туристов, то в межсезонье, а уж тем более с наступлением сезона тайфунов он производил впечатление пустынного. «Тако» был единственным крупным рестораном на всем побережье, пропахшим рыбой и моллюсками, как и все на Химакадзиме, и единственной достопримечательностью, кроме нескольких небольших буддийских храмов, синтоистского святилища Хатимана[4] на западной оконечности острова и качелей, подвешенных между двух высоких сосен. Теперь, правда, дорожка к качелям была такой скользкой, что едва ли какая-нибудь влюбленная парочка решилась бы до них дойти.

Возле дальней стены почти до самого потолка возвышался громадный аквариум с выловленными на днях морскими обитателями, под которым в заполненных водой синих пластиковых поддонах копошились мелкие креветки, полосатые морские раки, покоились неподвижными живыми грудами торигай – крупные мидии величиной с мужскую ладонь и с крохотным съедобным содержимым. Приходя в «Тако», Александр старался сесть так, чтобы не видеть этого аквариума: когда кто-нибудь из посетителей заказывал рыбу, повар с сачком поднимался по деревянной лесенке с четырьмя ступенями, стоявшей сбоку от аквариума, перегибался через осклизлый от водорослей край, вылавливал из прозрачной, но все равно казавшейся какой-то упругой и вязкой воды подходящую рыбу, ловко перебрасывал ее на мокрый пол, затем, спустившись, брал один из нескольких приставленных к стене длинных гвоздодеров и приканчивал трепыхавшуюся рыбу одним точным ударом по голове. Раздавался короткий неприятный хруст, рыба еще несколько раз конвульсивно дергалась и затихала, пока ее несли на кухню.

– До: зо[5]. – Кисё поставил на барную стойку стакан, увенчанный оплывающим облаком сливок: на сливки, карамель и цветную сахарную пудру он не скупился, видимо, стараясь порадовать клиента, но в результате латте у него получался сладким до приторности. – Enjoy your coffee (он произнес эту фразу как «эндзё: ё: ко: хи:»). Может быть, что-то еще?

– Нет, спасибо большое.

Кисё на мгновение задумался, потом отвернулся, взял небольшую тарелку и насыпал в нее с горкой мелких снэков – тоже, судя по их виду, сладких.

– За счет заведения.

Александр поблагодарил, отпил через соломинку немного латте и сунул в рот маленькое печенье, посыпанное кунжутом и какой-то красной пудрой: пудра оказалась подкрашенным сахаром, кунжут, похоже, жарили в сахарном сиропе, но само печенье было соленым. Он улыбнулся: к представлениям японцев о сочетаниях вкусов европейцу было привыкнуть не проще, чем к перехватывающему дыхание рыбному запаху, хотя уже спустя несколько часов после приезда Александр поймал себя на мысли, что этот запах перестал его беспокоить, а через несколько дней даже как будто совсем исчез. Кисё отвернулся и принялся возиться на своем столе: убрал с него стаканы, бокалы и бутылки с ликерами и сиропами, капнул на когда-то блестящую, а теперь матовую из-за многочисленных царапин поверхность средство для посуды с сильным апельсиновым запахом, растер его влажной тряпкой, затем все собрал, сполоснул тряпку под краном, еще раз тщательно все протер. Кисё был довольно высокий, худощавый, как большинство японцев, двигался легко и грациозно, как будто в прошлом занимался балетом, и, моя посуду или протирая стол, не сутулился. Медно-рыжие – скорее всего, крашеные – слегка волнистые волосы лежали на его голове плотной, немного растрепанной шапкой. Лицо с мягкими чертами можно было бы назвать красивым, если бы не широковатый, чуть приплюснутый нос и едва заметно приподнятые уголки рта, что придавало ему насмешливое и даже хитроватое выражение, странно не сочетавшееся с внимательным и серьезным взглядом, так что, когда Кисё задавал дежурный вопрос «О-гэнки дэс ка?»[6], непонятно было, соблюдает ли он правила приличия, действительно интересуется здоровьем собеседника или подшучивает над ним. Впрочем, его приветливая улыбка и спокойный голос тотчас сглаживали любое неприятное впечатление, если оно вообще могло возникнуть, а учитывая некоторые недостатки внешности, его с легкостью можно было представить в какой-нибудь дораме[7] в роли, например, лучшего друга главного героя. Александру вспомнился недавно виденный в кинотеатре фильм, в котором два паренька, брюнет и рыжий, расследовали убийства девушек-студенток. Кисё сильно выделялся на фоне местных, и трудно было поверить, что его предки – несколько поколений рыбаков, промышлявших ловлей фугу, небольших акул, лангустов и осьминогов – любимого местного деликатеса. Девушки в него, наверное, легко влюблялись.

– Скажите, Кисё… – Александр сделал еще один глоток латте и с трудом удержался, чтобы не поморщиться. – Можно задать вам личный вопрос?

– А? Конечно, Арэкусандору-сан. – Кисё обернулся, не выпуская из рук бокал, который протирал салфеткой, – было видно, какие у него длинные и тонкие пальцы – как у музыканта или писателя. – Какой у вас ко мне личный вопрос?

– Вы отсюда?

– В смысле?

– В смысле, с Химакадзимы? Здесь родились?

– А-а… – Кисё поставил бокал на стойку, донышко тихо стукнуло по отполированному множеством рукавов дереву. – Нет, я родился в Осаке. Это долгая история.

– Любовная? – Спросил Александр и тут же осекся: Кисё был, очевидно, лет на пять его моложе, но все равно вышло не очень вежливо. Про себя он подумал, что по речи официанта едва ли можно сказать, что он из Осаки: кансайский выговор[8] даже иностранцу опознать не сложно.

Кисё немного нахмурился, не переставая при этом улыбаться.

– Не совсем. Вернее, нет, не любовная. Сложности на работе.

– Понятно. Почти как у меня. – Александр усмехнулся, глотнул еще латте и отправил в рот пару сладко-соленых снэков. – Сложности на работе…

– Это вряд ли. – Кисё взял в руки очередной стакан и принялся ловко протирать его изнутри, хотя тот, насколько мог судить Александр, и без того был совершенно чистым. – Сомневаюсь, что наши истории хоть чем-нибудь похожи.

Левый рукав у него слегка задрался, и был виден плотно охватывающий запястье красный ремешок часов – судя по всему, приобретенных в каком-нибудь магазинчике возле крупной станции.

– Осака – шумный город, да? – Сказал Александр первое, что пришло ему на ум в связи с Осакой, чтобы как-то загладить возникшую неловкость.

– Немногим более шумный, чем Токио. – Кисё пожал плечами.

– Разве что в нем меньше порядка и очень много лестниц – переходы через дороги в основном поверху, ноги от этого немного устают. Но люди в Осаке очень душевные. И там хороший океанариум.

Он замолчал и отвернулся. Александр принялся изучать взглядом поверхность барной стойки. Судя по шороху за окном и усилившемуся запаху рыбы и водорослей – во влажную погоду море всегда пахло сильнее, – на улице шел настоящий ливень. Александру вспомнилось, как две недели назад он точно в такую же погоду приехал на маленький остров из Нагоя: его двухлетний рабочий контракт в банке подошел к концу, и руководство не пожелало его продлевать. Оно, в общем, и понятно, Александр и сам знал, что не был таким уж ценным сотрудником, особенно учитывая его не идеальное знание делового японского. Рабочая виза позволяла ему уехать из страны еще через полтора месяца, а остававшиеся деньги – прожить эти полтора месяца в скромном отеле где-нибудь неподалеку от центра города, и если бы его сейчас спросили, зачем его понесло на Химакадзиму, он бы не нашелся, что ответить. Не хотелось возвращаться в Россию и краснеть перед родными и друзьями, рассказывая, как Канагава-сан[9] – пожилой японец с круглым добродушным лицом, неуловимо напоминавший Александру отца, – выражает свое сожаление: «Арэкусандору-сан, вы проявили в работе незаурядные профессиональные качества и рвение (ну да, как же!), однако мы более не заинтересованы в дальнейшем сотрудничестве с вами». Глядя на господина Канагаву, можно было подумать, что он действительно сожалеет, хотя, может статься, так оно и было: Александру было известно, что об одной иностранной сотруднице, сильно тосковавшей по дому, начальник заботился совершенно бескорыстно и даже сводил ее пару раз в Кабуки, а когда у той закончился контракт, помог устроиться в другое отделение Банка Нагоя. От этого на душе становилось еще тяжелее: если бы его выгнал какой-нибудь самодур! Не то чтобы Александр совсем не умел врать, но говорить про господина Канагаву плохо у него бы язык не повернулся, поэтому через несколько дней после их разговора, когда уже было ясно, что руководство своего решения не изменит, он пролистал наобум банковский телефонный справочник и наткнулся на отсутствующий в большинстве путеводителей для иностранцев крошечный рыбацкий островок. Единственным добравшимся до него банком был JA[10], у которого на Химакадзиме имелось собственное отделение – как выяснилось впоследствии, маленький тихий офис с развешанными на стенах детскими рисунками (школьный конкурс «Нарисуй своих друзей Осьминога и Рыбу Фугу!» 2011 года, от влаги большинство рисунков сильно покоробилось) и парой видавших виды банкоматов, один из которых был постоянно сломан. Еще через день насквозь пропахший дизелем и немилосердно мотавшийся на серых волнах паром «Хаябуса»[11] вез его от нагойского порта Кова на Химакадзиму, где он заранее снял комнату в частном доме в районе Набуто на западном побережье. Две недели! Казалось, что прошло не меньше двух месяцев: время на Химакадзиме, как и в любой провинции, текло медленнее, чем в большом городе.

– Теперь вы знаете обо мне достаточно, – закончив с уборкой, Кисё занялся складыванием тряпочек и губок в ровные стопки на краю мойки, – чтобы мы могли называться друзьями.

Александр хотел было возразить, что не знает о Кисё ровным счетом ничего, но вместо этого сказал, что всегда хотел съездить в Осаку и посмотреть тамошний океанариум, но все никак не складывалось.

– Вот как… а я там даже работал некоторое время. – Кисё окинул критическим взглядом свое рабочее место, ища, что бы еще прибрать или поправить. – По выходным там много детей, они бегают по огромному коридору внутри аквариума с акулами и мантами и кричат, их это очень забавляет, а родители им это позволяют. Однажды пришла женщина с мальчиком – думаю, он только-только начал учиться в младшей школе. Он подошел к стеклу аквариума, и к нему подплыла самая большая манта, которую еще называют «морским о́ни». Манты вообще довольно медлительны и нередко застывают на одном месте, как бы паря в толще воды. Думаю, на самом деле они не видят людей, хотя и может показаться, будто они вас пристально рассматривают. «Это морской о́ни[12], – сказала мальчику мама, – он живет глубоко в океане». Услышав это, мальчик отшатнулся от стекла и заплакал. Мама стала его успокаивать, но он знай себе твердил: «Морской о́ни утащит меня в океан! Морской о́ни утопит меня! Не хочу, не хочу, не хочу!» А манта застыла с другой стороны стекла и не думала никуда уплывать, как будто ей и вправду было любопытно. Наконец мама мальчика рассердилась и сказала ему: «Если ты не прекратишь реветь, то не получишь сегодня мороженого, понял? Если не прекратишь реветь, пока я считаю до десяти… ити, ни, сан, ён, го… ты меня понял?.. року… нана… хати…»

– Он перестал плакать?

– Нет. – Кисё с улыбкой покачал головой. – Видимо, наш о́ни сильно напугал его. Кончилось тем, что мама взяла его за руку и увела на улицу, а когда они ушли, морской о́ни наконец перевернулся и уплыл в глубину аквариума. Я до сих пор помню лицо того мальчика, как сильно он испугался.

– Думаете, мама действительно не купила ему мороженого?

Официант пожал плечами:

– Если немного пофантазировать, то большой скат и вправду похож на рогатого о́ни в черном хаори[13]. Но жаль, конечно, что безобидной рыбе дали такое название.

В ресторан зашла пара: парень и девушка, судя по их виду, вчерашние студенты. Кисё обернулся на звякнувший дверной колокольчик и улыбнулся – как показалось Александру, чуть более сердечно, чем обычно. Парень приветственно махнул рукой:

– Охайо[14], Камата[15]! Ничего себе погодка, да? Настоящий тайфун!

Его спутница в слишком легком для начала октября европейском платье и босоножках смущенно улыбнулась. На ее плечи была наброшена потертая джинсовая куртка, видимо, принадлежавшая ее другу. Она не вдела руки в рукава и куталась в нее, как в платок, но все равно явно зябла.

– А, Игараси-сан[16], добрый вечер! Давно не виделись! – Кисё взял две большие чашки и поставил в микроволновку на полторы минуты, положив туда же свернутые в тугие валики влажные полотенца для рук. – Но главное все же – погода в человеческом сердце, как думаете? Если в сердце весна и зацветает магнолия, никакой тайфун ему не страшен.

– Я же тебе говорил, он забавный. Молодой, а рассуждает, будто столетний дед. – Парень потрепал замерзшую девушку по плечу: – Ну, ты как? Совсем продрогла? Слышь, Камата, это моя девушка, Ясуда Томоко[17]. Она учится в Токио. Красотка, что скажешь?

Кисё вынул чашки из микроволновки, проверил, достаточно ли они нагрелись, насыпал в каждую порошка маття[18], плеснул кипятка и быстро взбил чай венчиком, у которого недоставало половины лепестков, а оставшиеся были погнуты и торчали в разные стороны. Затем, поставив перед молодыми людьми чашки и дав им теплые полотенца, он смерил девушку нарочито изучающим взглядом.

– Да, действительно, Ясуда-сан – редкая красавица. В эпоху Эдо слава о ней распространилась бы по всей Японии.

– Эй, ты только не вздумай к ней клеиться! – Парень подхватил чашку одной рукой, отхлебнул маття и подмигнул официанту. – Не то я быстро с тобой разберусь, не посмотрю, что мы друзья! Ээ, какой терпкий вкус, сразу ясно, что свежий! Слышал ты меня, Камата? Даже и не пытайся задурить ей голову своим красноречием, знаю я тебя!

– Акио… – Девушка потянула его за рукав. – Не надо…

– Не беспокойтесь, Ясуда-сан. – Кисё успокаивающе махнул рукой и слегка поклонился. – Как сказал Игараси-сан, мы ведь друзья, а значит, беспокоиться совсем не о чем.

– Но… – Девушка, похоже, собиралась возразить, но в последний момент передумала и замолчала.

– Дурацкий тайфун. – Вторым глотком ее спутник осушил свою чашку, и официант тотчас услужливо ее забрал. – В такие дни жалеешь, что живешь на острове!

– Если подумать, то вся Япония – это сплошные острова, – отозвался Кисё, размешивая новую порцию маття. – Куда бы человек ни поехал, ему никак не уйти от тайфуна.

Александр рассеянно помешал соломинкой остывший латте. Поскольку делать было все равно нечего, он рассматривал парня и девушку (больше все-таки девушку), которые сели за столик поблизости, и прислушивался к разговору. Ему показалось, что Кисё, обычно сдержанно вежливый и отстраненный, насмехается над Акио – высоким и симпатичным японцем, хотя, наверное, недостаточно симпатичным, чтобы полностью соответствовать своему имени[19]. Александру подумалось, что больше всего он похож на провинциального любителя бейсбола из рассказов Харуки Мураками, и вот ему-то как раз хорошо бы подошел кансайский диалект. Что до Томоко, то она и вправду была настоящей красавицей, из тех, о ком мечтают средних лет отцы семейств и иностранцы, приезжающие в Японию познакомиться с местными девушками. Эдакая застенчивая куколка с огромными глазами – удивительное дело, даже не накрашенная: может, подумала о дожде, который неизбежно испортил бы макияж, а может, и впрямь была скромницей.

– Да ладно, можешь называть ее Томоко, главное, что не будешь клеиться. – Акио отпил еще маття и вытер рот тыльной стороной ладони. Если Кисё и подшучивал над ним, до парня это точно не доходило. – Хираме[20] сегодня есть?

Кисё коротко кивнул:

– Как раз сегодня господин Фурукава[21] купил у рыбаков нескольких отличных хираме.

– Давай тогда жареного хираме. А ей вареный рис и модзуку[22], она вегетарианка, совсем не ест рыбу.

Томоко, сидевшая за столом, понурившись и обхватив свою чашку обеими руками – за все время она не сделала ни одного глотка и, видимо, просто грела побелевшие от холода пальцы, – ничего не сказала, только опустила голову еще ниже, так что ее лицо совсем скрылось за влажными прядями длинной челки. Александр почувствовал к девушке какую-то смутную жалостливую нежность, ему захотелось подойти и погладить ее по спине и приобнять за плечи – интересно, что бы сказал на это Акио.

– Фурукава-сан! – Приоткрыв дверь в кухню, крикнул Кисё. – Фурукава-са-а-ан! Хотят одного хираме, рис и модзуку! Просыпайтесь, Фурукава-сан, хватит вам спать, всю свою молодость проспите!

Дождь на улице, на пару минут было притихший, зарядил с новой силой. Девушка поежилась и попыталась еще плотнее укутаться в джинсовую куртку. Александру она напомнила маленького воробья, нахохлившего мокрые перышки в безуспешной попытке согреться.

– Заварить вам свежего чая? – Кисё наклонился над барной стойкой. – Вы не сделали ни одного глотка, и ваш маття, кажется, совсем остыл. Может быть, в Токио и думают иначе, но зеленый порошковый чай – лучшее средство от холода и простуды, вы уж мне поверьте. Взгляните на своего спутника…

Томоко молча покачала головой. Акио хмыкнул, но на этот раз вмешиваться не стал. Александру подумалось, что и правда не похоже, чтобы официант заигрывал с девушкой. Странно, такая красивая… представься ему шанс, он бы с удовольствием сам с ней познакомился. «Если бы ты поменьше смотрел на девушек и побольше – на предложения банка по кредитам и вкладам, то, может быть, господину Канагаве и не пришлось бы объяснять тебе, почему они не заинтересованы в дальнейшем сотрудничестве», – ехидно заметил внутренний голос. Александр помассировал виски кончиками пальцев: эта нехитрая процедура обычно помогала ему избавиться от неприятных мыслей и сосредоточиться. Из кухни не торопясь вышел Фурукава-сан – невысокий, сильно загорелый мужчина лет пятидесяти с лысиной во всю голову, но с жесткими седыми усами, обвел недовольным взглядом пустой зал ресторанчика, хмыкнул, почесал жилистую шею и пошел вразвалочку к аквариуму.

– Вам, может быть, еще латте?

– Нет, достаточно, спасибо, Кисё.

Кисё забрал пустой стакан и почти тотчас поставил перед ним новый, доверху наполненный бледным оолонгом[23], в котором должны были бы плавать кубики льда, но официант явно пренебрег традицией и чай был не ледяным, как обычно, а только слегка прохладным. Александр отпил немного: после приторного латте почти безвкусный оолонг пришелся как нельзя кстати.

– Вы же не пойдете сейчас на улицу, Арэкусандору-сан. – Кисё улыбнулся. – Там ведь настоящий тайфун. А сидеть в ресторане за пустым столом не принято.

– Спасибо вам за беспокойство, Кисё.

– Что вы, это моя работа.

Раздался короткий всплеск, потом громкий влажный шлепок.

– Тикусё![24] – Хрипло выругался Фурукава. – Вот же хренова рыба!

– Фурукава-сан, не ругайтесь, пожалуйста, здесь же девушка!

– Хренов хираме! – Не обращая внимания на просьбу Кисё, продолжал разоряться Фурукава. – Хренов лупоглазый ублюдок!

Гвоздодер звякнул о кафель, которым был выложен пол перед аквариумом, – видимо, повар промахнулся. Акио, до того едва сдерживавший смех, громко расхохотался.

– Хренов ублюдок, – с чувством повторил Фурукава. – С этими погаными хираме всегда так! А чего вы хотите от плоской рыбины, у которой даже жопа набекрень!

Александр заставил себя повернуть голову: огромный хираме валялся у самого края кафельной площадки и отчаянно изгибался всем телом, с усилием приподнимая хвост, под которым виднелось желтоватое, как газетный лист, брюхо, и мокро шлепая им по полу. Спина у хираме была глянцево-черная, а глаз Александру видно не было, но он и так знал, что они маленькие, как бусины, черные и совершенно бессмысленные.

– Давай, старик, прикончи его! – Крикнул Акио. – Гамбарэ![25]

– Акио… – Девушка снова потянула его за рукав. – Ну не надо…

– Оставь! – Акио дернул плечом.

Фурукава еще раз промахнулся по хираме, съездив гвоздодером по кафелю. Рыбина из последних сил заколотила хвостом и съехала на деревянный пол.

– Вот сука, – угрюмо, уже без всякого задора проговорил Фурукава, пинком вернул хираме на кафель и, не замахиваясь, ударил его гвоздодером по голове. Удар получился несильным, и гвоздодер застрял у хираме в черепе.

– Нет, ну что ты будешь делать? Ублюдок, он и есть ублюдок.

– Давай, старик! – Подбодрил Фурукаву Акио. – Покажи этому хираме настоящий ёритаоси[26]!

Фурукава, не обратив на него внимания, поднял рыбу на гвоздодере и пару раз с силой шваркнул об пол. Томоко всхлипнула и закрыла лицо руками. Повар молча снял еще слабо вздрагивавшую рыбу с инструмента – ее череп был размозжен, и голова превратилась в сплошное месиво, – закинул в сачок и понес на кухню.

– Хорошо, хоть осьминога не заказали, – проворчал он себе под нос, проходя мимо молодых людей. – С этим скользким выродком бывает еще больше возни.

Жареного хираме повар приготовил без головы: Акио, ухмыльнувшись, принялся ловко разделывать рыбу палочками. Кисё продолжал прибираться на столе, протирая несуществующие пятна и тихонько звякая посудой: видимо, он просто физически не мог пребывать в бездействии.

– Не понимаю, как можно есть осьминога, – тихо проговорила Томоко, рассеянно ковыряя рис с модзукой.

– Вам не нравится вкус осьминога? – Оживился Кисё. – Но ведь…

– Это все равно что есть собаку. Или обезьяну.

– Китайцы едят собак, – буркнул Акио. – И обезьян тоже.

– У нас в кампусе есть аквариум, там живет большой осьминог размером с десятилетнего ребенка. Говорят, ему самому не меньше десяти лет, – не обращая внимания на Акио, продолжала Томоко. – Если приложить ладонь к стеклу, он подплывает и прижимает с другой стороны щупальце – будто бы хочет дотронуться до ладони.

– Ты это сама видела? – Поинтересовался Акио.

– Нет, но мне рассказывали…

– Осьминоги не живут больше пяти лет, – мягко возразил Кисё. – Обычно они умирают в два-три года, так что вас, видимо, ввели в заблуждение, Ясуда-сан. Если это, конечно, не мифический осьминог из старинных преданий, который мечтал переродиться самым богатым даймё[27] в Японии, – тогда ему может быть и триста лет, но едва ли Токийский университет обладает таким сокровищем.

– Я учусь не в Тодае, Камата-сан, а в университете Васэда на филологическом.

– Но это тоже прекрасный университет, Ясуда-сан. Тодай и Содай[28] – разница всего в одном слоге. К тому же, если говорить о гуманитарных дисциплинах, Васэда даже лучше.

– Какая, нахрен, разница, сколько лет живут осьминоги? – Акио, похоже, этот разговор начал не на шутку раздражать. – Она не ест рыбу и осьминогов, потому что считает, что они на нас похожи, и не может свернуть башку мелкому сяко[29], потому что трусиха. Если ты не будешь есть нормальную человеческую еду, слышь, Томоко, ты заболеешь и попадешь в больницу, и так вон какая бледная. – Он повернулся к Александру: – Скажите, ведь правда она бледная?

– Ваша подруга очень красивая, Игараси-сан. – Александр постарался, чтобы его ответ звучал как можно более нейтрально, и вспыльчивый парень ненароком и его не обвинил в том, что он «клеится» к его девушке.

– Красотка, кто ж спорит. – Акио насупился и потыкал палочками в свою тарелку. – А все-таки не есть нормальной еды – не дело. Мои предки тоже так говорят, мол, не дело это – есть один рис и водоросли, так и заболеть недолго. Отец рассказывал, как одному его приятелю попался в сеть анко[30] – совсем небольшой, может, килограмма на два-три бы потянул. Так мужику показалось, будто этот анко на него так жалобно смотрит, мол, мужик, не пускай меня в набэ[31], лучше отпусти обратно к моей уродливой зубастой родне. В общем, приятель моего отца, конечно, рыбу не отпустил – что он, дурак, что ли! Продали этого анко на рынке и как пить дать в тот же день пустили в анконабэ. Только этот мужик после того случая совсем перестал есть рыбу – так ему было жаль этого анко. – Акио многозначительно замолчал и отправил в рот кусок жареного хираме.

Кисё тоже молчал и загадочно улыбался.

– А что потом? – Не выдержал Александр. – Что стало с этим приятелем вашего отца?

– Помер. – Акио назидательно указал палочками на потолок, украшенный прямоугольными стеклянными панелями с традиционным узором ханабиси[32].

– Хочешь сказать, я тоже скоро умру? – Бесцветным голосом спросила Томоко.

– Ээ! – Парень раздраженно швырнул палочки на стол, они упали с тихим деревянным стуком. – С чего это ты взяла?! Уже ничего и сказать нельзя, никогда не угадаешь, что вам, бабам, взбредет в голову! Нет, ну скажи, Камата, черт же разберет, что у этих баб в головах!

Кисё с понимающей улыбкой пожал плечами.

– Вот и я говорю, – уже спокойнее сказал Акио (видимо, остывал он так же скоро, как сердился), – черт их разберет. И как с ними после этого жить нормальному человеку?

– Я слышал, один студент в Уэно взял в жены лисицу из тамошнего зоопарка. Об этом, кажется, даже Эн-Эйч-Кей[33] писали.

– И что с того? – Буркнул Акио.

– Так ведь обыкновенная лисица, да еще и прожившая бо́льшую часть своей жизни в зоопарке, – будничным тоном пояснил Кисё, – кроме «до: мо аригато: гозаимасу» и «хай, касикомаримасита», ну и еще нескольких фраз на кэйго[34], вообще ничего сказать не способна, только и делает, что с утра до вечера хлопочет по дому, смахивает с мебели пыль и готовит тонкацу[35], как самая обыкновенная домохозяйка.

Томоко в ответ на это робко заулыбалась, а Акио насупился.

– В новости было сказано, что молодой человек живет с ней уже почти четыре года, за это время у них родились двойняшки, мальчик и девочка, и никто из соседей или работников социальных служб не заподозрил в ней лисицу. Все как один твердили, что она очень приятная женщина, вежливая, разве что иногда забывала вовремя вынести мусор и выставляла его в общий коридор – впрочем, всегда крепко завязывала уголки пакета.

– Да ну тебя! – Акио наконец тоже не выдержал и улыбнулся. – Как это так, не угадать в бабе лисицу из зоопарка в Уэно?

– Ну, по правде, – согласился Кисё, – воспитательница в детском саду заметила как-то раз кончик хвоста, высунувшийся из-под подола длинной юбки мамаши, которая пришла забрать детей, но из вежливости не стала на него указывать.

– Ээ! – Акио вытащил из бумажной упаковки новые палочки и ткнул ими в остатки хираме. – Да чтоб тебя! Скажешь тоже! Лисица! Ну, скажи, Томоко, лисица из зоопарка в Уэно! Можешь ты себе представить, чтобы я, например, женился на такой лисице? Или ты бы пришла в зоопарк, присмотрела себе там лиса и вышла бы за него замуж! Да ты ведь и тонкацу бы его есть не стала, ты же не любишь мясо!

– Это верно, – сказал Кисё. – Лисы очень любят все жареное, в особенности темпуру и тонкацу, а еще тофу[36], обжаренный на растительном масле. Но больше всего они любят похвалу, так что, если уж брать в жены лису или выходить замуж за лиса, придется отказаться от вегетарианства, Ясуда-сан, и с благодарностью есть лисью стряпню, да еще приговаривать, что ничего вкуснее вы в жизни не пробовали. Хотя, говорят, готовят они и вправду неплохо.

Томоко тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью, и на ее до того совсем бледном лице проступил легкий румянец.

Парень с девушкой ушли, когда на улице совсем стемнело. Томоко, кажется, так по-настоящему и не согрелась; вежливо попрощавшись с Кисё и Александром, она побрела к выходу, кутаясь в джинсовую куртку. Акио ее обогнал, распахнул перед ней дверь и, когда она выходила на улицу, нежно приобнял за плечи.

Официант взглянул на свои наручные часы:

– Мы скоро закрываемся, Арэкусандору-сан. Хотите что-нибудь еще?

– Нет, Кисё, спасибо. – Александр рассеянно постучал мизинцем по стакану, раздумывая, что еще можно сказать официанту хорошего: – Латте был очень вкусный.

– Мм… – Японец помолчал, расставляя на столе чистую посуду и окидывая рабочее место придирчивым взглядом – не нужно ли еще что прибрать или протереть тряпкой. – Вы, кажется, живете в Набуто?

Александр попытался припомнить, когда говорил Кисё, где остановился, но тот сам пояснил:

– Я на днях видел, как вы покупали сласти в «Судзумэ»[37]. Вряд ли бы вы пошли в кондитерскую в другом районе, так что я предположил, что вы сняли комнату в Набуто или в Нисихама. Набуто – это я наугад сказал.

Александр улыбнулся:

– Вам бы детективом работать.

– Надеюсь, я ничем вас не обидел? Мы могли бы пройтись вместе, если подождете, пока я тут все выключу. Я сам живу в Нисихама, неподалеку от святилища Хатимана.

– Красивое место.

Из кухни вышел господин Фурукава и принялся подметать пол видавшей виды метлой с длинной ручкой. Время от времени он неодобрительно поглядывал на Александра.

– Фурукава-сан, вы закроете заведение? Я бы хотел проводить нашего гостя.

Александру показалось, что Кисё, хоть и годится повару в сыновья, говорит с ним, как со своим ровесником. Фурукава хмуро посмотрел на младшего коллегу:

– Как хотите. Если вам охота болтаться по этакой сырости.

– Рыба живет в воде всю жизнь, Фурукава-сан, и не жалуется, – с едва различимой иронией в голосе сказал Кисё. – А вы сердитесь на обычный дождь.

Повар в ответ на это только презрительно фыркнул и вернулся к своему занятию, больше впустую размахивая метлой и ломая и без того редкие прутья. Кисё с улыбкой покачал головой и выключил свет над своим столом.

Выйдя на улицу, Александр вдохнул полной грудью влажный воздух: с моря тянуло йодистым запахом водорослей, но было несравнимо свежее, чем в ресторанчике. Дождь закончился, и сумерки были наполнены густым холодным туманом: в свете круглых фонарей кружились бесчисленные водяные капли. Японцы бы сказали, что «сумерки обернуты в туман». Александр рассеянно провел пальцами по мокрому гипсовому иглобрюху, стоявшему у входа в ресторан. Скульптура была сделана на манер традиционной фигурки тануки[38]: иглобрюх стоял на хвосте, на голове у него была круглая соломенная шляпа, там, где должна была находиться шея, был повязан красный платок, а одним из плавников он держал бутылку сакэ.

– Хороший вечер для прогулки, Арэкусандору-сан.

Кисё вышел на улицу в теплой темно-синей пуховой куртке из «Юникло» – у Александра сложилось впечатление, что здесь едва ли не вся молодежь носила такие. На его рыжих волосах и смуглом лице уже поблескивали капельки влаги. Он с удовольствием потянулся, наклонился, запрокинув руки за голову, вправо и влево, разминая спину, и сделал несколько глубоких вдохов. Было тихо; где-то прошуршала по асфальту медленно ехавшая машина, и слышно было, как с листьев деревьев и с электропроводов срываются время от времени крупные капли да на пристани поскрипывают рыболовецкие катера и лодки, и вода плещется среди волнорезов.

– Удивительно, что дождь кончился. Я думал, если тайфун, так сразу на несколько дней…

– Завтра опять зарядит, не сомневайтесь. Сейчас они идут один за другим, как стада тунца: десять, двадцать тайфунов, какие-то приносят только небольшой дождь, а другие ломают бамбук в руку толщиной.

– Вы такие видели, Кисё?

– Ну-у… – Официант на мгновение задумался. – Я слышал, шестьдесят лет назад в Японию пришел очень сильный тайфун, который принес огромные разрушения, но я тогда еще не родился.

Он сунул руки в карманы и не торопясь зашагал вниз по улице. Александр, прежде чем последовать за ним, постоял немного возле ресторана, где все еще горел свет: когда они уходили, Фурукава вместо прощания пробурчал что-то неразборчивое. Кисё, похоже, совершенно не обращал внимания на его ворчание: кроме него и повара, в ресторане работали несколько женщин – несмотря на их обычную молчаливость, Александр заметил, что к молодому официанту они относились с большой симпатией. Наверное, у некоторых из них не было детей или дети были уже взрослые и уехали учиться и работать в большие города.

– В такой тихий вечер хочется забыть о работе, – задумчиво проговорил Кисё. Он остановился подле фонарного столба и смотрел куда-то вверх. Здесь улица поворачивала, домов с одной стороны не было, и днем было хорошо видно каменистое побережье, покрытое выброшенными из моря подсохшими водорослями и мелким прибрежным сором.

– Кисё…

– Да?

– Вы давно здесь работаете? Ну, в «Тако»?

Вместо ответа официант хмыкнул и пожал плечами, не переставая рассматривать что-то на столбе. Александр подошел ближе и тоже посмотрел вверх: на высоте примерно в три человеческих роста на облупившейся краске была сделана отметка – толстая черная полоса и едва различимая надпись над ней. Он сощурился, пытаясь прочесть иероглифы.

– Это высота волны цунами в две тысячи одиннадцатом году, – пояснил Кисё.

– Ничего себе… это же…

– Да, примерно шесть метров. Подумать страшно, сколько рыбы тогда погибло.

– Рыбы? – Александр слегка опешил. Кисё стоял перед столбом, сцепив руки за спиной, задрав голову и переминаясь с пятки на носок, и непонятно было, шутит ли он или говорит всерьез.

– Скажите, Арэкусандору-сан, вам ведь понравилась Ясуда Томоко?

– Да, очень красивая девушка.

– Нет, я не об этом. – Кисё развернулся и посмотрел на Александра в упор, но оттого, что на его лицо теперь падала тень, его глаза показались Александру двумя влажно поблескивающими в сумерках черными камешками. – Конечно, Ясуда-сан очень красива, кто же будет с этим спорить. Но красивая девушка и понравившаяся девушка – это все-таки не одно и то же.

Александр смутился. Ну конечно, Кисё не дурак – сразу понял, что иностранец просидел в пропахшем рыбой ресторанчике весь вечер, рассматривая исподволь красавицу-студентку. К тому же его работа располагает к наблюдательности, иначе от нее быстро с тоски завоешь, а парню, похоже, работать официантом нравилось.

– И вы, конечно, считаете, что ее молодой человек ей не совсем подходит, верно? – Кисё говорил спокойно, почти равнодушно, как если бы он продолжал беседу о событиях, давно канувших в прошлое. – Или даже совсем не подходит, а?

– Послушайте, Камата-сан… – Александр кашлянул, пытаясь придумать, как ответить Кисё получше, и уже жалея, что согласился пройтись с ним вместе до дома. Тот терпеливо ждал, чуть склонив набок голову. – Послушайте, если вы думаете, что это потому, что я иностранец… – Он понял, что сейчас запутается и скажет что-нибудь не то. – Конечно, этот ее Акио… короче, они и вправду странная пара: она учится в Васэда, а он, надо думать, среднюю школу-то едва окончил.

– Ну, возможно… – Официант наконец перестал смотреть на Александра и побрел дальше по обочине. – Возможно, он по-настоящему любит ее. Трудно представить их мужем и женой, но сейчас они счастливы.

Александр шел следом, глядя на асфальт под ногами – весь в трещинах и мелких выбоинах, хотя дороги здесь почти постоянно ремонтировали. Отвечать Кисё на его рассуждения не хотелось: у Александра было неприятное чувство, что японец неизвестно по какому праву и непонятно за что его отчитывает.

– Вы на меня не обиделись? – Кисё искоса посмотрел на собеседника. – Я не хотел сказать ничего, что бы вас задело.

– Это потому, что Акио – ваш друг?

– Ну… – Кисё улыбнулся. – Скорее мы с ним просто приятели.

– Вот как…

– Мы познакомились совсем недавно, Игараси-сан с друзьями тогда ремонтировал лодку на берегу, а я остановился посмотреть, ведь городскому жителю не каждый день случается увидеть такое любопытное занятие. Игараси-сан заметил меня и подошел поближе…

– Чтобы предложить вам экскурсию по их рыболовецкому флоту?

– Нет, на самом деле он собирался бросить в меня промасленной тряпкой, которой вытирал руки, за то, что я слишком долго на них пялился, – рассмеялся официант. – Но мы разговорились, и в конце концов Игараси-сан оказался настолько любезен, что помог мне найти жилье, и я снял небольшую комнату у его знакомых. Очень милые люди и берут недорого.

Они дошли до перекрестка, и Кисё остановился.

– Здесь я с вами попрощаюсь. Найдете в темноте дорогу?

– Да она тут все равно одна. Вы здесь живете?

– Чуть дальше. Я вечером всегда захожу в святилище Хатимана, бросаю монетку для ками-сама[39]. Думал позвать вас с собой, но не уверен, что по такой сырости это хорошая идея.

Приверженность японцев – даже тех, которые считали себя атеистами, – традиции посещать святилища Александра неизменно удивляла – так же как их привычка сочетать несочетаемые вкусы. За время своей работы он не раз видел, как старшие коллеги из банка заходили в святилище Инари[40] через дорогу и, поставив на землю свои дипломаты, кланялись забавным статуэткам лис, хлопали, как дети, в ладоши и бросали лисам мелкие монетки. Его начальник Канагава-сан тоже часто заходил в святилище и по пятницам, помимо монеток, оставлял лисам недорогое сакэ «Одзэки» и онигири с умэбоси[41], купленные в 7-Eleven[42], а по праздникам – целый о-бэнто[43]. Как-то раз господин Канагава позвал Александра зайти в святилище вместе, и того дернул черт сказать, что сакэ и онигири ночью забирает бездомный – это, мол, все знают, так зачем же вы, Канагава-сан, каждую пятницу тратите впустую триста восемьдесят иен? Господин Канагава на это только покачал головой и сказал, что Александр сам поймет, если немного подумает. Александр тогда на начальника немного обиделся.

– Кстати говоря, в святилище есть старая кошка, которая пережила то страшное цунами, – как бы между прочим сообщил Кисё.

– Кошка пережила цунами? – Удивился Александр.

– Ну да, – Кисё кивнул. – С трудом верится, правда? Когда пришло цунами, кошка забилась в ящик для пожертвований, который забыли закрыть, и каким-то образом в нем не задохнулась. Должно быть, в ящике оставалось достаточно воздуха. Когда вода отступила, кошку нашли и вытащили из ящика. Она сильно пострадала, ослепла на оба глаза и совершенно оглохла, но осталась жива. Ну ладно. – Он убрал со лба прилипшие мокрые пряди. – Уже почти ночь, а вам еще идти до дома, и может снова начаться дождь. До скорого, Арэкусандору-сан, обязательно заходите на днях в «Тако».

– Обязательно зайду.

– Я серьезно.

Направляясь к дому, Александр не удержался и обернулся, но японца уже не было видно, и дорогу к святилищу Хатимана поглотила непроницаемая темнота.

Всю ночь Александру снились тревожные сны: будто бы он все еще работает в Банке Нагоя и к нему пришли за кредитом Акио и Томоко, он начинает рассказывать им про условия и сроки выплат, как вдруг Акио вскакивает со стула, ударяет кулаком по столу, так что бумаги ворохом сыплются с него вниз, и кричит: «Эй ты, не вздумай клеиться к моей девушке!» Окружающие вздрагивают и оборачиваются на них, начинают удивленно перешептываться, и Александр не знает, куда ему деться от накатившего чувства стыда. Он просыпался и подолгу всматривался в невидимый в темноте деревянный потолок маленькой комнатки, в которой помещались только его кровать с наброшенным поверх тонкого одеяла шерстяным покрывалом, встроенный в стену шкаф, керосиновый обогреватель, который японцы называют «суто: бу»[44], и небольшая тумбочка для мелких вещей, служившая в случае необходимости письменным столом. Над кроватью висела в простой раме картина Хокусая[45] с изображением карпа: Александру, когда он смотрел на эту картину, казалось, что карп просит кого-нибудь вытащить его наконец из надоевшей воды. На бумаге цвета сильно разбавленного кофе виднелись разводы от настоящей влаги: может быть, когда-то на нее что-то по неосторожности пролили или в доме протекла давно не чиненная крыша – и вода испортила картину.

Можно было, в принципе, снять и что-нибудь получше, но ему сразу понравилась хозяйка – маленькая полноватая женщина лет сорока, болтавшая почти без умолку, просившая называть ее просто Изуми, не надо, мол, никакой Мацуи-сан[46], «мы тут все люди простые», и сама обращавшаяся к собеседнику немного фамильярно, как будто она знала его всю жизнь и годилась ему в матери. Как выяснилось в первый же вечер, она была не прочь приложиться к бутылке, к тому же ее мучила бессонница, и по ночам она бродила по дому и выходила подышать воздухом в небольшой заросший сад на заднем дворе. Дверь в сад была старой и сильно перекошенной, так что, как ни старалась хозяйка приоткрыть ее потише, в какой-то момент петли издавали пронзительный визгливый скрип, от которого Александр всякий раз просыпался. На третий день он одолжил в соседней лавочке, торговавшей подержанными вещами, инструменты и смазку, поправил дверь и хорошенько смазал петли: обнаружив это, Изуми едва не прослезилась и заявила, что будет теперь каждый день готовить «милому молодому человеку» завтрак. Готовила она и вправду восхитительно, и нори[47] у нее всегда были свежие и хрустящие – Александр с удивлением вспоминал, что именно к их йодистому вкусу ему было в свое время привыкнуть труднее всего.

В глубине дома заскрипели половицы и щелкнул выключатель: у Изуми снова была бессонница. Александр полежал некоторое время с открытыми глазами, потом вылез из-под одеяла, поежился от холода, натянул джинсы и синюю футболку из «Юникло», выпущенную к двадцатилетию манги «Ван-Пис»[48] (улыбающийся широченной белозубой улыбкой главный герой в красной рубашке и соломенной шляпе), и, сунув ноги в тапочки, вышел в коридор.

Изуми, как он и ожидал, сидела на кухне за столом с картонным пакетом «О́ни-короси»[49]. В качестве закуски она взяла несколько холодных картофельных оладий, которые готовила для Александра утром: зная, что ее постоялец из России, она хотела порадовать его привычной едой.

– Опять вам не спится, Мацуи-сан?

Услышав обращенный к ней вопрос, женщина вздрогнула и обернулась.

– Не напугал вас?

– Скажете тоже – напугали! – Улыбнулась Изуми. – Одинокая женщина ничего не боится! – Она привычным движением плеснула себе в рюмку сакэ, выпила залпом и поморщилась. Видно было, что она все-таки слегка напугана. – Да и мне в такую погоду всегда не спится.

– Странно, я думал, обычно наоборот. – Он присел рядом, взял пакет с грубо намалеванными красными о́ни, аккуратно налил ей еще немного и отставил сакэ подальше. Изуми благодарно кивнула. – Говорят, звук дождя убаюкивает.

– Мой муж утонул как раз в такую ночь, – просто сказала Изуми. – Тогда был конец октября, тоже много дней подряд шел дождь, море волновалось, и все было серое. – Она отпила из рюмки. – Можете надо мной смеяться, но я считаю, если у воды цвет плохой – не надо в нее соваться, добра из этого не выйдет. Говорила ему, подождет твоя работа, вон, лучше по дому что сделай, а то просто полежи, посмотри телевизор – больше будет от тебя толка. Так нет же, уперся, упрямый был мужик, если что в голову взбредет – с места не сдвинешь. – Она вздохнула, допила сакэ и отломила кусочек оладьи (Александр подумал, что без сметаны они совсем не были похожи на настоящие). – Да вы возьмите в шкафчике-то, себе тоже налейте, что ж вы так сидеть будете…

Александр послушно взял из шкафчика рюмку и плеснул себе сакэ из пакета.

– А то, может, если что на роду написано – оно и случится, – продолжала женщина. – Ты вот хоть свяжи человека накрепко да посади его под замок, а если поманил его бог смерти, так он, не удастся ему выпутаться, зубами перегрызет веревку и не в дверь, так в окно вылезет. Если бы я тогда на пороге легла и за ноги его хватала, он бы наступил на меня и все равно бы в тот день ушел в море.

Александру хотелось сказать ей что-нибудь утешительное, но он не знал что и молчал, держа обеими руками маленькую округлую рюмку и вдыхая терпкий рисовый запах «О́ни-короси». Черти на пакете добродушно лыбились клыкастыми пастями.

– А сами-то вы почему не спите? – Первой нарушила молчание Изуми. – Бродите по дому среди ночи, как какое-нибудь привидение.

– Да так, просто сон плохой приснился… знаете, Мацуи-сан, днем я встретил одну девушку… – Сказал Александр, осекся и подосадовал про себя на выпитую рюмку сакэ.

Хозяйка тотчас оживилась, вся как-то подалась вперед, сложив руки на коленях, и с любопытством посмотрела на своего постояльца.

– Да нет, тут ничего такого… – Смутился Александр. – Я это, может быть, вообще зря сказал…

– Она японка? – Перебила Изуми.

Александр чуть не рассмеялся: так забавно выглядела эта немолодая уже, измученная жизнью домохозяйка, в одно мгновение превратившаяся в сгорающую от любопытства девочку. Впрочем, несмотря ни на что, Изуми все еще была по-женски привлекательна, и даже странно было, что после смерти мужа у нее не появилось мужчины.

– Да, японка. Учится в Токио в университете Васэда.

– В университете Васэда! Ну ничего себе! – Воскликнула Изуми. – Так вы уже и познакомились! Господи, да что же такая умница, да еще из богатой семьи[50], делает в нашем захолустье?

– Она…

– Если вам понадобится пригласить ее в дом, не стесняйтесь, можете встретить ее в гостиной или в комнате, выходящей окнами в сад! – Выпалила хозяйка, тут же смутилась и добавила: – Вы не подумайте ничего дурного, да ведь это нормально, когда молодые люди приглашают друг друга в гости, в этом нет ничего зазорного – вон, у соседа дочка, Михо-тян, бегает к своему приятелю чуть не каждый вечер, и разве кто скажет про нее дурное слово? И я не стану ее осуждать, хорошая девочка, не красавица, зато трудяга и бережливая. Помню, совсем была еще ребенок, в младшей школе училась, а скопила карманных денег и купила матери пачку стирального порошка, упаковку риса и ситими[51]. Тогда про нее сразу сказали, что из нее вырастет хорошая жена и хозяйка. Это в нашей молодости нас держали в строгости, а скажите, к чему все это, если человек от этой строгости бывает только несчастлив? Так что пусть ваша подруга приходит, я к ее приходу и дом приберу, и угощение сделаю, и цветы у входа поставлю – какие у нее любимые?

– Да откуда же мне знать, – промямлил Александр.

– Вот тебе на! – Всплеснула руками Изуми. – Познакомились с девушкой и даже не знаете, какие у нее любимые цветы! А впрочем, сейчас хризантемы вовсю цветут, мне-то они, честно сказать, не очень нравятся, уж больно осенние, куда как лучше, когда цветет цуцудзи[52] или сибадзакура[53] – как представишь, так сразу и повеет весенним теплом, а эти – пышные, да ведь распускаются перед самыми холодами…

– Послушайте, Мацуи-сан, – Александр попытался вклиниться в поток хозяйкиных рассуждений, – да ведь мы толком с ней и не знакомы. И потом, я живу в другой стране.

– Что? – Изуми удивленно похлопала глазами. – И что с того? Разве расстояние – помеха настоящему чувству?

– Она…

– Ну, какая она из себя? Красивая?

– Красивая, – нехотя признался Александр.

– Образованная и к тому же красавица, что же вам еще нужно от девушки?

– Она… – Александр хотел сказать, что у Томоко есть друг и, очевидно, их отношения довольно серьезны, но вместо этого сказал: – Она показалась мне очень печальной.

– Печальной, вот как. – Изуми вздохнула. – Вот уж что неизменно в этом мире, так это сезон тайфунов и женская печаль.

Александр помолчал, ожидая, что она еще скажет, но Изуми добавила себе еще сакэ и о чем-то задумалась – может быть, о своей судьбе, обошедшейся с нею так немилосердно, отняв единственного близкого человека и не оставив в утешение детей, может быть, о судьбе всех женщин, поступающей с ними несправедливо вне зависимости от их возраста, внешности и образования: как бы ни изменялся мир, в нем всегда будет идти дождь и будут литься женские слезы. За окном взвыл ночной ветер и заметались тени ветвей росшего на улице персика. Александр посмотрел на притихшую Изуми: каким, интересно, был ее муж? Люди из провинции обычно более рассудительны и практичны, чем жители больших городов, и по манере клиента можно быстро догадаться, что вырос он не в мегаполисе, даже если и переехал давно, и ни одежда, ни речь его выдать не могут. И в то же время человек из провинции должен, пожалуй, больше внимания уделять приметам – так что же заставило опытного рыбака выйти в море в такую погоду?

– Я вас, наверное, расстроила, – извиняющимся тоном тихо проговорила хозяйка. – Такому симпатичному молодому человеку, как вы, должно быть скучно слушать болтовню старой одинокой женщины. Вы уж меня простите, пожалуйста.

– Да что вы, Мацуи-сан…

Александр протянул руку и успокаивающе погладил Изуми по плечу. Она всхлипнула и накрыла его ладонь своей. Рука у Изуми была теплой и мягкой – так сразу и не скажешь, что эта женщина всю свою жизнь занималась домашним хозяйством.

– Вы меня, наверное, дурой считаете. – Изуми убрала руку, отстранилась и прикрыла ладонями лицо. – Глупая старая дура. Как стыдно.

– Ну что вы… – Александр привстал со своего места и осторожно обнял ее. Вместо того чтобы отстраниться, она прижалась к нему, не убирая ладоней от лица. – Не нужно так говорить, Мацуи-сан.

Он обнял ее покрепче. От начинавших седеть, но еще густых и блестящих волос хозяйки пахло дешевым шампунем.

Утром дождь, как и предсказывал Кисё, снова зарядил, но не в полную силу, да и ветра почти не было, хотя, если запрокинуть голову, можно было увидеть, как быстро движется по небу сплошная пелена тяжелых сизых облаков. Изуми дала Александру большой прозрачный зонт из тех, что выставляют для посетителей в отелях и крупных магазинах. В центре купола полиэстер немного прохудился, и через отверстие просачивалась вода. Александр сделал несколько шагов вдоль по улице и остановился, раздумывая, не стоит ли все-таки остаться сегодня дома, и побрел дальше. Ночью Изуми после всего разревелась, уткнувшись лицом в подушку, и он рассеянно гладил ее по спине и говорил ей какие-то ничего не значащие слова утешения на японском и русском, благо женщина все равно его не слушала. Утром, хлопоча на кухне в фартуке с большими красными камелиями, она молчала и всякий раз со вздохом отворачивалась или отвечала какой-нибудь стандартной вежливой фразой, стоило Александру к ней обратиться. Он рассеянно ковырял палочками тамагояки[54] и наконец не выдержал:

– Мацуи-сан, да что в этом такого… в конце концов, вы же свободная женщина!

Изуми вздрогнула и уронила на пол керамическую чашу-тяван[55] с изображением волн, которую держала в руках. Чаша разлетелась вдребезги.

– А-а, да как же так… – Она прикрыла рот ладонью.

– Не огорчайтесь, у нас в России говорят, это к счастью.

– К счастью, скажете тоже… – Хозяйка опустилась на колени и принялась собирать осколки.

– Мацуи-сан…

– Что бы сказал мой Рику[56], если бы узнал, что его Изуми так обошлась с его памятью. – Крупные осколки она уже собрала, но продолжала стоять на коленях и выискивать по полу мелочь, которую легко можно было смести шваброй. – Что бы он сказал… какой позор…

– Вы говорите так, будто совершили преступление, Мацуи-сан. Вы ведь всего лишь уронили старый тяван.

Она покачала головой:

– Этот тяван Рику подарил мне сразу после нашей свадьбы, Арэкусандору-сан. Мы ездили в свадебное путешествие в Киото, там в квартале Гион много лавочек, в которых продается местная керамика. Вообще-то Гион – это квартал гейш, там и сейчас можно встретить молоденьких майко[57] в ярких кимоно и с красивыми прическами. Такие они хорошенькие, Арэкусандору-сан, как только что распустившиеся цветы в погожий весенний денек… но мой Рику совсем не обращал на них внимания, смотрел только на меня, обыкновенную женщину, я и тогда ведь была самой обыкновенной, да и одевалась скромно – в ученицы гейши меня бы точно не взяли. – Она грустно улыбнулась. – В одной из лавочек возле храма Киёмидзу-дэра[58] Рику выбрал для меня подарок – тяван с нарисованными волнами. Помню, он сказал тогда: мы ведь живем на острове, моя Изуми, так что, куда ни пойди, всюду у нас берег моря, пусть и дома у нас тоже будет морское побережье, нужно быть благодарными судьбе за все, чем она нас одаривает. Я к этому тявану подобрала тарелочку для вагаси[59] и подставку для венчика, которым взбивают маття. Тарелочка давно раскололась, еще Рику был жив, подставка куда-то затерялась, а теперь вот и тяван…

– А, соо нан дэс ка[60]… но, может быть…

– Как же так… как же так получилось…

– Послушайте, Мацуи-сан…

– Арэкусандору-сан, разве вы не понимаете. – Изуми, похоже, снова собиралась заплакать. – Это ведь мой Рику на том свете на меня рассердился за то, что я предала его, вот подаренный им тяван и выскользнул у меня из рук.

– Может быть, его еще можно склеить? Я бы мог попробовать, Мацуи-сан… хотите?

Она покачала головой, стоя на коленях и прижимая к груди пригоршни осколков, так что Александр испугался, что она может поранить себе ладони, и тихо ответила:

– Спасибо вам, Арэкусандору-сан, но этот тяван уже нельзя склеить, столько маленьких осколков… если бы он только раскололся надвое, а ведь он разбился вдребезги, как будто о́ни ударил по нему своей колотушкой. Такие маленькие осколки, кто бы мог подумать, что в Гионе делают такую хрупкую керамику.

– Мацуи-сан… – Он вздохнул. – Ладно, Мацуи-сан, я… наверное, мне лучше уйти.

Она кивнула, медленно поднялась, придерживаясь рукой за край кухонного стола, бережно ссыпала осколки тявана в карман фартука и сходила за зонтом. Только на пороге, выйдя закрыть за Александром дверь, она наконец подняла голову:

– Вы ведь даже завтрак свой не съели, Арэкусандору-сан.

– Ничего, я в городе перекушу. – Он осторожно дотронулся до ее плеча: – Об этом не беспокойтесь.

Он остановился возле кафе «Анко»[61] («самые вкусные якитори[62] на всем побережье и большой выбор напитков») и рассеянно уставился на желтый кленовый лист, плававший в луже у входа. Стоило тащиться за восемь тысяч километров, чтобы все было точно так же, как дома, разве что в России мороженое не посыпают изредка мелкой вяленой рыбой и двери делают не раздвижные, а на петлях. На обтрепанной шторе-норэн[63], закрывавшей дверной проем, был намалеван черной краской сам анко: из-за ветра казалось, что он плывет в пронизанном дождем воздухе, широко разевая зубастую пасть. Спустя несколько секунд из-за норэна выглянул молодой японец – очевидно, повар – и с любопытством уставился на Александра, раздумывая, как к нему обратиться.

– Я говорю по-японски, – сказал Александр. – Коннитива[64].

– Ого! – Глаза у парня, и без того большие, стали почти круглыми. – Не каждый день встретишь иностранца, который еще и в совершенстве знает японский!

– Ну я не то чтобы в совершенстве…

– Вы сами-то откуда?

– Из России.

– Ого-о! Из Росси-и! – На японца эта информация, похоже, не произвела особенного впечатления, но из вежливости он изобразил удивление. – Погода-то сегодня ничего себе, а? Зайдите, пожалуйста, перекусите и согрейтесь.

– Да я как-то… – Смутился Александр. По правде сказать, он думал пойти в «Тако» – не столько потому, что хотелось есть, сколько побеседовать еще с Кисё – он и сам не знал, зачем ему это было нужно.

– Да ладно! – Парень из «Анко» явно не собирался упускать единственного утреннего посетителя. – Тут до ближайшего кафе идти два квартала, вы промокнете до нитки, зонт ведь только волосы и плечи спасает. Хоть кофе выпейте.

– Ну… хорошо. – Александр улыбнулся и сложил зонт: на голову ему сразу посыпались мелкие холодные капли. Молодой японец тотчас оказался подле него, забрал зонт и поставил его в большой глиняный кувшин у входа. У основания кувшина была трещина, из которой вытекала вода, а рядом с ним притулилась статуэтка тануки с глупой улыбающейся физиономией – от ее вида настроение у Александра немного улучшилось.

– Вот и правильно. Говорил же, никакого толку от этих зонтов. Заходите-заходите! – Он зашел первым и придержал для Александра норэн.

Внутри оказалось довольно большое погруженное в приятный полумрак помещение с несколькими котацу[65] и традиционными подушечками-дзабутонами вместо стульев. У дальней стены располагалась открытая кухня с барной стойкой, над которой в качестве украшения были развешаны картины со сценами из рыбацкой жизни. На двух или трех из них тоже шел дождь. Кроме Александра, посетителей в якитории действительно не было.

– Ну вот, присаживайтесь, где вам больше нравится. – Парень уже был за стойкой и заваривал для Александра кофе. – Воду со льдом не предлагаю, думаю, воды вам и так было на сегодня достаточно. – Он ухмыльнулся своей удачной шутке. – Моя мама всегда говорит, что в такую погоду те, кто погибли в море, выходят на сушу, чтобы навестить своих родных.

Александр почувствовал, как по его спине поползли мурашки.

– Это что, примета такая?

– Примета? – Удивился парень. – Да нет, какая там примета, просто женские разговоры. Якитори будете? У нас самые вкусные на всем побережье, хотя, по правде сказать, мы на всем побережье единственные их и готовим. – Он рассмеялся и потрепал ладонью волосы на затылке. – Ну так как?

– Давайте парочку… – Александр помолчал. – А что, у вас здесь часто люди гибнут в море?

– Часто? Да нет, не то чтобы часто. – Японец задумался на мгновение. – Раньше-то, ну, во времена наших бабушек и дедушек, чаще гибли, а сейчас это большая редкость, чтобы кто-то утонул. Но сами знаете, женщин хлебом не корми, а дай о чем-нибудь посудачить, вот и болтают, кто во что горазд. – Говоря, он ловко нанизывал кусочки курицы на бамбуковые шпажки. – Уж если с кем что случится, снастью там поранится или еще что, пересудов будет на несколько дней, что да как, ну и обязательно кто-нибудь скажет, что слава богу, не началось заражение, а то ведь могли и палец оттяпать за здорово живешь. Тут один студент заезжий как-то потерялся, так чего только не говорили, ну вплоть до того, что он утонул или что его духи утащили в овраг – ээ, да у нас островок-то весь не больше татами[66], откуда здесь взяться привидениям! А парень просто напился на радостях, что сдал все экзамены, ну и уснул в зарослях возле оврага – только на третьи сутки проспался. Там травы по пояс, вот его и не нашли, а болтовни было, как в «Асахи Симбун»[67] по поводу роспуска парламента. Да уж, болтать наши горазды… повезло мне, что моя Михо не такая.

– Ваша подруга? – Из вежливости уточнил Александр, чтобы поддержать разговор.

– А то как же! – Парень перевернул якитори на решетке и щедро смазал их соусом. – За куриным мясом, знаете ли, можно так уж не следить – любой дурак научится его жарить, а вот за печенкой и кожицей нужен глаз да глаз. Да уж, с моей Михо я, можно сказать, купил счастливый лотерейный билет. Может быть, она и не первая во всей Японии красавица, но кто сказал, что девчонка должна быть обязательно похожа на айдола[68] из какой-нибудь писклявой группы? Вот и я тоже так говорю! – Заявил он, как будто Александр с ним согласился. – На этих красавиц вечно пялятся всякие извращенцы, а ну как за твоей девчонкой увяжется такой – проблем потом не оберешься. Я считаю, главное, чтобы у женщины руки росли из нужного места и рот открывался, только когда она ест, тогда и будет мужчине с ней счастье. А то вон, один мой друг связался с девчонкой из Токио, совсем голову от нее потерял. Красивая, как с обложки, а только вид у нее больно замороченный, да и одета не так, как наши, хоть я и мало что понимаю в женских шмотках.

– Из Токио?

– Ага, учится она там, а здесь у ней какие-то родственники, тетка вроде бы по отцу. – Он снял готовые якитори с решетки, положил на тарелку, посыпал мелко нарезанным луком и поставил перед Александром. – Ну вот, до: зо. Не вздумайте только сказать, что где-нибудь пробовали лучше.

– Не скажу. – Александр откусил от шашлычка и тут же об этом пожалел: тот был еще слишком горячий. – А вы разговаривали с этой девушкой?

– С кем? С подружкой Акио? А то как же! – С готовностью отозвался повар, подумал немного и добавил: – По правде сказать, не то чтобы разговаривал, говорили-то все больше я и Акио, а она сидела как в воду опущенная, надэсико[69] из себя изображала, только «да», «нет», да «Акио, не надо», когда он отпускал какую-нибудь обычную мужскую шутку или словечко какое. А чего не надо, сами посудите? Нашла бы себе очкастого зануду в университете и не морочила бы голову нормальному парню. Рыба снулая, а не девка.

Александр почувствовал, что есть ему совсем расхотелось, отодвинул от себя тарелку и поднялся.

– Что, не понравились? – С искренним удивлением спросил японец.

– Да нет, извините… вспомнил вдруг, что у меня есть одно срочное дело.

– Может, хоть с собой возьмете?

– А? Нет, спасибо… спасибо, в другой раз.

Он расплатился, буквально впихнув в руку растерянно моргавшему парню тысячу иен, и вышел на улицу. Дождь лил как из ведра, но он раздраженно выдернул свой зонт из глиняного кувшина, рывком раскрыл его и зашагал по улице куда глаза глядят. Еще немного, и он бы, наверное, подрался. Схватил бы ничего не понимающего повара за ворот рубашки, вытащил из-за стойки и хорошенько врезал бы ему по физиономии. Александр остановился и глубоко вдохнул влажный холодный воздух с запахом моря. С чего он, собственно, так завелся? Как будто дурак-повар говорил про его собственную девушку. Вспомнилось, как в один пятничный вечер он отправился вместе с коллегами в бар в центре Нагоя, и господин Канагава рассказывал историю про иностранца, приехавшего в Японию, оставив на родине невесту.

– Так вышло, что девушка у него на родине сильно заболела, но он решил не прерывать рабочий контракт и не вернулся, думая, что все само как-нибудь образуется. А может быть, он просто испугался ответственности. – Канагава-сан стянул с носа очки и неторопливо протер их тряпочкой, всем своим видом показывая, как сам он не одобряет подобного поведения. – Как бы то ни было, девушке становилось все хуже, и через полгода она умерла. – Он снова замолчал, задумчиво рассматривая два синих кораблика, изображенных на фарфоровой бутылочке сакэ.

– И… что стало потом с этим иностранцем? – Осторожно поинтересовался Александр.

– А, с ним… – Нехотя отозвался Канагава-сан. – Он так никогда и не вернулся домой. Женился на японке: во всем мире считается, что нет лучше жены, чем японская жена, хотя, наверное, в последние десятилетия наших женщин немного испортило западное влияние, – не примите это на свой счет, Арэкусандору-сан. Вот только с женой ему сильно не повезло: говорят, с виду она была красивая и скромная, а на деле оказалась сущей ведьмой, у нас таких женщин называют «мадзё», а еще «дзирай»[70]. Мучила его и изводила, как могла: то ей не так и это не этак – но, удивительное дело, после работы он каждый день плелся домой, как если бы его кто на веревке тянул. Исхудал весь, в чем душа держалась, но работал как проклятый, чтобы исполнять все прихоти своей женушки. В конце концов он все-таки не выдержал и в пятницу после работы свернул с привычной дороги и бросился с моста в реку Канда[71].

Над столом на некоторое время повисло молчание.

– Канагава-сан… – Спросил наконец один из японских коллег Александра. – Вы думаете, этот человек поплатился за то, что так бессердечно поступил со своей возлюбленной?

– Кто знает… – Канагава-сан постучал ногтем по корабликам на фарфоре, и бутылка издала мелодичный звон. – Любой человек в здравом уме скажет, что это было простым совпадением, но я уже в том возрасте, когда простительно допускать существование мстительных призраков. Может быть, бог смерти и впрямь рассердился на него за то, что он пренебрег чужой жизнью. Кто знает… – Он улыбнулся, и сидевшие с ним за столиком подчиненные вежливо заулыбались в ответ. Александр тоже растянул губы в улыбке, но нехитрый рассказ начальника не столько его развлек, сколько оставил какое-то неприятное чувство беспокойства, и про себя он порадовался, что в России его не ждала любимая девушка и работать он уезжал с легким сердцем.

А теперь вот на тебе. Или Кисё прав и ему действительно так сильно понравилась Ясуда Томоко? Александр сжал кулак, но из-за того, что рука была мокрой, с силой сжать не получилось. Почему было сразу не вернуться в Россию, объяснив свое возвращение тем, что японцы не любят иностранцев и работать с ними невозможно из-за бесконечной бумажной волокиты и навязчивой японской идеи заполнения рабочего времени хоть какой-нибудь деятельностью, пусть и совершенно бессмысленной? Однажды к ним по какому-то делу зашел начальник отдела финансового мониторинга, очень молодой для своей должности высокий мужчина с серьезным лицом и окинавской фамилией Симабукуро[72]. Увидев, что Александр ничем не занят, он поинтересовался, не скучно ли тому работать в японской компании. Александр, смутившись, ответил, что он только что закончил оформление документов по кредиту для одного клиента и как раз собирается заняться следующим.

– Вы могли бы научиться пока складывать оригами, – невозмутимо заметил господин Симабукуро, так что непонятно было, всерьез он или издевается.

– Простите меня, – на всякий случай сказал Александр.

Не говоря ни слова, господин Симабукуро вытащил из лотка принтера чистый листок бумаги, наклонился над столом и принялся что-то складывать. Александр, открыв рот, следил за тем, как тот загибает уголки и тщательно проводит по сгибам кончиком указательного пальца – ноготь у господина Симабукуро был аккуратно подпилен, но немного запачкан чернилами, – и постепенно из бумажных прямоугольников, квадратиков и треугольничков получились сначала голова и два передних плавника, затем острая спинка и широкий волнистый хвост.

– Вот. – Он поставил готовую рыбку перед Александром. – Нас в школе учили складывать оригами, я помню только, как делать карпа-кои, который хорош тем, что можно наделать много одинаковых карпов из бумаги разных цветов. Но если вы приложите достаточно усилий, у вас получится делать и других животных, это не сложно.

Позже из разговоров коллег Александр узнал, что господин Симабукуро давно увлекается оригами, время от времени побеждает в каких-то конкурсах и в свободные от работы дни ездит в детскую больницу развлекать складыванием оригами ее пациентов.

Он представил себе строгого долговязого господина Симабукуро, сидящего на стуле возле постели больного ребенка и складывающего рыбок из плотной разноцветной бумаги.

Из-за дождя на улице почти не было людей. Возле одного из магазинчиков, рядком выстроившихся вдоль тротуара, сидел под навесом большой рыжий кот, – когда с навеса срывалась капля и падала рядом с ним, кот раздраженно дергал ухом, но почему-то не уходил. Александр подошел поближе и увидел, что кот привязан тонким поводком к прислоненному к стене велосипеду: хозяин, видимо, зашел за покупками или выпить чашечку чая с приятелем, работавшим в магазине, а кота оставил снаружи.

– Бедняга. – Александр наклонился, чтобы его погладить, но кот поднял голову и посмотрел на него с угрюмой неприязнью. – Ладно, ладно, не сердись. Не могу я тебя впустить внутрь, что скажет твой хозяин, если ты оставишь его велосипед без присмотра?

Кот отвернулся, как будто понял. Александр постоял возле него еще немного и побрел дальше. Раньше или позже, домой вернуться все равно придется, и раз уж он не сделал этого раньше, ничего не поделаешь, придется сделать это позже. Может быть, стоит съездить в Нагоя, а не торчать безвылазно на Химакадзиме? Александру стало немного веселее от этой мысли. Действительно, можно поехать в Нагоя и увидеться с бывшими коллегами – как бы то ни было, среди них есть те, с кем у него были хорошие отношения, и они точно не откажутся встретиться и пропустить с ним рюмку-другую, а заодно и дать пару советов, что делать дальше. Может статься, и с работой получится еще раз попробовать, – в конце концов, почему бы и нет, с резюме у него все в порядке, Канагава-сан лично позаботился о том, чтобы дать ему самую положительную характеристику: у читающего ее создалось бы впечатление, что, если бы не воля непреодолимых обстоятельств, Александру предложили бы работать в Банке Нагоя по пожизненному контракту.

На улице совсем стихло, даже шум дождя стал каким-то приглушенным. Александр сам не заметил, как ноги принесли его к старому святилищу Хатимана. За небольшими ториями[73] из серого камня виднелась чисто подметенная дорожка, укрытая от дождя смыкавшимися над ней ветвями сосен. Александр сложил зонт, приставил его к столбу ворот и зашел на территорию святилища: у входа стоял небольшой тэмидзуя[74] с покосившимся и поросшим ярко-зеленым мхом деревянным навесом и двумя бамбуковыми ковшиками на каменной чаше, в которой тихо журчала водопроводная вода. Александр омыл руки и рот, как учил его господин Канагава, когда они вместе зашли в святилище Инари, чтобы оставить лисам их пятничные онигири и сакэ: сначала левую руку, потом правую, потом левой рукой ополоснуть губы, затем еще раз омыть левую руку и положить ковш на место, не забыв очистить остатками воды его ручку. Делая это, он про себя улыбнулся: наверное, Канагава-сан был уверен, что его иностранный подчиненный никогда не запомнит правильной последовательности. Выпрямившись, краем глаза он заметил перед святилищем неподвижную фигуру: человек стоял, низко склонив голову и сложив ладони, и, видимо, был глубоко погружен в молитву. Его заслоняла статуя Хатимана: грозный бог был изображен в человеческий рост в виде круглолицего монаха лет сорока, в традиционной такухацугаса[75] на голове. В руке монах держал за хвост большого тунца; фартук из когда-то ярко-красной ткани, повязанный на шею статуи, выцвел от дождей и солнца и стал почти белым.

Александр подошел ближе, стараясь ненароком не наступить на какую-нибудь ветку и не зацепиться штаниной за кусты соснового стланика, в свое время, видимо, высаженные вокруг площадки перед храмом, а теперь разросшиеся и захватившие ее практически целиком. Встав сбоку от святилища и еще раз посмотрев на молящегося, он с удивлением обнаружил, что это его знакомый из «Тако»: глаза официанта были закрыты, длинные пальцы сложенных рук плотно прижаты к губам. На волосах серебрилась дождевая влага, и спина была вся мокрая – похоже, он был здесь уже давно. Александру захотелось поскорее уйти, но вместо этого он остался стоять, глядя, как вода струится по покатой крыше храма, выложенной зеленоватой черепицей, и фигуркам комаину[76]: у одной из них мордочка была расколота надвое и оттого имела не свирепое, а больше какое-то обиженное выражение. Закончив молитву, Кисё дважды низко поклонился, затем расстегнул куртку, вытащил из-за пазухи несколько веток какого-то растения с глянцевыми листьями и аккуратно поставил их в вазочку подле ящика для пожертвований. Некоторое время, сидя на корточках, он расправлял листья и поворачивал веточки так и эдак, и наконец, видимо, довольный результатом, выпрямился и сделал несколько шагов назад, не отрывая взгляда от храма.

– Кисё, добрый день! – Окликнул его Александр.

Официант вздрогнул от неожиданности и обернулся:

– А-а, здравствуйте, Арэкусандору-сан! Простите, я вас сразу не заметил.

– Как вы и говорили, сегодня опять идет дождь.

– Это точно. – На лице Кисё появилась его обычная приветливая улыбка. – Как говорят в России, как будто воду льют из ковша?

– Из ведра, – поправил Александр.

– Вот как. А я думал, это про очищение, как в храме. – Кисё застегнул куртку. – Похолодало, вы не находите?

Александр пожал плечами, показывая, что совершенно не мерзнет, и подошел ближе.

– Часто приходите сюда молиться?

– Я живу рядом, почему бы не зайти по пути в святилище и не поставить свежую веточку сакаки[77] для старого Хатимана. Ками-сама любят все свежее.

Они медленно побрели вместе по сосновой аллее.

– Вы, кажется, верите в богов, раз так долго молились.

– А вы, значит, не верите? – Кисё искоса посмотрел на собеседника.

– Ну, я… Вообще-то нет, не верю.

– Совсем?

– Ну я как-то…

Кисё усмехнулся.

– Ну согласитесь, Кисё, странно в современном мире верить в богов. – Александру стало неловко, что он вообще начал этот разговор.

– Если подумать, то мир, в котором живет человек, всегда современный. А боги обитают в потустороннем мире, который почти вечен – разве это не здорово, что можно обратиться за советом к тем, кто живет в вечности, а, Арэкусандору-сан?

– Ну если вы так считаете…

– Совсем не обязательно для этого быть верующим. Я недавно читал в газете интервью с одним писателем, так он сказал, что всегда носит с собой талисман, охраняющий его от болезней, но в случае малейшего недомогания обращается к врачу. Писатели вообще забавные люди. Кстати, Арэкусандору-сан, вы не думали вернуться на родину?

– Почему вы вдруг спрашиваете?

– Мне кажется, вам у нас немного скучно.

– Нет, напротив, мне совсем не скучно. Мне здесь очень интересно, и я снял вполне удобную комнату…

– Вы ведь остановились у Мацуи-сан, да? – Мягко перебил Кисё.

– И что с того? Вы-то откуда знаете?

– Разве это так важно?

– Мне бы хотелось быть в курсе, – Александр развернулся, чтобы посмотреть Кисё в глаза, – кто и с чего это вдруг так мною интересуется.

– Не сердитесь, пожалуйста, я не хотел вас обидеть. Остров маленький, все здесь всех знают, а я работаю в ресторане. Случайно от кого-то услышал.

– Ну да, конечно.

Выражение лица официанта оставалось безмятежным и приветливым, как будто они по-прежнему вели спокойную дружескую беседу. Обида и злость, не находившие себе выхода все последние две недели, наконец захлестнули Александра целиком, и он ощутил, как всегда бывало в такие моменты, слабое головокружение. Работа, на которую он возлагал столько надежд, Изуми с ее разбитой чашкой, придурок этот с его якитори, Ясуда Томоко – и почему у каждой симпатичной девушки обязательно есть кто-нибудь вроде Акио? А теперь еще и этот тип непонятно по какому праву сует нос не в свое дело и пытается спровадить его подальше отсюда.

– Послушайте, Арэкусандору-сан, не нужно…

Александр, не дав ему договорить, размахнулся и изо всей силы ударил японца кулаком в лицо. Тот тихо охнул, отступил на несколько шагов, пока не прижался спиной к стволу одной из старых сосен, и медленно сел на землю. Где-то высоко в ветвях пронзительно закричала потревоженная шумом птица. Александр сделал пару глубоких вдохов. Голова еще немного кружилась, но злость уже улетучилась, остались только досада и стыд. Пересилив себя, он подошел к сидевшему на мокрой земле официанту: тот прижимал ладони к носу и рту – почти так же, как делал это, когда молился. Между его длинными пальцами выступила кровь.

– Дайте я посмотрю… – Александр взял его за запястье и отвел в сторону руку. Нос у парня, похоже, сломан не был, кровь текла из сильно разбитой верхней губы. На нижней, впрочем, тоже виднелся кровоподтек.

– У вас хороший удар, Арэкусандору-сан. – Кисё попытался улыбнуться, и кровь, накопившаяся у него во рту, залила подбородок и закапала на куртку, растекаясь черными пятнами. Александр подавил желание отвернуться. – Тренировались когда-то?

– Да нет. Я последний раз, наверное, на втором курсе дрался.

– Из-за девушки?

– Ну да, из-за девушки.

– Понятно. – Кисё прикрыл глаза. По сосновой коре сновали вверх-вниз большие рыжие муравьи. – У нас в школе было кэндо, но у меня плохо получалось: из-за тяжелой маски я почти ничего не видел и однажды ударил деревянным мечом учителя.

– Вот как…

– В старших классах мне нравилась одна девушка, но у нее был роман с классным старостой, так что у меня не было шансов.

– Обидно было, наверное.

– Это точно…

– Давайте-ка я помогу вам подняться, вам нужно в больницу.

– Это? – Кисё осторожно дотронулся пальцами до разбитой губы. – Думаю, это быстро заживет.

Он с трудом приподнялся, придерживаясь за дерево, но, выпрямившись, снова покачнулся и обхватил старую сосну левой рукой. Александр подошел к нему и положил его свободную руку себе на плечо.

– Давайте. Если обопретесь на меня, доведу вас до дома, или куда вам там нужно.

Птица опять закричала в кронах деревьев: скорее всего, беркут или коршун. Александр совершенно не разбирался в птицах, но не раз видел, как даже в ветреную погоду крупные темные силуэты кружили над святилищем, ловко маневрируя в воздушных потоках. Крик раздался еще раз: высокий, отрывистый, как будто царапали металлом по стеклу.

– Камата-сан, что с вами случилось?!

Александр едва удержался от того, чтобы не выругаться вслух: нужно же им было именно сейчас встретить Томоко! Хорошо, она была хоть без своего парня – видимо, днем он работал. На этот раз девушка была одета по погоде: в высокие сапожки и очень шедшее ей светлое пальто. Вокруг шеи у нее был намотан большой шарф нежно-фиолетового цвета, из-за которого черты ее лица казались еще более трогательными и детскими, чем даже были на самом деле. Обеими руками она сжимала ручку слишком тяжелого для нее зонта.

– Ничего страшного, Ясуда-сан, не беспокойтесь. – Кисё пренебрежительно махнул рукой. – Это ерунда.

– Но у вас все лицо в крови! Вы… упали? – Огромные глаза девушки выглядели сейчас точь-в-точь как рисуют в анимэ[78]. – Я живу совсем недалеко, у тети. Вам нужно хотя бы умыться, Камата-сан…

– Действительно, умыться бы не помешало, а то ведь я всех посетителей распугаю, верно?

– Ну да, конечно… – Пробормотал Александр.

Он вдруг понял, что все это время ему хотелось снова увидеть Томоко, а теперь он мечтал только о том, чтобы провалиться сквозь землю. Девушка шла совсем рядом, чтобы зонт закрывал и ее спутников (свой зонт, вернее, зонт госпожи Мацуи, Александр забыл возле ворот святилища – впрочем, с опиравшимся на него Кисё зонт был бы все равно бесполезен, и они уже давно промокли до нитки). Он скосил глаза на Томоко: как и в первый раз, она была совсем не накрашена, и теперь на ее бледной фарфоровой коже проступал румянец. К щеке прилипла влажная прядка темных волос, на вид казавшихся очень мягкими, гораздо мягче, чем у большинства японских девушек. Александру захотелось протянуть руку и убрать эту прядку, провести пальцами по нежной коже, коснуться мочки маленького уха, в которой поблескивал крошечный прозрачный камешек, как будто Томоко только вчера ее проколола. В этот момент Кисё запнулся и едва не упал.

– Держитесь, – Александр помог ему выпрямиться и слегка встряхнул, – совсем немного осталось.

– Я в порядке, Арэкусандору-сан, не беспокойтесь… – Официант слабо улыбнулся, но из-за крови улыбка получилась жутковатой.

Они действительно дошли до дома Томоко спустя минут десять: это был небольшой типовой двухэтажный дом на две семьи, выкрашенный в розовый цвет и в остальном ничем не выделявшийся среди других построек на Химакадзиме. Перед домом было посажено несколько не цветущих сейчас кустиков гортензии с большими овальными листьями.

– Ну вот. – Томоко на всякий случай посмотрела на окна второго этажа – видимо, чтобы проверить, не горит ли там свет. – Тетя сейчас на работе, она у меня в библиотеке работает. Мы живем на втором этаже. – Она отдала Александру зонт и вытащила из крошечной сумочки ключи. – Вы только извините, у нас не прибрано, мы не ждали сегодня гостей…

В небольшой уютной квартире, вопреки словам Томоко, царил полный порядок: казалось, даже пыль здесь протирали совсем недавно. Томоко отвела их в свою комнату и убежала за мокрым полотенцем и медикаментами. Пока Кисё, запрокинув назад голову, молча сидел на кровати, Александр, чтобы не смотреть на него и не разговаривать, рассматривал обстановку. Опрятная комнатка была совсем крошечной, в ней только и помещались, что кровать, письменный стол, на котором стояли лампа, ноутбук и чисто вымытая чашка, да небольшой книжный стеллаж на четыре полки: в основном старые издания в неброских переплетах, несколько романов Содзи Симады, Кэйта Синадзугавы, Кэйго Хигасино и Минато Канаэ, томики «Тёмного дворецкого» и «Слуги-вампира»[79] да какие-то женские журналы. Кроме книг и журналов, в стеллаже ничего не было, только на верхней полке в углу стоял небольшой одноглазый Дарума[80] и рядом с ним – плюшевый синий Тоторо с круглыми глазами, обнимавший лапами пушистое розовое сердце с надписью I love You. «Подарок Акио, наверное», – подумал Александр.

– Ну, вот и я. – Руки у Томоко были заняты, и она открыла дверь плечом: Александр бросился было ей помогать. – Нет-нет, спасибо, я справлюсь.

Она присела рядом с Кисё и принялась осторожно стирать с его лица запекшуюся кровь. Когда она коснулась полотенцем его разбитой губы, Кисё вздрогнул.

– Потерпите, Камата-сан, я намочила полотенце специальным раствором, у тети в аптечке нашла, скоро все должно пройти. Что все-таки с вами произошло?

Александру еще сильнее захотелось провалиться сквозь землю и одновременно – самому оказаться на месте официанта.

– Я пришел в святилище Хатимана помолиться и, к несчастью, поскользнулся на влажной листве, – не моргнув глазом соврал Кисё. – Ударился лицом прямо о деревянную ступеньку. Если бы не Арэкусандору-сан, не знаю, что бы я делал.

– А-а, вот как… – Томоко бросила на Александра робкий взгляд и тут же отвела глаза. – Как это неприятно – упасть прямо в храме…

– Это точно, Ясуда-сан, ками-сама были ко мне сегодня неблагосклонны. – Кисё засмеялся. – Видимо, я чем-то их рассердил. Но ведь могло быть и хуже. Вам известна история лавочника, который каждый день ходил в храм и просил у Инари-син удачи в торговле?

Томоко отрицательно покачала головой.

– В конце концов этот лавочник так надоел ками-сама своими просьбами, что, когда он в очередной раз пришел молиться о прибыли, лисы сбросили с крыши святилища комэдавару, полную риса, прямо ему на голову, и он погиб на месте[81].

– Вот как… но это ведь сказка, Камата-сан…

– А другой человек слишком сильно горевал по своей умершей жене и каждый день приходил в храм просить богов воскресить ее из мертвых, – не обратив внимания на замечание Томоко, продолжал Кисё. – Чтобы от него избавиться, ками-сама сделали так, что его домашняя кошка приняла облик его умершей жены. Все бы ничего, да вот только эта женщина, едва завидев мышь, сразу же бросалась ее ловить, переворачивая все вверх дном и корча при этом страшные гримасы… – Он попытался изобразить, что вытворяла жена бедняги, но из-за разбитой губы ему удалось только смешно вытаращить глаза и несколько раз выразительно моргнуть. – А еще она время от времени принималась вычесывать блох, распускала где ни попадя прическу и кусала собственные волосы…

– Вот уж действительно странная история, – фыркнул Александр.

– Ну вот, так почти ничего не заметно… – Закончив вытирать кровь, Томоко смазала ссадины Кисё мазью и наклеила на рану небольшой пластырь. Делая все это, она едва прикасалась к его лицу кончиками пальцев. – Я заварю чай, тетя вчера вечером принесла сластей из «Судзумэ».

– Почему вы не сказали правду? – Тихо спросил Александр, когда она вышла из комнаты.

– Но в каком-то смысле это правда, – отозвался Кисё. – И потом, вам ведь нравится девушка, разве нет?

– Да ну вас! – Александр раздраженно махнул рукой. – Вас не поймешь, Кисё!

За чаем Кисё рассказал еще несколько случаев про людей, рассердивших ками-сама, и в конце концов даже развеселил Томоко: девушка заулыбалась и тотчас, смутившись, прикрыла рот ладонью.

– Вы мне не верите, Ясуда-сан? – Кисё взял с тарелки очередное шоколадное печенье. – Думаете, все, что я говорю, неправда?

Александр сидел молча, наблюдая, как медленно кружатся чаинки в его чашке зеленого чая[82].

– Нет-нет, я этого совсем не говорила, Камата-сан. Так вы, значит, родились в Фукуоке?

Александр в изумлении уставился на Кисё, но решил не вмешиваться.

– Ну да, в Фукуоке.

– Надо же… а я никогда не бывала на юге. Говорят, это красивый город.

– Я бы сказал, самый обыкновенный. – Кисё взял ещё одно печенье. – Большой портовый город с множеством высоких зданий. Мне больше по душе старая Япония, Нара или Киото.

– Но… – Томоко запнулась, видимо, стесняясь задать следующий вопрос. – В Фукуоке же можно найти хорошую работу, не то что здесь. Почему вы решили оттуда уехать?

– Это долгая история. – Кисё вдруг внимательно и серьезно посмотрел на Томоко. – Я любил там одну девушку, Ясуда-сан.

– И она предпочла вам кого-то другого?

Когда Томоко улыбалась, ее милое лицо как будто начинало светиться. Зубы у нее были мелкие и немного неровные, один из верхних был повернут чуть боком, но это ее нисколько не портило, только придавало ее лицу непосредственности. Сейчас, без пальто и шарфа, в темной юбке до колен и свободном темно-зеленом джемпере, она казалась совсем миниатюрной. Александру снова мучительно захотелось к ней прикоснуться.

– Нет, она просто… пропала без вести.

– Пропала без вести? – Удивилась Томоко. – Как это?

– Если вам так любопытно, то я расскажу. – В выражении лица Кисё промелькнуло лукавство. – Но это очень грустная история. Вы уверены, что хотите ее услышать?

– Расскажите, Камата-сан, ну пожалуйста! – Томоко, забыв о своей стеснительности, даже подалась вперед, глядя на официанта во все глаза. В этот момент она была странно похожа на сгоравшую от любопытства Изуми, когда та расспрашивала Александра о его встрече с японской девушкой.

– Ну хорошо… только обещайте мне, что вы не расстроитесь.

Томоко с готовностью кивнула:

– Не расстроюсь, Камата-сан, обещаю!

– Мы познакомились с Мидзухо[83] в университете: она училась на факультете менеджмента, а я на медицинском, но, после того как я бросил учебу на втором курсе, наши пути на несколько лет разошлись, и я встретил ее вновь случайно, когда она уже заканчивала учиться и искала себе подходящее место работы. Она была настоящей красавицей – почти как вы, Ясуда-сан.

Александр отпил совершенно остывшего чая: Томоко была так увлечена рассказом Кисё, что даже не предложила ему свежего.

– В ту нашу встречу я понял, что эта девушка – моя судьба. Ну или я тогда подумал, что я это понял. – Кисё усмехнулся. – У судьбы ведь на нас всегда свои планы. Только мне тогда уже показалось, что Мидзухо сильно похудела: я решил, что она просто повзрослела и оттого ее лицо кажется более худым, чем было в юности… – Кисё помолчал немного, погрузившись в воспоминания. – Я пригласил ее в одно кафе на берегу Микасы. Мы сидели за столиком возле окна и вспоминали первые годы в университете – по правде, у нас было не слишком-то много общих воспоминаний. Я заказал для Мидзухо чизкейк, но она не съела ни крошки, только пила холодный оолонг и время от времени отворачивалась от меня и смотрела в окно на медленное течение реки. Мне казалось, что ей грустно, но, когда я спросил ее, она только беззаботно рассмеялась в ответ. Девушки бывают ужасно скрытными, когда они этого захотят, не правда ли, Ясуда-сан?

– Может быть, она просто не хотела вас огорчать? – Тихо спросила Томоко.

– Да, наверное. Мы встречались после этого довольно часто, гуляли в парке или ходили вместе в кино. Потом заглядывали куда-нибудь перекусить, но Мидзухо всегда только пила либо оолонг, либо воду со льдом, а к еде не притрагивалась. Когда я снова попытался расспросить ее, она ответила, что ошиблась с выбором факультета и менеджмент ее совершенно не интересует. Ей нужно было послушаться тех, кто в детстве восхищался ее внешностью и советовал пойти работать моделью. Но у Мидзухо была очень консервативная семья, и родители были бы категорически против того, чтобы их дочь стала моделью или актрисой. Они хотели, чтобы Мидзухо получила достойную профессию, поэтому-то она и поступила на факультет менеджмента, чтобы в будущем занять какую-нибудь управляющую должность в крупной компании.

– Но она все равно хотела стать моделью, да?

– Да. В агентстве ей сказали, что ей уже слишком много лет и она не подходит, но Мидзухо решила во что бы то ни стало исполнить свою мечту. Ей казалось, если она будет худенькой, то будет выглядеть моложе и ее обязательно возьмут, поэтому она села на диету. Я пытался уговорить ее не мучить себя, но так и не признался, что она мне нравится. Может быть, если бы я тогда ей открылся, с ней бы не случилось несчастья, а я бы не уехал из Фукуоки.

– А что случилось с Мидзухо-сан? – Томоко несколько раз моргнула – видно было, что еще немного – и она расплачется.

– Вы обещали мне, что не станете расстраиваться, Ясуда-сан.

– Простите меня. – Она с усилием улыбнулась.

– Однажды Мидзухо пошла гулять на побережье. В Фукуоке, знаете ли, бывает очень ветрено, особенно в июне, а она к тому времени стала легкой, как перышко. Порыв ветра подхватил ее и унес в море, вот и все. На следующий день по всему городу были расклеены объявления о ее пропаже. Может статься, она утонула, но мне хочется думать, что ее подобрал какой-нибудь корабль – не японский, конечно, ведь если бы ее нашли японцы, она бы вскоре вернулась домой. Но там очень много кораблей, так что, возможно, Мидзухо наконец встретила свою судьбу.

– Вот как… – Томоко вздохнула – видно было, что ей искренне жаль несчастную девушку, хотя было ясно как день, что Кисё выдумал все от первого до последнего слова.

– После этого я решил уехать из Фукуоки и перебраться в какую-нибудь тихую провинцию. – Кисё протянул руку к очередному печенью. – Простите меня, когда я вижу сладкое, никак не могу удержаться.

– Конечно, не стесняйтесь, Камата-сан. – Она улыбнулась, но выражение ее лица оставалось обеспокоенным.

Когда они вышли на улицу, Александр едва снова не набросился на Кисё:

– И зачем вы все это только что наплели?!

– Я? Наплел? О чем это вы, Арэкусандору-сан? – Поинтересовался Кисё настолько безмятежно-невинным тоном, что Александру захотелось еще раз его ударить. «Да чтоб вас!» – вместо этого он развернулся и зашагал прочь.

– Арэкусандору-сан! – Окликнул его Кисё.

Александр не стал оборачиваться.

– Арэкусандору-сан, послушайте меня!

– Идите к черту! – По-русски крикнул в ответ Александр и ускорил шаг.

– Арэкусандору-сан, вы забыли в святилище Хатимана свой зонт! Мацуи-сан расстроится, если вы его потеряете! И обязательно заходите на днях в «Тако»! Не обижайтесь, пожалуйста, Арэкусандору-сан!

Его последнюю фразу Александр едва расслышал из-за налетевшего резкого порыва ветра.

По пути домой он несколько раз сворачивал не на те улицы и окончательно промок: у него было ощущение, что насквозь вымокла не только одежда, но и каким-то образом он сам; ноги онемели от холода, голова кружилась. В конце концов он, сам не зная как, оказался перед домом Мацуи-сан. Когда он открыл дверь, Изуми, возившаяся на кухне, выглянула в прихожую. Увидев своего постояльца, она тихо охнула и всплеснула руками:

– Арэкусандору-сан, что с вами случилось? Вы встретились с о́ни?!

– Что?.. – Растерялся Александр.

Изуми уже подбежала и осматривала его, боясь к нему прикоснуться.

– У вас на одежде кровь! И рука разбита! И вы весь мокрый! Весь, весь мокрый!

– Не волнуйтесь, пожалуйста, я в порядке…

Изуми уже справилась с первым потрясением и тащила его в ванную, не переставая тараторить:

– Может быть, у молодежи это и считается в порядке, вы уж простите меня, старую женщину, но в мое время было не принято возвращаться с прогулки в таком виде! Я ведь дала вам зонт! Где он, кстати?

Александр почувствовал укол совести: он ведь назло Кисё не стал возвращаться в святилище Хатимана. Глупо получилось.

– Ну-ка… – Изуми буквально втолкнула его в тесную ванную. – Снимайте все это скорее, нельзя оставаться в мокром… – Не договорив, она сама принялась расстегивать его куртку и пуговицы рубашки. – Господи, да как же это вы умудрились… насквозь весь мокрый, как будто… – Она не договорила и всхлипнула.

Александр схватил женщину за плечи, притянул к себе, наклонился – Изуми была ниже его больше чем на голову – и крепко поцеловал. Та глубоко вдохнула и схватилась рукой за край раковины. Ее темные, как у всех японок, глаза были широко распахнуты. Александр прижался губами к ее лбу, который неожиданно показался ему очень холодным, и принялся покрывать поцелуями ее запрокинутое вверх лицо и мягкий изгиб шеи. Изуми не сопротивлялась, только коротко то ли вздыхала, то ли всхлипывала, и все не отпускала раковину, боясь потерять равновесие. Александр почувствовал, что его головокружение усиливается и ноги сами собой подгибаются в коленях.

– Мацуи-сан… – Пробормотал он, пытаясь крепче ухватиться за ее плечи. – Мацуи-сан…

На глаза его стремительно наползла темная пелена, и он рухнул на дощатый пол. Где-то очень далеко Изуми испуганно вскрикнула.

Когда Александр открыл глаза, он лежал в кровати, раздетый догола и укрытый до подбородка одеялом. В ногах было тепло – видимо, хозяйка положила туда грелку. Сама она сидела рядом на стуле, опустив голову и сложив руки на коленях, и как будто дремала. Выбившаяся из прически прядь темных волос, упавшая на лицо, едва заметно колыхалась от ее дыхания.

– Мацуи-сан… – Тихо позвал Александр.

– А? – Она вздрогнула и подняла голову.

– Уже вечер, Мацуи-сан? Долго я так?

– Долго… – Неопределенно отозвалась Изуми. – Да вы три дня пролежали в лихорадке, я уж и врача вам вызвала, так он пришел, посмотрел вас и сказал, что это вы, должно быть, замерзли и подцепили сильную простуду, и напрописывал всяких порошков, – я вам все эти три дня давала лекарство, неужто и этого не помните?

Александр с трудом покачал головой. Он помнил только, что все это время в беспамятстве, показавшееся ему таким коротким, его мучил озноб, от которого невозможно было никуда спрятаться, но теперь ему вспомнились еще и теплые женские руки, гладившие его по лицу, поправлявшие одеяло и с усилием приподнимавшие его и заставлявшие проглотить то ложку горячего супа, то что-то горькое и жгучее на вкус – он отворачивался, лекарство стекало по подбородку, и женщина молча стирала пролитое салфеткой.

– Ох, и перепугалась же я, когда вы упали! Побежала в лавку к Исиде[84], хорошо, он на месте был и трезвый, пришел, помог мне вас в кровать перенести. Не обошлось, конечно, без его глупых шуточек, будет теперь болтать по всему острову, что старая Изуми совсем из ума выжила, пристала к молодому иностранцу в ванной, а тот возьми и упади в обморок от страха…

– Мацуи-сан…

– …по всей Химакадзиме понесет, я этого Исиду знаю, – продолжала Изуми. – Как выпьет, так и начнет трепаться с каждым, кто к нему в лавку заглянет: продаст человеку ломаный венчик для маття или расколотую плошку, а в придачу наврет с три короба. А сам-то, когда мой Рику утонул, мне проходу не давал: то ущипнет, то за руку поймает, а однажды зашел без спросу в сад, спрятался за персиковым деревом – додумался, а как я поближе подошла, выскочил и рванул на мне блузку – пуговицы по всему саду разлетелись. Мне эту блузку Рику на первую нашу годовщину подарил, в ней уже можно было только в саду работать, а все равно жалко… рванул на мне блузку и схватил за грудь, но я закричала, он испугался, что соседи услышат, и удрал через забор. Старый дурак – а туда же. Теперь пойдет болтать, что вы мою грудь только увидели, да так сразу без чувств и упали на пол.

– Мацуи-сан, что вы такое говорите… никакая вы не старая. – Александр удивился тому, как плохо слушались его пересохшие губы и распухший от лихорадки язык. – И грудь у вас очень красивая, правда…

Изуми отвернулась от него и не ответила. Сейчас, сидевшая к нему вполоборота с опущенными плечами и склоненной головой, она действительно казалась старше своих лет.

– Простите, что я зонт ваш потерял. Забыл его в святилище Хатимана.

– А, зонт… – Тихо проговорила Изуми. – Насчет зонта не беспокойтесь, его позавчера принес ваш приятель.

– Мой… приятель?

– Ну да, официант из «Тако», красавчик такой – ему бы не в нашем захолустье за барной стойкой, а на телевидении работать. Он ведь ваш приятель?

– Ну… можно и так сказать.

– Красивый молодой человек, – повторила Изуми. – В «Тако» работает одна девушка, сама не то чтобы красавица, а младший брат у нее учится в Нагоя и поет в какой-то группе, сам неплохо зарабатывает и ей присылает, чтобы она тоже могла пойти учиться. Я его совсем еще мальчиком помню, до того, как он уехал в Нагоя, он тогда пухленький был и в смешных круглых очках, а не так давно приезжал – такой стал красавчик, у него в Нагоя, наверное, уже полно поклонниц. Говорил, фамилия у него для рок-звезды слишком обычная – Кобаяси[85], прямо как из японско-английского разговорника, так что пришлось взять сценический псевдоним, а какой, я и не запомнила.

– Вот как…

– Да, такие старые дуры, как я, всегда обращают внимание на молодых людей, – грустно улыбнулась Изуми. – У вас небось в горле пересохло, Арэкусандору-сан. Подождите немного.

Изуми ушла на кухню и спустя некоторое время вернулась с чашкой дымящегося сё: гаю[86].

– Вот. Специально ведь вчера за свежим имбирем ходила, не верю я в этот порошок, который в аптеках продается: они туда больше крахмала сыплют, чем имбиря, да и имбирь у них сушеный, а от крахмала и сухой травы какой толк, сами подумайте?

Александр сделал пару глотков напитка и закашлялся: имбиря и сахара Изуми не пожалела, и сё: гаю получился у нее одновременно жгучим и сладким, как патока.

– Так вы, значит, ходили к синтоистскому святилищу на западном побережье?

Александр кивнул. Голова была тяжелой и гудела, как с похмелья, но от сё: гаю в груди разлилось приятное тепло.

– Да-да, я хорошо его знаю. Там стоит старенький Хатиман, его привезли на Химакадзиму с какого-то из соседних островов. Его родной храм был разрушен землетрясением, а статуя уцелела, и один из рыбаков с Химакадзимы, помогавший разбирать завалы, выпросил ее для нашего храма. Говорят, вскоре после этого потерялись двое маленьких детей, мальчик и девочка, – видимо, заигрались на побережье, детям много ли нужно, чтобы заблудиться. Когда их хватились и стали искать по всему острову, начало темнеть и полил дождь, и уже предполагали самое худшее – что дети упали в овраг или утонули в море. Но среди ночи кто-то вдруг позвонил в дверь полицейского участка, а когда дежурный открыл, то увидел монаха в треугольной тростниковой шляпе, державшего за руки обоих потерявшихся детей. Дежурный, конечно, очень удивился, но прежде, чем он успел что-нибудь сказать, монах низко поклонился, развернулся и был таков, а на следующее утро, говорят, заметили, что босые ноги статуи перемазаны засохшей грязью. Его, конечно, отмыли, сшили ему из парусины новенькие дзика-таби[87] и повязали красный фартучек. Когда я была школьницей, у Хатимана всегда стояли в каменной вазе свежие цветы и лежали на подставке монетки – мы, дети, иногда таскали их, чтобы купить в магазине какую-нибудь мелочь, но на следующий день всегда возвращали, чтобы Хатиман на нас не обиделся.

– Вот как… – Он сел в кровати, взял из рук Изуми чашку и сделал еще пару глотков горячего напитка. – Кисё бы понравилась эта история.

– Милый такой молодой человек, – сказала Изуми. – Очень за вас беспокоился, спрашивал, не нужна ли какая-нибудь помощь.

– Так вы с ним не знакомы?

– Впервые в жизни его видела, – удивилась Изуми. – Откуда же мне быть с ним знакомой? Он ведь недавно на Химакадзиме, приехал то ли из Сакаи, то ли из Касихары, это мне старик Фурукава говорил, а у него с географией плохо, как у тех лягушек из Осаки и Киото, которые ходили друг к другу в гости, да только каждая заплутала и пришла в гости к себе домой[88].

Александр прикрыл глаза. В сумраке колыхались синеватые тени, похожие на накатывающиеся на берег волны.

– Фурукава в свое время был с моим Рику очень дружен, часто брал у него свежую рыбу для ресторана и в гости к нам захаживал чуть не каждую неделю. Он, конечно, еще тот матерщинник и при женщине не постесняется отпустить какую-нибудь грубость, но человек неплохой, не то что этот Исида. И жена у него приятная женщина, вот спроси ее, что она в Фурукаве нашла: и старше ее больше чем на десять лет, и не красавец, и плешивый, и рыбой у него от рук воняет – тут уж мой, не мой, а если крутишься с утра до вечера на кухне, то запах въедается намертво. Так вот, недели две или три тому назад я Фурукаву встретила в овощной лавке, разговорились мы с ним – у двух людей с общим прошлым всегда ведь есть о чем поговорить, и он рассказал мне про вашего приятеля, только, помню, тот Фурукаве не очень понравился.

– Не понравился? Почему?

– Ох, зря я это сказала… – Смутилась Изуми. – Ничего особенного, такая глупость, что я и сама ничего не поняла.

– Мацуи-сан, расскажите, пожалуйста, – попросил Александр.

– Да что тут рассказывать. Фурукава сказал, что в какой-то из дней выловили здоровенного осьминога, больше двенадцати килограммов весом. Ну, он, конечно, не мог мимо такого пройти, где еще и подавать-то такого красавца, как не в «Тако». Купил он этого осьминога и запустил его в аквариум, а вечером того же дня, когда собирался уходить, увидел этого нового официанта: свет в зале, по словам Фурукавы, уже был выключен, только над аквариумом еще горели лампы, и парень этот там стоял, руку положив на стекло, и что-то говорил вполголоса. Ну, Фурукава не выдержал, тихонько подошел и подслушал.

– И?..

– Да что там… – Изуми вконец застеснялась. – Сказать-то смешно. Этот ваш приятель с осьминогом разговаривал, мол, уважаемый господин осьминог, вы уж потрудитесь побеседовать там со своими и упросите их, пожалуйста, пойти мне навстречу в удовлетворении моей скромной просьбы. А какая такая просьба – бог его знает, этого Фурукава уже не расслышал. Вот только он сказал, осьминог-то с той стороны подплыл и будто бы парня внимательно слушал, и щупальцем своим через стекло дотрагивался до его ладони. Если бы это не Фурукава был, я бы вам и рассказывать не стала, но он ведь даже в малости приврать не умеет, его фантазии хватит только на то, чтобы разложить каким-нибудь новым способом кусочки сашими. Помню, когда он за своей женой ухаживал, он ей делал сашими из фугу и выкладывал на тарелке в виде хризантем и журавлей с расправленными крыльями, очень выходило красиво. Так вот, на следующее утро, когда Фурукавы еще в ресторане не было, приятель ваш осьминога-то из аквариума вытащил, отнес его в ведре к морю и отпустил, даже похвастаться ни перед кем не успели. А когда Фурукава хотел его за это отругать, тот, говорит, так на него посмотрел, что старик даже струхнул немного – ну уж этого он мне не сказал, признается он, как же, что мальчишки испугался, на которого нашла блажь разговаривать с бессловесными рыбинами! Правда, стоимость осьминога новенький возместил, так что Фурукава на него не в обиде, вот только, говорит, все равно это странно – выбросить в море такое сокровище! Фурукава-то уже придумал, как он его приготовит, да размечтался, как его стряпню будут нахваливать посетители.

– Понятно. – Александр улыбнулся, но на душе у него от рассказа Изуми было как-то неспокойно, да и понятно, по правде, тоже совсем не было.

– Но я ничего такого странного за вашим другом не заметила, – добавила женщина. – Приятный юноша, вежливый, принес в подарок упаковку соленого рисового печенья с креветками, мой Рику такое всегда к пиву покупал. Порасспрашивал про мою жизнь – все в рамках приличия, выпил чашку зеленого чая и обещал еще зайти – вас проведать. Я-то думаю, нет ничего странного в том, что он осьминога этого выпустил, у молодых людей всегда в головах какие-нибудь идеи. Пожалел он, может быть, осьминога, да и все тут, а грубиян Фурукава уже на него и вызверился, мол, ненормальный. Он-то сам сколько раз говорил, что его кот Куро[89] – все равно что человек, и разговаривает с ним, как с человеком, а все потому, что этот кот похож на своего хозяина – такой же плешивый и облезлый, и характер у него такой же поганый. К тому же каждую весну он метит в соседских огородах дайкон[90], как только тот из земли покажется. Я это все Фурукаве так прямо и сказала, а он, мол, так это кот, кот животное земное, оно испокон века бок о бок с людьми живет, а что дайкон метит – так это в его природе, что с него взять. А осьминог, мол, скользкий моллюск, о чем таком задушевном можно с ним беседы беседовать. Разве же ему что-нибудь после этого втолкуешь…

– Да, действительно, – согласился Александр, не открывая глаз. Несмотря на то что он три дня провел в беспамятстве, его снова тянуло в сон. – Фурукава-сан – на редкость упрямый человек.

– Вы поспите теперь. – Изуми поправила его одеяло. – Врач сказал, вы как в себя придете, вам нужно будет хорошенько выспаться, и проснетесь уже здоровым.

– Спасибо вам, Мацуи-сан… – Он хотел добавить что-нибудь еще, но провалился в забытье, как в тяжелую морскую воду.

Проснулся Александр действительно почти выздоровевшим, только горло еще немного саднило и во всем теле ощущалась разлитая по мышцам слабость – как будто он долго занимался тяжелой физической работой. На улице, как и прежде, шуршал дождь; время от времени порывы ветра ударялись в окна, бросая в них пригоршни воды. Ему представилась центральная станция Нагоя со странной скульптурой на площади: спирально закрученная стальная конструкция с широким основанием и острым шпилем, похожая то ли на завиток крема на гигантском торте, то ли на перевернутую канцелярскую кнопку величиной с дом. Как-то раз он спросил у Такизавы[91] из отдела финансового мониторинга, что символизирует эта штука, и Такизава, у которого вместо финансового мониторинга на уме были в основном хорошенькие девушки и в особенности – секретарь его начальника господина Симабукуро – Каваками Ёрико[92], пошутил, что это женские волосы, когда прихорашивающаяся красотка утром намажет их гелем и ловко закрутит пальцами, чтобы к выходу из дома у нее были кудряшки. «Это символ стремления женщин к красоте, – уверенным тоном сообщил Такизава. – Он напоминает всем нашим женщинам, что утром нужно встать на час раньше, чтобы привести себя в порядок, а мужчинам – о том, на что идут женщины, чтобы им нравиться». Александр представил, как в этот самый момент по стальному шпилю стекают дождевые ручейки, и влага уходит в окружающий скульптуру круглый газон, и по мокрому асфальту кольцевого перекрестка едут одна за другой блестящие от дождя машины. Люди с раскрытыми зонтами спешат по своим делам. Возле подземного перехода, ведущего в нагойское метро, прощаются парень с девушкой – шутник Такизава с госпожой Каваками – и все никак не могут попрощаться: уже сказали друг другу по несколько раз и «оцукарэ сама», и «мата асита»[93], и американское «бай-бай», и помахали друг другу рукой вместо того, чтобы поклониться, и он уже даже спустился на пару ступеней по лестнице, но снова вернулся, взял ее за руку, – так они и стоят, взявшись за руки, а Такизава еще и глупо улыбаясь, среди шума дождя, суетливой толпы и мелодичных трелей светофоров. Снова захотелось туда, в мегаполис, наполненный жизнью и повседневными заботами. С кухни доносился приглушенный звук телевизора: за готовкой Изуми любила смотреть популярные ток-шоу. Александр с трудом сполз с кровати: его одежда, выстиранная, поглаженная и заботливо сложенная, лежала на стуле: Изуми зачем-то даже положила сверху его галстук, который он с приезда на Химакадзиму ни разу не надевал.

– Я пойду прогуляюсь, Мацуи-сан! – Громко, чтобы перекричать телевизор, сообщил Александр, заглянув на кухню.

– А? – Изуми, сидя за столом нарезавшая на доске овощи, вздрогнула от неожиданности. На экране Такэси Китано[94] в красном кимоно и с цветастым веером в руке интервьюировал незнакомую Александру актрису; актриса смущалась, то и дело прикрывала лицо ладонями, в зале смеялись.

– Ужин мне, пожалуйста, не готовьте, – добавил Александр. – Я зайду в «Тако».

– Дождь так и льет, – отозвалась Изуми. – Да и вы еще не здоровы. Посидели бы лучше дома, смешная программа… – Она кивнула на телевизор. – Китано-сан на моего Рику чем-то похож. Его ведь и в России хорошо знают, верно?

– Да, очень хорошо знают… Мацуи-сан, я думаю, может, съезжу на днях в Нагоя.

Изуми сидела к нему спиной, и он не мог видеть выражения ее лица, но тотчас пожалел, что не придумал, как сказать это поаккуратнее.

– Уедете? – Тихо спросила Изуми.

– Только на несколько дней. Если можно, я сохраню за собой комнату?

– Конечно. – Ее голос был едва различим на фоне разговора Китано и актрисы (та показалась Александру чем-то похожей на Томоко). – Вы же все равно внесли плату вперед, поэтому не беспокойтесь, пожалуйста, никому больше я комнату не сдам. Только оставьте мне номер вашего счета, чтобы я могла возвратить депозит.

– Возвратить депозит? – Удивился Александр.

– Вы же сняли у меня комнату. – Она отложила нож и обернулась к нему: – Сами сказали, что не хотите останавливаться в гостинице и собираетесь жить не меньше месяца.

Александр молчал, не зная, что на это ответить. Обычно хозяева не спешили возвращать депозит: Такизава как-то, смеясь, рассказывал ему, что в один из отпусков решил снять комнату в сельской местности, чтобы быть поближе к природе, так когда он выезжал, хозяйка заперлась у себя и выключила свет и телевизор, чтобы он подумал, будто бы ее нет дома, и махнул рукой на депозит.

– Плату до конца месяца я не смогу вам возвратить, если буду держать комнату. – Изуми снова отвернулась и застучала ножом по доске. – Но депозит должна буду вернуть, если вы… – Она остановилась и ссыпала нарезанные овощи – ярко-оранжевые кусочки моркови и темно-фиолетовые баклажанов – в миску, – …если вы решите не возвращаться.

– Хорошо. Спасибо вам большое, Мацуи-сан.

Александр подождал еще немного в дверном проеме, но хозяйка молча принялась дальше нарезать овощи, тихонько постукивая ножом по доске, и он вышел.

В «Тако» было непривычно много народа, но несколько мест у барной стойки пустовали, поэтому Александр пристроился с краю, возле здоровенного холодильника, от которого исходили волны тепла и слабое электрическое гудение, и окинул рассеянным взглядом привычную обстановку. Пузатый Хотэй[95], поднявший вверх обе руки и похожий на гигантскую нэцке, стоял в углу, окруженный несколькими статуэтками поменьше и кувшинами-ловушками для осьминогов, обросшими крупными морскими желудями – фудзицубо. Кисё как-то сказал, что Хотэя задвинули в угол, потому что китайские туристы, путая его с Буддой Шакьямуни, слишком любили фотографироваться с ним в обнимку и уже кое-где заметно его поцарапали, так что Фурукаве-сану пришлось, ругаясь на чем свет стоит, красить живот Хотэя темно-красной лаковой краской. Натертые до блеска прямоугольные деревянные столы, отделенные от проходов прозрачными ширмами, чтобы посетители случайно не задевали друг друга. Тихо потрескивающий керосиновый обогреватель, поставленный на перевернутый пластиковый поддон. Развешанные на стенах картины в простых рамках – по большей части с изображениями морских волн и островов, но на одной из них – мужчина в больших роговых очках, зеленой кофте и синей шляпе рыбака – должно быть, первый хозяин «Тако», а на другой – надпись легко читаемой скорописью: «камень, скатившийся вниз, знает, сколь глубоко море и сколь бездонна любовь»[96]. Странный афоризм для места, где едят рыбу и моллюсков. На холодильнике рядом с подвешенной к потолку круглой пластиковой рыбой-фугу среди высоких бутылок из-под сакэ и вина сидела большая белая с черными пятнами манэки-нэко[97]: из-за кривовато нарисованных глаз казалось, что она смотрит не прямо перед собой, а вниз, на посетителей. Ее поднятая левая лапа мерно раскачивалась.

– А, Арэкусандору-сан, здравствуйте! Рад, что вы поправились! – Кисё поставил перед Александром чашку маття и положил теплое полотенце для рук. Синяки на его лице потемнели и были желто-фиолетового цвета, но губа уже практически зажила.

– Добрый вечер, Кисё. Как вы себя чувствуете?

– Окагэсама дэ, гэнки дэс[98]. – Скороговоркой отозвался Кисё и слегка поклонился.

– Эй, Камата! – Крикнула ярко накрашенная девушка, сидевшая за барной стойкой чуть поодаль. – Ты еще и по-иностранному говоришь?! Какой ты образованный! Хэлло-у! Хау ар юу? – Она помахала рукой, и Александр понял, что она сильно пьяна. Рядом сидела ее подруга, опиравшаяся на стойку локтями и уныло смотревшая остекленевшим взглядом в почти пустой бокал с пивом. – Хелло-у! Э-эй, ты что, не слышишь меня?

– Я немного говорю по-японски, – сказал Александр.

Его ответ вызвал у девушки взрыв смеха, и она толкнула в бок свою апатичную соседку.

– Э-эй, Камата, налей-ка ей еще, она сейчас вырубится.

Когда Кисё подошел к ним с бутылкой «Кирина»[99], девушка подалась вперед и схватила его за рукав:

– Э-эй, это же нон-арукоору…

– Вашей подруге больше не стоит сегодня пить, Араи-сан[100]. С ней может случиться несчастье.

Девушка внимательно посмотрела на него, не выпуская из пальцев его рукав.

– Ну ла-адно, но я не буду платить за безалгокольную дрянь, и она, – она кивнула на свою подругу, – тоже не будет. Нет градусов – нет денег, так вот.

Кисё невозмутимо заменил бокал на чистый и налил в него холодного «Кирина».

– Тогда это за счет заведения.

– Э-эй, – девушка потянула его за рукав сильнее, привстала, перегнулась через стойку и, покачнувшись, обхватила официанта обеими руками. В зале раздались смешки. Кисё не делал никаких попыток освободиться.

– Да ты добрый, Камата. – Она ткнулась лицом в его одежду, оставив на белой рубашке полосы розовой помады. – Я сразу поняла, что ты добрый, хотя в тебе есть что-то зловещее… как мы тогда с тобой на кладбище встретились, помнишь, а?

– Конечно, помню, Араи-сан.

– Слышьте, – она обратилась к другим посетителям. – Он там плакал над чьей-то могилой, прямо слезами заливался. Я думала, там твой родственник похоронен, Камата. – Она слегка встряхнула его. – Но потом посмотрела – фамилия-то была совсем другая, да и помер тот человек лет семьдесят назад, камень весь мхом порос. Вот, думаю, что за блажь такая – плакать над чужой могилой, да еще и тащиться к ней в гору.

– Ну что вы, Араи-сан, кто же станет плакать над чужой могилой, – возразил Кисё.

– Вот и я про то же. А ты, значит, добрый, да… – Ее веселость постепенно, как бывает при опьянении, сменялась унынием. – Слышь, Камата, познакомь меня с этим иностранцем, пусть увезет меня отсюда нахрен. И ее, – она качнулась в сторону подруги, уже равнодушно тянувшей свое «нон-арукоору» пиво, – ее тоже познакомь. Пусть нас обеих нахрен отсюда увезет.

Кисё улыбнулся.

– Э-эй! – Она снова повернулась к Александру. – Амэрика-дзин дэс ка?[101] Уот из йор нэ: му? Я немного говорю по-английски и готовить хорошо умею, могу каждое утро делать тебе тамагояки, это такой японский омлет. – Она отпустила одну руку, чтобы снова помахать Александру, и чуть было не потеряла равновесие, но Кисё вовремя поддержал ее. – Ну чего ты молчишь, как рыба? Меня Кими зовут, пишется как «дерево» и «искренность»[102], вот так, – она попыталась изобразить пальцем в воздухе иероглифы. – А ее – Момоэ, как «персиковая ветвь», пишется охрененно красиво[103]. Она делает таких потешных кукол и всяких зверушек из бумаги и тряпок, настоящее искусство, их иностранцы всегда покупают, брелоки и всякая такая мелочовка так вообще нарасхват идут, особенно этот, синий человечек, весь в каплях дождя, только успевай шить новых, так их быстро расхватывают. У нее, правда, нет одного переднего зуба, она в детстве упала с волнорезов, там, – Кими неопределенно махнула рукой в сторону побережья, – поскользнулась на мокрых водорослях. Но зубной врач поставил ей новый – не отличишь от настоящего!

В зале снова засмеялись.

– Эй, заткнитесь там! – Девушка пьяно помотала головой. – Момоэ – отличная девчонка, она выйдет замуж за этого американца. Слышь, у вас же на Западе есть поговорка, что самая лучшая жена – японская жена, а? Есть или нет? Что ты все молчишь?

– Я не американец, – наконец ответил Александр. – И я не ищу себе жену.

– Аа… – Девушка пренебрежительно фыркнула. – Грубиян! Ну и черт с тобой. Все вы, иностранцы, придурки, ничем не лучше наших японских мужиков. Эй, Камата, а ты женишься на мне?

– Обязательно женюсь. – Кисё наконец освободился от ее объятий и осторожно усадил девушку обратно на стул. – Не обижайтесь на моего друга, пожалуйста. Он немного скромный и просто растерялся.

Она в ответ только грустно покачала головой.

– Ну, ну, не нужно так, Араи-сан. Я заварю для вас кофе, и вам сразу же станет лучше. – Кисё искоса глянул на Александра, как тому показалось, с осуждением. – Вы просто выпили чуть больше, чем следовало.

– Сегодня пятница, – буркнула Кими. – Мы с подругой имеем право отдохнуть по-человечески.

Александр отпил остывшего маття и отвернулся. Периодически было слышно, как Фурукава вытаскивает из аквариума очередную обреченную рыбину; когда рыба была особенно крупной или он примеривался гвоздодёром чуть дольше обычного, чтобы ударить ее, подвыпившие посетители его подбадривали, Фурукава огрызался. Кисё ни на минуту не оставался без дела: принимал заказы, наполнял бокалы пивом и заваривал чай и кофе. С каждым клиентом он успевал перекинуться парой слов: вообще, создавалось впечатление, что он родился и прожил всю жизнь на Химакадзиме, а не приехал сюда всего два или три месяца назад. Александр вздохнул и потер слезившиеся глаза. Изуми была права, ему не стоило выходить сегодня из дома. Он бросил взгляд на Кисё, беседовавшего с молодым рыбаком, присевшим за барную стойку.

– Тунца лучше всего ловить на мелкого кальмара, – рассказывал рыбак. Официант его слушал, как будто ничего интереснее ловли тунца в мире не существовало. – Дедовский способ, но я тебе скажу, лучше еще ничего не придумали, только на кальмара и можно поймать по-настоящему большого тунца. Мой отец поймал однажды такого тунца весом больше трехсот килограммов, так он ушел на Цукидзи[104] за девятьсот тысяч долларов…

– Чего ты врешь, Такахаси?![105] – Возразил кто-то из посетителей. – Никогда твой отец не ловил такого огромного тунца! И если бы у него было девятьсот тысяч долларов – торчал бы ты здесь как дурак со своей младшей сестрой, как же!

– Дурак, говоришь?! – Тут же вспылил Такахаси. – Давай-ка выйдем, я тебе покажу, кто из нас дурак!

– Никогда не видел, как ловят тунца на кальмара, – сказал Кисё, ставя перед молодым человеком стакан с разбавленным виски. – Должно быть, это очень красиво.

– Ну да, – хмуро согласился парень. – Ничего себе, есть на что посмотреть. Мой отец говорил, в ясную ночь фонари на лодках кажутся отражениями звезд, а в пасмурную – самими звездами. Когда я поймаю огромного тунца, наша с сестрой жизнь изменится, а эти все позакрывают свои рты.

– Когда я был маленьким, отец как-то повел меня на рыбный рынок в Осаке, – продолжал Кисё. – Там продавали большого голубого тунца: жабры и чешуя у него переливались, как морская вода на солнце. Я был так им очарован, что, пока продавец не видел, протянул руку, чтобы дотронуться до него, и поранил ладонь о его острый плавник, вот, – официант показал рыбаку свою руку, – с тех пор остался шрам. Только очень храбрый человек решится охотиться на животное, которое даже после смерти может постоять за себя.

– Вот и я о чем говорю. – Парень отхлебнул виски хайбола[106] и взглянул на ладонь Кисё. – Ого, красивый шрам, похож на рыболовный крючок. Не говори девчонкам, что это ты в детстве поранился, придумай для них какую-нибудь историю, они это любят.

Настроение у него, похоже, улучшилось.

Кисё со своей неизменной улыбкой занялся следующим заказом. Александр попросил у него еще одну чашку чая и тарелочку со сладко-солеными снеками, полагавшимися к пиву. Сегодня обслуживать посетителей Кисё помогали две женщины: одна лет сорока, другая совсем молоденькая. Их имен Александр не знал, хотя обеих видел в ресторане уже не в первый раз. Они были друг на друга похожи, и даже в движениях у них было что-то общее, так что Александр решил, что это мать и дочь. К концу дня обе порядком выбились из сил, и в какой-то момент молоденькая, несшая поднос с грязной посудой, запнулась и наверняка бы упала и перебила все плошки и бокалы, если бы Кисё в мгновение ока не подскочил к ней и не подхватил одной рукой поднос, а другой – не придержал бы девушку за плечо. На ее круглом, не очень привлекательном лице вспыхнул румянец.

– Вам нужно отдохнуть, Кобаяси-сан. – Кисё забрал у нее поднос и поставил на свой стол. – Нельзя столько работать.

Она еще больше покраснела и опустила голову, пряча лицо.

– Вам ведь не нужно сейчас так поддерживать брата, как раньше, – продолжал Кисё. – Очень скоро он сам сможет поддержать вас, и вы всей семьей поедете в отпуск на Окинаву.

– А вы, кажется, совсем не устаете, Камата-сан, – отозвалась девушка. – Как будто только что пришли на работу.

Александр подумал, что она права: несмотря на еще не зажившие синяки, Кисё выглядел бодрым и полным сил.

– Эй, не разговаривай с ним! – Кими, задремавшая было над своей чашкой кофе, подняла голову. – Он тебе голову заморочит! Он ведь только делает вид, что такой хороший! Камата, признайся, ты ведь лис? Потому-то ты такой рыжий! Вот я тебя и раскусила!

– Вы скажете тоже… – Кисё улыбнулся, но на этот раз улыбка у него получилась какая-то кислая.

– Э-эй, не отпирайся! А ты проверь, проверь, Кобаяси, он в штанах прячет свои девять лисьих хвостов!

Старшая официантка, поставив перед одним из посетителей тарелку с очередным жареным хираме, обернулась, поджала губы и осуждающе покачала головой.

– Ну, Камата, – не унималась Кими. – Признайся, ты ведь лис! Почему ты все время улыбаешься?

– Я не лис, Араи-сан, – спокойно ответил Кисё. – Но в Киото живет мой двоюродный брат, вот он – лис[107]. Могу вас познакомить, если хотите.

Молоденькая официантка, едва достававшая Кисё до плеча, подняла на него удивленные глаза.

– Эээ! – Протянула Кими и толкнула локтем свою подругу, похоже, окончательно потерявшую интерес к происходящему вокруг. – В Киото! Ты серьезно, Камата?

Кисё кивнул:

– Он очень порядочный и набожный лис и к тому же работает аналитиком в Банке Киото. – Он подмигнул Александру. – У него есть хобби: он коллекционирует галстуки.

– Эээ! – Кими встряхнула головой. – Ты издеваешься, да? А он симпатичный, твой брат? Как ты думаешь, я бы ему понравилась?

– Он был бы вами совершенно очарован, Араи-сан. Сам он скромный, но любит именно таких отважных девушек, как вы, и ему нравится, когда девушка умеет ярко нарядиться. Вот только…

– Слышь, Момоэ! – Кими снова пихнула свою подругу. – Хватит уже дрыхнуть! Камата сосватает меня за своего двоюродного брата! Он у него лис с девятью хвостами и живет в Киото! Он и тебе кого-нибудь подыщет, лисы ведь всегда живут большими семьями! Эй, Момоэ, мы найдем тебе хорошенького холостяка-лиса, будешь лепить ему онигири с лососем и жарить тофу! Ну давай, проснись уже, Момоэ!

– Нахрен этот Киото, – пробормотала Момоэ, наконец приоткрыв глаза, – одно сплошное старье и толпы туристов. Что ты будешь там делать, дура? Изображать из себя гейшу для тупых туристов? Или сидеть в антикварной лавке? А?

– Да ну тебя, сама ты дура! – Кими обиженно надула губы. – Совсем ничего не понимаешь! Одна я должна заботиться о нашем с тобой счастье! Ты бы без меня ни одной своей куклы не продала, слышишь?! Эй, Камата! Камата!

Но Кисё был занят очередным заказом и покачал головой, показывая, что не может продолжить беседу. Кими, к удивлению Александра, поняла и замолчала, усевшись поудобнее на своем стуле, подперев ладонями голову и устремив задумчивый взгляд на качавшую лапой манэки-нэко. Постепенно в ресторане становилось все меньше людей, и в конце концов остались только Александр, молодой рыбак Такахаси, хваставшийся тунцом, да Кими с ее сонной подругой. Обе официантки, прибрав со столов, собрались и, попрощавшись с Кисё, ушли домой. Александр подумал, что младшая, наверное, на День святого Валентина подарит официанту коробочку самодельного шоколада и будет, краснея, говорить, что купила его на хенд-мейд-ярмарке в Кова и что это всего лишь «томо-тёко»[108], ничего особенного. Он усмехнулся. От двух чашек зеленого чая в голове окончательно прояснилось.

– Что-нибудь еще будете, Арэкусандору-сан? Вам нужно поесть, вы ведь только оправились после болезни. – Кисё забрал у него из-под носа пустую чашку.

– Да, пожалуйста. Жареного осьминога с рисом.

Кисё взглянул на Александра немного удивленно, но говорить ничего не стал и позвал из кухни Фурукаву. Тот, услышав, что заказали осьминога, угрюмо проворчал, что «со скользким ублюдком возни не оберешься, угораздило же проработать всю жизнь в этой вонючей забегаловке», и поплелся к аквариуму.

– Фурукава-сан не любит готовить осьминога, верно?

– Скорее он не любит самих осьминогов. У господина Фурукавы перед ними, кажется, суеверный страх. – Официант склонился над барной стойкой и заговорил тише. – Фурукава-сан считает, что его единственную дочь много лет назад утащил в море огромный осьминог, когда она пошла помолиться в святилище Хатимана и спустилась на берег подышать свежим морским воздухом. По крайней мере, именно так он говорил мне.

– У господина Фурукавы была дочь? – Искренне удивился Александр.

– И очень хорошенькая, вся пошла в мать – что внешностью, что покладистым характером. Думаю, девочка просто поскользнулась на водорослях, упала в море и, возможно, ударилась головой о камень, а затем ее унесло течением, потому-то ее тело так и не нашли, сколько ни искали. Но Фурукава-сан рассказывал, что перед тем случаем ему приснился громадный осьминог, вылезавший из моря на берег как раз подле святилища Хатимана и обвивавший щупальцами стволы тамошних сосен. Фурукава-сан тогда сразу понял, что случится беда, но не догадался, что беда эта коснется его дочурки. Да и к тому же, когда она ушла к святилищу, он работал на кухне в «Тако», а дома была только жена, которой Фурукава-сан про свой сон рассказывать побоялся, ведь если расскажешь кому дурной сон, он обязательно сбудется.

– Вы опять все придумываете, – шепотом ответил Александр.

– Нисколько. Не так давно рыбаки выловили громадного осьминога, которого Фурукава-сан специально приобрел и попросил меня выпустить обратно в море, чтобы умилостивить морских божеств и духу его дочери лучше жилось в загробном мире.

– Он попросил вас выпустить осьминога обратно в море?

– Да, именно так, – Кисё кивнул. – Ох и тяжеленный же он был, килограммов пятнадцать, а с полным ведром воды и того больше, да к тому же все время норовил из него вылезти. Я еле дотащил его до пирса, чтобы выбросить не у берега, а там, где поглубже…

– Смотрите-ка, кто пришел! – Негромко, но не без некоторого ехидства вдруг заявила Кими. Судя по всему, она потихоньку трезвела. – Наша столичная принцесса!

Александр обернулся: в «Тако» зашла Томоко – неожиданно одна, на несколько мгновений задержалась у столика возле дальней стены (Александр испугался, что она сядет там и остаток вечера проведет в недосягаемости от него), но потом подошла к барной стойке, села на высокий стул между Кими и Александром и немного смущенно с ним поздоровалась.

– Арэкусандору-сан заказал себе жареного осьминога, вам бы не стоило садиться к нему так близко, Ясуда-сан. – Кисё бросил взгляд в сторону кухни, как будто ожидая, что Фурукава прямо сейчас вынесет для Александра его осьминога.

– Ничего страшного, – тихо отозвалась Томоко. – Арэкусандору-сан может есть то, что ему нравится, я не стану докучать ему своими глупыми замечаниями.

– У вас все в порядке, Ясуда-сан? – Спросил Александр, стараясь, чтобы его голос звучал как можно ласковее. – Вы сегодня одна…

Кими насмешливо фыркнула, а Кисё, к недовольству Александра, так и застыл возле них, делая вид, что протирает салфетками идеально чистые стаканы.

– Игараси-сан (Александр с трудом вспомнил фамилию ее парня) сегодня допоздна работает или уехал куда-то?

– Мы с Акио… – Томоко опустила голову. – Немного поссорились.

Будь она русской девушкой, Александр прямо сейчас погладил бы ее по плечу или накрыл бы ее ладонь своей, но Томоко была японкой, да и делать это под пристальными взглядами Кисё и вредной подвыпившей девицы ему не хотелось.

– Это я виновата, – тихо проговорила Томоко. – Но не могла же я тогда не привести вас и Камату-сана к себе домой…

– Нас кто-то увидел и рассказал об этом вашему другу?

Она кивнула:

– Его приятель, он работает в якитории неподалеку от моего дома. Акио нас недавно познакомил, его Ёсио[109] зовут. Мне показалось, я ему сразу без всякой причины не понравилась. В тот вечер он увидел нас на другой стороне улицы, возвращаясь с работы, и сказал Акио, что, когда его нет, его скромница водит к себе мужчин.

Кисё с таким громким стуком поставил на стол вытертый до блеска стакан, что Александр вздрогнул.

– Акио сразу вспылил и не захотел слушать моих объяснений, – еще тише произнесла Томоко. – Он меня теперь никогда не простит.

– Ну, перестаньте, Ясуда-сан. Игараси-сан подумает хорошенько и поймет, что был не прав. – Кисё подошел ближе. – Ведь это просто недоразумение.

– Нет. – Она покачала головой. – Я Акио хорошо знаю. Если уж он что-то вбил себе в голову, то ни за что не признает, что был не прав, такой уж у него твердый характер.

– Глупости, Ясуда-сан. Дайте вашему другу немного времени, день или два. Игараси-сан, конечно, вспыльчивый молодой человек, но он не дурак, чтобы потерять такую девушку, и он искренне любит вас.

– Камата, ты там что, уснул, что ли?! – Дверь кухни распахнулась, и на пороге появился Фурукава с тарелкой жареного осьминога с рисом. – Опять с девчонками лясы точишь?! – Он подошел и поставил тарелку перед Александром. – Вот, пожалуйста, вы такого вкусного осьминога не найдете во всей Японии, от Саппоро до Фукуоки. Ээ, а что это ты такая печальная, девочка? Кто тебя обидел? Этот рыжий прохвост или иностранец?

Томоко слабо улыбнулась в ответ.

– Все мужики одинаковы, – вставила Кими Араи. – Сначала наболтают бог весть чего, а потом сбегут, поджав хвост, а нам плачь…

Старый повар смерил ее осуждающим взглядом.

– От такой, как ты, не то что мужчина, а и самый задрипанный о́ни сбежит, поджав хвост. Каждую пятницу напиваешься, никакого стыда у тебя нет.

– Да пошел ты в жопу, старый дурак! – Беззлобно огрызнулась Кими. – Только и делаешь, что напускаешь на себя строгости, а на самом-то деле ты добрый. Я сама видела, как ты вместо жены развешиваешь на крыше белье и таскаешь из магазина продукты. Был бы ты помоложе, я бы положила на тебя глаз.

– Боже меня упаси! – Фурукава погрозил ей кулаком, развернулся и пошел обратно в кухню. – Уж лучше бы я всю жизнь прожил бобылём со своим котом Куро, чем с женушкой вроде тебя!

– Вся Химакадзима знает… – начала Кими говорить ему вслед, но Кисё, стоявший рядом, вдруг протянул руку и зажал девушке рот ладонью, так что окончание фразы она пробубнила тихо и неразборчиво, и Фурукава уже не мог ее услышать, – …как ты до сих пор убиваешься по своей дочке.

– Говорят, – Кисё убрал руку от ее лица, – что есть дни, когда злые духи бродят среди людей, заглядывают в их души и находят в них самое дурное, что в обычные дни покоится глубоко на дне. И тогда люди бросают друг другу в лицо жестокие вещи и припоминают старые обиды.

Александр хмуро жевал похожий на резину кусок жареного осьминога. Близость Томоко одновременно волновала и раздражала его. Хотелось увести ее из этого пропахшего рыбой места на улицу, где шел сейчас мелкий дождь и почти не было ветра, как будто тайфун смилостивился над жителями острова и решил дать им очередную короткую передышку.

– А почему бывают такие дни, Камата-сан? – Спросила Томоко. – Вы знаете?

– Почему? – Кисё некоторое время помолчал. – Я никогда над этим не задумывался. Но это всегда случается перед сильным штормом.

– Перед штормом? Странно… почему так?

– Думаю, потому что злые духи носятся по воздуху вместе с пронизывающим холодным ветром и катаются на штормовых волнах, как дети на горках на детской площадке. Вот они и покидают свои дома загодя и бродят по улицам в ожидании шторма, а заодно ищут, кому бы навредить и где бы напроказить, чтобы было о чем вспомнить в тихие летние дни.

Томоко поежилась, словно ощутив холодный порыв ветра, хотя в «Тако» было довольно тепло.

– Но шторма же, кажется, не обещали.

– Кто знает… погода-то все портится, Ясуда-сан.

– Да… – Задумчиво согласилась Томоко.

– В июне и июле люди рассказывают много историй про привидения и злых духов, верно?.. – Продолжал официант. – Так что у них много работы, дел невпроворот. А с приходом осенних дождей у ёкаев и юрэй[110], считайте, начинается отпуск: в рассказах и историях им больше делать нечего, вот они и придумывают себе развлечения кто во что горазд.

Томоко кивнула, но выражение лица у нее было отсутствующее, как будто разговор был ей совершенно не интересен.

– Наверное, тогда мне лучше пойти домой.

– Но вы даже чашки чая не выпили, – удивился Кисё.

– Спасибо большое, Камата-сан, но я правда лучше пойду. Тетя наверняка волнуется, что меня так поздно нет, она ведь знает, что я сейчас не с Акио.

– Я провожу вас, Ясуда-сан. – Александр тоже поднялся и отложил в сторону одноразовые палочки. – Уже ведь довольно поздно.

– Молодец! – Насмешливо прокомментировала Кими. – Вы, американцы, никогда своего не упустите, верно?

– Арэкусандору-сан, – сказал Кисё неожиданно твердо. – Не делайте этого.

Александр в ответ пристально посмотрел ему в глаза, но японец не смутился и не отвел взгляда.

– Послушайте, не указывайте мне, что я должен делать, а чего не должен. Это, в конце концов, совсем вас не касается.

– Прошу вас, не делайте этого, – повторил Кисё. – Вы не понимаете…

– Слушай, ты… – Александр схватил официанта за ворот рубашки и встряхнул. Кими испуганно взвизгнула и всплеснула руками. – Это ты не понимаешь! Тебе что, мало было?!

Тот оставался невозмутимым и смотрел на Александра строго и немного устало.

– Пожалуйста, перестаньте. – Томоко осторожно дотронулась до руки Александра, и он отпустил Кисё. – Если вам так хочется проводить меня до дома, то проводите, это ведь уже ничего не изменит.

– Но… Ясуда-сан… – Попытался возразить Кисё.

– Не беспокойтесь, Камата-сан. Ничего страшного не случится, если Арэкусандору-сан меня проводит.

– Правильно, – поддержала ее на свой манер Кими, – нахрен предрассудки, мы тут все свободные женщины, верно, Момоэ? Эй, ты все дрыхнешь? Опять мне тебя переть на себе до дома?! Э-эй! Ну давай, просыпайся уже!

Кисё посмотрел на Александра и покачал головой, но тот отвернулся, чтобы снова не встретиться с ним взглядом.

Он вышел вместе с Томоко на улицу: из-за того, что ветер притих, было теплее и легко дышалось. На противоположной стороне улицы чуть наискосок от них уютно светился автомат с напитками.

– Подождите меня секундочку, Ясуда-сан.

Александр перебежал дорогу, закинул в автомат триста иен мелочью и выбрал чай ходжи[111] и кофе латте. Сам он терпеть не мог ходжи и за время жизни в Японии так и не привык к его дымному привкусу, но остальные напитки были холодными, и он решил: если Томоко выберет себе латте, то теплая пластиковая бутылка, по крайней мере, согреет ему руки. Автомат насыпал сдачу пятииенными монетками. Александр не стал их забирать: кто-нибудь найдет и отнесет в ближайшее святилище – ками-сама больше всего любят именно пятииенные монетки, потому что «пять иен» созвучно «кармическим узам»[112], а еще потому, что у них в центре есть дырочка и из монеты легко сделать талисман на удачу.

Томоко выбрала ходжи и, приняв бутылку обеими руками, поклонилась.

– Не стоит благодарности, Ясуда-сан.

– Нет, что вы… я правда вам очень благодарна. Правда…

Александр открыл свой латте и сделал пару глотков. Латте был сладкий, но не такой приторный, как делал Кисё. На Томоко он взглянуть не решался, поэтому смотрел себе под ноги и прислушивался к негромкому стуку каблуков ее сапожек по асфальту. В Нагоя по ночам никогда не бывало так тихо, разве что в старых жилых кварталах и подле святилищ, но и туда доносился шум автострад и работающих допоздна заведений, и запахи из вытяжных окошек темпурных и тонкацуя смешивались с запахами цветущих на улице растений. Александру вспомнилось, как однажды, гуляя по городу ночью, он видел пару – мужчину и женщину, вышедших из бара. Мужчина был одет в строгий костюм типичного сарари-мана[113], женщина – в узкое темно-бордовое платье с короткой юбкой, черные капроновые чулки и европейские туфли на высоком каблуке. Ее прическа растрепалась, и свисавшие вдоль бледного, полупрозрачного в электрическом свете лица пряди придавали ей сходство с куртизанкой с музейных гравюр. Женщина явно выпила больше мужчины и о чем-то рассказывала ему, периодически смеясь над собственными словами; он молча поддерживал ее под руку. Когда они переходили рельсы железной дороги, пересекавшие улицу, женщина запнулась, потеряла туфлю и громко рассмеялась. Мужчина наклонился, поднял туфлю, попытался надеть ее женщине на ногу, но та продолжала смеяться и, держась руками за плечи своего молчаливого спутника, дрыгала ногой.

– Ну-ка, еще немного! Не промахнись, дорогой! Что за мужчины пошли, смех, да и только! – Она запрокинула голову и расхохоталась. – Все-то у вас выходит мимо! Ах, что же нам делать, бедным женщинам!

Мужчина поймал ее ногу, наклонился и поцеловал тыльную сторону ступни. Женщина вдруг перестала смеяться, ее лицо сделалось серьезным и немного грустным, или так только казалось из-за света стоявшего поблизости фонаря.

– Эй, ты что еще придумал? Сейчас поедет поезд, и мы оба погибнем… слышишь, я не хочу, чтобы ты погиб, Иноуэ-сан![114] Ты же говорил, у тебя сын недавно пошел в младшую школу! Поднимайся скорее, сейчас поедет поезд! Ну же!

Они не обращали внимания на стоявшего в тени Александра, да, видимо, и не замечали его. Мужчина, которого женщина назвала Иноуэ-саном, выпрямился, обхватил ее свободной рукой за талию (в другой он нес так и не надетую ею туфлю), помог перейти через пути и сразу за ними, прислонив женщину спиной к фонарному столбу, вновь опустился перед ней на колени и, поставив злополучную туфлю на землю, обеими руками обхватил затянутую в чулок ступню своей спутницы и прижался к ней лицом. Она снова запрокинула голову и коротко рассмеялась, потом так же резко замолчала. Вскоре по рельсам действительно застучал поезд – неторопливая пригородная электричка из тех, что останавливаются на каждом полустанке. В желтых прямоугольниках окон не было ни одного пассажира.

– Ясуда-сан… простите меня, я понимаю, что это очень личное. Вы действительно так серьезно поссорились из-за нас с вашим другом?

Она кивнула и некоторое время молчала, так что Александр подумал, что она не станет отвечать вовсе. Темнота, полная запахов моря, водорослей, влажной листвы и земли, обступала их со всех сторон, и казалось, что, кроме вычерченной светом фонарей и отдельных освещенных окон улицы, мира не существует вовсе, и маленький остров одиноко дрейфует в черном, как чернила каракатицы, море под таким же черным беспросветным небом. Александр поежился и отпил еще немного теплого латте.

– Прошлым летом я впервые приехала на Химакадзиму навестить тетю, – наконец проговорила Томоко. – Раньше она всегда сама к нам приезжала: родители были против того, чтобы проводить здесь выходные, вроде как глупо ехать из столицы в такое захолустье, да и папа с тетей – она его старшая сестра – особенных отношений никогда не поддерживал, даже открыток на праздники они друг другу почти никогда не посылали. Но мне очень хотелось посмотреть, как живет тетя, она столько рассказывала, какая здесь смертная скука и ничего, кроме рыбы, рыбаков и рыбного запаха, да еще туристов, приезжающих ловить осьминогов. Ну еще Тако-мацури[115] в августе, перед самым сезоном тайфунов. – По голосу Томоко было слышно, что она улыбается. – Так что в прошлом году я как раз на Тако-мацури сюда и приехала.

– Тогда вы и познакомились с Игараси-саном?

– Ну да. – Она помолчала еще немного. – Он инструктировал школьников, которые должны были нести деревянного осьминога на празднике. Вы его видели, этого осьминога, если заходили в местный краеведческий музей, он смешной такой, красный, с глазами, как в анимэ, и ртом трубочкой. В тот день было так весело. После праздника Акио подошел к нам и заговорил с тетей, и она нас друг другу представила. Потом я приехала на новогодние каникулы и в марте, и вот теперь… тетя даже отвела мне комнату, в которой я могу заниматься.

– Так, значит, книги на полках не ваши?

– Книги? – Удивилась Томоко. – А, вы про книжный шкаф в комнате. В основном тетины, мои только детективы и манга.

– Девушка из университета Васэда читает детективы и мангу?

– Тетя знала Акио, когда тот был еще ребенком, и все время мне его нахваливала. Наверное, поэтому… – Задумчиво сказала Томоко, как будто не расслышав его вопроса, но потом добавила: – Что вы, Арэкусандору-сан, я самая обыкновенная девушка, во мне нет ничего особенного. В конце концов, чтобы учиться в университете, достаточно небольшого прилежания и денег родителей, так что это не моя заслуга.

– Я бы с этим поспорил, Ясуда-сан.

Она пожала плечами, прошла еще несколько шагов вдоль улицы, остановилась и, отвернувшись от Александра, стала смотреть в сторону моря. Прислушавшись, он различил тихий шорох волн, накатывавшихся на сложенные из треугольных бетонных блоков волнорезы, и резкие плаксивые крики чаек вдалеке.

– Ясуда-сан, с вами все в порядке?

– Да… да, все в порядке. Скажите, Арэкусандору-сан, у вас никогда не было ощущения, что за вами кто-то наблюдает?

Он подошел ближе, так что теперь едва не касался губами ее волос. Ему хотелось обнять ее за плечи и притянуть к себе, но мешала бутылка латте, которую теперь было некуда деть.

– Наблюдает? Что вы имеете в виду? Вас кто-то преследует?

– Не знаю… вы сейчас надо мной смеяться будете, Арэкусандору-сан, и решите, что я дурочка. – Она покачала головой: в воздухе появился и тотчас пропал сладковатый запах ее парфюма.

– Обещаю, что ничего такого не решу, Ясуда-сан. – Александр наконец сообразил засунуть чертову бутылку в задний карман джинсов.

– Здесь так спокойно, – вместо ответа сказала Томоко. – Люди совсем не такие, как в Токио. Там никто друг друга не замечает, все бегут со всех ног по своим делам, никому и дела нет до других. Мне там иногда казалось, если я встану посреди улицы и закричу изо всех сил или брошусь у всех на глазах в Сумиду – никто даже и не заметит. Наверное, во всех больших городах человек чувствует себя ужасно одиноким. Вы ведь из Москвы?

Александр кивнул, но, сообразив, что Томоко его не видит, сказал:

– Да, из Москвы. Учился там в Институте международных отношений.

– И что, в Москве тоже так?

– Совсем не так, у нас правостороннее движение и на улице нет автоматов с напитками, – попытался пошутить Александр.

– Человек всегда носит с собой свою судьбу, – задумчиво проговорила Томоко. – Но бывает такое… очень редко… когда человек чувствует, будто судьба смотрит на него – нет, не смотрит, а как бы подсматривает исподтишка, и от этого становится не по себе. С прошлого лета я живу с чувством, что со мной должно случиться что-то ужасное… это все равно как случайно увидеть движение теней в щели под закрытой дверью, когда точно знаешь, что за дверью никого нет…

– Не уверен, что понимаю вас, Ясуда-сан, – признался Александр.

Томоко вздохнула.

– Наверное, потому я и собралась тогда наконец к тете: хотелось посмотреть, как она здесь живет… – Голос ее задрожал, и она замолчала.

– Может быть, вы просто читаете слишком много детективных романов?

Она покачала головой:

– Нет, Арэкусандору-сан, думаю, дело совсем не в этом.

– Ясуда-сан… – Александр наклонился и вдохнул запах ее волос. – Перестаньте… это все глупости, ну что может здесь с вами случиться…

Он приобнял ее за плечи и попытался прижать к себе, но Томоко неожиданно вскрикнула, развернулась и оттолкнула его обеими руками. Он, опешив, отступил на пару шагов.

– Ясуда-сан, я не хотел…

– Я… простите! – Она поклонилась, выпрямилась и посмотрела на него огромными, лихорадочно блестевшими глазами. – Простите меня!

Он сделал было шаг ей навстречу, но девушка отшатнулась, и Александр испугался, что сейчас она оступится и упадет на низенькую живую изгородь, высаженную вдоль обочины.

– Не сердитесь на меня, Ясуда-сан. Я не хотел вас обидеть…

– Пожалуйста, не подходите ко мне! – Она снова поклонилась, и это показалось ему одновременно забавным и раздражающим. – Это все я виновата… не стоило мне приходить сегодня в «Тако», но я так расстроилась из-за ссоры с Акио, что совсем голову потеряла. Простите меня!

– Послушайте, Ясуда-сан, да перестаньте вы наконец извиняться!

– Стойте на месте, пожалуйста, – уже спокойнее сказала Томоко, выставив перед собой руки, будто бы и вправду собиралась от него защищаться. – Я… я пойду теперь… пообещайте, что не пойдете за мной следом.

Александру захотелось ответить ей какой-нибудь колкостью, но девушка выглядела такой несчастной, что он сказал только:

– Не беспокойтесь, не пойду.

– Спасибо вам! – Томоко не стала больше кланяться, только кивнула, сложив на груди руки, затем развернулась и быстро, едва ли не бегом, пошла по пустынной улице. Александр, сунув руки в карманы, посмотрел некоторое время ей вслед, потом отвернулся и уставился в непроглядную темень, висевшую над морем. Понемногу усиливавшийся ветер пряно пах йодом и гниющими на берегу водорослями. Где-то снова тоскливо закричала чайка, и ему подумалось, что, раз птицы сейчас над морем, то шторма и вправду быть не должно, – они бы, наверное, почувствовали изменение ветра и вернулись на остров в случае опасности. Наклонившись, он подобрал с асфальта маленький камешек и не глядя швырнул в темноту: перелетев через живую изгородь, камешек беззвучно упал где-то на побережье.

Александр провел ладонью по небольшой упругой груди женщины. Изуми не отстранилась и не придвинулась ближе, только тихонько вздохнула.

– Мацуи-сан…

Она молчала.

– Мацуи-сан… – Еще раз позвал Александр.

– Я все думаю про персик в саду…

– Про персик?

– Он уже такой старый, его еще мой отец посадил, когда они с мамой поженились. Отец рассказывал, в тот год было удивительное цветение персиков: вся Япония тонула в цветах, даже морская пена окрасилась тогда в розовый цвет, и казалось, что сейнер, на котором отец работал, плывет по цветочному морю.

– Красиво было, наверное.

– Да… очень красиво.

В один из первых дней его работы в банке господин Канагава неожиданно предложил показать ему вечером город, и после работы они не торопясь шли по погруженной в полумрак улочке. Господин Канагава рассказывал, что раньше здания часто разрушались от землетрясений, и, если посмотреть хорошенько, в старых святилищах и исторических кварталах можно найти свидетельства пережитых ими катастроф: трещины в каменных дорожках и фундаментах, расколотые фигурки лис и комаину, поврежденные и в разное время восстановленные фасады. Но современные здания имеют так называемый тэккоцу[116], «железные кости», так что землетрясения, по крайней мере, не очень сильные, им не страшны. Александр слушал вполуха: отчасти потому, что после приезда он был оглушен обилием новых впечатлений, отчасти же потому, что ему было неловко перед малознакомым начальником, делавшим ему такое большое одолжение, хотя господину Канагаве, похоже, просто нравилось рассказывать про разные виды тэккоцу, резервуары с водой и маятники, установленные внутри зданий и поглощающие силу подземных толчков, а также про старинные каменные ставни, характерные только для префектуры Айти, маленькие домашние святилища и мокудзо: монохосиба́[117] – деревянные сушилки для одежды, установленные на крышах частных домов.

– А это что, господин Канагава? – Спросил Александр, увидев среди ярких вывесок заведений неприметную дверь, вжавшуюся в темный промежуток между домами, так что сразу не было понятно, куда она вела. Дверь была не раздвижная, а обыкновенная, больше похожая на дверь квартиры, только без таблички с фамилией владельца. Над кнопкой звонка вместо фонаря висела на изогнутом толстом проводе круглая лампочка, вокруг которой вились мелкие мошки.

– Ах, это… – Пожилой японец заметно смутился. – Думаю, мне будет трудно вам объяснить, Арэкусандору-сан… Это плохое место, очень печально, что такие до сих пор существуют в нашей стране. Если вы зайдете туда, то можете подумать, что это самое обыкновенное заведение, где подают спиртное и закуски, но когда вы закажете себе что-нибудь, то вскоре к вам подойдет девушка и… будет улыбаться вам, – закончил господин Канагава и утвердительно кивнул, как бы соглашаясь с собственным объяснением. – Если мы сейчас пойдем прямо, то на перекрестке будет старый храм Асама-дзиндзя[118], перенесенный сюда в семнадцатом веке как раз после крупного землетрясения. Хотите его посмотреть?

– Да, конечно, господин Канагава.

Сделав вид, что проверяет сообщения в своем айфоне, Александр украдкой поставил в навигаторе метку рядом с казавшейся наглухо закрытой дверью, чтобы вернуться сюда вечером следующего дня.

– Отец и умирал в марте, как раз после Хина-мацури[119], тогда тоже персики цвели. – Изуми пошевелилась, и матрас под ней скрипнул. – В следующем году нашему персику будет пятьдесят лет – это много для дерева, в последние годы в сезон тайфунов оно раскачивается из стороны в сторону и стонет, прямо как человек. Так бывает жаль его, да и страшно – вдруг упадет, тогда весь сад будет разрушен.

– Хотите, чтобы я его срубил?

Она молчала, раздумывая. Когда Александр вернулся вчера на ночь глядя, Изуми еще не легла: сидела перед телевизором, в котором теперь вместо Такэси Китано шел старый черно-белый фильм. На столе стояли картонный пакет сакэ и рюмка, но хозяйка, похоже, к спиртному не притрагивалась: низко склонив голову, она аккуратно зашивала какую-то одежду, разложенную у нее на коленях. Приглядевшись, Александр понял, что Изуми чинит одну из его рубашек.

– Добрый вечер, Мацуи-сан!

Она вздрогнула, подняла на него взгляд и покраснела, как ребенок, которого застали за шалостью.

– Добрый вечер, Арэкусандору-сан, – пролепетала Изуми. – Рубашка ваша в стирке лежала, я смотрю – воротник надорван, решила зашить, не выбрасывать же из-за такой мелочи хорошую вещь. Вы не беспокойтесь, я ее так подлатаю, что никто и не заметит, будет как новая.

– Я не беспокоюсь, Мацуи-сан. Спасибо вам большое.

Он думал уйти к себе в комнату, но вместо этого взял стул и сел напротив хозяйки. Она еще сильнее покраснела и опустила взгляд. В телевизоре бедные ронины и девушки с высокими прическами, из которых торчали гребешки и шпильки, объяснялись друг другу в любви с вычурными жестами, как в театре Кабуки. Скорее всего, он зацепил ворот в святилище Хатимана, помогая Кисё подняться. Александру подумалось, что Кисё бы точно сейчас нашелся, что сказать.

– Это начальник в банке порвал мне рубашку, когда увольнял меня с работы.

Изуми подняла голову и растерянно на него уставилась:

– Что?! Как же так?! Неужели…

– Я пошутил, Мацуи-сан. – Он взял ее руку и слегка пожал. – Наверное, для японца это не очень хорошая шутка.

– Нет-нет, это хорошая шутка… – Она улыбнулась. – Очень смешная.

Александр подался вперед и поцеловал ее.

…Он вернулся к двери на старой нагойской улочке спустя пару дней и не сразу решился войти, остановившись перед свешивавшейся на проводе лампочкой и рассеянно наблюдая за суетой ночных насекомых. Стена вокруг звонка была вся в следах от затушенных сигарет. Подвыпившие мужчины, курившие на свежем воздухе у дверей ближайшего заведения, бросали на Александра любопытные и насмешливые взгляды.

– Эй, это плохое место! – Сказал один из них. – Не нужно ходить туда, иностранец! Возле Марриотта у станции[120], если тебе так нужно, есть хорошие чистые девочки!

– Оставь этого парня, – сказал его приятель. – Он наверняка не знает японского.

– Я что, по-твоему, должен учить английский ради иностранцев, которые шляются по борделям? – Заспорил первый.

– Твой начальник был бы доволен, если бы ты выучил английский, – резонно возразил второй.

– Ээ, начальник… так-то оно так… – Неопределенно протянул мужчина.

Александр не стал нажимать кнопку звонка и вместо этого сразу надавил на дверную ручку: дверь оказалась не заперта; узкая лестница, освещенная желтоватым светом ламп и зажатая между оклеенными глянцевыми плакатами стен (лица политиков, баллотирующихся на муниципальных выборах, соседствовали с женскими улыбками, обнаженными грудями и гениталиями), вела не вниз, а наверх, на второй этаж.

– Вы скоро уезжаете в Нагоя, Арэкусандору-сан?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Я решил побыть здесь еще некоторое время.

Изуми молчала.

В тот вечер Александр выбрал себе филиппинку. Она была смуглая, со слишком большими для ее хрупкой фигуры грудями – как выяснилось позже, ненастоящими, – а из-за густого слоя светлого тональника, пудры и макияжа невозможно было определить ее возраст. Филиппинка потребовала сначала показать ей деньги, потом уточнила, что если ему захочется уйти раньше, то все равно придется оплатить все оговоренное время, а еще у нее месячные, не то чтобы очень сильные, третий день, но если он не хочет заниматься этим с девушкой с месячными, то пусть так сразу и скажет, оральный секс она не берет. Голос у нее был низкий, с приятной хрипотцой – скорее всего, она много курила, и на японском говорила с сильным акцентом, так что смысл сказанного несколько сглаживался ее певучими интонациями. Александр согласился на ее условия – отчасти потому, что ему не хотелось тратить время и выбирать другую девушку, отчасти же потому, чтобы не обижать понравившуюся ему филиппинку.

В постели она оказалась деловой и сосредоточенной, как продавщица на рыбном рынке, а когда он как-то неловко прижался к ее груди, отстранилась и сказала своим низким вибрирующим голосом:

– Сиськи не трогай. Они дорого стоят.

Александр вытянулся рядом и, положив ладонь на ее теплый живот, уставился на выкрашенный в темно-красный цвет потолок, в котором тускло горели несколько небольших встроенных светильников. Под пальцами было липко: филиппинка соврала насчет третьего дня, и между ног у нее бил небольшой красный источник.

– Как тебя зовут? – Спросил Александр.

– Клари́н. – Коротко ответила филиппинка.

– Клари́н?

– Как марка косметики. – Говоря, она на него не смотрела – тоже разглядывала потолок, видимо, считая минуты до окончания заказа.

– А по-настоящему?

– Ты все равно не запомнишь, гайкокудзин[121]. Если не хочешь больше секса, за время все равно придется заплатить.

Он перевернулся на бок, оперся на локоть и посмотрел на нее: в тусклом освещении комнаты она казалась совсем молоденькой, хотя, наверное, была его чуть старше. Широковатое лицо с маленьким аккуратным носом, маленький рот, из-за помады казавшийся больше, короткая стрижка с челкой. Тело – не то чтобы очень привлекательное, разве что эти ее дорогие сиськи, которые ни в коем случае нельзя было трогать.

– Эй, не смотри на меня так. – Сказала филиппинка. – Могу сделать тебе рукой, если хочешь.

Он промолчал. Завтра нужно было рано вставать и идти в банк, а он вместо того, чтобы хорошенько отдохнуть перед новой ответственной работой, потащился в бордель.

– Ну? – Она пошевелилась, и он почувствовал, что кровь у него на пальцах уже начала засыхать. – Ладно, если так хочешь, могу взять в рот. Дополнительно за это не попрошу. Эй? Ты хочешь или нет?

– Мне завтра на работу, – невпопад ответил Александр.

– А, – Клари́н не повернулась к нему, – ты в банке работаешь?

– Как ты догадалась?

Проститутка постучала указательным пальцем над левой грудью.

– Зеленый значок на воротнике. У меня был один клиент. Симпатичный. – Она наконец повернулась и посмотрела на Александра. Ее большая грудь свесилась на бок, и он осторожно погладил темный бугорок соска. Филиппинка на это никак не отреагировала. – Сказал, что у меня красивый голос и я могла бы работать сэйю[122]. – Уголок ее рта дернулся, как будто она собиралась заплакать, или так просто показалось из-за падавшей на ее лицо тени. – Хороший человек.

– Ты запоминаешь своих клиентов?

– Редко.

– А меня будешь помнить?

– Нет. Завтра утром уже забуду.

– Вот как…

– А ты думал, буду вспоминать тебя всю оставшуюся жизнь? – Из-за акцента было не разобрать, произнесла ли она это с грустью или с насмешкой.

Впоследствии он еще несколько раз наведывался в заведение на старой улочке по дороге к храму Асама-дзиндзя, но Клари́н всякий раз оказывалась занята с клиентом. Из других девушек он хорошо запомнил только одну угрюмую японку, которая, приведя его в номер, прямо в одежде улеглась на кровать и отвернулась к стене. Когда Александр спросил ее, что все это значит, девушка ответила, что не собирается его ублажать, так что пусть он пойдет и нажалуется на нее администратору, чтобы ее уволили.

– Хочу завязать с этим дерьмом и начать новую жизнь, – хмуро пробубнила японка, не поворачиваясь.

– А почему тогда сама не уволишься? – Удивился Александр.

– Да мне как-то неловко. Пусть лучше они сами меня выпрут, – пояснила она и добавила чуть более дружелюбно: – Я уже скопила на первый семестр художественного колледжа, у меня парень художник, живет в сквоте. Там перекантуемся первое время, а потом, может, повезет и будут заказы, он у меня талантливый. Или пойду кассиршей в 7-Eleven. В любом случае к этому дерьму я возвращаться не собираюсь, достало уже смотреть на похотливые рожи незнакомых мужиков, которые только за одним сюда являются.

– Ну да… – Растерянно согласился Александр.

– Не переживай, деньги они тебе вернут. Им не нужны проблемы с иностранцем.

С филиппинкой ему удалось встретиться только в предпоследний вечер перед отъездом на Химакадзиму. Несмотря на ее утверждения, что она не запоминает своих клиентов, Александра она сразу узнала и повела себя с ним почти приветливо.

– Сегодня можно все, у меня нет месячных. – Сообщила Клари́н, коротко поздоровавшись. – Но оральный секс я не беру, ты помнишь.

– Я помню.

Он купил ей в подарок духи Hello Kitty[123]: увидев розовую коробочку со стилизованной кошачьей мордочкой и кружевным узором из сердечек, Клари́н поморщилась.

– Каваий[124]…

– Так я и думал, что тебе не понравится, – кисло ответил Александр.

– Да нет, почему же, очень мило. – Она открыла коробочку, одним движением скрутила пробку и вдохнула приторный аромат. – Просто шлюхам редко дарят подарки.

– Ну… я подумал, хорошо будет, если у тебя останется что-то на память.

– Ага. – Отозвалась Клари́н и поставила флакон на прикроватную тумбочку, в которой хранились всякие необходимые для подобного заведения гигиенические средства.

Он задержался с Клари́н на лишние полчаса: лежа рядом, она привычно отрывисто поинтересовалась:

– Ты скоро уезжаешь?

– Да. Думаю, что уже послезавтра.

– А куда?

– На Химакадзиму.

– Где это?

– Есть такой остров недалеко от Нагоя, отсюда ехать, наверное, часа полтора или чуть больше.

Клари́н помолчала.

– Давно живу в Японии, а такого острова не знаю. Ну, удачи тебе. Может, встретишь там свою любовь. – Она повернулась и поцеловала его в щеку. Губы у нее были сухие и немного шершавые, как язык у кошки.

…Он повернулся на бок, оперся на локоть и посмотрел на Изуми. Та лежала на спине, слегка запрокинув голову и закрыв глаза, ее волосы, разбросанные по подушке, маслянисто поблескивали: в какой-то из дней Изуми сбегала в парикмахерскую, закрасила седину и подстриглась. Теперь на европейский взгляд ей едва ли можно было дать больше тридцати четырех – тридцати пяти. Не красавица, конечно, так ведь если молодая – тоже не обязательно красивая. Он ласково провел пальцами по ее щеке, убрав в сторону блестящую черную прядь.

– Как ваша подруга из Токио? – Не открывая глаз, спросила Изуми. – Вы с ней еще встречались?

– С Томоко? – Переспросил Александр и тотчас осекся. – С ней… нет, мы больше с ней не виделись.

Изуми открыла глаза и внимательно на него посмотрела.

– Не виделись, а уже называете ее по имени.

На улице взвыл ветер, и Александру показалось, что он услышал жалобный скрип старого персикового дерева в саду.

– Для русских нет ничего особенного в том, чтобы называть человека по имени.

– Вот как?.. – Она немного подвинулась, Александр почувствовал тепло ее тела и обнял ее под одеялом.

Она помолчала, как будто собиралась сказать что-то еще, но вместо этого обвила его руками и прижалась теснее.

– Я бы хотела когда-нибудь увидеть вашу страну…

– Мы обязательно как-нибудь поедем туда вместе.

Он услышал ее сдержанный смешок.

– Это так далеко, подумать страшно. Я никогда в жизни не летала на самолете, Арэкусандору-сан, а моя бабушка была уверена, что инженеры договорились с óни, чтобы те таскали их железные лодки по воздуху. Когда в новостях сообщали, что упал самолет и было много жертв, она всегда говорила, что это какой-нибудь óни, должно быть, рассердился, что ему недоплатили и заставили тащить самолет лишнюю тысячу километров, или просто ему взбрело что-то в голову, он и ударил по крылу своей тяжелой дубинкой, и кому только захочется пользоваться таким ненадежным транспортом и покупать за бешеные деньги билеты.

– Сколько летал из России в Японию и обратно, никогда не видел óни, Мацуи-сан.

– Вот как… все равно это немного страшно, Арэкусандору-сан. Так страшно далеко…

После, когда она уснула, прижавшись к нему, он, рассеянно перебирая ее волосы, думал, что, может быть, это не такая уж и глупая идея – остаться на маленьком острове с этой женщиной, которая, наверное, может со временем полюбить его так же сильно, как любила своего Рику. Он попытался скосить глаза, чтобы увидеть лицо Изуми, но из этого ничего не вышло: даже во сне она отворачивалась, будто стыдясь их связи. Вспомнилось, как Такизава из отдела финансового мониторинга, когда они однажды вечером небольшой компанией возвращались с работы, заявил, что не хотел бы ездить в зарубежные командировки, чтобы не встречаться с иностранными женщинами.

– Вы любите только японских женщин, Такизава-сан? – Спросил кто-то из коллег.

– Наоборот! – Беспечно отозвался Такизава. – Я боюсь, что мне пришлось бы остаться где-нибудь в Австралии или в Канаде, если бы я связался с тамошней красоткой! Нельзя же просто заморочить женщине голову и уехать!

– Такизава-сан, но вы же не знаете австралийского!

– В Австралии все говорят на английском.

– У вас и английский ужасный, господин Канагава говорит, что у вас самый отвратительный английский из всех, что он слышал!

Они смеялись, отдыхая от рабочего дня, по пути и навстречу им шли такие же компании возвращавшихся с работы мужчин и женщин в деловых костюмах – обычно по трое-четверо. Александр, запрокинув голову, смотрел в темное небо, на котором виднелся тоненький опрокинутый навзничь серп растущего месяца (как объяснил ему однажды господин Канагава, такой месяц назывался «микадзуки»[125]), и гудела подвесная автострада.

– Не понадобится ей со мной никакого английского! – Отбивался Такизава. – Все эти языки годятся для обсуждения кредитов, а в любви они человеку только мешают!

– Уж конечно!

– Да как же вы выберете, Такизава-сан, – в Австралии небось полно длинноногих красоток! Как поймете, какая из них – ваша судьба?

– Я просто выберу из них ту, что будет больше похожа на японскую девушку!

– На японку?! Стоит ради этого тащиться в такую даль!

– Ну погодите, Такизава-сан, узнает Ёрико о вашей австралийской красотке, она вам устроит!

– Да я же ничего еще не сделал… эй, не нужно говорить об этом Ёрико! – Такизава шутливо закрылся кейсом, как бы защищаясь от рассерженной девушки.

– Да уж, если Ёрико узнает, вам и японский не поможет, Такизава-сан! Это она только с виду тихая!

– Я слышал, однажды она сделала замечание своему начальнику!

– Господину Симабукуро? Да ну, быть такого не может!

– Ээ, мне девчонки с ресепшна говорили, господин Симабукуро перепутал дату на каком-то важном документе, так она сделала ему выговор – из-за двери было слышно!

– Накричала на такого важного начальника?!

– Нет, все же, думаю, это только слухи: господин Симабукуро никак не мог ошибиться с оформлением документов, это, может быть, кто-то другой был.

– Гинко: но ридзитё:![126] – С преувеличенным восхищением выдохнул кто-то из компании, и все рассмеялись.

– Ну если Каваками-сан отругала самого директора банка, то вас, Такизава-сан, она просто убьет, и наш отдел осиротеет! Прощайте, начальник Такизава!

– Прощайте, начальник Такизава!

Они снова расхохотались. Где-то в густой листве деревьев, высаженных вдоль улицы, надрывалась, пытаясь перекричать гул автострады, одинокая цикада.

– А у вас, Арэкусандору-сан, есть в России девушка?

Александр погладил Изуми по плечу, она пошевелилась и что-то тихо сказала во сне.

Утром снова немного потеплело, дождь почти перестал, и сквозь пелену облаков тускло проглянуло солнце. Изуми открыла в доме все окна и затеяла жарить пирожки с капустой и яйцом, решив порадовать своего постояльца очередным русским блюдом. Пирожки получились вкусные, но ничем не напоминавшие те, которые Александр ел в России, – впрочем, об этом он ей говорить не стал и, позавтракав, быстро собрался и отправился к святилищу Хатимана, почему-то уверенный в том, что снова найдет там Кисё. Дорога была пустынной, только несколько раз ему встретились случайные прохожие да у самого входа в святилище – пара пожилых японцев, видимо, муж и жена, которые с поклонами с ним поздоровались, а мужчина, когда Александр ответил на приветствие, остановился, смерил его внимательным взглядом слезящихся глаз и спросил, не турист ли он.

– Да, приехал отдохнуть здесь от большого города.

– В такое время? – Удивился старик. Его жена стояла рядом молча, вежливо улыбаясь и с явным любопытством рассматривая Александра.

– Я люблю дождь, да и людей сейчас совсем немного.

– Да, что правда, то правда. – Тот кивнул: – Людей сейчас почти нет, зато дождя хоть отбавляй. Недавно по телевидению сообщали, что погода может ухудшиться. К тому же в Нисио на днях были подземные толчки.

– Думаете, может случиться землетрясение?

– Толчки были совсем небольшие. – Старик покачал головой. – Три и шесть десятых балла. Может быть, у кого-то там упала настольная лампа или книга с полки.

Александр почувствовал неожиданно накатившую слабость и удивился: он уже давно жил в Японии, и ему не приходило в голову, что нужно бояться землетрясений, тем более толчки от двух до четырех баллов в сейсмически активной зоне – дело обычное, по крайней мере так ему говорили, когда он оформлял документы на рабочую визу.

– Но все-таки следует быть осторожным, если такое случается, – добавил японец. – Землетрясения – это не шутка.

– Не пугайте молодого человека, Игараси-сан, – вмешалась женщина. – Не нужно придавать такое уж большое значение словам моего мужа, он всегда все преувеличивает.

«Дедушка и бабушка Акио?» – удивленно подумал Александр, но вслух говорить ничего не стал и вежливо промолчал.

– Когда это я что преувеличивал? – Возразил старик. – Да ты сама, стоит подуть сильному ветру, начинаешь твердить, что наш дом вот-вот на сторону завалится! А когда стройка была и из Кова навезли техники, ты пугалась, если грузовик проезжал слишком близко от дома и в шкафу звенели тарелки! Скажешь, не было такого?

Женщина замолчала и опустила глаза.

– Спасибо вам большое. – Александр кивнул: – Я буду осторожен.

– А вы интересуетесь синто[127] или просто гуляете? – Неожиданно сменил тему старик.

– Гуляю и интересуюсь, – улыбнулся Александр. – У вас на острове очень красивый храм, я уже бывал здесь на днях.

– А… – Старик пожевал губами, потом кивнул в сторону святилища: – По мне, так дурное место, здесь несколько лет назад утонула девочка, там, чуть подальше, на побережье… говорят, поскользнулась на камнях. Славная была такая девочка, веселая. Я ее хорошо помню, хоть и случилось это давно.

– Игараси-сан, опять вы за свое… – Снова возразила женщина. – Зачем вы оскорбляете ками-сама прямо у ворот их дома?

– Да ну! – Он махнул рукой. – О чем они только думали, твои ками-сама, если прямо у них из-под носа бог смерти забрал невинного ребенка! Или они слепые, или им нет до нас никакого дела, а мы как дураки приносим им подношения. Извините, это я так, ворчу по-стариковски…

– Все в порядке, я слышал эту историю. Очень печально, что так произошло.

– Да уж, нечего сказать, печально. – Старик, явно смущенный своей разговорчивостью, насупился. – Всего вам доброго, надеюсь, вам тут у нас понравится.

– И вам всего доброго. – Александр поклонился. – Спасибо вам большое.

Попрощавшись, он обернулся к святилищу: из-за набежавшего на солнце облака сосновая аллея за серыми ториями казалась погруженной в сумерки. Он снова ощутил прилив слабости во всем теле, сделал несколько шагов и оперся ладонью о тории. Камень под пальцами был прохладный и шершавый на ощупь, весь в крошечных поблескивающих вкраплениях и темных зернышках. Кое-где в трещинах зеленел мох. На левом столбе был вырезан иероглиф 奉, «татэмацуру» – «поклоняться», на правом – 納, «осамэру» – «приносить в дар», вместе они читались как «хо: но:» – «подношение». Постояв так некоторое время, Александр сделал глубокий вдох, оторвал руку от камня и прошел через тории. Ему показалось, что даже звуки здесь были какими-то более приглушенными, хотя на улице было просто тихо, разве что ветви деревьев издавали привычный влажный шелест, сливавшийся с шорохом волн. Омыв руки в тэмидзуя, он, поколебавшись, отпил из бамбукового ковша немного ледяной воды и побрел по тропинке, усыпанной длинными сосновыми иголками: видимо, ночью ветер был довольно сильным. К статуе Хатимана кто-то принес свежие цветы: желтые, фиолетовые и белые хризантемы.

Кисё он нашел не сразу: он ожидал, что официант будет, как в прошлый раз, молиться перед святилищем, но тот вместо этого сидел на нижней деревянной ступеньке возле фигурки комаину с разбитой мордочкой и рассматривал что-то на земле. Подойдя ближе, Александр увидел у его ног большую кошку, которая ела из блюдечка – судя по всему, фарш, смешанный с творогом или тофу. Из-за того что у кошки отсутствовала часть зубов, она то и дело роняла кусочки фарша, недовольно ворчала и подбирала их с земли. Шерсть ее, когда-то белая и шелковистая, была серой из-за пыли и свалявшейся, как у старой плюшевой игрушки, поперек хвоста и спины шли несколько широких темных полос, и на мордочке тоже было темное пятно. Когда кошка в очередной раз выронила еду, Кисё наклонился и осторожно почесал ее за ухом, потом провел ладонью по ее спине, и кошка подняла голову: из-за темного пятна не сразу было понятно, что вместо глаз у нее – два запавших в глазницы черных шрама.

– Здравствуйте, Арэкусандору-сан. Пришли помолиться? – Кисё только слегка повернулся в его сторону.

– Здравствуйте, Кисё. Нет, я просто гулял.

– Ах, да, я совсем забыл, вы ведь не верите в ками-сама.

Александр промолчал, не зная, что на это ответить.

– Это Му, – Кисё кивнул на кошку. – Я вам про нее рассказывал.

– Му?

– Пишется катаканой, просто Му[128].

– Понятно.

Александр подошел, присел рядом с кошкой на корточки и протянул руку, чтобы ее погладить. Му глухо заворчала, а когда он дотронулся до ее шерсти, повернула к Александру слепую мордочку и зашипела.

– Осторожнее, она злая, – предупредил Кисё. – Может и укусить, правда, зубов у нее почти не осталось.

– Но вам она дается гладить.

– Я в последнее время каждый день приношу ей еду. – Он еще раз погладил кошку по голове, она вздрогнула шкурой и издала отрывистый звук, что-то среднее между фырканьем и мурлыканьем. – С некоторыми не сразу получается найти общий язык.

Александр сел рядом с Кисё на ступеньку.

– Думаю забрать ее к себе, – сказал Кисё.

Кошка подавилась куском фарша и кашлянула.

– Зачем она вам? – Удивился Александр.

– Я понимаю, – засмеялся Кисё. – Вы смотрите на Му и видите просто старую облезлую кошку, растерявшую все зубы, да к тому же еще слепую, глухую и с дурным характером…

– Сейчас вы мне скажете, что в молодости она была прекрасной женщиной с несчастливой судьбой, которая неудачно вышла замуж и превратилась из-за этого в бакэ-нэко[129], – перебил Александр.

Кошка, как будто поняв, что говорят о ней, раздраженно пошевелила хвостом.

– Это была бы хорошая история, Арэкусандору-сан, – возразил Кисё. – Но Му – самая обыкновенная кошка, которую взяли в святилище еще котенком, чтобы она ловила мышей и кротов. Я слышал, как-то раз она поймала огромную крысу, сжиравшую приношения ками и пакостившую в святилище. Однажды эта крыса даже прогрызла барабан, который используют на Тако-мацури, спряталась внутри и наутро перепугала служку.

Му, доев свой обед и некоторое время поумывавшись, забралась к Кисё на колени и свернулась калачиком.

– Но теперь, если вдруг случится наводнение, Му вряд ли переживет его, даже если снова спрячется в ящик для пожертвований. Она уже слишком старая для этого.

Александр посмотрел на кошку: ее мохнатый бок мерно поднимался и опускался, мордочка свешивалась вниз, немного не доставая до ступеньки. Время от времени она дергала ухом и пошевеливала усами, как будто ей снился тревожный сон.

– Зря вы меня не слушаете, Арэкусандору-сан. Вам не следовало вчера провожать Ясуду-сан до дома.

– Все равно ничего не получилось, – Александр пожал плечами.

– Не получилось?

– Она рассердилась на меня и убежала.

– А… понятно. – Кисё казался непривычно серьезным. – Все равно, если Акио узнает, от этого будет только хуже.

– Я думал, вы скажете, что у него удар поставлен не хуже моего.

– Ну и это тоже.

Кисё задумчиво погладил лежавшую у него на коленях кошку. Синяки на его лице уже практически исчезли, и, если не присматриваться, можно было их совсем не заметить.

– Странный вы, Кисё. Рассказываете всякие небылицы, говорите загадками. Что вам до этой девушки?

– Может быть, она мне тоже нравится, как и вам. – Кисё наконец улыбнулся. – И мне бы хотелось, чтобы она была счастлива. Разве это странно?

– Не знаю, – Александр пожал плечами. – Наверное, нет.

– Как-то раз мой двоюродный брат в Киото познакомился с девушкой, которая была его намного моложе, почти что в дочери ему годилась…

– Это тот, который лис?

– Ну да, тот самый. Он ее сильно полюбил – лисы вообще влюбчивые, а мой брат в особенности: сколько его помню, он всегда любил женщин, с самого детства, и всегда ему с ними не везло, хотя женским вниманием он обделен никогда не был – сами посудите, какая женщина устоит перед лисом? Так вот, он много тратил на эту девушку и ухаживал за ней, намереваясь сделать ее своей женой, но однажды заметил, что из его коллекции стали пропадать галстуки. Сначала это происходило не часто, но затем – едва ли не каждый день, когда он приводил возлюбленную к себе в гости.

– Она воровала у него галстуки? Как странно…

– Не для себя, конечно! – Кисё засмеялся. – Мой брат стал потихоньку следить за ней и спрашивать знакомых и выяснил, что она дарит его галстуки одному молодому человеку. Тогда он отправился в «Такашимая»[130], купил там самый дорогой галстук из киотского белого шелка, который нашел, и без слов отдал его этой девушке.

– И все?

– И все, – Кисё кивнул. – Конечно, сердце моего брата было на некоторое время разбито, но, думаю, он поступил правильно.

– Я даже не знаю…

– Камата-кун, привет!

Александр вздрогнул от неожиданности и обернулся: на дорожке перед святилищем стояла Кими – совершенно трезвая и почти ненакрашенная. Он с удивлением отметил про себя, что она, пожалуй, не намного старше Томоко, если не ее ровесница, и лицо у нее без косметики хоть и грубоватое, но все равно миловидное. Одета девушка была тоже довольно скромно, в плащ оливкового цвета, закрывавший ее колени, а в руке держала веточку сакаки.

– Здравствуйте, Араи-сан! – Александр встал и вежливо поклонился. Кими ему улыбнулась.

– Здравствуйте, Араи-сан! – Кисё кивнул ей.

– Ээ, да у тебя Му! – Воскликнула Кими, подошла ближе и помахала перед носом Му веточкой. – Му, привет, Му-тян, ойдэ, ойдэ[131], няняня…

Му раздраженно дернула хвостом.

– Осторожнее, она кусается, – предупредил Александр.

Но Кими уже положила руку на спину Му и перебирала пальцами ее грязную клочковатую шерсть.

– Привет, Му, как твои дела, много мышей сегодня поймала? Ээ, Му, совсем ты старая стала, только и делаешь, что спишь с утра до вечера… Да что вы говорите, она же только шипеть умеет, ни разу в жизни никого не укусила. Когда я только пошла в школу, Му уже была такая, только у нее было все в порядке с глазами. Бабушка рассказывала, как-то раз шла мимо святилища, а Му возьми, да и выпрыгни перед ней на дорогу: шерсть вздыблена, и желтые глаза горят, как у о́ни. Бабушка перепугалась и бежала до самого дома – решила, что взаправду встретилась с демоном, только наутро сообразила, что это была всего лишь кошка. Бабушка тогда потеряла свой любимый очешник из черепахового панциря – выпал из сумки, пока она бежала, да так и пропал, и бабушка потом, если узнавала, что мы ходили к святилищу, всегда на нас ворчала и говорила, что здесь живет кошка-нэкомата[132], которая крадет вещи.

– А что случилось с Му? – Спросил Александр. – Почему она ослепла?

– А, вроде бы какая-то инфекция, – Кими пожала плечами. – Камата-кун, ты не знаешь?

Официант покачал головой:

– Я ведь тогда еще не жил на Химакадзиме, Араи-сан.

– Ага… – Кими вздохнула и присела рядом с Александром на ступеньку, мечтательно глядя куда-то вдаль и помахивая веточкой сакаки. Му не обращала на девушку никакого внимания. – А я только с классом в школьные поездки ездила, когда маленькая была. В средней школе нас в Нару возили, у меня олень в парке вытащил из сумочки кошелек и съел все мои карманные деньги[133].

Александр засмеялся.

– Вы, наверное, сильно расстроились?

– Я хотела купить мороженое, там продавалось разных цветов: синее, красное, зеленое, даже черное было. До сих пор иногда думаю, каким оно было на вкус?

– Совсем невкусным, – отозвался Кисё. – В Наре продается самое невкусное мороженое во всей Японии, Араи-сан, это ведь туристический город. Синее на вкус как чернила шариковой ручки, красное – как та краска, которой красят пожарные щиты, а зеленое… какое же на вкус зеленое?

– Как старый-престарый маття, – подсказал Александр.

– Верно, как очень старый маття, который не хранили в холодильнике. А черное – как сажа.

Кими поднесла веточку к губам и улыбнулась.

– Ты и вправду добрый, Камата-кун. Сильно я вчера напилась, да? Приставала небось ко всем подряд?

– Совсем нет, – не моргнув глазом соврал официант. – Вы вели себя очень скромно, Араи-сан.

– Я к китайцам не приставала? – С ноткой беспокойства уточнила Кими.

– Нет, Араи-сан, хотя один из китайских туристов действительно пытался с вами познакомиться, но вы вежливо отказали ему, как поступила бы на вашем месте любая порядочная девушка.

– Это хорошо, – Кими вздохнула с облегчением, – а то будут еще думать, что у наших женщин ни стыда нет, ни совести. Неужто и к тебе не приставала, ну, признайся честно?

– Я ничего подобного не заметил, Араи-сан.

– Ээ, да ты просто до-обрый, Камата-кун, – растягивая слова, как будто она снова была навеселе, повторила Кими, вдруг потянулась, едва не толкнув Александра, и погладила Кисё по голове, глубоко запустив пальцы в его медно-рыжие волосы. – Небось я навела вчера в вашем ресторанчике шороху, то-то старик Фурукава, встретив меня сегодня утром на улице, обругал меня последними словами и даже плюнул на землю.

– Фурукава-сан просто слишком строг к людям, не стоит обращать на это внимание. Он человек прежних порядков.

– Ну коне-ечно! – Кими отпустила его волосы, напоследок пару раз хорошенько дернув. – Скажи еще, что это его обычная манера общаться с посетителями, а мы с Момоэ были учтивы, как внучки императора, – я ее вчера еле до дома дотащила, так она нагрузилась!

– Это с каждым может случиться, Араи-сан, – невозмутимо ответил Кисё. – В пятницу вечером нельзя осуждать человека за то, что он немного выпил.

– А ты сам когда-нибудь напивался, Камата-кун? Ну, скажи честно!

– О да, однажды я сильно напился на празднике Обон[134] в середине августа. Мы с приятелями тогда нарядились ёкаями и устроили ночное шествие сотни демонов[135].

– Скажи еще, что тогда тоже была пятница! – Кими в шутку толкнула Кисё кулаком в плечо.

– В пятницу даже призраку не стыдно напиться, Араи-сан. Мои друзья, увидев, что со мной приключилось, решили подшутить надо мной и вместо того, чтобы отвести домой или, на худой конец, в полицейский участок, под утро притащили меня в сквер возле младшей школы и не только не удосужились снять с меня маску демона, так еще и прицепили вторую мне на затылок.

– Ну и видок был у тебя, Камата-кун!

– Это точно, – согласился Кисё. – Ребятишки, увидев, как я иду им навстречу, пошатываясь с похмелья, с визгом бросились врассыпную.

– Могу себе представить! – Кими засмеялась, запрокинув голову. – Даже если бы ты снял маску со своего лица, на затылке у тебя осталась бы вторая страшная рожа! А знаете, – отсмеявшись, она обратилась к Александру, – Камата ведь у нас совсем недавно, пары месяцев еще не прошло с его приезда.

– Правда? – Из вежливости Александр изобразил удивление. – Неужели?

– Араи-сан ошибается, – мягко поправил Кисё. – Я здесь уже гораздо больше двух месяцев, да и…

– А вот и нет! – Кими не дала ему договорить. – В середине лета у Момоэ был день рождения, а ты приехал намного позже, когда уже начало холодать, и на следующий день после того, как ты приехал, зарядили дожди. Рано в этом году испортилась погода… – Она немного нахмурилась. – Такое ощущение, что ты здесь уже всем свой, Камата-кун, все тебя знают. Да уж, ты прямо-таки местная знаменитость, и половина острова с тобой на «ты», – вон, даже со старой Му успел подружиться.

– Вот как… – Кисё помедлил, раздумывая над ответом. – В тот день меня так сильно укачало на пароме, что, сойдя на берег, я чуть было не упал в обморок, и несколько человек пришли мне на помощь и отвели в сувенирный магазин в Восточном порту, чтобы привести в чувство.

– Да, и ты их так перепугал, что по вечерам на той неделе в «Тако» только тебя и обсуждали. – Она повернулась к Александру: – Представьте, он рассказал всем историю, совсем не похожую на те, что он обычно рассказывает, в ней не было совсем ничего забавного.

– Араи-сан, может быть, этого не нужно… – Мягко запротестовал Кисё.

– Ээ, да все быстро поняли, что он бредит или выпил лишнего! – Кими взмахнула веточкой, едва не задев Кисё по носу. – Ну представьте только, он говорил, что убил кого-то!

Несмотря на то что Кими сообщила это совершенно беззаботным тоном, по спине у Александра пробежал холодок. Он взглянул на небо – серое и низкое, все состоявшее из клубящегося влажного тумана, над которым ничего не было, кроме промозглой темноты, – и ему захотелось оказаться где угодно, только не здесь, пить виски хайбол в уютном баре где-нибудь на тихой узкой улочке в Нагоя и слушать Такизаву, рассказывающего про свои очередные воображаемые приключения с женщинами, которых он чуть ли не каждый день водит в лав-отели[136], или даже оформлять в банке документы на кредит какой-нибудь молодой семье – все что угодно, только бы не сидеть здесь в компании Кисё, Кими и старой кошки Му на узкой полоске священной земли, с трех сторон окруженной морем.

– Он сказал, что у него была девушка в Токио, которую он отвел на Радужный мост, чтобы вместе с ней броситься в Токийский залив, – сказала Кими. – Они вместе все заранее спланировали, поднялись на мост в прохладный день под самое закрытие, когда народу было совсем немного, и прошли почти до середины, любуясь видом внутренней гавани и Токийской телебашни, а Момоко-сан[137] – видите, я и имя запомнила, ну ведь его так часто поминали потом, да и на имя моей подруги похоже, – так вот, Момоко-сан надела свое самое красивое платье – белое с нежно-розовыми цветами персика. Он говорил, в тот день она была очень красива, как будто именно этого ему было особенно жаль.

Александр мельком взглянул на Кисё: тот молча гладил лежавшую у него на коленях кошку, и по выражению его лица ничего нельзя было понять.

– Они дождались, когда вокруг никого не будет, кроме проносящихся мимо машин, и перелезли через заграждение: я-то сама никогда не бывала на Радужном мосту, но уж наверняка там высокое заграждение, у нас на пристани и то загородка сделана, чтобы ребятишки не лазали, так что, наверное, девушка в платье с цветами персика ни за что бы сама не перелезла, и ему пришлось ей помогать. А когда они оказались с другой стороны заграждения, Момоко-сан хотела обнять его, чтобы вместе с ним упасть в воду, вот только в последний момент он испугался и изо всей силы оттолкнул ее обеими руками, вот так, – Кими выставила перед собой руки с раскрытыми ладонями и показала, как он толкнул девушку, – и она упала с моста одна…

– Араи-сан… – Снова попытался перебить ее Кисё.

– Да ладно тебе, Камата-кун! – Кими явно была намерена досказать все до конца. – Он так исступленно твердил об этом, что как будто своими руками убил бедную девушку и что нашли ее только спустя несколько дней – в превратившемся в лохмотья платье и всю обглоданную морской живностью – что ему едва не поверили. Хорошо, что продавщица, в тот день работала Ёсида-сан[138], так вот, она вспомнила, что накануне по телевизору в новостях рассказывали, что какой-то ненормальный действительно попытался броситься вместе со своей девушкой с Радужного моста – тот псих на Камату совсем был не похож. Он был одержим мыслью о двойном самоубийстве, как писатель или художник какой, а уговорить влюбленную дурочку ему особенного труда не составило, вот только она погибла, а он остался жить, – очень надеюсь, что его теперь надолго посадят.

– Араи-сан…

Кими глубоко вздохнула, как будто сама до конца не веря, что ей удалось так подробно все припомнить.

– Уж конечно, это произвело большое впечатление, что ты, Камата-кун, так близко к сердцу принял чужую беду, так что даже вообразил, будто это ты виноват в гибели бедной Момоко-сан – ей вроде бы и шестнадцати на тот момент не исполнилось, школьница еще была… Только ты не обижайся на меня, Камата-кун, но ведь и так весь остров знает, как было дело.

– Мне немного стыдно, что я тогда всех напугал. – Кисё покачал головой: – Я и вправду был в тот день не совсем здоров.

– Зато все сразу узнали, какой ты добрый. – Она снова наклонилась и потеребила его за рукав. Александр постарался отстраниться, чтобы не соприкоснуться с ней: ему подумалось вдруг, что Кими, должно быть, разгоряченная, как после бега. – Ты же сам сказал, такое время от времени с каждым случается.

Кисё наконец снова улыбнулся:

– Это верно, Араи-сан, да ведь Арэкусандору-сан будет теперь думать про меня невесть что.

– Не беспокойтесь, Кисё, не буду.

– Ну вот видишь, твой иностранный друг тоже все понимает! Брось, Камата-кун, никому и в голову не придет тебя осуждать.

Кисё в ответ на это только покачал головой.

– Ну вот и хорошо! – Она встала, отряхнула ладонью подол своего плаща и поклонилась: – Засиделась я тут с вами, а у меня еще дел полно. Хороших вам выходных!

– И вам хороших выходных, Араи-сан. – Кисё, похоже, и правда совсем не сердился на девушку. – Пусть ками-сама будут к вам благосклонны и исполнят ваши желания.

– Все-таки смешной ты, Камата-кун! – Она легонько ткнула его пальцами в плечо, снова поклонилась, на этот раз в шутку, как кланяются иногда дети, прощаясь друг с другом после школы. – Я принесла твоим ками-сама мелочь, которая накопилась за всю неделю, и вот, – она помахала в воздухе веточкой сакаки. – Я так и думала, что встречу тебя здесь, специально для тебя ее взяла!

– Я вижу, Араи-сан.

– Поставлю к твоей, пусть стоят рядом. – Она взглянула на Александра: – Вы только не подумайте ничего, он мне совсем не нравится.

Кими поднялась на вторую ступеньку, бросила мелочь в ящик для пожертвований, дважды поклонилась, хлопнула в ладоши, снова поклонилась, ухватилась обеими руками за веревку и с такой силой потрясла ее, что даже Му вздрогнула от бряцанья круглого, похожего на гигантский желудь колокола. Потом Кими долго стояла неподвижно, опустив голову и закрыв глаза, так что Александру подумалось, что девушка, пожалуй, относится к этому серьезнее, чем хочет показать. Уходя, она помахала рукой и, пройдя через тории, пропала из виду, скрывшись в тени деревьев. «Как будто и вправду покинула мир духов и вернулась в мир живых», – рассеянно подумал Александр.

– Хорошая девушка, – задумчиво сказал Кисё.

– Вы ей нравитесь.

– Что?

– Вы ей нравитесь, уж в этом можете мне поверить, – повторил Александр. – Мне кажется, она в вас даже немного влюблена.

– Что ж, очень может быть. Думаю, вы правы.

Александр еще некоторое время посидел на ступеньке, ожидая, что Кисё скажет что-нибудь еще, но тот молчал, погрузившись в задумчивость. Му, крепко уснувшая у него на коленях, лежала совсем неподвижно, только ее бок, покрытый пыльной клочковатой шерстью, мерно поднимался и опускался. С неба начинало накрапывать, пока что не очень сильно, но было понятно, что до вечера, скорее всего, опять будет идти дождь – впрочем, прогноз погоды на ближайшую пару недель обещал только ухудшение: ведущие утренней программы, которую смотрела Изуми, обсуждали сегодня затянувшийся сезон тайфунов и советовали тем, кто собирается выходить из дома, не полагаться на общественный транспорт и брать напрокат лодки («Если так и дальше продолжится, лодки можно будет смело покупать, а особенно предприимчивые люди смогут открыть магазины модных дождевиков и резиновых сапог, у женщин они будут пользоваться спросом; скажите, дорогие зрительницы, вы согласны на пару дизайнерских резиновых сапожек взамен ваших туфелек?» Изуми, ставя на стол чайник свежезаваренного чая, рассеянно улыбалась).

– Скажите, Арэкусандору-сан, вам нравится работать в банке? – Неожиданно спросил Кисё.

– Даже не знаю. Работа как работа, не хуже и не лучше любой другой.

– Вот как…

– А вам нравится работать официантом?

Кисё пожал плечами:

– Ну конечно. Это очень интересная работа, хотя она и может показаться кому-то скучной и годящейся только на арубайто[139] для студентов по обмену. Но для того, кто любит общаться с людьми, это просто работа мечты, уж поверьте мне. Если подходить к делу с душой, можно быстро узнать людей и услышать множество историй.

– Вот как… так, значит, вы путешествуете по Японии и каждый раз на новом месте устраиваетесь в кафе и рестораны, где собираются местные? И как узнаете, куда лучше обратиться?

– Социальные сети и интернет-форумы, – коротко ответил Кисё. – Но я не всегда работаю в ресторанах. Иногда нанимаюсь в круглосуточные комбини типа FamilyMart или Lawson, несколько раз даже работал в гостиницах – все зависит от того, где нужны лишние руки. Всего не перечислишь: как вы уже поняли, надолго я нигде не задерживаюсь, месяц-два, а потом ищу новое место. Честно сказать, я и сам уже потерял счет своим работам.

– Интересно. Это подошло бы, наверное, для писателя.

– О нет, что вы! Я не писатель!

– А по вам не скажешь, выдумывать вы горазды.

– По правде, один мой хороший знакомый со времен института стал писателем, его книги печатает издательство Кадокава[140], так что он самый настоящий писатель. После того как он перебрался в Токио, не припомню, чтобы он много путешествовал – подозреваю, что он ходит только в ближайший супермаркет да ездит на встречи со своими читателями. Когда я бываю в столице, мы тоже встречаемся – всегда в одном и том же кафе возле его дома, и он всякий раз говорит, что мои истории никуда не годятся. Впрочем, иногда он использует их в своих произведениях. – Кисё рассмеялся.

Александр внимательно посмотрел на него: японцы никогда не казались ему загадочными, и все эти разговоры про непроницаемые лица и вежливую замкнутость азиатов он еще со времен института считал скорее проявлением европейской ограниченности и зацикленности на своих привычках, как будто писать можно только буквами, а за обедом пользоваться исключительно вилкой и ложкой, но за дружелюбной разговорчивостью и почти неизменной улыбкой его собеседника ему сейчас представлялась одна только непроницаемая мгла кружащейся водяной пыли.

– Вам никогда не хотелось где-нибудь остаться?

– В Японии множество прекрасных мест, Арэкусандору-сан, – уклончиво ответил официант.

– Вы же понимаете, что я не об этом.

– Вы про Араи-сан? – Кисё почесал спящую Му за ухом, она сердито фыркнула во сне. – Конечно, мне много где хотелось остаться, и здесь, наверное, я бы хотел остаться больше всего. Но… – Он помедлил.

– Но?..

– Это зависит не от меня, Арэкусандору-сан, – вежливо, но твердо сказал официант. – Когда придет время, я оставлю работу в «Тако» и уеду с Химакадзимы.

– Она расстроится.

– Как и Мацуи-сан, когда уедете вы. – Кисё повернулся к нему: – Вы ведь это понимаете?

Александр опустил взгляд.

– Не подумайте ничего, Арэкусандору-сан, я вас не осуждаю, – продолжал Кисё. – Может быть, так будет лучше, кто знает. Вам же известно, как погиб ее муж?

– Кажется, он утонул в море.

– Верно. Но незадолго до того случая, выпив пару кружек пива в «Тако», он рассказывал, что видел, будто бы рыбы под водой разговаривают друг с другом – совсем как люди. Вроде как на его глазах здоровенная макрель и пятнистая торафугу обсуждали, какие наряды им лучше выбрать на свадьбу лангуста в следующем месяце и стоит ли вообще тратить на обновки такую уйму денег, ведь может статься, до следующего месяца новая невеста лангуста угодит в сеть, как это случилось с предыдущей, бедняжкой, пусть ей будет хорошо во дворце морского дракона. Все, конечно, тогда над мужем Мацуи-сан посмеялись и посоветовали ему не выпивать лишнего перед работой, а уж если выпил, не перегибаться через борт и не вглядываться в волны – мало ли что там может примерещиться. Жене он об этом рассказывать не стал, боялся ее напугать, но советам друзей не последовал – наоборот, как идти в рейс, всегда брал с собой бутылку сакэ или разбавленного виски, а потом, вернувшись на берег, подолгу сидел на бетонных волнорезах и вглядывался в море – ждал, когда хмель из головы полностью выветрится, чтобы не идти домой в таком виде. Муж Мацуи-сан, судя по всему, был не из болтливых, а после того, как приятели подняли его на смех, так и вовсе замкнулся в себе, только и думал, что о бутылке да о своих разговаривающих рыбах, и из рейсов стал часто возвращаться совсем без улова. Мацуи-сан из сил выбивалась, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Он, конечно, и сам понимал, что так дело не пойдет, рыбак ведь живет своим промыслом: нет рыбы – нечем платить за сейнер и за оборудование и недолго оказаться в долгах, а то и вовсе остаться без работы.

– Думаете, он потерял осторожность и вышел в море в тайфун, надеясь поправить свое положение?

– Кто знает… – Кисё улыбнулся. – По слухам, муж Мацуи-сан и вправду вышел в море в разгар шторма, а когда отошел довольно далеко от берега, увидел, что у самого борта сейнера показалась пара тунцов, один из них обернулся, посмотрел на рыбака и говорит другому: «Гляди-ка, это ведь тот самый Рику-кун, который извел добрую половину наших родственников!» Тогда Мацуи-сан не выдержал и сам бросился в море, а сейнер, лишившись управления, налетел на прибрежные скалы. Мацуи-сан очень убивалась по своему мужу: говорят, за год как на десять лет состарилась, но мне лично кажется, она все еще очень привлекательная женщина.

Александр покачал головой:

– Когда вы только успеваете все это придумывать?

Кисё усмехнулся:

– Смерть человека так печальна, Арэкусандору-сан. Это ведь кто-то из ваших европейских писателей сказал, что вместе с человеком исчезает целый мир?

Александр пожал плечами.

– Как бы то ни было, я согласен с этим, ведь даже у простого рыбака есть целый мир, который он уносит с собой в могилу. Большинство людей умирает незаметно, но горе их близких не становится от этого меньше. Разве какая-нибудь необычная история – не лучший способ справиться с этой неизбежностью? – Он повернулся и заглянул Александру в глаза. Потревоженная Му проснулась, поводила из стороны в сторону слепой головой, недовольно чихнула, спрыгнула с колен Кисё и скрылась за углом святилища. Александр заметил, что она прихрамывает на заднюю лапу.

– Не знаю. Вам лучше знать, это же ваши небылицы.

– Погода ухудшается, Арэкусандору-сан, скоро со стороны Окинавы придет большой тайфун. Вы можете верить в то, что это гнев Сусано-о-но-Микото[141], или считать тайфун просто большим тропическим циклоном, но вам правда лучше уехать с острова и переждать его в крупном городе.

– В прогнозе погоды сегодня ничего такого не было.

Кисё вздохнул и поднялся.

– Вас ничем не убедишь, Арэкусандору-сан. У меня на сегодня еще есть дела, поэтому я вынужден с вами попрощаться. – Он поклонился. – Я все же надеюсь, что вы хорошо подумаете и решите прислушаться к моим словам.

Александр неопределенно кивнул в ответ.

– Саё: нара[142], Арэкусандору-сан. Желаю вам хороших выходных. – Он снова поклонился – может быть, чуть ниже, чем того требовала простая вежливость, и поднялся по ступенькам святилища. Александр услышал, как зазвенели брошенные в ящик для пожертвований монетки.

Изуми встретила его на пороге дома: лицо у нее было смущенное и виноватое.

– Арэкусандору-сан… вы так быстро вернулись.

Он снял уличную обувь и удивленно взглянул на хозяйку:

– Дождь на улице становится сильнее. Вы меня как будто ждали, Мацуи-сан?

Она скомкала в пальцах мягкую ткань своей юбки.

– Арэкусандору-сан… к вам тут пришли… – Она неловко и не к месту поклонилась. – Я думаю, может быть, вам не стоит разговаривать с этим человеком?

Он снял куртку, сверху уже совсем мокрую. Изуми забрала ее.

– Вам не стоит разговаривать с этим человеком, Арэкусандору-сан, – повторила хозяйка. – Лучше уйдите, я сама соберу ваши вещи и принесу, куда скажете. «Хаябуса» до порта Кова ходит каждый час, а если ее отменят, можно попросить кого-нибудь из рыбаков довезти. За две с половиной тысячи иен любой из них согласится, это всего лишь в два раза дороже билета в одну сторону… Я вас очень прошу, уезжайте с Химакадзимы.

– Послушайте, Мацуи-сан…

Она тихо то ли вздохнула, то ли всхлипнула. Александр испугался, что сейчас она заплачет, и быстро прошел мимо нее, задев плечом стену коридора и поморщившись от неожиданно резкой боли.

В кухне, как он и думал, его ждал Акио. Изуми заварила ему чай и поставила на стол несколько тарелок со сластями: вараби-моти[143] и печеньем-монакой[144] из воздушного рисового теста. Судя по всему, парень к угощению не притрагивался и даже чай едва ли пил: он сидел за столом, похожий на самурая из фильмов Акиры Куросавы[145]: широко расставив ноги, подперев кулаком щеку и угрюмо уставившись в дверной проем. Александр прикинул, что, хоть Акио и пониже его ростом, зато шире в плечах и явно сильнее – скорее всего, здесь на острове он занимается тяжелой работой. Если он захочет драться, шансы у Александра плохие.

– Оссу![146] – Протянул Акио, увидев Александра. – Давно не виделись, амэрика-дзин.

– Здравствуйте, Игараси-сан. – Александр постарался, чтобы его голос звучал как можно более спокойно. – Только я не американец, я из России.

– Да плевать мне, откуда ты там приперся! – Акио едва не вскочил с места, но сдержался. – Как по мне, лучше бы ты поскорее убрался обратно, и чем дальше, тем лучше, придурок!

– Послушайте…

– Нет, это ты меня послушай! Кто разрешил тебе клеиться к моей девушке?! Ты провожал ее вчера до дома, а?! Ведь провожал?!

Александр почувствовал за спиной движение: Изуми осторожно проскользнула в кухню и теперь переводила испуганный взгляд то на него, то на Акио. Глаза у нее все еще были на мокром месте.

– Вы не беспокойтесь, Мацуи-сан, я его в вашем доме бить не стану, – сказал Акио неожиданно извиняющимся тоном, затем снова взглянул на Александра: – Ну что, амэ-ко[147], пойдем на побережье, выясним отношения? Я знаю там одно тихое место, где нам никто не помешает.

Александр с напускным равнодушием пожал плечами:

– Я не против, Игараси-сан, если вы так хотите выяснить отношения.

Акио криво усмехнулся.

– Акио-кун, – Изуми посмотрела на него умоляюще, – я ведь знала тебя еще ребенком, ты всегда был таким добрым воспитанным мальчиком. Что ты теперь придумал?

– Это мое дело с этим американцем, Мацуи-сан, пожалуйста, не вмешивайтесь, – грубовато, но не слишком уверенно отмахнулся Акио. – Он решил, что может увести у меня мою Томоко! Слышь, придурок, да ты не стоишь такой девушки, как Томоко! Езжай обратно в свою Америку и найди себе там девчонку!

– А вот это уж вас совсем не касается, где мне искать себе девушку, Игараси-сан! – Огрызнулся Александр.

В саду от сильного порыва ветра застонало старое персиковое дерево. Александр вспомнил, как на днях Изуми жаловалась, что в его ветвях сплел паутину большой дзёрогумо[148]. Большинство японцев относились к этим паукам, умиравшим с наступлением холодов, совершенно равнодушно, но Изуми сказала, если большой паук вдруг ни с того ни с сего появился в саду, то обязательно случится беда, и что в детстве ее однажды укусил дзёрогумо – ранка потом долго болела, и на ее месте остались два маленьких белых пятнышка. Александру подумалось, что перед тем, как уехать в Нагоя, нужно поймать паука в какую-нибудь коробку и выпустить подальше от дома.

– Ну так что? – Акио поднялся со стула, не переставая сверлить Александра взглядом. – Ты пойдешь или струсил?

– Пойдемте, Игараси-сан.

Александр вежливо поклонился Изуми:

– Я скоро вернусь, Мацуи-сан.

Она только неуверенно кивнула в ответ.

На побережье, куда привел его Акио, было и впрямь пустынно: по-видимому, сюда даже в туристический сезон почти никто не заглядывал. Со стороны дороги берег был скрыт густыми зарослями давно не стриженной камелии, на влажных камнях валялись комья мертвых водорослей и мелкий мусор: сухие стебли тростника, обрывки рыболовецких снастей, крышки от пластиковых бутылок и рыбья чешуя; чуть поодаль на берегу были свалены никому не нужные доски, ржавые якоря сейнеров, поросшие ракушками, и выброшенный кем-то старый телевизор с торчащей вверх трубкой кинескопа. Александр подумал, что в России дети, наверное, давно бы его разбили. Он перевел взгляд на Акио: тот стоял напротив, сунув руки в карманы, и пинал носком кроссовка пустую ракушку: перекатываясь по плоским камням, она издавала тихий фарфоровый стук. На лице Акио краснела свежая царапина: продираясь через заросли, они оба порядком исцарапались, испачкали одежду в паутине и перепугали целую армию обосновавшихся в кустах насекомых и мелких птиц. За все то время, что они шли сюда от дома, парень не проронил ни слова и даже не взглянул на своего соперника. Александр сунул руку в карман: уходя, он, сам не зная зачем, взял со стола несколько завернутых в прозрачную бумагу печений.

– Ну-у… – Наконец протянул Акио. – Что будем делать, амэрика-дзин?

– Это вам решать, Игараси-сан. Вы меня сюда притащили.

От пряного запаха моря и гниющих на берегу водорослей и моллюсков щипало в носу и слезились глаза.

Акио вздохнул и отвернулся, уставившись в сторону Нагоя. На некотором отдалении от берега из моря торчало несколько крупных острых камней, на которых была заметна скудная растительность.

– Японские острова, – невесело усмехнулся Акио.

– Нас в институте учили, как запомнить иероглиф «остров»: даже самая маленькая гора, на которую может сесть птица, уже считается островом[149].

– Никогда об этом не задумывался. – Похоже, Акио уже не собирался затевать драку и был рад смене темы. – Но я, вообще-то, в кандзи[150] не очень силен. В школе я плохо учился, вечно путал иероглифы «дерево» и «книга»[151]. Никогда бы не подумал, что на меня обратит внимание такая девушка, как Томоко.

– Девушки не всегда влюбляются в отличников.

– Да ну? – Акио искоса посмотрел на Александра. – Ты-то что об этом знаешь, умник? Ты вообще кто, банковский менеджер?

– Меня уволили, – просто сказал Александр.

– Ээ? Ты серьезно? – Акио сухо рассмеялся.

Александр пожал плечами.

– Уволили! – Повторил Акио. – Так ты, значит, никакой не умник, а просто неудачник! И что ты такого натворил? Приставал к жене своего начальника?

На один из торчащих из воды крошечных островков уселся грязный дикий баклан и принялся чистить перья, периодически недоверчиво поглядывая на людей. «У иероглифа «птица» есть клюв, два глаза и ключ «огонь», который для удобства запоминания можно считать хвостом из четырех перьев». У сидевшего на камнях баклана в хвосте едва ли нашлось бы больше.

– У[152], – коротко назвал баклана Акио, наклонился, подобрал с земли камешек и бросил в птицу: камешек плюхнулся в воду в паре метров от островка, баклан расправил крылья, издал презрительный сиплый крик и снова занялся своим оперением. – Вот придурок! Ты только посмотри на него!

– К Кисё вы ее не ревнуете.

– Что? – Не понял Акио.

– К Камате-сану, официанту из «Тако».

– С чего это я буду ревновать девушку к своему лучшему другу? – С нескрываемым удивлением спросил Акио.

– Лучшему другу?

– Ну да.

– Разве…

– Чего? – Акио взял с земли еще один камешек и, сильно размахнувшись, снова швырнул в баклана: на этот раз камешек с еле слышным стуком ударился о темный, изрезанный глубокими трещинами отвесный берег.

– Я думал, Кисё здесь совсем недавно. Он говорил, что родился в Осаке… хотя…

– В какой еще Осаке? – Акио наклонился и собрал еще несколько камней – он явно не собирался успокаиваться, пока не сгонит баклана с его каменистого насеста. – Ну и горазд же он врать, этот Камата! Да он с соседнего острова, с Сакусимы, – считай, что местный. Я несколько лет назад решил туда съездить – посмотреть на тамошние скульптуры, а то все было не собраться, «Хаябуса»-то между нашими островами не ходит, нужно ехать через Нисио, а этот Нисио, я тебе скажу, тот еще городишко.

– А что с ним не так?

– Аа, – Акио махнул рукой, – вы, иностранцы, думаете, будто вся Япония похожа на Акихабару[153], а многие японцы, которые живут в крупных городах, считают, что таких островков, как Химакадзима, просто не существует. Один придурок из Фукуоки как-то на меня вытаращился, услышав, откуда я родом. Проедься от Нагоя на пригородной электричке и окажешься в какой-нибудь дыре вроде Тирю или Нисио – настоящая провинция, пыль на улицах, детские площадки с поломанными качелями, унылые домишки, а вокруг города сплошняком – чайные плантации. Один мой школьный приятель несколько лет назад женился на девчонке из Нисио и переехал к ней – вроде как их захолустье чуть получше нашего. У них маленький чайный магазинчик, он сидит там с утра до вечера с этим своим чаем, старыми открытками и кошками.

– Кошками?

– Ну да, его жена собирает фигурки манэки-нэко и выставляет их на полках – мол, это должно привлечь покупателей, только никого это, понятное дело, не интересует. Поднятая левая лапа привлекает клиентов, поднятая правая лапа привлекает деньги, а уж если обе лапы подняты, так во всем тебе будет удача. Китайцы, прикинь, придумали делать фигурки с батарейкой внутри, так что кошка сидит и натурально качает лапой, одной батарейки ей на полтора года хватает. Такие у его женушки тоже есть, а он, короче, так и сидит там, как приклеенный. В обед к нему бегает девчонка из соседней лавки – ну, первый-то раз она к нему просто тысячу иен разменять забежала, вот и все развлечение.

– Вот как…

– Он приезжал как-то, жаловался, что ему не хватает моря, до порта там или ехать, или топать на своих двоих через чайные плантации. Ну и от девчонки этой мало проку – ноет теперь ему, как все бабы. – Акио сплюнул на землю и перевернул носком ботинка несколько камней. – Говорил, как-то раз он в этом своем Нисио заблудился под вечер, и в темноте ему почудилось, что вокруг не поле, а волны, из которых высовываются рыбьи головы, и что вода вот-вот поднимется, и он утонет. Он со страху завопил и бросился через чайные кусты напролом, все штаны и рубашку себе изорвал, пока его не поймал какой-то задержавшийся допоздна рабочий и не двинул хорошенько по физиономии, чтобы мозги на место встали. Приятель говорил, в жизни не слышал, чтобы человек произносил вслух такие слова.

– Ничего себе…

– Вот через этот самый Нисио и нужно ехать на Сакусиму, сам понимаешь, лишний раз не захочется, – заключил Акио. – Там все побережье утыкано современным искусством, прямо тебе бесплатный музей под открытым небом, только чайками немного загажен, ну и еще куча велосипедистов, которые считают, что любая тропинка – это велосипедная дорожка. Короче, я поехал туда в дождливый день – думал, посмотрю на это их искусство, а от дождя мне ничего не сделается, не привыкать. Ну и навернулся с бетонной башки какого-то ёкая, или что это была за херня, которая прямо из земли торчала, а еще говорят, все это суеверие.

– И что, сильно ударились?

Акио бросил в баклана целую пригоршню камней, большая часть из них упала в воду. Баклан взъерошил перья, посмотрел на обидчика блестящим черным глазом и коротко каркнул: Александру показалось, что он произнес на своем птичьем языке какое-то ругательство.

– Вот сволочь. Ну да, приложился головой о бетон и потерял сознание, приобщился, называется, к современному искусству. А Камата меня там нашел и вызвал «Скорую», и потом еще навещал в больнице – так и познакомились. Он вообще нормальный парень, странный только немного.

– Немного… – Повторил за ним Александр. – Да уж…

– Ну да, сказал тогда, мол, не пришло еще ваше время сражаться с демонами, Игараси-сан.

– Что, так и сказал?

– Моим старикам он сразу очень понравился, – отозвался Акио, примериваясь, как бы на этот раз попасть камнем поближе к баклану. – Они у меня любят всякие такие истории, я вообще думаю, это старики все выдумывают, всяких там ками-сама и óни, потому что сами до усрачки боятся смерти. Ну давай, сволочь, улетай уже!

Новая россыпь камней ударилась о бакланью крепость, но тот, как будто насмехаясь, снова расправил большие потрепанные крылья, потряс ими в воздухе, сложил и потоптался по камню перепончатыми лапами, устраиваясь поудобнее.

– Вали оттуда! Сваливай! – Заорал Акио, приставив ладони рупором ко рту. – Это мой остров, ты, грязный вонючий птичий придурок!

– Так, значит, Кисё вам жизнь тогда спас? – Задумчиво проговорил Александр.

– Чего? Аа, ксокураэ![154] Никак не хочет улетать, сволочная птица! Ну да, считай, он меня тогда спас, а то не знаю, сколько бы я там еще провалялся – может, только наутро бы нашли. По правде, амэрика-дзин-сан, когда я ему сказал, что, может, если бы он меня тогда не нашел и не вызвал «Скорую», я бы к утру там помер, он возьми, да и рассмейся, как будто я ему анекдот какой рассказал. – Акио отвернулся от баклана и взглянул на Александра: – Такие вот дела.

– Понятно, – Александр кивнул. – А вы вообще не думали, как он там оказался?

– Чего? В смысле – «как оказался»?

– Ну дождливый день, пустое побережье… разве многие люди гуляют в такую погоду?

– Да кто ж его знает. – Акио пожал плечами: – Я же говорю, странный он парень, его не поймешь. Может, у него какое дело и было. Я к нему потом ездил пару раз на Сакусиму в гости, разговорился с его соседкой, так она мне рассказала, что Камата вроде дружил одно время с ее дочкой, так что она даже забеспокоилась: мало ли что, дочка-то еще совсем сопля, в средней школе учится. Но, говорила, ничего такого, милый, мол, молодой человек, вежливый, так что она постепенно успокоилась, а однажды он возьми и подари ее дочке щенка сиба-ину: мамаша, правда, не особенно обрадовалась, потому что у них уже была точь-в-точь такая же собака, только старая, но разрешила оставить, не отнимешь же у ребенка подарок, к тому же живое существо. Так вот… через пару дней их старая собака ни с того ни с сего выбежала на дорогу и попала под машину, так что сразу насмерть, только завизжать напоследок успела. Тетка эта, сказала, так перепугалась, что чуть не на следующий день поехала в Нагоя в святилище Ацута-дзингу молиться богине Аматэрасу[155] и покупать защитные талисманы, хотя сама и не верующая. И дочке своей запретила с Каматой разговаривать – мол, поклонилась при встрече и дальше пошла, нечего навлекать на себя людские пересуды. Собаку, правда, они оставили, я ее видел издали: обычная сиба-ину, на лисицу немного похожа, только что хвост колечком.

– И вы думаете…

– Да ничего я не думаю! – Акио нахмурился. – Дура эта тетка, и все тут. Ей бы Камате спасибо сказать, а она помчалась просить защиты от злых духов, хотя сама ни в каких таких духов не верит. Да и не злые же духи затащили ее старую псину под колеса! Ээ, да правильно говорят, если человек родился дураком, то сколько лет ни наберет – ума у него не прибавится. Жалко, ее в этом храме какой-нибудь петух не клюнул!

Александр задумчиво посмотрел на баклана: тот, не обращая внимания на людей, преспокойно дремал на своем камне, взъерошив грязные перья. Александр достал из кармана пару взятых из дома печений и протянул Акио.

– Спасибо! – Акио взял одно, развернул и, откусив небольшой кусочек, стал неторопливо жевать. – Знаешь, моя Томоко иногда рассказывает всякие истории из своих книжек, мол, Акио, да как же ты вот такого-то не знаешь, да вот такую-то не читал, да как же ты вообще так живешь, Акио. Вот только с чего это я обязан знать, что там такой-то или такая-то понавыдумывали, и пусть они попробуют выдумать такое, чего не бывает в обыкновенной жизни! – Он сунул в рот остатки печенья и отряхнул руки от крошек. – Так что если хочешь знать, что я думаю, то я думаю, есть такие люди, которые все время оказываются не там, где нужно, – ну или наоборот, это как посмотреть, и попадают в разные такие истории, вот и все.

– Соо нан дэс ка… – Протянул Александр.

– Он когда сюда приехал, первым делом попросил ему кладбище показать: у нас их всего два, и могилы там в основном старые, остров-то маленький. Ну, я отвел его на то, что отсюда поближе, к Тэннояма, так он долго там ходил, читал имена на камнях и сотобах[156], как будто интереснее этого и быть ничего не может, а потом еще взял метелку и весь сор с могил прибрал.

– Может быть, у него кто-то из родственников здесь похоронен?

– Ага, – рассеянно отозвался Акио, бросил взгляд на дремавшего на камне баклана, отвернулся, сунул руки в карманы и побрел в сторону дороги. – Воняет здесь тухлой рыбой, сил нет. Может, и похоронен кто, я не стал спрашивать. У меня, амэрика-дзин-сан, на этом кладбище прадед лежит. Я его еще живым помню: я-то был мелкий, только в школу пошел, а он был совсем уже древний старик, сморщенный весь, как маринованная слива, и примерно такого же цвета. Вообще-то, у него и характер был как у маринованной сливы: на всей Химакадзиме, а может, и во всей Нагоя не найти было такого сварливого старого говнюка, как мой прадед, все ему было не так, целыми днями он ни хрена не делал, только сидел на кухне с газетой, ругал политиков да помыкал моими предками, а когда я подворачивался ему под руку, мог дотянуться и ущипнуть за плечо или за щеку, да обязательно так, чтобы остался синяк. Такая был сволочь. Помер он, немного не дотянув до ста лет и пережив моего отца, которого в сорок хватил инфаркт, – сказать по правде, денег на его похороны ушла уйма, чуть не все материны и бабкины сбережения, но как закопали его прах в землю, так и забыли: кому придет в голову навещать после смерти засранца, который при жизни успел всем осточертеть?

Они прошли вдоль живой изгороди и, отыскав в ней просвет, вышли на дорогу, не став продираться на этот раз через густые заросли.

– Вот только прадед, оказывается, и померев, не собирался отвязываться от нашей семьи, и спустя год, а то и меньше, начал мне сниться и зудеть, чтобы я пришел прибрать его могилу и зажечь на ней благовония. Я, конечно, перепугался, я ведь его и при жизни боялся, а тут тем более дух! Несколько лет после того перед каждым праздником ходил к нему на могилу, все там подметал и зажигал для старого пердуна ароматические палочки, а он еще требовал, чтобы я покупал по триста иен, а то стоиенные, мол, слишком быстро прогорают…

Акио помолчал, и Александр уже думал спросить, что было дальше, но парень сам продолжил:

– Ну а потом я решил, что с меня хватит, и если ему так хочется, он может сам выбраться из-под земли и сделать наконец хоть что-нибудь полезное, так что я бросил его навещать, да еще, придя в последний раз на кладбище, так ему и сказал, мол, шел бы ты, прадед, куда подальше, сам гни тут спину и размахивай метлой, все равно валяешься без дела, а с меня хватит. И что ты думаешь? – Акио энергично взмахнул рукой и пнул валявшуюся на земле сухую рыбешку. – Этот говнюк снова мне приснился! И мало того что приснился, так еще стал угрожать, мол, если не стану прибирать его могилу и вести себя с ним почтительно, так он проклянет всю нашу семью, и тогда-то мы узнаем, какое наказание ожидает в другом мире тех, кто не почитал своих предков.

Дождь то усиливался, то затихал, и было так сумрачно, что фонарики, висевшие над дверями заведений, лавочек и некоторых домов, были включены, несмотря на ранний час. Александр не замечал прохладных капель, стекавших ему за шиворот. Если рассудить здраво, что держит его на этом острове и мешает прямо сейчас собрать дорожную сумку и вернуться в Нагоя? Уже вечером он мог бы сидеть в комфортном кафе или в лобби отеля и пить латте с чизкейком. Он посмотрел на Акио сквозь колыхавшуюся пелену дождя. Если бы Акио родился в России и был его коллегой или, наоборот, если бы Александр всю жизнь провел в японской провинции, они, наверное, стали бы друзьями. Где-то залаяла собака, Александр вздрогнул от непривычного здесь звука и прислушался, но собака больше не лаяла, только дождь шуршал по черепичным крышам, да где-то вода, видимо, собираясь в водостоке, падала крупными каплями на лист жести, и казалось, что кто-то мерно постукивает по небольшому барабану.

Александру снова вспомнилась станция «Нагоя» и площадь перед ней: сейчас там, скорее всего, безлюдно, и в большом офисном здании напротив станции плавно перемещаются вверх-вниз два двухэтажных лифта, заполненных мужчинами и женщинами в деловых костюмах. А пройди совсем немного пешком – и попадешь в старые узкие улочки с их домашними святилищами и улыбающимися тануки у дверей питейных заведений, терпеливо ожидающими вечера. Уехать домой и устроиться менеджером в Сбербанк или ВТБ – с его образованием и опытом его сразу возьмут, да и рекомендации господина Канагавы: «блестящий специалист», «работник, отдающий все свое время и усилия банку», «мы глубоко сожалеем, что не нашли возможности продолжать наше сотрудничество»…

– Скажите, Игараси-сан, какой сегодня день недели?

– А?.. – Акио на мгновение задумался. – Суббота вроде бы.

– Значит, лисы уже съели свои онигири.

– Чего? – Удивился парень и даже остановился, чтобы взглянуть на «американца» – все ли у того в порядке с головой?

– Мой начальник в Нагоя каждую пятницу оставлял онигири и сакэ в святилище Инари, – пояснил Александр. – Вообще-то, эти онигири забирал один бездомный…

– Ээ! – Акио рассмеялся. – Твой начальник был хорошим человеком! Зря ты приставал к его жене, амэрика-дзин-сан! Не стыдно тебе?

Александр не стал ничего говорить, только улыбнулся и покачал головой в ответ.

– Так вот, говорю, прадед снова мне приснился, обозвал меня последними словами и даже метлу мне припомнил, – отсмеявшись, сказал Акио. – Пригрозил, что в следующий раз обломает ее об мою спину, если я сейчас же не приду на его могилу, а в аду поможет óни закопать меня в самую большую кучу мусора и сам будет бить меня палкой по голове, если я попытаюсь из нее высунуться.

– И что же вы?

– Да что тут скажешь, струхнул я в тот раз не меньше, чем в детстве, проснулся посреди ночи в лихорадке, мокрый, как только что выловленная из моря рыба. Дождался трех часов и потащился в «Тако» – как раз тоже была суббота, вот я и решил напиться на все выходные, говорят же, что злые духи не переносят запаха алкоголя и не трогают пьяных. Короче, я пошел в «Тако» и рассказал обо всем Камате. – Акио нахмурился и немного помолчал. – Ты только не подумай, что я тогда совсем расклеился и поверил во всю эту чертовщину. Понятно, я прадеда своего до смерти в детстве боялся, да его и все окрестные ребятишки побаивались. Он как-то раз поймал двух моих приятелей: один теперь работает здесь, в Западном порту, а другой переехал в Токио и поступил в полицейскую академию. Вроде бы он там уже какой-то начальник, хоть и молодой совсем… да уж, хотел бы я посмотреть на физиономию господина полицейского, если б кто ему напомнил, как мой прадед поймал его с другом за воровством незрелой хурмы, отлупил обоих, запер в своей вонючей стариковской комнате и продержал до самого вечера, сколько они ни плакали и ни просили отпустить их к родителям. В общем, такое и захочешь – а из головы так просто не выбросишь.

– И что же Кисё… Камата-сан?

– Аа… – Акио еще больше помрачнел. – Да ничего особенного. Наклонился ко мне через стойку и говорит так, не поймешь, всерьез он это или шутит: идите, говорит, Игараси-сан, домой, вы уже достаточно на сегодня выпили, а с прадедушкой вашим я сам все улажу. Наверное, в тот день я и вправду слишком много выпил, я вообще-то обычно ничего крепче пива в рот не беру, а тут меня порядком развезло, еле до дома дошел. Ботинки только успел стащить, упал прямо в одежде на кровать и отключился. Короче говоря, то ли это сакэ мне так в голову ударило, то ли слова Каматы на меня так сильно подействовали, вот только прадед мой под утро снова заявился. Я уж думал, он меня сейчас прямо с постели в свою мусорную кучу потащит, я же вместо того, чтобы сразу побежать к нему на кладбище, весь день просидел в «Тако» за рюмкой «О́ни-короси». А он ничего, посмотрел на меня даже вроде без всякой злости и говорит: извини, Акио-кун, что я грозился тебя палкой побить, ты ведь все-таки мой единственный любимый правнук, и нехорошо это, когда мертвые досаждают живым. А что касается могилы, то насчет этого не беспокойся, есть теперь кое-кто, кто взял на себя эту заботу, а если будешь по праздникам меня навещать и время от времени зажигать благовония, то я буду каждую пятницу молиться за тебя ками-сама. – Акио помолчал еще немного и добавил с досадой: – Вот ведь старый хрен! Каждую пятницу, как будто в другие дни у него там полно забот! Ну разве что духи там у себя тоже печатают газеты!

Александр запнулся о крышку люка, на которой был изображен улыбающийся осьминог в повязке-хатимаки[157], высунувшийся из кувшина-ловушки[158]. Акио поймал его за плечо, не дав упасть на мокрый асфальт.

– Осторожнее, амэрика-дзин-сан.

– Вообще-то, меня все друзья Сашей зовут. Произносится как «Са-ша».

– Са… са… ся… – Попытался повторить Акио, покривил губы и засмеялся[159]. – Тебя так в твоей Америке девчонки, что ли, называют?

Александр открыл было рот, чтобы возразить, но Акио продолжил:

– Моя первая девчонка в средней школе была меня на год старше и называла меня А-тян, ей это казалось ужас каким милым. Я вообще-то не возражал: в средней я был заводилой и мог, если что, разбить нос и старшекласснику, так что мне было все равно, как она меня там называет, – девчонки они и есть девчонки, и если уж девчонка дала тебе дурацкое прозвище, ты можешь из кожи вон вылезти, а она все равно будет называть тебя так, как ей вздумается, да еще тыкать в тебя пальцем и глупо хихикать. Мы с ней после уроков ходили на побережье, и я учил ее свистеть в дырявые ракушки.

– Вот как…

– А после школы она спуталась с каким-то приезжим, и как-то по дороге с работы я видел их на берегу: она подняла с берега ракушку и поднесла к его рту. – Акио раздраженно ударил кулаком по раскрытой ладони – звук из-за дождя получился похожим на шлепок. – Вот и вся история. С того случая я с ней ни разу не разговаривал, а потом она замуж вышла за парня из Нагоя и насовсем отсюда уехала.

– Это… – Александр на мгновение замешкался, – очень печально, Игараси-сан.

– Короче говоря, мне проще называть тебя амэрика-дзин-сан, терпеть не могу всех этих дружеских прозвищ. К тому же ты пытался увести у меня девушку, зачем мне быть с тобой вежливым?

– Я…

– Да ладно! – Акио махнул рукой. – Считай, забыли!

Они свернули на узкую улочку, изгибавшуюся по задворкам между прижатых к стенам домов высоких газовых баллонов, вентиляторов климат-контролей, маленьких мотоциклов и велосипедов с багажниками-корзинками и громоздившихся тут и там деревянных ящиков и картонных коробок. Некоторые дома, обшитые поржавевшими гофрированными листами жести, больше бы напоминали сараи, если бы в их окнах не виднелись цветы и иногда – книги или игрушки. В одном из окон Александр заметил девочку, обнимавшую плюшевого Дораэмона[160] и со скучающим видом разглядывавшую пушистые приземистые сосны небольшого ухоженного садика дома напротив. Девочка тоже увидела его и Акио, улыбнулась и помахала им рукой. Александр остановился, чтобы помахать в ответ. Под ногой раздался треск: опустив глаза, он понял, что наступил на керамический осколок ловушки для осьминогов. На обочине среди уже начинавшей желтеть травы валялось множество таких осколков.

– Ээ, амэрика-дзин-сан, да ты, похоже, проголодался, совсем не смотришь под ноги, – добродушно заметил Акио. – Здесь поблизости есть одно заведение, там мой хороший приятель работает. Можно там перекусить и выпить чего-нибудь.

Александр рассеянно взглянул на дверь дома, в окне которого сидела девочка: возле двери к деревянной стене кнопкой был прикреплен покоробившийся от влаги тетрадный листок с неровной надписью хираганой: «Фуми-тян, приходи сегодня в восемь вечера в наш клуб». Вокруг листка на стене виднелось множество следов от кнопок. Он снова посмотрел в окно, но девочка уже отвернулась и смотрела куда-то вдоль улицы, подперев подбородок ладонями, только Дораэмон продолжал бессмысленно таращиться на них с подоконника. Он рассеянно кивнул:

– Да, можно где-нибудь выпить.

Возвращаться домой совсем не хотелось.

Они прошли еще немного по изгибающимся улочкам, свернули в узкий проход между домами, где от них с мяуканьем шарахнулась грязная бездомная кошка, вышли из него на одну из широких улиц и оказались прямо перед кафе «Анко» («самые вкусные якитори на всем побережье и большой выбор напитков»). Возле разбитого кувшина, из которого уже торчал чей-то черный зонт, все так же стоял по-дурацки ухмыляющийся тануки, и ветер трепал видавший виды норэн с нарисованным анко.

– Наверняка они сговариваются, когда никто их не видит, – хмуро заметил Александр.

– Кто? – Не понял Акио.

Александр махнул рукой в сторону тануки и анко. Акио фыркнул:

– Ну ты и шутник, амэрика-дзин-сан!

Он приподнял штору, открыл раздвижную бамбуковую дверь, издавшую при этом громкое дребезжание, и они оказались в уютном полумраке кафе. Возле дальней от входа стены сидел, ссутулившись и сунув ноги под котацу, одинокий посетитель в неожиданном для Химакадзимы черном деловом костюме – видимо, хозяин оставленного у входа зонта. Уже знакомый Александру парень, жаривший якитори, поднял голову и широко улыбнулся, увидев Акио:

– О, Акио-кун, привет! Давненько не виделись!

– Здорово, Сато! Сколько раз говорил тебе, не делай вид, будто бы ты меня старше![161]

– Я старше тебя на три недели, Акио-кун, а в младшую школу пошел на целый год раньше! – Улыбка парня стала еще шире. – Это кое-что да значит!

– Ээ, да только после средней ты вылетел!

– Что правда, то правда. – Сато смущенно почесал затылок, потом, опомнившись, быстро сполоснул руки и перевернул якитори. – Располагайтесь, пожалуйста, сейчас я подойду.

– Спасибо, – Александр кивнул.

Посетитель, сидевший в глубине кафе, обернулся, услышав его голос.

– О, Арэкусандору-сан! Неужели это вы?! Какое счастье!

– Такизава-сан?!

Такизава уже выбрался из-под котацу и согнулся в поклоне.

– Такизава-сан, познакомьтесь, это Игараси-сан, мой друг. Игараси-сан, это господин Такизава, мой бывший коллега из Банка Нагоя.

– Приятно познакомиться, Игараси-сан, – Такизава снова поклонился.

Акио улыбнулся и протянул ему руку для пожатия:

– Можно просто Акио.

– Я очень рад. Меня зовут Такизава, Такизава Рюноскэ, как знаменитого писателя, вот только за свою жизнь я написал разве что несколько любовных писем и кучу финансовых отчетов, а родители надеялись, что я стану творческим человеком – с таким-то именем. Но только, кажется, мне досталась вместо раковины моллюска его мякоть[162]. – Такизава выпрямился и провел пятерней по голове, приводя в порядок волосы, которые, пожалуй, давно пора было постричь, и по-детски шмыгнул носом. – Присаживайтесь, пожалуйста.

– Такизава-сан, как вы здесь оказались? – Спросил Александр, устроившись на дзабутоне. – Неужели у вас на Химакадзиме какие-то дела?

– Ты говоришь так, будто у нас совсем глухое захолустье. – Акио недовольно хмыкнул. – Между прочим, у нас тут есть банковское отделение и почта.

– Точно-точно, здесь находится небольшое отделение банка JA, – с готовностью подтвердил Такизава. – Там очень милые детские рисунки, вы их видели, Арэкусандору-сан? Мне больше всех понравился тот, где девочка идет за руку с рыбой-фугу, только рыба вся рыжая и покрыта мехом – ясно, что девочка рисовала своего кота и только в последний момент спохватилась.

Александр рассеянно кивнул – по правде, он эти рисунки особенно не рассматривал.

– А банкомат у них не работал, – добавил Такизава.

Подошел Сато с подносом, поставил на стол тарелку с якитори для Такизавы и две чашки горячего чая для Александра и Акио[163].

– Нам тоже принеси чего-нибудь поесть. – Акио кивнул на якитори.

– Конечно, сделаю. – Сато наклонился к Акио поближе и тихо спросил: – А где же твоя красотка, Акио-кун? Уехала к себе в Токио?

– Не твоего ума дело. – Акио тотчас помрачнел.

– Она бросила тебя, да? Так бы сразу и сказал.

– Отвали, – коротко отозвался парень. – А то по носу от меня получишь.

Когда повар отошел, Такизава сочувственно взглянул на Акио:

– Простите меня, Игараси-сан, я случайно услышал ваш разговор. Не хочу вмешиваться не в свое дело, но говорят же: дождь идет – почва крепнет[164]. Мы с моей Ёрико постоянно ссоримся, один раз она так на меня рассердилась, что сняла с ноги туфлю и ударила меня прямо по голове, вот, даже шрам остался. – Он приподнял волосы и показал небольшой треугольный шрам на виске. – Каблуком попала. Ох и перепугалась же она тогда, весь гнев у нее сразу прошел! Стала вокруг меня хлопотать с мокрым полотенцем, а я, не будь дураком, сделал вид, будто бы мне очень больно и я вот-вот упаду в обморок, даже глаза закатил вот так и привалился к стене, а моя бедная Ёрико в слезы, давай меня целовать и твердить, мол, я все тебе прощу, милый мой Рюноскэ, только не умирай, не оставляй меня одну!

– Ну ты даешь! – Акио рассмеялся. – А в чем ты провинился перед своей Ёрико? Изменил ей, что ли?

– Вокруг так много красивых женщин, что я могу с этим поделать… – Такизава беспомощно развел руками, вызвав у Акио еще один взрыв смеха, и повернулся к Александру: – Извините меня, Арэкусандору-сан. По правде сказать, я здесь из-за вас. После того как ваш контракт с банком закончился и вы, к всеобщему сожалению, покинули нас, господин Канагава беспокоился о вашей судьбе. – Такизава немного помялся и снова шмыгнул носом. – Господин Канагава навел справки и узнал, что вы не покинули Японию, и сказал, что хорошо бы удостовериться, что у вас все в порядке. Ну а у меня как раз сейчас выдалось несколько дней отпуска, вот я и решил вас разыскать. На мое счастье, вы сказали администратору отеля в Нагоя, что едете на Химакадзиму, и вот я здесь. – Он опять шмыгнул носом, достал из кармана пачку бумажных салфеток и высморкался. – Похоже, я подхватил по дороге простуду, не нужно было выходить в такую погоду на верхнюю палубу «Хаябусы», но этот ужасный запах…

– Мне очень жаль, что вам пришлось потратить часть вашего отпуска, Такизава-сан, – растерянно сказал Александр.

– А, не стоит! – Такизава скомкал салфетку и взял из пачки еще одну. – Господин Симабукуро все равно не отпустил Ёрико, так что я бы весь отпуск сидел на диване и читал мангу про школьниц. Начальник очень ценит Ёрико, он ведь без нее как без рук.

Александр улыбнулся. Каваками Ёрико была высокая девушка с фарфоровым лицом красавицы с обложки глянцевого журнала, судя по всему, замкнутая и серьезная – по крайней мере, он никогда не видел на ее лице даже привычной для других сотрудниц банка дежурной улыбки, не говоря уже о том, чтобы Ёрико засмеялась или сама отпустила какую-нибудь шутку. Правда, и видел-то он ее не часто, только когда она заходила к господину Канагаве с каким-нибудь поручением от господина Симабукуро. И все равно было странно, что Ёрико ответила на ухаживания Такизавы, который, хоть и занимал в отделе финансового мониторинга довольно высокую должность, в сравнении с ней выглядел настоящим ребенком, да еще и был ниже ее на полголовы.

– Вот как, – проворчал Акио. – Повезло тебе, значит, с твоей Ёрико.

– Это точно! – Такизава кивнул, челка упала ему на лоб, и он убрал ее привычным движением. – Вторую такую девушку не найдешь во всей Японии!

– Ну-ну… – Акио усмехнулся и принялся жевать принесенные Сато якитори.

– Господин Канагава говорил, что он советовался насчет вас с господином Симабукуро… – Такизава запнулся. – Ну, господин Симабукуро, конечно, сказал, что вы в рабочее время прекрасно складываете из бумаги карпов-кои, но он всегда шутит с таким строгим лицом, что иногда и не знаешь, что об этом подумать. Когда он принимал на работу Ёрико, он спросил ее, умеет ли она складывать из разноцветной бумаги маленьких журавликов.

– И что Каваками-сан?

– На день рождения она подарила ему гирлянду из тысячи маленьких разноцветных журавликов и предложила загадать желание[165]. – Такизава вздохнул и вытащил из пачки очередную салфетку. – Я, когда об этом узнал, очень расстроился. Иногда я думаю, что господин Симабукуро гораздо лучше подходит моей Ёрико, чем я, они оба такие серьезные и увлечены работой. – Увидев, что Александр собрался возразить, он улыбнулся и поспешил продолжить: – Арэкусандору-сан, господин Канагава и господин Симабукуро решили, что могли бы помочь вам с поисками новой работы, если вы, конечно, хотите остаться в Японии.

– Сумимасэ-эн[166], Сато, принеси пива, что мы тут пьем чай, как девчонки! – Позвал Акио. – Только давай «Кирин» или «Саппоро», а не ту мочу, которую ты наливаешь китайским туристам!

– Будет сделано, Акио-кун! – Из глубины кухни насмешливо отозвался повар.

– Мне пива не нужно, спасибо! При простуде нельзя холодное! – Такизава помахал в воздухе салфетками и повернулся к Александру: – Так что, Арэкусандору-сан, что вы на этот счет думаете? Я бы на вашем месте завтра же вернулся в Нагоя, чтобы уже в понедельник увидеться с господином Канагавой. Можно даже сегодня поехать, последний паром уходит в семнадцать сорок пять из Западного порта. Что скажете?

Александр посмотрел на Акио: тот выводил пальцем кривые иероглифы на запотевшем бокале светлого «Кирина», принесенном Сато. Наверное, господин Канагава предложит ему работу в одном из отделений Банка Нагоя. В свое время Александр выбрал этот банк по глупой причине: у него был забавный маскот[167], толстый белый кролик в черном костюме с галстуком и в квадратных очках. На собеседовании ему пришлось говорить что-то о высокой надежности, доходах на активы и лояльности клиентов, но по лицу господина Канагавы он понимал, что тот не верит ни единому его слову и как будто догадывается про кролика. Он взглянул на Такизаву: у того было усталое лицо простуженного человека и уже начинали слезиться глаза. Завтра у него, наверное, начнется лихорадка.

– Послушайте, Такизава-сан… вам, может быть, лучше остаться здесь на день-два, а то вы совсем разболеетесь.

– А? – Такизава хотел было возразить, но вместо этого прижал к носу очередную салфетку и высморкался. – Вы так считаете?

– Все равно сейчас суббота, а раньше понедельника господин Канагава, скорее всего, не сможет со мной встретиться.

– Но ведь… – Финансовый аналитик на мгновение задумался. – Я бы мог просто позвонить ему отсюда… Я могу сказать господину Канагаве, что вы с энтузиазмом готовы принять его предложение.

– Я вам очень благодарен, но не хотелось бы, чтобы вы занимались этим в ваш отпуск. – Александр помедлил. Японские формальные выражения казались тяжелыми и неуклюжими, как камни, которые приходилось переворачивать одеревеневшим языком. – Мне бы не хотелось доставлять вам еще больше беспокойства. Впоследствии я не буду знать, как отплатить вам за оказанное содействие.

Такизава несколько раз удивленно моргнул, бросил растерянный взгляд на Акио, ища у него поддержки, но тот молча жевал якитори и всем своим видом показывал, что ему нет дела до разговоров всяких там банковских менеджеров.

– Но… но ведь эта работа очень важна для вас. – Такизава сделал последнюю попытку. – Мне было бы совсем не трудно вам помочь.

– Один-два дня ведь ничего не решат. – Александр протянул руку и, хотя они с Такизавой были всего лишь коллегами, дотронулся до его плеча и слегка сжал его пальцами. – Вам нужно отдохнуть, а потом мы вместе вернемся в Нагоя. До какого дня у вас отпуск?

– Ну… вообще до среды…

– Вот и отлично! Вернемся в Нагоя в среду, а в четверг я встречусь с господином Канагавой и побеседую с ним о новой работе.

– Но ведь… – Такизава окончательно растерялся. Глядя на его смущенное мальчишеское лицо, Александр чувствовал угрызения совести, но желание во что бы то ни стало остаться на острове было сильнее – он уже и сам не понимал, что держит его: растущая привязанность к Изуми, влечение к Томоко или любопытство к Кисё.

Вечер наступил незаметно, и после ужина Александр и Акио решили пройтись с Такизавой до его гостиницы. Сато, недовольный тем, что ему не удалось поучаствовать в разговоре, проводил их с поклонами и кислой миной: обернувшись, Александр увидел в сгущающихся влажных сумерках его склоненную фигуру, за которой на ветру трепыхался норэн.

Такизава раскрыл зонт, но ветер тотчас рванул зонт у него из рук, бросив ему в лицо пригоршню холодной воды.

– Чудная погодка для острова-курорта! – Ухмыльнулся Акио. – Даже отсюда слышно, как сейнеры бьются о пристань!

Александр прислушался: со стороны моря действительно доносились сквозь шум ветра и волн какие-то хлопки и глухие удары, как будто корабли с силой ударялись бортами об автомобильные покрышки, подвешенные к причалу. Он снова подумал, что жестоко было заставлять Такизаву остаться на острове, да еще и прикрывшись вежливыми фразами про заботу о его здоровье, – в Нагоя его простуде было бы куда как лучше. Люди беспомощны перед кэйго, банковским менеджерам это хорошо известно.

Такизава остановился в самой дорогой гостинице из всех, что были на острове, – небольшом двухэтажном рёкане «Аваби»[168] в районе Нисихама. Пока они шли до гостиницы, он, похоже, совсем расклеился. Александр думал купить ему какое-нибудь лекарство, но единственная аптека по пути была закрыта. Акио всю дорогу молчал – к нему, похоже, вернулось его утреннее хмурое настроение, а может, виной всему была погода, но Александру казалось, что парень просто все понимает и осуждает его. Дорогу им торопливо перебежала небольшая тень и скрылась в мокрой траве у обочины.

– Там кошка… – Судя по голосу, у Такизавы уже зуб на зуб не попадал от холода. – Голодная, наверное…

– Не лезть же теперь за ней в кусты, Такизава-сан, – сказал Александр. – Да она и в руки вам не дастся, они тут в основном дикие.

– Да уж, погодка… – Ворчливо повторил Акио. – Мой прадед в такую погоду говорил, что японцы за все свои грехи заслужили жить в мокрой заднице.

– Ваш прадедушка осуждал политику Японии во время войны? – Осторожно поинтересовался Такизава. – Конечно, война была нашим большим заблуждением, но ведь сейчас…

– Ничего он не осуждал, он хоть и читал газеты с утра до вечера, в политике смыслил не больше, чем рыба в ремонте автомобилей. Все это нужно было ему только для вида, он просто был старым ворчливым засранцем, вот и все, – отрезал Акио. – Ему нравилось, когда другим людям плохо. Однажды, когда я был мальчишкой, рыболовный крючок воткнулся мне в ладонь, и я прибежал домой в слезах, держа перед собой руку, с которой на пол капала кровь. Мама, конечно, запричитала и сразу развела в воде соль, чтобы промыть рану, а прадед это увидел и так смеялся, что чуть было не подавился своей вставной челюстью, будто бы ничего забавнее он в жизни не видел: «Маленький сосунок вообразил себя рыбаком! Ну что, поймал большого тунца, Акио-кун? Вижу, поймал ты только самого себя!» Вот таким он был, мой прадед, – надеюсь, ему сейчас хорошо в его могиле под проливным дождем.

– Соо нан дэс ка… – С некоторой заминкой отозвался Такизава. – Наверное, вам было ужасно больно.

– Угу, – буркнул Акио, – еще как больно, да и крючок, понятно, был не очень-то чистый, рана загноилась, хоть мама и промыла ее соленой водой, а это против всякой заразы первое средство. Я даже в школе на какое-то время был освобожден от письменных заданий, учителя меня жалели, говорили, куда ему с такой рукой выводить кандзи. Зато прадед мой развлекался, как мог: сядем утром завтракать, так он опустит этак свою газету, сморщит нос и говорит: что это за странный запах, что ты сегодня такого приготовила, Икэда-сан?[169] Икэда – это девичья фамилия моей матери, она, выйдя замуж, стала Игараси, но прадед так и называл ее до самой своей смерти Икэдой-сан, так он над ней издевался. Раньше, говорит, ты вроде бы не готовила на завтрак тухлой рыбы… ээ, да я забыл, что наш Акио-кун поймал на днях здоровенного тунца – не он ли протух, посмотри получше, Икэда-сан, ты ведь хорошая хозяйка и не потерпишь на своей кухне испорченной рыбы. – Акио очень похоже изобразил скрипучий голос старика и, закончив рассказ, сплюнул на землю.

– Соо ка[170]… – Ветер снова рванул зонт из рук Такизавы. – Ох, какой сильный… все-таки в Нагоя тайфун не так чувствуется…

– Просто мы на самом побережье, здесь ветер всегда сильнее, сейчас свернем и перестанет, – попытался успокоить его Александр.

– Ну да, в Нагоя здоровенные дома, к тому же в такую погоду никто без особой надобности не высовывает носа на улицу, – невесело пошутил Акио. – Сидели бы в своем банке, зачем вы потащились посередь осени в отпуск?

– Я бы с радостью, – отозвался Такизава, – но, понимаете, мы с моей Ёрико немного… а, вот и моя гостиница! Оказывается, идти до нее было совсем недолго!

– Да здесь все близко, так что до среды наш курорт успеет вам до смерти надоесть.

– Нет-нет, что вы, я на самом деле очень рад, что останусь на Химакадзиме. – Такизава поднялся по ступеням гостиницы и, оказавшись под навесом, с облегчением сложил зонт. – Из-за работы я мало путешествую.

За его плечом виднелась прилепленная к наличнику входной двери печать защиты от злых духов с изображением рогатого о́ни и иероглифами 除, «нодзоку» – «изгонять», и 疫, «эки» – «эпидемия».

– Если завтра погода будет получше, я бы попросил вас показать мне остров, Арэкусандору-сан. Если вы, конечно, свободны. И еще какое-нибудь место, где можно прилично пообедать.

– Да, конечно. – Александр через силу улыбнулся. – Здесь есть поблизости ресторанчик, «Тако», давайте завтра днем в нем встретимся. Где-нибудь около трех вам будет удобно?

– Отлично! – Такизава просиял, и Александр подумал, что, может быть, попросить его остаться на острове было не такой уж плохой идеей, и протянул ему руку для пожатия. Ладонь у Такизавы была горячей и влажной.

Изуми лежала на боку, отвернувшись от него и глядя в окно, за которым в свете уличных фонарей метались тени ветвей и мельтешили длинные капли воды. Обычно она стеснялась своей наготы и укрывалась до самого подбородка, но сейчас не заметила, как тонкое одеяло сползло до середины бедер, и Александр молча любовался ее парившим в полумраке телом, выхваченным из темноты скудным уличным освещением. Кожа у Изуми была такой белой, как будто она с утра до вечера мазала ее каким-нибудь разрекламированным бихаку-кремом[171]. Хотелось дотронуться до ее плеч, провести пальцами по спине, прижаться лицом к мягкой выемке между лопаток. Одна коллега в России, когда он сказал, что едет по контракту в Японию, насмешливо спросила его, что он там собирается делать, ведь у японок совсем нет талий и плоские зады. Он улыбнулся. Что бы она сказала, узнав, что он спит с японкой, которая, в придачу к отсутствию талии и плоскому заду, больше чем на десять лет его старше.

– Ваш друг сегодня днем снова заходил, – проговорила Изуми, не отрывая взгляда от окна. – Тот симпатичный молодой человек из ресторана, Камата-сан.

– Что? – Александр приподнялся на локте. Дотронуться до Изуми он все еще не решался, опасаясь, что она вспомнит про одеяло и укроется. – Он… хотел со мной поговорить?

Изуми помедлила с ответом.

– Он принес свежих яиц и тофу – сказал, ездил утром в супермаркет в Кова и решил привезти мне оттуда подарок. Как угадал, что я собиралась сегодня покупать яйца для тамагояки, да и тофу у меня заканчивается. Я, конечно, не знала, как его отблагодарить, усадила чай пить, а у меня только и было к чаю, что печенье-монака и сладкие каштаны, но каштаны так себе, а в прошлый раз вроде те же брала – были хорошие. Нужно было ёкан[172] взять, но я сдуру денег пожалела, он стоит дороже. – Изуми вздохнула. – Но ваш друг эти каштаны все равно похвалил, сказал, у них вкус точно такой, как у тех каштанов, что он ел в детстве в Саппоро.

– Угу, – буркнул Александр. – Конечно.

– Холодно! – Вдруг спохватилась Изуми, закинула руку за спину и удивленно вскрикнула. – Я же совсем голая перед вами лежу, а вы смотрите и смеетесь над старой бесстыдной женщиной! – Она торопливо натянула одеяло, хотя Александр и не думал над ней смеяться, и стала похожа на большой бесформенный кокон шелкопряда.

Александр протянул руку и погладил этот кокон: ему показалось, что Изуми сжалась под одеялом, словно ей и впрямь было холодно. Когда близость между ними заканчивалась, она старалась отстраниться и избегала его прикосновений, однако не уходила совсем, лежала и ждала чего-то, или смотрела, как теперь, в окно, думая, наверное, о старом персике в саду, который нужно было давно срубить.

– Мацуи-сан… – Позвал Александр.

– Он со мной о моем Рику говорил. – Тихо отозвалась Изуми. – Сама не знаю, как вдруг зашла речь о том дне – наверное, опять из-за погоды, дождь ведь теперь каждый день льет, как тогда. И тут ваш друг и говорит: так ведь вы и есть жена того самого Мацуи Рику, про которого мне Фурукава-сан рассказывал. Что же, говорю, старый Фурукава рассказывал вам о моем бедном Рику? А он вдруг и говорит… – Голос Изуми задрожал, и она с трудом справилась с собой, чтобы продолжить: – А он и говорит, мол, мне Фурукава-сан рассказывал, что накануне того самого дня мой Рику заходил в «Тако» пропустить одну-другую кружку пива и закусить хрустящими креветками с луком, и тогда они разговорились с Фурукавой, хотя вообще-то мой Рику молчаливый был, он и дома обыкновенно молчал, а если говорил, то все больше о том, как растут цены на дизель и как перекупщики дерут втридорога с рыбаков, а то мог даже и грубостью ответить, если я начинала его о чем-то расспрашивать, а он телевизор смотрит или газету читает. Да ведь не в разговорах счастье, это нам, женщинам, к месту и не к месту хочется поболтать, а мужчины все больше молчат и дело делают, верно ведь, Арэкусандору-сан?

Александр снова положил руку ей на плечо, и она, уже увлеченная своим рассказом, не попыталась от него отодвинуться.

– Да и с Фурукавой, если так рассудить, о чем разговаривать, он ведь грубиян, каких поискать, его только рыба интересует, да и рыбу он, пока готовит, успеет обозвать такими словами, что она будет лежать на тарелке вся красная со стыда. Рику мой, правда, с Фурукавой очень дружил, а тут, видимо, за пивом и разговорился, сказал ему… – Изуми снова всхлипнула, – сказал ему, будто слышал, что один рыбак с Сидзимы поймал в прошлом сезоне трехсоткилограммового тунца, которого продали на Цукидзи за девятьсот тысяч долларов… у меня, сказал тогда мой Рику, Фурукава-сан, такое предчувствие, что завтра мне улыбнется небывалая удача и я поймаю огромного тунца, так что моей Изуми не придется больше хлопотать с утра до вечера по хозяйству и стоять у плиты. Мы переедем в Нагоя и будем жить в дорогом доме… – Тут она не выдержала и залилась слезами. – Не зря же говорят, сказал мой Рику, что море меня любит и мне всегда везет, даже когда другие возвращаются из рейса пустыми…

Александр обнял ее и крепко прижал к себе, а она продолжала всхлипывать в своем коконе и наконец с трудом выговорила:

– А ведь старый Фурукава никогда не рассказывал мне об этом.

– Наверное, он просто не знал, как вам это сказать… вы ведь сами говорили, Мацуи-сан, что он только со своим котом Куро может разговаривать по-человечески.

– И все-таки…

– Ну-ну, Мацуи-сан, не нужно плакать. Наверняка старый Фурукава даже со своей женой многим не делится. Такой уж у него скверный характер, что только Камата и сумел его разговорить, но этот Камата способен заставить откровенничать даже сушеную рыбу-фугу, которая подвешена у них над прилавком.

«Или он сам выдумал эту историю от первого до последнего слова», – подумал про себя Александр, но вовремя спохватился и, больше ничего не сказав, погладил Изуми по волосам.

Она приглушенно всхлипнула и затихла. Ее дыхание постепенно стало ровным: поняв, что она уснула, Александр осторожно приподнял край одеяла, обнял ее податливое, нагретое собственным теплом тело, и тоже почти сразу же сон накрыл его, как тяжелая темная волна.

Утром в сплошных облаках ненадолго появился просвет, но уже к полудню небо над заливом Микава превратилось в бушующее море, чьи воды потоками низвергались вниз, грозя затопить каждый крохотный клочок суши, до того сопротивлявшийся стихии. Не прошло еще и десяти минут, как Александр вышел из дома, а его кроссовки уже насквозь промокли. Утром Изуми, приготовив тамагояки и довольно странный на вкус десерт из тофу и сыра, попросила его немного подождать, ушла в комнату и спустя некоторое время принесла ему темно-зеленую рыбацкую куртку с капюшоном и резиновые сапоги. «Вот, это от моего Рику осталось… – Она держала куртку и сапоги в руках, как будто боясь положить их на стул или поставить на пол. – Понимаю, что вещи старые, а выбросить все рука не поднимается».

Теперь Александр жалел, что взял только куртку и отказался от сапог, хотя Мацуи-сан настаивала, предупредив, что его кроссовки едва ли выдержат и четверть пути до «Тако». Александра смутило, что сапоги были подписаны: изнутри на истертой ткани вверху голенища были выведены черным маркером кривые иероглифы – «Мацуи Рику». Александр представил, как снимет в «Тако» эти сапоги и поставит их сушиться к керосиновому обогревателю у входа, и все увидят, что он взял вещи умершего.

– А вы знаете, что на окраине Нагоя есть храм, в котором каждый может взять в дождь пару резиновых сапог? – Спросит Кисё, вежливо поздоровавшись.

– Никогда о таком не слышал, – удивится Александр.

– Говорят, их когда-то давным-давно пожертвовал храму один крупный торговец рыбой, это все были сапоги его работников. Работники приходили и уходили и забывали свои сапоги, в которых проводили рабочий день, чтобы не ходить по мокрому полу в собственной обуви. Так у торговца накопилась целая гора резиновых сапог, и он решил отнести их в храм. Со временем все эти люди состарились и умерли, а подписанные их именами сапоги так и остались в храме. Брать их, по правде, не очень любят: кому захочется взять вещь покойника, да к тому же насквозь пропахшую рыбой?

Александр покачал головой, окончательно отказываясь от сапог, и натянул куртку. Как выяснилось, муж у Изуми был довольно крупным мужчиной: рукава были длинноваты, а капюшон то и дело сползал на глаза, так что приходилось придерживать его рукой. Александр запнулся обо что-то, больно ударил ногу и посмотрел вниз: с приподнятой над асфальтом крышки люка на него смотрел улыбающийся осьминог – из-за струившейся по нему воды казалось, что он приветливо машет щупальцами. В окне первого этажа неподвижно сидел большой рыжий кот с белой манишкой и с угрюмым интересом наблюдал за стекавшими по стеклу каплями. Заметив Александра, кот беззвучно мяукнул, шевельнул усами и снова уставился на капли.

– Его зовут Тяко! – Произнес совсем рядом детский голос.

Александр вздрогнул и опустил глаза: возле него стояла девочка в резиновых сапожках и детсадовской шапочке, кокетливо выглядывавшая из-под маленького зонта с улыбающимся Тоторо.

– Тяко-кун! – Повторила девочка. – Хотите, я вам его вынесу?

– Он же промокнет, – удивился Александр.

– Тяко-кун не боится воды, он настоящий японец и всю жизнь живет у моря! – Серьезно возразила девочка, произнеся слово «японец» не как привычное «нихондзин», а как кальку с английского – «дзяпани: дзу»[173]. – Он у меня даже плавать умеет! Ну, хотите, вынесу его вам?

Девочка рассматривала Александра с любопытством.

– Почему у вас такое лицо?

– Я иностранец.

– Аа… – Она некоторое время раздумывала над его ответом. – А что вы здесь делаете? Вы турист? Из Америки? А я сразу догадалась! У нас пока нет в школе английского, но я уже знаю несколько слов – меня папа научил. Мой папа знает английский, он в гостинице работает.

– Вот как…

– Папа вообще очень умный и много всего знает, – продолжала девочка. – Он в университете учился, в Нагоя.

Александр рассеянно кивнул.

– Но ради мамы он приехал на Химакадзиму. Поэтому мы здесь живем. Но я вырасту, и мы с Тяко-куном уедем в Нагоя и по выходным будем навещать маму и папу. – Она помолчала немного. Крупные капли дождя падали на ее зонт и стекали с него на аккуратно подстриженную челку.

– Папа говорит, скоро сюда придет большой тайфун.

– Что? – Александр взглянул на девочку: та, опустив голову, что-то задумчиво рассматривала у себя под ногами, ковыряя землю носком сапога. На земле валялись только поблескивающие мокрые камешки да пара мелких черепков от разбитой ловушки для осьминогов. В лунке уже скопилась дождевая влага.

– Ну давайте я вынесу вам Тяко, вы же все равно ничего не делаете.

Она постояла еще немного, переминаясь с пятки на носок, но, так и не дождавшись его ответа, нетерпеливо пожала плечами, спряталась под зонтом и побежала в дом. Александр побрел дальше. Кроссовки при каждом шаге противно хлюпали.

– Эй, амэрика-дзин! Хэллоу, американец! Как твои дела?

Еще не было двух, но Кими, похоже, уже изрядно нагрузилась. Правой рукой она сжимала высокий бокал – как показалось Александру, доверху наполненный льдом, а левой обнимала за плечи Такизаву, который в своем черном костюме банковского служащего выглядел в этой обстановке довольно неуместно.

– Хэллоу, американец! Ты опоздал, этот парень, – она слегка встряхнула Такизаву, он виновато улыбнулся Александру и поздоровался, – этот парень заберет меня в Нагоя. Поняли, вы все? – Она обернулась через плечо и окинула взглядом немногочисленных посетителей, среди которых сидела пара китайских туристов, так и не снявших мокрые цветастые дождевики и, похоже, порядком продрогших. Никто ей не ответил.

– Здравствуйте, Араи-сан. – Александр повесил свою куртку на вешалку у входа и присел за барную стойку рядом с Кими и Такизавой. Кисё не было – видимо, ушел на кухню помогать Фурукаве, и горячее полотенце и стакан воды поставила перед Александром молоденькая официантка.

– А где ваша подруга, Араи-сан? Решила сегодня остаться дома?

– Ээ… – Кими пренебрежительно махнула рукой. – У нее кошка рожает. Момоэ сказала, она забралась вчера вечером в подпол, а сегодня утром из-за дождя начался потоп, дом-то у них в низине, и эта дура со своим брюхом не смогла оттуда вылезти, ну и стала орать как резаная. Момоэ с матерью разбирали доски, чтобы ее вытащить, она говорит, ноготь сорвала на указательном пальце до мяса, придется сделать перерыв с сувенирами, хорошо хоть, сейчас все равно не сезон. Они доски разобрали, а там воды по колено и плавают в коробке два слепых рыжих котеночка – кошка-то у Момоэ рыжая, ей ее бывший подарил, тоже рыжий был, сволочь. Все рыжие парни – сволочи. – Она ласково потрепала темные волосы своего соседа. – Они с матерью их вытащили, теперь будут ждать до вторника мастера, чтобы дырку в полу заделать. – Кими помолчала немного и со вздохом добавила: – Кошка, и та рожает.

– Вы еще такая молодая, Араи-сан, зачем вы так говорите? – Такизава осторожно дотронулся до ее запястья, выглядывавшего из рукава юникловского джемпера. – У вас тоже обязательно будут дети.

– Да еще и в октябре… – Не обратив внимания на его слова, добавила Кими. – В самый разгар сезона тайфунов.

– Ну вот, как вы и хотели, Такизава-сан, ацу-ацу, хиэ-хиэ[174].

Кисё возник за барной стойкой как из ниоткуда и поставил перед Такизавой тарелку с большим горячим кейком, увенчанным шариком мороженого и щедро политым кленовым сиропом, и чашку капучино с корицей.

– Ого! – Такизава аж привстал от удивления. – Совсем как в Комэда![175] Как вам это удалось?

– Он у нас фокусник, – фыркнула Кими.

– Просто вчера я был в супермаркете в Кова и взял пшеничную муку, сироп для кейков и мороженое, – пояснил Кисё. – Сам их обожаю.

– Уж коне-ечно, рассказывай. – Кими понюхала кофе, сморщила нос и отпила из своего бокала. – Не верь ему, он тебе сейчас с три короба наврет.

– Два года назад я впервые пригласил Ёрико на свидание, мы посмотрели «Персиковую девушку»[176], а потом зашли в Комэда, и я заказал два их больших фирменных датских кейка, ванильный для себя и клубничный для Ёрико, но Ёрико от своего отказалась, и мне пришлось съесть оба.

– Я бы не отказалась, – сказала Кими и, не спрашивая разрешения, отщипнула пальцами кусочек горячего теста. – Я не боюсь поправиться.

– До сих пор не понимаю, как такая девушка, как Ёрико, согласилась пойти со мной тогда в Комэда, – вздохнул Такизава.

– У вас доброе сердце, Такизава-сан. – Кисё улыбнулся и забрал у Кими ее опустевший бокал. – Женщины это ценят.

– Эй, теперь он мой, слышишь, ты, лис?! – Кими обеими руками обняла Такизаву за шею и для верности поцеловала его в щеку. – Никто его у меня не отнимет!

Александр, до этого момента сдерживавшийся, рассмеялся.

– Ну а ты чего, амэрика-дзин, завидуешь нашему счастью?

– Придется вам теперь остаться на Химакадзиме, Такизава-сан. Араи-сан вас теперь ни за что не отпустит.

– Похоже на то. – Вид у Такизавы был еще более больной, чем вчера.

– Ни за что не отпущу! – Повторила Кими.

– Мне рассказывали, что несколько лет назад в районе Хигасигава жила женщина по фамилии Исии[177], – сказал Кисё. – Она так сильно любила своего мужа, что, когда он умер, ни за что не хотела отдавать его богам смерти. Она так крепко обняла его, что у богов смерти никак не получалось разжать ее руки, и в конце концов им пришлось оторвать руки Исии-сан, чтобы забрать ее мужа в царство мертвых.

– Какая ужасная история! – Такизава хотел сказать что-то еще, но вместо этого громко чихнул и схватился за пачку салфеток, предусмотрительно положенную на барную стойку.

– Не верь ему, это он сейчас выдумал, чтобы меня позлить! – Кими пригрозила Кисё пальцем. – Это ведь я живу в Хигасигава, и в фамилии у меня тоже есть иероглиф «колодец». Проклятый хитрый лис!

– Ну как хотите, Араи-сан, – Кисё пожал плечами. – А все-таки будьте поосторожнее.

– Э-эй, Камата… – Кими покачала головой, отпустила Такизаву и оперлась локтями на стол. Лицо ее вдруг стало печальным, как будто хмель в одно мгновение выветрился у нее из головы. – Что же мне делать, если ты не хочешь, чтобы я была твоей девушкой! А? Скажи мне!

Кисё поставил перед ней бокал виски хайбола:

– За счет заведения, Араи-сан.

– Я думала, что ты добрый, а ты злой, Камата. – Кими провела кончиками пальцев по запотевшей стенке бокала, щелкнула по нему ногтем, и он издал тихий мелодичный звон. – Все никак не пойму, что у тебя на уме и что ты за человек.

– Такизава-сан, – тихо позвал Александр.

– Да? – Такизава отвлекся от своего кейка. Александр приложил палец к губам, и финансовый аналитик удивленно моргнул.

– Вам не кажется, что лучше отсюда уйти?

– Так ведь там дождь…

– Пойдемте, Такизава-сан.

– А как же мой кофе?

– Да какая разница…

– Эй, о чем это вы там шепчетесь за моей спиной? Хотите сбежать и бросить меня здесь одну?

Александр подумал, что если Кими выпьет еще один бокал хайбола, то, наверное, совсем опьянеет и снова начнет вешаться на шею Кисё. Сам Кисё, как будто потеряв к ней интерес, ушел принимать заказ у китайских туристов, и Александру вдруг снова захотелось хорошенько его встряхнуть и заставить сказать все начистоту – впрочем, что именно, он и сам не знал.

– Вам на сегодня уже достаточно, Араи-сан.

– Это не тебе решать, американец. – Она нахмурилась. – Вы думаете, что вам все можно…

– Араи-сан, что вы… – Такизава осторожно коснулся ее плеча, но она раздраженно сбросила его руку.

– Вы думаете, вам тут все позволено! – Кими встряхнула головой, и Александр понял, что на самом деле она уже сильно пьяна. – Эти ваши… военные… эти ваши доллары… и вы думаете, вам тут все рады, а? Вы думаете, что тупые азиаты будут вечно лизать ваш звездно-полосатый зад, а? Что вам тут все будут кланяться, ирассяимасээ-э, – Кими изобразила высокие голоса официанток с характерным выговором в нос, – сицурэй-симаа-с… сёё-сёё о ма-а-ати кудасаа-й![178]

– Араи, да уймись ты! – Крикнул кто-то из сидевших в ресторане. – Достала уже!

– Пошел в жопу, Такахаси! Твоя сестра трахалась с американцем, а?! Что из этого вышло, давай, расскажи всем! – Кими резко повернулась, чуть не упав со своего высокого стула, и Александр и Такизава одновременно придержали ее за плечи. – Она теперь в Нагоя, показывает сиськи за деньги неудачникам вроде тебя и туристам, у которых стоит на таких соплячек! А?! Что, не так обстоят дела?! Давай, скажи, что не так!

Такахаси – тот самый рыбак, который пару дней назад рассказывал, как его отец поймал огромного тунца, спорить не стал: вместо этого он низко наклонил голову, запустил пальцы обеих рук в волосы и сильно их сжал. Александру стало его жаль. Посетители делали вид, будто ничего не произошло, только китайцы в цветастых дождевиках бросали в сторону Кими и Такахаси любопытные взгляды и о чем-то переговаривались. Кими, похоже, поняла, что перегнула палку.

– Ладно, Такахаси-кун, не огорчайся так, – примирительно сказала она. – Это не ее вина, что она стала проституткой, в конце концов, она же им только сиськи показывает, ничего больше.

Такахаси издал сдавленный стон и еще крепче вцепился в свои волосы.

– Не нужно, Араи-сан, пожалуйста. – Такизава сказал это так тихо, что Александр едва его расслышал. – Пойдемте, вам лучше уйти отсюда.

– Там дождь, – хмуро ответила Кими, снова развернувшись к бару и взяв в руку свой виски хайбол. – Надеюсь, он смоет в море все ваши сраные базы.

Александр попросил у официантки бокал живого пива и хрустящую темпуру из мелких креветок и лука.

– Там могут попадаться шкурки, – предупредила официантка. – Их очень трудно чистить, такие они маленькие. – Она наклонилась к Александру и добавила полушепотом: – И у господина Фурукавы глаза теперь совсем не те, что в молодости.

– Я понял, – Александр кивнул, – это не страшно.

– Никуда он ее не увез, – пробормотала Кими, ни к кому конкретно не обращаясь. – Она работала в магазине дорожных сумок прямо на станции, в одной из башен-близнецов[179]. Этот дуралей, – не оборачиваясь, она махнула рукой в зал, – этот дуралей Такахаси очень радовался, что его сестренка работает в таком месте. Там он ее и подцепил, этот ее принц из Нью-Йорка. Врал, наверное, что из Нью-Йорка, небось из такой же дыры, почище нашей, а? У вас же тоже есть такие маленькие городки, о которых вы и сами знать не знаете, а, амэрика-дзин?

– Конечно, есть, – согласился Александр.

– Какое-нибудь сраное захолустье, на весь городишко – один кинотеатр и пара комбини. Тупая школьница. – Кими отпила из бокала и встряхнула головой. Александр заметил, что густой слой туши с ее ресниц и темных теней размазался, отчего глаза казались неестественно большими. – Я говорила этому идиоту Такахаси, что добром это не кончится, что в большом городе девчонка обязательно с кем-нибудь свяжется, а он мне не верил! Идиот! – На весь «Тако» выкрикнула Кими, так что один из посетителей, занятый огромным, еще шевелившимся на его тарелке лангустом, вздрогнул от неожиданности и уронил на пол палочки. – Мужика, чтобы он что-то понял, нужно взять за шиворот и ткнуть носом в дерьмо, как кошку или собаку! Японская девушка должна блюсти себя, слышишь, ты, идиот! Иначе она никому не будет нужна!

Такахаси поднял голову и устремил в спину Кими взгляд, полный ненависти.

– Блюсти себя, говоришь! Да вы с Момоэ еще в школе задирали юбки перед туристами, чтобы заработать на банку пива и пачку сушеных креветок! Что, ты думаешь, никто этого не знает? Слышь, хань[180], – он повернулся к китайцам, которые уже давно примолкли и только испуганно моргали. – Она может показать тебе задницу за пятьсот иен, а если у тебя есть тысяча, сделает и еще кое-что.

Один из китайцев в ответ растерянно улыбнулся и покачал головой.

– У тебя что, нет пятисот иен, придурок? Или ты не хочешь посмотреть на ее задницу? А?!

– Дуйбутьи[181], – пробормотал китаец.

– Что, не понимаешь по-японски? Или ты презираешь японских девушек, а, сволочь? – Такахаси привстал и сжал кулак, похоже, найдя наконец, на ком выместить свою обиду.

– Перестаньте, Такахаси-сан. – Кисё, собиравший в зале использованную посуду, подошел к рыбаку, поставил стопку тарелок на свободный стол и положил ему на плечо руку: – Сядьте.

Тот, как будто внезапно почувствовав сильную слабость, медленно опустился на свое место.

– Поцелуй тогда в задницу своего Мао Цзэдуна, китайская рожа, – буркнул Такахаси напоследок.

Китайцы на всякий случай синхронно кивнули и еще раз улыбнулись ему своими виноватыми улыбками. Кисё постоял еще мгновение рядом с Такахаси, затем забрал грязные тарелки и понес их на кухню. Александр заметил, что рыбак потирает плечо, морщась, как от боли.

– Эй, амэрика-дзин, – окликнула его Кими, все это время сидевшая лицом к бару, как будто происходившее за ее спиной ее совершенно не касалось, – мне скучно. Пойдем отсюда, а? Проводишь меня?

– Конечно, Араи-сан, – отозвался Александр, с облегчением отвернувшись от Такахаси. – Конечно, мы вас проводим.

Когда они вышли из «Тако», дождь лил сплошной стеной, и вода, не успевавшая уходить в канализационные люки, рекой текла по асфальту.

– Ничего себе! У вас в Москве бывает такая погода, Арэкусандору-сан? – С кислой миной поинтересовался Такизава.

Кими, едва стоявшая на ногах, обхватила его за плечи и не давала ему даже застегнуть пальто, его шарф размотался и теперь больше лез в лицо и мешал, нежели защищал от холода.

– Вы не подержите мой зонт, Арэкусандору-сан?

Александр взял зонт и попробовал раскрыть его над головой Такизавы, но ветер едва не вывернул зонт наизнанку, окатив финансового аналитика холодным душем.

– Похоже, лучше не стоит… – Такизава попытался обнять Кими, но та оттолкнула его обеими руками, поскользнулась и шлепнулась на землю. – Ох, ну что же делать, Араи-сан, вы совсем пьяная, разве так можно? Вы не ушиблись?

– Да пошел ты! Разве приличные люди так обращаются с девушкой?! – Кими сидела на земле, не делая попыток встать и с вызовом глядя на Такизаву.

– Мы поможем вам подняться, Араи-сан.

Они вдвоем поставили Кими на ноги. На этот раз она повисла на шее у Александра: из-за того, что он был больше чем на голову выше Такизавы, со стороны они, должно быть, выглядели забавно. Он придержал Кими за талию, и они медленно двинулись по улице, не заботясь уже особенно о том, чтобы как-то защититься от дождя и пронизывающего ветра.

– Вы знаете, где она живет, Арэкусандору-сан?

– С чего это вы взяли? – Проворчал Александр. – Я понятия не имею.

– Я… извините меня… Араи-сан, где вы живете?

– А ты поцелуй меня, американец, тогда я, может быть, тебе и скажу, где я живу… – Развязно отозвалась Кими.

– От нее мы ничего не добьемся. Пойдемте ко мне в отель, – вздохнул Такизава, – все равно он ближе вашего.

По пути они зашли в маленькую аптеку: Александр вспомнил, что на днях видел здесь вывеску. В аптеке сильно пахло лекарствами и кошками. Справа у стены напротив стеллажей громоздились пустые картонные коробки из-под медикаментов, бумажных платков, медицинских масок и женских прокладок. Когда они вошли, в коробках что-то зашуршало.

– Добро пожаловать! Что, на улице так и льет? – Поинтересовалась сидевшая за кассой пожилая фармацевт, кутавшаяся в желтую куртку, натянутую поверх толстого свитера. Руки женщина спрятала в рукава, как в муфту. – Давно такого не было, нечего сказать. Как будто все óни разом принялись лупить по облакам своими колотушками и плескать воду из своих ковшей.

– Здравствуйте. – Такизава поклонился. – Нам бы что-нибудь от простуды.

– Аа… – Женщина наклонилась, заглядывая ему за спину, где возле двери стояли Александр с Кими. – Это вы, Араи-сан… давно вас не видела.

– Добрый день, Кавагути-сан[182]. – Кими махнула рукой, чуть было снова не потеряла равновесие и ударилась плечом об один из стеллажей. Стеллаж качнулся, и несколько упаковок с лекарствами полетели на пол. В груде коробок вновь послышался шорох, потом из нее что-то выпрыгнуло и упало вниз. Александр успел увидеть только торчащие из длинной узкой картонки кошачьи лапы и короткий, будто обрубленный толстый хвост, мотавшийся из стороны в сторону, после чего коробка вместе с кошкой съехала с груды и скрылась за прилавком.

– Я сейчас все соберу. – Кими попыталась наклониться. – Не трожь меня, американец… отпусти… помоги лучше…

– Возьмите питьевые витамины, есть по три и по шесть бутылочек в упаковке, три раза в сутки после еды. Они не дешевые, но хорошо помогают. Если горло болит, можно взять порошки, это лучше для желудка, чем глотать таблетки. И подруге вашей, – фармацевт кивнула в сторону Кими, – можно взять пару бутылочек, там стоят, с розовой крышечкой.

– Мне завтра на работу! – Невпопад сообщила Кими.

– Людей бы постыдились, Араи-сан! Молодая ведь еще совсем! – Покачала головой женщина. На колени ей вспрыгнула серая полосатая кошка. – Ну что, Эби, испугалась? – Она погладила кошку по вздыбленной шерсти. – Не бойся, наша Араи-сан хорошая девушка и тебя не обидит.

– Спасибо большое, – Такизава кивнул. – Вашу кошку зовут Эби?[183]

– Это потому, что она в полоску, как креветка, и такая же серая. Правда, Эби?

Кошка довольно замурлыкала у нее на руках.

– Вообще-то, она еще и такая же бестолковая, как креветка, – добавила фармацевт.

– Дайте, пожалуйста, две упаковки витаминов по шесть бутылочек, пачку порошков и пару бутылочек витаминов для Араи-сан.

– Все вместе шесть тысяч девяносто восемь иен.

– …и еще две упаковки бумажных платочков.

– Это еще триста двадцать иен. Что, сильно простудились?

– По правде сказать, давно со мной такого не случалось, – улыбнулся Такизава.

– Ничего, витамины быстро поставят вас на ноги.

– Посмотри-ка, американец, у меня красивые руки, а?! – Кими, пытавшаяся аккуратно расставить лекарства на полке, наконец бросила их стоять как попало и показала Александру свои ладони: довольно широкие для японки, с загрубевшей от работы кожей. Светло-голубой лак с блестками отслаивался по краям ногтей.

– Конечно, Араи-сан. – Он мягко сжал ее пальцы. – У вас очень красивые руки.

Кими взглянула на Кавагути-сан, как будто ожидая ее одобрения.

– Спасибо большое, всего вам доброго, госпожа Кавагути! – Забрав пакет с лекарствами и расплатившись, Такизава снова поклонился: – Всего вам доброго, госпожа Эби!

– Выздоравливайте. – Фармацевт поклонилась и снова сунула руки в рукава своей куртки. – Ну и погодка, да уж, давно такого не было…

Такизава снял в «Аваби» просторный номер в традиционном стиле: Александр подумал, что это, пожалуй, было лучшее, что могла предложить Химакадзима. В центре большой светлой комнаты, устланной татами, помещался котацу, окруженный четырьмя стульями – с европейскими спинками, но без ножек, возле окна лежал разложенный футон. С помощью Такизавы Александр усадил Кими на футон, и они сняли с нее промокший насквозь плащ и туфли на высоком каблуке – Александр рассеянно подумал: им повезло, что по дороге Кими не подвернула ногу.

– Кофточка у нее тоже совсем мокрая, Арэкусандору-сан.

– Не раздевать же ее теперь совсем…

– Но если оставить ее так, она заболеет.

Александр опустил взгляд на Кими: она начала засыпать, когда они поднимались по ступенькам гостиницы, и теперь крепко спала, запрокинув назад голову. На ее шее билась синеватая жилка.

– Арэкусандору-сан…

– Да?

– Что мы… будем с ней делать?

– Вы так говорите, Такизава-сан, как будто никогда в жизни не раздевали женщину.

Такизава в ответ насупился.

Кими пришлось раздеть догола; даже ее лифчик (светло-розовый хай-тек без швов и косточек от «Юникло») можно было выжимать, и когда они его сняли, на влажной коже девушки остались розовые полосы. Отложив лифчик в сторону, Такизава укрыл Кими толстым зимним одеялом – она пробормотала пару неразборчивых фраз, перевернулась и уткнулась лицом в подушку. Что-то тихо звякнуло, и с футона на татами рассыпались несколько камешков и ракушек. Александр провел рукой вдоль края подушки и извлек еще пригоршню прибрежных сокровищ.

– Это для Ёрико, – пояснил Такизава, помогая Александру выгребать камешки и ракушки из складок простыни.

– Для Каваками-сан?

Он представил, как строгая секретарь господина Симабукуро перебирает гладкие камешки, поблескивающие перламутром ракушки и разноцветные окатанные волнами кусочки стекла – как какая-нибудь школьница младших классов, и не удержался от улыбки.

– Да, у нее дома есть маленький аквариум. – Такизава уселся на татами, скрестив ноги. – Моя Ёрико с детства увлекается рыбами. Она мне рассказывала, что у ее отца было несколько аквариумов, он занял ими целую комнату в их квартире, так что мама Ёрико была этим не очень довольна. – Он взял несколько камешков и покатал их по ладони. – Вот этот, с розовыми и белыми прожилками, Ёрико точно понравится. Она говорила, у ее отца была даже маленькая рыба-фугу, он держал ее отдельно и кормил замороженным крабовым мясом, а Ёрико, когда он был на работе, вытаскивала фугу из воды специальным сачком и смотрела, как та превращается в шар. Ей так нравилось это делать, что однажды она слишком долго продержала фугу на воздухе, и та стала задыхаться. Ёрико очень испугалась и бросила ее обратно в воду, но она все равно умерла, и, когда отец Ёрико вернулся с работы, рыба плавала в своем аквариуме кверху брюхом. Отец Ёрико очень рассердился и запретил ей входить в комнату с аквариумами.

– Наверное, Каваками-сан тогда очень расстроилась.

– Да, конечно, ужасно расстроилась. Но потом она повзрослела и, переехав от родителей, решила завести собственный аквариум. Ёрико говорила, что с отцом у нее всегда были сложные отношения, но аквариум помог им найти общий язык, и отец многому ее научил. – Вытащив все ракушки и камешки из-под подушки, Такизава бережно сложил их на котацу, сунул под него ноги и щелкнул выключателем обогрева. – Я собрал их сегодня утром, пока не было дождя. Ёрико все время украшает свой аквариум, кладет в него всякие камешки и бусинки. Вот, например, осколок раковины большого аваби, – он показал Александру кусочек перламутра с голубыми и розовыми переливами, – у него самый красивый перламутр. А это маленькая раковина хамагури, в ней круглое отверстие, которое сделал хищный моллюск.

– А вы разбираетесь!

– Что вы, совсем нет! – Такизава простодушно рассмеялся. – Они бывают разные, видите… эта с бороздками, а эта совсем гладкая, а на этой рисунок, как на тэмари[184], тут коричневые треугольники, а эта просто рыжая.

– А эта? – Александр наугад ткнул пальцем в бесформенный белый камешек, испещренный множеством крохотных отверстий.

– Это кусочек коралла. – Такизава бережно взял камешек двумя пальцами и поднес к свету круглой лампы, подвешенной над котацу. Александр увидел сложный узор из спиралей и звездочек, как будто кто-то специально нанес его на поверхность коралла тончайшей иглой. – Ёрико очень любит кораллы, я собрал бы их больше, жаль, что начался дождь. Знаете, у нее есть мечта – когда-нибудь завести осьминога.

– Осьминога?

– Ну да… – Такизава отложил в сторону ракушки, взял пару бумажных платков и высморкался. – Но даже для очень маленького осьминога нужен большой аквариум, и их кормят живыми рыбками и креветками, так мне говорила Ёрико.

– Я слышал, в университете Васэда есть огромный осьминог.

– В университете Васэда? – Такизава посмотрел на Александра с нескрываемым удивлением и даже не сразу нашелся, что ответить. – Простите, но вы, наверное, что-то путаете, Арэкусандору-сан? Откуда бы в университете Васэда взяться осьминогу?

– Мне говорили… – Александр запнулся, не зная, что лучше сказать, чтобы не выглядеть глупо. – Не важно. Да, наверное, я что-то путаю.

– Наверное… – Такизава зевнул и потер кулаками слипающиеся глаза. – А вы, Арэкусандору-сан, давно знакомы с этим официантом из «Тако»?

Скинув насквозь промокшую одежду, они завернулись в тонкие пледы, нашедшиеся в стенном шкафу, и, несмотря на то что в комнате было прохладно, благодаря пледам и котацу быстро согрелись. Александр, откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза. Слова Такизавы донеслись до него как сквозь плотный туман, и вместо того, чтобы ответить, он невежливо промолчал. Кими тихо посапывала на своем футоне, на улице ревел тайфун, остервенело терзая небольшую бамбуковую рощу возле гостиницы: ударяясь друг об друга, бамбуковые стебли выстукивали рваный ритм, от которого Александру почему-то стало не по себе. Он подумал об Изуми, которая, наверное, сейчас была дома совершенно одна и, конечно, волновалась о нем, слушая, как стонет под порывами ветра старый персик в ее саду. Когда он соберется уезжать в Нагоя, нужно будет обязательно убрать из сада паука, срубить этот персик и выкорчевать пень. Можно попросить о помощи Исиду-сана, наверняка в его лавке среди всякого хлама найдется хороший топор или пила и моток крепкой веревки.

– Как будто мы на корабле посреди бушующего моря… – Пробормотал Такизава. – Знаете, мама в детстве читала мне сказку про Умибозу[185].

– Про кого?

– Это такой огромный ёкай, он появляется из моря и топит корабли. И чтобы он не утопил корабль, нужно дать ему ковш без дна.

– Вот как…

– Да… тогда он будет без устали черпать ковшом воду и забудет про корабль, – сонным голосом пояснил Такизава. – Из-за всех этих историй я в детстве ужасно боялся моря.

– Надо же…

Такизава помолчал, о чем-то раздумывая.

– Ёрико на нее очень похожа, на мою маму, они обе высокие, а я такой коротышка, в моего отца.

– Вы вовсе не коротышка, Такизава-сан.

– Да бросьте, – он вздохнул, – я и сам знаю, что коротышка. Женщины не любят коротышек.

– Но вас любят женщины, Такизава-сан.

– Да, наверное. – Он немного подумал. – Наверное, женщины любят коротышек, вы правы, Арэкусандору-сан.

Однажды в дождливый и холодный августовский вечер они шли из какого-то заведения, куда Такизава затащил их после работы. Александр оказался единственным сотрудником кредитного отдела, с Такизавой были двое незнакомых ему молодых людей из финмониторинга: судя по тому, как они обращались к Такизаве, его подчиненные. Такизава их друг другу представил, но после нескольких рюмок подогретого вакаямского сакэ[186] в душной и шумной забегаловке их имена начисто выветрились у Александра из головы. Чем дольше он жил в Нагоя, тем больше город напоминал ему лабиринт узких, часто заканчивавшихся тупиками улиц, дремавших днем и просыпавшихся под вечер, когда в спальных районах гасли окна. Александр проводил весь день в офисе неподалеку от центральной станции, и после окончания рабочего дня Нагоя встречала его быстро сгущавшимися субтропическими сумерками, разноцветными вывесками маленьких ресторанчиков и баров и валившим из их отдушин масляным чадом и смехом подвыпивших компаний.

Они шли по улочке, где с трудом бы разъехались двое велосипедистов, мимо залитых светом окон баров, в которых можно было рассмотреть полки с рядами разноцветных бутылок и трудившихся за столами и жаровнями поваров в медицинских масках и с повязанными платками головами, круглосуточных автоматических прачечных и автоматов с холодными и горячими напитками, бульоном даси́[187] в пластиковых бутылках и пачками сигарет[188]. Такизава рассказывал, как господин Симабукуро однажды сложил очень красивого зайца-оригами и положил его на стул начальнице планово-финансового отдела – думал сделать ей сюрприз, а она уселась на рабочее место не глядя и не только раздавила зайца господина Симабукуро, но еще и сама перепугалась, потому что заяц, погибая, издал довольно громкий хруст: Такизава показал, как сминает руками бумагу для оригами, и изобразил, как именно она при этом хрустит. Александру благодаря выпитому сакэ эта история показалась ужасно смешной, и ему пришлось остановиться и отдышаться, чтобы идти дальше. Подчиненные Такизавы тоже от души хохотали, и Александр подумал, что они, должно быть, искренне любят своего начальника.

– А еще у зайца-оригами острые уши, – Такизава поднял вверх два пальца, – ведь их делают из плотной бумаги, а юбка госпожи начальницы планово-финансового отдела…

– Ээй, сарари-сан[189], не хочешь немного поразвлечься?

Александр вздрогнул и обернулся на голос. В узком дверном проеме, прислонившись к стене, заклеенной афишами муниципальных выборов и нового фильма по манге «Стальной алхимик», стояла, запрокинув назад голову, девушка в фуражке, топе и мини-юбке, имитирующих полицейскую форму. На ногах у нее были полусапожки на высоком каблуке, но даже в них девушка казалась крохотной – Александру вспомнились куклы из популярного анимэ-магазина HobbyParadise[190]. Несмотря на то что над дверью заведения горели несколько фонариков, дверной проем был погружен в темноту: видно было только пару выщербленных деревянных ступеней узкой лестницы, ведущей на нижний этаж.

– Ну-у… – Повторила девушка и призывно покачала ногой. – Зайдете, мальчики?

Александр мельком взглянул на спутников Такизавы: судя по выражениям их лиц, они были не прочь зайти, но стеснялись в этом признаться при своем начальнике и иностранном коллеге.

– Такизава-сан… лучше пойдемте отсюда.

– Сколько тебе лет? – Спросил Такизава у девушки. – А?

Она презрительно скривила ярко накрашенные губы:

– Столько же, сколько твоей дочери, сарари-сан! Хотел когда-нибудь трахнуть свою дочь?

Александр осторожно дотронулся до плеча Такизавы и потянул его за рукав, но тот, похоже, нисколько не обиделся.

– Моя дочь не стала бы этим заниматься.

– Конечно, ты ведь покупаешь ей всякие игрушки! – Девушка выпрямилась и скрестила на груди руки, и теперь было видно, что ей и вправду не больше шестнадцати и она похожа на школьницу, нарядившуюся в нелепый костюм и накрасившуюся маминой косметикой. – Я тоже хочу такой же телефон, как у твоей дочери! Ей ведь не приходится стоять на улице с вечера до утра и зазывать таких, как ты, а?

– Вот оно что… – Такизава вытащил из кармана новенький айфон – Александр помнил, как совсем недавно он хвастался им перед коллегами, – помешкав, вынул из него сим-карту и протянул айфон девушке: – Тогда на, возьми.

Девушка взглянула на айфон и нерешительно протянула к нему руку – ее кисть зависла в воздухе. Александр уставился на ее чуть подрагивавшие пальцы с длинными неоново-розовыми ногтями.

– Возьми, – повторил Такизава. – Пароль тридцать один, двенадцать, девяносто пять – просто запомнить.

– Что это за пароль такой? – Хмуро спросила проститутка.

– День рождения моей девушки. Она родилась под самый новый год, – говорят, тогда шел сильный снег, поэтому кожа у нее белая, как снег. Ну и характер, честно говоря… Ну так что, возьмешь?

Она молчала, раздумывая.

– Если я найду в нем телефон твоей девушки, я позвоню ей и скажу, что ты ходишь к проституткам, сарари-сан.

– Вот как…

– Начальник Такизава, – робко вмешался один из молодых людей. – Если вы отдадите ей телефон, она все равно продолжит заниматься своей грязной работой.

– Заткнись! – Огрызнулась девушка. – Я видела, как ты смотрел – ты бы с удовольствием засунул свой член мне в рот!

Парень густо покраснел. Она быстрым движением схватила айфон и заткнула его за украшенный стразами пояс своей мини-юбки.

– Будем считать, на сегодня я свое отработала. А ты приходи, когда захочешь, я тебя обслужу бесплатно, сарари-сан, и так уж и быть, не стану звонить твоей девушке. – Она чмокнула Такизаву в щеку. Александр заметил, что для этого ей даже не пришлось приподниматься на цыпочки.

– У вас ведь нет дочери, Такизава-сан, – сказал Александр, когда они отошли достаточно далеко. – Зачем вы отдали ей свой телефон?

– Соо нан дэс нэ[191]… – Такизава улыбнулся и двумя пальцами потер пятно помады на своей щеке. – Действительно… но я все-таки думаю, это была хорошая девушка, а телефон я себе новый куплю, у этого все равно камера была так себе.

– Ну ничего себе, так себе! Вы ведь говорили, у этого айфона – самая лучшая камера, начальник Такизава!

– Нет-нет, я ошибался. – Такизава рассмеялся. – Вчера я сфотографировал им Ёрико, и она страшно рассердилась и потребовала удалить фотографии! Сказала, что у нее на них некрасивый нос, хотя я ничего такого не заметил, но ей-то виднее. Вообще-то у Ёрико прекрасный нос, маленький и аккуратный, как у настоящей фотомодели. Так что я не хотел, чтобы этот дурацкий телефон уродовал лицо моей Ёрико, вот и отдал его! Я на самом деле давно уже думал, кому бы его отдать.

– Вы всегда так говорите, начальник Такизава!

– И совсем не всегда! Хотите сказать, что я каждый вечер отдаю свои вещи незнакомым людям?

Подчиненные Такизавы снова рассмеялись. Накрапывал мелкий дождь, но от выпитого сакэ и быстрой ходьбы было тепло, и Александр слегка ослабил узел галстука: прохладный воздух скользнул по шее, как пальцы молодой женщины. Такизава, как будто уже забыв о произошедшем, рассказывал очередную историю про то, что один из начальников господина Симабукуро, когда тот только начинал работать в банке, очень любил все европейское, но по какой-то причине терпеть не мог окинавцев и однажды поинтересовался у господина Симабукуро, не с Окинавы ли тот. Господин Симабукуро ответил, что среди его предков был один голландец с точно такой же фамилией, и впоследствии ее для удобства записали иероглифами, но в действительности фамилия у него совсем не окинавская, а самая настоящая голландская. Пожилой начальник поверил ему и даже стал покровительствовать молодому талантливому сотруднику, пока на одном корпоративном празднике господин Симабукуро, выпив лишнего, не сказал вместо «аригато: гозаимасу» окинавское «нихэ: дэ: биру»[192], чем и выдал себя с головой. Начальник, правда, оказался человеком с юмором и простил господина Симабукуро, а то пришлось бы тому, может быть, искать работу на почте или в комбини.

– Такизава-сан… – Тихо позвал Александр.

Такизава не ответил: он спал, до подбородка укутавшись в плед и уронив голову на грудь, растрепанные волосы полностью закрывали его лицо. Александр осторожно поднялся со своего стула, выключил лампу над котацу и улегся на жесткие татами рядом с футоном, на котором спала Кими. В комнате благодаря теплому котацу было не слишком холодно. Откуда-то едва ощутимо тянуло сквозняком, тихо цвиркало какое-то насекомое. На улице шумел ливень: рёкан был отделен от побережья двумя рядами домов, поэтому отсюда не было слышно, как скрипят и сталкиваются друг с другом бортами рыболовецкие сейнеры и лодки. Александр закрыл глаза. Завтра же он и Такизава-сан уедут с острова на первом утреннем пароме, а если не будет парома – договорятся с каким-нибудь рыбаком, и за две с половиной тысячи иен он отвезет их в Кова на своей пропахшей рыбой лодке. Завтра как раз понедельник – если повезет, можно будет сразу же договориться о встрече с господином Канагавой.

Проснулся Александр от того, что кто-то настойчиво теребил его за плечо. Открыв глаза, он увидел Кими: размазанная по бледному лицу косметика делала девушку похожей на привидение. К груди она прижимала уголок одеяла.

– Эй, американец… амэрика-дзин… проснись, амэрика-дзин…

Александр со стоном сел: из-за проведенных на татами нескольких часов спина и руки казались деревянными, и все тело ныло. Кими прижала палец к губам:

– Не разбуди своего друга, американец.

Тайфун на улице снова сменил гнев на милость, и слышно было только, как дождь ровно стучит по черепичной крыше рёкана и листьям бамбука в саду. Хотелось снова закрыть глаза и провалиться в сон как минимум до полудня. В слабом свете фонарей, лившемся из окон, Александр заметил, что Такизава свернулся калачиком возле котацу и крепко спал, натянув плед на голову.

– Где моя одежда, амэрика-дзин? Куда вы ее спрятали?

Он кивнул в угол комнаты, куда они вечером сложили мокрое белье Кими. Она отвернулась, все так же прижимая к груди одеяло, и, осторожно выпрямившись, ушла в угол одеваться. Свет выхватил из темноты ее обнаженные ноги и спину.

– Эй, не смей на меня пялиться, американец! – Зашипела из своего угла Кими, как будто прочитав его мысли. – А, ксо![193] Вот же срань! Где у этого сраного лифчика застежка? Ты там так и будешь сидеть и пялиться или, может быть, подойдешь и поможешь мне?

Александр встал, прошел мимо спящего Такизавы и очутился в темноте рядом с девушкой. От ее тела исходило тепло и слабый пряный запах пота, показавшийся ему похожим на йодистый запах водорослей.

– Ну, так ты мне поможешь?

Он поднял руку, случайно коснулся ее груди, отчего Кими нетерпеливо дернулась, но на этот раз промолчала, нащупал шелковистую ткань лифчика и, повозившись немного, защелкнул на ее спине застежку.

– Ну наконец-то! – Кими наклонилась, толкнув его обнаженным бедром, и принялась натягивать юбку. – Все же влажное, ничего не высохло. Вы что, не могли догадаться разложить одежду на полу? Мужики ничего не соображают, потому-то вам и нужны женщины, без нас вы бы все перемерли в ваших офисах. Как можно было бросить кучей мокрую одежду?

– Мы же ее сложили…

– Они сложили! – Передразнила Кими. – Без женщин вы бы просто умерли с голоду или заросли бы черной плесенью! Все ваши глупые офисные костюмы съела бы плесень! Ну, что это? Даже трусы насквозь мокрые! И как мне в этом теперь идти?

– Я думал…

– Что ты думал? – Рассердилась Кими. – Вы небось хотели сделать со мной что-то дурное, а хватило только на то, чтобы стянуть с меня трусы и пялиться на меня голую! Нечего было так напиваться, приличные люди не пьют вечером в воскресенье. Ну что ты стоишь столбом, амэрика-дзин? Одевайся уже!

– Вы хотите уйти сейчас?

– Мне, в отличие от тебя, завтра на работу, – раздраженным шепотом отозвалась Кими. – Можешь проводить меня или сидеть тут до утра со своим приятелем, он во сне бормотал про какую-то красотку, которая ждет его в Нагоя, – может, если хорошо попросишь, он и тебя с ней познакомит.

– Это, наверное, его девушка, Каваками Ёрико.

– Аа, вот как… – Кими тут же стало любопытно. – Она что, правда такая красивая?

Александр кивнул:

– Да, очень красивая.

Кими тут же презрительно покривила губы.

– Ты будешь одеваться или нет?

Он покорно натянул брюки и рубашку – вещи действительно не просохли и неприятно холодили кожу. Пока он одевался, Кими возилась в ванной: оттуда послышался тихий плеск воды, лившейся из крана, – видимо, девушка подставила под нее ладонь, чтобы вода стекала по стенке раковины. Такизава застонал и пошевелился во сне – как будто услышав это, Кими выключила воду и высунулась в комнату:

– Ну что, справился? Пойдем уже…

У стойки ресепшна они взяли большой прозрачный зонт. Сонная, чуть полноватая девушка в небрежно запахнутой синей юкате[194] с изображениями осьминогов и рыб-фугу пробормотала «кёцкете»[195] и проводила их удивленным взглядом. Краем глаза Александр заметил на стойке японско-английский разговорник, поверх которого лежал потрепанный томик «Шальных девчонок»[196].

На улице немного потеплело и пахло морем, прелой листвой и осенью. Александр раскрыл зонт над головой Кими.

– А ты заботливый, американец, – Кими улыбнулась ему, потом отвернулась и решительно зашагала по улице в сторону района Хигасигава. – У тебя, наверное, в Америке есть девушка? Или, может быть, даже не одна?

Александр промолчал.

– Значит, есть, – по-своему интерпретировала его молчание Кими. – А вот у меня нет парня. Ты, наверное, думаешь, что я дурная женщина и ко всем подряд пристаю, да? Зря я обидела вчера этого дурака Такахаси, не стоило мне так напиваться, он ведь не виноват, что с его сестрой так вышло. Она, вообще-то, неплохая девчонка, просто уехать отсюда очень хотела, вот и связалась с этим американцем. Всем говорила, что он увезет ее в Америку и она там станет знаменитой актрисой или телеведущей, американцы ведь любят девушек с азиатской внешностью, а каждые выходные она будет ходить в KFC и заказывать там острые куриные крылышки с картофелем фри, так ее достали здесь рыбы и моллюски. Ну а потом он уехал и думать о ней забыл, даже не написал ей ни разу, она и потащилась с горя в Нагоя становиться актрисой, но кому она там нужна, для японцев ведь нет ничего особенного в девушках с азиатской внешностью. – Кими коротко и невесело рассмеялась. – А я когда выпью, становлюсь сама не своя. Ну что, считаешь, я плохая?

– Совсем нет, Араи-сан. Я думаю, вы хорошая девушка.

– Говоришь прямо как твой дружок Камата! «Я думаю, вы хорошая девушка, Араи-сан, вот вам безалкогольное пиво за счет заведения». – Она помолчала немного. – А ты знаешь, над чьей могилой он тогда плакал на кладбище? Я ведь специально год посмотрела, это был год великого землетрясения в Канто[197], там похоронена целая семья: муж, жена и две их маленькие дочурки, одна даже в школу еще не пошла. Они все пытались укрыться в святилище Хатимана, но не успели до него добежать – на них обрушились каменные тории, а потом одна за другой пришли две волны цунами, и там была такая гора мусора, что ее разбирали несколько недель. Но, думаю, их все равно убило на месте.

– Какая ужасная история…

– Ясуда-сан из библиотеки помогла мне ее найти, она очень удивилась, что я интересуюсь такими вещами, я ведь легкомысленная. Наш маленький остров хранит много ужасных историй, амэрика-дзин-сан.

– Думаете, Камата-сан интересуется подобным?

– Он же твой друг, тебе лучше знать, чем он интересуется, разве нет?

– Ну я не знаю… – Александр подумал немного. – Может быть, он все-таки писатель? Собирает материал для книги, а сам делает вид, что не при делах.

– Ага, прямо как Каору Китамура или Юкито Аяцудзи![198] – Кими рассмеялась. – Уж конечно!

Они свернули на узкую, крытую пластиковым навесом улочку. Кими шла рядом, обхватив себя руками за плечи и низко опустив голову. Ее каблуки негромко стучали по асфальту.

– Как раз после великого землетрясения в Канто у нас в святилище появилась статуя Хатимана, которого все называют Хатиман-рыбак, потому что он держит в руке большого тунца. Говорят, от его родного храма тогда ничего не осталось: опоры и стены рухнули, а вода унесла все обломки и священные предметы, даже фигурки комаину, которые стояли у входа, потом так и не нашли, а Хатиман-рыбак остался невредимым, ни одного скола на нем не было, – наверное, тот чиновник, который согласился его отдать, был не очень-то суеверным.

– А вы сами в это верите, Араи-сан?

– А? – Она остановилась, прислонилась спиной к стене дома и запрокинула голову. Ее лоб и щеки искрились мелкими капельками влаги. – Во что именно?

– Что, если бы эти люди добежали до статуи Хатимана-рыбака, то есть если бы он был там, они бы остались живы? Верите в это?

Кими пожала плечами:

– Когда я была маленькая, я очень боялась тайфунов – мне все казалось, что сильный ливень может смыть меня и унести в море, как какую-нибудь веточку или сухой лист. Мама рассказывала, что один раз вечером я не вернулась домой из школы, и она искала меня по всему острову. – Голос Кими стал тише, и Александр наклонился к ней, чтобы расслышать слова, смешивавшиеся с шорохом дождя по навесу. – Она нашла меня возле статуи Хатимана, от усталости я уснула прямо у его ног, положив голову на чашу для пожертвований. Мама говорила, Хатиман-сама снял с головы свою треугольную каменную шляпу и держал ее надо мной, как зонт. – Она взяла Александра за руку, которой он держал над головой зонт, и потянула к себе. – А ты в это веришь, амэрика-дзин-сан?

– Я даже не знаю…

От Кими пахло морем – или, может быть, просто сильный ветер накануне унес вонь гниющих водорослей, моллюсков и рыбы, оставив в воздухе только свежий запах морской воды.

– Про этого Хатимана рассказывают много историй, – сказала Кими. – Будто бы он приводит домой потерявшихся детей и спасает рыбаков, которые заблудились в море: появляется перед их лодками, держа в руке вместо рыбы керосиновый фонарь, раскачивающийся от ветра. – Она покачала головой из стороны в сторону, и ее распущенные еще не просохшие с вечера волосы тоже качнулись в воздухе. – Вот только мужа Мацуи-сан он почему-то тогда не спас.

– Давно это было?

– Давно…

Плащ девушки был распахнут, и Александр смотрел, как ее маленькая грудь поднимается и опускается под влажной тканью блузки. Она дышала глубоко, как будто недолгая ходьба ее утомила.

– Лет пять или шесть назад, мы с Момоэ тогда еще совсем девчонками были: помню, на похоронах она показывала мне записки, которыми под прилавком обменивалась со своим парнем, пока хозяйка магазина не видела, и мы хихикали, когда урну с прахом опускали в могилу. До сих пор стыдно смотреть в глаза Мацуи-сан – она так плакала на похоронах своего Рику, да и сейчас, стоит ей о нем вспомнить, глаза у нее сразу на мокром месте. Послезавтра, кстати, должна быть годовщина: Мацуи-сана в среду похоронили, об этом потом много было разговоров – рыбака, утонувшего в море, похоронили в день воды[199]. Слушай, амэрика-дзин-сан, – Кими слегка сжала пальцы у него на запястье, – считается, что в дни от своей смерти до похорон покойник может вернуться на землю в виде призрака и наказать того, кто нанес ему обиду. Ты не боишься?

– О чем это вы, Араи-сан?

– А ты сам не знаешь… – Она потянула его к себе, так что их лица теперь почти соприкасались. – Не знаешь, американец?

Ее огромные, широко распахнутые глаза были так близко, что ему стало немного страшно. Он попытался отстраниться, но Кими крепко обняла его за плечи и не отпускала.

– Мацуи-сан был хорошим человеком. Не слишком разговорчивым, но ведь от мужчины и не требуется, чтобы он болтал с утра до вечера, главное, чтобы работал и приносил в семью заработанное, верно? Возвращаясь из рейса, Мацуи-сан всегда дарил детям красивые ракушки и разную морскую мелочь, попадавшуюся в сеть и не годную на продажу, а друзьям мог продать за бесценок какую-нибудь хорошую рыбину или лангуста. Мать часто брала у него окуня и хираме – пока у нее были в порядке зубы, она очень любила хираме, жаренного до хруста, и темпуру из мелких креветок с луком. Мне он однажды подарил большого морского конька – высушил его и покрыл разноцветным лаком, так что конек выглядел как настоящий китайский дракон. – Кими вздохнула, прижавшись к Александру грудью. – Он мне тогда так и сказал: характер у тебя, Кими-тян, как у маленького дракона, вот тебе маленький дружок-дракон[200]. У меня до сих пор этот морской конек лежит в ящике стола со всякими безделушками, у него отломился плавник и кусочек хвоста, но мне все равно жалко его выбрасывать – какая-никакая, а все-таки память.

– Араи-сан…

– А ты спишь с его женой, американец. – Она провела пальцами по его волосам. – Разве это хороший поступок?

– Я русский, Араи-сан…

Кими поцеловала его. Ее дыхание пахло мятой гостиничной зубной пасты, а на губах ощущался пряный солоноватый привкус.

– Забери меня с собой, Арэкусандору-сан, забери меня отсюда, я моложе и красивее Мацуи-сан, зачем она тебе? Она любит только своего мертвого Рику. – Ее руки скользнули по его спине, и он вздрогнул от неприятного ощущения холодной ткани рубашки. – Я люблю тебя.

– Я думал, вам нравится Камата-сан…

Обнимавшие его руки вдруг исчезли, и Кими резко отшатнулась, едва не ударившись головой о стену дома. Ее лицо походило теперь на разгневанную маску мстительного духа. В следующую секунду она залепила Александру звонкую пощечину.

– Сволочь! Хочешь сказать, что я какая-то шлюха?!

– Я не имел в виду ничего плохого, Араи-сан, вы не так меня поняли. – Он поднял свободную руку, чтобы закрыться, но Кими, видимо, решила, что он собирается ударить ее в ответ, взвизгнула и хлестнула его ладонью по лицу еще раз – щеку Александру как будто обожгло кипятком. – Араи-сан, я не хотел вас обидеть!

– Катись к черту! Без тебя найду дорогу! – Продолжала кричать Кими. – Называй шлюхами девчонок в своей Америке! – Она еще раз попыталась его ударить, но на этот раз ему удалось увернуться, и ногти Кими скользнули по ткани зонта. – Придурок! – В ее голосе послышались слезы. – Чертов иностранный придурок!

– Араи-сан, я правда совсем не хотел вас обидеть!

Вместо ответа по асфальту застучали ее каблучки – Кими убежала. Подождав пару минут, Александр со вздохом сложил зонт и прислонился спиной к стене. Невыносимо хотелось спать, щека все еще горела, он поднял руку и, дотронувшись до нее пальцами, почувствовал что-то липкое: девушка до крови расцарапала ему лицо.

– И вправду маленький дракон… – Пробормотал Александр. – Вы самый настоящий маленький дракон, Араи-сан.

Он огляделся: узкая крытая улочка была освещена лампочками над дверями домов, но там, где она заканчивалась, сразу же начиналась сплошная стена сумерек. Александр сделал несколько шагов в сторону, куда убежала Кими, потом развернулся и зашагал обратно к побережью. С моря в лицо ему дул влажный соленый ветер, дождь снова усилился, и, когда Александр вышел к краю острова и побрел вдоль высокой бетонной стены, выстроенной для защиты от цунами, зарядил настоящий ливень. На улице было совершенно безлюдно. Он сунул руку в карман, достал айфон и коснулся экрана: экран тускло засветился (у айфона садился аккумулятор) и показал половину четвертого утра и сообщение от господина Канагавы. Александр нажал на сообщение, но открылось только: «Уважаемый Арэкусандору-сан! Руководство нашего банка…» Далее текст обрывался – из-за тайфуна были перебои с мобильной связью. Александр вздохнул и спрятал айфон обратно в карман.

В «Тако» горел свет. Над входом покачивались от ветра несколько красных и желтых фонариков с кисточками, издававших тихий мелодичный перезвон – видимо, внутрь них были спрятаны колокольчики. Александр осторожно потянул дверь в сторону, и она неожиданно легко поддалась.

– Охаё: годзаимасу![201] Вы сегодня рано, Арэкусандору-сан. – Кисё, намывавший пол растрепанной шваброй, улыбнулся ему как ни в чем не бывало. Сна у официанта не было ни в одном глазу. – Налить вам чего-нибудь?

– Виски хайбола, если можно. – Александр оставил зонт у входа и присел на один из высоких стульев за барную стойку. Большая манэки-нэко на холодильнике сидела неподвижно, занеся вверх левую лапу, и таращилась вниз своими криво нарисованными глазами. – Доброй ночи, Кисё.

– И вам доброй ночи. – Кисё отставил в сторону швабру, прошел за стойку, тщательно вымыл руки и достал из холодильника высокий запотевший бокал. – Вам обычный или сделать покрепче?

– Покрепче, пожалуйста.

Александр наблюдал, как Кисё наливает в бокал виски, добавляет немного сладкого сиропа и апельсинового биттера и смешивает все длинной коктейльной ложкой. Простые движения получались у него ловкими, словно он разыгрывал представление. Деревянные дощечки меню и сушеные рыбы-фугу, подвешенные над барной стойкой, были дочиста вытерты от пыли, к шнуркам, на которых они раскачивались, были приколоты небольшие бумажные цветы. На краю барной стойки рядом с бойлером для чая стояла простая ваза с парой хризантем – белой и темно-фиолетовой. Похоже, Кисё трудился в ресторане с самого закрытия.

– Разве завтра какой-то праздник?

– Да, можно сказать и так. – Кисё насыпал в бокал доверху колотого льда и взглянул на Александра: – Завтра у господина Фурукавы день рождения, и я решил порадовать его, все тут прибрав.

– Вот как…

– Вам понравились мои фонарики над дверью?

– А, да… симпатично.

Александр представил себе лицо старика Фурукавы, когда он увидит здесь все эти украшения.

– Я спрятал внутрь них колокольчики. – Кисё добавил в хайбол содовой, еще раз перемешал и поставил готовый коктейль перед Александром. – Странно, что их сразу не делают с колокольчиками внутри, ведь праздник состоит из цвета, света и мелодии. К тому же нынешний тайфун играет очень красивую музыку. У меня, к сожалению, закончилась лимонная цедра, может быть, посыпать его цукатами?

– Нет-нет, не нужно…

– Есть еще смесь шоколадной крошки с безе для парфе.

– Не нужно, Кисё, перестаньте. Что за привычка сыпать во все подряд цукаты и шоколадную крошку?

– Как скажете. – Официант пожал плечами, вытащил из шкафчика упаковку посыпки для парфе, насыпал полную пригоршню и отправил в рот. – Вообще мы в Японии тоже считаем, что мужчине неприлично слишком любить сладкое, но я ничего не могу с собой поделать. В школе надо мной часто из-за этого подшучивали. Но, по крайней мере, я всегда получал удовольствие от шоколада на День святого Валентина.

– Девушки часто дарят вам шоколад?

– Ну не то чтобы очень часто…

Александр вдруг почувствовал, что в спину ему кто-то смотрит. Обернувшись, он увидел в аквариуме громадного осьминога, прижавшегося к стеклу. Осьминог был багрового цвета с темными, почти черными прожилками, ветвившимися на его голове и свернутых в большие кольца щупальцах. Круглым глазом с горизонтальной полоской зрачка осьминог смотрел на Александра.

– Аа, заметили его наконец. – Кисё плеснул себе в бокал неразбавленного виски и сделал пару глотков. – Как вам наш о-тако-сама?[202]

– Ничего себе… – Александр слез со стула и подошел к высокой стенке аквариума. Осьминог пошевелил щупальцами и как будто привстал, не отрывая от Александра внимательного взгляда. – Какой здоровенный…

– Да уж, было непросто уговорить его попасться в сеть.

– Уговорить?

– Есть история, в которой рассказывается, что старый осьминог попадается в сети рыбаков только тогда, когда сам этого захочет, Арэкусандору-сан.

Александр хмуро посмотрел на Кисё.

– Разве может осьминог сам захотеть стать сашими или отправиться в тако-набэ?[203]

– Это связано с циклом перерождений. – Кисё отпил еще виски. – Давным-давно в Японском море жил один очень старый осьминог, который накопил огромные богатства и день и ночь сидел на груде сокровищ, обхватив ее своими щупальцами. Он был настолько старым, что его глаза почти ничего не видели, а на коже и даже на присосках выросли водоросли, как на панцире древней черепахи. Много раз к осьминогу приходил бог смерти и говорил, что пришло время покинуть мир живых, но осьминог упрямился, потому что ему было жаль расстаться с накопленными богатствами, ведь ничто на свете он не любил больше, чем свою гору сокровищ. В конце концов у бога смерти закончилось терпение, и он пообещал осьминогу, что после смерти тот переродится самым богатым даймё в Японии. Осьминог, едва это услышал, поплыл к поверхности и, заметив своими подслеповатыми глазами рыбацкую сеть, сам забрался в нее и стал ждать, когда его вытянут наружу.

– Так он и погиб? – Александр осторожно дотронулся до стекла аквариума пальцами, и осьминог тотчас протянул с другой стороны щупальце и тоже провел им по стеклу.

– Нет, – Кисё отрицательно покачал головой, – осьминог был слишком огромным, ведь его родичи растут всю жизнь, а его жизнь была такой длинной, что он и сам не мог вспомнить, сколько дней и ночей провел на морском дне. Когда рыбак попытался вытянуть сеть, лодка не выдержала и перевернулась. Рыбак утонул, а осьминог, выпутавшись из сети, вернулся на морское дно к своей горе сокровищ, очень огорченный, что ему не удалось переродиться богатым даймё. Бог смерти же, получив взамен другую жизнь, решил оставить старого осьминога в покое, так что тот, возможно, до сих пор живет где-то на дне Японского моря.

– Да ну вас, Кисё! – Александр снова уселся за барную стойку и взял в руку бокал. – Опять вы придумываете?

Кисё засмеялся.

– Можете пойти в местную библиотеку и попросить госпожу Ясуду разыскать для вас эту историю, если мне не верите.

– Госпожа Ясуда – это ведь тетя Томоко?

– Да… – Кисё вдруг запнулся, как будто вспомнил что-то важное. По лицу его пробежала тень. – Да, Арэкусандору-сан, кстати, я сегодня видел Ясуду-сан, совсем недавно, меньше получаса назад… когда выходил из «Тако» вынести мусор к контейнерам.

Александр крепко сжал бокал и залпом допил ледяной хайбол, рассыпавшийся в его груди мелкими стеклянными осколками.

– Меньше получаса назад? Что она делала на улице посреди ночи?

Кисё мельком взглянул на часы у себя на запястье.

– Я не знаю. Я поздоровался с ней и предложил ей зайти в «Тако», но она отказалась. Кажется, она была чем-то сильно расстроена. – Он дотронулся кончиками пальцев до своей щеки под глазом. – Честно говоря, Арэкусандору-сан, когда вы вошли, я подумал, что вы повстречали Ясуду-сан…

– Что? – Александр тоже дотронулся до своего лица и нащупал полоску запекшейся крови. – Вы что, думали, это Томоко мне лицо расцарапала?

– О, ну… простите меня, Арэкусандору-сан, – Кисё поклонился. – Я виноват. Я просто подумал…

– Это сделала ваша ненормальная подруга, Кисё, а вовсе не Ясуда-сан!

– Вы, наверное, имеете в виду Араи-сан… О да, в это я могу поверить, Араи-сан могла бы наброситься на мужчину с кулаками! Не девушка, а настоящий маленький дракон!

– Послушайте, Кисё, извините меня… – Александр резко поднялся со стула.

– Да, Арэкусандору-сан? – Кисё посмотрел на него пристально и выжидательно, как обычный официант, готовый принять заказ у клиента. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым.

– Нет, ничего… – Александр отступил на пару шагов, затем развернулся и бегом бросился к двери.

Кисё проводил его немного удивленным взглядом, но даже не попытался окликнуть, и когда за Александром закрылась раздвижная дверь, он не торопясь допил свой виски, после чего взял оба бокала и отнес их в мойку.

Оказавшись на улице, Александр вдруг сообразил, что не заплатил Кисё за хайбол и не помнит, где оставил куртку покойного мужа Мацуи-сан – скорее всего, в «Аваби», оттуда он вроде бы вышел вместе с Кими уже без куртки, в одной рубашке. Он снова дотронулся пальцами до царапины на своей щеке – она саднила. Хорошо же он, наверное, сейчас выглядит – насквозь мокрый и с расцарапанным лицом, хоть бери и веди в полицейский участок. Где-то неподалеку со скрипом открылась дверь и послышались разгоряченные алкоголем мужские голоса и женский смех, потом все снова стихло. Холодный порыв ночного ветра толкнул его в плечо, и Александр, будто очнувшись, бросился бегом по мокрой улице в сторону побережья. От залива Микава «Тако» отделяли двухполосная автомобильная дорога, в это время суток совершенно пустынная, невысокая живая изгородь из камелий и широкий галечный пляж. За пляжем ближе к святилищу Хатимана берег становился каменистым и состоял из огромных плоских плит отполированного морем светлого с темными прожилками камня. Александр был уверен, что Томоко пошла именно туда, потому что с противоположной стороны в море вдавалась окруженная грядой бетонных волнорезов пристань, к которой причаливали паромы из порта Кова – даже в дневное время в хорошую погоду можно было переломать ноги, попытавшись подняться на нее со стороны пляжа. За святилищем была еще одна пристань – она редко использовалась, по крайней мере Александр не видел, чтобы к ней швартовались рыбацкие сейнеры. Возможно, она была слишком длинной и потому считалась неудобной – идти по ней до берега нужно было довольно долго, зато к столбикам ее ограждения были привязаны старые глиняные ловушки для осьминогов, в которых по ночам зажигались лампочки; в первую ночь на Химакадзиме Александр их видел: казалось, что в темноте по морю плывет огромный светящийся угорь.

Он продрался через мокрые заросли камелий и оказался на пустынном пляже. Ближайшая к «Тако» пристань была освещена, но на пляже было темно, даже огни Нагоя за громадой волнующегося моря были едва различимы из-за висящей в воздухе водяной взвеси – по крайней мере, пока он сидел в «Тако», ливень поутих.

– Ясуда-сан! Томоко! Э-эй! – Без особенной надежды на отклик прокричал Александр в темноту. – Ясуда-сан, вы здесь?! Где вы, Ясуда-сан?!

Он прислушался. Волны накатывались на берег, ударялись о волнорезы и с раздраженным шипением отползали: даже если бы Томоко была совсем близко, она бы едва ли его услышала. Александр поежился – рядом с водой было еще холоднее, чем в городе. Он сделал несколько шагов по пляжу: идти по гальке было неудобно, скользкие камешки как будто специально вывертывались из-под подошв – едва не подвернув ногу, Александр решил двигаться по самой кромке моря, где галька сменялась мелким песком. Пройдя пару десятков метров, он еще раз попробовал позвать Томоко, но безрезультатно. Большая волна накатилась на берег, он не успел вовремя отскочить, и левая кроссовка, и так мокрая, наполнилась ледяной водой.

– А, ксокураэ! – Выругался Александр. – Вот же сволочь!

Балансируя на одной ноге, он вылил из кроссовки воду, снова натянул ее и огляделся. Вокруг было совершенно безлюдно, сквозь шум волн и ветра не было слышно даже скрипа катеров и лодок у пристани. Может быть, Томоко уже давно у себя дома, спит или читает мангу, лежа в кровати, пока он тут… Александр взъерошил мокрые пряди волос и с силой провел по ним пальцами – от резкой боли в голове прояснилось, и сонливость немного отступила. Нужно было вместо хайбола попросить у Кисё крепкого кофе без сахара. Он зашагал в сторону святилища и старой пристани. Нога в залитой водой кроссовке мгновенно замерзла так, что Александр почти перестал ее чувствовать, впрочем, он весь продрог до костей. Краем глаза он заметил на земле какое-то быстрое движение: один из камешков, испугавшись его приближения, бросился в бегство. Присмотревшись, Александр понял, что это небольшой краб – в темноте невозможно было разобрать, какого он цвета. Краб бочком отбежал на пару метров и снова припал к земле, закрывшись клешнями, как будто он тоже мерз и пытался спастись от пронизывающего холода. Сделав еще два-три десятка шагов, Александр почувствовал под ногами вместо песка скользкие камни – пляж закончился, и дальше на несколько сотен метров тянулось каменистое подножие острова.

– Ясуда-сан! Ясуда-сан, где же вы?! – Он кричал изо всех сил, выпрямившись и вглядываясь в черневшую над берегом ночь. – Ясуда-сан, это я, Александр! Пожалуйста, ответьте мне! Ясуда-сан, я прошу вас! Пожалуйста!

Он прислушался. Вдалеке раздался протяжный сигнал какого-то судна, и некстати вспомнился рассказ Кисё про его пропавшую в море подругу. Александр снова запустил пальцы в волосы и потянул. Дождь усиливался.

– Ясуда-сан! Ясуда-сан, отзовитесь! – Он закашлялся и сплюнул на землю. – Ясуда-сан, пожалуйста!

Пройдя несколько шагов по камням, Александр поскользнулся и упал – плечо обожгло болью, он со стоном приподнялся и сел на землю. В сильный дождь с ветром по берегу до святилища дойти будет трудно, и Александр подумал, что стоит, может быть, немного вернуться, подняться к дороге и, сделав небольшой крюк, дойти до него поверху, как вдруг на самом краю видневшейся отсюда старой пристани он заметил крошечную фигурку – прямо над колышущимися над водой огоньками лампочек.

– Ясуда-сан! Томоко! – На этот раз у него не получилось крикнуть громко, и он снова закашлялся, но девушка на пристани в любом случае не смогла его услышать.

Александр поднялся на ноги и побежал по камням, то и дело поскальзываясь, с трудом удерживая равновесие и стараясь не терять из виду пристань – теперь он ясно видел на самом ее краю женский силуэт, руки, скрещенные на груди, и склоненную голову, будто Томоко глубоко задумалась, разглядывая бьющиеся внизу волны. Ветер трепал ее волосы и одежду: в какое-то мгновение Александру показалось, что она покачнулась и едва не упала. Он снова попытался позвать ее, но в горле пересохло настолько, что ему не удалось выдавить из себя ни звука. Он понял, что плачет, почувствовав горячие капли, стекавшие по щекам.

Прошло, по его ощущениям, не меньше часа, пока он добрался до пристани, хотя на самом деле, должно быть, не больше десяти-пятнадцати минут. Он начал взбираться по волнорезам, в очередной раз оступился, чуть было не сорвался с них, остановился, чтобы перевести дыхание, зажмурился и тотчас, испугавшись, что Томоко может исчезнуть только потому, что он перестанет ее видеть, открыл глаза. Собравшись с силами, он подтянулся на руках и схватился за поручни ограждения. Ладони заскользили по влажному металлу, но Александр, сжав зубы и не обращая внимания на боль в дрожащих от напряжения руках, перелез через ограждение и оказался наконец на ровных бетонных плитах.

– Ясуда-сан! Ясуда-сан, это вы?! Ответьте мне, Ясуда-сан!

Девушка вздрогнула, но не обернулась. Александр бросился к ней – теперь он не сомневался, что это Томоко. На ней был плащ, из-под которого виднелись белая юбка и легкие туфли.

– Ясуда-сан! – подбежав, Александр крепко обхватил ее руками и оттащил от края пристани. – Ясуда-сан, что вы делаете?!

Голова Томоко безвольно запрокинулась назад и прижалась к его плечу. От быстрого бега и усталости его сердце колотилось как бешеное, лицо, залитое слезами и по́том, горело, как будто к нему снова вернулась недавняя лихорадка. Он посмотрел вниз: распростершееся под пристанью море казалось совершенно черным и очень глубоким.

– Арэкусандору-сан… – Тихо проговорила Томоко. – Зачем вы пришли?

Он почувствовал, как вместе с нахлынувшим на него жаром его охватывает злость, и с силой встряхнул ее. Она оказалась податливой, как кукла, сшитая из обрезков старой одежды, ее голова мотнулась вперед и снова запрокинулась: широко распахнутые неподвижные глаза влажно блестели в темноте, маленький рот был удивленно приоткрыт. Александр только сейчас заметил, что ее руки сложены в молитвенном жесте: ладони и онемевшие от холода вытянутые пальцы плотно прижаты друг к другу, между ними виднеются деревянные бусины четок, мокрая кисточка болтается на ветру.

– Ясуда-сан, что вы делаете?! – Он еще раз встряхнул ее, в груди что-то сдавило, и он крепко сжал зубы, чтобы не закричать.

Он обнял ее и прижался губами к ее растрепанным волосам. Томоко не сопротивлялась, будто не вполне понимала, что с ней происходит. Со стороны моря опять послышался протяжный корабельный сигнал, на этот раз ему ответил другой, еще более далекий. Александру показалось на мгновение, что он слышит голоса моряков, пытающихся перекричать шум волн, но в следующую секунду они исчезли, сменившись монотонным шумом тайфуна. Пелена дождя над морем была непроницаемой, как будто море заволокло плотным туманом.

– Пойдемте домой, Ясуда-сан. Вы здесь простудитесь.

Она покачала головой и ничего не ответила.

– Пойдемте домой, ваша тетя будет волноваться.

– Тетя вчера поехала в Кова за продуктами, – ответила Томоко. – Вечером из-за погоды отменили паром, и она осталась у подруги в Кова до завтра, а если шторм будет продолжаться, то ее не будет несколько дней.

– Все равно, Ясуда-сан…

– Я не хочу возвращаться в пустой дом, Арэкусандору-сан.

– Тогда… – следующая мысль пришла ему в голову мгновенно: – Может быть, тогда пойдем в «Тако»? Камата-сан сейчас там, готовится к дню рождения господина Фурукавы. Вам нужно согреться, Ясуда-сан.

Она снова помолчала немного, потом взглянула на него виновато:

– Я доставляю столько хлопот, Арэкусандору-сан, простите меня.

– Только не нужно снова передо мной извиняться. – Он провел рукой по ее влажным волосам. – Ну так как? Или будем стоять здесь и ждать, когда нас подберет спасательное судно?

Она слабо улыбнулась.

– Спасибо вам, Арэкусандору-сан. Вы очень хороший человек. Мне так стыдно, что я тогда нагрубила вам.

Томоко прижалась к Александру, и он, сам удивляясь своей неловкости, осторожно погладил ее ладонью по спине.

– Пойдемте, Ясуда-сан…

– …сегодня и завтра по всей территории страны также ожидается выпадение большого количества осадков, – тараторил откуда-то из-под барной стойки приятный женский голос. Александр огляделся: Кисё в зале не было – видимо, пошел за чем-то на кухню или в подсобное помещение. – В Западной Японии и Восточной Японии ожидается усиление дождя и порывистый ветер, также на фоне усиления дождя в Коти и Осаке возможны грозы, поэтому будьте, пожалуйста, внимательны. Температура воздуха…

– А, Арэкусандору-сан, доброй ночи! – Кисё возник в дверях кухни, вытирая руки розовым кухонным полотенцем. – И Ясуда-сан с вами… здравствуйте, Ясуда-сан, рад снова вас видеть!

Томоко едва ответила на его поклон: в электрическом свете ламп было заметно, как сильно она замерзла и как дрожат от холода ее губы – как в тот раз, когда Александр впервые ее увидел.

Кисё наклонился и приглушил стоявшее под барной стойкой радио, оборвав прогноз погоды на словах, что с Хоккайдо на юг страны движется холодный фронт.

– Оно тут, наверное, со времен окончания войны. – Кисё выпрямился и снова улыбнулся как ни в чем не бывало. – Фурукава-сан говорит, что включает его, когда приходится работать одному – с ним не так одиноко и в голову не лезут всякие мысли. В последнее время оно, правда, барахлит и ловит только Эн-Эйч-Кей.

– Вот… как… – Дрожащими губами пролепетала Томоко. – Камата-сан…

– Я сделаю для вас чай, Ясуда-сан, и для вас, конечно, Арэкусандору-сан. – Кисё привычно взял две большие чашки, сунул их в микроволновку и вытащил из маленького холодильника баночку с порошком маття. – Думаю, вам обоим хорошо бы снять обувь и поставить ее к обогревателю, а я попробую найти для вас сухую одежду. Кобаяси-тян всегда держит запасные вещи на случай, если опрокинет на себя поднос с мисо́-сиру[204], а вам, Арэкусандору-сан, думаю, подойдет что-нибудь из моего. Ясуда-сан, вам нужно будет пройти в дверь, ведущую в кухню, сразу свернуть налево и подняться по лестнице на второй этаж, там будет первая же комната, где переодеваются госпожа Кобаяси с дочерью.

– А разве… разве это удобно? – Смутилась Томоко.

– Думаю, Кобаяси-тян на вас не обидится. Когда вы вернетесь, ваш чай как раз достаточно остынет, и в холодильнике еще оставались яйца, так что можно будет сделать омурайсу[205]. Вы любите омурайсу, Ясуда-сан?

– Да, очень люблю. Мы в школьном клубе однажды его готовили, и мой омурайсу даже победил в конкурсе – наверное, потому что я дома его часто готовила. – Томоко со слабой улыбкой кивнула ему и поднялась со стула. – Спасибо вам за заботу, Камата-сан.

– Ну что вы, Ясуда-сан, не стоит, – улыбнулся ей в ответ Кисё.

– Вы тоже боитесь опрокинуть на себя мисо́-сиру? – Хмуро спросил Александр, когда Томоко скрылась за дверью и послышались ее легкие шаги по лестнице.

– В жизни всякое случается, Арэкусандору-сан, – говоря, Кисё взбивал венчиком зеленую пену в чашке. – Вот вы, например, выбежали на улицу и сразу же встретили Ясуду-сан, а ведь могли запросто с ней разминуться.

– Вы знали.

– Что именно? – Он поставил перед Александром чашку с горячим маття. – Пока остывает ваш чай, вы тоже можете переодеться, Арэкусандору-сан, я принесу вам сухую одежду.

– Вы знали, что она хотела сделать. Но сами не остановили ее. – Александр изо всех сил старался, чтобы его голос звучал спокойно. – Почему, Кисё?

– Я не очень понимаю, о чем вы. – Официант больше не улыбался, и в выражении его лица была заметна усталость – видимо, из-за того, что он всю ночь провозился в ресторане.

– Хорошо. – Александр вздохнул и дотронулся пальцами до чашки, но она все еще была слишком горячей. – Давайте сюда вашу одежду.

К удивлению Александра, джинсы и рубашка Кисё пришлись ему почти впору, только оказались немного коротковаты. Кисё поставил к работающему обогревателю пару стульев из зала и развесил на их спинках мокрые вещи Александра и Томоко: вернувшись, та вызвалась приготовить на кухне омурайсу на троих (юбка и джемпер Кобаяси-тян смотрелись на Томоко мешковато, но, по крайней мере, она перестала дрожать от холода).

– Так значит… – Кисё, наконец переделавший все дела, присел на высокий стул рядом с Александром и оперся локтем на барную стойку. – Значит, вы спасли Ясуду-сан?

Александру показалось, что осьминог, которого он накануне видел в аквариуме, так же, как тогда, пристально смотрит ему в спину. Он обернулся: громадный моллюск лежал на дне, подвернув под себя кольца щупалец, и как будто спал. Его мягкая багровая голова едва заметно колыхалась в воде.

– Этому осьминогу недолго жить осталось, да? – Вопросом на вопрос ответил Александр.

– До тех пор, пока кто-нибудь не закажет из него сашими или жареные щупальца осьминога с луком.

– Я бы хотел купить его.

Кисё удивленно приподнял брови:

– Сейчас, Арэкусандору-сан? Но госпожа Ясуда…

– Нет, я бы хотел купить его, чтобы из него не сделали сашими и не пожарили с луком, Кисё.

– Ах, вот как… Наверное, об этом вам лучше поговорить с господином Фурукавой. – Кисё смотрел на Александра внимательно, как если бы изучал его, но по его собственному лицу было совершенно невозможно понять, о чем он действительно думает. – Так где же вы встретились с Ясудой-сан, Арэкусандору-сан?

– На пристани возле святилища Хатимана, – нехотя ответил Александр.

– Мне на днях Фурукава-сан рассказывал, – медленно проговорил Кисё, не отрывая глаз от Александра, как будто то, что он собирался сообщить, имело непосредственное отношение к его собеседнику, – что много лет назад к его знакомым рыбакам, у которых он постоянно берет рыбу, обратился пожилой монах в треугольной шляпе с просьбой отвезти его на Синодзиму – это небольшой населенный остров к югу отсюда. Рыбаки, конечно, удивились и посоветовали ему паром, который отправляется из Западного порта, но монах ответил, что дело у него очень срочное и что в долгу он не останется и готов заплатить вдвое больше, чем стоит билет на паром. Тут рыбаки, конечно, согласились, не столько из-за денег – даже если взять двойную цену, деньги там все равно небольшие, а потому, что настойчивость странного монаха их почему-то порядком напугала. Везти его вызвались Мацуи-сан, погибший муж вашей хозяйки, и его младший помощник. Вы не возражаете, если я сварю себе кофе, Арэкусандору-сан? Глаза слипаются, а до следующей ночи выспаться мне, скорее всего, не удастся.

Александр пожал плечами. Пока Кисё возился с кофемашиной, решив, конечно, заодно ее немного почистить, он взял несколько прямоугольных салфеток из тонкой бумаги и попытался сложить оригами. Первые две бумажки он сразу же испортил, но затем ему вдруг живо представилось, как господин Симабукуро на его рабочем столе складывал карпов-кои из белой бумаги для документов: указательный палец господина Симабукуро, немного запачканный чернилами шариковой ручки, уверенно загибал углы и разглаживал сгибы: сложить листок бумаги пополам, подвернуть края, сначала сделать голову с широким носом и симметрично торчащие в стороны треугольные плавники, затем горбатую спинку, и в последнюю очередь (и самое сложное) – похожий на веер гофрированный хвост. Первая рыбка вышла у Александра неудачной, и стоило поставить ее на барную стойку, как она завалилась набок, но следующие две уже были похожи на то, что получилось у господина Симабукуро, хотя у одной был слишком короткий хвост, а у второй – великоваты плавники. Услышав урчание кофемашины, выжимавшей в чашку последние капли кофе, Александр торопливо сгреб рыбок в ладонь и сунул в карман рубашки.

– Нужно сказать, – Кисё с тихим стуком поставил на стойку маленькую чашку дымящегося эспрессо, в которую тут же щедро насыпал сахара. – Нужно сказать, что погода тогда была примерно такая же, как сейчас, и рыбаки не собирались выходить в море, а просто прибирали свой сейнер и готовили его к следующему рейсу. Но монах очень настаивал и торопил их, а плыть до Синодзимы совсем ничего, так что они наспех побросали сети на палубу и отвязали швартовочный трос. Пассажир их бо́льшую часть пути молчал, стоя на самом носу сейнера и вглядываясь в море: Мацуи-сан попытался уговорить его зайти в рубку, чтобы не продуло ветром, хотя, думаю, он больше боялся, что монах в своей треугольной шляпе и длинном черном одеянии свалится в воду, утонет и превратится в Умибозу, – Кисё улыбнулся, – и тогда рыболовный промысел в заливе Микава может сильно пострадать. Когда они были уже совсем недалеко от Синодзимы, монах снова их удивил: возле небольшого каменистого островка Цукуми, который корабли обычно обходят с запада, чтобы подойти прямо к пристани, он попросил обойти Цукуми с востока и подплыть как можно ближе к восточному берегу Синодзимы. Мацуи-сан, конечно, возразил, что сейнер не сможет причалить к не предназначенной для этого набережной, но монах на это спокойно ответил, что сходить на берег ему, скорее всего, не понадобится. К тому же, когда они подплывали к острову, он настойчиво потребовал сбавить ход – тут, впрочем, никто не стал с ним спорить. – Кисё сделал глоток кофе, подумал немного и добавил в него еще ложку сахара. – Мацуи-сан рассказывал Фурукаве-сану, что дело было к вечеру, часам к шести, а в это время уже начинают сгущаться сумерки, да еще и над водой образовалась плотная дымка, так что он стал беспокоиться, что из-за настырного монаха его любимый сейнер налетит на какой-нибудь скрытый под водой острый камень и придется вызывать по рации подмогу. Когда они подошли к восточному берегу Синодзимы, монах попросил пройти еще немного вдоль береговой линии – тут уж Мацуи-сан не выдержал и сказал ему, так, мол, и так, святой отец, я уважаю ваши причуды, но я не согласен, чтобы из-за них мой единственный источник дохода пошел на металлолом, а мы с женой остались нищими. Монах ему на это ничего не ответил, только указал рукой куда-то вниз. Мацуи-сан подошел к борту и посмотрел туда: сначала из-за клубящегося среди прибрежных камней тумана он ничего не увидел, но затем разглядел что-то белое, похожее на верхнюю половину женского тела. Фурукава-сан говорил, что Мацуи-сан много повидал в своей жизни, но тогда до смерти перепугался, и у него едва хватило сил, чтобы крикнуть помощнику, который находился в рубке, подойти еще чуть ближе к берегу и заглушить дизель. Он рассказывал, что никогда не забудет запрокинутого лица этой бедной женщины и ее рук, которыми она из последних сил держалась за выступавший из воды камень.

– Эта женщина…

Кисё пожал плечами и сделал еще один глоток кофе, который по вкусу должен был уже напоминать сладкую кофейную патоку.

– Мацуи-сан так и не узнал, бросилась ли она в воду специально или упала туда в результате несчастного случая: сама бедняжка так замерзла, что не могла выговорить ни слова, и ее увезли в больницу в Нагоя.

– А что монах?

– Монах попросил отвезти его обратно на Химакадзиму, к старой пристани. – Кисё помолчал немного. – Рыбаки, конечно, отказывались взять с него деньги, но он уперся и действительно заплатил им двойную стоимость билета на паром, притом отдал всю сумму мелкими пятииенными монетами.

– Билет до Синодзимы стоит семьсот иен. Это, выходит, двести восемьдесят монеток…

Кисё рассмеялся:

– Сразу видно, что вы настоящий банковский служащий, Арэкусандору-сан! Верно, а Мацуи-сан и его помощник сохранили себе по одной на память и сделали из них талисманы – Мацуи-сан говорил, что после того случая дела у него и вправду пошли лучше и он стал одним из самых удачливых среди местных рыбаков.

– Вот как…

– Ну вот, омурайсу готов! – Дверь кухни открылась, и на пороге появилась Томоко, с трудом удерживавшая в руках три большие тарелки. Кисё вскочил со стула и бросился ей помогать. – Только я кетчупа к нему не нашла, Камата-сан.

– Он у меня здесь стоит, Ясуда-сан, чтобы всегда был под рукой, если посетители попросят.

– Мне тогда без кетчупа! – Александр забрал у Кисё тарелку. – Никогда не любил омлет с кетчупом.

– Значит, это хорошо, что я его не нашла. – Томоко присела рядом с Александром и взяла со стола пару одноразовых палочек. – Я так давно не готовила омурайсу, самой интересно, как у меня получилось. Ну что ж, итадакимасу![206]

Она выглядела заметно повеселевшей, разве что необычная бледность лица и лихорадочный блеск глаз выдавали, что она пережила сильное потрясение. Александр молча отделил палочками кусочек омурайсу – тот и вправду оказался очень вкусным, школьный конкурс Томоко выиграла заслуженно. Он повернулся к выходившему в сторону набережной окну: на улице еще не собиралось рассветать и стояла кромешная темень, в которой одиноко светил фонарь – из-за того, что перед ним мельтешили капли дождя, казалось, что фонарь мерно раскачивается в воздухе и может в любой момент оборваться и его унесет ветром в море. Такизава, наверное, спит сейчас крепким сном и не подозревает, что происходит ночью на маленьком острове, и ему снится его Ёрико. Александр почувствовал зависть к бывшему коллеге и отщипнул еще омурайсу. Такизава говорил о своей Ёрико при каждом удобном случае: кто-то рассказывал, что однажды в его отделе появилась молоденькая практикантка с последнего курса экономического, за которой Такизава принялся ухаживать, но, когда дело дошло до главного, по ошибке назвал ее Ёрико. Оказалось, что в кроткой как кошечка студентке скрывалась настоящая тигрица, которая от обиды отхлестала начальника собственной блузкой с мелкими металлическими пуговицами и расцарапала ему ногтями руку, которой он едва успел закрыться, а метила вообще-то в лицо. К чести Такизавы нужно сказать, что практику девушка успешно окончила и вернулась в свой университет, а насчет царапин он сам говорил, что под вечер зашел помолиться в святилище Инари и не заметил спавшую в сэсся[207] кошку, а когда взялся за веревку, чтобы позвонить в колокольчик, кошка проснулась и вцепилась ему в руку. Господин Симабукуро, услышав это объяснение, с невозмутимым видом заметил, что это, должно быть, была самая настоящая нэкомата, кошка-оборотень, ведь у обычной кошки не может быть такого большого расстояния между когтями, и он счастлив, что Такизава-кун так легко отделался и ушел от нее живым, не то в отдел финансового мониторинга пришлось бы срочно искать нового сотрудника.

– Похоже, с Химакадзимы будет в ближайшие дни не уехать, – задумчиво проговорила Томоко. Она свой омлет почти не ела, отщипывая от него палочками крошечные кусочки. – Тайфун усиливается, да, Камата-сан?

– Это все холодный фронт с Хоккайдо, – улыбнулся Кисё. – Арэкусандору-сану, как я слышал, как раз предложили хорошее место в Нагоя, но теперь, похоже, с работой придется немного подождать.

– Я вовсе не собирался… – Начал Александр и осекся.

– Вам предложили новую работу? – Оживилась Томоко. – Но это же замечательно! Поздравляю вас, Арэкусандору-сан!

– Ну не то чтобы что-то определенное…

– Такизава-сан очень беспокоится о вашей судьбе. – Кисё указал на Александра палочками. – Он рассказал мне о случае, после которого проникся к вам уважением. Вы не возражаете?

Александр пожал плечами:

– Вы ведь все равно расскажете.

– Это был, если не ошибаюсь, второй или третий месяц вашей работы в банке, но вы уже успели подружиться с коллегами, и Такизава-сан пригласил вас посидеть в баре после работы в пятницу – насколько я помню, он заказал места в якитории «Торикидзоку»[208] возле спиральной башни – это ведь очень хорошее место?

– Нормальное, – проворчал Александр.

– Я слышал, якитори из нашего «Анко» не идут с тамошними ни в какое сравнение, а ваш друг Такизава-сан хорошо разбирается в подобных заведениях. Правда, в тот день господин Симабукуро задержал на работе весь отдел, так что вышли вы затемно, когда на мосту неподалеку от банка уже зажглись похожие на деревья фонари. Я никогда там не бывал, но, должно быть, они очень красивые?

– Надо же, я-то думал, вы из Нагоя.

Кисё, пропустив слова Александра мимо ушей, продолжил:

– Такизава-сан сказал, что в детстве он действительно считал, будто это такие деревья со светящимися круглыми плодами, и представлял, как однажды ночью заберется на каменную ограду моста и, пока никто не видит, сорвет пару светящихся шаров – для себя и для мамы.

– Какой он хороший человек, ваш друг Такизава-сан! – Сказала Томоко.

– Да, он и правда очень хороший человек. – Доедать омурайсу Александру вдруг совершенно расхотелось.

– Когда вы переходили мост, то встретили другую компанию из нескольких человек – они уже успели отметить вечер пятницы и были порядком навеселе, так что им то и дело приходилось ловить друг друга за рукава, чтобы никто не упал с тротуара на проезжую часть. Один из них, видимо, выпил больше остальных или просто не имел в этом деле достаточного опыта, – Такизава-сан сказал, что коллеги подбадривали его словами: «Молодец, Ёсикава[209], сегодня ты вел себя как настоящий мужчина! Держись, до твоего дома еще совсем немного осталось!», но Ёсикава-сан то и дело норовил завалиться то в одну, то в другую сторону, а оказавшись на мосту, вдруг ни с того ни с сего полез на каменную ограду.

Томоко выронила палочки и тихонько охнула, прикрыв рот ладонью.

– Что такое, Ясуда-сан? – Кисё замолчал и вопросительно наклонил голову. – Вас что-то обеспокоило?

– Ведь этот мужчина… Ёсикава-сан… он ведь не упал в реку? С ним ведь не случилось ничего плохого, Камата-сан?

– О нет! – Кисё рассмеялся. – Благодаря нашему другу Александру-сану (он произнес имя Александра неожиданно четко, почти без характерного японского акцента) с господином Ёсикавой в тот вечер ничего не произошло, хотя он и хватил изрядно лишнего и, как говорится, дразнил своим поведением злых духов, которые целой толпой слетаются к пьянице, стоит им учуять запах спиртного в его дыхании.

– Сейчас вы еще что-нибудь придумаете, Кисё. – Александр бросил взгляд на Томоко: она слушала с интересом, и на щеках у нее даже появился едва приметный румянец. В мешковатой одежде Кобаяси-тян и с непричесанными волосами она почему-то казалась ему намного красивее, чем когда они вместе вели Кисё к дому ее тети, – с того дня прошло не больше недели, но у Александра было ощущение, что он на Химакадзиме уже очень давно, а теперь еще этот холодный фронт с Хоккайдо…

– Честное слово, я говорю вам чистую правду! – Кисё состроил невинное лицо. – Ваш друг Такизава-сан рассказывал, что собственными глазами видел, как вокруг этого незнакомого ему молодого человека плавали в воздухе какие-то полупрозрачные тени, похожие на морских угрей или кальмаров, и именно они обвились вокруг его запястий и прилепились к ограде моста, так что друзьям никак не удавалось оттащить его от перил – так сильно, как им казалось, он в них вцепился.

– Вот как…

– Вот именно! – Кисё взмахнул палочками, как бы призывая в свидетели подвешенных под потолком сушеных фугу, манэки-нэко, которая сейчас не качала лапой и сидела смирно, и стоявшего в углу деревянного Хотэя. – Неужели вы думаете, что пьяный человек по собственной воле роняет вещи, падает на землю и засыпает в обнимку со столбом, уверенный, что лежит в собственной постели? Да любой пьяница скажет вам, что это не так!

Александр хотел было возразить, но вместо этого уставился на Кисё с открытым ртом, не зная, что на это сказать.

– Вот видите, – Кисё кивнул, как бы соглашаясь с собственными словами, – а если какой-нибудь сарари-ман сам никогда бы не бросил свой новенький кожаный портфель с важными документами прямо в мутную лужу, не стал бы обниматься со столбом и кричать полицейскому: «Эй, господин Подсолнух[210], как сегодня обстоят ваши дела?! Много ли нарушителей поймали?!», так вот, если бы этот человек даже в страшном сне не мог себе представить, что он вытворяет подобное, то всю вину следует списать на злых духов, и дело с концом.

– Вот только злого духа нельзя арестовать и заставить заплатить штраф за нарушение общественного порядка, – подыграл Александр.

– Тут уж ничего не поделаешь, кто-то ведь должен отвечать, к тому же тот, кто хватил лишнего, тоже виноват – если бы он вовремя остановился, ничего такого бы не произошло.

– Так, значит, по-вашему, этого Ёсикаву затащили на фонарь злые духи?

– Я не знаю, Арэкусандору-сан, я ведь только со слов господина Такизавы это вам передаю. Он сказал, что молодой человек вообразил, будто светящиеся шары можно запросто снять и унести к себе домой – может быть, виной всему было спиртное, или Ёсикава-сан в детстве тоже представлял себе, что это самое настоящее дерево, а фонари казались ему райскими персиками бессмертия[211], или он просто хотел позабавиться и сбросить их в реку, чтобы посмотреть, как они будут плыть вниз по течению, – так или иначе, но он действительно полез на фонарный столб. Надо сказать, Ясуда-сан, этот столб совсем не похож на настоящее дерево, а походит скорее на вязанку толстых металлических прутьев, с которых запросто можно сорваться или, наоборот, застрять между ними, так что придется вызывать спасателей, а тут уж не отделаешься от штрафа и ночи в полицейском участке.

Александру мучительно хотелось прикоснуться к Томоко: вполуха слушая рассказ Кисё, он вспомнил, как обнял ее на старой пристани – они оба промокли и замерзли, и Томоко – неужели она и вправду хотела броситься вниз? Она ведь не могла не знать, что с ней будет, – у пристани неглубоко, и, скорее всего, она бы не утонула мгновенно, а прибой раз за разом относил бы ее в море и ударял об острые камни, пока ее лицо не стало бы совершенно неузнаваемым, как у той девушки, бросившейся в Токийский залив с Радужного моста. Неужели она и вправду на это решилась? Из-за ссоры с этим олухом Игараси? Быть такого не может.

– Так вот, когда Ёсикава-сан уже начал карабкаться на фонарь, отталкивая руки пытавшихся помочь ему коллег, наш Арэкусандору-сан не растерялся и, обхватив его поперек туловища, оторвал-таки от железного столба, так что они вместе упали на мост…

– Кисё, постойте! – Спохватился Александр.

– …и молодого человека вырвало прямо на новый костюм Арэкусандору-сана, – безжалостно закончил Кисё.

Томоко звонко рассмеялась и даже пару раз хлопнула в ладоши.

– Простите меня, Арэкусандору-сан! – Она дотронулась кончиками пальцев до его плеча, не переставая смеяться. – Просто это… правда…

– Да-да, я знаю, это очень смешно.

– Здесь нечего стыдиться. – Кисё с сожалением заглянул в свою опустевшую чашку. – Надо же, кофе закончился, а спать все равно хочется. Вы хорошо поступили, Арэкусандору-сан, ведь если бы не вы, с этим молодым человеком могло произойти в тот вечер большое несчастье.

– Вы действительно так думаете? – Угрюмо переспросил Александр.

– О да, Арэкусандору-сан, я действительно так думаю. Наверное, я положил в него недостаточно сахара. – Официант оторвался от рассматривания кофейной гущи и поднял глаза: на лице его не было заметно и следа веселости, только сильная усталость и еще что-то, от чего Александр почувствовал странную дурноту, вроде той, которую испытываешь, наклонившись над глубоким колодцем или заполненной водой горной расщелиной.

Проводив Томоко до дома, Александр решил вернуться в «Аваби». Ночная темнота уступила мутному серому рассвету, а облака висели так низко, что их рваные края цеплялись за столбы электропередачи. В рёкане его встретила та же девушка в синей юкате, со скучающим видом листавшая японско-английский разговорник. Увидев Александра, она с трудом выговорила:

– Уэ: ру: ка: му[212].

– Я говорю по-японски, – успокоил ее Александр.

Девушка улыбнулась (может быть, даже слишком сердечно для обычной вежливой улыбки):

– Как замечательно, а то у меня никогда не получалось с английским. – Она закатила глаза: – Кирай да кара, мури дэсу[213]. Хозяин говорит, если не выучу английский, он меня уволит, вот только где еще он найдет симпатичную девушку, которая согласится сидеть здесь целыми днями за такие-то деньги. Да и к тому же к нам приезжает не так много западных туристов.

– Я бы хотел увидеть Такизаву-сана из… – Александр запнулся, поняв, что не знает, какой именно номер снял Такизава.

– А, из люкса. – Она энергично кивнула: – У нас люкс один всего. Этот господин Такизава такой милый! Так он ваш друг?

– Да… по правде сказать, мы просто коллеги…

– Он такой классный, интересно, у него есть девушка? – Она хихикнула. – Он мне подарил брелок.

Она пошарила рукой на полочке стойки ресепшна и протянула Александру на раскрытой ладони маленького фарфорового кролика в очках и деловом костюме. Вместо носа и пуговиц у кролика были крохотные стразы. Банк заказал эти брелоки к какому-то корпоративному празднику, женщины от них были в восторге, и Александр часто видел кролика прицепленным к дамским сумочкам. Такизава, видимо, воспользовался служебным положением и взял себе сразу несколько штук – теперь выяснилось, с какой целью.

– Миленький, правда?

– Да, очень.

– Он вроде как для сумочки, а у меня и сумочки-то нет, – она снова хихикнула, показав неровные зубы: два передних были крупноваты, из-за чего она сама немного смахивала на кролика, – только рюкзачок. Прицеплю его на рюкзачок, как думаете, хорошо будет смотреться?

– Да, думаю, просто отлич…

Закончить он не успел, потому что пол под его ногами вдруг поплыл в сторону, как будто они находились на палубе «Хаябусы». Александр на мгновение подумал, что ему это просто кажется от недосыпа, сейчас он упадет и уснет прямо в лобби, но, увидев, как расширились от ужаса глаза его собеседницы, понял, что дело не в его усталости. В следующую секунду земля вздрогнула и просела, он услышал, как что-то упало с глухим стуком – видимо, ваза с икебаной при входе. Девушка взвизгнула, выронила кролика и схватилась обеими руками за край стойки. Пол вздрогнул еще пару раз: подняв глаза, Александр увидел раскачивавшуюся под потолком круглую бумажную люстру с нарисованными на ней морскими волнами. В следующую секунду все прекратилось. Опершись ладонью на край стойки ресепшна, он перевел дыхание.

– Кончилось? – Неуверенно спросила девушка.

Александр в ответ покачал головой:

– Не знаю…

– Миюки-тян[214], вы в порядке?!

Александр обернулся и увидел Такизаву, бодро сбежавшего вниз по небольшой лестнице, которая вела из лобби в длинный коридор с номерами. На Такизаве были брюки, белая рубашка, криво повязанный галстук и перекинутый через руку пиджак – видно было, что одевался он в спешке. Подойдя ближе и заметив лежавшего на полу кролика, он поднял его и протянул девушке. Та молча кивнула, с видимым усилием оторвала руку от края стойки, забрала брелок и сжала его в кулаке. Костяшки пальцев у нее побелели от напряжения.

– Охаё: годзаимасу, Арэкусандору-сан! – Такизава поклонился. Глаза у него были покрасневшие и слезились. – Очень рад, что вы вернулись. Немного потрясло, да?

– Да уж… – Пробормотал Александр. – Доброе утро, Такизава-сан.

– Ужасно боюсь землетрясений. – Миюки поежилась, как от холода – впрочем, в лобби и вправду было прохладно. – Один раз прямо на мой день рождения случилось, в Сэндае тогда много людей погибло[215].

– Не бойтесь. – Такизава успокаивающе погладил ее по плечу. – Мой друг и я защитим вас. С нами вы в безопасности.

Девушка посмотрела на него с благодарностью.

– Я тогда школьницей была – думала, это из-за меня землетрясение, это же был мой день рождения. Несколько дней потом отказывалась ходить в школу и заматывала лицо шарфом, так мне было стыдно людям в глаза смотреть.

– Ну, ну… разве могло из-за такой очаровательной девушки случиться несчастье? – Он слегка встряхнул ее. – Готов поспорить, в школе вы были самой симпатичной! У вас чу́дная улыбка! Скажите честно, сколько мальчиков дарили вам подарки на день рождения, а, Миюки-тян? Если бы я учился с вами, я бы побил их всех, вы не смотрите, что я такой коротышка, в старших классах я занимался бодибилдингом и кэндо, как писатель Юкио Мисима[216]. Вот, сами поглядите, какие мускулы!

Он согнул руку, Миюки осторожно дотронулась до его бицепса кончиками пальцев и смущенно улыбнулась.

– Да знаю я, знаю, что там ничего нет. Я так же занимался в школе спортом, как вы вызывали землетрясения. Одна девушка рассказала мне однажды, что в детстве она умела заставлять ветер дуть сильнее, чтобы раскачать ее на качелях, а еще могла уговорить отцовские наручные часы Seiko[217] идти быстрее, чтобы вечером отец пораньше вернулся с работы. В детстве мы вообще обладаем самыми разными талантами.

– А что умели вы, господин Такизава? – Спросила Миюки. – Ну, кроме кэндо, конечно…

– Ээ, да я ничего такого особенного не умел. – Такизава махнул рукой и взглянул на Александра. – Потому я и стал простым банковским служащим.

Она рассмеялась.

– Но все же банковский служащий – это тоже очень хорошо, Такизава-сан. Вы, наверное, много зарабатываете?..

– Ну-у, не то чтобы… – Такизава запустил руку в волосы и взъерошил и без того растрепанную прическу. – То есть так-то оно так, конечно…

– Вы просто очень скромный, Такизава-сан! – Голос у девушки слегка задрожал. – Ваша невеста, должно быть, в вас души не чает.

– А… ну… ну да, наверное… – Такизава, похоже, окончательно растерялся.

Александр понял, что нужно вмешаться, иначе это может затянуться надолго.

– Мы с моим другом пойдем немного прогуляться, Миюки-сан. Думаю, вам лучше пойти с нами, вдруг это повторится?

– Нет, что вы, – она отрицательно покачала головой. – Хозяин будет ругаться, если узнает, что я ушла. К тому же здесь такой беспорядок.

– Вы же сказали, что боитесь землетрясений. Лучше не оставаться в здании, когда такое может произойти.

– Действительно, Миюки-тян, – поддержал Александра Такизава, который был рад смене темы. – Оставаться здесь может быть небезопасно.

– Ничего. – Она не слишком убедительно улыбнулась и, подняв руку, показала Такизаве его брелок. – Ваш кролик, если что, меня выручит.

– Это Каваками-сан рассказывала вам про часы и качели? – Спросил Александр, когда они вышли из небольшого сада, окружавшего рёкан. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только шорохом дождя, как будто все замерло в ожидании повторных подземных толчков. Бамбуковая трубка сиси-одоси[218], вместо того чтобы свободно раскачиваться, уперлась нижним заостренным концом в каменную чашу, и вода лилась мимо нее на землю.

– Да, моя Ёрико, – рассеянно отозвался Такизава, раскрывая над головой прозрачный зонт. – Отец у нее был директором строительной компании «Нагоя Кэнсэцу»[219], может быть, знаете ее: в самом центре города, в районе Накамура им принадлежит целое тридцатидвухэтажное здание возле торгового центра Midland Square.

Александр отрицательно покачал головой. Такизава удивленно хмыкнул, как будто странно было, что его собеседник незнаком с такой знаменитой достопримечательностью.

– Ёрико говорила, он сам спроектировал в здании систему окон, чтобы можно было открывать их полностью, на европейский манер, потому что ему нравилось по вечерам открывать окно своего кабинета и любоваться вечерним городом и подсвеченным фонтаном на площади возле торгового центра… – Пояснил Такизава. – Он считал, что сотрудникам компании это тоже полезно – не сидеть целый день в закрытом наглухо офисе, они ведь работают в строительной компании, так что им нужно иногда отвлекаться от своих чертежей и смотреть на город, для которого они создают новые здания. Ёрико восхищалась тем, как он заботился о других. Но все же он всегда поздно возвращался домой с работы и больше времени проводил со своими рыбками, чем с семьей. Можно сказать, он относился к тому типу людей, которые живут ради других и пренебрегают собственными интересами.

– Вы с ним были знакомы?

– С отцом Ёрико? – Такизава посмотрел на Александра, как будто не вполне поняв его вопрос. – Нет, по правде… она хотела нас познакомить, но я боялся, что он не одобрит ее выбора. Я видел его на фотографиях, у него, знаете, было такое строгое лицо, как у школьного учителя математики. Моя Ёрико вся в него: кажется, даже господин Симабукуро ее немного побаивается, но я-то знаю, что сердце у нее доброе. Он умер совсем недавно, в конце августа, а я теперь жалею, что так и не решился познакомиться – может, мы бы и поладили… как вы думаете, Арэкусандору-сан?

– Ну… мне кажется, вы очень хорошо ладите с людьми, Такизава-сан.

– Еще немного, и вы превратитесь в настоящего японца. – Такизава запрокинул голову и всмотрелся в низкие серые облака. – Ну надо же, ни единого просвета! Похоже, мы здесь надолго застряли.

Его волнистые волосы, за пару дней пребывания на острове как будто еще сильнее отросшие, обнажили забавно оттопыренные уши.

– Ёрико говорила, что ее отец всегда хотел сына, но после ее рождения у мамы ухудшилось здоровье, и Ёрико так и осталась единственным ребенком в семье. Она всегда старалась заслужить его уважение, усердно училась и поступила в Тодай, а потом вернулась в родной город и устроилась на ответственную работу. Незадолго до его смерти в «Нагоя Кэнсэцу» пришел молодой сотрудник, с которым ее отец неожиданно сблизился, хотя Ёрико говорила, что до этого у него совсем не было друзей среди коллег.

– Вот как…

– Ну да…

Такизава пнул подвернувшийся под ногу осколок глиняной ловушки для осьминогов: тот отлетел в придорожную траву, и оттуда вспорхнула маленькая потревоженная птица, должно быть, прятавшаяся от дождя.

– Ёрико так прямо не сказала, но я понял, что в этом молодом человеке ее отец нашел кого-то вроде сына. Хотя офис фирмы находится в самом центре города, два-три раза в неделю после работы они ездили вместе в океанариум в порту, ужинали в ресторане и допоздна рассматривали там рыб. А потом отец пересказывал Ёрико всякие истории, которые рассказывал ему этот парень.

– Ээто[220]… – Александр не был уверен, что нужно сказать в ответ на слова Такизавы. То, что пожилой и семейный директор крупной фирмы так подружился с молодым человеком, занимавшим, скорее всего, какую-то незначительную должность, само по себе было необычно.

– Он говорил отцу Ёрико, что в детстве в его комнате стоял круглый аквариум с маленькой рыбой-фугу, которой он очень боялся: ему казалось, что ночью, пока он спит, рыба начнет раздуваться в шар и расти, разобьет свой аквариум, а потом будет становиться все больше и больше, заполнит собой всю комнату и задушит его. Его отец сначала посмеялся над его страхами, а потом рассказал ему сказку про то, как дружили осьминог и рыба-фугу: они были лучшими друзьями и всегда держались вместе, но однажды осьминог попался в ловушку, из которой никак не мог выбраться. Он стал звать на помощь, и тогда его друг рыба-фугу заплыл в ловушку и стал изо всех сил раздуваться. Он становился все больше и больше, пока наконец не разбил ловушку, и осьминог не оказался на свободе. К сожалению, рыба-фугу погиб, но зато он спас своего лучшего друга. Отцу Ёрико эта история очень понравилась, и он пересказал ее дома. Ёрико в тот день как раз гостила у родителей: она говорила, это был последний раз, когда они так хорошо сидели вместе, и отец простил ей наконец загубленную в детстве рыбу-фугу. Через несколько дней ее отцу внезапно стало плохо с сердцем прямо на работе, и он умер в своем кабинете до приезда машины «Скорой помощи».

Где-то неподалеку послышался грохот, как будто на землю свалилось разом множество полок с тяжелой утварью. Такизава и Александр одновременно остановились, но, видимо, это просто какое-то нагромождение коробок или ящиков, потревоженное землетрясением, только теперь окончательно потеряло равновесие. Подождав несколько секунд, Такизава взглянул на Александра и виновато улыбнулся:

– Здесь все время нужно быть начеку, да?..

– А что этот парень? Ваша подруга видела его?

– Ёрико говорила, он был на отпевании ее отца, там она его и видела в первый и в последний раз. Обычный молодой японец, ничего особенного, вот только принес в знак соболезнования непомерно большую сумму – четыреста тысяч иен[221], но семья Ёрико списала это на то, что покойный был его другом, а как еще мужчине выразить свою скорбь, как не принести побольше денег. Единственное, что удивило Ёрико, так это что молодой человек пробовал на вкус пепел с солью, в который были воткнуты ароматические палочки.

– Пробовал на вкус пепел? – Удивился Александр.

– Глупость какая, действительно. – Такизава смущенно засмеялся. – По правде, Ёрико сказала, что он ел этот пепел – прямо горстью зачерпнул, пока никто не видел, и отправил себе в рот. Но потом Ёрико решила, что ей просто померещилось – кому может прийти в голову есть пепел, как думаете?

Они вышли к побережью: по берегу под моросящим дождем бродили несколько бездомных кошек, выискивавших между бетонными блоками волнорезов выброшенные рыбьи потроха и разбитые ракушки.

– Если они здесь, значит, трясти сегодня больше не будет, – уверенно заявил Такизава.

– Вы так считаете?

– Я слышал, что в Сэндае кошки первыми почувствовали приближение землетрясения и побежали в горы, и те, кто за ними последовал, спаслись от цунами. Они бы не устроили нэко-кайги[222], если бы здесь было опасно.

Худой кот с клочковатой шерстью повернул голову в их сторону, дернул надорванным ухом и плаксиво мяукнул. Александр подумал, что кошки не убежали в предыдущий раз, так что странно было бы полагаться на них теперь.

– Этот парень уволился буквально на следующий день после похорон отца Ёрико, так что его вряд ли можно обвинить в том, что он дружил с начальником ради карьеры. – Такизава похлопал по карманам пиджака, потом заметил между камнями крупную мидию, поднял ее и раскрыл, подцепив створку ногтем. Моллюск внутри выглядел еще вполне свежим. – Эй! – Крикнул Такизава коту. – Идите-ка сюда, господин председатель! У меня есть для вас угощение!

Кот еще раз мяукнул, как будто переспрашивая, потом подбежал к Такизаве и, в один присест умяв мидию, стал тереться у их ног.

– Больше ничего нет, – развел руками Такизава. – В хорошие дни они, наверное, таскают мелкую рыбешку у рыбаков…

– Вы думаете, этот человек уволился из-за смерти своего начальника? Звучит довольно странно.

– Нет… – Такизава погладил кота по грязной шерсти. Похоже было, что он в замешательстве. – Нет, конечно, я так не думаю. Но, мне кажется, была какая-то причина, по которой он устроился на эту работу.

– Что вы имеете в виду?

– Не знаю. – Такизава встряхнул головой, как будто отгоняя неприятные мысли. – Представьте себе, что в вас влюбилась девушка. Вы не находите ее привлекательной, но знаете, что с ней вскоре случится что-то плохое – например, произойдет несчастный случай. Как вы тогда поступите?

– Ну, я…

– Или, например, у вас есть одинокий дальний родственник, с которым вы не очень-то часто общаетесь и вообще едва о нем вспоминаете, но вдруг узнаете, что он тяжело болен и вскоре может умереть. Но при этом, – Такизава в волнении взъерошил пальцами челку, – сам он, этот ваш родственник, не обращался к врачам и ничего еще не знает о своей болезни.

– Вы имеете в виду, что можно каким-то образом предвидеть будущее? – Осторожно поинтересовался Александр. – То есть… вы думаете, этот парень все знал заранее? Ну, что отец Ёрико…

– Не знаю, – повторил Такизава. – Простите меня, я, наверное, глупости говорю. Хотите выпить? У меня внутри все горит – говорят, крепкий алкоголь помогает при простуде.

– Я в этом, честно говоря, не уверен…

– Тогда хотя бы кофе?..

– О, Арэкусандору-сан, Такизава-сан, добрый день! – Кисё появился из-за зарослей камелии, росшей вдоль набережной. Вид у него был отдохнувший – видимо, он успел перехватить пару часов сна после того, как Александр и Томоко ушли. Александр подумал, что из-за землетрясения в «Тако», должно быть, с полок попадало все, что там стояло, и пролилась добрая половина соусов, так что Кисё снова придется наводить там порядок.

– Здравствуйте, Камата-сан! – Такизава поклонился. – Решили немного прогуляться перед работой?

– Мы думали как раз зайти к вам, а вы вдруг сами нас нашли, – сказал Александр, пристально посмотрев на Кисё, но официант даже бровью не повел и улыбнулся ему привычной приветливой улыбкой.

– По правде сказать, я вас специально не искал. Я шел в Восточный порт, – Кисё махнул рукой в сторону порта. – Западный порт и станция морских такси закрыты, там ни одной живой души. Надеюсь, в Восточном удастся кого-нибудь разыскать. Буду рад, если составите мне компанию.

– Конечно! – Обрадовался Такизава. – Может быть, в порту работает кафе с горячими напитками – я вчера принял лекарства, но все равно, кажется, окончательно разболелся.

– А, кстати! – Кисё сунул руку в карман своей темно-синей куртки и вытащил оттуда несколько продолговатых пакетиков с порошком от простуды. – Они очень сильные, и их вообще не нужно запивать. Накупил их весной целую кучу, когда подхватил в Токио простуду, до сих пор все не кончаются. Может быть, они вам помогут.

Такизава нерешительно взял пакетики, тут же надорвал один, высыпал его содержимое в рот и поморщился.

– Спасибо вам большое, Камата-сан. Сколько я вам за них должен?

– Бросьте! – Кисё засмеялся. – Я бы мог пригласить вас в «Тако», но мне действительно нужно узнать, как обстоят дела, прежде чем возвращаться туда. Так что это за счет заведения.

Возле небольшого здания Восточного порта на скамейке курили двое: работник станции в синем форменном комбинезоне и пожилой рыбак в резиновых сапогах, темных непромокаемых штанах и юникловской куртке. На голове у рыбака была бейсболка неожиданно ярко-салатового цвета с надписью Minamichita STAFF[223], залихватски сдвинутая набекрень.

– …а я и говорю, если кому суждено утонуть, от болезни какой он ни в жисть не помрет, – услышал Александр обрывок фразы, прежде чем оба повернулись к пришедшим.

– Охайо, Камата! – Рыбак, зажав в зубах сигарету, крепко пожал руку официанта. – Скажи-ка ты этому неучу, что не в силах человека обдурить свою судьбу! А то он как местные кошки, которые таскают у нас мелкую рыбешку и думают, будто обхитрили человека. Глупая твоя кошачья башка!

– Вот же вы упрямый, Нагасима-сан[224], – возразил работник станции, парень на вид чуть старше Александра. – Я всего лишь сказал, что если человек сам не идет туда, где опасно, то с ним не случится беды, а если идет, то беда с ним в конце концов обязательно случится, как ни крути.

– Ээ! – Рыбак с досады стукнул себя кулаком по колену. Пепел его сигареты, влажный от дождя, упал на землю, и он растер его об асфальт носком сапога. – Да я ж тебе о чем битый час и толкую, кошачья твоя башка! Ежели тебе на роду написано утонуть в море, можешь сколько угодно переходить дорогу на красный свет или ухаживать за тяжело больным родственником, ничего тебе от этого не сделается. А решишь прокатиться в погожий летний денек на лодке или искупаться на общественном пляже – тут-то тебе и каюк.

– Нагасима-сан совершенно прав, – серьезным тоном сказал Кисё. – Тех, кому написана на роду та или иная смерть, синигами[225] собственными руками спасают из горящих зданий и с тонущих судов и договариваются за них с духами болезней, чтобы не отправляли их на тот свет раньше времени.

– Ну вот, что я тебе говорил! – Рыбак торжествующе взглянул на своего собеседника. – Камата хоть тебя и моложе, а знает, о чем толкует!

– Однако, – невозмутимо добавил Кисё, – оберегая таких смельчаков от преждевременной гибели, боги смерти ругают их такими словами, что все ёкаи и óни в округе затыкают уши, а когда приходит их срок, с ними уже не церемонятся.

Притихший было работник станции в ответ на это расхохотался, Такизава с Александром тоже не удержались от смешков. Рыбак посмотрел на Кисё обиженно, и его обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо показалось Александру похожим на лицо ребенка, которому отказали в покупке сладостей в «Судзумэ».

– Язык у тебя, Камата, как помело, и не стыдно тебе издеваться над человеком, который тебе в отцы годится.

– Простите меня великодушно, Нагасима-сан, я вовсе не думал вас обидеть! – Кисё поклонился. – Я как раз хотел спросить вас и уважаемого господина работника станции, нельзя ли в ближайшее время, хотя бы даже сегодня, уехать с Химакадзимы в Кова? Моим друзьям, – он кивнул в сторону Александра и Такизавы, – просто необходимо к среде возвратиться в Нагоя.

– Мм, вот как… – Работник станции помолчал несколько секунд, раздумывая. – Вообще-то на сегодня все паромы отменены до самого вечера, а насчет завтра пока ничего вам сказать не могу, но только если такая погода сохранится, да еще будет опасность землетрясения, то и завтра вы отсюда никак не уедете, мне очень жаль.

Он выразительно посмотрел на рыбака, тот в ответ нахмурился и покачал головой:

– Нет, не возьмусь.

– Мои друзья хорошо бы вам заплатили, – быстро сказал Кисё, прежде чем открывший было рот Такизава успел вставить слово, и тому оставалось только энергично кивнуть. – Они важные сотрудники банка, господин Такизава – финансовый директор, а господин Арэкусандору специально приехал из Америки, чтобы развивать международное сотрудничество с Японией. Будет очень неудобно, если они не смогут выполнить свои обязанности из-за погоды, как вы считаете?

– Во-от как… – Нагасима смерил Александра и Такизаву изучающим взглядом. Должно быть, в этот момент они оба меньше всего походили на важных сотрудников банка, к тому же трудно было представить причину, по которой такие люди могли бы оказаться в такое время в подобном месте.

– Я буду очень признателен вам за помощь, Нагасима-сан, – добавил Кисё.

Рыбак помолчал, сделал пару глубоких затяжек и всмотрелся в клубящуюся над морем серую хмарь. Такизава нетерпеливо переступил с ноги на ногу: чувствовалось, как ему хочется, чтобы господин Нагасима поддался на уговоры Кисё и поскорее отвез их в Кова.

– Нет, – наконец твердо сказал тот. – Не повезу, и все тут. У моря цвет плохой, сейчас плыть – не ровен час отправишься на корм рыбам, и выйдет так, что из тебя приготовят суши те, из кого ты сам обычно готовишь суши. – Он ухмыльнулся, довольный удачной шуткой. – Так что, если вы банкиры, советую вам потратить ваши иены на сакэ и хороший обед в «Тако», раз уж вы так дружите с этим прохвостом, а старый Нагасима как-нибудь обойдется без лишних денег – к чему они ему на морском дне?

Такизава, услышав этот ответ, жалобно застонал и схватился свободной рукой за волосы на затылке.

– Как же так?! Выходит, и вправду может получиться, что мы застряли здесь на несколько дней?! Как же моя Ёрико… она ведь ждет меня! Да она ведь решит, что я нашел себе здесь девчонку и изменяю ей, прикрываясь тайфуном и землетрясением! Господин Нагасима, ну пожалуйста, отвезите нас в Кова! Я возмещу вам пять… нет, десять стоимостей билета… хотите, все сто?!

Работник станции посмотрел на него с искренним сочувствием. Старый рыбак снова угрюмо покачал головой и надвинул свою салатовую бейсболку на глаза.

– Говорю же, нельзя сейчас в море выходить. Что вы как дети малые заладили: отвези да отвези, Нагасима… подождет там ваш банк и твоя девушка, что с ними станется за несколько дней? У меня, если хочешь знать, тоже была в твоем возрасте смазливая девчонка, а посмотри на нее теперь, а еще лучше послушай, как она рот откроет, – вмиг расхочется с ними связываться, так что я бы на твоем месте так сильно не переживал.

– Послушайте, Нагасима-сан, – вмешался работник станции, – да ведь вы сами только что говорили, если кому суждено умереть от болезни или просто от старости, тот ни за что не утонет в море? Тут плыть-то всего двадцать минут, а на вашем сейнере и того меньше, обернулись бы до полудня.

– Так-то оно так… – Рыбак наклонился и затушил свою сигарету об исчерканный темными полосами асфальт. – Так-то оно так, только вот почем я знаю, кошачья твоя башка, какой именно смертью мне суждено помереть, а? Молчишь? Вот то-то и оно.

– Пойдемте, Такизава-сан, – Александр взял Такизаву за руку. Тот, похоже, был готов расплакаться. – Возьмем вам кофе и согреемся немного.

– Да… конечно… – Пробормотал Такизава. – Но… все-таки…

– Арэкусандору-сан прав, – согласился Кисё, и Александру послышалось в его голосе неподдельное огорчение. – Вам нужно немного отдохнуть.

– Вот ведь дурни… сразу понятно, городские… – Донеслось до Александра, когда за ними закрывались прозрачные двери пустынного здания порта.

В небольшом зале ожидания на выложенном мелким серым кафелем полу рядами стояли мягкие скамейки, обтянутые серым кожзаменителем. На стенах были развешаны плакаты с туристическими картами Химакадзимы и ближайших островов Сакусимы и Синодзимы, реклама гостиниц и ресторанов (у «Тако», отметил про себя Александр, был самый красочный плакат с большим нарисованным осьминогом в повязке-хатимаки), расписания поездов от Нагоя до Кова и паромов «Хаябуса» до островов. На автомат по продаже билетов скотчем был наклеен вырванный из блокнота листок с надписью маркером «косё: тю:»[226] и зачем-то подпись латиницей kosho- chu-, как будто случайному иностранцу это могло сообщить больше, чем иероглифы. Небольшой магазинчик с сувенирами и местными закусками тоже был, как и следовало ожидать, закрыт. У противоположной от выхода стены стояла витрина с несколькими куклами даси-каракури[227], масками из папье-маше и фотографиями праздников, проводившихся в окрестных городах. Возле витрины светился красными и зелеными кнопками автомат с напитками, над которым на стене были подвешены большие часы эпохи Мэйдзи – с круглым циферблатом и мерно раскачивавшимся из стороны в сторону маятником. В тишине было слышно, как работает часовой механизм.

– Надо же. – Кисё, подойдя к автомату и закинув в него мелочь, с любопытством взглянул на часы. – Как новенькие, и не скажешь, что им больше ста лет.

– На них в свое время была большая мода. У моих родителей тоже были такие, черные, там должна быть надпись Made by Meiji Clock Corporation Nagoya, Japan, – отозвался Такизава, устало опустившись на скамейку. Английские слова он произнес с сильным акцентом, но Кисё, разглядывавший циферблат, утвердительно кивнул. – Я их в детстве побаивался.

– Побаивались?

Автомат с грохотом выдал три бутылки горячего латте.

– Мама, оставляя меня дома одного, всегда их останавливала, а потом забывала завести, так они и висели у нас в гостиной и почти всегда показывали неправильное время. Мама, когда это наконец замечала, сердилась и ругала меня за то, что часы приходится так часто останавливать, хотя завода у них хватает на месяц. – Такизава на мгновение задумался. – Женщины всегда так: сначала сделают что-то ради тебя, а потом ты у них виноват.

– Вот как… – Кисё вернулся с латте и вручил его Такизаве и Александру. – Остальное там, к сожалению, все холодное.

– Спасибо вам. – Такизава взял бутылку обеими руками и крепко сжал, согревая пальцы. – Без вас мы бы пропали.

Он испытующе посмотрел на Кисё, как будто ожидая, что тот ответит на какой-то его вопрос, но лицо официанта оставалось приветливо-непроницаемым.

– Эти часы и сейчас находятся в доме ваших родителей, Такизава-сан? – Спросил Александр, почувствовав, что пауза становится неловкой.

– Нет… – Такизава опустил глаза, сделав вид, что внимательно рассматривает этикетку на своей бутылке латте. – Когда я поступил в университет, мама сдала их в антикварный магазин – сказала, что не хочет, чтобы в доме была вещь, которая мне не нравится. Какой смысл было избавляться от них, если я уже не жил дома? Наверное, они просто ей надоели… их нужно было заводить, да и пыли на них скапливалось столько, будто они ее притягивали: на всех выступах и на резной завитушке сверху почти всегда лежала пыль.

Кисё присел рядом с Такизавой и открутил крышечку у своей бутылки латте. Александру был виден его профиль с немного приплюснутым носом: обыкновенный молодой японец из тех, с кем Александр каждый день ездил на работу в банк в Нагоя. Уголок его рта был все еще приподнят в улыбке, как будто он вспоминал о чем-то приятном.

– Я их хорошо помню, точно такие же были, – Такизава кивнул на висевшие на стене часы. – Ребенком я смотрел на них по вечерам в воскресенье и был уверен, что только из-за них придется идти завтра в школу, а потом они отсчитывали последние дни перед вступительными в университет. Когда мы начали встречаться с Ёрико, мне казалось, что, где бы мы ни были, старые часы Мэйдзи притаились в темной нише и считают минуты, приближая наше расставание.

– Вот как… – Кисё сделал глоток латте, и на его лице отразилось недовольство. – Аа, ну вот, совсем не сладкий, неужели так трудно было положить в него немного сахара… У моего брата в Киото есть один знакомый мастер: если принести ему часы и попросить по-особенному их настроить, он может так изменить механизм, что часы будут прибавлять время – немного, всего-то пару часов в сутки или несколько дней в году, но если речь идет о золотой неделе[228] или о свидании с девушкой, это не так уж и мало.

– Это тоже у того брата, который лис? – Спросил Александр.

– Лис? Да, пожалуй, что у него…

Такизава невесело улыбнулся:

– Спасибо вам, Камата-сан.

– Лекарство вам помогло?

Александр в очередной раз подавил в себе желание хорошенько встряхнуть официанта. Такизава медленно кивнул:

– Да, мне уже гораздо лучше. Даже удивительно.

– Я очень рад, Такизава-сан.

– Вот ведь старый пердун! – Голос Акио заполнил тишину зала, и Александру показалось, что даже стекло в витрине с куклами слегка задрожало. – Упрямый старый зануда, чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе провалиться к такой-то матери!

– Доброе утро, Игараси-сан, – Кисё привстал со скамейки и поклонился.

– Аа, и ты здесь, Камата! – Парень подошел к ним: лицо у него раскраснелось, как после долгого бега, и было покрыто то ли капельками пота, то ли дождевой влагой, волосы и одежда насквозь промокли. Он энергично пожал руку официанту, потом обратил внимание на его спутников: – И ты тоже тут, амэрика-дзин-сан! Доброго вам всем утречка!

Акио, не садясь, прошелся размашистыми шагами взад и вперед вдоль ряда скамеек и бросил раздраженный взгляд на кукол.

– Дурацкие марионетки, всегда их терпеть не мог! Рожи, как у каких-нибудь проходимцев, а?! – Он ткнул пальцем в даси-каракури, изображавшие синтоистского священника и рыбака в синей юкате и полосатых штанах, рядом с которым к стене было прислонено игрушечное деревянное весло. – Ну кому бы пришло в голову познакомить свою девчонку с такими мерзкими типами? Или девчонку уведут, или обокрадут, или и то и другое сделают, да еще, чего доброго, огреют напоследок веслом по затылку. Вот и водись после этого с подлецами!

Александр посмотрел на благочестиво улыбавшегося священника в черной эбоси[229] и широкое простоватое лицо рыбака, напоминавшее формой тыкву-горлянку. Обе куклы выглядели совершенно безобидно.

– В моем детстве, когда я еще совсем мелкий был, этих еще вытаскивали по праздникам. – Акио ухмыльнулся. – Мы с пацанами спорили, кто сможет добраться до куклы, когда ее несут по улице, и стянуть у священника его эбоси или колокольчики. Хорошо, у нас тогда это дальше разговоров не зашло, а то бы нам всем здорово влетело.

– Вот как… – Кисё даже наклонился вперед, как будто парень говорил бог весть о чем интересном.

– Теперь только деревянного осьминога из музея выносят на Тако-мацури, но против этого парня я ничего не имею. По правде сказать, я считаю, что у нас самый лучший талисман среди всех окрестных островов, это вам не какой-нибудь там окунь и даже не торафугу, которая хоть и знаменитая рыба, а вид у нее все-таки довольно дурацкий. Я вообще думаю, что это благодаря нашему осьминогу Химакадзима стала такой популярной у туристов.

– Мне рассказывали, что однажды химакадзимского осьминога во время наводнения унесло в море, а спустя несколько дней течение вернуло его обратно, и его обнаружили на пляже возле Западного порта целым и невредимым, только с основания немного облезла краска, – сказал Кисё.

– Ээ? – Удивился Акио. – Ничего об этом не слышал, надо посоветовать ребятам внести эту историю в путеводители и приврать чего-нибудь этакого. Это когда было-то? В две тысячи одиннадцатом? Представляете, этот старый хрен Нагасима, – неожиданно сменил он тему, – эта провонявшая табаком старая пепельница трусит выходить в море и отказывается дать мне на время свой сейнер, хотя в этом году я сдал экзамен и у меня есть все нужные документы, эй, слышишь ты меня, сволочь?! Я бы обернулся быстрее, чем ты выкуришь свои вонючие благовония, чтоб тебе их на том свете курить царю Эмме[230] и всем его чертям! Да и сейнер твой – старая посудина, одно название, что корабль, его если и утопишь – невелика беда!

Рыбак Нагасима, по всей видимости, его проклятий не слышал: стены и стеклянные двери порта почти не пропускали звуков, и внутрь доносился только шум прибоя, как будто он был очень далеко, а не в нескольких метрах от них. А может, ему и вовсе надоело сидеть на скамейке и спорить с работником порта и он уже давно ушел по своим делам.

– Аа, да что ж ты будешь делать! – Акио тяжело опустился рядом с Александром на скамейку. – В Западном порту ни души, а здесь, как назло, старик Нагасима со своими рассуждениями, а как дойдет до дела – хрен от него чего дождешься, только болтать горазд! Не зря мой батя всю жизнь терпеть его не мог и никогда не ходил с ним в рейсы. Эх, был бы у меня собственный сейнер…

– Не ожидал, что вы, Игараси-сан, захотите уехать с Химакадзимы, – заметил Кисё.

– Да не во мне дело! – Акио махнул рукой, едва не задев Александра по уху. – Я беспокоюсь за Томоко, хорошо бы ей вернуться в Токио, там сейчас всяко спокойнее. Предки ее небось страх как волнуются.

– Ясуда-сан… она… – Начал было Александр и запнулся.

– Эй, ты чего это, амэрика-дзин-сан, а? У тебя что, какие-то дела с моей девчонкой?

– Да нет, ничего… – Пробормотал Александр. – Я просто подумал…

– Она что, рассказала тебе, что мы немного повздорили? – Уже спокойнее поинтересовался Акио. – Ну да, было дело, маленько поругались, с кем не бывает, кто же никогда в жизни не ссорился со своей девчонкой?

– Я… по правде сказать, я не знаю. – Александр порадовался про себя, что ему не нужно смотреть Акио в глаза.

– А ты как думаешь, Такизава-кун?

– Да, пожалуй, вы правы, Игараси-сан. – Такизава невесело улыбнулся и сделал пару глотков латте. – Фу, какой сладкий! Как вы это пьете, господин Камата?

Александру вспомнилось, как они познакомились: Такизава зашел в их отдел за консультацией господина Канагавы, но начальника на месте не оказалось, и Такизава, окинув рассеянным взглядом офис, присел напротив Александра на краешек стула для клиентов.

– У меня очень срочный вопрос, – пояснил он извиняющимся тоном и поклонился, крепко прижимая к груди толстую папку с документами, – если вы не возражаете, я подожду господина Канагаву здесь. Меня зовут Такизава, Такизава Рюноскэ, как писателя, только вот все мои сочинения – это… – Он выразительно кивнул на папку.

Потом они случайно встретились спустя несколько дней: Александр решил после работы пройтись по торговому центру на центральной станции «Нагоя» и заметил нового знакомого в магазине «Республика Донгури»[231]: Такизава задумчиво рассматривал большого рыжего кота-автобуса, внутри которого ползали дети.

– Добрый день, Такизава-сан! – Поздоровался Александр.

Тот вздрогнул от неожиданности и повернулся к нему:

– А, это вы… простите меня…

– Александр.

– Аа, да, Арэкусандору-сан… у вас такое сложное имя, – он смущенно улыбнулся и потер переносицу, – извините меня. Вам, наверное, японцы такое часто говорят.

– Я уже привык, не беспокойтесь, Такизава-сан.

– Аа… – Такизава, похоже, продолжал раздумывать над чем-то своим. – Это очень хорошо, что мы встретились, Арэкусандору-сан, вы, может быть, сможете мне помочь. – Он обвел жестом полки с игрушками – в основном плюшевыми лупоглазыми Тоторо, черными кошечками из «Ведьминой службы доставки» и рыбками Поньо. – Я выбираю подарок для моей девушки. Даже не знаю… по правде сказать, я уже дарил ей и Тоторо, и кошку, и кружку с Тоторо, и кружку с кошкой, но, кажется, она ими совсем не пользуется.

Александр хотел ответить, что если его девушка старше четырнадцати лет, то в этом нет ничего удивительного, но вовремя спохватился и протянул индифферентное «Соо нан дэс нэ…».

– Вот, может быть, эту? – Он взял с полки небольшую игрушку.

– Это же тоже Тоторо, – покачал головой Александр.

– Но он синий. – Такизава вздохнул и вернул игрушку на место. – По правде сказать, мне нужно выбрать подарки для двух девушек, а я не слишком хорошо умею это делать. Однажды вышло так, что у девушки, которой я подарил упаковку итиго-дайфуку[232], оказалась аллергия на клубнику, так она вся красными пятнами покрылась. А если дарить им шоколад, они, знаете ли, часто его не едят, потому что боятся поправиться. Вообще, девушки больше всего любят плюшевые игрушки и канцелярскую продукцию, так что можно подарить им по блокноту или по набору закладок. Главное, не дарить косметику и духи – тут никогда не угадаешь, что они предпочитают.

– А говорите, что не разбираетесь! – Искренне удивился Александр.

– Да уж… – Такизава еще раз обреченно вздохнул и почесал синего Тоторо за ухом. – Выпьете со мной, Арэкусандору-сан? Здесь наверху есть одно отличное заведение, только давайте сразу договоримся, что, раз я пригласил вас, то мне и счет оплачивать.

– Договорились, Такизава-сан.

– Ээ, да ты что-то совсем скис, Такизава-кун. – Акио слегка пихнул своего соседа в бок локтем. – Так расстроен, что не получится уехать из нашей дыры? По правде сказать, я тебя понимаю.

– Господин Такизава просто немного простудился, – поспешно ответил Кисё. – Я прав, господин Такизава?

– Я все думаю о моей Ёрико, – задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил Такизава. – Она, наверное, на работе… с начальником Симабукуро. У них сейчас как раз должен быть перерыв на кофе.

– Ээ, так ты о девчонке своей думаешь! – Акио хлопнул себя ладонью по колену. – Да не боись ты, ну подождет она тебя денек-другой, больше радости будет, когда снова увидитесь. А кто этот Симабукуро?

– Да так… – Такизава вздохнул и молча отпил еще латте.

– По Эн-Эйч-Кей передавали, что, после того как студент Токийского университета взял себе в жены лисицу из зоопарка в Уэно, – будничным тоном сообщил Кисё, – другой человек женился на тануки то ли из Хинохара, то ли из Косуге[233] – думал, раз уж кому-то так повезло с кицунэ[234], так уж с тануки он точно не прогадает, у них ведь нрав не в пример спокойнее. Жена, правда, из тануки вышла никудышная: мало того, что грубиянка и неряха, так еще и выпивала тайком от мужа, так что стоило ему чуть задержаться на работе или отдохнуть в пятницу с коллегами, женушка его успевала так набраться, что ее бывало не добудиться. Однажды она чуть было не спалила квартиру, оставив на плите вариться яйца для одэна[235] и уснув в комнате с бутылкой сакэ в обнимку: вода из кастрюльки вся выкипела, а скорлупа яиц почернела, как если бы их бросили в костер. Обнаружив это по возвращении домой, мужчина стал ее стыдить, а она возьми да и скажи, что яйца-то вышли точь-в-точь как у ее папаши и четверых братьев, запустила ими напоследок в голову своего муженька и ушла жить обратно в лес к своей семье.

– Ну и мастер же ты врать, Камата! – Засмеялся Акио. – В лисицу из зоопарка Уэно я еще мог поверить, но чтобы взять из леса блохастую тануки! Что же она, попала в него этими палеными яйцами?

– Она ведь была сильно пьяна, Игараси-сан, – Кисё развел руками, – так что промахнулась. У этого человека, правда, осталось от тануки двое детей, так что ему пришлось одному о них заботиться, но он этому был даже рад: у мамаши-то они вечно ходили сопливые и голодные, к тому же она частенько забывала забрать их из детского сада, так что дело дошло до того, что воспитательница стала писать возмущенные письма его начальству. О дальнейшей судьбе этой женщины ничего не известно, а ее дети, должно быть, сейчас уже пошли в среднюю школу.

Александр снова подумал об Изуми: он ушел из дома еще вчерашним утром и не возвращался на ночь – она небось с ума там уже сходит от беспокойства и просидела всю ночь за бутылкой «О́ни-короси», дожидаясь его, а сегодняшнее небольшое землетрясение могло ее до смерти напугать. Может даже статься, что Исида из лавки подержанных вещей заявился ее утешать, вот только едва ли от его утешений будет много толка. Скорее наоборот.

– Наверное, тот мужчина просто не подходил той женщине, вот она и запила с горя, – сказал Такизава. – Возможно, если бы он возвращался с работы пораньше и не проводил так много времени с друзьями, из нее бы получилась не такая плохая жена.

– Ээ, да ты, смотрю, и сам бы от тануки не отказался! – Весело заметил Акио. – Говорят, кстати, что они отличные любовницы!

– Мне бы нужно вернуться домой. – Александр чуть привстал со скамейки. – Моя хозяйка, наверное, беспокоится.

– Точно, ты же живешь у Мацуи-сан. – Голос Акио потеплел. – У мамаши Изуми, как мы ее в детстве называли.

– Вот как… – Александр снова сел, ожидая, что еще он скажет. – «Мамаша Изуми», значит?

– Ну да. – Парень провел пятерней по волосам, как будто пытаясь разворошить свои воспоминания. – Помню, я был тогда еще совсем мелкий, в младшей школе учился, а она часто угощала нас чем-нибудь сладким – специально так подгадывала, чтобы идти в магазин как раз, когда малышня возвращалась по домам с занятий. Кому что от нее доставалось, как-то раз она дала мне персиковое уйро[236] из «Судзумэ», так мне до сих пор кажется, что это было самое вкусное, что я ел в своей жизни, хотя, наверное, мы просто были не избалованы всякими подобными вещами, а под конец школьного дня я готов был съесть не то что уйро, а даже какой-нибудь засохший рисовый колобок или козью какашку.

– Ээ, козью какашку?! – Удивился Такизава.

– Ну это я так сказал, чтобы вы поняли, какой у меня был зверский голод, так что когда мы видели шедшую нам навстречу мамашу Изуми, то все наперегонки бежали к ней, а я, понятное дело, подбегал самый первый, и, бывало, не успевал вовремя остановиться и с разбегу вреза́лся в ее колени. Она тогда смеялась, клала мне руки на плечи и говорила, что, если дальше так пойдет, я стану знаменитым сумотори[237] и прославлюсь на всю Японию, и всегда давала мне самое лучшее, что было у нее в сумке. Нам казалось, что она как наши родители, или даже старше, может, потому что обращалась она с нами как с маленькими, ну и вроде как… – Акио задумался. – Хотя она ведь была тогда молодая девушка, может, чуть постарше Томоко сейчас, а мы между собой прозвали ее мамашей Изуми, мол, встретится ли нам сегодня по дороге домой мамаша Изуми, чем сегодня угостит нас мамаша Изуми… Ну, конечно, и сами мы к ней тоже частенько бегали, типа помочь по хозяйству, хотя что такая мелюзга могла сделать полезного. Сама-то Изуми называла нас бобами адзуки, говорила, что мы маленькие, как фасолинки, выпавшие из стручка, и такие же шумные, как фасоль, когда насыпаешь ее в миску.

– Действительно, фасоль издает довольно громкий шорох, когда ее пересыпаешь, – согласился Кисё. – Так, значит, Мацуи-сан относилась к вам всем, как к собственным детям?

– Получается, так. – По лицу Акио пробежала тень. – Своих-то детей у нее не было. Когда ее муж уходил в рейс, она позволяла мелюзге бегать по всему дому и по саду тоже – тогда-то она еще не сдавала комнаты туристам, они вообще бедными не были, а мой батя говорил, Мацуи-сан был удачливый рыбак, даже если кому в тот день ничего не попадалось, он всегда приходил с уловом, а пойманного им тунца и впрямь покупали на Цукидзи. Так что многие, может, и смотрели на мамашу Изуми с завистью, вот только…

– Что «только»? – Осторожно поинтересовался Такизава, отнимая от носа очередную бумажную салфетку (все это время он пытался тихонько высморкаться, чтобы не помешать рассказу Акио).

– Да только… – Задумчиво повторил Акио. – Я-то к ней, как ты понимаешь, бегал чаще, чем другие: и с прадедом моим мне дома торчать совсем не улыбалось, и у мамаши Изуми мне нравилось. Она говорила: посиди тут на кухне, пока я кручусь по хозяйству, сделай домашнее задание, ну и корявые же у тебя выходят кандзи, Акио-кун, а я заодно покормлю тебя ужином, – ээ, готовила-то она всегда просто замечательно, повезло ее муженьку, нечего сказать. И любила она его так, что искры из глаз – это даже мне, мелкой фасолине, было понятно. Как-то я пришел к ней – помню, персик у них в саду как раз собирался цвести, – а она была какая-то рассеянная, на кухне было не прибрано, а прямо на столе ополовиненная бутылка стояла. Тогда-то, я вам скажу, мамаша Изуми была не то, что сейчас, этим делом особенно не увлекалась. Побудь, сказала, здесь, Акио-кун, я тебе сейчас быстренько заварю чая и нарежу сладкий ёкан, а у самой рука так дрожала, что, пока она чай насыпала в чашку, половину просыпала.

Такизава высморкался и закашлялся, прижимая ко рту салфетку, но Акио не обратил на это внимания, погруженный в воспоминания о своем детстве.

– Она с тех пор поменялась: случалось, и веселая бывала, как раньше, но чаще ходила грустная и лицо стала так густо мазать, что за глаза ее прозвали «старой майко». Я хорошо это помню, потому что мама часто говорила, мол, опять ты, Акио, пойдешь уроки делать к нашей ученице гейши, на вот, отнеси ей банку маринованных овощей в подарок. Всем известно наше японское выражение насчет потери лица[238], так я бы к нему добавил: если потерял лицо, намалюй поверх него новое, и дело с концом. Так Мацуи-сан и поступила, вот только за спиной у нее все равно шушукались, хотя, если так подумать, ее вины никакой в этом не было… Однажды я пришел, а она сидит в саду под персиковым деревом и прижимает к лицу платок, прямо вот как ты сейчас, платок этот уже весь насквозь пропитался кровью, а кровь все идет и идет, и капает на землю. Я тогда так перепугался, что расплакался.

В зале ожидания повисло молчание, слышно было только тиканье старых часов Мэйдзи. Наконец Такизава осторожно спросил:

– Вы думаете, что муж Мацуи-сан…

– Ээ, да ничего такого я не думаю! – Мгновенно вспылил Акио и добавил уже спокойнее: – Но я не особенно огорчился, когда Мацуи-сан отправился на тот свет.

– Соо нан дэс ка… – Протянул Кисё, и Александру показалось, что он едва заметно усмехнулся.

– А что тут такого? – С вызовом спросил Акио. – Мне он, конечно, ничего плохого не сделал, наоборот, всегда дарил малышне всякие любопытные штуки, которые случайно в сеть попадались, а как выпьет, бывало, рассказывал смешные рыбацкие байки… Но мамаша Изуми мне, считай, вроде второй матери была, а был бы я тогда таким, как сейчас…

– За что же можно было поднять руку на женщину? – Такизаву история Акио, похоже, сильно взволновала, и он не собирался так просто от нее отступаться. – Тем более на Мацуи-сан?.. Она ведь, кажется, всегда была очень доброй…

– Да мало ли за что. – Акио раздраженно пожал плечами. – Может быть, она как-то раз приготовила ему недостаточно вкусный завтрак или отвлекла от просмотра бейсбольного матча, почем мне знать. Я тогда мелкий был и о таких вещах не спрашивал, а если бы и спросил – что, как думаешь, она бы мне ответила? Что случайно ударилась о дверной косяк или упала с лестницы?

Такизава задумчиво кивнул:

– Да, наверное, вы правы…

По его лицу пробежала тень, как будто он вспомнил что-то неприятное.

– А вы что скажете, Камата-сан?

Кисё повертел в руках пустую банку из-под латте.

– Пожалуй, возьму еще одну, и для вас тоже, Такизава-сан. При простуде, говорят, полезно пить теплое.

Такизава вздохнул: похоже, он окончательно попрощался с мыслью выпить чего-нибудь горячительного, а не просто «теплого».

Закидывая в автомат по одной монетке мелочь, Кисё продолжил:

– В прошлом месяце вроде бы в «Хоккайдо Симбун»[239] была интересная статья на эту тему. Думаю, не только в Японии принято считать, что если мужчина ударил женщину, то она сама во всем виновата: пилила его изо дня в день, мол, когда же ты уже начнешь прилично зарабатывать и я смогу позволить себе вещи, выставленные в витрине модного магазина, не думая о том, сколько они стоят. Все мои подруги так удачно повыскакивали замуж, у Митико муж врач и работает в престижной частной клинике, а у Нацуми – управляющий в ресторане набэ, одна я отдала свои лучшие годы такому никчемному человеку, как ты…

Автомат с грохотом выдал две банки латте.

– Вам, может быть, тоже чего-нибудь взять, Арэкусандору-сан? – Поинтересовался Кисё.

– Спасибо, Кисё, не нужно.

– Вот в какой-то момент мужчина и не выдерживает и поднимает на жену руку, – Кисё вернулся на скамейку и отдал одну банку Такизаве, – а потом сдержать себя ему становится все труднее, да и общество его не особенно осуждает: у кого достанет сил терпеть ежедневные упреки, когда на работе и так не знаешь, куда деваться от придирчивого начальника и капризных клиентов. Так что если случай попадает в газету, он обычно и вправду вопиющий…

Александр почувствовал, как пол едва ощутимо поплыл у него под ногами: бросив взгляд на часы Мэйдзи, он заметил, что их маятник, ушедший вправо, на мгновение задержался в таком положении, а затем, как будто кто-то с силой толкнул его, качнулся влево, едва не ударившись о корпус часов, и снова закачался как ни в чем не бывало. Он посмотрел на Такизаву: тот сидел как вкопанный, одной рукой схватившись за край скамейки, а другой сжимая уже открытую банку латте – костяшки пальцев у него побелели от напряжения, и латте из смятой банки тонкой струйкой лился на кафельный пол.

– Вот же хрень… все никак не успокоится, – пробормотал Акио.

– Д-да, – с усилием выговорил Такизава. – Я подумал было, что мне показалось…

– Какая неприятность. – Кисё, похоже, был единственным, кто сохранил полную невозмутимость. – Хорошо, по крайней мере, что кофе не пролился вам на костюм, господин Такизава. Вот, возьмите мой, пожалуйста, я еще не успел его открыть.

Такизава отставил в сторону свою банку, тщательно вытер руки салфеткой и бросил несколько салфеток в лужицу кофе на полу.

– Спасибо вам, Камата-сан.

– Что вы, совсем не за что.

– Так что там было в этой статье в «Хоккайдо Симбун»?

– Аа… – Кисё улыбнулся. – Это и вправду любопытно. В статье говорилось об одном клерке лет сорока, который постоянно избивал свою жену. Женщина ни разу не обращалась в полицию, зато это несколько раз делали их соседи, которым надоело слушать крики по вечерам. Полицейские приезжали, но без заявления самой жертвы сделать ничего не могли и ограничивались разговором по душам и штрафом за нарушение общественного порядка. Все это продолжалось довольно долго и, конечно же, не могло стать поводом для газетной статьи, если бы не один последовавший за этим курьезный случай. Даже и не знаю, как о нем рассказать, Арэкусандору-сан снова будет обвинять меня в том, что я выдумываю, хотя при желании номер газеты можно найти в интернете. Короче говоря, однажды этот клерк вернулся, как обычно, домой с работы и застал свою женушку преспокойно сидящей перед телевизором: когда он вошел, она даже не удосужилась повернуть голову и поздороваться с ним. Мужчину это, конечно, возмутило, и он грубо спросил ее, сколько она намеревается еще так прохлаждаться и не думает ли подать ему ужин. Женщина и на этот раз не ответила и даже не шелохнулась, что было, конечно, удивительно, ведь она боялась своего муженька до полусмерти. Он же второй раз спрашивать не стал, подошел поближе и ударил ее по спине – для начала не слишком сильно, только чтобы немного ее расшевелить.

Такизава вздрогнул, и Александру подумалось, что еще немного, и вторая банка латте благополучно окажется на полу.

– Но женщина и тогда не пошевелилась, даже не отклонилась от удара, а спина у нее была твердая, как будто она изо всех сил напрягла мышцы, хотя вид у нее при этом был совершенно безмятежный. Муж пришел в ярость и ударил ее еще – на этот раз посильнее, но снова без всякого результата – женщина и не пикнула. Тут уж он принялся осыпать ее бранью, называть тупой бесполезной коровой и старой уродиной и колотить изо всех сил, но все без толку. Нужно сказать, жена его была в это время у соседки: зашла за чем-то по хозяйству, но женщины, как это часто бывает, заболтались, жалуясь друг другу на свою непростую жизнь и обсуждая последние новости и сплетни, так что совсем забыли о часах. Спохватилась она, когда уже прошло довольно много времени с момента возвращения мужа с работы, и, конечно, со всех ног бросилась домой, заранее дрожа от страха перед мужниной взбучкой. Каково же было ее удивление, когда, подходя к дверям квартиры, она услышала доносившиеся оттуда вопли – уже не столько ярости, сколько боли. Вбежав внутрь, она увидела самую странную картину из всех, что ей доводилось видеть в своей скучной жизни японской домохозяйки: ее благоверный, вне себя от злости, лупил кулаками большую разделочную доску, которую она достала недавно, чтобы резать на ней овощи. Руки у мужчины были разбиты в кровь, а кисть левой (он был левша) болталась, как тряпка, так что сразу было понятно, что она сломана, но он все равно продолжал как одержимый колотить ею доску. Бедная женщина в ужасе закричала, и только тогда он остановился и ошалело уставился на нее, как будто видел ее впервые в жизни. Мужчина, конечно, после этого попал в больницу, а история – в «Хоккайдо Симбун», после чего скандалиста чуть было не уволили с работы, потому что его начальник решил, что тот рехнулся – как еще можно объяснить то, что человек перепутал разделочную доску с собственной женой, с которой несколько лет прожил в законном браке?

Акио хлопнул себя по колену и расхохотался.

– Ну ты даешь, Камата! Да кто же может перепутать собственную жену с разделочной доской?! Ээй, у тебя сейчас такое серьезное лицо, как будто ты и вправду прочитал это в газете!

– Действительно, интересный случай, – сказал Такизава. – Я сейчас подумал… Миюки-тян из «Аваби», наверное, опять до смерти перепугалась…

– Твоя новая подружка? – Поинтересовался Акио.

Такизава в ответ только неопределенно покачал головой.

Акио дружески похлопал его по плечу:

– Не переживай так, все с ней будет в порядке, тряхнуло-то совсем чуть-чуть.

Александр окинул взглядом зал ожидания Восточного порта. Одноэтажное приземистое строение, на вид совсем не прочное, – стоит встряхнуть его посильнее, и тонкие стены со стеклянными перегородками рассыплются, как фишки в маджонге: господин Канагава однажды принес игру на работу и по вечерам, после окончания рабочего дня, иногда раскладывал ее на столе наподобие пасьянса. Когда Александр случайно застал его за этим занятием, господин Канагава, смутившись, сделал неловкое движение рукой, задел одну из стоявших на торце фишек, и пасьянс со стуком разлетелся по столу. Несколько фишек упали на пол.

– Игараси-сан…

– А?

– А если… – Александр помедлил, – если случится сильное землетрясение, здесь ведь есть где укрыться?

– Укрыться? На острове-то? – Акио ухмыльнулся. – Нужно просто держаться подальше от хлипких домишек и горных склонов, но тут повсюду хлипкие домишки и горные склоны, так что деваться некуда. Да ты не беспокойся, амэрика-дзин-сан, – думаю, больше трясти не будет.

– С чего это вы взяли? – Такизава так удивился, что забыл прибавить к своим словам какой-нибудь вежливый оборот, и вопрос прозвучал немного резко.

Акио насупился и уже было приготовился спорить, но тут вмешался Кисё:

– Игараси-сан, я думаю, что Такизава-сан прав, – лучше, по крайней мере, не оставаться вблизи побережья и…

– Так ты и вправду здесь, Камата! Ну погоди у меня!

Александр вздрогнул, услышав раздраженный голос Кими. Девушка подошла к ним, решительно цокая каблучками по кафелю. В руках у нее была небольшая матерчатая сумка – судя по всему, довольно тяжелая, – которую Кими старалась держать как можно аккуратнее.

– Ну-у?.. – Кими окинула всех вызывающим взглядом и остановила его на лице официанта: – И почему я должна с утра пораньше бегать из-за тебя по всему острову? На вот! – Она поставила сумку на колени Кисё – судя по выражению ее лица, она дождаться не могла, когда от нее избавится. В сумке что-то зашевелилось, и послышалось злобное шипение. – Забирай свою дурацкую старую кошку! Мы с Момоэ умаялись ее ловить!

Обернувшись, Александр увидел, что у входа, сложив руки в выжидательном жесте, стоит молчаливая подруга Кими. На правом запястье у нее виднелось несколько длинных красных царапин.

– Ну-у? – Кими нахмурилась. – Ты мне хоть спасибо-то скажешь?

– Большое вам спасибо, Араи-сан, – Кисё поклонился. – Я прошу прощения, что доставил вам столько хлопот. Я теперь перед вами в неоплатном долгу.

– Да уж! – Кими уселась рядом с Такизавой и ласково потрепала его по голове. – Вы слышали, господин работник банка, этот балабол, у которого ни гроша за душой, передо мной теперь в неоплатном долгу! Камата, теперь каждую пятницу спиртное будет за счет заведения, понял ты меня? И чтобы больше никакого «нон-арукоору»! Эй, Момоэ-тян! Ну что ты встала там, как изваяние богини Каннон?![240] Подойди, поздоровайся с моими друзьями!

Подруга Кими послушно подошла и поклонилась. На шее у нее тоже была царапина с запекшимися капельками крови.

– Вот, полюбуйся, Камата, твоя работа! – Кими кивнула на Момоэ. – Видишь, как твоя подруга отделала мою подругу, а?

– Мне правда очень жаль. – Кисё слегка погладил шипящую сумку, и та притихла. – Вам очень больно, Момоэ-сан?

Та отрицательно покачала головой и улыбнулась:

– Ничего страшного, Камата-сан, это ведь всего лишь старая слепая кошка.

Кими презрительно фыркнула.

– Ну что ж, – Кисё поднялся со скамейки, – думаю, госпожу Му нужно отнести в ее новый дом, разве кому-нибудь понравится сидеть в тесной сумке?

– Надеюсь, ты будешь счастлив со своей новой подругой, Камата. Можешь даже жениться на ней – вдруг она по такому случаю превратится в красивую женщину, ты ведь…

В этот момент раздался громкий механический щелчок, и часы Мэйдзи начали отбивать новый час: бой у них был надтреснутый, как будто простуженный. Кими вздрогнула и замолчала.

– Ээ, да уже двенадцать! – Удивился Акио. – Ничего себе! Мне, пожалуй, тоже пора, засиделся я тут с вами, а у меня, между прочим, полно важных дел.

– Конечно, Игараси-сан. – Кисё улыбнулся, но его взгляд оставался серьезным. – Вы не будете против, если мы пройдемся немного вместе? У меня есть к вам один разговор…

– Да не вопрос, Камата, конечно!

– Вот и замечательно.

Му в сумке у Кисё снова глухо заворчала, и он успокаивающе провел по ткани ладонью. Тихое шуршание напомнило Александру звук накатывающихся на песчаное побережье волн.

– У кого-нибудь найдется закурить? – Спросила Кими, когда они вышли на улицу под моросящий дождь.

Александр развел руками, но Такизава неожиданно вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку «Вирджинии Дуо»[241] и маленькую розовую зажигалку, украшенную парой страз. Кими взяла пачку и привычным движением вытряхнула из нее две сигареты: для себя и для Момоэ.

– Вы же вроде бы… – Начал Александр.

– Что вы, Арэкусандору-сан, это не мои! Это моя Ёрико забыла, когда мы в последний раз с ней виделись…

– А ты и припрятал, чтобы угощать других девчонок? – Усмехнулась Кими, щелкая зажигалкой: из-за ветра, дувшего с моря, огонек все никак не хотел поджигать кончик сигареты. – Ну ты и ловелас, нечего сказать…

– Да нет, что вы, Араи-сан! – Сразу смутился Такизава. – Я просто решил сохранить их на память до нашей следующей встречи.

– Ммм, так значит, ты очень любишь свою Ёрико. – Кими наконец удалось поджечь сигарету, и она отдала зажигалку Момоэ. – Ужасная гадость эти ментоловые, вкус как у зубного порошка.

– А мне нравятся, – тихо возразила Момоэ.

– Сволочь все-таки этот Камата. – Кими, поежившись от холода, медленно побрела прочь от побережья. – Представляете, позвонил мне сегодня ни свет ни заря и попросил забрать Му из святилища! Бедная кошечка, мол, перепугалась из-за землетрясения, на её кошачью жизнь и так выпало столько испытаний, вы уж сделайте одолжение, Араи-сан, а я в долгу не останусь. Как же! – Она раздраженно махнула рукой, чуть не задев Александра сигаретой. – Бедная кошечка металась по всему святилищу, как бешеный тэнгу[242], будто ей кто под хвостом натер васаби! Хорошо, мы с Момоэ вдвоем пошли – вот что значит настоящая подруга! Прикормили ее куриными потрохами, потроха-то она сожрала, но как до нее дошло, что мы собираемся засунуть ее в сумку, так она и дала деру – кто бы мог подумать, что в этой облезлой старой тряпке столько прыти!

Момоэ сдержанно хихикнула. Несмотря на то что она вела себя не в пример Кими скромно, с утра она ярко накрасилась и одета была явно легче, чем того требовала погода.

– Хорошо, в такое время и в такой дождь никто не видел, как мы за ней гонялись, – продолжала Кими, – а то бы нас точно отвели в полицейский участок. Когда до нее дошло, что мы с Момоэ так просто не отступимся, она решила спрятаться в хондэн[243], ведь у этой твари нет никакого уважения к ками-сама, так что нам пришлось лезть за ней туда.

– Прямо внутрь святилища? – Переспросил Такизава. – Но это же…

– Да знаю я, знаю… – Кими стряхнула с сигареты пепел и глубоко затянулась. – Но Камата ведь попросил. И потом, правда ведь будет жаль ее, если что. Мы устроили там такой беспорядок…

– Скажи лучше, что мы опрокинули там все, кроме самого здания, – вставила Момоэ.

– Ээй, да что ты такое говоришь… – Возмутилась было Кими. – А вообще да, пожалуй, там все теперь вверх дном. Ладно, подумают, что это из-за землетрясения. Она забилась прямо под алтарь, и когда мы вытаскивали ее оттуда, расцарапала Момоэ руки и шею.

– Вот как…

– Да, вот так, американец, – передразнила Кими. – А вы, ребята, похоже, здесь надолго застряли. Хотели уговорить рыбаков отвезти вас в Кова?

– Ну, по правде… – Начал было Такизава.

– Никто из них не рискнет выходить в море в такую погоду! – Не дослушав, перебила его Кими. – Мужики же только болтать горазды, какие они крутые и как в каждый рейс им приходится сражаться с морскими чудовищами и ловить гигантских тунцов, а как до дела дойдет, так они сразу в кусты, верно я говорю, Момоэ?

Момоэ в ответ неопределенно хмыкнула.

– Вот и я говорю, мужики – они такие. – Кими снова глубоко затянулась, и в пальцах у нее спустя несколько мгновений остался только фильтр. – Э-эй, господин банковский работник, не угостишь девушку еще одной сигареткой?

– Конечно, Араи-сан, – пробормотал Такизава. – Возьмите, пожалуйста.

– Так что же, – Кими щелкнула зажигалкой, и на кончике сигареты призывно зажегся крохотный оранжевый огонек, – а что насчет вас двоих?

– О чем это вы, Араи-сан? – Спросил Такизава.

– Как будто бы вы, господин банковский работник, не догадываетесь! – Она усмехнулась. – Туристический сезон еще не скоро, а из-за этой погоды к нам и случайно-то мало кто заглядывает, так что у нас с Момоэ не хватает на лишнюю банку пива и пачку сушеных креветок. Теперь-то понимаете, о чем я?

– Ну… это… – Такизава снова полез во внутренний карман пиджака.

Какая-то спешившая мимо женщина задержалась и приподняла край зонта, чтобы бросить на них осуждающий взгляд.

– Ээй, нет, так не пойдет! – Кими выдохнула облачко ментолового дыма, который быстро рассеялся в воздухе, и энергично помотала головой: – Мы с Момоэ честные девушки, так что… так ведь, Момоэ?

– Так, Ки-тян, – покорно отозвалась ее подруга.

– Вот именно, так что не нужно мне твоих денег за просто так, слышишь?

– Вот как… тогда что же…

Александру вспомнилось, как однажды Канагава-сан, заметив бездомную кошку, сидевшую возле сэсся в святилище Инари, разломил надвое пятничный онигири (в тот день он оказался не с маринованной сливой, как обычно, а с вареным тунцом), осторожно положил на землю и поклонился, сложив руки в молитвенном жесте. Кошка боязливо подошла, понюхала подношение и в один присест сожрала всю начинку, почти не тронув рис. Александр протянул было к ней руку, но кошка попятилась и угрожающе подняла мордочку: в вечернем сумраке ее глаза сверкнули зловещим зелено-синим светом.

– Ну так что, американец?

– Нет уж, спасибо, Араи-сан. – Он дотронулся пальцем до своей щеки. – Я ни за что не соглашусь снова оказаться с вами один на один, вы уж меня извините.

– Оо! – Уважительно протянул Такизава, обратив внимание на царапину у него под глазом. – Так это ваших рук дело, Араи-сан? А вы и вправду девушка с характером! Вам повезло, Арэкусандору-сан, что Араи-сан не повредила вам глаз!

– Не беспокойся, милый. – Кими шагнула к нему и приобняла свободной рукой. – Тебе я ничего не сделаю, ты ведь не такой, как этот американец, верно?

Такизава в ответ растерянно моргнул.

– Получается, вам я осталась, – тихо сказала Момоэ Александру извиняющимся тоном.

Сквозь шорох дождя послышались глухие удары рыбацких лодок и сейнеров о привешенные к пристани Восточного порта автомобильные покрышки – как будто напоминая, что они застряли здесь надолго. Момоэ выжидательно стояла перед Александром, сведя вместе носки туфель на невысоком каблуке и вежливо сложив перед собой руки – ни дать ни взять примерная японская студентка. В чьем-то саду от порыва ветра заскрипело дерево.

– Будьте осторожны, Арэкусандору-сан, – предупредил господин Канагава. – Одному нашему сотруднику кошка так разодрала руку, что ему пришлось ехать в больницу.

– Он просто хотел ее погладить? – Удивился Александр.

– Говорят, кошки чувствуют что-то, чего люди не чувствуют, – помолчав некоторое время, ответил его начальник. – В тот же день жена этого сотрудника попала на машине в серьезную аварию и чудом отделалась легкими царапинами – легкими, конечно же, относительно того происшествия. Выйдя на работу, он с удивлением рассказывал, что раны на его руке практически в точности совпали со ссадинами и ранами на руке его супруги, а она вроде как сказала, что в момент аварии как будто некая сила заставила ее закрыться рукой – и это, как посчитали врачи, спасло ей жизнь.

– И… что бы это могло, по-вашему, значить, Канагава-сан?

– Вы думаете, Арэкусандору-сан, что я настолько стар, чтобы знать ответы на все вопросы? – Засмеялся господин Канагава. – Я бы сказал, что иногда судьба торгуется с нами, но лучше не искушать ее без особой надобности и не тянуть руки к бездомным животным.

Александр улыбнулся. Кошка уже устроилась на нижней ступеньке святилища и мирно умывалась, поглядывая на людей чуть прищуренными глазами. На территории храма Инари даже в пятничные вечера стояла тишина, как будто он находился в сельской местности, а не в центре четвертого по величине города Японии. Александр с наслаждением вдохнул теплый вечерний воздух, затем, предусмотрительно обойдя кошку, поднялся по ступенькам и бросил в ящик для пожертвований несколько мелких монет. Их стук в тишине показался странным, словно нечто из обыденной жизни вторглось в мир призраков.

Когда они возвращались, дождь снова перестал, и в просвете среди туч показалось солнце. От влажной земли тотчас пошел белый пар. Александр остановился, прислонился к обитой листами гофрированной жести стене какого-то сарая и потер ладонями лицо. Сколько времени прошло с тех пор, как Такизава приехал на Химакадзиму, чтобы забрать его отсюда, а господин Канагава прислал ему сообщение? Должно быть, не больше трех-четырех дней, но ему казалось, что это было уже очень давно – впрочем, какая разница: уговаривая Такизаву остаться, он прекрасно понимал, что отказывается от последнего шанса продолжить работу в японском банке. Отвергнуть помощь такого уважаемого человека, как Канагава-сан, оставить его сообщение без ответа, сочинять какие-то нелепые отговорки – немыслимо! А теперь еще и это. Александр почувствовал, что лицо под ладонями становится горячим, будто он наклонился над кастрюлей с кипящим набэ.

– Арэкусандору-сан, с вами все в порядке? – Осторожно спросил Такизава, дотронувшись до его локтя.

Девушки привели их в дом к Момоэ – ничем не примечательный крошечный домишко на побережье в десяти минутах ходьбы от Восточного порта, выкрашенный светло-бежевой краской, с черепичной крышей. Во дворе на веревках сушилось белье, давно не метенная дорожка, ведущая к входу, была усыпана сухой хвоей – над ней простерла огромную ветвь растущая в соседнем дворе сосна. В доме было тихо, и казалось, что он пуст, но в какой-то момент за стенкой вдруг послышался глухой стук, что-то покатилось, и тут же раздался тоненький детский плач. Всегда спокойная и немного медлительная Момоэ в мгновение ока соскочила с Александра, ловко обернула вокруг голых бедер валявшееся на полу платье и выбежала из комнаты. Спустя некоторое время она вернулась, кинула платье обратно на пол и медленно опустилась рядом с Александром.

– Младшая сестренка хотела посмотреть котят, а наша кошка, дура, ее укусила, – пояснила она своим обычным, немного сонным голосом.

– Сильно укусила? – Спросил Александр.

– Да нет, – Момоэ пожала плечами, – она у нас вообще-то добрая. Так-то делай с ней, что хочешь, сестренка ее чуть не за хвост таскает, расчесывает, ленты ей всякие повязывает, и ничего. Это она за котят, они же пока маленькие, слепые еще, вот и прихватила сестренку за палец – даже не до крови, та больше напугалась. – Момоэ закинула руку за голову и зевнула. – Глупая у меня все-таки сестренка.

– Не расстраивайся, Момоэ-тян. – Александр притянул ее к себе и поцеловал (целовать ее было все равно что податливую куклу). – Может быть, это убережет твою сестренку от какого-нибудь несчастья.

– Ээ, это почему еще? – Удивилась Момоэ. – Чудно́й вы, Арэкусандору-сан.

– Это потому, что я иностранец, – привычно объяснил Александр.

Момоэ пожала плечами и лениво обвила его руками.

– Простите меня, Такизава-сан.

– Вы о чем это? – Не понял Такизава.

– Я виноват перед вами, втянул вас во все это. Простите меня. – Александр склонился перед бывшим коллегой в глубоком поклоне. – Я…

В этот момент асфальт под его ногами провалился: не успев выпрямиться, Александр потерял равновесие и врезался Такизаве головой в плечо, тот охнул и крепко схватил его обеими руками за рукава рубашки, но следующий толчок отшвырнул обоих к стене. Где-то неподалеку вслед за включившейся системой оповещения испуганно закричала женщина. Опомнившись, Александр с ужасом посмотрел на улицу: она корчилась, как придавленная палкой змея; темный асфальт, исходивший паром, покрылся трещинами – самая большая, или Александру так показалось, была там, где они только что стояли.

– Что это, Такизава-сан?! – Крикнул Александр, хотя и сам прекрасно знал ответ.

– Кёдай дзисин![244] – Выдохнул Такизава. – Очень сильное землетрясение, Арэкусандору-сан!

Женский крик раздался снова – по-видимому, женщина находилась в каком-то из ближайших домов возле открытого окна, может быть, даже видела их сейчас и пыталась им что-то сказать, но слов Александр разобрать не мог, сколько ни пытался. Царившая до этого тишина вдруг наполнилась какофонией звуков: что-то трещало, рвалось, падало и разбивалось, весь остров содрогался, как в приступе лихорадки. Кричавшая женщина на мгновение замолчала и тотчас снова разразилась громкими истерическими рыданиями.

– Такизава-сан, вы в порядке?!

– Да, спасибо! С ума сойти, правда?!

– Да уж!

Стоявший неподалеку столб линии электропередачи подломился у основания и, обрывая провода, рухнул поперек дороги, подняв густое облако пыли.

– Арэкусандору-сан, послушайте, я должен вернуться в «Аваби»! – Такизава помог Александру подняться на ноги, но выпрямиться во весь рост они оба боялись и так и стояли согнувшись, придерживаясь за дрожащую стену сарая: тот, похоже, был целиком выстроен из металлических профилей и гофрированной жести, и хоть и дребезжал и скрежетал от каждого нового толчка, падать или разваливаться на части явно не собирался.

– Зачем вам?

– Там Миюки-тян! Она, наверное, спряталась под стойкой регистрации и дрожит от страха! – В голосе Такизавы вдруг послышались бравые нотки. – Она ведь там совсем одна сейчас, бедняжка!

– Да… – Неуверенно отозвался Александр. – Но ведь…

– Не беспокойтесь за меня! – Кажется, в этот момент Такизава забыл даже о своей простуде. – Да и уже так не трясет, чувствуете? А?

Остров действительно вроде бы угомонился, но почва под ногами больше не внушала доверия: Александру подумалось, что они на спине огромной спящей кошки, время от времени вздрагивающей во сне, и в любую секунду она может проснуться и встать на дыбы, и тогда несчастный остров, может быть, расколется на несколько частей, как разбитый тяван Мацуи-сан.

– Изуми… – Пробормотал Александр.

– Извините, что вы сказали?

– Мне нужно вернуться к Мацуи-сан, у которой я остановился, Такизава-сан.

– А, вот как! Отлично! Тогда встретимся в «Тако», когда все закончится, да? – Такизава попытался улыбнуться, но улыбка у него получилась не очень уверенная.

– Да, конечно.

Александр взглянул на уходившую в глубь острова потрескавшуюся дорогу: отсюда до дома Изуми всего ничего, скорее всего, он успеет до следующего землетрясения, если оно вообще произойдет. Акио, наверное, уже добрался до дома Томоко. Александр мысленно пожелал парню удачи. Никто больше не кричал: в тишине было слышно, как люди в домах поднимают упавшие тяжелые вещи и переговариваются громкими взволнованными голосами. От влажной земли все еще поднимался пар, но небо уже затянули новые тучи, и с моря потянуло холодным воздухом. Александр поежился и торопливо зашагал к дому Мацуи-сан, стараясь обходить самые крупные трещины в асфальте.

В просторном кабинете, несмотря на включенный климат-контроль, было душно. Курода[245] распахнул настежь большое окно, и в помещение вместе с прохладным вечерним воздухом проник шум большой автострады, смутно видневшейся вдалеке. Люди спешили по своим вечерним делам: кто-то на поздние деловые встречи, кто-то к заждавшейся семье, кто-то к любовницам или любовникам, а кто-то просто возвращался с работы в свои пустые квартиры, чтобы поскорее лечь спать и наутро снова помчаться на работу, как будто ничего другого, кроме работы, в их жизни не было и быть не могло. Курода привычным движением ослабил узел галстука, и приятная прохлада скользнула под рубашку – небольшая радость при его-то графике. Он невесело усмехнулся. Отсюда открывался замечательный вид на город: сияющая всеми цветами радуги подсветка фонтана на опустевшей площади перед торговым центром Midland Square и небо, усыпанное яркими звездами, сливавшееся вдалеке с огнями небоскребов, неоновой рекламы и уличных фонарей. Прекрасный город, полный прекрасных людей с удивительными судьбами – кто-то не согласился бы с этим утверждением, но Курода Сано слишком хорошо знал людей, а потому не мог не любить их и не прощать им их маленькие слабости. На край фонтана присел одинокий голубь и наклонился к воде.

– Курода-кун… – Слабым голосом позвал господин Каваками.

– Да, господин Каваками? – Курода мельком взглянул на свои часы Omega[246] (часы были новыми, и черный кожаный ремешок немного натирал запястье). Оставалось еще четыре минуты. Курода уже вызвал «Скорую», через четыре минуты они будут здесь, но нужно ещё войти в здание и подняться на лифте – кабинет директора на двадцать пятом этаже, быстрее никак не получится. Они не успеют.

– Спасибо, что открыл окно, Курода-кун. Мне уже лучше.

Курода подошел к кожаному дивану, на котором лежал начальник: когда ему стало плохо, молодой человек сам его туда перенес. Мужчина дышал часто и поверхностно, не в силах за раз вдохнуть больше, чем полглотка воздуха, лоб у него был покрыт испариной. Курода вытащил из стоявшей на журнальном столике салфетницы белый бумажный прямоугольник и осторожно промокнул им капли пота.

– Мне уже лучше, Курода-кун, – повторил господин Каваками и попытался ободряюще улыбнуться, но, заметив сосредоточенное выражение на лице подчиненного, как будто все понял. – Я умираю, да?

Директор Каваками часто задерживался допоздна, и не раз Куроде казалось, что во всем небоскребе, принадлежащем строительной компании «Нагоя Кэнсэцу», нет никого, кроме господина Каваками, его самого и нескольких сотрудников охраны. Документы по проекту нового торгового центра могли подождать до завтрашнего утра, тем более что все уже было неоднократно согласовано и господину Каваками оставалось только поставить в нескольких местах свою личную печать[247], но Курода принес бумаги в кабинет начальника ровно в двадцать один час сорок минут и теперь думал, что, оставь он еще хотя бы пару минут в запасе, господин Каваками успел бы поставить последнюю печать и убрать ее в ящик, а теперь цилиндрик из слоновой кости закатился под стол, и важные документы рассыпались по полу. Курода положил руку на плечо начальника и успокаивающе погладил: пожалуй, ни один из сотрудников «Нагоя Кэнсэцу» даже в пятничном подпитии не смог бы предположить, что такой жест возможен в отношении замкнутого, всегда застегнутого на все пуговицы директора Каваками. Однажды кто-то в шутку обмолвился, что, должно быть, он и дома ходит в деловом костюме и разговаривает с женой и дочерью исключительно на языке официальных документов.

– В груди болит, – пожаловался господин Каваками. – Вот тут.

Он попытался поднять руку и показать, но Курода его остановил:

– Не нужно, Каваками-сама. Скоро вам станет легче.

Господин Каваками прикрыл глаза. Видно было, что он изо всех сил пытается собраться с мыслями, но сознание его постепенно и неотвратимо угасает. Курода Сано почувствовал противный липкий ком, возникший в горле, и закусил губу. Печально, как печально. Наверное, он и через тысячу лет не сможет к этому привыкнуть – к тому же директор Каваками и вправду был хорошим человеком, и не таким уж старым, даже не пожилым – всего пятьдесят два года, но всю свою жизнь, начиная с младшей школы, он старался не показывать миру своих переживаний и справлялся с ними в одиночку, даже когда судьба бывала к нему немилосердна, – такой уж ему достался суровый самурайский характер, это его и сгубило. Человеческое сердце нуждается в том, чтобы время от времени высказываться понимающему собеседнику. Скорее бы уже прошли эти четыре минуты.

– Моя дочка, Ёрико, – с трудом выговорил господин Каваками. – Я вас так и не познакомил.

– Ничего, еще познакомите. – Курода приложил усилие, чтобы его голос не дрожал. – Все будет хорошо, господин Каваками. Сейчас приедет «Скорая».

– Нет. – Веки мужчины дрогнули, но сил открыть глаза у него уже не было. – Вы бы с Ёрико подружились. Она у меня умница, окончила с отличием Токийский университет. Что еще нужно отцу, кроме гордости за своего ребенка?

– Вы счастливый человек, господин Каваками. – Согласился Курода.

– Она… – Выдохнул директор. – У нее есть друг. Судя по всему, хороший парень. Я его… не знаю.

– Вот как…

– Наверное, она беспокоилась… что я могу не одобрить ее выбор.

Он замолчал. Курода подавил желание еще раз посмотреть на часы – он и так знал, что четыре минуты еще не истекли.

– Мне так жаль, – прошептал господин Каваками. – Моя семья заслуживала больше любви, чем мог дать им такой человек, как я. Ёрико…

– Не наговаривайте на себя, господин директор компании. Я уверен, что ваши близкие знают, что вы любите их. Это нормально, когда мужчина не показывает своих чувств. Отдохните, пожалуйста, вам нельзя тратить силы.

Господин Каваками молчал. Курода считал про себя секунды – «Скорая», наверное, уже остановилась у подъезда здания, ворота им предусмотрительно открыли заранее.

– Курода-кун…

– Да, господин Каваками?

– Скажи мне… – На этот раз мужчине все-таки удалось немного приоткрыть глаза. – Ты – бог смерти?

Курода Сано вздрогнул, как будто его коснулся порыв холодного воздуха. Можно было ответить что-нибудь утешительное – в любой другой ситуации он бы именно так и поступил. Но господин Каваками был честным человеком – насколько знал Курода, начальник никогда в жизни не покривил душой и не сказал того, чего на самом деле не думал, так что он заслуживал ответной честности – даже если это было против правил.

– Да, – просто ответил Курода.

От груди господина Каваками – из той самой точки, где разорвалась одна из веточек правой коронарной артерии, уже исходило все усиливающееся голубоватое свечение. Курода положил на грудь умирающего руку, и свечение, мягко обойдя его пальцы, рассеялось в воздухе. Господин Каваками сопротивлялся смерти – у него было еще много незаконченных дел. Проекты компании. Переговоры с партнерами. Строительство огромного торгового центра. Его рыбки. Его любимая дочь Ёрико. Он услышал, как в дальнем конце коридора открылись двери лифта. В свежем вечернем воздухе растекались тонкие полупрозрачные светящиеся нити: наткнувшись на работающий климат-контроль, они отшатывались и скручивались в крошечные спирали, похожие на усики пара, вьющиеся над чашкой горячего кофе. Сердце господина Каваками остановилось. Курода Сано опустился на колени, оперся локтями на кожаное сиденье дивана и сложил руки в молитвенном жесте. Спустя несколько секунд ручка двери бесшумно повернулась, дверь распахнулась, и в кабинет вбежали двое врачей «Скорой помощи», – они преодолели коридор от лифта очень быстро, даже чуть быстрее, чем ожидал Курода, но все равно не успели. Он разнял руки, выпрямился и отступил на пару шагов назад, чтобы пропустить их к господину Каваками. Из открытого окна в кабинет лился гул дремавшего мегаполиса, похожий на мерный шум морского прибоя.

Когда Курода зашел в один из круглосуточных баров с мрачным названием «Куробоси»[248] в районе Накамура[249], было уже глубоко за полночь. Вообще-то он старался не пить в рабочие дни, но сегодня решил заказать себе стакан крепкого сётю[250]. Парень за стойкой удивился, услышав просьбу не разбавлять, но только пожал плечами и поставил перед клиентом невысокий запотевший стакан из голубоватого стекла. Курода задумчиво провел пальцем по его прохладному краю.

С господином Каваками они познакомились полгода назад: директор компании лично пригласил нового кандидата на собеседование, долго сосредоточенно изучал его короткое резюме, состоявшее, в сущности, из диплома об окончании отделения городской инженерии технологического факультета Токийского университета, затем строго взглянул на него поверх очков и произнес всего одну фразу:

– Вы очень молоды.

Курода подумал, что, может быть, действительно стоило подать документы на более скромную должность, но тогда, возможно, ему бы пришлось ждать удобного случая, чтобы познакомиться с начальником.

– Мой отец тоже частенько меня этим попрекает, – он улыбнулся. – Я читал в Japan Times[251], что где-то нашли человека, появившегося на свет раньше своих родителей, но ученые утверждают, что это большая редкость.

– Вот как. – Господин Каваками явно сдержался, чтобы не улыбнуться в ответ, но уголки рта у него все-таки дрогнули.

– Я прошу прощения за мою неуместную шутку, господин Каваками. – Курода поклонился.

Начальник в ответ строго промолчал.

Он сделал глоток сётю: терпкий напиток обжег ему горло и через мгновение разлился в груди приятным теплом. Курода немного подождал и сделал второй глоток.

Спустя буквально пару дней после его устройства в компанию помощник господина Каваками подхватил сезонную простуду, и Курода вызвался его подменить, пока у него не появилось постоянных обязанностей, – так они и подружились с директором. Курода почувствовал, что у него начинает щипать глаза, а в горле снова возник липкий ком. Он залпом выпил остававшийся в стакане сётю.

– Эй, тебе повторить? – Поинтересовался бармен.

– Да, пожалуй.

– То же самое?

– Да, – Курода кивнул, – то же самое, пожалуйста.

– Дам тебе дружеский совет: будешь пить эту штуку без закуски, испортишь себе желудок. Будешь потом, как мой папаша, пить только безалкогольное пиво и зеленый чай. – Парень хохотнул.

– Большое спасибо вам за заботу, – улыбнулся Курода.

– Ага, – насмешливо отозвался бармен, забирая пустой стакан и ставя перед ним новый. – Как же…

– Я такой глупец. – Господин Каваками предпочитал употреблять в отношении себя немного книжные выражения, даже когда речь шла о чем-то совершенно обыденном. – Всегда хотел, чтобы супруга родила мне сына, и так огорчился, когда выяснилось, что у нас будет девочка… А когда вскоре после родов супруга занемогла, думал только о том, что она больше не сможет родить, и теперь у меня никогда не будет сына. Совсем не беспокоился о ее здоровье, а она ведь могла умереть. Так стыдно.

– Но ведь в таком случае можно было… – Начал было Курода.

– Об этом и речи быть не могло, Курода-кун, – не дал ему договорить господин Каваками. – Это было бы нечестно по отношению к моей жене. Разводиться с больной женщиной…

– Нет-нет, господин Каваками, я вовсе не это имел в виду! – Горячо запротестовал Курода. – Я просто слышал, что как раз в префектуре Айти лисы охотно подменивают детей, так что если вечером в пятницу отнести младенца женского пола в святилище Тоёкава Инари[252] и прибавить к свертку с ним пару онигири и бутылочку сакэ, то наутро можно получить прекрасного здоровенького мальчика.

Господин Каваками сначала уставился на него в изумлении, а потом рассмеялся (Курода отнес это на счет выпитого в тот вечер спиртного).

– Хочешь сказать, Курода-кун, что лисы обменяют девочку на мальчика всего за пару онигири и бутылку сакэ?

– Сакэ должно быть дорогое, тут не подойдут простые сорта, которые предлагают в каждой забегаловке, – серьезно ответил Курода. – Правда, я слышал также, что в последнее время у лис избыток девочек и они думают прикрыть свою лавочку, потому что каждой ведь нужно подыскать достойного жениха, да и к тому же участились случаи возвратов: намучившись с лисьими мальчишками, родители тащат их обратно в святилище и требуют вернуть им девочек, а поскольку за возврат никаких пожертвований не полагается, лисы остаются в убытке, а их клиенты еще и недовольны – и все потому, что сами не знают, зачем им нужен был именно мальчик.

Господин Каваками немного помедлил с ответом.

– Сказать по правде, Курода-кун, я всегда считал, что аквариумистика – это мужское увлечение, а женщинам не нравится возиться с обустройством аквариума и разбираться в тонкостях содержания различных видов рыб.

– Вот оно что… – Курода удивленно приподнял брови. – Только поэтому вы были уверены, что вам нужен именно сын, а не дочь?

Господин Каваками молчал: похоже, что он и сам был потрясен этим открытием. Затем он все-таки ответил, но в его голосе не осталось и следа от его обычной начальственной уверенности:

– Выходит, что так, Курода-кун.

Несмотря на то что была середина недели, в баре собралось много людей, в том числе обычных сарари-манов, которым, должно быть, оставалось всего ничего ночного сна, но они готовы были потратить и это драгоценное время на выпивку и громкие разговоры. В другой день Курода с удовольствием присоединился бы к какому-нибудь одиночке, скучающему над бокалом пива, или к шумной компании, обсуждающей недостатки своего шефа или достоинства его новой секретарши – уж конечно, не профессиональные.

– Ээ, если так и дальше будет продолжаться, боюсь, у меня скоро совсем не останется денег!

– Ты мог бы выбирать лав-отели попроще, не думал об этом?

– Ну, знаешь, я не такой человек, чтобы экономить на женщине!

– А твоя жена, поди, так не считает!

За столом неподалеку раздался взрыв хохота. Курода улыбнулся и отпил из своего стакана. Сётю был крепким, но долгожданное опьянение все не наступало.

– Думаешь, она о чем-то догадывается?

– Женщины бывают на удивление хитрыми! Я всегда считал свою глупой, как ступа для приготовления моти[253], да и откуда там взяться мозгам: целыми днями сидит дома, на уме одни идиотские кулинарные шоу, и те ей не впрок – за все это время даже готовить прилично не научилась! Я ей говорил, что задерживаюсь на работе, думал, она это проглотит как миленькая, но она вдруг решила, что за такую переработку мне слишком мало доплачивают, ну и позвонила моему начальнику, чтобы выяснить отношения.

– Эээ! Надо же, какая неприятность!

– Он-то меня и сдал! Спрашивается, разве так трудно было сказать, что положение у фирмы сейчас непростое и выплата будет произведена чуть позже, так нет же, он на ее претензии сразу выкатил, что у меня вроде бы есть любовница в соседнем отделе! Ну скажите, разве мог так поступить хороший человек? Правильно говорил мой отец: стоит кому взобраться на одну ступеньку по карьерной лестнице, так из его души сразу же улетучивается частица человечности!

– А кем работал твой отец?

– Мой отец…

– Спрашивайте! Да он у него вообще не работал, всю жизнь просидел на шее у собственный жены! Ну, признайся честно, ты ведь получил образование только благодаря стараниям твоей матушки!

Новый взрыв хохота. Жаловавшийся на своего предателя-начальника попытался было что-то возмущенно возразить, но в конце концов присоединился к общему веселью.

– А сколько их вообще у тебя было?

– С тех пор как поступил на работу в компанию, уже три.

– Одновременно, что ли?

– Ну так сразу и не объяснишь…

– Ого, да ты настоящий плейбой, нечего сказать! Погоди, вычислит тебя твоя женушка, как его, будет тебе веселье!

– Да уж, придется ему объяснять, куда он спустил такую кучу денег…

– Да она его и слушать не станет! Возьмет и огреет по физиономии кухонной тряпкой, современным женщинам палец в рот не клади!

– Эй, ну чего ты так сразу сник, она ведь еще ничего не знает!

Курода задумчиво рассматривал, как холодный свет электрических ламп преломляется в прозрачном стекле стакана и его содержимом. Всегда-то у них на уме одно и то же. Хотелось чего-нибудь сладкого, но в ночном баре вряд ли найдутся десерты, да и если он попросит в качестве закуски к сётю пирожное, бармен точно будет смотреть на него, как на ненормального.

– Видишь лицо того парня? – Спросил один из веселящейся компании.

Курода вздохнул и отпил еще немного сётю, уже смирившись с тем, что напиться этим вечером ему не удастся.

– Эээ, даа, физиономия у него кислая.

– Наверное, отругал начальник. Мой, в принципе, мужик ничего, но, бывает, прицепится с утра к какой-нибудь мелочи и устроит выволочку на полдня – уж сколько раз он грозился меня уволить! И вроде знаю, что ничего такого он не сделает, поорет немного и остынет – бывают такие люди, никак не могут себя сдержать, нужно им обязательно испортить настроение всем окружающим… а все равно тошно от этого, хоть в петлю лезь. А на следующий день извиняется, что, мол, опять перегнул палку.

– Извиняется? Твой начальник – хороший человек!

– Да хороший-то хороший…

– А может, его просто девчонка бросила? Меня когда моя бросила, я тоже не вылезал из баров.

– Да ты и так из баров не вылезаешь!

– А тогда…

– Костюм на нем дорогой, небось занимает какую-нибудь ответственную должность в крупной компании. Серьезное, наверное, что-нибудь случилось, если пришел заливать горе в такую дыру. Может, спросить его?

– О чем это?

– Ну…

– Не беспокой его, может, ему нужно побыть одному. Полезешь со своими дурацкими вопросами и сделаешь только хуже. К тому же от тебя за километр несет перегаром.

– Э-эй… – Тот, от которого, по мнению его приятеля, несло перегаром, похоже, был достаточно трезв, чтобы обидеться.

– А если он выйдет отсюда и покончит с собой? – Спросил до этого молчавший собеседник. Курода не мог повернуть голову и посмотреть на них, чтобы не выдать, что он слышит их разговор – они-то ведь думают, что разговаривают достаточно тихо. Судя по голосу, этот был моложе своих приятелей.

– Покончит с собой?

– Ну да. Бросится под поезд или утопится. У меня так знакомый один покончил с собой, сидел за соседним столом в нашей конторе.

– Эээ! Да ну!

– Никто и подумать не мог, что он такое с собой сотворит, – продолжал молодой голос. – Нормальный был парень, учился на юридическом в Нагойском университете, но бросил на выпускном курсе – что-то случилось с его отцом, так что на его попечении остались мать и младшая сестренка.

– Серьезное испытание для молодого человека!

– Это точно! Но он никогда не жаловался, работал старательно, так что начальник всегда выписывал ему премию – ну он, конечно, был в курсе его ситуации, но нельзя сказать, чтобы тот получал свои деньги за просто так. Короче говоря, проработал он у нас с полгода, если не больше, друзей не завел, но и недоброжелателей тоже – по правде сказать, он у нас в конторе был самый младший, так что все старались взять над ним шефство, особенно женщины.

– Что, симпатичный был?

– Ну, знаешь, я в этом не особенно разбираюсь, но, кажется, да.

– Я так и подумал! Бабы не станут жалеть человека за просто так, будь он хоть десять тысяч раз разнесчастный, им обязательно нужно, чтобы была смазливая мордашка! А если у тебя на щеке бородавка или нос похож на батат, то никакого сочувствия от них вовек не дождешься!

– Это как у тебя, что ли?

– Ээй, что сразу как у меня?! Нормальный у меня нос, и никакой бородавки тоже нет!

– А это что?

– Отвяжись, это обыкновенная родинка!

– Рассказывай!

Видимо, кто-то из компании попытался ткнуть в щеку говорившему пальцем, потому что раздался возмущенный возглас, а затем дружный смех.

– Короче говоря, про того парня… – Произнес молодой голос, и смех почти сразу же прекратился. – Никто и предположить не мог, что он собирается что-то такое над собой сотворить, о чем потом наутро в газетах напишут, к тому же на нем была такая большая ответственность. А может статься, этой самой ответственности он и не выдержал: шутка ли, вчерашний студент должен был обеспечивать двух женщин, одна из которых – молоденькая девушка!

– Да уж, девчонкам и шмотки нужны, и косметика всякая… у самого две дочки, мне ли не знать.

– То-то и оно. Видимо, парню такая жизнь показалась невыносимой, и однажды вечером он, возвращаясь с работы, доехал до станции Адзима и бросился с моста в реку Сёнай[254].

– Ээ, Адзима! Это же довольно далеко отсюда… где это вообще?

– Да, довольно далеко, – согласился рассказывавший. – Наверное, он полагал, что так его не найдут и сочтут пропавшим без вести, вот только нашли его довольно скоро, и мне пришлось ехать на опознание: документы у него были при себе, но полицейские, занимавшиеся этим делом, оказались настолько деликатными, что без полной уверенности, что это именно он, решили не беспокоить женщин и обратились для начала по месту работы.

– Вот оно как… должно быть, страшно смотреть на утопленника?

– Да… – Задумчиво отозвался парень. – Только вот какое дело… – Он помедлил немного, как будто не зная, как это сообщить, и не уверенный, что об этом вообще стоит рассказывать.

– Ну что еще? – Поторопили его приятели. – Давай уже все выкладывай, раз начал!

– Он незадолго до самоубийства вроде как познакомился с одной девушкой…

– С девчонкой?! Так, может, это он из-за нее и…

– Нет-нет, – поспешно возразил молодой голос, – это совершенно исключено. У них, кажется, ничего такого и не было, скорее они были просто друзьями. Я ее и видел-то всего один раз: зашла в конце рабочего дня в контору, ждала его на стуле у выхода. Ничего особенного – я, по правде, на такую бы и не взглянул, а уж он-то с его внешностью точно мог подцепить кого-нибудь посимпатичнее. А эта была – серая мышка, да еще и в старомодных таких очках с толстенными линзами – типичная заучка.

Курода усмехнулся.

– Он как-то обмолвился про нее… – Продолжал парень. – У него с матерью вышла ссора – что-то из-за того, что он бросил университет, мол, мог бы дотянуть последний год, тогда бы и на работу устроился поприличнее, и денег бы зарабатывал побольше. Дошло до того, что он собирался уходить из дома и снимать себе какую-нибудь крохотную нору, где помещались бы только футон и телик, но эта его подружка напросилась к нему в выходной в гости и так умудрилась повести беседу за столом, что они с матерью помирились, и он выкинул из головы мысли о переезде, так что до самоубийства жил с семьей. На похоронах его мать говорила, что у них давно не было таких доверительных отношений, а поди ж ты, все равно парень с собой покончил. Видимо, правду говорят: если у человека такая судьба, что хочешь делай, а от судьбы не уйдешь. Такие вот дела.

– Ээ, ничего себе история!

Курода посмотрел на второй опустевший стакан и жестом подозвал бармена:

– Повторите, пожалуйста.

– А тебе не хватит? – Бармен добродушно ухмыльнулся. – Домой-то сегодня дойдешь или собрался ночевать в полицейском участке? Учти, я тебя до дома на себе не потащу, вас тут много таких: приходите, напиваетесь, а потом что прикажешь с вами делать, а?

Курода вежливо промолчал, и парень, видимо, махнув на него рукой, поставил перед ним очередной стакан.

– Скучаешь, красавчик? – На высокий стул рядом присела девушка.

Он не ответил.

– Ну-у? – Она протянула к нему руку и игриво потрепала его по плечу. – Что это ты такой грустный, будто у тебя кто-то умер!

Курода вздрогнул.

– Ээй, – продолжила болтать девушка, – может, угостишь меня чем-нибудь, а?

– Да, конечно. – Он снова подозвал бармена: – Одну пина-коладу для моей подруги, пожалуйста.

Тот взглянул на девушку и криво усмехнулся:

– Ты с ней поосторожнее, не успеешь оглянуться – она тебя обдерет до нитки.

– Ээй, будь повежливее! – Весело огрызнулась девушка.

Курода внимательно посмотрел на нее. Совсем молоденькая, на вид только исполнилось двадцать. «Двадцать один. Зовут Фэн Сюн, мать – японка, отец – китаец, поэтому имя подбирали, чтобы сочеталось с китайской фамилией[255]. Отец бросил семью и вернулся в Китай, когда Сюн только окончила среднюю школу, вскоре после этого она бросила учебу и пошла подрабатывать в комбини кассиршей, думала скопить немного денег и продолжить учебу, но не задалось». Курода чуть склонил набок голову и сощурился. Нет, больше, кажется, ничего.

– Да ты просто экстрасенс! – Фэн Сюн выхватила из руки бармена бокал пина-колады, щедро украшенной сливками и дольками ананаса, и отпила пару больших глотков. – Как это ты узнал, какой коктейль мой любимый, а? Ну-ка, признавайся, ты шпионил за мной?!

Бармен, услышавший ее последнюю реплику, фыркнул:

– Да кому придет в голову за тобой шпионить, хафу-тян?[256]

– Ой-ой, – передразнила его Сюн, – а ты не завидуй. Его недавно бросила девчонка, – доверительно сообщила она Куроде, – вот он и злобствует, а вообще он парень что надо. Как-то раз даже по физиономии за меня врезал одному надоедливому типу.

– Понятно, – улыбнулся Курода.

На бармена пристально смотреть не хотелось, и он опустил голову, сделав вид, что внимательно рассматривает картонную подставку под своим стаканом, на которой был изображен логотип бара: название, написанное хэнтайганой[257], на фоне черного круга с неровными краями.

– Ээй, ну чего ты такой грустный в свой свободный вечер! Да еще когда рядом такая девушка! – Хихикнула Сюн и вдруг добавила неожиданно заботливо: – А может, у тебя и правда кто-то умер и ты пришел сюда напиться с горя, а?

– Нет, что вы! – Курода через силу изобразил самую обаятельную из своих улыбок. – Просто голова немного болит, извините.

– Вот как, голова болит, значит… – Она ласково провела пальцами по его волосам. – А я умею делать китайский массаж. Эй, не улыбайся так, правда умею! После этого любую боль как рукой снимает.

Она наклонилась к Куроде поближе, так что он почувствовал на мочке уха ее теплое дыхание.

– Я вообще много чего умею, красавчик.

– Не сомневаюсь, Фэн-сан, – пробормотал Курода. В голове действительно начинало немного шуметь от выпитого.

Девушка на мгновение удивленно замолчала, видимо, пытаясь припомнить, когда это она успела сообщить ему свою фамилию.

– Ты, наверное, в какой-нибудь крупной компании работаешь, да?

– Да… я инженер в «Нагоя Кэнсэцу».

– Ух ты! – Она сделала вид, что впечатлена. – Круто, наверное! Много зарабатываешь?

– Ну да. – Курода кивнул: в голове как будто перекатился шар для боулинга. – Достаточно много.

– Оставь ты его в покое, хафу-тян, – снова вмешался бармен. – Не видишь, что ли, что мужчина пришел сюда напиться?

– Много пить вредно для здоровья, – тотчас парировала девушка (похоже, что за словом она в карман не лезла). – Ну, пойдем, красавчик, проводишь меня до дома? Или хочешь тут до утра сидеть с этим занудой? Я совсем недалеко живу, и в доме есть лифт, так что не придется топать по лестнице. Моя покойная бабуля терпеть не могла лестницы: говорила, скорее бы уже помереть, в загробном мире не придется все время подниматься наверх и спускаться вниз.

Когда они вышли из душного бара на свежий воздух, в голове у Куроды немного прояснилось. Все-таки, может быть, не следовало пить сётю в такой день. Ему вспомнилось, как давным-давно он сильно напился во время ночного шествия сотни демонов в Киото, и друзья, решив над ним подшутить, уложили его спать на скамейку в сквере возле младшей школы, не сняв с его лица страшной карнавальной маски и вдобавок прицепив ему на затылок вторую – женскую. Ранним утром его обнаружила воспитательница, пришедшая прибрать класс перед каникулами: увидев в предрассветном мареве жуткую физиономию о́ни с торчащими из перекошенной пасти клыками, бедная женщина подняла крик, на который прибежал школьный охранник. Кончилось все тем, что они вдвоем отчитали Куроду за недостойное приличного молодого человека поведение и пригрозили сдать его в полицию. Курода извинялся в самых витиеватых выражениях, а когда они наконец решили, что с него достаточно, поплелся домой, и прохожие удивленно оборачивались, заметив бледное женское лицо у него на затылке.

– Ну что, тебе лучше? – Сюн повисла на нем, обхватив его руками за шею. – Нравится вам, мужчинам, заливать свои проблемы, сидя в этакой дыре!

Она отпустила его и взмахнула рукой, показывая куда-то наверх. Курода поднял голову: большой город уже уснул, и в тишине над ними раскинулось усыпанное звездами иссиня-лиловое небо, похожее на огромный лепесток асагао в тот самый момент, когда цветок только собирается увядать[258]. Электрический свет Нагои рассеивался в нем, как свет рыбацкого фонаря рассеивается в глубине ночного моря.

– Красота, правда?

На улице было еще лучше видно, насколько Сюн миниатюрная, смуглая, намного больше похожая на китаянку, чем на японку. И движения у нее были как у китаянки: как будто она в каждой руке держала пиалу, до краев наполненную чаем.

– Да, красота, – согласился Курода.

– Ну, пойдем уже! – Она потянула его за руку. – Нельзя слишком долго смотреть на ночное небо!

Сюн повела его по узкой, довольно нечистой улочке, сумрачной и резко пахнущей рыбой. Курода неотрывно смотрел себе под ноги, но земля казалась сплошной черной массой; в какой-то момент он наступил на что-то скользкое и упал бы, если бы Сюн не поддержала его за локоть.

– Это вам бабушка рассказывала?

– Про что? – Не поняла девушка.

– Что нельзя долго смотреть на ночное небо.

– Аа, это! – Она рассмеялась. – Ну да, моя японская бабушка. Мама часто оставляла меня с ней, когда я была маленькой. Она говорила, если я слишком долго буду смотреть на ночное небо, то мой рассеянный покойный дед решит, что уже наступил праздник Обон и пора возвращаться в мир живых. Мертвые ведь тоже смотрят оттуда на нас и скучают. Бабушка мне много всякого рассказывала и учила мастерить из огурцов и баклажанов лошадей и коров для духов предков. Она говорила, что и при жизни-то мой дед не мог отличить корову от лошади, так что его дух приезжает в Обон на корове, а уезжает на лошади[259].

– Вот как! – Курода тоже рассмеялся. – Ну, призрачную лошадь и призрачную корову немудрено перепутать, ведь и та и другая невидима!

– Да уж точно проще, чем спутать огурец с баклажаном.

– Что поделаешь, в праздник и такое случается.

– Я очень похожа на китаянку, да? – Неожиданно поинтересовалась Сюн.

Он окинул ее внимательным взглядом.

– Ну не то чтобы… вы все-таки больше похожи на японку, Фэн-сан.

Девушка отрицательно помотала головой:

– Это ты говоришь из вежливости, да, красавчик? Да брось ты, меня все принимают за китайскую иммигрантку, и фамилия у меня китайская, и имя звучит по-китайски, спасибо моим родителям. Не то чтобы у меня были проблемы из-за этого, но я ведь японка, по-китайски двух слов связать не умею, но, когда работала кассиршей в комбини, японцы пытались говорить мне «сесе» вместо «спасибо»[260], а некоторые делали комплименты, что я так хорошо знаю японский язык. Еще бы мне его не знать, если это мой родной язык и никакого другого я вообще не знаю! А посетители «Куробоси» часто думают, что я китайская проститутка. Ты тоже, наверное, решил, что я проститутка, да?

– Нет, что вы, Фэн-сан. Я подумал, что вы прониклись ко мне сочувствием и потому так смело со мной заговорили. Я сердечно благодарен вам за это. – Курода поклонился, и ему на мгновение показалось, что сейчас он снова потеряет равновесие и упадет в густую вечернюю темноту.

Сюн, за минуту до этого, видимо, собиравшаяся обидеться на свою судьбу и на всех мужчин, когда-либо захаживавших в ночной бар в Накамура, уставилась на него с открытым ртом и удивленно похлопала глазами. Послышался звук проезжающего поезда – видимо, где-то неподалеку была железная дорога или наземная ветка метро. В теплом ночном воздухе стрекотали насекомые, и к запаху рыбы, доносившемуся с улицы, по которой они только что прошли (видимо, там располагался рыбный рынок), примешивался аромат цветущих растений. Курода вдруг подумал, как хорошо было бы обнять эту девушку и вдохнуть запах ее чисто вымытых волос и намазанной недорогим кремом кожи.

– Мы уже пришли. – Сюн показала ему на возвышавшийся впереди восьмиэтажный монолитный дом, увешанный кондиционерами. Даже в темноте было видно, какой он старый. Некоторые кондиционеры работали, и время от времени на асфальт шлепались крупные капли. К лифтам вел освещенный коридор, стены которого то ли жители дома, то ли уличные художники разрисовали изображениями детей и животных, из-за чего он больше напоминал коридор в детском саду, чем в обычном жилом доме. На салатово-зеленой траве сидела, удивленно таращась на двери лифтов большими ярко-синими глазами, девочка с красным бантом в соломенных волосах, рядом с ней играла с мячиком белая болонка и умывалась огромная, размером с саму девочку, трехцветная кошка. Возле уха кошки было написано неровной хираганой: «Маюми с любовью».

– Ага, жуть, правда? – Сказала Сюн, заметив, что он разглядывает настенную живопись. – Но если так подумать, без них была бы совсем тоска, терпеть не могу голые стены, прямо как в больнице.

– Вы правы, Фэн-сан, – покорно согласился Курода.

– Чудно́й ты все-таки! – Рассмеялась Сюн. – Ну, давай, пойдем, а то будешь на них долго смотреть – еще оживут.

– Вы фантазерка, Фэн-сан.

– А ты зануда!

Она нажала на кнопку вызова, и где-то в глубине дома раздался протестующий скрежет старого механизма.

Курода лежал на узкой кровати, глядя на неподвижные лопасти потолочного вентилятора. Выпитый за вечер алкоголь окончательно выветрился у него из головы, и спать совершенно не хотелось. Сюн, наоборот, уснула почти сразу же, как только ее голова коснулась подушки, и теперь мирно посапывала, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к стене, чтобы уступить ему побольше места. Курода повернулся к ней: без одежды девушка выглядела совсем крохотной и беззащитной. От ее шеи там, где билась сонная артерия, исходило едва различимое голубоватое свечение. Он осторожно, чтобы не разбудить Сюн, протянул к ней руку и провел пальцами над ее кожей, едва ее не касаясь. Свечение усилилось, как будто притягиваемое магнитом, а когда он убрал руку, поднялось вверх, на мгновение задержалось на приоткрытых губах спящей и исчезло, стоило ей сделать очередной вдох. Часы Куроды, лежавшие на прикроватной тумбочке, механически тикали.

Однажды, когда он вместе с господином Каваками зашел в океанариум в нагойском порту, в одном из аквариумов девушка, одетая русалкой, развлекала детей: надолго задерживая дыхание, она погружалась в воду, подплывала почти вплотную к стеклу, улыбалась и махала детям рукой. Вокруг ее огромного радужного хвоста носились стайки мелких рыбешек.

– Как думаешь, Курода-кун, она не может утонуть? – Обеспокоился господин Каваками.

– Нет, что вы, Каваками-сан, эта девушка – профессионал, – уверенно возразил Курода. – С ней не может приключиться ничего подобного.

Вокруг «русалки» расходились во все стороны голубоватые волны. Она весело помахала им рукой и вынырнула, чтобы глотнуть воздуха: на мгновение Куроде показалось, что он слышит, как быстро-быстро колотится ее сердце. На воздухе влажные волосы облепили ее лицо, похожие на темные нити морской тины.

– Надо же, – господин Каваками покачал головой. – На вид она гораздо младше моей Ёрико.

В маленькой комнатке было душно, и от старого матраса немного тянуло затхлостью. В какой-то из соседних квартир спорили мужчина и женщина.

– Всю молодость мою промотал в патинко![261] – Заунывно жаловалась женщина. – Где деньги, я тебя спрашиваю?

– Отстань! – Огрызался мужчина. – Дай поспать!

– Поспать ему дай! Сам допоздна сидел за игровыми автоматами, а теперь, видите ли, я ему спать не даю! Ну, признавайся, всю зарплату спустил? Всю до последней иены?

– Да замолчи ты уже, соседи услышат!

– Пусть слышат! – Не сдавалась женщина. – Нет больше сил моих терпеть! Пусть все знают, что мой муж – бессовестный человек! Бессовестный, никчемный человек! Признавайся, опять ходил сегодня в казино? Ну?!

– Не твое это дело!

– А чье же это тогда дело, бессовестный ты человек! Всю мою жизнь промотал, всю мою молодость… а я была красотка, не чета нынешним вертихвосткам, и какие мужчины за мной ухаживали! А я выбрала тебя – где, скажите на милость, были мои глаза? Ты ведь все деньги, оставленные мне родителями, спустил на эти проклятые блестящие шарики!

– Ты бы предпочла, чтобы я умер, – угрюмо сказал мужчина.

Женщина вместо ответа расплакалась.

Курода погладил Сюн по волосам: они у нее были мягкие и тонкие – и вправду как у китаянки, а не тяжелые и плотные, как у японских девушек.

– Ну-у, красавчик, не уходи… – Пробормотала она сквозь сон. – Останься…

Она попыталась ответить на его ласку, но ее пальцы, неловкие и слабые со сна, бессильно скользнули по его запястью.

– Все в порядке, Фэн-сан, – прошептал Курода, – я здесь.

Она не ответила.

Он неслышно выскользнул из-под одеяла, снял со спинки единственного в комнате стула свой костюм, оделся и вытащил из внутреннего кармана пиджака бумажник. В бумажнике нашлось сорок тысяч наличными[262]: Курода положил их на прикроватную тумбочку и, в последний раз посмотрев на спящую Сюн, вышел из комнаты. Только спустившись на лифте и оказавшись в коридоре с девочкой и гигантской кошкой, он сообразил, что оставил наверху часы, поколебался несколько мгновений, но решил за ними не возвращаться.

Александр подумал, что пройти вдоль южного побережья острова по относительно ровной местности будет разумнее, чем сразу бежать вглубь по узкими улочкам, зажатым между одно- и двухэтажными домами, хоть так и выходил небольшой крюк. Он был уже на полпути к дому Изуми, когда земля задрожала в очередном приступе лихорадки: он с трудом удержался на ногах, подумав, что со стороны, должно быть, выглядит как пьяный. От этой мысли ему стало немного веселее. Из краткого курса по безопасности, прочитанного перед отъездом, он помнил не много, а сейчас и того меньше, разве что то, что начинается все обычно с более слабых толчков и заканчивается более сильными, длящимися три-четыре минуты, после чего следуют повторные толчки или афтершок, и что вероятность всего этого не слишком высока, особенно если едешь работать на какие-то пару лет. За пару лет вряд ли может случиться что-то из ряда вон выходящее. Из открытого окна одного из домов раздался детский плач:

– Ковай, ковай, папа, ковай![263]

Он огляделся, пытаясь понять, где находится ребенок, но в царящей вокруг какофонии источник звука было определить невозможно. Следующий толчок сбил Александра с ног: упав, он ударился правым коленом и сжал зубы, чтобы не закричать от боли.

– Ковай, ковай! – Продолжал надрывно плакать ребенок. – Па-апа, ковай!

Александр положил ладони на теплый влажный от дождя асфальт, напряженно приподнимавшийся, будто какое-то огромное животное пыталось выбраться из немыслимой геологической глубины на поверхность. По краям дороги появились длинные трещины, отделившие ее от окружающей земли, и вся дорога задвигалась, как лента траволатора в аэропорту Нарита.

– Успокойся, – вслух попросил Александр. – Ну пожалуйста, успокойся!

Земля на долю мгновения замерла, как будто вняв его просьбам, после чего начала дрожать еще сильнее. Он некоторое время постоял на четвереньках, борясь с желанием лечь плашмя и прижаться к асфальту всем телом, только бы эта сила перестала мотать и швырять его, как беспомощную марионетку (ему представилось, как два борца сумо, схватив за руки худого человека в деловом костюме и галстуке, тянут его в разные стороны и перебрасывают друг другу, как мяч для игры в кэмари;[264] эта картина сопровождалась отрывком из какого-то банковского договора: «…является следствием действия обстоятельств непреодолимой силы, возникших в результате событий чрезвычайного характера…»).

– Ну уж нет! – Дождавшись краткого перерыва между толчками, он вскочил на ноги и побежал по дороге, стараясь не наступать на появляющиеся на глазах трещины в асфальте. Вой тревожной сирены, верещание автомобильных сигнализаций, испуганные возгласы людей, грохот падающих предметов и треск электричества в рвущихся проводах заглушали шум ветра и дождя. Через некоторое время он перестал различать плач ребенка: то ли тот был уже слишком далеко, то ли родители добрались до него и смогли успокоить. Краем глаза он заметил, как тяжелая крышка люка у края дороги сначала приподнялась, как створка раковины мидии, потом с дребезжанием съехала в сторону, и из открывшегося отверстия хлынула мутная вода.

– Пожалуйста, успокойся… – Умоляюще пробормотал Александр и почувствовал во рту соленый привкус пота. – Пожалуйста…

За очередным поворотом дороги он увидел в паре десятков метров от себя ресторан «Тако». Он думал уже свернуть в ближайший переулок, как вдруг его внимание привлекло какое-то движение на темном асфальте, едва различимое из-за того, что это место находилось в тени сваленной у стены груды синих поддонов и плоских корзин для морской живности. Земля больше не двигалась: то ли землетрясение наконец прекратилось, то ли это была всего лишь очередная краткая передышка. Александр подошел ближе: возле двух опрокинувшихся набок мопедов среди осколков стекла, копошащихся в лужах креветок, недвижимых раковин моллюсков и задыхающихся на воздухе рыб беспомощной осклизлой грудой лежал громадный осьминог – тот самый, которого Александр совсем недавно хотел купить. Видимо, из-за толчков аквариум ударился в витрину ресторана, стекло разбилось, и все его содержимое выплеснулось на дорогу: поблескивающие красной чешуей морские окуни, изящные морские форели и плоские бурые хираме, похожие на гигантские осенние листья. Александр присел на корточки подле осьминога: тот был жив и цеплялся израненными щупальцами за спицы колеса мопеда.

– Эх ты, бедняга… – Он дотронулся до похожей на спавшийся кожистый мешок головы, покрытой темными ветвящимися прожилками, и убрал с нее несколько крупных осколков. – Как же тебя так угораздило…

Глаз осьминога, обращенный к Александру, медленно, как диафрагма пленочного фотоаппарата, открылся, обнажив узкий прямоугольник горизонтального зрачка, и осьминог уставился на него странным, почти осмысленными взглядом[265]. Александр обернулся: до воды всего ничего, сразу напротив «Тако» через дорогу – маленькая искусственная бухта для лодок и рыбацких сейнеров. Вот только… Александр решительно обхватил осьминога обеими руками и попытался встать (боль пронзила ударенное колено, как горячее шило). Осьминог в мгновение ока обвил щупальцами его руки и шею – несмотря на то что он уже некоторое время провел на воздухе и, скорее всего, ослаб, Александру показалось, что его сжимает в объятиях в несколько раз превосходящий его по силе противник. Послышался противный скрежет: с трудом опустив взгляд, Александр увидел, что парой щупалец осьминог все еще держится за мопед и тянет его за собой по асфальту.

– Пусти! Да пусти же! – Александр покачал моллюска из стороны в сторону, чтобы тот отпустил наконец тяжелый мопед, но не тут-то было. – Вот зараза… – Чтобы не идти все время спиной вперед, он с усилием повернул голову и осторожно пошел боком. Под подошвой кроссовки хрустнула то ли ракушка, то ли креветка.

Александр выругался сквозь зубы. Осьминог протащил мопед до середины проезжей части, где наконец все-таки его бросил, но только для того, чтобы обвить щупальцами ноги своего спасителя, – к счастью, его присоски не прилеплялись как следует к ткани джинсов. Зато они прекрасно прилеплялись к открытой коже, и у Александра мелькнула мысль, что еще немного – и осьминог его задушит. Могучее щупальце уже дважды обвилось вокруг его шеи, а при попытке ослабить его хватку рукой сжалось было, но, по-видимому, осьминога все же постепенно оставляли силы, и присоски только противно скользнули по лицу Александра. Спустя несколько шагов он оказался у самого края берега: вода внизу прибыла и почти полностью скрывала бетонные блоки волнорезов. Мысленно он уже сто раз проклял себя за глупую жалость к безмозглому моллюску, как вдруг осьминог, почувствовав близость моря, ослабил хватку щупалец, а затем и вовсе отпустил Александра, и тому оставалось только с силой оттолкнуть его от себя, чтобы он упал подальше от берега.

Осьминог с едва слышным всплеском бултыхнулся в воду.

Тяжело дыша, Александр согнулся пополам, опершись ладонями о колени. Только сейчас он ощутил сильный рыбный запах, стоявший над побережьем. Шея и руки в тех местах, где прикреплялись присоски огромного моллюска, саднили, будто их с силой потерли наждачкой. Проведя ладонью по одежде, Александр обнаружил, что к тому же он весь перемазан пахнущей рыбой слизью. К горлу подступила тошнота, он резко выпрямился и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы его не вырвало.

Море вдалеке было темным и странно спокойным: несмотря на довольно сильный ветер, в нем совершенно не было волн. Поверхность воды, гладкая и блестящая, упруго вздымалась, похожая на гигантский шелковый занавес, раздуваемый ветром. По краю этого занавеса тянулась тонкая, едва различимая полоска пены, казавшаяся неподвижной. С трудом оторвав взгляд от этого зрелища, Александр развернулся и что есть силы бросился бежать к дому Изуми, не обращая внимания на жгучую боль в колене. Система оповещения, в последние минут двадцать не замолкавшая ни на секунду, из-за помех тараторила что-то неразборчивое, отчетливо было слышно только одно слово: «нигэро-о!»[266], которое мужской голос произносил по несколько раз подряд, сильно растягивая последний слог. Александр запнулся о валявшуюся посреди дороги глиняную ловушку для осьминогов, отшвырнул ее пинком и, перепрыгнув очередную трещину в земле, побежал вдоль последнего крошечного квартала, остававшегося до его цели. Ему казалось, что он слышит шум воды, переливающейся через бетонные ограждения.

Изуми стояла на улице перед домом, прижимая к груди скомканное шерстяное покрывало. На ней был фартук с большими красными камелиями, в котором она обычно готовила Александру завтрак. Увидев Александра, она охнула и вместо приветствия воскликнула:

– Арэкусандору-сан! А дурак Исида говорил, что вы не придете!

Александр крепко ее обнял.

– Как вы, Мацуи-сан? С вами все в порядке?

– Все в порядке, вот только дома полный разгром, все с полок попадало. Но, если постараться, можно за пару дней навести порядок, только, боюсь, холодильник сломался и все продукты испортятся, а я вчера купила прекрасной свежей хурмы, думала вас порадовать… да еще бутылку «Одзэки», в кои-то веки взяла сакэ не в картонной коробке, и на тебе… что же теперь будет с моей маленькой гостиницей…

– Мацуи-сан! – Александр отстранился от нее и с силой встряхнул. – Вы что, не слышали?! Сюда идет цунами!

– Что? – Женщина подняла на него заплаканные глаза.

– Цунами, Мацуи-сан! – Заорал Александр и испугался, что еще немного, и он залепит Изуми пощечину. – Большое цунами, вы что, не слышите?!

– Старый персик в саду упал, – тихо проговорила Изуми, не обращая внимания на его крики. – Прямо на стену дома и повредил крышу, можете себе представить? Надо было попросить вас срубить его, да мне все было жаль, его ведь еще отец посадил…

Александр на долю секунды опешил.

Вода переливается через ограждения – кажется, что очень медленно, но на самом деле быстро, так быстро, что от нее невозможно убежать, как бы быстро ты ни бегал, как будто великан наклонил огромную пиалу с чаем.

– …какая-никакая, а все-таки память, – всхлипнула Изуми.

– Пойдемте! – Оцепенение, сковавшее было Александра, отпустило его, он крепко схватил Изуми за руку и потащил в дом.

– Что вы делаете, Арэкусандору-сан, – запротестовала Изуми, – туда нельзя! Там ужасный беспорядок!

– Замолчите! – Он с силой сжал ее руку, она вскрикнула от боли и подчинилась.

В доме действительно царил полный разгром: отшвырнув в сторону упавшую вешалку, Александр протащил Изуми через прихожую и коридор, который, на счастье, был свободен, и, распахнув настежь дверь во внутренний двор (смазанные петли повернулись бесшумно), вытолкал женщину в сад. Старое персиковое дерево действительно свалилось: его корни выворотили здоровенный пласт земли, и образовавшаяся черная яма была похожа на открытую пасть выловленной из воды рыбины. Ветер трепал его листву, и персик по привычке скрипел и стонал ветвями, как будто не понимая, что с ним произошло.

– Быстрее!

– Что? – Испуганно повторила Изуми.

Александр услышал нарастающее шипение – как будто волна накатывается на песчаный берег, только намного громче.

– Полезайте на дерево, скорее!

– Что?!

Он подтащил ее к упавшему стволу, вскарабкался на него и помог Изуми, которая одной рукой мертвой хваткой сжимала свое шерстяное покрывало. Она наконец очнулась от шока и стала покорно выполнять его указания.

– Ну же!

– Я боюсь! Я в детстве никогда не лазала по деревьям!

– Не бойтесь, Мацуи-сан, я с вами! – Ляпнул Александр первое, что пришло ему на ум.

– Ну хорошо… – Она неожиданно легко согласилась.

– Да быстрее же!

– Да-да, я стараюсь изо всех сил, Арэкусандору-сан!

– Снимите туфли!

– Но это совершенно новые туфли! Я их специально надела, вдруг что…

– Быстро сняла, я сказал! – Рявкнул Александр.

Изуми скинула с ног туфли (конечно, они были ей немного велики[267]), и они упали на аккуратно подстриженную траву внизу – две хорошенькие лакированные европейские туфельки, – наверное, она долго на них копила и, когда уже накопила, все присматривалась и не решалась купить, подходила к витрине магазина и замирала от счастья, что скоро они будут принадлежать ей. Шум воды совсем близко: волна, перепутавшая город с пляжем, была уже за оградой сада. Голос из системы оповещения продолжал повторять свое «нигэро-о!», но уже без прежней настойчивости.

– Давайте, тут совсем немного! – Он протянул ей руку, и Изуми схватилась за нее.

Они вскарабкались по стволу довольно быстро: на счастье, персик был достаточно высоким, чтобы при падении достать до крыши. Выпутываясь из его гибких ветвей, в которых кое-где поблескивали серебристые нити оборванной паутины, Александр вдруг ощутил, что дерево что-то толкает, будто пытаясь окончательно выкорчевать его из земли. Посмотрев вниз, он увидел воду – правда больше это походило на движущуюся кучу всякой всячины: кусков досок и пенопласта, между которыми тут и там проглядывала черная от поднятого с морского дна ила вода, одежды, вытряхнутой из шкафов, перепутанных рыбацких сетей и поплавков, пластиковых бутылок и кухонной утвари, садовых инструментов и детских игрушек; краем глаза Александр заметил белую микроволновку и какой-то флаг – видимо, с соревнований в местной средней школе.

– Быстрее, Мацуи-сан!

– Да-да, Арэкусандору-сан, я сейчас! Я уже!

Спрыгнув на покатую крышу и с трудом удержав равновесие, Александр помог спуститься Изуми. На лице у нее краснела полоса, оставленная одной из ветвей персика.

– Ну вот… вот и все…

Она прижалась к нему, обхватив обеими руками, и вдруг разревелась: громко, с протяжными всхлипываниями, как плачут обычно дети.

– Ну что вы, Мацуи-сан, все в порядке. – Александр забрал у нее шерстяное покрывало и накинул ей на плечи. – Все хорошо.

– Я думала, что вы никогда не придете! – Рыдала Изуми, перекрикивая шум прибывающей внизу воды. – Я думала, что вы бросили меня!

Крона персика вздрогнула и медленно перевернулась. У Александра похолодели руки. Что, если дом Изуми недостаточно высокий или недостаточно крепкий, чтобы выдержать все это? Александру вспомнился Кисё в синей юникловской куртке, стоящий возле фонарного столба, запрокинув вверх голову. Высота цунами в этой области в две тысячи одиннадцатом году достигла шести метров. Страшно подумать, сколько рыбы тогда погибло. Он прижал к себе плачущую женщину.

– Все будет хорошо, Мацуи-сан. Я с вами.

Персиковое дерево еще немного съехало с крыши, прошуршав листьями по кровле, а потом с последним протяжным стоном рухнуло вниз, увлекая за собой осколки черепицы и часть водостока, скрылось на мгновение в мутной воде и спустя некоторое время вновь показалось на поверхности, и волна цунами потащила его прочь вместе с другими трофеями. Александр с Изуми устроились на коньке крыши, придерживая друг друга, чтобы случайно не упасть. С неба моросил противный мелкий дождь. Изуми отдала Александру часть своего покрывала, и он с наслаждением в него завернулся: покрывало приятно кололось и пахло домашним уютом и спокойствием. Вода внизу все прибывала: сада и его ограды уже давно не было видно, первые этажи окружающих домов скрылись в равномерно движущейся горе мусора, который какие-то часы назад еще составлял чей-то привычный быт, предмет гордости или дорогие воспоминания: огромная темная волна с ревом сминала и поглощала все на своем пути, превращая все в бесполезные, безликие обломки и обрывки, которые бездумно волокла все дальше и дальше, чтобы потом без сожаления бросить и равнодушно отступить обратно в море. Мимо их крыши проплыл, переворачиваясь, большой красный Дарума с закрашенным левым и пустым правым глазом.

– Чье-то желание не исполнится, – тихо сказала Изуми. – Как жаль…

Александр вместо ответа погладил ее по плечу.

– Вы меня простите, Арэкусандору-сан. Простите, пожалуйста.

– За что, Мацуи-сан? – Удивился Александр.

Она немного помолчала, потом смущенно ответила:

– Я ведь, когда все это началось, сначала и не поняла ничего. На кухне сидела, все вас дожидалась… наверное, я задремала, а потом телевизор вдруг перестал работать: я глаза открываю, а он на полу валяется, как будто его столкнул кто. А потом пол начал дрожать и все с полок полетело – так было страшно! Так я побежала в вашу комнату и стала искать ваши документы, вы же на работу собирались устраиваться в Нагоя… – Изуми еще помолчала. – Я и подумала, как же вы там будете – без документов.

Александр вдруг неожиданно для самого себя расхохотался. Изуми, похоже, на его реакцию немного обиделась, и выражение лица у нее стало точь-в-точь как у обиженной маленькой девочки.

– Вы меня простите, Арэкусандору-сан, я все ваши вещи переворошила.

– Да неужели! – Александр, не переставая смеяться, встряхнул ее за плечи. – Что же мне теперь делать, Мацуи-сан?! Как нехорошо: хозяйка роется в вещах своего постояльца! Ай-яй-яй, я напишу на вас отрицательный отзыв на туристическом сайте! Или, может быть, мне даже следует заявить на вас в полицию?

Изуми уставилась на него широко распахнутыми глазами, а потом и сама начала смеяться – сдержанно, как обычно смеются японские женщины. Постепенно ее смех перешел во всхлипывания, и она опять расплакалась – на этот раз, правда, быстро с собой справившись.

– А как ваши документы нашла, сдернула покрывало с кровати и выбежала из дома, а там Исида – говорит мне, не придет твой постоялец, сдурела ты, старая майко, скорее беги наверх, сейчас начнется светопреставление.

Она дотронулась до кармана своего фартука – там что-то едва слышно звякнуло.

– Даже за руки меня хватал, старый развратник, но я его послала куда подальше. А потом вы пришли.

– Конечно, пришел, Мацуи-сан. Разве же мог я вас одну оставить?

Вода внизу продолжала подниматься, но пока не доставала до их крыши. Некоторые дома, находившиеся в низине неподалеку, уже почти скрылись в бурлящем потоке: в один из них врезался принесенный из порта большой рыбацкий сейнер, и цунами с тупым упорством пыталось протащить его прямо сквозь здание. металлический нос сейнера смялся в гармошку, как будто был сделан из тонкой фольги, и от стены дома в воздух поднимались клубы бетонной пыли: в конце концов волна преодолела препятствие, со скрежетом протащила корабль по крыше дома, опрокинула его набок и поволокла дальше.

– Как вы думаете, Арэкусандору-сан, мы умрем?

– Ну что вы, Мацуи-сан, – возразил Александр, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, хотя в действительности никакой уверенности он не испытывал. – Конечно же, мы не умрем. Нас обязательно спасут.

– Соо нан дэс ка… это хорошо. – Изуми прижалась к нему покрепче, не отрывая взгляда от беснующейся вокруг стихии. Кое-где из мешанины изломанных и искалеченных предметов с хлопками вырывались белые гейзеры бытового газа. – Знаете, я часто думала, что мой Рику чувствовал, когда тонул в тот ужасный день…

Она замолчала на полуслове, и Александр не стал ее торопить.

– …с того самого дня, как он погиб, я каждую ночь боялась, что он придет за мной и заберет к себе в море. Я была ему плохой женой и после смерти не чтила как следует его память. А потом и вовсе… предала его. Кому такое может понравиться?

Она снова рассеянно прикоснулась к карману своего фартука.

Александр хотел было ответить, что, будь Мацуи-сан жив и повстречай он его, он бы с удовольствием съездил ему по физиономии, но вовремя прикусил язык. Что-то большое ударилось о стену внизу, дом угрожающе вздрогнул, и Изуми испуганно вскрикнула.

– Ничего, ничего, Мацуи-сан, все будет хорошо, – повторил Александр, с досадой отметив, что голос у него дрожит (это просто от холода, не может же все закончиться вот так). – Все будет хорошо, обещаю вам.

Он поплотнее укутался в покрывало и прижался лицом к влажным от дождя волосам хозяйки, чтобы не видеть больше ревущего чудовища, разрушающего город, – как в каком-то глупом анимэ, только нет супергероя, который мог бы все это остановить. Что-то с шумом обрушилось: видимо, волна справилась с очередным домом или хозяйственной постройкой, и теперь, оторвав ее от фундамента, доламывала, как пустую картонную коробку. «Пожалуйста, – мысленно попросил Александр, – ну пожалуйста, пусть дом выдержит, я очень тебя прошу, пусть только он выдержит». Изуми в его объятиях не шевелилась: взглянув на ее лицо, он понял, что она уснула, устав от всего пережитого за последний час. Несмотря на время суток, остров погрузился в сумеречную темноту, и вода, без остановки прибывавшая, как будто море действительно решило поглотить всю сушу без остатка, казалась совершенно черной.

Акио никогда не видел своего приятеля таким сосредоточенным. За все то время, что они шли вместе от Восточного порта до дома Томоко, Кисё не проронил ни слова, только один раз взглянул на часы. Сумку с кошкой Му он перекинул через плечо, и старая кошка, как будто понимая, что сейчас не время показывать свой характер, тоже сидела тихо. При этом шел он так быстро, что даже Акио, всегда считавший себя тренированным парнем, в какой-то момент понял, что не поспевает за ним.

– Эй, Камата!

Кисё не ответил.

– Эй, нам обязательно так спешить, а? Ты думаешь, землетрясение повторится? – Акио почувствовал, что начинает злиться. В конце концов, кем этот тип себя возомнил?

– Не отвлекайтесь на разговоры, Игараси-кун.

– Что?! – Задохнулся от возмущения Акио. – Я-то думал, это ты у нас главный болтун!

Кисё снова промолчал, и Акио, решив выяснить отношения позже, покорно ускорил шаг. Вокруг было тихо, как будто все попрятались по домам и ждали, что будет дальше, только с моря доносились тревожные, похожие на громкое мяуканье крики чаек.

Вот и опрятный розовый домик тети Томоко. Сделав последнее усилие, Акио обогнал Кисё, подбежал к двери, надавил на звонок и прислушался. Ничего. Он еще раз нажал на кнопку звонка и подождал еще немного. Опять ничего. Акио пару раз нажал на звонок нижней квартиры – с тем же результатом. Дом казался опустевшим.

– Аа, ксо! – Выругался Акио, ударил по двери кулаком и поморщился от боли. – Куда они все подевались?!

Он еще раз, уже не надеясь на успех, понажимал на оба звонка.

– Ничего не поделаешь, придется лезть через окно, – сказал за его спиной Кисё.

– Что-о?! – Акио так удивился, что даже не сразу нашелся, что ответить. – Ты совсем сдурел? Дома ведь нет никого! Лезть в дом, когда хозяев в нем нет, – за такие дела и в полицейском участке недолго оказаться! Да и потом, Томоко с теткой живут на втором этаже!

– Нам же нужно узнать, куда она делась, – спокойно возразил Кисё. – Может быть, найдем какую-нибудь зацепку.

– Зацепку?! Ээ, да ты что, дешевых детективов начитался, Камата?

Еще не успев закончить фразы, Акио пожалел о своих словах, потому что официант из «Тако» посмотрел на него таким взглядом, что парень попятился и непроизвольно попытался закрыться руками.

– Да хорошо-хорошо, если ты так хочешь, давай к ним в дом залезем, хотя я вообще против таких дел, так и знай.

Кисё усмехнулся:

– Что же вы, Игараси-кун, в детстве никогда не залезали в чужой дом по водостоку, пока хозяев не было?

Акио показалось, что земля под ним покачнулась, хотя землетрясения не было. Откуда ему это может быть известно? Может, Сато разболтал, он один и знал об этом случае, вернее, о нескольких случаях, когда Акио в средней школе лазал в комнату к нравившейся ему девчонке, пока та после занятий бегала в школьной спортивной секции. Не то чтобы он что-то особенное узнал тогда о той девчонке, кроме того, что она была влюблена в музыканта из the GazettE[268], собирала его фотографии и писала ему идиотские любовные письма, обклеенные всякой мишурой, купленной в стоеннике в Кова[269], – наклейки с сердечками, черепами и розами, «ты – единственная причина, по которой я продолжаю жить». Он думал украсть ее трусики, но так и не решился этого сделать, из-за чего Сато потом над ним подтрунивал.

– Ну так что, Игараси-кун?

– Ага, – только и ответил Акио.

Водосточная труба, на счастье, проходила по боковой стене дома совсем близко к окнам, так что, если постараться, можно было дотянуться до оконной створки и сдвинуть ее в сторону. Та девчонка в школе свое окно обычно не запирала – не потому, конечно, что ждала, когда же к ней в комнату залезет ее любимый музыкант, просто от кого запираться на маленьком острове, где, в общем-то, все свои, кроме китайских туристов, но какому китайскому туристу взбредет в голову карабкаться по водосточной трубе, да еще и в одиночку. Акио улыбнулся этой мысли, проверяя, достаточно ли прочно труба крепится к стене и выдержит ли она двух взрослых мужчин (одно дело – сопляк из средней школы…).

– Полезем по очереди, – наконец решил он. – Я не хочу расшибить башку только потому, что тебе вдруг приспичило поиграть в детективов, Камата.

– Как скажете, Игараси-кун, – пожав плечами, улыбнулся Кисё и поставил на землю свою сумку.

Акио подавил желание хорошенько ему врезать и взялся за прохладный металл. От дождя труба была немного скользкой, и он снова подумал, что это глупая затея. Под его весом водосток угрожающе заскрипел, но крепления были сделаны на совесть, так что Акио благополучно добрался до окна на втором этаже и, протянув к нему руку, попытался сдвинуть в сторону створку. Створка не поддалась.

– Камата, тут заперто! – Крикнул Акио, не глядя вниз. – И что теперь делать?!

– Вы же каждый день таскаете тяжести в порту, Игараси-кун! – Донесся до него насмешливый ответ официанта. – Неужели не сможете справиться с каким-то окном?!

– Ну погоди, сволочь, – тихо выругался Акио сквозь стиснутые зубы, – теперь я тебя точно убью.

Балансируя на водостоке, он попытался просунуть пальцы между краем оконного проема и рамой: на счастье, дом тети Томоко, как и большинство домов на острове, был довольно старым, и между стеной и рамой имелся небольшой зазор.

– Ну, давай… – Прошипел Акио. – Давай, дурацкая деревяшка…

Содрав кожу с костяшек и занозив руку, он в конце концов просунул ладонь под узкую оконную раму и изо всей силы на нее надавил. Рама затрещала, но не поддалась.

– Ну, давай же. – По лицу Акио градом катился пот, грудь и спина тоже взмокли, и он подумал, каково будет, когда он в таком виде встретится с Томоко. – Открывайся уже!

Наконец он услышал щелчок – видимо, оконный замок все-таки не выдержал и сломался, – и в следующую секунду створка отъехала в сторону так резко, что Акио чуть не полетел вниз. С облегчением переведя дух, он поднялся по трубе чуть выше, затем, придерживаясь свободной рукой за край оконного проема, поставил ногу на узкий подоконник и спустя некоторое время уже стоял, согнувшись в три погибели и тяжело дыша, посреди комнаты Томоко. Камата забрался вслед за ним за считаные минуты. «Как кошка», – подумал Акио.

– Ну и о какой такой зацепке ты говорил? – Проворчал Акио. – Лучше придумай, как мне объяснить тетке Томоко, почему я сломал окно в ее доме.

В обычно опрятной комнате царил беспорядок: на полу валялись книги, попадавшие с полок, и плюшевый синий Тоторо, которого Акио подарил Томоко вскоре после того, как они начали встречаться. Он со вздохом поднял игрушку с пола и посадил ее на письменный стол. В этот момент взгляд его упал на валявшуюся под столом корзину для мусора, из которой на пол выкатился один-единственный скомканный листок бумаги. Повинуясь какому-то безотчетному любопытству, Акио ухватил этот листок двумя пальцами, выпрямился и, положив его на стол, разгладил ладонью. Кисё бесшумно подошел ближе и тоже с интересом взглянул на находку.

«Дорогие родители, дорогая тетя, – аккуратный почерк Томоко (иероглифы с едва заметным наклоном) был нечетким, как будто девушка сильно волновалась, когда писала, и едва сдерживала дрожь, – пожалуйста, простите меня. Я прошу никого не винить в случившемся».

Не веря своим глазам, Акио еще раз перечитал коротенькую записку, чувствуя, что его сердце покинуло свое привычное место и тяжелым комом поднялось в горло, и теперь его оглушительные удары заполняют всю его голову. Он покачнулся и обеими руками схватился за край стола, впервые в жизни боясь упасть в обморок. В отчаянии он повернулся к приятелю и тотчас встретился с ним глазами.

– Я полагаю, – спокойным голосом проговорил Кисё, – что Ясуда-сан решила покончить с собой.

– Покончить… с собой… – Повторил Акио, с трудом ворочая одеревеневшим языком. – Но тут же ничего об этом не сказано…

– Неужели? – Официант скептически приподнял бровь.

Акио ошалело уставился на него. Как он может оставаться таким невозмутимым? И с чего это он, Акио, решил, что этот тип с Сакусимы – это ведь только он сам так сказал.

– Не понимаю. – Акио встряхнул головой. – Просто не понимаю…

– Неужели? – Холодно повторил Кисё.

– Послушай, ты! – Мгновенно разозлившись, Акио схватил его обеими руками за ворот рубашки.

Кисё, не делая попыток освободиться, поднял руку и положил ее Акио на запястье, слегка сжав прохладными пальцами. Парень почувствовал, что силы его покидают. Отпустив Кисё, он опустился на колени и разрыдался: последний раз он, наверное, так плакал в детстве, когда увидел Мацуи-сан, сидевшую под персиковым деревом и прижимавшую платок к разбитому лицу, но тогда он плакал от жалости и бессилия, и еще, может быть, оттого, что именно в тот момент вдруг осознал, что он больше не ребенок и теперь ему придется жить в мире взрослых, в котором Мацуи-сан, даривший детям красивые морские безделушки, напивается и избивает мамашу Изуми, которая покупает им сладости в «Судзумэ». Это были болезненные слезы, но в них не было его вины, только чужая вина, вина всего взрослого мира перед его невинностью. Теперь же он плакал оттого, что его собственная вина была огромной и заполняла собой всю маленькую комнатку Томоко, и ее было достаточно, чтобы затопить весь остров и весь город Нагоя и докатиться до Исэ на противоположном берегу залива. Он закрыл лицо ладонями.

– Вставайте, Игараси-сан, – чуть мягче сказал Кисё. – Нужно найти Ясуду-сан.

– Где ее теперь искать? – С трудом проговорил Акио, пытаясь заставить себя успокоиться. – Томоко, может быть, уже…

– Если бы я собирался уйти из жизни, я бы сначала отправился в храм помолиться.

– Ты так думаешь? – С надеждой переспросил Акио. – Думаешь, она в святилище Хатимана?

Кисё, не ответив, протянул ему руку и помог подняться с пола.

– Пойдемте, Игараси-сан. Выйдем через дверь, только я заберу Му.

– А ты, похоже, крепко привязался к этой старой кошке, – невесело усмехнулся Акио.

Они не успели пройти и одного квартала по узкой улочке, когда все вокруг заходило ходуном: Акио непременно ударился бы о стену ближайшего дома, если бы Кисё вовремя не придержал его. Откуда-то сверху на асфальт посыпалось белье, видимо, забытое кем-то на балконе, и грохнулся керамический горшок с геранью.

– Аа, вот дерьмо! – Выругался Акио.

– Скорее, Игараси-сан! – Поторопил Кисё.

– Ты что, совсем рехнулся?! Не видишь, что творится?!

– Дайте мне руку!

Мощные подземные толчки, сотрясавшие землю, казалось, были официанту из «Тако» нипочем, в то время как Акио понимал, что он не то что идти куда-то – он и пару шагов едва ли сможет сделать, да и какой в них смысл, если вся улица сейчас сложится, как кукольный домик.

– Ну же!

– Послушай, Камата…

Кисё сделал привычное движение, освобождая запястье, и снова взглянул на часы.

– У нас мало времени, Игараси-сан!

С одного из домов совсем близко от них посыпалась черепица. Кисё вдруг потянулся к Акио и схватил его за плечо: тому показалось, что его руку зажало здоровенным цепным ключом, которым они в порту отжимали закисшие в морской воде гайки. Он сжал зубы, чтобы не закричать от боли, а в следующее мгновение официант уже бегом побежал по корчившейся в судорогах улице, таща за собой Акио, как будто тот весил не больше, чем сумка с кошкой, болтавшаяся у него на плече. Акио увидел, как по стене дома впереди ползет огромная трещина – словно из земли быстро-быстро вырастало сухое дерево с торчащими во все стороны тонкими искривленными ветвями. Они пробежали мимо этой стены: Акио заметил, что от нее отделяется кусок выше человеческого роста – когда он услышал звук его падения, они уже свернули за угол и бежали по следующей улице. Впереди возвышалась груда упавших синих пластиковых бочек, среди которых валялось несколько больших газовых баллонов.

– Стой, Камата, давай обойдем их! – Закричал Акио, но они уже карабкались через баллоны и бочки, катившиеся вниз и с глухим стуком ударявшиеся о раскачивавшийся внизу асфальт.

Акио показалось, что, если он сейчас остановится, непонятная сила все равно поволочет его дальше. В считаные секунды они были уже на самом верху, после чего Кисё, не желая, видимо, тратить впустую ни мгновения, к ужасу Акио, просто спрыгнул вниз, увлекая его за собой. Когда их подошвы коснулись земли, асфальт, как будто избегая этой встречи, ушел вниз, и Акио подумал, что сейчас земля расколется надвое и они провалятся в бездонную яму, но вместо этого дорога вновь рывком поднялась и швырнула их вперед. Му в сумке у Кисё жалобно замяукала, но тот и не думал на нее отвлекаться. Глаза Акио на мгновение встретились с испуганными глазами какой-то женщины, сидевшей на земле и прижавшейся спиной к сотрясающейся стене дома. «Кобаяси-сан», – вспомнил он, когда они уже были далеко от нее и бежали по широкой улице, выходящей на набережную.

Тории храма Хатимана были целы. Подходя к ним, Акио испытал непривычный суеверный страх. Подземные толчки закончились, и наступила странная напряженная тишина, нарушаемая только криками чаек, но и они, казалось, кричали теперь где-то очень далеко, так что приходилось прислушиваться.

– Ты думаешь… – Начал было Акио.

– Пойдемте, Игараси-сан, – только и сказал Кисё, первым проходя под перекладиной ворот.

Он отпустил плечо Акио – рука у того онемела и казалась чужой, как будто он проспал целую ночь в неудобном положении. За ториями на всегда аккуратно подметенной песчаной дорожке было разве что больше, чем обычно, длинной сосновой хвои, но в остальном все выглядело как, будто никакого землетрясения не было. Проходя мимо тэмидзуя, Кисё не глядя зачерпнул из каменной чаши пригоршню воды, ополоснул руки и провел пальцами по губам.

В тот день у Акио было отличное настроение, как и всегда во время Тако-мацури: чудесный августовский денек, на небе ни облачка, весь остров украшен красными и белыми лентами, повсюду бегают дети в белых футболках с изображениями морских волн и иероглифом «祭»[270], ждут не дождутся, когда можно будет вынести осьминога из здания музея: деревянную фигуру накануне протерли от пыли и повязали ей на голову платок-хатимаки. Акио, заметив, что на голове и щупальцах осьминога кое-где немного облупилась краска, сам притащил из порта банку красной эпоксидки и подправил сколы, чтобы все было как полагается. В день праздника он и сам принарядился во все новое, и Сато еще подколол его, что он как на свидание собрался, только девчонки-то у тебя нет, Акио-кун, даже такой обыкновенной, как моя Михо-тян, хотя как по мне, так она лучшая девушка во всей Японии, я так тебе скажу, обыкновенные девчонки больше ценят мужское внимание, чем столичные зазнайки. Акио встряхнул головой, отгоняя воспоминания. Отсюда был хорошо виден храм Хатимана, но, похоже, там никого не было.

– Камата, ты уверен?..

Кисё, не оборачиваясь, поднял руку, призывая его замолчать. Акио вздохнул, но подчинился, – похоже, с этим типом лучше было не спорить, пока ему в голову не взбрело еще что-нибудь безумное.

Дойдя до конца дорожки к храму, Кисё отступил в сторону и наклонился, чтобы поставить сумку с Му возле ствола одной из старых сосен. Выпрямившись, он оперся о дерево локтем и провел ладонью по растрепанным рыжим волосам.

– Идите дальше, Игараси-сан, я сейчас вас догоню. Я немного устал.

– Вот как… – Акио пожал плечами.

Пройти-то оставалось всего ничего, только обойти дурацкие кусты перед храмом. Он остановился перед ними в нерешительности, как будто что-то не давало ему идти дальше, и взглянул на стоявшую сбоку от храма статую Хатимана-рыбака: ветер сорвал с него фартук из ткани, и по прямоугольному основанию статуи змеилась широкая, в большой палец толщиной, зловещая черная трещина. Лицо монаха, потемневшее от долгих дождей и наполовину скрытое в тени его треугольной шляпы, казалось строгим и печальным.

– Хорошо тебе… – Пробормотал Акио и отвернулся.

Сосны у него над головой равнодушно шумели ветвями.

Томоко он увидел сразу, как только вышел на открытое пространство перед главным святилищем. На долю секунды Акио остолбенел, не находя в себе воли пошевелиться. Девушка лежала навзничь на деревянных ступенях, правая рука ее безвольно свисала вниз, а левая была как-то неестественно подвернута – видимо, она пыталась приподняться, но в какой-то момент силы окончательно покинули ее. Из разбитого о край ступеньки затылка натекла большая лужа крови: Акио с ужасом заметил, что по краю этой темной лужи уже копошатся муравьи и деловито ползает большая оса.

– Пошла вон! – Махнул он рукой, отгоняя осу.

Та недовольно зажужжала, но все-таки отползла в сторону и улетела прочь.

Акио опустился перед Томоко на колени и осторожно приподнял ее со ступеней. Девушка застонала и открыла глаза.

– Томоко! – Выдохнул Акио. – Подожди немного, я сейчас… я позову на помощь.

– Акио, – она попыталась улыбнуться, – ты пришел…

– Ну конечно. – Акио растерянно огляделся – ну где этот Камата?! – Конечно, я пришел. Погоди, ты не говори ничего, сейчас все будет в порядке, с тобой все будет хорошо, слышишь меня, Томоко?!

– Акио…

– Что? Что такое? – Он сам не замечал, что в отчаянии прижимает ее к себе. – Тебе больно, да?

– Не нужно…

– Томоко, – Акио понял, что второй раз за этот день плачет: слезы катились из его глаз беззвучно и падали крупными каплями на восково-белое лицо девушки, – прости меня. Пожалуйста, прости меня. Это я во всем виноват. Я просто полный кретин, обещаю тебе, что такого больше никогда не повторится, я никогда больше не обижу тебя, обещаю. Ну хочешь, скажи, что я полный кретин, скажи, Акио, ты полный придурок, я ненавижу тебя, как же я тебя ненавижу!

– Не нужно, Акио, я совсем не ненавижу тебя. Ты ни в чем не виноват, это я… такая глупая…

Ему показалось, что из-за заливающих глаза слез он видит какое-то странное исходившее от Томоко голубоватое свечение. Кровь все еще текла из ее затылка, и лужа на ступенях становилась все больше.

– Камата-сама, – прошептала Томоко. – Так это вы…

Акио оглянулся. Кисё бесшумно подошел к ним и теперь стоял у ступеней храма, слегка склонив набок голову. Выражение лица у него было сейчас точь-в-точь как у статуи Хатимана-рыбака.

– Камата, – язык плохо слушался Акио, – нужно позвать на помощь! Она сильно ударилась!

Кисё опустился перед Томоко на одно колено и положил ладонь на ее лоб.

– Не нужно, Игараси-сан.

Голубоватое свечение, которое видел Акио, теперь мягко обтекало руку Каматы.

– Тут уже ничем не поможешь. – Голос Кисё звучал твердо, но вместе с тем ласково, как будто он уговаривал непослушного ребенка. – Мне правда очень жаль.

– Да как же… как же это…

Томоко отвернулась от Акио и смотрела теперь только на официанта из «Тако». Затем она медленно прикрыла глаза, и Акио уже было подумал, что она потеряла сознание, но девушка снова заговорила:

– Вы ведь… придумали тогда, Камата-сама, историю про осьминога, которого научили понимать человеческую речь и теперь он будто бы живет в нашем кампусе…

– Придумал, Ясуда-сан. – Признался Кисё.

Она помолчала немного, собираясь с силами.

– А я, дурочка, вам тогда поверила.

– Это ничего, Ясуда-сан. Хорошие девушки часто бывают доверчивыми.

Томоко снова попыталась улыбнуться.

– Это была… смешная история, Камата-сама… про осьминога, к которому приходят побеседовать профессора университета. Я думаю, было бы здорово тоже когда-нибудь поговорить с ним.

– Простите меня, Ясуда-сан. Я виноват перед вами.

– Ничего… это… ничего. Я ведь сама вас тогда попросила.

Акио почувствовал, что тело девушки становится все тяжелее, словно его притягивала мокрая от дождя земля. Он бросил отчаянный взгляд на Камату, который, застыв как изваяние, гладил Томоко ладонью по слипшимся от крови волосам – при любых других обстоятельствах Акио просто убил бы его за это.

– Уходите отсюда, Игараси-сан.

– Что?! Но Томоко, она ведь…

– Она умерла. – Кисё посмотрел Акио в глаза. – Она должна была умереть несколько месяцев назад, Игараси-сан, но она слишком любила вас и потому страдала все это время.

– Что… что ты такое говоришь?! – Акио подумал, что он, наверное, спит и видит какой-то кошмарный сон, от которого все никак не может проснуться.

И еще эта странная тишина.

– Камата, да объясни же ты в конце концов, что происходит! Может быть, хватит уже говорить загадками?!

– Примерно через двадцать минут сюда придет цунами, Игараси-сан. Если вы останетесь здесь, то погибнете, – спокойно, как если бы он сообщал обычный прогноз погоды, сказал Кисё. – Бегите наверх, к краеведческому музею, и поднимитесь на его крышу. Там вы будете в безопасности до прибытия помощи.

Акио, аккуратно опустив тело Томоко обратно на ступени, выпрямился. Теперь склонившийся над девушкой официант действительно выглядел уставшим.

– А ты как же?

Кисё покачал головой:

– Уходите, Игараси-сан. Я буду сразу за вами.

Акио отступил от него на пару шагов. Свечение плыло в воздухе – как вереница светлячков в теплый летний вечер. Удивительно, как быстро кровь впитывается в землю.

– Опять ты все врешь, Камата. – С горькой усмешкой произнес Акио и, в последний раз посмотрев на Томоко, развернулся и со всех ног бросился бежать к серым ториям.

Кисё проводил его взглядом. Остатки свечения рассеивались, теряясь в покрытой каплями дождя траве и густых зарослях стланика. Он легко подхватил Томоко на руки, поднялся по ступеням храма и, занеся ее внутрь, уложил на дощатый пол перед алтарем. Затем, сложив руки, произнес короткую молитву. Шум с моря нарастал – пока еще очень далеко, но даже здесь его уже было слышно. Он и вправду чувствовал себя ужасно усталым: больше всего ему хотелось сейчас оказаться в каком-нибудь крохотном номере отеля Book and Bed[271] с книжкой его друга, изданной в Кадокаве. Ветер раскачал колокол, висевший над ящиком для пожертвований, и тот издал громкое дребезжащее бряцанье.

Может быть, Миюки-тян и была немного трусихой, но общения с мужчинами это точно не касалось, правда, осенью в рёкане была скука смертная: если кто и приезжал, то пожилые пары, которым хотелось провести несколько дней вдали от большого города. Был как-то раз один милый старичок из Нагоя, который пытался научить ее играть в сёги[272], но Миюки, сколько ни старалась, так и не смогла запомнить правила, что, впрочем, не мешало старичку смотреть на нее с восхищением и каждое утро хвалить ее умение заваривать чай и расставлять на подносе блюдца с закусками. Очень приятно, вот только ей-то этот старичок был на что, он же ей в дедушки годился (а он даже адрес свой оставил, чтобы обмениваться по праздникам открытками).

Поэтому, когда несколько дней назад в «Аваби» снял номер (и не просто номер, а их единственный люкс) новый постоялец, Миюки-тян была сама не своя от радости. Новенький, правда, постоянно шмыгал носом, но с кем не бывает в это время года, к тому же Такизаву-сана это совсем не портило – он был такой обходительный! И, похоже, Миюки-тян ему сразу понравилась (она-то влюбилась в уважаемого господина Такизаву к вечеру второго дня его пребывания в рёкане). Ну конечно, разве станет современный мужчина делать при каждом удобном случае комплименты и дарить подарки, если девушка его не интересует! Хорошенько поразмыслив, Миюки-тян решила не спрашивать, есть ли у него кто-то в Нагоя: если и есть, Миюки-тян уже так его очаровала, что он, конечно же, обязательно расстанется со своей нагойской девушкой. Это Миюки-тян не очень нравилось: не хотелось бы разбивать чье-то счастье, но что поделаешь, если у них настоящая любовь. В конце концов, очень может быть, что никакой девушки у него нет, – конечно, нет, приличный молодой человек не стал бы морочить Миюки-тян голову, будь у него в городе невеста. Так что если девушка все-таки и имеется, то отношения, скорее всего, у них несерьезные. А может статься, они вообще расстались и он теперь страдает, бедненький, а вида не показывает. Миюки-тян даже всплакнула, когда ей в голову пришла эта мысль, хотя где-то в глубине души она ей нравилась: будь так, ей бы не только не пришлось оказаться замешанной во что-то предосудительное, а, напротив, она смогла бы умерить боль его разбитого сердца, так что он был бы благодарен ей всю их дальнейшую счастливую (ну конечно же, счастливую) семейную жизнь.

– Ай-яй-яй! Итай![273] – Из глаз Миюки-тян брызнули слезы. – Как же больно!

– Потерпите еще немного, Миюки-тян, – ласково уговаривал Такизава. – Нам нужно подняться наверх.

– Итай! – Повторила Миюки-тян.

Боль в лодыжке была просто невыносимой. Дурацкая юката, ну почему она устроилась работать в традиционную гостиницу, могла же ведь в самую обыкновенную, где сотрудницам не нужно каждый день напяливать на себя эту неудобную одежду! Какая же ты глупая, Миюки-тян!

– Простите меня, господин Такизава. – Она изо всех сил цеплялась за его плечи, чтобы снова не упасть и не травмировать ногу еще больше. – Пожалуйста, простите меня. Так ужасно больно!

– Я понимаю, Миюки-тян, но, пожалуйста, постарайтесь потерпеть. Нам обязательно нужно подняться наверх. Со второго этажа ведь можно попасть на крышу?

– Я… я не знаю… – Простонала Миюки-тян. – Я никогда не выходила на крышу. Зачем бы мне это понадобилось?

Он в отчаянии посмотрел вниз, но из-за длинного подола юкаты ногу девушки не было видно. Может быть, у нее не перелом, а просто растяжение или вывих? При других обстоятельствах Такизава посмеялся бы над собой: что с того, что у нее просто вывих, он ведь финансовый аналитик, а не травматолог, и понятия не имеет, что делать в таких случаях.

– Потерпите еще немного, Миюки-тян, давайте посмотрим. – Он осторожно помог ей сесть на пол.

На первом этаже царил разгром: большая ваза с икебаной при входе упала и разлетелась на множество фарфоровых осколков, вся мебель, находившаяся в лобби, была опрокинута, и все, что стояло или лежало на полках и стойке регистрации, теперь в беспорядке валялось на полу: высыпавшиеся из папок документы, книги из небольшой библиотеки для постояльцев, милые статуэтки, всякая сушеная морская живность, служившая для создания местного колорита. Миюки-тян тихонько всхлипнула.

– Ну-ка… – Такизава приподнял пальцами подол ее юкаты.

Нога выглядела ужасно: лодыжка сильно распухла, и с внешней стороны, где должна была находиться такая изящная у женщин косточка, растекся уродливый багровый кровоподтек. Ступня была подвернута вовнутрь: Такизава побоялся ее трогать, чтобы не причинить бедняжке еще больше боли. Можно попытаться донести ее на руках, но Миюки-тян была довольно крупной девушкой: до лестницы, которая вела на второй этаж, им как-нибудь удастся добраться, но как быть с лестницей, Такизава не представлял. Да и можно ли оттуда выбраться на крышу… Он нервно взъерошил пальцами волосы. Ну, давай. Думай.

– Что там, господин Такизава? – Слабым голосом поинтересовалась Миюки-тян.

– Аа, совсем ничего страшного, Миюки-тян, у вас всего лишь небольшой ушиб.

– Правда? – Похоже, она не очень ему поверила. – Но почему же так больно?

– Это бывает, Миюки-тян. – Он погладил ее по колену, стараясь больше не смотреть на ее лодыжку. – Просто у красивых девушек очень нежные ножки.

– Вы так думаете?

– Да, конечно, мужчина даже не почувствовал бы такого пустяка.

– Нет, – Миюки-тян снова всхлипнула, – вы правда думаете, что я красивая?

Он постарался ободряюще улыбнуться.

– Ну конечно, Миюки-тян. Вы очень красивая девушка.

Рёкан располагается недалеко от побережья: можно попробовать вытащить Миюки-тян на улицу и отнести ее наверх по западному склону – там, кажется, не очень крутой подъем, он справится, если постарается. Если бы он только успел немного раньше, этого бы не случилось.

– Все будет хорошо, Миюки-тян. Попробуйте опереться на меня.

Она послушно обняла его за плечи.

Такизава подхватил ее на руки и понес к дверям лобби. Миюки-тян прижалась мокрым от слез лицом к его шее: он с трудом сдержался, чтобы не сказать ей, что этим она ему мешает. Ничего, еще немного, и они будут наверху в безопасности, только бы не было больше землетрясения, не должно ведь быть, после самых сильных толчков оно ведь прекращается, интересно, как там Ёрико, только бы с ней все было в порядке, она, наверное, сейчас с начальником Симабукуро – он ведь больше чем на голову выше Такизавы и, если что, с легкостью сможет поднять на руки такую девушку, как Ёрико.

Дойдя до выхода, Такизава попытался, придерживая одной рукой Миюки-тян, открыть раздвижную дверь, но, видимо, из-за землетрясения одну из створок перекосило, и дверь заклинило. Он еще раз попытался сдвинуть ее одной рукой, но безрезультатно.

– Мне придется опустить вас на пол, Миюки-тян.

– Нет! – Девушка прижалась к нему еще крепче. – Пожалуйста, господин Такизава!

– Не бойтесь, Миюки-тян, – Такизава сделал глубокий вдох, чтобы немного успокоиться, – это совсем ненадолго, но иначе мне никак не открыть эту дверь.

– Пожалуйста, не надо, господин Такизава! – Упрямо повторила девушка. – Только не отпускайте меня!

– Все будет хорошо, Миюки-тян, доверьтесь мне. – Он стал медленно наклоняться. – Не бойтесь, пожалуйста.

– Господин Такизава! – Она немного отстранилась от него, и он увидел ее бледное заплаканное лицо.

Неужели у Ёрико сейчас тоже может быть такое лицо?

– Я хочу спросить вас об одной вещи, господин Такизава!

– Да, конечно, Миюки-тян.

Она поколебалась какую-то долю мгновения.

– Скажите, господин Такизава, вы… любите меня?

– Что?! – Вырвалось у Такизавы.

Глаза Миюки-тян расширились, став похожими на глаза кукол из магазинов для девочек. Он даже не понял, вскрикнула ли она или просто ее рот приоткрылся, как будто она собиралась сказать что-то еще. В следующую секунду руки ее соскользнули вниз, он услышал отвратительный хруст, и тело Миюки-тян безжизненно обмякло.

– Нет-нет-нет, Миюки-тян, что с вами?! Очнитесь! – Он торопливо посадил ее у стены, постаравшись сделать так, чтобы она не упала, и еще раз попытался все-таки открыть проклятую дверь: та сдвинулась на каких-то жалких несколько сантиметров и снова застряла.

– Да что же это такое!

Руки у Такизавы болели, как будто он целый день таскал в офисе тяжелые папки с бумагами.

– Ну давай же, сволочь! – Он изо всех сил рванул в сторону створку, но она лишь задрожала, как от порыва ветра.

– Мури дэс[274], – вслух сказал Такизава и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало.

Он подошел к Миюки-тян, сел рядом с ней на пол и обнял. Ее голова безвольно склонилась ему на плечо. Миюки-тян дышала, но, похоже, была в глубоком обмороке.

– Ну и хорошо, – пробормотал Такизава, рассеянно погладив ее густые волосы, выбившиеся из традиционной прически.

Можно было бы просто попытаться выломать эту проклятую дверь ногой: что там, тонкие деревянные рейки и стекло… Такизава устало прикрыл глаза. Выломать – и что дальше? Господин Симабукуро обязательно придумал бы, что делать в этой ситуации. Он всегда знал, что делать. Все-таки женщины не любят коротышек, Такизава-кун. Ёрико будет обнимать его и плакать, как же так случилось, ведь ты едва не погиб, мой милый Рюноскэ. Он невесело засмеялся, вытащил из кармана пачку бумажных платочков и вытер лицо, потом, как мог, пригладил волосы.

– Миюки-тян…

Он слегка потряс ее, но девушка не отзывалась. Такизава достал из пачки последний платочек и стер с ее щек потеки туши.

– Вот так, Миюки-тян. Вы ведь очень красивая девушка.

Он бросил взгляд на закрытую дверь. Все-таки интересно…

Когда он открыл глаза, официант из «Тако» стоял возле них – как будто ждал, когда уважаемый господин клиент определится с заказом. Увидев, что Такизава очнулся, он вежливо поклонился. Такизава улыбнулся в ответ.

– Надолго я отключился, Камата-сан?

– Всего на пару минут.

Кисё присел рядом в позе сэйдза[275], сложив на коленях руки.

– Там цунами, да?

Официант не ответил, только медленно опустил веки.

– У меня к вам просьба. – Такизава почувствовал, что во рту предательски пересохло.

– Я слушаю, Такизава-сан.

– Можно… сделать так, чтобы Миюки-тян не очнулась?

– Конечно.

– Спасибо вам, Камата-сан.

– Не за что, Такизава-сан.

Шум моря. Сначала волна перельется через береговые ограждения, потом распространится по южному побережью, сметет небольшие хозяйственные постройки… в школе, когда их водили на экскурсии в Музей науки, его это настолько пугало, что он несколько раз расплакался во время учебного фильма, и потом его долго дразнили, «коротышка-трусишка», он ведь и в классе был самый маленький из мальчиков и ниже многих девочек, поэтому в старших классах стал встречаться с самой высокой из них, Аи-тян (она свое имя всегда писала катаканой, потому что стеснялась что родители выбрали для ее имени такой иероглиф – «любовь»[276]), она даже баскетболом занималась, а расстались они потому, что он узнал, что над ней насмехаются, что ее парень даже до плеча ей не достает. Какой же он был дуралей в старшей школе, да и сейчас, наверное, ничем не лучше.

– Скажите, Такизава-сан, вы ведь сразу догадались? – Поинтересовался Кисё.

Такизава кивнул.

– И все же вы остались на Химакадзиме. – Непонятно было, задает ли Кисё вопрос или просто констатирует факт.

Он услышал шипение воды, вползающей в сад перед рёканом.

– Мне очень жаль, Такизава-сан.

Такизава устало посмотрел на него. Морской о́ни утащит меня в океан! Морской о́ни утопит меня! Не хочу, не хочу, не хочу! Если ты не прекратишь реветь, то не получишь сегодня мороженого. Кисё положил руку на плечо Такизавы:

– Мне правда очень жаль. Мо: си вакэ годзаимасэн[277].

Вода показалась в дверном проеме, легко подняла с земли валявшуюся сломанную дверную створку, несильно, будто проверяя дом на прочность, стукнула ею о стену и вдруг стремительно хлынула в лобби, таща с собой всякий мелкий мусор, который уже успела собрать на побережье и в окрестных дворах, и большие лохмотья черной морской тины. Такизава зажмурился.

Каваками-сан смотрела на него строго, без привычной дежурной улыбки, и он поначалу подумал, что секретарь начальника за что-то невзлюбила его, пока коллеги ему не объяснили, что Каваками-сан всегда такая, просто она очень ответственная, она тоже недавно у нас работает, но господин Симабукуро уже ее очень ценит, так что лучше подружитесь с ней, Такизава-сан, будете у начальства на хорошем счету, кстати, говорят, что Каваками-сан увлекается аквариумистикой – необычное хобби для девушки, верно? И еще она вроде бы одинока – тоже странно при ее-то внешности, наверное, мужчины просто робеют перед ней, но вообще-то она хорошая девушка, вот познакомитесь с ней поближе – сами увидите.

На День святого Валентина он подарил ей коробку тайяки[278] – Ёрико удивилась, но тепло поблагодарила его, и с тех пор он старался не пропускать ни одного праздника и всегда дарил ей что-нибудь, связанное с рыбками: печенье в форме рыбок, шоколад в форме рыбок, даже однажды специально заказал разноцветные сладкие моти в виде аквариумных рыбок, а после того, как решился пригласить ее на свидание и они стали встречаться, купил ей хорошенькие сережки из белого золота с перламутровыми вставками (сначала долго искал в интернете, а потом минут сорок бегал по «Такашимая» в поисках нужного отдела). Взглянув на рыбок, Ёрико сразу сказала, что это дискусы и они совершенно как настоящие, а потом поцеловала его.

– Скажи, Ёрико, если бы я был немного повыше, ты бы любила меня?

– Ну что ты, глупенький мой Рюноскэ, я и так тебя люблю.

Рыбок-дискусов Ёрико носила несколько месяцев, а потом перестала.

Такизава почувствовал, как на него накатывается волна – почти как во время отпуска на море, – и в тот же момент его схватила за плечо невероятно сильная рука и потянула вверх. Он открыл глаза: официант из «Тако» стоял по пояс в воде, держа обеими руками его и Миюки-тян, и пытался выпрямиться, но у него почему-то не получалось, а в следующее мгновение вода захлестнула их всех троих с головой.

Кисё стиснул зубы. Что-то ударило его в плечо, потом еще, и он ощутил во рту резкий металлический привкус крови и взбаламученного морского ила. Волна подхватила их, играючи отшвырнула к стойке регистрации, а потом к потолку. Он услышал, как чудовищная масса воды ломает стену рёкана – как плитку шоколада, и в тот же миг его охватило голубоватое свечение: слабым теплом оно скользило по его лицу и притягивалось к рукам, неподвластное законам гидродинамики, и растекалось в окружающей бурлящей черноте тонкими сияющими нитями. «Ну вот и всё, господин Такизава». Цунами, окончательно вырвавшись из моря на сушу, сдавило рёкан в своих объятиях и, сорвав со здания крышу и смяв второй этаж, помчалось в глубь острова.

В глазах у Кисё потемнело.

>>>

– Тебе нужно отдохнуть, Кидзё-кун[279]. – Пожилой писатель немного поколебался, но в конце концов взял из сахарницы пару кусочков коричневого тростникового сахара и бросил в свою чашку с крепким кофе. – Ты выглядишь усталым. И к тому же расстроенным. Думаю, тебе бы не помешало взять отпуск и немного развеяться.

Он предложил сахарницу Куроде, но тот отрицательно покачал головой.

– Отлично, тогда я добавлю себе еще.

– Вам бы стоило быть поосторожнее со сладким, Синадзугава-сан[280], – улыбнулся Курода.

– В моем возрасте я имею право потакать своим слабостям, Кидзё-кун, пора тебе уже с этим смириться.

Курода склонил набок голову, потом задумчиво взял двумя пальцами кусочек сахара, сунул в рот и раскусил. Во рту стало приторно-сладко. Немаленький же он сделал крюк, заехав в эти дни в Токио, когда следующая клиентка должна была ожидать его на Химакадзиме. Но Синадзугава-сан давно просил его привезти кое-какие материалы из музея Токугава[281], у него было в запасе целых четыре дня, и к тому же они давно не виделись, так что Курода уже начал скучать по своему вечно чем-нибудь недовольному другу. Он взял еще один кусочек сахара.

– Прошу прощения, – Синадзугава-сан обернулся, обращаясь к молоденькой официантке (та приветливо ему улыбнулась – он был здесь завсегдатаем). – Будьте любезны, два парфе, шоколадное для меня и клубничное для моего друга, и двойную порцию сливок к каждому, пожалуйста.

– Конечно, господин Синадзугава. Что-нибудь еще?

– Нет, пока это все.

– Касикомаримасита[282].

Официантка упорхнула передавать заказ. Курода подумал, что, несмотря на свой возраст, господин Синадзугава все еще, кажется, нравится женщинам, но по какой-то причине он одинок.

– Вы не меняетесь, Синадзугава-сан.

– С чего бы это мне менять свои привычки? – Удивился писатель.

– Действительно. Как ваша работа?

– О, она тоже не меняет своих привычек. – Он вздохнул. – Людям хочется сказок и выдумок наподобие тех, что ты сочиняешь на досуге, а реалистическая литература переживает не лучшие времена. Не понимаю, как вообще люди когда-то могли читать серьезных авторов.

– Но это не совсем так, Синадзугава-сан, – поспешил успокоить его Курода. – Например, сегодня утром в синкансэне я видел девушку, увлеченно читавшую «Мелкий снег»[283].

– Гм, – неопределенно отозвался писатель. – Хотел бы я знать, что в этом романе понятно молодой девушке. Не больше, чем современным русским в «Анне Карениной», я полагаю.

В этот момент официантка поставила перед ними два больших парфе, и он просиял.

Курода почувствовал облегчение: меньше всего ему хотелось разговаривать о литературе с другом, перечитавшим, кажется, все европейские романы в японских и французских переводах. Все годы, что он знал господина Синадзугаву, тот безуспешно пытался доказать издательствам и собственным читателям, что он серьезный автор, но издательства и читатели слышать ничего об этом не желали и требовали рассказов про призраков и таинственные убийства. «Неизвестно еще, кто из них первый начал», – говорил по этому поводу господин Синадзугава, имея в виду, что, будь издательства посговорчивее, читатели бы, вполне возможно, оценили его «серьезную» прозу по достоинству, но те, видимо, считали реализм и философию частными владениями классиков.

– Вообще-то, Синадзугава-сан, вы сами виноваты. – Заметил Курода.

– Мм? – Шоколадное парфе, похоже, несколько примирило господина Синадзугаву с положением дел в современной литературе.

– Не стоило называть свое первое произведение «Тоси дэнсэцу»[284].

– Тебе прекрасно известно, что это была шутка, – проворчал писатель, – пародия на все эти мистические романы, которые лежат в каждом книжном на лучших местах, так что даже если ты пришел за поваренной книгой, то в конце концов уйдешь с двумя-тремя увесистыми томами очередных возмутительных бестселлеров.

– Возмутительных бестселлеров? – Улыбнулся Курода.

– Вот именно. Такое ощущение, будто современным писателям больше заняться нечем, кроме как пугать детей историями про Кутисакэ-онну или хитори-какурэнбо[285].

– У вас ведь нет детей, Синадзугава-сан.

– Если бы у меня были дети, я бы запретил им читать все это, – отрезал господин Синадзугава и отправил в рот очередную ложку десерта.

За окном кафе лил дождь и спешили по своим делам люди с зонтами, но внутри было тихо, словно этого местечка не касалась суета внешнего мира. Хозяин решил оформить свое заведение во французском стиле и назвал его Au Pont Rouge – «У красного моста», хотя никакого моста поблизости не было, к тому же мало кто из посетителей (за исключением господина Синадзугавы, разумеется) смог бы прочитать это название без ошибок. Впрочем, в обычное время сюда мало кто заходил: вокруг было множество более дешевых кафе и ресторанчиков быстрого питания, где можно было перекусить в обеденный перерыв, так что Au Pont Rouge пользовался успехом у эстетов, предпочитавших неторопливую беседу беспокойной погоне за рабочим временем. В холодные дни, такие, как этот, в глубине зала уютно потрескивал настоящий камин (на табличке, стоявшей на нем среди заботливо протертых от пыли европейских безделушек, было написано, что камин привезен из Франции в начале 1900-х годов). Господин Синадзугава был хорошо знаком с хозяином и даже сделал его прототипом одного из персонажей в своих книгах, которые, к его досаде, ежегодно пополняли списки «возмутительных бестселлеров» токийских книжных магазинов.

– У тебя что-то случилось, Кидзё-кун? – Наконец поинтересовался Синадзугава-сан и прежде, чем Курода открыл рот и начал что-нибудь говорить, предостерегающе поднял вверх длинную ложку для парфе. – Только давай без этого твоего вранья, я сегодня с утра уже читал новости в газетах.

– Просто работа, господин Синадзугава. – Курода сам удивился тому, как сухо это прозвучало.

– Вот как… – Писатель, похоже, пропустил его бестактность мимо ушей. – Ты надолго в Токио?

– Нет, через четыре дня я должен ехать на Химакадзиму.

– Аа, это маленький рыбацкий остров в префектуре Айти, насколько я помню, неподалеку от Минамитита?

– Вы там бывали, Синадзугава-сан? – Удивился Курода.

– Всего один раз, – махнул рукой писатель. – У меня были кое-какие дела в Нагоя, и устроители тамошнего мероприятия не придумали ничего лучше, как в свободное время отправиться на Химакадзиму. В тот день тоже была очень холодная и дождливая погода, – он поежился, как будто ощутив порыв осеннего ветра, – так что острова я, по правде, и не увидел, и мы весь вечер просидели в ресторанчике неподалеку от Западного порта. Раз уж ты туда направляешься, должен сказать тебе, что это замечательное место, хотя там не подают десертов. Впрочем, у них прекрасный латте.

– Соо нан дэс нэ…

– Можно заказать с разными посыпками, – с энтузиазмом добавил господин Синадзугава.

– Думаю, я последую вашему совету, сэнсэй[286]. – Курода заставил себя улыбнуться.

Писатель немного помолчал, откинувшись в мягком кресле и внимательно глядя на своего собеседника из-под полуприкрытых век.

– Раз уж ты у нас так надолго, можно вместе сходить куда-нибудь, если, конечно, у тебя не найдется более подходящих собеседников, чем зануда вроде меня.

– Я был уверен, что вы очень заняты, – искренне удивился Курода.

– Не беспокойся, для тебя я всегда найду время.

Несколько дней в Токио – что может быть лучше? Можно будет прогуляться по шумной Акихабаре: Курода любил ее суету, маленькие и большие магазины со всякой всячиной и многочисленные кофейни – в некоторых из-за большого потока клиентов нужно было платить вперед; или съездить на Гиндзу и пройтись мимо витрин дорогих магазинов, больше похожих на музейную выставку, а можно поехать к статуе Хатико на станции Сибуя, где встречаются влюбленные парочки, или отправиться в деловой район Тамати, где среди стеклянных небоскребов почти невозможно встретить приезжих, прокатиться по Радужному мосту на монорельсе, а лучше подняться на него и пройтись пешком, – господин Синадзугава, конечно, несмотря на все свои уверения, откажется составить ему компанию, особенно в такую погоду. Скорее всего, его друг вообще в последний момент найдет какой-нибудь благовидный предлог, чтобы остаться дома. Как будто в ответ на его мысли, дождь за окном зарядил еще сильнее: девушка в ярком плаще, без зонта перебегавшая дорогу, прикрыла голову пластиковой папкой с документами и засмеялась. Курода, сидевший до этого с прямой спиной, как на совещании, тоже откинулся в кресле и взглянул на текстильные обои цвета кофе с молоком с экзотическим европейским узором. Может быть, самым лучшим решением было бы напроситься к господину Синадзугаве в гости или назначить еще пару встреч «У красного моста».

– Господин Синадзугава, у меня есть к вам одна небольшая просьба.

– Конечно, Кидзё-кун. – Он сделал глоток кофе, поморщился и с тоской посмотрел на сахарницу. – Сделаю все, что в силах такого дряхлого старика, как я.

– Через пару месяцев я вернусь в Токио. – Курода поклонился. – Я бы хотел оставить вам одну старую кошку, она мне очень дорога. – Он согнулся еще ниже, едва не задев носом свою кофейную чашку. – Обещаю, она не доставит вам много хлопот.

– Что?! – Опешил господин Синадзугава. – Это неслыханно!

– Это очень старое животное, – повторил Курода. – К тому же она совершенно слепа на оба глаза. Я уверен, что она не будет портить ваши книги, сэнсэй. Её зовут Му, и это очень воспитанная кошка, полная достоинства, ведь всю свою жизнь она провела в одном знаменитом храме.

– Ну, знаешь… – Пробормотал писатель. – Я ожидал от тебя чего угодно, но не чего-то подобного.

– Вы сможете брать ее с собой на интервью и на встречи с читателями, – добавил Курода. – Ведь я предлагаю вам не милого игривого котенка, а старую слепую кошку весьма дурной наружности, но, уверяю вас, это ни в коей мере не отвечает ее прекрасной душевной организации. Мне думается, такое животное как нельзя лучше соответствует духу ваших произведений.

– Тебе бы рекламным агентом работать, Кидзё-кун, – усмехнулся писатель.

– Пожалуйста, господин Синадзугава!

Господин Синадзугава поджал губы и погрузился в молчание, задумчиво ковыряя ложкой остатки парфе. Курода терпеливо ждал. Работа, которую он должен был выполнить на Химакадзиме, казалась сейчас такой далекой, что он почти о ней не думал. Нужно будет еще зайти в «Юникло» за вещами, не поедет же он туда в деловом костюме. Хорошо его другу: писатель может одеваться как угодно, и господин Синадзугава чем старше становился, тем больше предпочитал свободную одежду, не стеснявшую движений (и его любви к сладкому, как пошутил однажды Курода, на что писатель тут же обиделся). Еще нужно уладить некоторые формальности на прошлой работе (от этой мысли у Куроды мучительно заныло в груди), но это уж точно не займет много времени, так что, по крайней мере, два из этих четырех дней и вправду можно будет считать настоящими выходными.

– Ну хорошо, возьму я твою кошку, Кидзё-кун, – смилостивился наконец господин Синадзугава.

– Спасибо вам, сэнсэй.

– Ты уверен, что больше ничего не хочешь мне сказать?

Господин Синадзугава нетерпеливо пошевелился в своем кресле. Курода улыбнулся: его друг сколько угодно мог называть себя стариком и занудой, но по части любопытства он мог бы дать фору пятнадцатилетнему подростку.

– Нет, сэнсэй, кроме того, что вы в очередной раз очень меня выручили, и я не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность.

– Ты преувеличиваешь, Кидзё-кун. – Писатель взглянул на опустевший стакан из-под парфе. – Ты не будешь против, если я закажу нам мильфей? Они тут потрясающие, во всем Токио не найдешь лучше.

– Я пас, – Курода поднял вверх руки.

– Как хочешь, но учти, ты много теряешь. Вся Япония просто помешалась на немецкой выпечке, а я тебе скажу, что в сравнении с французскими десертами все эти баумкухены и штоллены – просто ничто. – Господин Синадзугава поискал глазами официантку. – Прошу прощения…

Курода по привычке взглянул на свое левое запястье и увидел только полоску незагоревшей за лето кожи. Заказав себе мильфей и еще две чашки кофе для себя и Куроды, господин Синадзугава молчал, то ли делая вид, то ли действительно о чем-то задумавшись. Улица за окном стремительно погружалась в сумерки, и уже зажглись фонари, вокруг которых мельтешили капли дождя: выныривая из темноты, мимолетными искрами вспыхивали они в конусах электрического света, чтобы снова исчезнуть в надвигающейся на город ночи. Мимо кафе прошла небольшая компания о чем-то оживленно болтавших мужчин и женщин – видимо, сотрудники какой-нибудь из фирм, чей офис располагался неподалеку. Курода сделал глоток несладкого кофе и взглянул на ухоженные руки господина Синадзугавы, неподвижно покоившиеся на столе. Фонарь за окном бросал на них голубоватый отсвет.

В обычно переполненном людьми зале ожидания аэропорта Нарита почти не было туристов и царила относительная тишина, только периодически раздавались объявления о начале посадки на тот или иной рейс. Вечер перед отъездом из Нагоя Александр провел в гостиничном номере, склеивая разбитый тяван Изуми с помощью купленного в ближайшем FamilyMart прозрачного суперклея, смешанного с наполнителем найденного там же золотистого маркера. В результате получилось настоящее кинцуги[287], хоть в музее выставляй, и Изуми, боясь дотронуться до еще не высохшего тявана пальцами, только охнула в восхищении, крепко обняла Александра и почти сразу же от него отстранилась. С того дня, как на борту спасательного вертолета они покинули Химакадзиму, отношения между ними изменились – не то чтобы они стали прохладнее, скорее даже наоборот, и Александру казалось, что их взаимные чувства, еще недавно такие легкие, стали вдруг слишком тяжелыми и как будто погрузились на морское дно. Несколько дней, проведенных в Нагоя, были омрачены тем, что Александр безуспешно пытался дозвониться до Такизавы и как-то разузнать о его судьбе, но телефон финансового аналитика молчал, а господин Канагава, с которым в конце концов связался Александр, тоже ничего не знал, выразил свое беспокойство в самых вежливых выражениях и поинтересовался, не собирается ли Александр продолжить работу в Японии. Александр пообещал подумать об этом и довольно скомканно попрощался.

Он помассировал виски кончиками пальцев и устало прислонился спиной к жесткой пластиковой спинке кресла. Вещей у него было совсем немного: все, с чем он приехал на Химакадзиму, унесла волна цунами, а нехитрые принадлежности, нужные для путешествия, умещались в бумажном пакете, бо́льшую часть которого занимал приготовленный Изуми о-бэнто и термос с чаем.

– Возвращаетесь домой, Арэкусандору-сан? – Раздался совсем рядом знакомый голос.

Вздрогнув от неожиданности, Александр подскочил в своем кресле и обернулся: через одно место от него сидел Кисё. Официант был одет в строгий костюм офисного служащего, его рыжие волосы были подстрижены и выкрашены в обычный для японцев иссиня-черный цвет, а лоб пересекала глубокая ссадина, щедро замазанная тональным кремом.

– Кисё, это вы… я… – Александр почувствовал странное смущение и неуверенность, но все-таки закончил фразу: – …я очень рад, что с вами все в порядке.

Кисё сдержанно улыбнулся.

– Когда пришло цунами, большинство жителей Химакадзимы поднялись на высокую часть острова, а некоторые спаслись на крыше краеведческого музея. Я тревожился о вас, Арэкусандору-сан, и о Мацуи-сан тоже.

– С Изуми… с Мацуи-сан все хорошо. Как Кими и Момоэ?

– Араи-сан и ее подруга одними из первых прибежали наверх, Арэкусандору-сан, не беспокойтесь о них. Господин Фурукава и госпожа Кобаяси с дочерью тоже спаслись, правда, господин Фурукава, оказавшись в госпитале, очень тревожился за судьбу своего старого кота Куро, но спустя пару дней кот нашелся: он забрался на дерево, которое, к счастью, выдержало напор воды.

– А что с Акио? – Спросил Александр.

– С вашим другом тоже все хорошо, Арэкусандору-сан.

Александр сделал глубокий вдох, стараясь выровнять дыхание.

– А… – Тут он все же осекся, боясь продолжать дальше.

Как будто поняв, о ком он хочет спросить, Кисё прикрыл глаза и отрицательно покачал головой:

– Мне очень жаль, Арэкусандору-сан.

– Но как же…

Официант положил ему на плечо руку, вдруг показавшуюся Александру очень тяжелой.

– Есть история о том, как на одного плотника, работавшего при строительстве храма, упал однажды большой деревянный брус. От боли он не мог даже кричать и лежал распростертый на земле, изнемогая под невыносимой тяжестью, с утра до позднего вечера. Когда наступили сумерки, перед плотником предстал бог смерти, явившийся забрать его душу в обитель мертвых. Увидев его, плотник взмолился сохранить ему жизнь, ведь если бы он умер, его семья была бы обречена на нищенское существование. Бог смерти сжалился над плотником и, подняв деревянный брус рукой, отшвырнул его в сторону, как будто тот весил не больше обыкновенной дощечки. Он позвал на помощь людей из города, а прощаясь с плотником, посоветовал тому найти менее опасную работу. Но плотник не последовал его совету, потому что он был умелым мастером и всем сердцем любил свое дело. Спустя какое-то время его руку затянуло в деревообрабатывающий станок, и так вышло, что никого поблизости не оказалось, так что бедный плотник провел многие часы, истекая кровью. Наконец свет стал меркнуть в его глазах, и снова перед ним явился бог смерти, который должен был забрать его душу в потусторонний мир, но плотник снова собрался с силами и взмолился о помощи. И снова бог смерти пожалел его: легко, будто это была ореховая скорлупка, он сломал станок, зажавший плотнику руку, и помог ему добраться до больницы. И опять, прощаясь, он посоветовал плотнику заняться каким-нибудь другим делом, но тот не внял его совету. В третий раз вышло так, что плотник работал на стройке в дождливую погоду, поскользнулся на перекрытиях и упал на землю, но и в третий раз бог смерти пожалел его и не забрал в иной мир. После этого смерть как будто позабыла о плотнике, но спустя несколько лет он, выпив с друзьями в идзакая[288], ввязался в драку и получил удар ножом прямо в сердце. Умирая, он увидел перед собой бога смерти и спросил его, не может ли он спасти его и на этот раз, но тот лишь грустно покачал головой и ответил: «Ведь я столько раз говорил тебе, что ты должен изменить свою судьбу, и теперь, хотя мне совсем не хочется этого делать, я должен забрать тебя из мира живых».

Александр смотрел на спокойное лицо Кисё, не находясь, что на это ответить. В голове у него теснились разные вопросы, но его рейс уже был объявлен, и нужно было двигаться к стойке регистрации. Кисё поднялся со своего места.

– Хорошей вам дороги, Арэкусандору-сан. – Он поклонился. – Несмотря ни на что, я рад, что мы встретились. О ки о цукэтэ кудасай[289].

Александр поклонился в ответ и протянул было руку для пожатия, но Кисё уже отвернулся, быстрым шагом пересек зал ожидания и спустя несколько мгновений растворился в большой очереди китайцев, выстроившихся у одной из дальних стоек.

Спустя чуть больше часа самолет Japan Airlines поднялся в воздух, и Александр, прижавшись лбом к прохладному стеклу иллюминатора, смотрел, как стремительно удаляются аккуратные постройки, расчерченные сеткой оросительных каналов поля, полосы железных дорог и автострады Нариты. Вскоре они исчезли за плотной пеленой дождевых облаков.

Сноски

1

Сочетание иероглифов 貴 – «благородный/драгоценный» и 将 – «полководец/военачальник» читается как «Кисё:» с удлинением на втором слоге. (Удлинения слогов в основном тексте указаны при необходимости).

2

片仮名 или カタカナ – одна из двух (наряду с хираганой) графических форм японской слоговой азбуки, то есть не иероглифического письма. Катаканой записываются преимущественно заимствованные из других языков слова, в том числе иностранные имена.

3

鮹 (встречаются и другие варианты написания: более распространенный 蛸, а также 章魚 или 鱆) – «осьминог». Приведенные иероглифы несколько различаются по смыслу: если 鮹 состоит из иероглифических ключей «рыба» и «сходство», то 蛸 – из ключей «червь» и «сходство», а сочетание знаков 章魚 или 鱆 – из частей «рыба» и «эмблема». Вопрос выбора подходящего иероглифа в результате сводится к тому, на что, по мнению человека, больше похож внешне и по своей сути осьминог – на рыбу или на червя. Здесь нужно заметить, что иероглифическая запись названий рыб и животных – скорее редкость и может встретиться в старых текстах или на выполненных каллиграфией вывесках ресторанов, а в обычном письме японцы предпочтут использовать более простую катакану, записанное которой слово «та́ко» будет выглядеть как タコ.

4

八幡神 (Яхата-но-ками или Хатиман-син, буквально «бог восьми знамен» (имеются в виду восемь небесных знамен, по легенде, явившихся при рождении божественного императора Одзин) – синтоистский бог войны, а также моря и рисовых полей, один из покровителей Японии. В культе Хатимана прослеживаются черты как синтоизма, так и буддизма, ему посвящено большое количество храмов, главный из которых – Уса-дзингу (宇佐神宮) в префектуре Оита.

5

どうぞ – «пожалуйста» (в самых разных значениях, аналогичных употреблению слова в русском языке).

6

お元気ですか, «Как ваши дела?», стандартная фраза при встрече, буквально «Вы здоровы?/Здоровы ли вы?».

7

テレビドラマ (тэрэби дорама, от англ. television drama) или просто ドラマ (дорама) – японские телевизионные сериалы. Несмотря на название, дорамы выпускаются в самых разных жанрах: комедия, детектив, ужасы, историческая драма и так далее.

8

Кансайский диалект (関西弁 – Кансай бэн) и его наиболее характерный вариант – осакский диалект (大阪弁 – О: сака бэн) – группа диалектов, распространенных в регионе Кансай. Носители литературного японского считают Кансай бэн более мелодичным, но в то же время – грубоватым и жестким. Кансайский диалект включает в себя довольно большое количество характерных слов и выражений, так что его носителя легко узнать.

9

金川 – фамилия бывшего начальника Александра состоит из иероглифов «золото/деньги» и «река».

10

Japan Agricultural Cooperatives, сокращённо JAバンク (джэй-эй банку) – одно из крупных японских банковских объединений.

11

はやぶさ – буквально «сапсан». Нужно сказать, что в Японии довольно большое количество компаний носят это название.

12

鬼 – «черт», «дьявол». В действительности гигантский скат Manta birostris называется на японском 鬼糸巻鱏 или オニイトマキエイ, что читается как «они ито маки эй» и состоит из иероглифов «черт», «нить», «свиток» и «скат». Мама мальчика объясняет ему название рыбы, используя японскую кальку с европейских языков, в которых манту нередко называют «морским чертом» или «морским дьяволом».

13

羽織 – верхнее кимоно длиной выше колена, часть как мужского, так и женского традиционного костюма. В русском языке существует ошибочный перевод «хаори» как «японского жакета», также имеет место и обратная ситуация: русскоговорящие японцы зачастую переводят «хаори» как «пальто».

14

お早う или おはよう (охаё:, разговорное сокращение от вежливого お早うございます, охаё: годзаимас(у)), «Доброе утро!/С добрым утром!».

15

鎌田, фамилия состоит из иероглифов «серп» и «рисовое поле».

16

五十嵐, состоит из иероглифов «пять», «десять» и «буря/шторм/гроза», то есть переводится буквально как «пятьдесят штормов» или, метафорически, как «тысяча штормов».

17

安田 友子 (Ясуда Томоко) – фамилия девушки означает буквально «спокойное рисовое поле», имя – «дружелюбное дитя». Фамилия в японском написании ставится на первое место, имя – на второе.

18

抹茶 – буквально «растертый чай». Порошковый зеленый чай, используемый как в классической чайной церемонии, так и подаваемый в некоторых кафе и ресторанах наряду с обычным зеленым чаем (для определения которого в разговорной речи можно встретить словосочетание日本茶 – нихонтя, – то есть буквально «японский чай»).

19

Существует несколько вариантов написания имени Акио, но Александр, очевидно, думает о 暁男, в котором второй иероглиф означает «мужчину», а первый – «акацуки» – «рассвет/утреннюю зарю».

20

鮃 или ヒラメ – азиатский паралихт, или ложный палтус, Paralichthys olivaceus, вид хищных донных рыб, высоко ценимый в Японии и Китае за его вкусовые качества. Обычно употребляется в жареном виде.

21

古川 или 古河, фамилия состоит из иероглифов «старый» и разных вариантов иероглифа «река».

22

水雲, 藻付, 海蘊, 海雲 или モズク – вид съедобных водорослей, Cladosiphon okamuranus, произрастающих в основном у побережья Окинавы и в настоящее время выращиваемых на специальных плантациях, а также одноименное блюдо.

23

Кит. 烏龍 – оолонг или, в более привычной русской транслитерации, улун – одна из разновидностей полуферментированных китайских чаев. В Японии чаще всего можно встретить холодный оолонг, в который также добавляются кубики льда.

24

畜生 или ちくしょう, состоит из иероглифов «скотина» и «жизнь», то есть буквально означает «скотина/животное», а на деле является грубым ругательством, аналогичным выражению «сука!/хрень!/дерьмо!/чёрт побери!».

25

頑張れ – «держись!/постарайся!» (грубая, в обиходе называемая «мужской», форма глагола).

26

寄り倒し – один из приемов в борьбе сумо, силовое опрокидывание на спину при обоюдном захвате, обеспечивающее выполнившему прием победу в схватке.

27

大名 (буквально – «большое имя») – крупнейшие военные феодалы в средневековой Японии (в периоды Камакура, Муромати, Сэнгоку и Эдо, то есть с конца XII до начала XIX в.).

28

Здесь можно оценить пристрастие японцев к разного рода сокращениям: Токийский университет (東京大学, То: кё: дайгаку) превратился в 東大 (То: дай), а славящийся своими гуманитарными факультетами частный университет Васэда (早稲田大学, Васэда дайгаку) – в 早大 (Со: дай).

29

蝦蛄 или シャコ – рак-богомол из отряда Stomatopoda, похожее на креветку ракообразное. Небольших сяко часто подают живыми, однако здесь Акио явно перегибает палку: считается, что девушке совершенно не обязательно уметь убивать рака-богомола и другую «живую» еду, и предпочтительнее, чтобы это делал сопровождающий ее мужчина.

30

鮟鱇 или アンコウ – Lophius piscatorius, европейский удильщик или морской черт. Свое второе название рыба получила из-за характерной жутковатой внешности.

31

鍋物 (набэмоно) или просто 鍋 (набэ), происходящее от слов «горшок/кастрюля» и «вещь», – общее название японских блюд из самых разнообразных ингредиентов, готовящихся в кастрюле с кипящей водой на манер местного фондю.

32

花菱 или はなびし – характерный ромбовидный узор с цветочными и геометрическими мотивами.

33

NHK (日本放送協会 Ниппон хо: со: кё: кай, Японская вещательная корпорация) – крупнейшая японская государственная телерадиокомпания. На сайте NHK регулярно публикуются самые актуальные новости на 20 языках, включая русский.

34

どうも有難うございます, «большое спасибо», и はい、かしこまりました, «будет исполнено/слушаю и повинуюсь». Стандартные фразы кэйго (敬語), почтительного стиля речи, изобилующего речевыми клише и вежливыми оборотами, который в широком смысле применяется при обращении нижестоящего к вышестоящему, а также представителей персонала к клиенту.

35

豚カツ – зажаренная во фритюре свиная отбивная котлета, предварительно обвалянная в муке, яйце и панировочных сухарях. В действительности представляет собой одну из популярных разновидностей блюд ё: сёку (洋食), то есть западной кухни. Считается, что лисы очень любят разнообразные жаренные во фритюре блюда, в особенности темпуру (天麩羅) и тонкацу (豚カツ).

36

豆腐 (то: фу) – так называемый «соевый творог», широко распространенный в традиционной кухне Китая и Японии, а в настоящее время популярный и на Западе.

37

Магазинчик в переводе с японского называется «Воробей» (雀 или スズメ).

38

狸 или タヌキ – енотовидная собака-оборотень (также в русских переводах можно встретить ошибочные варианты «барсук-оборотень» или «енот-оборотень»). Многочисленные фигурки улыбающихся тануки возле ресторанов и питейных заведений, а также у дверей обычных домов в сельской местности символизируют счастье и благополучие. Считается, что тануки – большие любители выпить, поэтому в лапах они обычно держат бутылочку сакэ и нередко – связку долговых расписок.

39

神 (ками) или уважительно 神様 (ками-сама) – боги и духовные сущности. Согласно синтоистской традиции, ками существует великое множество, от могущественных, которым посвящены крупные храмы и святилища, до совсем незначительных, почитаемых только в определенной местности.

40

稲荷神 (Инари-но-ками или Инари-син) – одно из главных божеств синтоизма, обычно воспринимается как женщина, хотя встречаются изображения Инари в виде мужчины или андрогина. Божество риса и земледелия, промышленности и житейского успеха. Животное-помощник Инари – лиса, поэтому святилища изобилуют фигурками лис с зажатыми в пастях свитками, ключами от рисовых амбаров и драгоценными жемчужинами исполнения желаний.

41

Название этого сакэ чаще пишется латиницей, Ozeki, его японское название – 大関 (о: дзэки) – обозначает титул чемпиона в борьбе сумо. Банка такого сакэ (300 мл) стоит около 250 иен, что составляет примерно 150 рублей по среднему курсу 2019 года. Соответственно, 380 иен, по поводу которых сетует Александр, равны примерно 235 рублям.

梅干し (умэбоси, буквально «сушеная слива») – маринованные плоды японской сливы, которую также называют «японским абрикосом», Prunus mume (梅 или ウメ, умэ), распространенная приправа в традиционной японской кухне (строго говоря, слово おかず, окадзу, не имеет адекватного перевода на русский язык и обозначает не «приправу», а различные маринованные овощи, соленую рыбу и прочее «вприкуску» к рису). В онигири (御握りили おにぎり), рисовых колобках с умэбоси, в качестве начинки используется плод целиком без косточки. Такие онигири имеют специфический кисло-соленый вкус.

42

7-Eleven – крупнейшая сеть комбини, работающих, как следует из названия, по большей части с 7 утра до 11 вечера, но есть и круглосуточные. Здесь нужно отдельно сказать о том, что такое комбини: コンビニ, сокращенное от コンビニエンスストア (комбиниэнсу сутоа, от англ. convenience store) – «магазин у дома» или «магазин шаговой доступности», в котором продаются товары первой необходимости (или так называемые товары повседневного спроса), в основном разнообразные готовые продукты, канцелярия, некоторые безрецептурные лекарства и т. д. В Японии чрезвычайно популярны всевозможные комбини, и, кроме 7-Eleven, можно встретить также FamilyMart, Lawson и некоторые другие.

43

О-бэнто или просто бэнто: (お弁当) – завтрак или обед, упакованный в коробку, обычно включает в себя рис, рыбу или мясо и один или несколько видов нарезанных сырых или маринованных овощей.

44

スト−ブ, от англ. stove, «домашняя печь».

45

葛飾 北斎 – Кацусика Хокусай (1760–1849) – художник и гравёр периода Эдо, один из наиболее известных мастеров укиё-э за пределами Японии.

46

Имя хозяйки, Мацуи Изуми, на японском пишется как 松井 泉, фамилия состоит из иероглифов «сосна» и «колодец», а имя означает буквально – «источник/ключ/родник».

47

海苔 – различные съедобные виды красных водорослей из рода Porphyra. Высушенные на специальных сетках нори используются в различных блюдах японской кухни, в том числе для приготовления суши и роллов. Сухие хрустящие нори очень вкусны, однако размокшие или даже слегка размякшие считаются отвратительными на вкус.

48

«Ван-Пис» или «Большой куш» (ワンピ−ス, от англ. One Piece, на японском звучит как «ван пи: су») – знаменитая манга Эйитиро Оды, ставшая самой продаваемой в мире. Первый выпуск увидел свет в июле 1997 года.

49

鬼ころし («О́ни-короси», буквально «Чёртова смерть») – недорогое сакэ, производящееся в городе Такаяма префектуры Гифу и известное своим терпким вкусом. Разливается как в бутылки, так и в картонные пакеты, как молоко или йогурт. В пакете сакэ стоит дешевле: если бутылка (1,8 л) стоит около 1000 иен (примерно 600 рублей по курсу 2019 года), то двухлитровый картонный пакет – около 800–900 иен (примерно 450–500 рублей).

50

В японских университетах практически отсутствует бюджетное обучение, и в зависимости от престижности вуза и факультета стоимость обучения разнится. В университете Васэда стоимость первого года обучения (которая ввиду различных взносов на оформление документов всегда немного выше, чем стоимость последующих) составляет от 1 200 000 до 1 700 000 иен в год, то есть примерно 750 000–1 050 000 рублей (на 2019 год).

51

七味, буквально «семь вкусов» – популярная приправа для приготовления разнообразных блюд, состоит из нескольких видов перца, перетертых семян кунжута и конопли, водорослей, имбиря и жареной апельсиновой цедры.

52

躑躅 или ツツジ – рододендрон, или азалия (Rhododendron sect. Azaleastrum).

53

芝桜 или シバザクラ – флокс шиловидный, Phlox subulata (несмотря на свое японское название, к сакуре это рано цветущее растение отношения не имеет).

54

卵焼き или 玉子焼き – свернутый в рулетик японский омлет, обычно сладкий или пряный на вкус.

55

茶碗 – чайная чашка в форме пиалы. Существует японская поговорка こわした茶碗をついで見る (ковасита тяван о цуйдэ миру), означающая буквально «пытаться склеить разбитый тяван/разбитую чашку», то есть «горевать о непоправимом».

56

涼玖, состоит из иероглифов «прохлада/свежий ветер» и «девять», в данном случае не несущего смысловой нагрузки и служащего фонетиком «ку».

57

舞妓 – буквально «танцующее дитя», название учениц гейш, изначально принятое в Киото и Осаке, но употребляемое по всей Японии.

58

清水寺 – буддийский храмовый комплекс в районе Хигасияма города Киото, одна из основных его достопримечательностей. Полное название – Отовасан Киёмидзу-дэра (音羽山清水寺).

59

和菓子 – традиционные японские сласти.

60

そうなんですか……。 – Вот как…/Вот оно как… (может иметь как утвердительную, так и вопросительную интонационную окраску).

61

«Морской чёрт».

62

焼き鳥 или 焼鳥 (буквально «жареная птица») – японское блюдо из кусочков курицы, в том числе кожи, хрящей и потрохов, поджаренных над углями на бамбуковых шампурах. Соответственно, якитория (焼き鳥屋) – «лавка, в которой готовят/подают якитори».

63

暖簾 или のれん – традиционный прямоугольный занавес, который вешают для отделения пространства в комнате или в дверном проеме, а также для удержания теплого воздуха внутри помещения. Чаще всего норэн можно встретить перед входами в магазины, рестораны и питейные заведения, при этом на норэне обычно изображается торговый знак предприятия.

64

今日は либо こんにちは, «Добрый день» (буквально «этот день»).

65

炬燵, 火燵 или コタツ – традиционный низкий деревянный каркас стола, накрытый матрацем-футоном или тяжелым одеялом, на который сверху положена столешница. Под столешницей располагается источник тепла, в прежние времена – горячие угли, сейчас – электрообогреватель. Японцы часто в шутку замечают, что котацу – очень вредный предмет мебели, поскольку, стоит сесть за него и спрятать ноги под теплое одеяло, делать уже решительно ничего не хочется, и можно просидеть за котацу весь день напролет. Обычно вокруг котацу кладутся плоские подушечки-дзабутоны (座蒲団) или ставятся стулья на манер европейских, но без ножек.

66

畳 – традиционные толстые (5 см) тростниковые маты, обшитые по длинным краям тканью, укладываемые на пол. В Японии до сих пор измеряют площадь помещений в татами; размер одного татами составляет 95,5×191 см (в Западной Японии) и 88×176 см (в Токио и Восточной Японии).

67

The Asahi Shimbun (朝日新聞 или あさひしんぶん, буквально «газета «Утреннее солнце») – национальная японская газета, выходит дважды в день с 1879 года.

68

アイドル (айдору, от англ. idol) – молодая, обычно подросткового возраста, медиаперсона (участники музыкальных групп, актеры, фотомодели и так далее) с милым, невинным «детским» имиджем.

69

大和撫子 («Ямато-надэсико», буквально «японская гвоздика»), идиоматическое выражение, означающее идеал жены в патриархальном японском обществе.

70

魔女 (мадзё), «ведьма/дьяволица»; 地雷 (дзирай), «мина/взрывное устройство». В переносном смысле так называют женщину, которая до замужества не показывала своего истинного дурного характера.

71

Река Канда (神田川, Кандагава) протекает через центр Токио (в отличие от главной реки Токио Сумиды (隅田川, Сумидагава), которая огибает город с севера и с востока).

72

島袋, состоит из иероглифов «остров» и «сумка/карман».

73

鳥居 (буквально «птичий насест») – в синтоизме ритуальные ворота без створок перед входом в святилище, обычно выкрашенные в красный цвет, но встречаются и тории естественного цвета материала, дерева или камня, из которого они изготовлены. В японском языке существует образное выражение 鳥居をくぐる (тории о кугуру, то есть, буквально, «поднырнуть/пройти под ториями»), что значит «приходить в храм». Пройдя через тории, ограничивающие священное пространство, человек оказывается во владениях ками.

74

手水舎 (тэмидзуя или тё: дзуя) – специальный небольшой павильон в синтоистских храмах, представляющий собой навес, под которым находится тё: дзубати (手水鉢) – резервуар или чаша с водой для ритуального омовения рук и рта перед посещением храма и общением с божествами.

75

托鉢笠 – конусообразная шляпа странствующих монахов, обычно плетенная из бамбука, камыша или соломы.

76

狛犬 – пара мистических стражей, обычно при входах в синтоистские храмы, но встречаются и возле буддийских. Внешне комаину напоминают львов, но на самом деле это собаки (что следует и из их иероглифического названия, состоящего из знаков «статуя собаки» и «собака»).

77

榊 или サカキ – сакаки, или клейера японская, Cleyera japonica, вечнозеленое растение с плотными блестящими листьями, напоминающими листья чайного дерева. В синтоизме считается священным растением (даже в иероглифе его названия присутствует элемент «ками/бог»). Букетами из веток сакаки, долго сохраняющими свежесть, нередко украшают тории, также их ставят в вазы в святилищах.

78

アニメ (от англ. animation) – японская анимация самых разнообразных жанров. В русском переводе принято записывать это слово как «аниме», однако более правильной транслитерацией, отвечающей чтению слогов каны, является «анимэ» с концевым «э».

79

Симада Содзи (島田 荘司), Синадзугава Кэйта (不死川 京太), Хигасино Кэйго (東野 圭吾), Минато Канаэ (湊 かなえ) – популярные японские писатели в жанрах детектива и мистического триллера; «Темный дворецкий» (黒執事, куро-сицудзи) – мистическая манга Яны Тобосо, «Слуга-вампир» (サ−ヴァンプ, са: вампу) – манга писательницы Страйк Танаки.

80

達磨 или だるま – японская традиционная кукла, обычно из папье-маше, олицетворяющая Бодхидхарму. Дарума, если это не сувенир и не интерьерное украшение, не имеет прорисованных глаз: его владелец может загадать желание, нарисовав кукле один (левый) глаз, а после того, как желание исполнилось, в благодарность нарисовать второй (правый) глаз. Не исполнивших желание дарум принято в конце года относить в храм и сжигать.

81

米俵 – традиционная (используемая и в настоящее время) емкость для риса, изготовленная из плетеной рисовой соломы. Комэдавары бывают разные, встречаются небольшие, по 3–5 кг, но чаще можно увидеть комэдавары по 10 и 30 кг.

82

Томоко, в отличие от Кисё, работающего в ресторане, и Изуми, которая сдает комнаты туристам, очевидно, заваривает гостям не дорогой и довольно сложный в приготовлении маття, а более распространенный и повседневный сэнтя (煎茶, сокращение от «сэндзи-тя» (煎じ茶), буквально «чайный отвар», в русской транслитерации обычно встречается неправильный вариант «сенча»). Сэнтя можно заваривать как в специальном заварочном чайнике, так и непосредственно в чашках.

83

水穂, имя девушки состоит из двух иероглифов – «вода» и «колос».

84

石田, фамилия состоит из иероглифов «камень» и «рисовое поле».

85

小林, состоит из иероглифов «маленький» и «роща/лес». Действительно очень распространенная фамилия, которая ввиду ее простоты часто используется в учебниках японского языка и различных разговорниках.

86

しょうが湯 (сё: гаю) – буквально «имбирная горячая вода», традиционный зимний напиток из имбиря, часто с добавлением меда или просто с сахаром.

87

地下足袋 – буквально «таби (足袋, традиционные носки высотой до лодыжки с отдельным большим пальцем), касающиеся земли». Дзика-таби изготавливаются из более плотных материалов, нежели обычные таби, как правило, из кожи или плотной ткани, современные варианты иногда имеют прорезиненную подошву. Дзика-таби, в отличие от таби, используются в качестве уличной обуви.

88

Имеется в виду японская детская сказка «Лягушка из Киото и лягушка из Осаки» (京都のカエル大阪のカエル, Кё: то но каэру О: сака но каэру): две лягушки, одна из Киото, другая из Осаки, жарким летним днем отправились посмотреть соседний большой город. Каждая допрыгала до середины пути, поднялась на гору Тэнно: дзан и решила поглядеть на цель своего путешествия. Но глаза у лягушки на макушке, так что, поднявшись на задние лапки, чтобы посмотреть вдаль, она может увидеть только то, что находится позади нее. Таким образом, каждая лягушка увидела свой родной город. Решив, что путешествовать в таком случае не имеет смысла, лягушки вернулись по домам: одна потом рассказывала родне, что «Киото ничем не отличается от Осаки», вторая – что «Осака точно такая же, как Киото».

89

黒 или クロ – «черный цвет», то есть кота старого Фурукавы буквально зовут Черныш.

90

大根 или ダイコン, буквально «большой корень», – японская редька, Raphanus acanthiformis.

91

瀧澤, фамилия «Такизава» (или в более правильной, но менее благозвучной с точки зрения русской фонетики транслитерации «Такидзава») состоит из устаревшего иероглифа «водопад» и устаревшего же иероглифа «болото». Есть более современный вариант написания этой фамилии – 滝沢.

92

川上 和子, фамилия девушки состоит из иероглифов «река» и «верх», то есть буквально «верховье реки», а имя – из иероглифов «мир/согласие/японский/истинный» и «ребенок/дитя».

93

お疲れ様 и また明日, стандартные фразы при прощании, буквально означают «Вы (хорошо поработали и) устали» и «До завтра».

94

北野 武 (Китано Такэси, или чаще в русской транслитерации – Китано Такеши) – популярный японский кинорежиссер и актер, ведущий многочисленных юмористических и развлекательных телешоу, а также сценарист, писатель, поэт и художник.

95

布袋 (буквально «полотняный/холщовый мешок») – один из «семи богов счастья», бог веселья и благополучия. Хотэй часто становится персонажем нэцкэ (根付, миниатюрная резная скульптура, использовавшаяся в качестве подвесного брелока на традиционной японской одежде кимоно и косодэ) и других талисманов, приносящих удачу.

96

落下してゆく石はさまざまなことを知ったどんなに海が深いかをどんなに愛が底知れぬものであるかを (ракка ситэ юку иси ва самадзамана кото о ситта, донна ни уми га фукай ка о донна ни аи га тэй сирэну моно дэ ару ка о, буквально «упавшему вниз камню известны многие вещи: насколько глубоко море и насколько бездонна любовь»). Стихотворение японского буддийского поэта Симмин Сакамуры (坂村 真民, Сакамура Симмин 6.01.1909–11.12.2006). Можно перефразировать его следующим образом: «Как камень, не падавший на самое дно моря, не знает ничего о глубине воды, так никогда не опускавшееся в глубины печали сердце не знает ничего о любви».

97

招き猫 (буквально «приглашающая кошка») – статуэтка или изображение кошки с поднятой лапкой, приносящее удачу. Манэки-нэко, сделанных из фарфора, керамики или пластмассы, можно встретить в Японии практически повсюду: в ресторанах и барах, витринах магазинов и залах игровых автоматов патинко. Чаще всего манэки-нэко – трехцветная кошка, или микэ-нэко (三毛猫), поэтому распространенное в традиции русского перевода «кот удачи», или «денежный кот», можно считать если не ошибкой, то по крайней мере неточностью.

98

お陰様で元気です – фраза, относящаяся к так называемым формулам вежливости, которая произносится в ответ на вопрос «Как дела?», «Как здоровье?» и означает примерно «Вашими молитвами у меня все хорошо», но в буквальном смысле – «Благодаря вашей заботе я здоров», то есть, учитывая происшедшее несколькими днями ранее, Кисё иронизирует.

99

キリンビ−ル (кирин би: ру) – популярная в Японии марка напитков (в том числе безалкогольного, или ノンアルコ−ル, нон-аруко: ру, пива).

100

荒井 – в буквальном переводе фамилия Кими означает «дикий колодец».

101

アメリカ人ですか – «(Ты) американец?»

102

樹実, состоит из редко используемого варианта иероглифа «дерево» и иероглифа «искренность/правдивость».

103

桃枝, состоит из иероглифов «персиковое дерево» и «ветвь».

104

築地市場 (Цукидзи сидзё:) – крупнейший и самый знаменитый рыбный рынок в Токио, просуществовавший 83 года (с 1935 по 2018 гг., был закрыт в связи с подготовкой к Олимпиаде 2020 года; все торговые операции были перенесены на рынок Тоёсу, 豊洲市場, Тоёсу сидзё:).

105

高橋, фамилия парня состоит из иероглифов «высокий» и «мост».

106

ウイスキ−のハイボ−ル (уиски: но хайбо: ру) – разновидность виски с содовой. Слабоалкогольный коктейль был изначально изобретен в Японии (где до сих пор сохраняет большую популярность) и впоследствии стал известен практически по всему миру.

107

Кисё, очевидно, намекает на то, что в Киото находится главный в Японии храм божества Инари, чьими магическими помощниками являются лисы, – Фусими Инари Тайся (伏見稲荷大社).

108

В Японии на День святого Валентина принято дарить шоколад, причем дарят обычно девушки молодым людям, а не наоборот. Томо-тёко (友チョコ) – шоколад, который дарят «просто друзьям», в отличие от хоммэй-тёко (本命チョコ, буквально «шоколад от чистого сердца»), который девушки дарят мужчинам, к которым у них есть романтические чувства. Хоммэй-тёко более дорогой и чаще всего изготовлен вручную.

109

美男, имя повара из якитории «Анко» состоит из иероглифов «красивый» и «мужчина».

110

妖怪 (ё: кай) – самые разнообразные сверхъестественные существа из японской мифологии, и 幽霊 (ю: рэй) – привидения, духи и призраки.

111

ほうじ茶 (хо: дзи тя) – весьма специфический на вкус сорт японского зеленого чая, для приготовления которого не ферментированные чайные листья обжаривают в фарфоровой посуде на древесном угле.

112

Иероглифы в словах 五円 (пять иен) и ご縁 (кармические узы, родственная связь, судьба) читаются одинаково, как «гоэн» (ごえん). Понятие «кармической связи» пришло из буддизма и может трактоваться весьма широко, и, хотя в традиции русского перевода наиболее распространен вариант «родственные узы», могут иметься в виду и любовные, и дружеские отношения. Главное же здесь то, что «гоэн» означает судьбу человека не как некую раз и навсегда заданную предопределенность, но как духовный/жизненный путь, который человек выбирает согласно собственным чувствам и желанию.

113

サラリ− (сарари:, от англ. salary, «зарплата»). В русском языке этот термин звучит обычно как «салари:-ман», что ближе к английскому оригиналу, однако в японском из-за отсутствия звука «л» слог «ла» заменяется на «ра». Сарари:-маном (サラリ−マン, от англ. salary-man) в Японии называют человека, работающего и живущего на зарплату, в основном имеются в виду служащие банков и компаний, где принят дресс-код.

114

井上, фамилия мужчины состоит из иероглифов «колодец» и «верх».

115

たこ祭り, буквально «Праздник осьминога».

116

鉄骨 (тэккоцу) или 鉄骨工事 (тэккоцу ко: дзи), буквально «железная кость», металлический каркас, защищающий здание от разрушения в случае подземных толчков умеренной силы.

117

木造物干し場 – небольшие деревянные сушилки для белья, обычно устанавливаемые на крыше дома; встречаются как очень старые конструкции (в исторических районах), так и современные.

118

浅間神社 (Асама-дзиндзя или Сэнгэн-дзиндзя) – тип синтоистских храмов, посвященных главным образом ками вулканов, а также горе Фудзи.

119

雛祭り, буквально «Праздник кукол», но в традиции русского перевода существует вариант «Праздник девочек». Другое название – «Праздник цветения персика» (桃の節句, момо но сэкку). В этот день (3 марта) девочки надевают нарядные кимоно, ходят друг к другу в гости и дарят подарки. Во время праздника девочки должны соблюдать правила хорошего тона, и изначально Хина-мацури служил целям воспитания девочек и позволял семье продемонстрировать, что дочери хорошо воспитаны и будут хорошими невестами. Во время праздника се́мьи, в которых есть девочки, выставляют на всеобщее обозрение специальных нарядных кукол хина-нингё: (雛人形). Считается дурной приметой не убрать кукол после окончания праздника: в такой семье девочка может никогда не выйти замуж.

120

В комплексе станции «Нагоя» линии Japan Railways или JR (名古屋駅, Нагоя эки) действительно есть отель Marriott (名古屋マリオットアソシアホテル, Нагоя Мариотто асосиа хотэру), но в непосредственной близости от него едва ли можно обнаружить места, где знакомятся с девушками.

121

外国人 – вежливо «иностранец», в отличие от грубоватого 外人 (гайдзин, «чужак»).

122

声優 (сэйю:), актер озвучания в анимэ, видеоиграх, фильмах и сериалах.

123

ハロ−キティ – японский бренд самых разнообразных товаров, завоевавший популярность во всем мире. Относится к так называемой «каваий-» или «кавай-культуре» (可愛い, «милый/славный/очаровательный/прелестный/крошечный»), ориентированной на детскость, ребячливость, невинность, все милое и симпатичное.

124

可愛い, здесь – «миленько».

125

三日月, буквально «луна третьего дня», «молодой месяц/тонкий серп луны», также можно встретить запись 三ケ月, которая иногда читается как «микадзуки», но в действительности означает «три месяца» и должна читаться как «санкагэцу».

126

銀行の理事長 – директор банка.

127

神道 (синто:), буквально – «путь богов», традиционная религия Японии. В русском переводе закрепился вариант «синтоизм».

128

В зависимости от используемого иероглифа «му» может означать «ничто» 無, «туман» 霧 или «сновидение», «мечту» 夢. Кисё утверждает, что имя кошки пишется как ム, то есть не означает ничего, кроме самого слога.

129

化け猫, «кошка-оборотень» или «кошка-чудовище». Считается, что очень старые (обычно трехцветные) кошки могут превращаться в бакэ-нэко. Сначала у кошки раздваивается хвост, и она приобретает способность говорить на человеческом языке. Такая кошка называется нэко-мата (猫股 или 猫又, буквально «кошка с другим хвостом» или «кошка с раздвоенным хвостом»); можно встретить различные толкования ее отношения к кошке-оборотню бакэ-нэко: кто-то считает, что нэко-мата – это первый этап превращения кошки в бакэ-нэко, другие источники утверждают, что нэко-мата и бакэ-нэко – это, в сущности, одно и то же. В любом случае главное – ничего не отвечать такой кошке, если она обратилась к вам, иначе вам придется отправиться вслед за ней на гору, где живут другие кошки-оборотни, и остаться там навсегда.

130

髙島屋 – сеть популярных в Японии универмагов, многие из которых занимают огромные многоэтажные здания. В «Такашимая» можно купить практически все: одежду, обувь, игрушки, посуду и бытовую технику, товары для дома, косметику, украшения, сувениры и многое другое.

131

Обычный способ подзывания кошек: 猫ちゃん、おいで (нэко-тян, ойдэ) – «кошечка, подойди», или просто おいでおいで (ойдэ, ойдэ) – «подойди, подойди».

132

См. прим. 1 на стр. 111.

133

В парках города Нара (奈良市, Нара-си), административного центра одноименной префектуры, живет большое количество ручных оленей, считающихся потомками священного оленя, верхом на котором для охраны новой столицы (Нара была столицей Японии в 710–784 гг.) в город прибыл бог грома и мечей Такэмикадзути (建御雷神). Сегодня оленей охотно кормят туристы, а специальное печенье для них продается в Наре буквально повсюду.

134

お盆 – трёхдневный праздник поминовения усопших, обычно проводится 13–15 августа, в некоторых районах Японии (в Токио, Йокогаме и Тохоку) – 13–15 июля. Считается, что в этот период души умерших родственников временно возвращаются в мир живых, и, чтобы они нашли дорогу к домам родных, для них ночью вывешиваются фонари, поэтому Обон также называют «праздником фонарей».

135

«Ночное шествие сотни демонов», или «Ночной парад ста духов» (百鬼夜行, хякки яко:) – поверье, связанное с представлениями о ё: кай (妖怪), которые ежегодно в период праздника Обон проходят летними ночами по улицам человеческих поселений, исчезая с рассветом. Считается, что столкнувшийся с такой процессией человек может погибнуть, если не обладает духовной защитой – иными словами, если демоны и духи не примут его за своего. Именно для этого во время «Ночного парада ста духов» люди, оказавшиеся на улице, должны носить маски сверхъестественных существ.

136

ラブホテル (рабу хотэру, от англ. love hotel, буквально «отель любви») – разновидность популярных в Японии отелей с почасовой оплатой, в которых арендуются номера для секса.

137

桃子, имя девушки состоит из иероглифов «персиковое дерево» и «ребенок».

138

吉田, состоит из иероглифов «счастье/удача» и «рисовое поле».

139

アルバイト или сокращенно バイト (байто), искаженное нем. die Arbeit, «работа». Так называют работу на неполный рабочий день, обычно в ресторанах, отелях и комбини, на которую часто устраиваются иностранные студенты по обмену, чтобы иметь возможность дополнительного заработка и тренировки японского языка.

140

角川書店 (Kadokawa Shoten) – одна из крупнейших японских издательских компаний, специализирующаяся главным образом на популярной литературе, новеллах ранобэ (сокращенное от англ. light novel), манге и журналах.

141

建速須佐之男命 (Такэ-хая-Суса-но-о-но-микото, «доблестный быстрый ярый бог-муж из Суса») – в синтоистском пантеоне бог ветра и морских штормов.

142

左様なら или さようなら, «До свидания».

143

蕨餅 или わらび餅 – похожая на мягкий мармелад сласть, изготавливаемая из папоротниковой муки и посыпанная кинако (поджаренная сладкая бобовая мука).

144

最中 (монака) – печенье или вафли из сухого хрустящего моти (餅, японское рисовое тесто) с разнообразной начинкой: сладкой пастой из бобов адзуки, иногда с добавлением кунжута, сладкой пастой из каштанов или сладким мягким моти.

145

黒澤 明 (Куросава Акира) – японский режиссер, сценарист и продюсер, прославившийся главным образом черно-белыми самурайскими фильмами и историческими драмами.

146

押忍 – приветствие, используемое в основном перед началом схваток в кэндо, карате и дзюдо, иногда просто как короткое приветствие между мужчинами. Состоит из иероглифов «осу» – «толкать/давить» и «синобу/синоби» – «выносить, терпеть/ниндзя».

147

アメ公 (амэ-ко:) – презрительное «америкашка». Впоследствии Акио, по-видимому, решив все же не оскорблять своего соперника так грубо, называет его просто амэрика-дзин (アメリカ人) или амэрика-дзин-сан (アメリカ人さん), «американец».

148

女郎蜘蛛 или ジョロウグモ (дзёро: гумо, буквально «паук-девка») – паук вида Nephila clavata, широко распространенный в Японии. С дзёро: гумо связано огромное количество разнообразных примет и поверий, в том числе считается, что эти пауки могут превращаться в прекрасных женщин и заманивать в свои сети мужчин. Название такого паука-оборотня или паука-ё: кая читается так же, но записывается другими иероглифами: 絡新婦.

149

Иероглиф «сима», 島, «остров», состоит из двух иероглифических ключей: «птица» и «гора».

150

漢字, иероглифы, иероглифическое письмо.

151

Эти два иероглифа действительно похожи: 木 («дерево») и 本 («книга»).

152

鵜 или ウ, «баклан».

153

秋葉原 (Акихабара, буквально «поле осенних листьев») – квартал в Тиёда, специальном районе Токио, крупный деловой и развлекательный центр, также считающийся анимэ- и гик-столицей Японии.

154

クソ食らえ! Японское грубое ругательство, буквально: «Жри дерьмо!»

155

天照大神 (Аматэрасу о: ками) или 天照大御神 (Аматэрасу о: миками, буквально «великое достопочтенное божество, озаряющее небеса») – одно из центральных божеств синтоистского пантеона, богиня Солнца и прародительница японского императорского рода. Главное святилище Аматэрасу находится в Исэ (伊勢神宮, Исэ-дзингу), а в Нагоя расположено одно из крупнейших святилищ – Ацута-дзингу (熱田神宮), по размерам уступающее храмовому комплексу в Исэ, но по значению практически ему равное. Поскольку священное животное богини – петух, на территории Ацута-дзингу можно встретить множество крупных петухов и куриц с ярким оперением.

156

卒塔婆 – узкая тонкая дощечка из дерева, которая устанавливается возле могилы. По форме сотоба имитирует пятиэтажную пагоду или буддийскую ступу, на нее наносятся тексты сутр и посмертное имя усопшего.

157

鉢巻 (буквально «головной сверток») – белая или красная головная повязка шириной около 5 см, символизирующая непреклонность намерений, поддерживающая боевой дух, а также во время работы защищающая лицо от пота.

158

蛸壷 (такоцубо) – глиняный горшок или кувшин, предназначенный для ловли небольших осьминогов.

159

Здесь нужно заметить, что в японском языке отсутствует звук «ш» и, соответственно, слоги с ним, которые при транслитерации с русского заменяются на слоги с «с» («ша» становится «са», サ, либо «ся», シャ, и так далее).

160

ドラえもん – главный герой одноименной популярной детской манги в 45 томах, издававшейся с 1969 года, и многосерийного анимэ; синий кот-робот, прибывший из XXII века, чтобы помочь школьнику Нобите Ноби.

161

佐藤 (читается с удлинением на втором слоге: Сато:) – распространенная японская фамилия, состоит из иероглифов «старший офицер» и «глициния». Повар обращается к Акио, прибавляя к его имени суффикс «-кун» (くん), который может использоваться и в общении между сверстниками, но, как правило, используют старшие по отношению к младшим (возможно, Сато при этом говорит и с соответствующей интонацией), что вызывает у Акио справедливое возмущение.

162

瀧澤 龍之介, Такизава Рюноскэ. В прим. 1 на стр. 71 была разобрана фамилия Такизавы, состоящая из устаревших иероглифов «водопад» и «болото», а его имя записывается точно так же, как у писателя Акутагавы Рюноскэ (芥川 龍之介), и состоит из иероглифа «дракон» и двух иероглифов, один из которых в данном сочетании означает стремление к поставленным целям, а второй, имеющий значение «моллюск», подразумевает защиту своего владельца – так же, как крепкая раковина защищает моллюска. Собственно, по поводу этого значения Такизава и иронизирует.

163

В японских ресторанах и кафе в знак заботы о клиенте по умолчанию принято приносить воду, горячий чай или сок.

164

雨降って地固まる (амэ футтэ, дзи катамару; дождь идет, земля крепнет).

165

千羽鶴 (сэнбадзуру), гирлянда из тысячи журавликов-оригами. Считается, что тот, кто сложит такую гирлянду, получит в награду долгую жизнь.

166

すみません, буквально – «извините», но используется в самых разных ситуациях, в том числе в качестве «спасибо», а также как обращение к официантам в ресторанах и барах (в последнем случае произносится с характерной интонацией «в нос»).

167

マスコット (масукотто) – симпатичный персонаж-талисман, олицетворяющий собой некий коллектив (фирму, университет, школу), также маскоты есть у городов, при этом у крупных городов часто бывает сразу несколько маскотов.

168

Рёкан (旅館) – традиционная японская гостиница; аваби (鮑, 鰒, 蚫 или アワビ) – «Морское ушко» (съедобный моллюск из рода Haliotis).

169

池田, состоит из иероглифов «пруд» и «рисовое поле».

170

そうか……。Сокращение от «соо нан дэс ка» (そうなんですか……。) – Вот как…/Надо же…

171

美白 – отбеливающая косметика (слово состоит из иероглифов «красота» и «белый»).

172

羊羹 (ё: кан) – плотная сладкая пастила, приготовляемая в классическом варианте из бобов адзуки, агар-агара и сахара. Встречаются также различные виды ё: кана с разными наполнителями и добавками.

173

日本人 (нихондзин) и ジャパニ−ズ (дзяпани: дзу, от англ. Japanese). И то и другое можно перевести как «японец», однако если «нихондзин» – изначально японское слово, то «дзяпани: дзу», как и любое другое заимствование из английского, звучит подчеркнуто современно.

174

熱−冷− – буквально «горячий-горячий, холодный-холодный», что-то вроде «с пылу с жару блинчик с холодным мороженым».

175

Komeda’s Coffee – популярная сеть кофеен в городе Нагоя, известных, в частности, датской слоеной сдобой с разнообразными топпингами.

176

ピ−チガ−ル (Пи: ти га: ру, от англ. Peach girl) – снятый в 2017 году романтический фильм-дорама по одноименной популярной манге Мивы Уэды.

177

石井, буквально «каменный колодец». Фамилия Кими пишется как 荒井 («дикий колодец»).

178

いらっしゃいませ («добро пожаловать»); 失礼します («прощу прощения за беспокойство»); 少−お待ちください («подождите немного, пожалуйста») – стандартные фразы сонкэйго (尊敬語), японского вежливого языка, используемого в том числе при разговоре представителей персонала с клиентом.

179

Имеются в виду два небоскреба, входящие в многофункциональный комплекс центральной станции «Нагоя» линии JR (JRセントラルタワ−ズ, Джэй ару сэнторару тава: дзу, англ. JR Central Towers), которые часто называют «башнями-близнецами».

180

Кит. 漢族 или 漢人 – ханьцы, этническая группа сино-тибетской языковой семьи, являющаяся крупнейшей (92 %) народностью в Китае, в широком смысле – просто «китайцы». Рыбак Такахаси в данном случае употребляет это слово с уничижительной коннотацией, поскольку «китаец» по-японски будет все же тю: гокудзин (中国人).

181

Кит. 对不起 – «извините, виноват».

182

川口, фамилия состоит из иероглифов «река» и «рот», то есть дословно «устье реки».

183

海老 или エビ – «креветка».

184

手まり, буквально «ручной мяч», изначально – оберег для детей в виде небольшого вышитого шара из ткани, в наше время – популярная детская игрушка и декоративное украшение для дома.

185

海坊主, буквально «морской монах», – морской ё: кай, чье имя объединяет иероглифы «море» и «буддийский монах/бонза». Считается, что в Умибозу (другой вариант транслитерации, более точный с точки зрения правил передачи японского письма кириллицей – «Умибодзу») превращаются монахи-утопленники и души людей, о чьих могилах не заботятся родственники, из-за чего они вынуждены искать пристанище в море.

186

Город Вакаяма (和歌山市, Вакаяма-си) в одноименной префектуре известен своим производством недорогого крепкого сакэ с терпким насыщенным вкусом.

187

出し или だし – традиционный бульон из сушеной рыбы, основа многих блюд японской кухни. В пластиковых бутылках с даси, продающихся в торговых автоматах, можно нередко увидеть целых сушеных рыбок.

188

Так называемые 自動販売機 (дзидо: хамбайки, буквально «автоматический торговый автомат») – торговые автоматы, чрезвычайно популярные в Японии, в которых можно приобрести практически любые товары мелкорозничной торговли: разнообразные напитки, супы быстрого приготовления, мороженое, сласти, а также куриные яйца, свежие овощи, сигареты, предметы гигиены и многое другое.

189

Девушка насмехается, прибавляя к слову сарари: уважительный суффикс «-сан» (さん). Получается что-то вроде: «Эй ты, господин Зарплата!»

190

Популярный магазин анимэ-товаров в районе Акихабара в Токио.

191

そうなんですね…… – «Вот оно что…»

192

ありがとうございます (аригато: гозаимасу, «спасибо» на литературном японском), にへ−で−びる (нихэ: дэ: биру, «спасибо», распространенное на Окинаве).

193

糞 или クソ, буквально – «дерьмо», но в японском языке, не изобилующем обсценной лексикой, это слово является, пожалуй, одним из самых грубых ругательств.

194

浴衣 (буквально «одежда для ванны») – легкое повседневное летнее или домашнее кимоно.

195

Сокращение от фразы お気を付けて (о ки о цукэтэ) или お気を付けてください (о ки о цукэтэ кудасай), «берегите себя (пожалуйста)».

196

Кор. 소녀 더 와일즈/소녀 야생의 или англ. Girls Of The Wild’s – популярная романтическая молодежная корейская манхва (аналог японской манги), в том числе переведенная на японский язык.

197

Великое землетрясение Канто (関東大震災, Канто: дайсинсай) произошло 1 сентября 1923 года, полностью разрушило Токио и Йокогаму и стало причиной гибели нескольких сотен тысяч человек.

198

北村 薫, Китамура Каору (настоящее имя 宮本 和男, Миямото Кадзуо), 綾辻 行人, Аяцудзи Юкито (настоящее имя 内田 直行, Утида Наоюки) – японские писатели в жанрах мистики и детектива.

199

По-японски «среда» – 水曜日 (суйё: би), буквально – «день воды».

200

В японском языке «морской конек» – 竜の落とし子 (тацу но отоси го) – буквально означает «потерянный ребенок дракона».

201

お早うございます или おはようございます, формально «Доброе утро», однако это приветствие, в принципе, может использоваться в любое время суток.

202

Кисё называет осьминога «уважаемый господин осьминог» (お鮹様), используя уважительный суффикс 様, «сама».

203

タコ鍋 – набэ с осьминогом.

204

味噌汁 (дословно «бульон с мисо́») – суп с растворенной в нем пастой мисо (в остальном же с самой разнообразной рецептурой в зависимости от региона). В русской традиции перевода зачастую смешиваются понятия мисо (味噌), то есть собственно густой пасты из перебродивших соевых бобов, риса или пшеницы (либо из их смеси), и бульона или супа с мисо. Мисо-сиру имеет цвет от светло- до темно-коричневого в зависимости от исходного сырья и метода приготовления.

205

オムライス (сокращение от англ. omelette – «омлет» и rice – «рис») – жареный рис, завернутый в омлет и обычно политый сверху кетчупом. Поскольку его очень просто готовить, пользуется большой популярностью в кафе и ресторанах быстрого питания.

206

頂きます или いただきます – стандартная фраза, которая произносится перед тем, как приступить к еде.

207

摂社 (сэсся, а также сэцумацуся 摂末社 или масся 末社) – русского перевода это слово не имеет, но можно сказать, что сэсся – это миниатюрное святилище или алтарь на территории более крупного храма, предназначенное для поклонения ками и более тесного общения с ними, нежели в большом храме.

208

鳥貴族 – крупный ресторан в центре Нагоя, работающий допоздна. Название его состоит из слов «птица» (обычно, и в данном случае, под этим иероглифом имеется в виду курица) и «знать/аристократия».

209

吉川, фамилия состоит из иероглифов «удача» и «река».

210

В японском языке созвучны слова お巡りさん (о-мавари-сан), «господин полицейский», и 向日葵 (химавари), «подсолнух» (в данном случае 向日葵さん (химавари-сан), «господин подсолнух» или «уважаемый подсолнух»).

211

Персик изначально считается символом бессмертия в китайской мифологии, и вместе с философией буддизма предание о чудесных персиках, раз в три тысячи лет созревающих на вершинах священных гор, пришло в Японию.

212

Искаженное англ. Welcome.

213

嫌いだから、無理です, буквально «поскольку (мне это) отвратительно, бесполезно (не стоит и пытаться) этим заниматься».

214

美雪, имя девушки состоит из иероглифов «красота» и «снег».

215

11 марта 2011 года в городе Сэндай (仙台市, Сэндай-си), административном центре префектуры Мияги, произошло мощнейшее землетрясение магнитудой 8,9 балла, спровоцировавшее волну цунами до 10 метров высотой. В тот день в Сэндае и его окрестностях погибли несколько сотен человек.

216

三島 由紀夫 (Мисима Юкио, 1925–1970), настоящее имя Кимитакэ Хираока (平岡 公威) – один из самых значительных японских писателей второй половины XX века. Следуя концепции радикальной перестройки собственного тела, Мисима занимался бодибилдингом и боевыми искусствами.

217

セイコ−ホ−ルディングス株式会社 (Сэйко: хо: рудингусу кабусики гайся), Seiko Holdings Corporation, или просто Seiko, – основанная в 1881 году японская компания по производству точной механики, часовой продукции и ювелирных изделий. До сегодняшнего дня часы Seiko остаются в Японии одними из самых популярных.

218

鹿威し либо ししおどし – буквально «отпугиватель оленей» – устройство, состоящее из бамбуковых трубок, которые, наполняясь водой, опрокидываются и переливают воду в другие трубки или выливают ее в водоем, при этом издавая характерный постукивающий звук. В настоящее время выполняют в японских садах в основном декоративную функцию.

219

名古屋建設株式会社 (Нагоя Кэнсэцу кабусики гайся) – вымышленная компания, название которой переводится буквально как «Акционерное общество Строительная компания Нагоя». Торговый комплекс Midland Square (ミッドランドスクエア, Миддорандо С’куэа) в районе Накамура, расположенном вокруг центральной станции «Нагоя», действительно существует.

220

ええと (э: то) либо えっと (этто) – слово, которое не имеет буквального перевода на русский язык и является так называемым «филлером», что-то вроде «ну-у, как бы…», «ну-у, что тут сказать…», «ну-у, посмотрим…» (соответствует английским um/well/err/let me see) и выражает в зависимости от ситуации некоторое замешательство, колебание, удивление словами собеседника.

221

Традиционно гости дарят в знак соболезнования родственникам покойного сумму от 3 до 30 тысяч иен (в зависимости от степени близости с покойным или иерархии на работе). 400 тысяч иен по курсу 2019 года равны примерно 250 тысячам рублей.

222

猫会議, буквально – «кошачье заседание».

223

南知多, Минамитита, поселок городского типа в префектуре Айти, к которому относится остров Химакадзима.

224

長島, фамилия состоит из иероглифов «длинный» и «остров».

225

死神 (синигами, встречается также вариант «шинигами»), буквально «бог смерти».

226

故障中, «не работает», out of order.

227

山車からくり (даси-каракури) – разновидность механических кукол-марионеток 絡繰り人形 (каракури-нингё:), использующихся в религиозных праздниках. Слово 絡繰り (каракури) переводится как «механизм/приспособление/устройство» и состоит из иероглифов «обвиваться/оплетать» и «наматывать (нитку)», 人形 (нингё:, «кукла») состоит из иероглифов «человек» и «форма».

228

大型連休 (о: гата рэнкю:) или ゴ−ルデンウィ−ク (го: рудэн ви: ку от англ. Golden Week) – несколько праздничных дней, объединенных с выходными, обычно приходится на начало мая (с 29 апреля по 3–6 мая).

229

烏帽子 – головной убор синтоистских священников невысокого ранга.

230

閻魔 (Эмма), чаще 閻魔大王 (Эмма Дай-о:, Великий царь Эмма) – в японском буддизме судья и властитель мертвых, царь преисподней. Изображается в виде большого грозного человека с красным лицом и черной бородой, облаченного в традиционную одежду и корону, на которой изображен иероглиф «王», «царь/правитель».

231

どんぐり共和国 (Донгури кё: вакоку), или Donguri Republic – официальные магазины игрушек и сувенирной продукции анимационной студии Ghibli. Тоторо, черная кошечка Цзицзи и рыбка Поньо – персонажи мультфильмов основателя студии, режиссера Хаяо Миядзаки (宮崎 駿, Миядзаки Хаяо).

232

いちご大福 – десерт из сладкого теста моти, свежей клубники и сладкой бобовой пасты адзуки.

233

檜原村 (Хинохара) и 小菅村 (Косуге) – две небольшие деревни в окрестностях городка Окутама (奥多摩町, Окутама-мати), пригорода Токио. Обе находятся в горных лесистых районах, где, очевидно, водится большое количество тануки.

234

狐 – японское название лис. Согласно японскому фольклору, лисы обладают различными магическими способностями и по достижении определенного возраста (обычно 50 или 100 лет) приобретают умение превращаться в человека. Строго говоря, речь здесь идет об обычных лисах, которые по природе своей являются оборотнями, в то время как существуют изначально магические существа из старинных преданий: 霊狐 (рэйко, «призрачная лиса»), 白狐 (бякко/бякуко, «белая лиса») и 狐神 (косин/кицунэгами, «божественная лиса») – именно они имеются в виду под магическими помощниками божества Инари, однако нередко для краткости их также называют «кицунэ». В русском языке в качестве ассимилированного слова, обозначающего лису-оборотня, используется исключительно «кицунэ».

235

御田 или おでん – японское «зимнее» блюдо, представляет собой тушенные в бульоне даси́ вареные яйца, дайкон, конняку (клубнелуковицы растения Amorphophallus konjac) и рыбные клецки; обычно заправляется соевым соусом.

236

外郎 (уйро:) или 外郎餅 (уйро: моти) – разновидность японского десерта, сладкое тесто моти с различными фруктовыми наполнителями, особенно распространенное в Нагоя.

237

相撲取り (сумо: тори) – то же, что рикиси (力士), то есть борец сумо.

238

Акио имеет в виду японское выражение 面目を失う (мэмбоку о усинау), в котором слово 面目 (мэмбоку) можно перевести скорее как «честь/достоинство», но, поскольку состоит оно из иероглифов «лицо» (но также и «маска») и «глаз» и может быть переведено в целом как «облик», в традиции русского перевода закрепилось выражение «потерять лицо».

239

北海道新聞 – газета, издаваемая в префектуре Хоккайдо.

240

観音菩薩 (Каннон босацу) – в японской мифологии богиня милосердия.

241

«Вирджиния С. Дуо» (バ−ジニア･エス･デュオ) – популярная (и довольно дорогая – около 230 иен, то есть порядка 160 рублей по курсу 2019 года за пачку 10 штук) марка тонких женских сигарет с ментолом.

242

天狗 (буквально «небесная собака») – мифическое существо, преимущественно злого и буйного нрава, изображается в виде огромного роста мужчины с красным лицом, длинным носом, обычно (но не всегда) с крыльями.

243

本殿 (буквально «главное святилище»), обычно – главное здание синтоистского храмового комплекса, в данном случае просто само здание на территории святилища Хатимана, где хранятся священные реликвии и, согласно религии синто, живет ками.

244

巨大地震 – сильное землетрясение.

245

黒田, фамилия состоит из иероглифов «черный» и «рисовое поле». Имя молодого человека – Сано – пишется хираганой как さの и не обладает дополнительным значением.

246

Швейцарские часы класса «люкс», диапазон цен на 2019 год начинался примерно от 350 тысяч иен/250 тысяч рублей.

247

実印 (дзицуин) – разновидность личной печати (印鑑, инкан), используемая в качестве подписи. Дзицуин – печать, зарегистрированная в органах местного самоуправления и предназначенная для совершения ответственных операций (закрепления сделок, покупки недвижимости, открытия банковских счетов и так далее).

248

黒星, название бара переводится как «черная точка», «черный кружок» или «зрачок» и состоит из иероглифов «черный» и «звезда».

249

中村区 (Накамура-ку) – оживленный деловой район в центре Нагоя.

250

焼酎, читается как «сё: тю:», буквально «жжёное вино», крепкий спиртной напиток (от 25 до 45 градусов), часто используемый в коктейлях в качестве замены водке.

251

The Japan Times («Японское время») – старейшая японская англоязычная газета, первый номер которой вышел 22 марта 1897 года. Иногда можно встретить японское название ジャパンタイムズ (Дзяпан таймзу).

252

豊川稲荷 – один из трех крупнейших в Японии храмов, посвященных божеству Инари, чьими помощницами считаются лисы. Тоёкава Инари находится в городе Тоёкава на юго-востоке префектуры Айти.

253

Имеется в виду усу (臼) – традиционная ступа для приготовления рисового теста моти.

254

庄内川 (Сё: найгава) – крупная река, протекающая в префектуре Айти, в частности, через город Нагоя.

255

Фамилия Фэн (Feng) пишется как 馮 и является одной из самых распространенных современных китайских фамилий. Японское имя Сюн состоит из одного иероглифа – 俊, означающего «выдающаяся личность».

256

ハ−フ (ха: фу, от англ. half) – буквально «половинка», общий термин для людей, у которых один из родителей японец, а второй – любой другой национальности (в данном случае, поскольку разговор происходит между друзьями, не имеет уничижительного оттенка).

257

変体仮名 (буквально «необычная кана») – вид японской письменности, устаревшие варианты написания слоговой азбуки хираганы. В настоящее время используется для создания логотипов (в основном ресторанов, где подают гречневую лапшу собу), в некоторых официальных рукописных документах и свидетельствах, для воспроизведения японских классических текстов и так далее.

258

朝顔 или アサガオ (буквально «утренний лик») – синяя ипомея, или Ipomoea nil, – представитель рода Ипомея (Ipomoea), цветковых растений из семейства Вьюнковые (Convolvulaceae). Цветы ипомеи, как и других вьюнков, раскрываются утром и закрываются на закате. Незадолго перед тем, как цветок увянет, его лепестки приобретают более темный оттенок.

259

Считается, что в праздник Обон духи умерших предков приезжают в мир живых на быстро скачущих призрачных лошадях (精霊馬, сё: рё: ума), которых изготавливают из огурцов самым простым способом – приделывая к огурцу четыре ноги-палочки, а возвращаются на медленно скачущих призрачных коровах (精霊牛, сё: рё: уси), которых аналогичным способом делают из баклажанов. Более подробно см. прим. 1 и 2 на стр. 116.

260

Кит. 谢谢, обычно транслитерируется как «сесе», хотя звучит скорее как «сье-сье».

261

パチンコ – популярный в Японии игровой автомат. Как и любая азартная игра, патинко может вызывать зависимость, и известно немало случаев, когда из-за пристрастия к патинко люди лишались работы, всех своих сбережений и оказывались на улице.

262

Примерно 24 тысячи рублей по курсу 2019 года.

263

怖い, «страшно».

264

蹴鞠 – игра, похожая на футбол (только мяч изготавливается из оленьей кожи), популярная в Японии в период Хэйан (794–1185 гг.), а также вернувшая себе популярность в настоящее время.

265

Веки осьминога устроены иначе, чем у млекопитающих: веко снабжено кольцевой мускулатурой, – таким образом, закрывая глаз, оно затягивает его, подобно шторке на кольцевой вздёржке или диафрагме фотоаппарата.

266

逃げろ! (глагол стоит в грубой, так называемой «мужской» форме, использование которой также возможно в качестве предупреждения в экстренной ситуации) – «бегите!».

267

Покупая европейскую обувь, японские женщины зачастую берут туфли на один или даже на два размера больше, считая, что в таких туфлях нога меньше устает и выглядит более изящной.

268

ガゼット (Га(д)зэтто) – японская готик-рок-группа в жанре вижуал кэй, сформированная в 2002 году; является одним из самых ярких представителей данного жанра.

269

100円ショップ (хякуэн сёппу), «Магазин все по 100 иен», или 百均 (хяккин, «примерно (по) 100 иен») – магазины, торгующие самыми разными товарами (в основном канцелярией и сувенирами, но также одеждой, бытовой химией и даже продуктами питания) по цене примерно 100 иен (поскольку цена на товары в Японии включает налог с продаж, составляющий 8 %, такие магазины часто называют не «стоенниками», а «стовосьмиенниками» (108円ショップ, хякухатиэн сёппу)).

270

«Мацури», праздник.

271

Сеть капсульных отелей и хостелов-библиотек в Японии.

272

将棋 (сё: ги, дословно «игра генералов») – весьма сложная японская настольная логическая игра шахматного типа.

273

痛い, «больно/болит».

274

無理です – «бессмысленно/бесполезно».

275

正座 (буквально «правильное сидение») – один из традиционных способов сидения на полу (голени на полу, стопы развернуты кверху, бедра покоятся на внутренних сторонах голеней, ягодицы – на пятках, большие пальцы ног либо соприкасаются друг с другом, либо слегка перекрывают друг друга (большой палец правой ноги над большим пальцем левой)).

276

愛, «любовь». Катаканой имя девушки пишется как アイ.

277

申し訳ございません – очень вежливая языковая формула, буквально означающая «Не нахожу слов для извинений», «Покорно прошу меня простить».

278

たい焼き или 鯛焼き (буквально «запеченный окунь») – японское традиционное печенье в форме рыбки, обычно с начинкой из сладкого джема анко из бобов адзуки. Бывают также тайяки с шоколадом, заварным кремом и сыром.

279

鬼助, фамилия состоит из иероглифов «о́ни» (дьявол/чёрт) и «тасукэру» (помогать/спасать).

280

不死川, состоит из отрицательного префикса, иероглифов «си» (смерть) и «кава» (река). Действительно существовавшая, но на сегодняшний день крайне редкая фамилия. Имя писателя – Кэйта, 京太, упоминавшееся ранее, состоит из иероглифов «столица» (кё:) и «толстый» (футой; распространенный суффикс мужских имен).

281

Художественный музей Токугава (徳川美術館, Токугава Бидзюцукан) – один из крупных частных художественных музеев, чья коллекция насчитывает более 12 тысяч экспонатов старинного японского оружия, доспехов, костюмов и масок театра Но, японской и китайской керамики, а также изобразительного искусства и каллиграфии. Находится в городе Нагоя префектуры Айти.

282

かしこまりました, «будет исполнено», «слушаю и повинуюсь», одна из формул кэйго.

283

細雪 (сасамэ юки) – роман Дзюнъитиро Танидзаки (谷崎 潤一郎, Танидзаки Дзюнъитиро), посвященный жизнеописанию четырех сестер из семьи Макиока. Повествование целиком сосредоточено на изображении частной жизни героинь, их внутреннего мира и характеров.

284

都市伝説 – буквально «Городские легенды»; также так называют отдельный самобытный жанр городских легенд (в основном разнообразных страшилок), свойственный исключительно Японии, основанный как на фольклоре и мифологии, так и на современных реалиях.

285

口裂け女 (буквально «женщина с разрезанным ртом») и ひとりかくれんぼ (буквально «игра в прятки с самим собой») – популярные детские страшилки, в разных вариациях нашедшие отражение в современной японской литературе и кинематографе.

286

先生 (учитель) – почтительное обращение не только к учителям и преподавателям, но также к врачам, писателям и вообще людям творческих профессий.

287

金継ぎ (кинцуги, «золотая заплатка») или 金繕い (кинцукурой, «золотой ремонт») – традиционная техника реставрации керамических изделий с помощью лака, смешанного с золотым, серебряным или платиновым порошком.

288

居酒屋, «кабак/пивная».

289

お気を付けてください, «берегите себя, пожалуйста».

Content

Анаит Григорян
Осьминог

鮹

Сноски