Тропами Яношика

ОТ АВТОРА

В книге «Свидетельство о Словацком национальном восстании» Густав Гусак с особой теплотой вспоминает об отношении повстанцев к советским воинам-освободителям: «Психологически и политически решающим было еще и то, что в организаторских группах были советские офицеры. Все восхищение, любовь и доверие к Советскому Союзу, к Советской Армии, к советскому народу, которые за годы войны накопились в словацком народе, нашли теперь выражение в отношении к советским офицерам, которые прибыли из СССР помогать Словакии в антифашистской борьбе. Мы не одни, здесь русские, они пришли нам помогать, они с нами! Советская Армия с нами!..» Так реагировали словаки в августе 1944 года на прибытие организаторских партизанских групп… Поэтому нигде в Европе не вырастали партизанские отряды так быстро, в такой благоприятной среде и при такой поддержке населения, как в Словакии.

В документальной повести «Тропами Яношика» рассказывается о людях разных национальностей, принявших активное участие в трудной борьбе словацких антифашистов, об огромной помощи советских партизан восставшей в 1944 году Словакии.

ОСТРОВ МИРА И ПОРЯДКА

Буковце, довольно большое местечко, заброшено в самые дебри Низких Татр. За названием своему селению предки, видимо, далеко не ходили, — строились в долине, поросшей вековыми кряжистыми буками, и тоже прозванной Буковецкой. Деревянные дома здесь срублены добротно, из достатка, на века. Лишь церковь да жандармская станица — эти две опоры всякого христианского государства — каменные.

Высокие лесистые горы с половины дня прячут солнце от жителей Буковце. Но живут буковчане той же «новой» жизнью, что и вся Словакия.

Утром и вечером буковчан убаюкивает заунывный звон церковного колокола: каждый день теперь кого-нибудь хоронят — в селе, или на фронте, по ком-нибудь справляют поминки. И почти каждый день слышится барабанная дробь. Старый усатый солдат на деревянной ноге идет по улице с барабаном и оглушает мирных жителей какой-нибудь вестью. Сегодня он требует всех от шестнадцати до двадцати пяти лет немедленно явиться в жандармскую станицу для отправки в Германию. Пробарабанит возле одного дома, поковыляет к другому, поскрипывая своей культей. Остановится возле калитки, ударит в барабан и громко, бесстрастно повторяет заученные слова, которые обрушиваются на головы людей словно смертный приговор.

На столбе между церковью и жандармской станицей установлен громкоговоритель. Слышно его в любом конце селения.

— Островом мира и порядка называет просвещенная Европа нашу маленькую благословенную страну. — Это выступает Йозеф Тисо, президент и первосвященник страны, «самый святой человек Словакии». — Бог миловал, война не коснулась наших сел и городов. Правительство великой Германии верит, что мы, как истинные дети божьи, будем и впредь благоразумны и верны своей идее.

Хотя говорил президент вдохновенно и красноречиво, его никто не слушал. Было не до того. Перед мрачным, средневековым каменным зданием жандармской станицы стоял большой, крытый брезентом грузовик. Под дулами немецких автоматов гардисты — словацкие фашисты подводили парней и девушек.

Зная нрав словацкой молодежи, автоматчики въехали в мирно спавшее село еще на рассвете, окружили его, выловили «добровольцев» и вот теперь сгоняли к машинам. А щеголеватый гардист в форме подпоручика пересчитывал их.

Безоружные парни и девушки молча влезали по железной лесенке в кузов. И, уже стоя в кузове, как-то виновато махали на прощание родным, которые безропотно, с горьким плачем провожали своих детей в неизвестность. В толпе повторяли одну и ту же успокоительную, все оправдывающую фразу:

— Ведь не на фронт!

Да. Молодежь увозили не на войну, где льется кровь и гибнут тысячи, а на работу в Германию. Однако и оттуда пока что никто не вернулся из первых, таких же вот «добровольных» наборов и не рассказал, что оно там и как.

В школе, которая находилась неподалеку, прозвенел звонок, и вскоре грузовик окружили дети, ученики начальных классов. День был по-настоящему весенний, теплый, поэтому ребятишки выбежали раздетыми.

Подошел и учитель, совсем еще молодой, но суровый с виду, сухощавый юноша, одетый что называется «с иголочки»: светло-серый костюм, белая твердо накрахмаленная сорочка и сверкающие на солнце перламутровые запонки.

Сначала он молча смотрел на гардистов. А потом сказал в раздумье, ни от кого не таясь, сказал так, будто находился в классе перед своими учениками:

— Неужели правы фашисты, что словаки — выродившееся и совершенно безопасное для них славянское племя?

Подпоручик, словно кур считавший парней и девушек, недоуменно посмотрел на него. Он пока еще не понял смысла сказанного. Однако дальнейший разговор учителя с окружавшими его людьми насторожил служаку глинковской гвардии. Благообразный старик, словно на похоронах стоявший со шляпой в руке, вдруг огорченно спросил:

— Это что ж, пане учитель, выходит мы уже не народ, а только племя?

— Выходит что так, пан доктор! Просто безропотные рабы! — накаляясь и все возвышая голос, заговорил учитель. — Гитлер считает нас покорным стадом баранов! По дюжине эсэсовцев прислал в большие города, и с нас хватит… — Кивнув на машину, он с презрением добавил: — Вот так же телят увозят на бойню!

Когда толпа глухо зароптала, подпоручик бросил подсчет и направился к учителю.

Чувствуя, что гардист не даст больше говорить, учитель почти закричал горячо и страстно:

— Да, нас не оккупировали! Во главе нас поставили иуду в сутане! Мы пожираем друг друга в угоду врагу. Какой же мы после этого народ? — Он повернулся к гардисту, который уже держался за кобуру. — Ну что вы смотрите на меня? Берите! Везите! За меня вы сразу получите повышение!

— Меня обязывает долг привлечь вас к ответственности, — обращаясь уже не к учителю, а к толпе, ответил гардист и подозвал двух автоматчиков. — Обыскать! В машину!

— Долг! Ха! Перед кем долг? — скептически покачал головой учитель. — Долг перед чужеземцами-захватчиками, извечными врагами Словакии? У честного воина может быть долг только перед своим народом!

Один из автоматчиков уже обыскивал смельчака, тесно окруженного школьниками, которые подняли вопль и визг.

Видя, что дело принимает нехороший оборот, благообразный старик решил вмешаться. Он высоко поднял руку, успокаивая расшумевшихся детей, и сказал подпоручику извиняющимся тоном:

— Господин офицер, пан учитель погорячился по молодости, простите его, пожалуйста…

Но гардист не обратил на эти слова никакого внимания. Напротив, заторопил автоматчиков:

— В машину!

Однако старик не отставал от него со своей просьбой. Доктора Зламала здесь знали все. И он силой своего авторитета хотел помешать расправе над учителем. Встал на пути гардистов, направлявшихся к машине.

Автоматчик, который только что обыскивал строптивого учителя, а теперь вел его, взглянул вопросительно на своего командира. Что, мол, делать? Подпоручик кивнул. И тогда гардист дулом автомата отпихнул старика.

От неожиданности доктор Зламал сильно пошатнулся, хватаясь руками за воздух, и упал навзничь.

Толпа ахнула и хлынула на гардистов. Вверх тотчас взметнулся автомат. Его подняла рука, на обшлаге которой выделялись перламутровые запонки. Всей своей железной массой оружие обрушилось на голову гардиста, свалившего старика.

Так учитель, выхватив у гардиста автомат, отомстил за доктора Зламала.

Ударом пистолета по запястью подпоручик выбил оружие из рук бунтаря. Началась свалка. Пользуясь суматохой, два дюжих парня подхватили учителя и поволокли сквозь разбушевавшуюся толпу. Тот яростно сопротивлялся, пока не понял, что тащили его свои же люди, и не к машине, а в кусты сирени, туда, где начинался городской парк.

Приближалась стрельба всполошившихся гардистов.

— Бегите, пане учитель! Бегите в горы! — оставив его, парни разбежались.

Учитель еще какое-то время раздумывал. Ему казалось неудобным убегать после того, как заварил такую кашу. Но в то же время он понимал, что оставаться на явную расправу нет смысла.

Пусть знают враги, каковы потомки непокорного Яношика! Нет, они — не безропотное племя, они — не рабы.

«К партизанам! — утвердилась в его голове мысль. — Только к ним». Он слышал, что в Горном Турце появились партизаны…

Все селение пришло в движение, лишь цестарь — старый дорожник Матей смотрел на происходящее, казалось, совсем безучастно. Он сидел на крыльце своего дома, построенного еще его дедом напротив жандармерии. Отсюда ему все было видно и слышно. Пока народ собирался, Матей клепал свою старую лопату, не обращая внимания на проходящих мимо, которые поругивали его. Пусть считают деда глуховатым, пусть думают, что злая ругань не доходит до него. Но едва из школы вышел учитель, Матей перестал стучать, начал прислушиваться, делая вид, что точит лопату. А увидев свалку и услышав стрельбу, взял свою лопату, сел на велосипед и укатил из селения.

Жена, смотревшая ему вслед, даже порадовалась — пусть едет подальше от греха.

Спокойно Матей ехал только по селению, а когда дорога повернула в лес, он так погнал свой хорошо раскатанный велосипед, словно за ним гнались. И остановился лишь за виадуком, на крутой горной тропинке. Здесь он бросил велосипед в кусты, а сам торопливо пошел в гору.

Пройдя с километр по крутой, мало хоженой тропинке, Матей остановился, оглянулся и, достав небольшой вороненый пистолет, выстрелил дважды. Потом зашагал еще быстрей все вверх и вверх по лесистой горе.

Через полчаса запыхавшийся Матей прислонился к стволу бука, чтобы передохнуть. И тут увидел того, к кому так стремился, — Вацлава, связного партизанского отряда, совсем еще юного, очень расторопного паренька. Ему-то он и пересказал все, что произошло в местечке. А также попросил передать командиру свое мнение насчет того, как поступить с гардистами, когда они будут возвращаться в город.

На прощание, как и при встрече, старик с юношей деловито пожали друг другу руки. Затем они разошлись, вернее, разбежались. Связной поспешил в отряд, Матей — к велосипеду. Пистолет он спрятал в дупле — на тот случай, если его выстрелы привлекли чье-нибудь внимание. Теперь если кто-то и встретится, можно сказать, что слышал, как стреляли, но кто — не знает. Побежал в горы, да не догнал.

Выбравшись на дорогу, Матей аккуратно пристроил велосипед под дубком и принялся за дело. Он носил гравий в выбоину, которую в этом месте целое лето не заделывал специально, потому что была она у самой партизанской тропинки.

И когда промчались три грузовика — первые два с молодежью, последний с охраной — он даже не разогнул спины, чтобы посмотреть им вслед. Только подумал: «Если этим хлопцам и девчатам помогут здесь, в дороге, а не дома, не за что будет наказывать их родителей».

Старый Матей не был ни коммунистом, ни подпольщиком. Просто, как честный словак, он ненавидел фашистов и всех, кто им прислуживал. К тому же с немцами у него были свои давние счеты, еще с прошлой войны. Оттого и стал помогать тем, кто боролся против немцев. Предложил он свои услуги связного и поставщика продовольствия.

— Желаю вам удачи, горные хлопцы! — вслух сказал Матей, едва машины скрылись за поворотом, и опять взялся за свою лопату…

Пуля настигла учителя у моста через речку. В первое мгновение ему показалось, что левую руку оторвало начисто. Он упал. Ползком добрался до перил. А услышав топот сапог по мосту, бросился в воду.

Гардисты долго еще стреляли. Потом решили, видимо, что раз беглец не всплыл, значит, утонул.

Учитель же спасся — притаился под мостом, между двумя сваями. Чтобы не смыло водой, он держался за железную скобу. Для него теперь важнее всего было уловить момент, когда кто-нибудь из преследователей заглядывал под мост. Приходилось каждый раз при этом погружаться с головой в воду. А тут еще боль в руке… Оторвись он от сваи, его вынесет на середину реки, где не будет никакого спасения. К счастью, он с детства чувствовал себя в воде не хуже, чем на суше, мог свободно плавать, пользуясь только одной рукой.

Преследователи наконец-то угомонились — их позвал протяжный гудок автомобиля. Гулко топая по мосту, они побежали на этот зов.

И тут откуда ни возьмись под мост влетела лодка.

— Пане учитель!

Это был один из тех парней, что помог учителю выбраться из толпы, сын лесоруба Пишта Седлак.

Он буквально выхватил раненого из воды, уложил на дно лодки и, прикрыв своим плащом, погнал ее вниз по течению, поближе к прибрежным ветлам, низко наклонившимся над водой.

Когда автомобиль с гардистами проезжал по мосту, на реке уже не было никого.

— Пане учитель, вы сделали доброе дело, — заглянув под плащ, проговорил Пишта. — Многие хлопцы из машины разбежались!

— Боюсь, что теперь гардисты учинят расправу над их родителями, — вздохнул в ответ учитель.

— Тогда они восстановят против себя весь народ.

Пишта причалил к берегу, сплошь заросшему ветлой. Сорвав с себя нижнюю рубашку, он перевязал руку учителю. При этом, откровенно сказал:

— Рана не опасная, но болеть будет долго. Надо вас устроить в таком месте, куда можно привести врача. Вы много крови потеряли.

— Мне бы к мельнику, тут по реке с километр… Он мой хороший знакомый… — сказал учитель.

Пишта отрицательно качнул головой.

— Вам ни к одному из своих знакомых, пане учитель, заезжать нельзя. Особенно на берегу реки.

— Почему?

— Везде вас будут искать.

— Но ведь они считают меня утонувшим!

— Гардисты и жандармы — да. А фарар — нет.

— Кто, кто?! — встревожился учитель.

— Наш фарар, пан Брудни. Он видел нас в лодке, когда шел по берегу реки, а мы только-только выплыли из-под моста. Черти его преосвященство на прогулку носили!

— Он тебя узнал?

— Да, узнал.

— Пишта, что же будет с тобой?

— Со мной будет то, о чем я все лето мечтал. Я уйду в партизаны, — ответил парень, не задумываясь. — Мне бы только устроить вас, а уж я не пропаду. — При этом он поднял полу своего пиджака и показал на торчавший за поясом пистолет.

— Значит, мечтаем мы с тобой об одном и том же, — с облегчением признался учитель.

— Если б не фарар, никто бы и не подумал, что вы, может быть, живы. А теперь трудней.

— Да, не такой он человек, чтобы промолчать, — согласился учитель.

— Фарар, конечно, уже сообщил, и нас ищут.

— Тогда надо немедленно уходить из лодки, а ее затопить. Первым делом они обшарят речку.

Пишта перегнал лодку в лозняк под осыпающейся скалой. Здесь он помог учителю выбраться на берег, а сам принес несколько больших камней и, накренив лодку, чтобы она зачерпнула воды, затопил ее. Лодка погрузилась на дно. Теперь заметить ее мог только Пишта.

И тут вдруг раздался звонкий стрекот моторной лодки фарара. Ее сразу можно было определить по звуку. Учитель, услышав стрекот, заспешил, но оступился и подвернул ногу.

— Надо поскорее уйти от берега, — торопил Пишта. — Что с вами?

— Нога… Не могу ступить…

— Я вас понесу!

Учитель запротестовал было, но Пишта взвалил его на плечи и понес вверх по горному ущелью, густо поросшему лесом. Метров через двести учитель попросил опустить его на землю.

— Нельзя еще, пане учитель, — тяжело дыша, ответил парень. — С километр отойдем, потом.

— Надорвешься.

— Видели б вы, какие бревна я ношу с отцом в лесу!.. — Он продолжал пробираться вдоль небольшого, но шумного ручья, стремительно бежавшего в речку.

— Я попробую сам идти. С твоей помощью…

Стрекот моторчика лодки вскоре пронесся мимо ущелья, по которому уходил Пишта со своей ношей. Лодка удалилась. Пишта опустил учителя на траву.

— Запомните, пожалуйста, пане учитель, если пойдет облава, главное — не выдать себя неосторожным движением, шелестом ветки или кашлем. Если заметим кого в лесу, заляжем и замрем на месте. Рядом пройдут, не увидят.

Немного отдохнув, Пишта и учитель пошли дальше…

На скале, огромной глыбой висевшей над дорогой, партизаны выбрали три точки, с которых шоссе обозревалось метров на триста вперед и назад. Винтовки зарядили зажигательными патронами, каждый залег за своим камнем.

Тяжелый надсадный гул автомобилей слышался уже с полчаса. Но на дороге пока ничего не было видно. Здесь самый крутой подъем. На перевал машины поднимаются перегретыми, обессилевшими. А эти, видно, так перегружены, что совсем теряют скорость.

Все ближе зудящий вой перегретого мотора, запахло выхлопными газами. Очевидно дующий по ущелью ветер эти запахи бензинного перегара поднимает быстрее, чем сами машины взбираются на крутизну. Наконец треск и стрельба в моторе стихли, машина перешла на жалобное урчание — она выползла из-за скалы на пологую часть асфальта. Это был большой крытый грузовик. За ним такой же второй. И лишь через некоторое время показался открытый грузовичок, в кузове которого сидело восемь гардистов с автоматами, нацеленными на шедшие впереди машины. Наверное, гардисты боялись, что парни, не решившись убежать там, в родной деревне, здесь могут броситься врассыпную. На такой скорости спрыгнуть ничего не стоит…

Два винтовочных выстрела со скалы, и грузовичок с гардистами загорелся. Автоматчики выскочили из машины, залегли. Они подняли стрельбу, ни во что не целясь, так как не знали, кто и откуда выстрелил. А тем временем первые два грузовика скрылись за поворотом дороги, огибавшей скалу.

В машину, за которой укрылись гардисты, полетели гранаты.

Когда рассеялся дым, партизаны увидели двух убегавших черномундирников. Прозвучали одновременно два винтовочных выстрела, и черномундирники распластались на глянцевито блестевшем асфальте.

Первые две машины, благополучно обогнув опасную скалу, вынуждены были остановиться перед каменным обвалом. Шоферы и сопровождающие гардисты, которые уже поняли, в чем дело, бросились наутек. Однако им пришлось поднять руки по приказу партизан.

Грузовики все еще нетерпеливо подрагивали от рева моторов. Они густо чадили черным смрадом. Из их крытых кузовов неслись неистовые крики. Вот задняя дверь первой машины распахнулась, и из нее стали выскакивать парни, а за ними девушки. Несколько парней открыли двери второй машины. Молодежь и оттуда повалила на дорогу. Вырвавшись на волю, парни и девушки бросились вниз, с дороги.

— В горы! Вверх! — закричал стоявший на середине дороги черный от загара парень с белыми усиками и почти такими же белыми волосами.

Он начал громко объяснять, что по ущелью далеко не уйдешь, что надо подниматься вверх, по скале, куда гардисты не посмеют сунуться, раз оттуда их обстреляли. Но его никто не слушал, все бежали туда, где можно было быстрее скрыться. Подошел к нему только один, невысокий, коренастый парень с черной шевелюрой и бледным лицом. Оба с сожалением посмотрели вслед убежавшим вниз ребятам и начали карабкаться вверх по уступам скалы.

С горы к ним спустился человек в красноармейской форме, с алой лентой на пилотке.

— Пойдете с нами или вернетесь домой? — спросил он по-русски, обращаясь к обоим сразу.

— Товарищ? — спросил белоусый, пытливо глядя в глаза незнакомцу. — Партизан?

— Русский? — уточнил чернявый.

— Да, — подтвердил партизан.

— С тобой пойдем! — заулыбался белоусый. — Только мы без оружия. Дома-то у нас кое-что припрятано…

— Вам нельзя возвращаться домой за оружием, — коротко ответил русский. — Давайте знакомиться. Я — Высоцкий Иван.

Белоусый назвался Богумилом, чернявый — Мятушем.

Спустились со скалы еще два партизана в форме словацких солдат. Иван Высоцкий отдал Богумилу свой автомат. А словаки дали им по гранате.

— Это вам для начала. Надо собирать остальных ребят, — сказал Высоцкий. — Если хотите, идите к нам, а лучше воюйте пока отдельной группой.

— У нас нет командира, — смутился Богумил.

— Командира вам дадим, а может, и еще чем-нибудь поможем. Где бы вас пристроить?

— В горах я знаю одну надежную колибу, — сказал Мятуш. — Она в скале.

— Это далеко отсюда? — спросил один из партизан.

— Километров семь. В ущелье, у родника.

— Добро, — кивнул Высоцкий. — Мы вас там найдем. Это место я, по-моему, тоже знаю. Там даже роспись моя осталась.

Колиба, у которой собрались парни и девушки, освобожденные партизанами, представляла собой хижину, выложенную из камней под большой скалой, нависшей над ручьем — бурно пенистым притоком Грона. Делали ее летом, камни скрепляли глиняным раствором. Поэтому в колибе не было ни одной щелки, и ветер мог проникать только в дверь, завешенную куском брезента.

Кто сделал это жилье, когда? Не знали даже самые старые жители Буковце. Дед Богумила, лесник, рассказывал, что прятались здесь и невольники, бежавшие из Турции, и лютеране, и революционеры — все, кто скрывался от неугодной власти, от цепей да тюрем. Стены пещеры и потолок были закопчены до черноты. Густой запах копоти жилья, топившегося по-курному, смешивался с запахом плесени и создавал атмосферу куреня первобытного отшельника. Жить в этой колибе можно было, видимо, даже зимой. Но только вдвоем, от силы втроем. А двадцать парней, собравшихся к вечеру вокруг своего вожака Богумила, не могли в ней поместиться. Долго и шумно советовались они, что делать, да так и уснули под большой елью. Там и нашел их утром Иван Высоцкий. Он был не один. С ним пришел словацкий капитан, высокий, красивый брюнет.

— Зовите меня просто Владо, — сказал капитан, когда все перезнакомились. — А сержант Высоцкий будет вашим командиром.

Парней больше всего интересовало, где взять оружие и с чего начинать партизанскую борьбу.

— Начинайте с шалашей, — ответил Владо. — Все идите делать шалаши! Только Богумил и ваш командир останутся. Нам тут посоветоваться надо…

ОГОНЕК В ЛЕСУ

Захолодало, задождило. Во всем лесу не осталось места, где можно было бы укрыться от непогоды.

Большое несчастье оказаться в такую пору без крова! А сколько теперь людей пробирается по горам и лесам. Как подсолнухи к солнцу, тянутся они на восток, в сторону фронта.

Жалко этих бездомных. Однако власти запрещают им помогать. Заставляют с заходом солнца запирать дома на все запоры.

Но Эмиль Фримль, лесничий, живший в горах далеко от деревни, с самого начала войны настежь распахнул двери своего дома для всех, кому нужно убежище, тепло и пища. Маленькая и какая-то тихая жена его Ружена, хотя и боялась гардистов, но полностью разделяла отношение мужа к людям, скрывавшимся от фашистских прислужников. Никогда не спрашивала она, кто к ним пришел, кормила, если чувствовала, что человек голоден, давала одежду, если видела, что обносился.

С началом минувшей осени, когда появилось много русских военнопленных, бегущих из германских лагерей, Эмиль и Ружена стали оставлять на всю ночь огонек в чуланчике, окно которого выходило в лес. Специально для тех, кто пытался приблизиться к селу. На этот-то одинокий огонек поздним дождливым вечером и вышли Пишта с учителем Рудольфом. Подходили они очень осторожно и нерешительно. Ветер ныл, со свистом продувал мокрую одежду, пробирал до костей и гнал бездомных к огоньку.

Они остановились в десяти метрах от окна, долго прислушивались, цепенея от холода.

Наконец Рудольф решился. Пробрался к светящемуся оконцу, тихо постучал.

— Кто там? — раздался приглушенный мужской голос.

— Откройте… Свои…

— Уж год как не стало у меня своих на белом свете, — нарочито громко ответил хозяин, направляясь к двери. И продолжал уже в сенях, перед самой дверью: — Приказано никого не пускать! Откуда я знаю, кто вы? Разный сейчас народ ходит…

— Пан Фримль, это я, Рудо Бурда.

— Ежишь Марья! Кто это? — встревожилась и хозяйка.

— Рудо Бурда, сын Франтишека, чеха, с которым я сидел в тюрьме, — пояснил хозяин. — Завесь окна. Это и правда свои…

Настежь распахнулась дверь. Точно к родному сыну выбежал хозяин к юноше, обнял его, мокрого, приглашая вместе со спутником в дом.

На маленьком кухонном столике под иконами уже горела керосиновая лампа. Было тепло и уютно. Рудольф с Пиштой остановились у порога, по-детски радуясь теплу и уюту.

Ружена послала мужа в комнату найти сухую одежду для промокших насквозь путников, а сама быстро разожгла дрова в крохотной, почти игрушечной железной печке, похожей на маленький белый паровоз. Поставила на огонь кастрюльку с водой, достала большую глиняную миску и начала месить в ней тесто, приговаривая:

— Да вы проходите! Садитесь! Отдыхайте!

— Это вот Пишта, — представил учитель своего друга, одной рукой выжимая свой мокрый берет на выстланный жженым кирпичом пол. Вторая рука его была подвязана к шее белой тряпкой из рукава нижней рубашки. — Из-за меня он стал бездомным.

— Но он родом не из наших мест? — пристально глянув на Пишту, спросила хозяйка.

— Он мадьяр из Донавы, — объяснил учитель.

— Это где-то очень далеко. Я и не слышала о таких местах, — созналась Ружена.

— На краю Мадьярска. Отец его бежал к нам еще до войны, его за политику преследовали… — Рудольф прикрыл рукой красные от усталости глаза. — Там у них горы такие же, как и у нас.

— Горы такие же, и леса такие, и беда у нас одинаковая, — сказал хозяин, входя на кухню с кучей белья. — Нельзя дальше так жить! Рубашки целой не осталось… Все рваные, с заплатами.

Учитель постарался его успокоить.

— Мы с Пиштой теперь ко всему привычны. Только вот от чистого белья совсем отвыкли за время скитаний по лесам да горам.

— Идемте сюда, — хозяин повел их в темный угол, за деревянный, источенный червями посудник. — Переодевайтесь. Рудо, ты ранен? Давай посмотрю, что там у тебя…

— Вот теплая вода, промой рану, — подсказала хозяйка. — А на полке в склянке мази немножко осталось.

— Мазь эта — лучшее средство для ран. Ее у нас пасечник делает, — говорил Эмиль, снимая повязку с руки учителя. — О-о, как разнесло! Все плечо красное!

— Знать бы, что не нагрянут, согрела б воды помыться, — вздохнула Ружена.

— Нет, нет, пани! — возразил Рудольф. — Ни в коем случае! Гардисты, наверное, и по ночам ходят.

Эмиль уточнил:

— Обычно они являются через день. Вчера были в деревне чуть попозже этого. Тут у нас аресты идут поголовные. Даже мальчишку одного взяли.

— Подлые, продажные трусы! — со злобой процедил учитель. — Уже за детей взялись!

Через несколько минут Рудольф и Пишта вышли из-за шкафа во всем сухом, обутые в комнатные тапочки.

Вода в кастрюльке уже кипела. И хозяйка, держа в руках деревянный кружок, на котором лежало тесто, ножом бросала в кипяток маленькие галушки. Делала она это до того ловко, что Пишта залюбовался легкими кусочками теста, летевшими в кастрюлю. Он так хотел есть, что невольно сглотнул слюну.

Когда галушки сварились, Ружена накинула дождевик и вышла из дома. Эмиль сказал, что она постоит на тропинке в селение. В случае чего, предупредит… Так что не волнуйтесь.

Положив на стол янтарный ощипок — фигурку голубя, сделанного из брынзы и прокопченную на буковом дымке, поставив бутылку сливовички, хозяин говорил с гостями о том, о сем, стараясь не расспрашивать об их личной судьбе в надежде, что расскажут сами.

Молчаливого, смуглолицего Пишту он видел впервые. Однако тот пришел вместе с сыном человека, которого Эмиль хорошо знал. И этого было достаточно, чтобы принять его, как родного.

С Франтишеком Бурдой, отцом Рудольфа, Фримль сидел в знаменитой Елавской тюрьме по одной и той же статье, которой ни в одном кодексе не было. Однако с тридцать девятого года она стала самой «модной» в Чехословакии и называлась коротко: красная пропаганда.

Хозяин, как в праздник, накинул на плечи свой черный суконный пиджак, натянул сапоги, которые вот уже год не обувал.

— А ты, Рудо, очень изменился, — заметил хозяин, покачивая головой. — Сколько тебе теперь?

— Двадцать пять, — ответил юноша. — Но выгляжу старше. Это я знаю. За один день на десять лет состарился.

— Что случилось?

— В начале войны я учился в институте и работал на заводе. А когда завод целиком перешел в руки немцев, бросил все и убежал в лес.

— Это там тебя ранило?

— Нет. — Рудо встал и начал нервно ходить по комнатке. — Да что рана? Такую боль стерпеть можно! Вот когда вернулся из лесу в родную деревню, это была боль… Ночью иду домой. Не иду, бегу! Подбегаю, а его нет.

— Кого нет? — удивился хозяин.

— Дома! Нашего дома нет! — Рудольф развел руками. — Только куча золы, да яблонька обгорелая, как черный скелет.

Эмиль предложил сесть, выпить чашечку кофе, успокоиться.

— Бегу к соседям, они говорят… Если б вы слышали! — присев на краешек табуретки, продолжал Рудольф. — Говорят с ненавистью, точно плюют в лицо: «Пока ты служил там Гитлеру, делал пулеметы, из которых убивают славян, гитлеровцы чуть не повесили твоего отца». Хорошо, мол, он вовремя скрылся вместе с твоей матерью… Я потом везде их искал. Не нашел…

В комнате стало совсем тихо. Все долго, сосредоточенно молчали.

— Достал я документы на другую фамилию, устроился работать в школе. Так что теперь я не Бурда, а Крумаж. Все было хорошо. Да в Буковце случилось такое, что не сдержался, показал отцовскую натуру… — И Рудольф подробно рассказал о событиях в Буковце.

Когда Пишта и Рудольф поужинали, они стали собираться в путь. Хозяин предложил Пиште свои сапоги.

— Возьми!

— Такие новые? Что вы! Так нельзя! — отказался Пишта и потянулся к собственным разбитым ботинкам, лежавшим у порога бесформенными предметами.

— Не стесняйся, дружище! — подбодрил его Эмиль. — Тебе сейчас эта обувь нужнее, чем мне. А нога у нас, вроде бы, одинаковая. Так что подойдут тебе мои сапоги.

— Дают — бери, бьют — беги, — усмехнулся Рудольф.

— Теперь это нам не подходит, — возразил Пишта. — Немец бьет, а мы беги? Бить надо, если тебя бьют! Пословица эта устарела.

— В этом ты, Пишта, прав! — похлопал его по плечу хозяин. — Но переобуться все же придется. Ботинки-то твои разваливаются. Бери сапоги. Да пойдем, я отведу вас в одно надежное место…

Под высокой, отвесной скалой — глубокое ущелье, заваленное огромными камнями. Когда-то часть скалы здесь обрушилась, и все заросло деревьями, да кустарником. Получилась непроходимая чащоба. У самого края обрыва стоят столетние сосны.

В укромном уголке ущелья, которому не грозит обвал, возвышается кряжистая, раскидистая сосна, окруженная молодыми елками да березами. Под ней, в густоте непролазной, Рудо и Пишта, шедшие за Фримлем, увидели небольшой деревянный домик с маленьким оконцем и узкой дверью.

Гостей еще далеко от домика встретил часовой, который замаскировался так, что, не окликни он, его бы не заметили.

На пилотке у паренька алела узенькая ленточка. И по ней Рудо и Пишта поняли, что это партизан.

Эмиль поздоровался с партизаном, представил его Пиште и Рудольфу.

— Русский, бежал из Германии. Николай Прибура организовал тут целый отряд.

— Они сами организовались, — смутился русский.

Узнав, что Рудольф чех, а Пишта мадьяр, Николай очень обрадовался этому. И когда вошли в домик, он прежде всего именно об этом и сказал.

— Чех? — настороженно спросил, сползая с нар, черноголовый парень небольшого роста. — Чех и мадьяр?!

— Да, да, чех и мадьяр! — радостно подтвердил Николай. — Теперь у нас полный интернационал!

На нарах лежало еще двое словаков — один в солдатской форме, другой в гражданском. И оба смотрели на русского с недоумением. Чему, мол, тут радоваться?

Но Николай-то не знал, что такого здесь еще не случалось, чтобы чех, мадьяр и словак мирно жили под одним кровом и занимались бы общим делом. Он послал одного из бойцов своей группы в дозор, а сам стал расспрашивать Эмиля о событиях на фронте.

— А вы что, радио не слушаете? — удивился тот, сам принесший сюда в свое время радиоприемник.

— Кончилось питание, — ответил Николай.

— Ну это поправимо. В следующий раз я принесу батарейки, а пока что вот, читайте. — И он достал из-за пазухи серый клочок бумаги.

Николай быстро пробежал глазами по мелким буквам листовки и возбужденно объявил:

— Сейчас же идем к линии фронта! Я уже совсем здоров… Вполне окреп… Ежо, собирайся! Дюро, скажи об этом Ондро и Яну.

Ежо прежде всего схватил листовку и начал читать вслух о том, что Красная Армия приближается к Карпатам.

— Наши бьют фашистов, а я тут отсиживаюсь! — Николай начал лихорадочно запихивать в рюкзак свои пожитки. — Все, хватит с меня!

— Товарищ Прибура, не горячись, — остановил его Эмиль. — Сядь. Да сядь же! Я давно собирался потолковать с тобой, теперь уж откладывать некуда…

Тот наконец-то сел, чтобы не обижать старшего товарища. Однако успокоиться никак не мог.

— Я ведь теперь совсем здоров! Жинчица — такая целебная штука… Лучше кумыса!

— Что такое кумыс? — тут же спросил Рудольф.

— Кумыс это… Ну как тебе сказать? Казахская жинчица из кобыльего молока. Казахи и киргизы кобыл доят, как вы овец. Только жинчицу варят, а кумыс просто киснет. Но жинчица, видно, еще целебней, меня она так быстро вылечила!

— Да, ты уже поправился, — признал Эмиль. — Я очень боялся за тебя, ты же от ветра качался.

— Теперь надо поскорей к фронту!

— Скажи-ка, товарищ Прибура, у вас что, на Украине да в Белоруссии фашисты лучше наших? — в упор спросил его Эмиль.

— Как это? — оторопел Николай. — По-моему, везде они одинаковые! Звери, а не люди…

— Так почему ты не хочешь их здесь уничтожать?

Николай пристально посмотрел на него.

— Но ведь нас мало! Нужен хорошо вооруженный, сильный отряд. В этом я уже убедился.

— Правильно! — согласился Фримль. — Вот и ищи горных хлопцев, партизан.

— Но где они? — вмешался Ежо. — Вот взорвали дорогу, а пойди, разыщи их!

— Найдем, — заверил его Эмиль и обратился опять к Николаю. — Я немного догадываюсь, где они…

— А почему целый месяц молчал? — вскинулся тот.

— Скажи тебе, так ты не стал бы лечиться, пошел бы на розыски! Ты же все время рвался к своим… Я понимаю…

— Правильно сделал соудруг, — поддержал Фримля пожилой словак, которого звали Мятушем. — Он все время рвется к своим, будто мы ему чужие.

— Я не убегаю один, наоборот, хочу, чтобы и вы со мной ушли, — оправдывался Прибура.

— Потерпи еще немножко. За недельку я найду отряд Владо.

— Сам пойдешь? — спросил Прибура.

— Зачем ходить? — Эмиль хитро улыбнулся. — Никуда я не пойду, а все узнаю. Наверное, еще при Яношике сложили пословицу, что от колибы до колибы горный ветер тайны носит…

Николай уже убедился, что Эмиль Фримль всегда говорит только правду, поэтому сразу поверил, что связь с партизанами будет. Но все же не терпелось ему скорее куда-то идти, что-то делать.

— Ну, а сейчас чем нам заняться? — спросил он, горячась.

— Я принесу вам батарейки, слушайте радио, — спокойно ответил лесник.

— Какая польза людям от того, что мы слушаем! Если б хоть записывать сводки, да распространять! Вон какие события, а люди ничего не знают…

— Кое-что они уже знают, — успокоил Николая Эмиль.

— Коля, ты меня надоумил, — загорелся Ежо. — Надо достать машинку и печатать листовки!

— Не вздумайте! — сердито предупредил Фримль. — Еще попадетесь с этой машинкой… Недельку подождите меня. Только неделю.

— Слово! — Николай клятвенно поднял сжатый кулак, как обычно делали словацкие рабочие.

Темнело. Чабан Лонгавер ожидал Фримля в условном месте, среди густого березняка. Вынув топор из-за пояса, он начал рубить дерево. Делалось это на тот случай, если кто-либо увидит их вдвоем: будет похоже, что лесничий поймал браконьера.

— Добрый вечера Мило, — приветствовал Лонгавер подошедшего лесника и водворил топор на свое место, за пояс.

Убедившись, что в лесу никто их не видит, сразу перешел к делу, стал расспрашивать о группе партизан Николая Прибуры.

— Николай прочитал последнюю сводку и рвется на восток, — огорченно ответил Фримль. — Вся группа, конечно, потянется за ним.

— Но он же еще слаб!

— Ты давно его не видел. Он выздоровел и окреп. Рвется в бой. Боюсь, что не дождется меня, уйдет к фронту.

— Нет, ему придется идти на запад, а не на восток, — сказал чабан.

— Как это?

— Помнишь тот разговор о Горегронье? Вот и пошли их разок с листовками…

— О, этому они обрадуются! По-моему, они согласны будут ходить без отдыха, только было бы с чем.

— Долго ходить туда не придется. Скоро там будет создана новая группа взамен арестованных.

— А из тех, что же, так никто и не вырвался из тюрьмы?

— Спасти удалось только двух… Попроси ребят пусть листовки отнесут, а там подготовим воззвания.

Фримль попутно рассказал о новичках, отведенных к Николаю. Лонгавер, не задумываясь, сказал, что он приветствует такой интернационал и надеется, что Николай сумеет сроднить этих разных людей. Он встал:

— Ну, хорошо. Передашь им листовки. Николаю строго-настрого закажи появляться в населенных пунктах. Пусть он только руководит группой. Его обязательно надо удержать от ухода на восток. Тех, кто бежит из Германии, нужно собирать в отряды. Это самые надежные, самые непримиримые к фашизму люди. Наши многому у них научатся. А продуктов мы подбросим.

Радуясь, что партизанская семья увеличилась, Николай Прибура сразу же расширил нары. Сам сделал перевязку Рудольфу, стал ухаживать за ним как заботливая медицинская сестра.

Все было бы хорошо, если б не Ежо. Тот отчего-то поскучнел, стал раздражительным, разговаривал неохотно. На вопросы Николая, что случилось, просто отмалчивался.

— Ты, может быть, не доверяешь новичкам, — спросил, его Прибура наедине.

— Было бы кому доверять! — буркнул Ежо. — Когда это богатеи чехи делали добро для словаков? Ты ничего ведь не знаешь… А мадьяры? — еще злее продолжал он. — Феодалы!

— Что-то не похож этот замученный Пишта на феодала! — оборвал его Прибура.

— А ты историю почитай! Кто грабил Словакию и Моравию? Мадьяры!

— Да не такие же, как Пишта!

— Ну, конечно, настоящие феодалы!

— То-то же! А чего ж ты на этого взъелся? — Николай посмотрел прямо в глаза Ежо. — Отец Пишты и дед, а, может, и прадед были шахтерами. Чего у них общего с феодалами? Разбираться же надо!

— Все равно мадьяры…

— Ну знаешь! Чему вас только в школе учили?

— Этому и учили, — огрызнулся Ежо.

Николай прекратил неприятный разговор, чтобы избежать ссоры, а про себя решил обязательно переговорить обо всем с Фримлем.

Эмиль пришел как раз в тот же вечер. Он был такой веселый, словно кончилась война, и на всей земле воцарился мир.

— Ну, как вы тут? О-о, нары расширили! Здесь теперь можно еще двоих поместить.

— Погода плохая, может, кто и забредет, — сказал Николай. — Мы будем рады, особенно если с автоматом.

— Как твоя рука, Рудо? — спросил Фримль.

— Уже почесывается, значит заживает, — улыбнулся тот.

— Вот и хорошо.

Фримль развязал свой рюкзак, вытащил оттуда три пачки листовок, отдал их Николаю и сказал, куда надо отнести и как себя при этом держать.

— Насчет осторожности меня предупреждать не стоит, — заметил Прибура. — Под шальную пулю голову не подставлю, да и других не пущу. А сейчас надо бы об одном деле поговорить…

Ежо, словно почувствовав, что речь пойдет о нем, закутался в одеяло и втянул голову в плечи. Жаль его, конечно, но ведь молчать тоже нельзя.

— В бой, на задание можно идти только с тем, кому доверяешь, — начал Николай. — А тут… — Он замялся. — Тут вот что получается… Когда я учился в школе, считал: Чехословакия — это одно государство, чехи, словаки и мадьяры, это, как у нас украинцы, белорусы и русские…

— Э, чловьече! — качнул головой Эмиль, — больше и не говори, мне все уже ясно… Догадываюсь, что тут у вас заварилось… Чего ж вам делить-то? — Он обвел всех добрым отцовским взглядом. — Вот вас только четыре нации и не помирились…

— Разве мы ссоримся?! — вспыхнул Ежо.

— Я понимаю, что вы не ругаетесь. Может, даже помогаете друг другу. Но семьи, дружной, настоящей семьи не получается. Так ведь?

— Это правда, — подтвердил Рудольф.

Пишта виновато кивнул. Остальные промолчали.

— Видишь, Николай, было это и у вас. Может, ты знаешь об этом только из книг. А я когда-то пешком прошел половину России. И насмотрелся и наслушался, — сказал Фримль. — Богатые натравливали народ на народ. Устраивали всякие погромы, резню. И доставалось от этого только бедным. У вас с этим покончено, у нас еще продолжается. Гитлеру да Тисо это только на руку…

И тут первый раз за пять дней молчун Пишта задал вопрос:

— Товарищ Прибура, неужели у вас теперь богатых нет совсем?

Николай от удивления высоко поднял брови:

— Ты этого не знаешь?

— Я учился только один год… — ответил Пишта. — Значит, у вас богатых нет ни одного?

— Конечно!

— И все люди живут дружно?

— Как братья!

— А мадьяры тоже братья?

— Конечно же!

— Тогда возьми меня после войны в Москву! Родни у меня все равно теперь нет, и дома нет. Дом наш спалили, родных вывезли в Бухенвальд. Оттуда ведь не возвращаются…

— Хорошо, если ты так хочешь, я возьму тебя с собой, — пообещал Николай. — Тебя у нас примут, как родного. Будешь учиться.

— Не горюй, Пишта, — постарался успокоить простодушного парня Фримль. — У нас здесь жизнь тоже пойдет совсем по-другому. Не будет никакой разницы между чехами, словаками и мадьярами. А сейчас… — Он строго посмотрел на Ежо. — Сейчас, Ежо, надо выбросить из головы кое-что из того, чему тебя научили в нашей школе. Ясно? С Рудольфом ты можешь смело ходить на любые дела. Я с его отцом два года делил горе горькое.

Ежо придвинулся к огоньку. Но не смотрел никому в глаза. Он чувствовал себя неловко.

Понимая, что крутой поворот в отношениях Ежи, Рудольфа и Пишты сразу невозможен, Фримль решил не торопить события. Все придет в свое время. А пока, раз Рудольф еще слаб и с ним нужно кому-то оставаться, в Горегронье пойдут без него, двумя группами. Одну группу поведет Николай.

ЗВЕЗДА ЛОНГАВЕРА

Жителей села Полевка очень тяготило, что вторые сутки дождь лил почти без перерыва, а ночи были так черны и страшны, что никто за порог не смел выйти.

Зато Ежо и Николай торжествовали: лучшего времени для их дела и не придумаешь! Они по всему селу расклеили листовки. И вот вдоль железной ограды, обсаженной акацией, подкрались к большому зданию, где засели представители власти словацких фашистов. Прильнули к холодной мокрой ограде, метрах в десяти от парадного входа, над которым желтел огонек, освещавший тротуар и дорогу, и стали прислушиваться. Судя по голосам, людей в здании было немало. В противоположном конце дома слышались пьяные крики, пение.

Распахнулась дверь. Вышли три щеголеватых гардиста. Громко разговаривая, они зашагали по тротуару мимо затаившихся под акацией партизан.

— Пора! — шепнул Ежо.

— Надо узнать, где стоит часовой, — так же шепотом отозвался Николай. — Он, видно, на крыльце спрятался от дождя.

Недалеко загудела автомашина и вскоре подкатила к освещенному подъезду. Двое вышли из нее. Закрываясь плащами поверх военных мундиров, вбежали в дом по мокрым ступенькам освещенного крыльца. Кто-то рявкнул: «Наздар!»

Так приветствуют друг друга гардисты. Значит, часовой действительно стоит на крыльце.

Автомашина откатила от подъезда в тень, пофырчала немного и заглохла. Хлопнула дверца. Шофер последовал за приехавшими. Теперь приветствия не последовало. Однако щелкнули каблуки часового. Видно шофер не гардист, а простой парень… Это было важно знать партизанам.

— К машине!

Николай первый выбежал из-под акации. За ним — Ежо.

— Куда ты! — проговорил Ежо, когда тот, открыв дверцу, влез в автомобиль и распорядился:

— Прячься за машину!

Не успел Ежо исполнить этого приказания, как Николай вылез из кабины уже на другую сторону.

— Что ты сделал? — испуганно спросил Ежо.

— Положил в инструментальный ящик несколько листовок.

Ежо был в восторге. Ему самому захотелось добавить что-нибудь к этому отважному поступку друга, но тут он забеспокоился:

— А вдруг шофер их просто сожжет?

— Может… — грустно согласился Прибура.

— Придумал! Придумал! — радостно прошептал Ежо.

Достал из кармана карандаш, вытащил из-за пазухи одну листовку и, прижав ее к стеклу дверцы, начал писать на обратной стороне.

— Ты что? — схватил его за руку Николай.

— Не толкай!

— Кто-то идет!

— Сейчас!

Догадываясь, что именно хочет сделать Ежо, Николай снова беззвучно открыл дверцу кабины и приподнял сиденье шофера.

Ежо бросил туда листовку. И когда распахнулась парадная дверь, друзья уже были на другой стороне улицы…

Остановились они только за селом.

— Скажи теперь, что ты там намудрил? — спросил Николай.

Дождь продолжал лить, порывистый ветер насквозь продувал мокрую одежду. Но что все это значило в сравнении с той радостью, которая согревала не меньше, чем самый жаркий костер?

— Я… написал… шоферу… — отдуваясь после каждого слова, проговорил Ежо.

— Так и знал, что ты пишешь ему. Что ж ты там?..

— Приказал все листовки раздать шоферам. «Соудруг, шофер, — написал я. — Приказываю…»

— Ну, Ежик, ты родился партизаном! — хлопнул друга по плечу Николай.

— Теперь куда? — пропустив похвалу мимо ушей, спросил Ежо.

— Надо скорее обсушиться, а то заболеем.

— Тогда — к цестарю в Кралеве.

— Где это?

— В соседней деревне. Горар говорил: если что случится, зайдите к Шмондреку, его зовут Милий.

— Раз его знает горар, идем!

Цестарь Шмондрек Милий оказался очень старым, согнутым и каким-то замшелым.

Переступив порог кухни, в которой светила небольшая электрическая лампочка, Ежо сказал хозяину, что они от Эмиля. Старик даже не поприветствовал их, открыл дверь спальни и разбудил своих внуков — девушку и двух мальчишек-подростков.

— На дорогу! — шепнул Милий девушке, видно уже привыкшей к такой команде. — Чуть что, сразу сюда!

Девушка тут же ушла за дверь одеваться. А мальчишки, спавшие на диване, вставали неохотно, однако с большим любопытством рассматривали двух вымокших до нитки пришельцев. Заметив за спиной одного из них автомат, заторопились.

Лишь когда девушка и мальчишки ушли, старик заговорил с нежданными гостями.

— Раздевайтесь, хлопцы! — Он затопил печку. — Вам надо немножко в горячей воде погреться и в сухое переодеться. А то чего доброго, хвороба нападет.

— Что вы! Зачем столько хлопот! — запротестовал было Николай. — Нам только обсушиться бы.

Но Милий был непреклонен:

— Цо ты знаешь! В такой холод и пропасть не долго. Жаль цо моей бабки нет, в городе ночует. Она все это живее, чем я, сделала бы.

Старик принес в комнату огромную жестяную ванну, налил в нее горячей воды из бака, вмазанного в печку, и загнал гостей в воду.

Когда старик вышел зачем-то в сени, Николай спросил:

— Ежо, а почему он говорит не так, как вы, а все цо-цо?

— Это значит, что он цотак, из города Земплина. Там все говорят «цо», а мы — «чо»…

Вернулся старик со стопкой белья.

Как не хотелось сначала ребятам лезть в ванну, зато с такой же неохотой вылезли они потом из нее. Оделись в чистое хозяйское белье и сразу захотели спать.

— Ужинайте и сосните, — предложил старик.

— Что ж это, ваши ребятишки всю ночь не будут спать из-за нас? — попытался отказаться от заманчивого предложения Николай.

Милий успокоил его:

— Они днем выспятся!

Он подал на стол хлеб и суп. А сам присел на краешек табуретки.

Николай ел быстро и все посматривал на старика. Почерневшее от времени лицо цестаря было изрезано такой густой сетью морщинок, что все оно — и на щеках, и вокруг рта, и даже на висках напоминало пересушенную грушу. Щупленькая бородка и коротенькие усы курчавились, как мох, а большие серые брови тяжело свисали, словно усы. Из-под этих тяжелых бровей смотрели на ребят спокойные, проницательные глаза.

«Можно ли полностью доверять этому человеку?» — думал Николай.

Словно угадав его мысли, Милий заговорил:

— Ты, хлопец боишься за свое оружие? Не бойся. У меня ночевали не такие… Где-то они теперь? Сохрани их в пути Ежиш Марья! — и он повел гостей в спальню.

За время скитаний по Чехословакии Николай не раз попадал к таким же вот добрым людям. И всегда чувствовал себя у них в безопасности, хотя про осторожность не забывал.

Уснул Николай у старого цестаря рядом с Ежо сном человека, вернувшегося в дом родной после долгих скитаний.

Немного радостных минут было в жизни Прибуры после разлуки с Родиной, поэтому пробуждение в доме Шмондрека запомнилось навсегда.

Снилось ему что-то хорошее. Будто шел он где-то по лесу. И вдруг очутился в родном селе. Видит — на завалинке возле хаты сидит старый-престарый дед и играет на каком-то необычайном инструменте. И так играет, что сердце загорается. Николай проснулся.

Открыл глаза, а возле него цестарь Милий. Держит под мышкой что-то похожее на кузнечный мех, а в губах трубку, рукой мех раздувает и играет.

Все как в сказке. И замшелый старик и его почерневший от времени, потрескавшийся музыкальный инструмент.

Но что это за музыка? Как и во сне, так и сейчас, наяву, Николаю показалось, будто сердце его стало горячим, как огонь.

Проснулся Ежо и сразу вскрикнул:

— Гайда! Коля, это же гайда!

На молчаливый вопрос Николая Ежо ответил.

— Самый старинный инструмент! На нем еще Яношик играл… Говорят, он больше всего из музыкальных инструментов любил гайду.

Николай Прибура уже немало знал легенд о народном заступнике Яношике, который еще сотни лет назад поднимал словаков на борьбу с богачами.

Старик повесил свой инструмент и сразу захлопотал:

— Давайте-ка быстрее одевайтесь и — завтракать. Есть разговор.

— Почему же вы не разбудили нас затемно? — встревожился Ежо, проворно обуваясь. — Скоро солнце взойдет!

Старик промолчал. И только во время завтрака рассказал о том, что случилось ночью.

Оказывается перед рассветом вбежали его внуки с криком:

— Авто!

Будить гостей Милий не стал. Решил схитрить. Внучку положил возле Ежо и Николая, с краю, так, чтобы только ее было видно. А их укрыл с головой. Мальчишки же спрятались в лесу. И только все это они успели сделать, как возле дома остановилась грузовая автомашина с гардистами. Сам начальник жандармской станицы пожаловал. Хорошо зная слабинку пана Шолтеша, Милий сразу же выставил на стол бутылку сливовички. Однако пан Шолтеш первый раз в жизни отказался от угощенья. Спросил только, кто заходил ночью. Старик ответил, что никто. А внуков старика жандарм знал и поэтому, увидев с краю на кровати девушку, даже не стал спрашивать, кто там еще. Уезжая, начальник приказал цестарю весь день ходить по дороге и следить за всеми прохожими.

— Так что, Ежо, мы могли проснуться совсем в другом месте, — сказал Николай после рассказа хозяина.

— Нет! — возразил старик.

— Почему же? — развел руками Николай.

— А это для чего? — Старик вынул из-под полы пиджака маузер. — Я бы этих, что в доме, пострелял, а там и вы проснулись бы. Втроем из окна по машине ударили! Эти паны храбрятся только за столами в ресторанах! А выстрели, сразу их как ветром сдует. Тем более, что лес рядом.

Наскоро позавтракав, Николай и Ежо отправились по горной тропинке вслед за стариком.

— Я провожу вас, а то сегодня везде рыщут эти глинковцы, — сказал он и как бы между прочим добавил. — Видно, кому-то попались вы на глаза. Надо быть поосторожней!..

— Это нас, наверное, в Полевке заметили, — догадался Николай. — Там мы перешли улицу на виду у прохожего.

— Что ж вы так? Время теперь недоброе, — осуждающе качнул головой Милий. — Есть ведь люди, которые как слепые идут за гардистами. От них всего можно ожидать… Ничего, скоро и у нас будет, как в других местах…

— А что в других местах? — спросил Николай.

— Как что! Вот в Горном Турце, говорят, объявился какой-то пра-правнук Яношика. Он вроде бы знает, как можно выкурить гардистов. В Модре-Гори он перебил гардистов и исчез. Отряд у него неуловимый…

Старик разговорился и шел, несмотря на свой возраст, так быстро, что Ежо и Николай едва поспевали за ним. Они старались не упустить ни слова из того, что он рассказывал.

— Когда проезжала автоколонна из Братиславы, я там с одним механиком побеседовал… Оказывается, в Братиславе глинковцы завели теперь специальное военное учреждение для борьбы с коммунистами.

— Значит, и там нет гардистам покоя! — обрадовался Ежо.

— Так и должно быть! — твердо заявил Милий. — Скоро они горько пожалеют о том, что натворили.

Когда вышли в безопасное место, Прибура дал старику несколько листовок о событиях на фронте. Цестарь прочитал одну листовку и понимающе кивнул:

— Так вот почему они объявили мобилизацию молодежи в Германию. Боятся, что хлопцы к партизанам пойдут…

Перевалили через лесистую гору, и старик, рассказав, как дальше идти, простился.

Даже в самую холодную зимнюю пору, в метель и пургу, когда все живое прячется в свои убежища, занесенные снегом, Фримль, бывало, уходил из дому на целую ночь.

— Пойду к «сынкам», — говаривал он обычно жене, которая не только все знала, но даже пекла хлеб для «сынков» и заготовляла другие продукты. Ружена радовалась, что наконец-то и у нее появилось большое, важное дело, и работала за двух молодых. Детей у них не было, поэтому оба охотно, как о родных, заботились о жильцах колибы. День и ночь она что-нибудь штопала, стирала, шила.

В лес мужа собирала обычно сама: и продукты в сумку сложит, и лыжи вынесет — только иди.

С тяжелой сумой, с топором за поясом — точно на заготовку дров отправлялся Фримль в горы, где пробирался лесными чащобами, доступными только ему одному. Не останавливали его ни стужа, ни грозный закон, изданный гардистами в отношении тех, кто помогает партизанам.

А с наступлением весны Фримль стал ходить к «сынкам» еще чаще. И всегда, кроме еды, нес какую-нибудь добрую весть о событиях на фронте.

Но сегодня Эмиль чувствовал себя несколько смущенным.

Дело в том, что шел он не один. За ним, тяжело дыша и часто кашляя, брел худой изможденный человек. Эмиля мучил вопрос, как отнесутся жители колибы к этому новичку, еще одному чеху.

Очень хотелось, чтобы «сынки» приняли новичка, как своего.

Моросил мелкий дождик. В ущелье, заросшем густым лесом, было тихо. А когда путники поднялись на перевал, в лицо им хлестнуло тугим колючим ветром с мелким, как песок, дождем.

Эмиль остановился и крикнул:

— Лацо, давай мне вещи, а то тебя с ног собьет.

— Что вы! Я крепкий! — ответил Лацо, которого ветер гнул и качал как хворостину.

— Ты не храбрись, держись за мной, а то скатишься под гору.

— Да не такой уж я хилый, как вам кажется, — пробормотал Лацо.

Но ветер заглушил эти слова, и проводник их не услышал.

В лесу все сильнее лил дождь. А в домике под сосной было тепло и уютно.

В печурке, мигая и потрескивая, весело горела смолистая лучина. Партизаны тесным кольцом сидели вокруг приемника. Кто на полене, кто на собственной ноге. Радиоприемник можно было включить посильней, поставить на стол и слушать, лежа на постели. Но партизаны экономили питание, поэтому включали на самый слабый звук. Николай иногда прикладывался ухом к приемнику — хотелось как можно ближе быть к тому, кто говорит там, в непостижимо далекой Москве.

— Тихо! — вдруг поднял он руку, и лицо его, освещенное колеблющимся светом лучины, оживилось, стало по-детски счастливым, на щеках обозначились ямочки. — Тихо! Сейчас. Сейчас…

В колибе стало тихо, лишь слабо потрескивала лучина. Партизаны сидели не дыша, прислушивались, ждали.

Жителям одинокого, затерявшегося в Татрах жилья всегда самым дорогим был первый звук позывных Москвы.

И вот словно распахнулась крыша землянки и засияли голубые небеса. Все, чем жили друзья до этой минуты, исчезло — перед ними раскинулась широкая, бесконечно просторная страна, родина Николая Прибуры. Забыв обо всем на свете, русский, словак, мадьяр и чех запели на всю землянку под музыку, которая полилась из радиоприемника, прямо из самой Москвы:

Широка страна моя родная!

Голоса их все крепли, набирали силу. Партизаны, сами того не заметив, обнялись и раскачивались в такт песне.

Вдруг Николай смолк. Схватил автомат, подбежал к оконцу.

— Ребята! — бросил он и выскочил за дверь.

Этого слова было достаточно: все в один миг оделись и с оружием кинулись к выходу. Но Николай, приоткрыв дверь, успокоил:

— Он.

Все снова уселись к приемнику. А Пишта начал подогревать кофе.

Он — это значит горар Фримль.

Но он вошел не один. Привел с собой худого, истощенного человека. Оба промокли, замерзли.

— Ну, лесовики, сегодня поменяемся ролями, — после короткого приветствия сказал Фримль. — Переодевайте, кормите нас, помогите обсушиться.

Приемник выключили, «сынки» бросились помогать промокшему Фримлю и его спутнику.

Когда гости переоделись и немного отогрелись горячим кофе, начали знакомиться с новичком. Он первым назвал себя:

— Лацо Газдичка.

— Газдичка? — удивился Николай. — Почему ж так несмело? Если Газда, по-вашему, хозяин, то почему только газдичка?

Гость принял шутку. Весело закивал и ответил, что газдой его назовут тогда, когда он со всем трудовым народом станет действительно хозяином своей страны.

— Вот это верно! Это по-нашему! По-пролетарски! — обрадовался Пишта.

— Ну, раз ты так говоришь, — улыбнулся Газдичка, — тогда нам с тобой до конца по пути! Разделаемся с фашистами, а заодно и с богатеями.

После этих слов все почувствовали, что в их жилье прибыл свой, родной им по духу человек.

А тут Фримль еще добавил, как печать поставил:

— Соудруг Газдичка коммунист. Он бежал из-под расстрела.

— Коммунист? — как-то недоверчиво переспросил Мятуш. — Ну тогда скажите нам, когда же союзники откроют второй фронт. Уж вы-то должны знать!

— Об этом мы еще поговорим. Разговор будет долгий и серьезный. — Лацо закашлялся, побледнел. — А пока что, соудруг Мятуш, подумай, кто американским миллиардерам роднее: капиталисты или большевики?

Старожилам колибы особенно понравилось то, что новичок запомнил имена всех и в разговоре обращался к каждому в отдельности. Видимо, это была профессиональная черта.

Вот и теперь пожилой словак Мятуш, которого до прихода Лацо все считали молчуном, охотно беседовал с новичком.

— Но ведь по договору они все же обязаны открыть второй фронт, — настаивал Мятуш. — Выгода выгодой, а уговор дороже денег.

— По договору Германия не должна была нападать на Советский Союз, а вот ведь вломилась, — вздохнул Газдичка. — Договора им служат только для того, чтоб обнадежить и обмануть.

— Ну, это раз удастся, два, а там получат свое… — сурово заметил Мятуш.

— Так вот, второй фронт сейчас заменяют партизаны, — сказал неожиданно для всех Газдичка. — От Балтийского до Черного моря оседлали они все пути в немецком тылу. И чем больше навредят гитлеровским разбойникам, тем легче будет Красной Армии.

— А нас товарищ Фримль держит на месте, не пускает в бой! — воскликнул Николай.

— Вы — другое дело. И вообще Словакия в этом отношении на особом положении.

— Слышали об этом особом положении, — сердито бросил Мятуш. — Не понимаю я вас. Да и как понять? Во всех оккупированных странах все сильней разгорается партизанская борьба. Только словаки «на особом положении». Сидим, чего-то выжидаем… Я уж говорил с одним коммунистом, спрашивал, почему они не организуют партизанские отряды. «Ждем указаний из Центра», — отвечает. — Мятуш начинал горячиться. — А, по-моему, не могут настоящие коммунисты сидеть сложа руки, когда враги берут за горло трудовых людей!

— Ты о Готвальде слыхал? — спокойно спросил Лацо.

— Готвальд далеко, по радио передавали, что он в Москве! А тут с нами кто? Все в тюрьмах, да в концлагерях.

— Не все, к нашему счастью. Потоцкий снова на воле.

— Карел Шмидке? — обрадовался Мятуш.

— Ты знаешь его и по настоящей фамилии? — удивился Газдичка.

— Ну как же! Я хотя и не коммунист, а дважды сидел в тюрьме за то же, за что и коммунисты, — с гордостью ответил Мятуш.

— Густава Гусака недавно я сам видел, — задумчиво сказал Газдичка. — Густава знаю по Илавской тюрьме. После забастовки в Гандловой было брошено в Илаву больше сотни. Это в ноябре сорокового. А через год, когда фашисты начали войну против СССР, в Илавских казематах добавилось полтысячи коммунистов. И в первом случае туда попал Густав и во втором. В первый раз товарищи помогли ему вырваться на свободу. А во второй раз я не знаю, как было. Меня больного перевели из тюрьмы. Совсем недавно узнал, что Гусаку снова помогли выбраться на свободу.

— Ну, если Густав да Карел на свободе, тогда все в порядке. Эти не сложат оружия. Но почему же они тянут? — Мятуш недоуменно приподнял лохматые брови.

— Не тянут! — категорически возразил Газдичка. — Они готовят большое дело. Только не такое, как в других странах. Ты вот сам сказал о борьбе в оккупированных странах. А Словакия-то не оккупирована!

— Какая разница! — устало отмахнулся Мятуш.

— Огромная, — ответил Лацо и спросил, слышал ли он что-нибудь о Словацком национальном совете.

— Слышать-то слышал, а что он делает, не знаю, — признался Мятуш.

— Он готовит восстание всего народа Словакии против фашистов.

— Ну-у, куда хватил! — скептически протянул Мятуш. — Это едва ли удастся. Уж действовали бы как все — увеличивали партизанские отряды, втягивали в борьбу весь народ.

— Как только мы начнем наращивать действия партизанских отрядов, немцы оккупируют страну и утопят народ в крови! А если одновременно и повсеместно вспыхнет восстание среди мирного населения и армии, да еще при поддержке Советского Союза, гитлеровцы не смогут нас оккупировать.

Мятуш, побежденный этим доводом, развел руками в знак согласия.

— А теперь вот на, соудруг, почитай, — и Газдичка подал свернутый лист бумаги, еще пахнущий типографской краской. — Да читай громко, чтоб все слышали.

Это была программа действий Словацкого национального совета.

Прибура, который до сих пор не имел даже понятия о существовании такого Совета, слушал и хмурился — начинал чувствовать на себе такую огромную ответственность, какой ему по молодости еще не приходилось испытывать.

Особенно задуматься его заставило то место листовки, где говорилось о необходимости перехода от изолированной и стихийной деятельности маленьких партизанских групп к организованной борьбе с привлечением всех антифашистских сил среди гражданского населения и армии, о подготовке восстания всего народа Словакии. Из листовки становилось понятным, что для Красной Армии это восстание откроет ворота в гитлеровский тыл.

Когда листовка была прочитана, Газдичка сказал: несмотря на то, что в городах и селах молодежь рвется к оружию, что все ищут дороги к партизанам, необходимо еще несколько месяцев выждать. Сейчас самое главное — привлечь на сторону антифашистов словацкую армию. А этого не сделаешь в два-три дня. Если дать рост разрозненным выступлениям, немцы могут оккупировать Словакию и залить ее кровью. Тогда восстание сорвется.

Сейчас Словацкий национальный совет с каждым днем усиливает подготовительную работу и в армии и среди гражданского населения.

Когда Лацо умолк, Фримль обратился к Прибуре:

— Еще раз прошу тебя, Николай, не уходи к фронту. Ты теперь понимаешь, как нужен здесь. Мы тебе верим. Мы на тебя надеемся. — Эмиль встал и крепко пожал ему руку.

Фримль и Газдичка стали собираться в путь. В комнате установилась напряженная тишина. Наконец Мятуш сказал тихо, но убежденно:

— Если этим Советом руководят такие, как Гусак да Шмидке, можно ждать и надеяться.

— Ну, если вы такие сговорчивые, — с доброй улыбкой заметил Фримль, — тогда я вас сведу с надпоручиком Владо.

— Кто такой Владо? — насторожился Николай.

— Командир партизанского отряда. Этот знает, когда действовать, а когда и подождать. Могу сегодня отвести одного для связи с ним.

— Ведите меня! — вызвался Николай.

ИСКРЫ ПОД ПАРАШЮТАМИ

Августовская ночь над Прашивой, плоской вершиной Низких Татр, была теплая, тихая. Звезды на темно-синем небе мигали наперегонки. И ярче всех горела та звезда, по которой чабан Лонгавер определял время. Вот она зашла за березки, окаймляющие лысую макушку горы, запуталась в их зеленых косах. Значит, два часа. Бача вынул из кармана свои большие старинные часы. Точно. Скоро придет связной от Владо.

Где-то далеко, со стороны Ружомберка, послышался гул самолета. Сначала он то утихал, то усиливался. Потом стал явно нарастать.

«С востока. В полночь. Наверное, советский», — подумал старик.

Вибрирующий гул все усиливался. И вот самолет уже здесь, над Прашивой, как будто даже снижается.

«Может, хочет сесть? — потешил себя мечтой старик. — Наша голя ровная и большая, как аэродром».

Лонгавер уже слышал о десантниках, которых выбрасывают Советы на востоке Словакии. Там и партизанское движение сильней — есть вокруг кого объединяться. А сюда не долетают. Возле Попрада советский самолет сбросил парашютистов, а потом и сам сел на костры, которые зажгли приземлившиеся десантники. Целый день его охраняли партизаны. А ночью он забрал раненых и улетел.

Где только приземляться возле Попрада? Тут на любую голю опускайся, как на аэродром.

Голи — характерные для Низких Татр горы с округлыми лысыми вершинами, поросшими мелкой травой — лакомым кормом овец. На Прашиве же, где бача Лонгавер половину своей жизни провел с отарой, — не просто голя, а целое плато, поднятое природой на полуторакилометровую высоту. Обычно крутые склоны таких плешивых вершин сплошь покрыты лесом. Вокруг Прашивой — лес особенно густой, труднопроходимый.

«Знали бы об этом советские партизаны, обязательно спустились бы…»

Самолет пронесся над лесом, окружающим Прашиву, так низко, что листья на березах затрепетали, закрыли звезду Лонгавера. И тут же самолет взмыл, стал быстро набирать высоту.

Старик подбросил хворосту в костер, в котором чуть тлело несколько головешек.

«Скорее поднять огонь, осветить голю. Летчик увидит, какой тут аэродром создала сама природа, и сядет», — думал чабан, раздувая костер.

С веселым треском сухой хворост быстро разгорался и все большую площадку отвоевывал у ночной тьмы на гладкой плешине горы.

И самолет, словно угадав намерение чабана, не улетал далеко от Прашивой, хотя и поднимался все выше и выше, как орел, выискивающий добычу.

«Или не видит огня? — забеспокоился старик. — Или место неудачное выбрал я для костра?»

Он схватил было охапку хвороста, чтобы отнести на другое место и там разжечь огонь, как самолет вдруг умолк. Но это молчание мотора длилось только мгновение. Вдруг он снова взревел как-то весело и победно, словно был чем-то очень доволен, и быстро улетел туда, откуда появился. Вскоре гул мотора совсем растаял, и над Прашивой установилась прежняя безмятежная тишина.

Лонгавер огорченно сел на траву и не стал больше подкладывать ветки в костер. Пусть догорает. Ежко дорогу найдет и в темноте.

«Надо же! Побоялся или не заметил моего сигнала», — сокрушенно решил старый чабан.

Ход мыслей старика прервало блеяние внезапно встревоженных овец. Обернулся — с неба наискось падало что-то похожее на огромное белое покрывало, готовое накрыть собою всю отару.

— Парашют! — воскликнул чабан и с юношеской проворностью вскочил.

Приближаясь к земле, парашют вдруг повернул в ущелье, словно его магнитом туда потянуло. И мгновенно исчез в гуще старых буков и берез.

— Ай, ай, не на дерево ли?! — встревожился Лонгавер и побежал изо всех своих стариковских сил.

Парашютист действительно опустился на макушку березы, запутался в ветвях, а человек на стропах повис в пяти-шести метрах от земли. Под парашютистом были пни — следы порубки. Если упадет на них, убьется или покалечится.

— Держись, чловьече! — закричал, подбегая, Лонгавер. — Держись!

Но тот вдруг сорвался, видно перерезал стропы, и угодил бы на пень, если б Лонгавер вовремя не поддержал его.

Парашютист подался вперед и уставился на незнакомца. Руки он держал на автомате, висевшем на груди. Автомат грозно поблескивал, освещаемый колеблющимся пламенем костра.

— Я бача, — представился Лонгавер, а чтоб было ясней, уточнил: — Овчарек.

— Чабан? — обрадовался парашютист и сердечно протянул руку.

Лонгавер крепко пожал ее и поднес к своему лицу:

— Крв?

— Чепуха! — ответил парашютист и вытер лоб, по которому все сильней текла кровь.

— Главичку разбил? — встревожился бача.

— Моей главичке ничего теперь не страшно. Отливали ее на Урале, а закаляли в Сталинграде.

— Сталинград! — Старик обрадовался слову, которое знал уже весь мир. — Рус? Товарищ? — Он снова ухватил руку парашютиста и теперь уже не выпустил, пока не вывел его на полянку.

Русский шел почему-то неохотно. А когда остановились, сказал:

— Надо парашют снять и сжечь, пока горит костер.

— То не можьно! — категорически заявил бача. — Парашют есть добри годвап, — и подумав, добавил по-русски: — шелк. Бабичка платье сделает.

— По нему меня могут найти фашисты.

— Э-э, чловьече! Ту есть партизанский край.

— Ну если это так, парашютом займетесь потом, а сейчас помогите мне найти моих товарищей. Они спрыгнули раньше меня.

— Значит, там, — указал старик на другую сторону голи. — Скоро идем. Зови их, не боись. Ту фашисты нет. Як са волаш?

Парашютист не понял вопроса.

— Я бача Франтишек Лонгавер. А ты?

— А-а, вас зовут Франтишек Лонгавер? Очень приятно. А я Иван, по фамилии… — русский немного замялся, — ну да зовите Березиным. Нашли-то меня под березой. Вот значит, я и есть Иван Березин.

— Ано, ано, Иван Березин, — с удовлетворением закивал старик. — Ян Березин. Янош…

Так они нашли общий язык, средний между русским и словацким, довольно понятный обоим.

Немного прошли по опушке леса, окаймляющего лысую макушку горы, и Лонгавер спросил, почему Иван сначала летел хорошо, прямо к костру, а потом вдруг его понесло к лесу.

— Не понесло, я сам направил парашют подальше от костра. Кто знал, чей он, тот костер, кто его зажег в горах…

На это старик ответил, что теперь в их стране у костров живут лучшие люди, а всякое отребье, прислуживающее фашистам, заняло удобные жилища в больших городах.

— В горах теперь только свои, — убежденно подчеркнул он.

Десантник всей душой чувствовал, что старик — свой человек, и все же не решался говорить, что попал он на этот костер случайно, что ждут его у других костров, зажженных конвертом.

Чтобы не растеряться в воздухе, партизаны выбрасывались в два захода. Второй заход был настолько неудачным, что половина отряда приземлилась километрах в семи от намеченной точки. Иван прыгал в последней четверке, вслед за врачом, которого должен был охранять. Когда парашют раскрылся, десантник осмотрел местность и сразу понял, что сигнальные костры, выложенные в виде конверта партизанами старшего лейтенанта Величко, приземлившегося на неделю раньше, остаются далеко в стороне, а он с тремя товарищами падает на какой-то одинокий костер.

На Украине, где всю войну Иван провоевал в партизанском соединении Федорова, были бендеровцы, которые жгли костры, когда слышали гул советских самолетов.

Случалось, летчики, везшие партизанам ценный груз, сбрасывали его на эти костры. Вот Иван и манипулировал стропами, чтобы унесло его подальше от этого неведомого, одинокого костра. И все-таки встретился с тем, кто его зажег. К худу или к добру?

Раздумывая о том, что ему делать, Иван спросил старика, нет ли на этой горе высокой скалы, откуда можно осмотреть местность.

— Ту ест Камен Яношика, очень древня скала, — сказал старик и предложил свои услуги проводника.

— А овцы? — напомнил Иван.

Лонгавер сказал, что овец стережет пес, более надежный страж, чем самый опытный чабан.

В этот момент в лесу послышался троекратный посвист.

Иван так и встрепенулся. Тут же ответил тихим посвистом и вполголоса позвал:

— Сюда! Все живы?

— Микола знает дело, — послышался басовитый голос, — сбросил на такую горную плешь, что можно устроить целый аэродром!

— Где доктор? — встревожился Иван.

— Сейчас выйдет из леса, — отвечал другой голос, — он опустился в полста метрах от меня.

На поляну вышли двое. Оба в гражданском, как и сам Иван, с автоматами, гранатами, пистолетами. Десантники сошлись, обнялись втроем и минуту помолчали. Потом Иван представил товарищей своему новому знакомому. Те назвались только по именам: Николай и Василий. Иван объяснил товарищам, что у него появился псевдоним: Березин.

— Ну и мы тебя будет звать Березиным, — согласился Василий Зайцев, заместитель командира отряда по разведке.

Бача назвался, поздоровался с каждым за руку и предложил свой кисет.

— Файчи!

Слово не поняли, но догадались, что оно значило, и наперебой стали угощать словака русскими папиросами, а себе в «козьи ножки» взяли по щепотке его табаку.

Здесь собралась не вся группа. Командир летел в другом самолете и прежде всего надо было искать его и груз, сброшенный в отдельных мешках.

— Можно сжечь на вашем костре парашюты? — почтительно спросил старика Николай.

— Товарищ Лонгавер просит их на платья. Пусть заберет, — ответил к удовольствию бачи Иван.

Старик всех пригласил в свой шалаш.

— Мы не замерзли, — сказал Иван, а чтоб не обидеть старика, пояснил: — Нам надо в лес, в темноту.

— Да, на освещенном месте нам лучше не показываться, — поддержал его Николай.

— Можьно не показываться, — согласился бача и повел десантников вдоль опушки леса.

Остановились в темном овражке среди густых елок, и тут старик объявил, что может отвести десантников к партизанам. Те встретили эту весть с явным интересом, но ответили, что сейчас не пойдут, что у них есть еще свои дела, а завтра днем пусть представитель партизанского отряда явится сюда, и они сами его найдут.

Тут в кустах раздался треск сушняка, заставивший десантников схватиться за автоматы. Но бача успокоил, сказав, что это его пес.

Действительно, к нему подбежала и стала тереться о колени большая, поджарая овчарка.

— Ну вот, партизанский связной пришел, — произнес бача.

— Это такой связной, что может привести и к нашим и к чужим, — кивнул на пса Иван.

— Связной там, возле костра, — возразил бача. — Пес только сказал мне об этом.

Пошептавшись между собой, десантники решили сейчас же встретиться со связным и объявили об этом старику. Тогда он приказал псу:

— Бетяр, веди Ежко. Сюда веди Ежко!

Пес умчался. И вскоре вернулся. За ним прибежал парень.

Видя, как запыхался паренек, бача объяснил ему, что ничего плохого не случилось, а наоборот хорошее. И показал на небесных гостей.

— То е товарищи!

— Вы русские? Советские? — почти без акцента спросил Ежо по-русски. — Вот обрадуется Николай!

— Кто такой Николай? — насторожился Березин.

— Наш партизан, Николай Прибура.

— Откуда он родом?

— Из Русска, — уже по-словацки ответил Ежо. — Был в немецкой неволе, бежал и теперь с нами…

— А командир у вас кто? — задал вопрос Василий. — Назовите его.

— Владо, офицер словенской армады.

— Подожди нас здесь, — попросил его Иван — У нас есть еще дело. — Он посмотрел на свои часы. — Часа через два мы вернемся.

Когда десантники ушли, Ежо рассказал баче, что самолет сбросил около двадцати человек, и весь отряд Владо сейчас ищет этих людей, чтобы помочь им.

Десантники пошли на восток, куда ветром могло унести доктора Климакова.

— Здесь даже лес не такой, как у нас, — заметил Березин, оглядывая лесную опушку.

— Чем же он не такой? — усмехнулся Николай.

— Не такой, и все. Валежника мало.

— Население у них большое, вот все и подбирают на топливо. Да, здесь чисто, как в парке.

— Тихо! — Березин настороженно поднял руку.

Все остановились.

Где-то внизу, в ущелье, слышалось не то хрипение, не то ворчание. Словно кого-то душили.

Иван кивнул товарищам, чтоб следовали его примеру, и быстро побежал вниз по крутому склону горы.

На большом вековом буке, в самых верхних его ветвях, кто-то барахтался. Тут же белел парашют.

— Наш! — воскликнул Иван, поспешая к ветвистому дереву.

Василий обогнал его, встал возле толстого ствола и подставил свою спину товарищу, чтобы тот мог добраться до нижней ветки.

А Николай вдруг закричал, забыв о необходимости сохранять в незнакомом лесу тишину:

— Петр Константинович, держитесь за ветку! Не двигайтесь! Сейчас поможем!

Окутанный парашютом человек перестал шевелиться. Это был доктор Климаков — узнали его по сумке, свесившейся с ветки.

Подобравшись по ветвям совсем близко к доктору, Иван увидел его посиневшее лицо…

Когда попавший в беду товарищ оказался на земле, все поняли, какая опасность ему грозила.

— Главное, чем больше я старался выпутаться, тем сильнее стропы затягивались на моей шее и подмышкой, — тихо говорил доктор, потирая шею. — И до ножа добраться не могу, сумка где-то в ветках застряла. С медицинской точки зрения я должен был уже задохнуться. Но с партизанской это было невозможно — как бы вы остались без врача?

Пошутив над своим несчастьем, он потребовал вести его к остальным, туда, где, может быть, вот так же кому-то нужна помощь. А когда выяснил, что эти трое пока что не знают о судьбе остальных, стал еще больше поторапливать их и даже предложил дать сигнал ракетой.

Ракета помогла.

Выстрелили они на северо-восток, где, как предполагали, находится отряд, а ответная ракета взмыла в противоположной стороне и, описав дугу над их головой, упала недалеко в лесу.

— Значит, наши километрах в двух, не больше, — определил по траектории полета ракеты Николай.

Они почти бегом пустились в обратную сторону. И вскоре встретили двух своих товарищей. Это были десантники Строганов и Ващик — русский и словак, которые сообщили, что теперь нет только Василия Мельниченко, прозванного Дарданеллой за привычку ругаться этим словом.

— Найдется! — бодро сказал Ващик. — Я свой лес знаю…

Родина Ващика была восточнее километров на пятьдесят. И все равно он, словак Владислав Ващик, имел право сказать, что это его лес, родной, знакомый с детства.

— Дарданелл не соринка, не затеряется, — согласился Николай. — Но искать надо.

Мельниченко был самым рослым и тяжеловесным в отряде. На аэродроме даже смеялись, что современные парашюты его не удержат.

Пришли в отряд, расположившийся под большой копной свежего, душистого сена. Обнимались, похлопывали друг друга так, будто бы не виделись целый год.

А ведь и на самом деле секунды свободного, полета под куполом парашюта здесь, над этими горами, стоили бы долгих лет разлуки. Ветер мог разбросать людей так, что и вообще не встретиться им больше. Нет же до сих пор Василия Мельниченко.

— Вам хорошо, — осматривая поляну, уставленную копнами сена, заметил Климаков, — вам сенца подстелили, а вот как там Василий? Вдруг и он в такую же беду попал, как я…

— На поиски Мельниченко отправятся две группы по три человека, — распорядился командир десанта Егоров. Обращаясь к своему заместителю по разведке, он уточнил: — Зайцев, одну группу сам поведешь. В помощь себе возьми Ващика, ему тут легче ориентироваться в родных горах.

Когда разведчики ушли, Егоров выслушал сообщение Николая о встрече с партизанским связным и послал своего комиссара с тремя бойцами и самим Березиным к местным партизанам.

Остальная часть отряда, состоявшего из двадцати двух человек, отправилась на поиски мешков со взрывчаткой и боеприпасами, сброшенных летчиком немного северней.

— Нам, говорите, хорошо: на сено приземлялись, — шагая рядом с доктором, только теперь отвечал Егоров на его замечание об удачном приземлении основной группы. — Это Величко постарался.

— Да, а где же он сам? — встрепенулся Климаков. — У меня к нему письмо от матери.

— Он очень спешил. Только приняли нас и сразу ушли. Тут от добровольцев нет отбоя, а вооружать нечем, так они хотят остановить поезд с боеприпасами и разгрузить.

— Отчаянные!

— Слышал бы ты, как они приземлялись, — улыбнулся Егоров. — Им-то никто соломинки не подстелил. Летели первыми.

— Все живы-здоровы?

— Да живы, но ветром их вынесло на село и приземлялись они на три точки, как сказал Величко.

— Как это?

— На крышу курятника, в речку и на купол церкви. — Егоров внезапно остановился и поднял руку. — Все в лес!

Отряд мгновенно укрылся в лесу. А на дороге, что вилась вдоль опушки леса, по которой партизаны только что шли, появилась пароконная подвода с двумя мужиками, сидящими на сене.

— Подгора, ко мне! — тихо позвал командир словака-десантника. — Йозеф, когда бричка приблизится, слушай, о чем эти люди говорят.

Подгора молча кивнул. Он вообще был не очень-то разговорчивым, а тут обстановка того и требовала.

Лошади тянули воз с большим трудом, хотя сена на нем было с полкопенки. А мужики, одетые в белые шаровары и черные жилетки-коротельки, видать не спешили, все очень уж тревожно посматривали то на лес, то на пройденный путь. Когда они поравнялись с партизанами, притаившимися в кустах, Подгора шепнул Егорову, что по разговору эти мужики ищут партизан. Егоров приказал ему выйти и побеседовать с ними.

Подгора был в красноармейской форме. Он оправил гимнастерку, чуть набекрень сдвинул пилотку с красной звездочкой и, положив руку на автомат, висевший на груди, отправился на переговоры.

Лошади остановились. Сначала до Егорова долетели приглушенное испугом бормотанье мужиков, потом их радостные восклицания и наконец веселый голос Подгоры:

— Товарищ командир, здесь один мой знакомый. Они везут наши мешки!

— Пусть заведут лошадей в лес, — бросил Егоров. — Чтоб с поляны кто не увидел, когда будем разгружать…

Подвода въехала под сень старых развесистых буков и остановилась, тут же окруженная партизанами.

Подгора объяснил партизанам, что мужики — это отец и сын, по фамилии Шагат. Отец работает в лесничестве. А с сыном Подгора служил в армии до начала войны. Сам-то Подгора поехал на восточный фронт, где в удобный момент перешел к русским. А Шагат еще тут убежал из армии, поэтому пришлось ему переселиться в другой район. Отец его — первоклассный слесарь, а чтобы пережить лихолетье, стал рабочим лесничества.

На предложение поскорее разгрузить подводу, пока кто-нибудь не заметил ее, старший Шагат, человек степенный, неторопливый, ответил, что спешить им некуда, что они еще могут несколько километров подвезти, ведь груз тяжелый, а партизаны, наверное, не станут располагаться поблизости от места приземления.

Егоров внимательно посмотрел на этого человека и, благодарно кивнув, спросил, как они вдвоем сумели найти сразу четыре мешка.

Оказывается, они только везли. А собирали другие. Вся окрестная молодежь сейчас бродит по лесу.

— Но среди них могут быть всякие! — встревоженно заметил Подгора.

— Этих всяких в нашей деревне только два, — ответил старший Шагат. — А если надо будет, в тот же день не станет ни одного. Они это знают!

— Мне кажется, вся Словакия только и ждет сигнала, чтобы броситься на фашистов, — сказала медсестра Наташа Сохань.

— Ано, ано! То истая правда! — понял ее Шагат-младший по имени Петраш.

Комиссар отряда, старший лейтенант Мыльников был молодой, но опытный партизан, умевший распознавать людей. Поговорив с чабаном и его связным, он почувствовал к этим словакам доверие и решил тут же отправиться с группой своих бойцов к местным партизанам.

— То не так быстро, — заметил Ежо, — километров десять.

— Ничего, мы пролетели тысячу, а уж десять одолеем.

По горам и лесам, без дорог и тропинок десять километров оказались не таким уж пустячным расстоянием. Десантники только на рассвете прибыли в ущелье, заросшее кустарником, где Ежо трижды стукнул палкой по сосне. Совсем недалеко ему ответили тем же. Он стукнул еще раз и тогда из-за старого бука, окруженного орешником, вышел партизан со шкодовским автоматом на груди и красной тесемкой на пилотке.

Ежо, кивнув часовому, который рассматривал десантников, стоявших под буком, потребовал позвать командира. При этом он предупредил, что привел партизан.

Когда часовой удалился, Мыльников перемигнулся с друзьями — мол, дело здесь поставлено по-военному.

Впервые за долгие годы работы в подполье Марек Смида спокойно проводил партийное собрание. Не боялся, что кто-то подслушает или увидит. Он сидел со своими товарищами в партизанской землянке, охраняемой надежными людьми.

На партийном собрании присутствовал и один беспартийный, Николай Прибура. Но никто не посчитал это нарушением устава. Почетный гость! А он, смущенный, сосредоточенный, укрылся в уголке, за спиной руководителя подпольной партийной организации. И чувствовал себя так, словно вошел в запретную зону.

По его мнению, не было никакой разницы между своими, советскими коммунистами, и этими, собравшимися здесь членами коммунистической партии Чехословакии. Хотелось самому сейчас принадлежать международной армии коммунистов.

Докладчик, который недавно присутствовал на заседании Словацкого национального совета, рассказывал о выступлении Густава Гусака, одного из основателей антифашистского подполья Словакии.

Николай понимал, что коммунист повторяет речь Гусака слово в слово, и завидовал его памяти. Докладчик закончил свое выступление сообщением о том, что десять дней назад в Москву вылетела делегация от Словацкого национального совета с намерением обратиться к Советскому правительству за помощью уже назревшему восстанию. Делегацию возглавляет Карел Шмидке.

Это сообщение было встречено взрывом аплодисментов. Все дружно встали и запели «Интернационал». Николай пел на русском языке. Мадьяр Пишта — на своем. Но это не мешало победному гимну коммунистов греметь в тесном жилье партизан так, что, казалось, раздвигались стены и окружавшие их горы.

Никто не сел, когда закончилось пение.

В торжественной тишине заговорил Смида.

— Может, в результате обращения нашей делегации, а может, в силу приближения фронта, за последние три дня на территории Средней Словакии приземлилось несколько групп советских парашютистов. Все они — опытные партизаны. Наша задача, товарищи, организовать должную встречу тем, кто спешит к нам на помощь. В самых глухих горных районах надо провести разъяснительную работу, и прежде всего среди чабанов и лесников.

На этом партийное собрание закончилось. Смида ушел. А через несколько минут после его ухода часовой сообщил о группе партизан.

Встречать десантников вышли командир, комиссар и Николай Прибура.

Мыльников сразу догадался, кто из троих командир. Высокий, стройный, с военной выправкой, которую не мог скрыть простенький серый костюм, он заметно выделялся уверенностью движений и цепкостью взгляда. Сразу видно было, что этот молодой человек успел кое-что в жизни повидать. Привычно козырнув, представился:

— Надпоручик Владо, командир партизанского отряда.

— Комиссар отряда Лацо Газдичка, — назвал себя второй.

Третий — совсем еще юный паренек с пушком на вздернутой верхней губе был в черном пиджаке с плеча солидного мужчины. На словацкой пилотке, словно капелька крови, алела совсем крохотная тесемка.

— Командир диверсионной группы Николай Прибура, — не приложив руку, а лишь на мгновение тронув место, где мог бы быть козырек, представился он и дрогнувшим голосом тихо добавил: — Меня фашисты вывезли в Германию…

От волнения он больше не мог говорить. Мыльников выручил его, сообщил, что они — украинские партизаны, сброшенные сюда в Словакию, в тыл врага для подрыва коммуникаций.

При этом он заметил, с каким восторгом смотрит Николай на его медаль.

— Можно? — робко протягивая к медали обе руки, спросил Прибура.

Мыльников понимающе кивнул. С каким же благоговением этот заброшенный в чужие края русский человек коснулся боевой награды!

Николай Прибура наконец перевел взгляд с медали на лицо Мыльникова, заметил сдержанную, добрую улыбку. И, неожиданно обхватив его за плечи, заплакал.

Для Мыльникова и его товарищей это было самым верным свидетельством, что встретили они своего, истинно советского человека.

Жили тут партизаны в землянках, замаскированных так искусно, что десантники обнаруживали их только по голосам, раздававшимся в кустарниках, или в нагромождениях бурелома.

Командир привел гостей в большой буковый сруб, наполовину вкопанный в землю.

В этом довольно уютном жилье буквой П стояли три низких топчана. На них — ветки и сено. А посередине пень, заменявший стол. Справа, у самого входа — шкодовский станковый пулемет. Возле него — юноша в форме словацкого летчика — дежурный.

Перед командиром он вытянулся в струнку, щелкнул каблуками, но не проронил ни слова.

— Можешь на час уйти, Яно, — распорядился Владо.

Часовой четко повернулся и вышел.

— Что он такой молчаливый? — удивился Мыльников.

— Гестаповцы отрезали ему язык, — глухо ответил командир. — Он решил бежать в СССР. Пробрался на аэродром и угнал самолет. Но в воздухе его подбили. Мы видели, как он выпрыгнул с парашютом, и нашли еле живого. Много крови потерял… Когда пришел в себя, большого труда стоило удержать его от новой попытки снова угнать самолет.

— Как же вы его убедили остаться? — заинтересовался Мыльников.

— Дали прочитать обращение словацких коммунистов к народу.

— А что это за обращение? Нельзя ли нам с ним познакомиться?

— Можно. Только сначала поедим, — сказал Владо, приглашая садиться.

— Да-а, вот какие дела тут творятся, — задумчиво сказал Мыльников. — Мы летели в тыл врага, а попали к своим.

— Тут, знаете, уже сколько партизанских отрядов! — воскликнул Николай Прибура. — Люди готовятся, ждут. Все мы ждем! — Он повел рукой вокруг себя. — Если б не опасение, что немцы в любой час могут оккупировать страну, давно уж восстание вспыхнуло бы.

Мыльников подивился зрелости суждений этого парнишки, которому еще бы в бабки играть, если бы не война.

Вошел Пишта с котелками, из которых валил пар и вкусно пахло. Он поставил их. Не прикасаясь к еде, попросил сначала дать ему воззвание.

Владо достал из планшетки большую серую бумагу, развернул ее и положил на столе.

— Переведешь? — спросил Березин Прибуру.

Тот, глядя на словацкий текст, быстро перевел его вслух по-русски. В воззвании говорилось, что Красная Армия уже у ворот Словакии, что словакам пора подумать о том, как они встретят своих освободителей, чем им помогут. Коммунисты обращались с призывом ко всем, кто ненавидит фашизм, всемерно помогать партизанам.

Заканчивалось воззвание кличем, который Николай перевел как «Смерть фашистам!»

Десантники были ошеломлены. Мыльников после недолгого размышления спросил Владо, нет ли у них связи с коммунистами.

Владо рассказал о только что состоявшемся здесь партийном собрании. Он очень жалел, что представители коммунистического подполья и армии ушли и теперь не скоро смогут встретиться с десантниками.

Поведал о том, что делается в гарнизоне Турчанского Мартина, где есть свой человек.

Правительство перестало посылать на восточный фронт рядовых солдат, потому что они идут в партизаны.

«Словакия сейчас — это гора сухого хвороста. Нужна только искорка, — убежденно говорил он. — Мне кажется, этой искрой будете вы, десантники. Вот посмотрите, как вас будут искать наши парни, которые тянутся к оружию».

— Ну если так, тогда наскоро перекусим, товарищи, и — к нашему командиру! — решительно заявил Мыльников. — Обед у вас пахнет прямо как в лучшем ресторане!

— Это все Пишта, — благодарно посмотрел Владо на мадьяра. — Он у нас на все руки мастер. Такие подарки немцам готовит!

Десантники заинтересованно посмотрели на словацкого командира.

— Как пойдет на задание, так приправит фашистам что-нибудь своим перчиком, — объяснил тот. — Один раз мину в именинном пироге доставил на стол немецкого представителя в Гандлове. Другой раз мост подорвал в тот самый момент, когда по нему ехала немецкая машина. Мостик так себе, не важный, через ручеек. Зато пассажир в машине оказался важным гусем, из Берлина.

После того как поели, Мыльников достал из кармана шелковый лоскуток и протянул его командиру партизанского отряда.

— Прочтите это и пошлите за руководителем партийного подполья.

Владо бережно развернул необычайный документ на шелке и вслух прочитал его. А также то, что было написано на печати: «Украинский штаб партизанского движения».

Подняв глаза на Мыльникова, он покраснел и сказал:

— Теперь другое дело. Смиду вы сможете увидеть в первый же его приход к нам.

— Вот это по-деловому! — сдержанно улыбнулся комиссар. — С ним встретится наш командир. У нас есть важное поручение от словацкого ЦК партии. Если можно, ускорьте нашу встречу.

— Я сделал бы это сегодня же, но мы дороги к ним не знаем. Они приходят к нам сами. Я-то ведь сам пока беспартийный… Как придут, сразу сообщим вам.

— Договорились, — кивнул Мыльников. — А теперь расскажите, как у вас идет подрывная работа. Какими способами пускаете под откос немецкие поезда.

— Под откос? — переспросил Николай Прибура, впервые услышавший этот партизанский термин.

Однако он понял, о чем речь, и рассказал обо всем, что им удалось сделать.

Однажды они сняли рельсы на целом километре и сбросили их в пропасть, над которой проходила дорога. На двое суток было остановлено движение воинских поездов.

— Неплохо! — похвалил Мыльников.

Ободренный похвалой опытного партизана, Николай рассказал и о главной диверсии отряда — подрыве виадука.

— Чем подорвали виадук?

— Динамитом. Шахтеры дали.

— Значит, мин у вас нет.

— Я слышал, что партизаны делают их сами, но у нас никто не умеет, — виновато заявил Николай и робко спросил, не сможет ли комиссар научить их этому делу.

Опытному украинскому партизану, пустившему под откос десятки вражеских эшелонов, уровень диверсионной работы партизан отряда Владо показался первобытным, но Мыльников своего мнения не высказал, а наоборот похвалил их и со свойственной ему деловитостью скупо сказал:

— Пойдете со мной на диверсию. Кое-чему научу. Дам новые мины.

Партизаны этому необычайно обрадовались и сказали, что они собираются провести диверсионную группу в такое место, где без особого риска можно заминировать путь.

На том и порешили.

МУШКЕТЕРЫ В ПЛЕНУ

Канторская долина похожа на русло высохшей реки. Начинается она под высокой горой, покрытой густым смешанным лесом, и круто спускается вниз, все расширяясь, обрастая кустарником. А кончается местечком Склабина. У самой подошвы горного кряжа — новый дом лесорубов. Длинный и вместительный, как сарай, сруб из толстых, еще пахнущих смолкой бревен, притаился под вековыми разлохмаченными елями. Единственное окошко, прорубленное рядом с огромной дверью, кажется хитро прищуренным оком лесника, завидевшего браконьера. Долина из окна этого дома просматривается километра на два, а с трех сторон его охраняет горный кряж такой крутизны, что спуститься с него бесшумно невозможно. Потому-то партизаны старшего лейтенанта Величко и облюбовали это место для своего жилья.

В первый день группа десантников из одиннадцати человек затерялась в огромном доме лесорубов. Спали слева от окна. А в дальнем, темном углу устроились Александр Рогачевский и Николай Агафонов со своей «шарманкой», как называли радиостанцию, подпорченную при выброске с самолета.

Но уже через три дня в огромном доме стало тесно. Пришлось поставить рядом две палатки, потому что прибывали все новые группы добровольцев, желавших сражаться с фашистами до полной победы. Шли одиночки, скрывавшиеся от мобилизации в немецкую армию, антифашисты, бежавшие из лагерей или сумевшие укрыться от ареста, шли группами и целыми отрядами.

Парни, которые в первые дни после приземления русского десанта нашли в лесу мешки с толом и боеприпасами, доставив партизанам свою находку, тут же попросили взять их в отряд.

После того как десантники обосновались в доме лесорубов, их нашел здесь командир местного партизанского отряда поручик Вильям Жингор. Он настаивал, чтобы его взяли в русский отряд, хотя у самого было вдвое больше бойцов. С трудом уговорили Вильяма продолжать боевые дела самостоятельно, во взаимодействии с десантниками.

В разных местах горного Штурца действовали русские партизанские отряды из военнопленных. В отрядах Высоцкого, Колесника и Суркова было по полсотни хорошо вооруженных бойцов. Они громили фашистов, уничтожали военное имущество, подрывали поезда, которые везли на восточный фронт гитлеровских головорезов и технику. И все они, узнав об отряде советских партизан, стремились к ним. Величко немедленно наладил с русскими боевой контакт.

На восьмой день установилась связь с коммунистическим подпольем и представителями демократических кругов. Из Ружомберка пришел один из руководителей коммунистов округа Ярослав Шольц и посланец народного выбора Янош. Из Немецка Люпчи — три брата: Краль, Людовит и Михаил.

Шли на связь с партизанами представители всех окрестных городов.

Так, например, из Мартина явился священник, заместитель председателя народного выбора Ян Грушка, энергичный, вдохновенный старец.

Канторская долина стала тем руслом, в котором сливались потоки людей, жаждавших совместной борьбы с фашизмом.

Забот командиру советских партизан прибавлялось с каждым днем. И главной заботой было ограждение отряда от враждебных элементов. Ведь приходили люди, которых даже местные жители не знали.

Величко спал мало и тревожно. Часто ночью вставал, обходил не только палатки в лесу, но и отдаленные посты. Задание, с которым летели сюда советские партизаны, выполнялось. Но было ясно, что в этой стране назрела возможность организованного выступления против фашистов большими силами. И Величко радировал об этом в Украинский штаб партизанского движения.

«Возможности развития партизанского движения не ограничены». Так закончил он свое сообщение о положении в Средней Словакии.

Сегодня Петр Алексеевич вышел из дома лесорубов, когда солнце только чуть прихватило сосновую макушку горы, под которой стоял лагерь. Командир был в сером пиджаке поверх голубенькой вылинявшей майки. Он даже еще не причесал русые кудрявые волосы и походил на простого деревенского парня.

Под отдаленной елью стояли два разведчика из его десанта. Один — словак Стефан Демко, другой — русский Валентин Фетисов. Возле них сидели три странно одетых человека. При виде командира Стефан Демко что-то сказал сидящим, и те порывисто встали, выстроились в шеренгу.

Выглядели эти люди настолько необычно, что Величко невольно ухмыльнулся. Одинаковыми были на них только старенькие синие береты. Все остальное не напоминало одежду ни одной национальности.

Высокий, красивый и стройный юноша лет двадцати пяти был в сером, настолько коротком костюме, что рукава его едва прикрывали локти, а брюки — колени. Зато обут он был в лакированные туфли, видимо, добытые где-то случайно. За плечом у него висело старенькое охотничье ружье с длинным ржавым стволом. Второй, среднего роста — в лыжном костюме с протертыми коленями. У этого за пояс был засунут огромный нож, каким разделывают мясные туши. Третий низенький, полный, почти круглый, в черной словацкой безрукавке поверх белой сорочки, в синих шортах и в сапогах на босу ногу. Широкие рваные голенища порыжевших избитых сапог отвисали по сторонам, как уши слона. Подпоясан он был красным шарфом. А за поясом торчало нечто вроде ракетницы.

— Что за мушкетеры? — весело спросил Величко.

Демко сделал три шага вперед, остановился и пристукнул каблуками:

— Товарищ гвардии старший лейтенант, разрешите доложить!

— Докладывай. Откуда эти мушкетеры?

— Так точно, товарищ командир, это самые настоящие мушкетеры, то есть французы. Они ищут русских партизан.

— А дробовик заряжен на куропаток? — Величко прищурил глаза, в которые уже попал первый луч солнца. — Ты уверен, что французы? Не немцы?

— Товарищ командир! Я учил в школе французский…

— Надо сначала накормить, а потом поговорим. Ты там повару скажи, чтоб подогрел вчерашний суп..

— Они три дня ничего не ели!

— Вот и пусть поедят.

Кормили «мушкетеров» тут же, под елью. А пока они ели, Демко рассказывал то, что успел о них узнать.

В городе Поважская Бистрица на военном заводе работало около двухсот пленных французов. Там они жили за колючей проволокой, под сильной охраной. Так эти трое из них — офицеры. Старший, самый высокий, — поручик Жорж де Ланурье. Товарищи помогли им бежать. Каждого посадили в бочку из-под селедки и вывезли вместе с ящиками на свалку. А там подожгли несколько куч мусора для дымовой завесы. Беглецы выбрались из бочек и ушли в лес. У них была цель — пробраться в Венгрию, в свое посольство, просить послов выручить остальных пленных.

— Неужели они так наивны, что надеются на помощь послов? — удивился Величко.

— Я говорил им об этом, — кивнул Демко. — Да они просто не знают, что им делать, как выручить товарищей.

Французы, удостоверившись, что кудрявый юноша в пиджаке поверх вылинявшей майки действительно командир самого первого в Словакии отряда советских десантников, ни за что не соглашались говорить сидя. Они опять выстроились и четко, как на рапорте, отвечали на все вопросы, которые Величко задавал через Стефана Демко.

Французы просили об одном: помочь им добраться до Будапешта и проникнуть в посольство.

Величко сказал: можно раздобыть автомашину, документы и все необходимое. Но уверены ли они, что выбрали единственно правильный путь освобождения своих товарищей из неволи?

Жорж ответил, что его послали товарищи именно с таким заданием.

В беседу включился начальник штаба отряда, майор Черногоров, который немного знал французский. Вдвоем со Стефаном они убедили французов, что помочь вырваться из плена их товарищам можно только тем путем, каким идут на это дело все люди мира, — путем вооруженной борьбы с фашизмом.

Жорж загорелся идеей освобождения товарищей своими силами. Он сообщил, что если бы там, у них в лагере, было хотя бы два пистолета, они сумели бы перебить охрану, овладеть ее оружием и вырваться на свободу.

— Пистолетами рискованно, — заметил Величко и, обращаясь к Стефану, просил узнать, нет ли возможности передать в лагерь несколько автоматов.

Глаза французского офицера заблестели. Он клятвенно поднял руку. По его мнению это было бы залогом успеха. Оружие он надеялся передать через Белу Пани.

Так называли жену одного из братиславских офицеров, пришедшую в лагерь на выручку мужа. Она надеялась умилостивить лагерное начальство, взять тяжело раненного при попытке к бегству мужа, надпоручика. Но он скончался в лагере от потери крови. И тогда она осталась работать там санитаркой, чтобы помогать друзьям мужа. Живет на свободе. Приносит в лагерь продукты. Наверное сумеет пронести и оружие…

На следующий день переодетые и вооруженные французы в сопровождении словака, знавшего их язык, отправились на выручку своих товарищей…

Доктора Климакова Ржецкий впервые встретил в лесном доме отдыха под Ровно, где формировались партизанские группы для переброски в тыл гитлеровской армии. Группа Егорова уже была сформирована. Не хватало только врача.

К Ржецкому, отдыхавшему на пне под тенью березы, подошел Мыльников.

— Начштаб, идем доктора сватать.

— А где он? — встрепенулся Ржецкий. — Привезли?

— Да вон на гитаре наигрывает.

— Доктор — и на гитаре?

— А что?

— Не серьезно как-то, — уже следуя за комиссаром, скептически заметил Ржецкий.

Под старой березой, распустившей космы до самой земли, сидели двое. Один из них, веселый паренек в поношенном костюмчике, в белой косоворотке, прислонившись к корявому стволу дерева, играл на гитаре. Старенькая, видавшая виды гитара в его руках то звенела на весь лес так, что, казалось, все живое вокруг вот-вот пустится в пляс, то вдруг начинала грустить, рыдать, убиваться по ком-то.

Комиссар и начальник штаба отряда остановились, заслушались. Заметив это, гитарист стукнул ладонью по деке и спросил с улыбкой:

— Вы ко мне? Входите, садитесь, — гостеприимно указал он на сухие березовые пни.

Входить здесь было некуда, а сидеть некогда, поэтому «сваты» заговорили стоя.

— Вы хирург? — задал вопрос Мыльников гитаристу.

— Нет, я терапевт, — ответил тот и, запустив пальцы в соломенные кудри, причесался.

— Жаль, — сокрушенно качнул головой Ржецкий. — Лучше бы хирург.

— Чого нэма, того нэма, — развел руками друг гитариста. — Оба мы терапевты.

— Можно научиться! — отмахнулся Мыльников. — Я до войны мину в руках не держал, а теперь вот уже чертову уйму гитлеровских эшелонов пустил под откос.

— И получается? — поинтересовался гитарист.

— Немцы в газете назвали «диверсантом первого класса», — криво усмехаясь, ответил Мыльников. — В сто тысяч марок оценили мою голову.

— И тут схитрили! — хлопнул себя по колену гитарист. — При чем же голова? За руки надо платить! Тысячами не обойдешься…

Так, разговаривая о том о сем, шутя и посмеиваясь, «сваты» присмотрелись к врачам и наконец сказали им, кто такие и зачем пришли.

Услышав, что перед ними командир и комиссар партизанского десантного отряда, те встали и представились. Гитарист назвался Климаковым Петром. Его друг — Никитой Косенковым.

— Ну вот вы, товарищ Климаков, пошли бы в наш отряд? — как будто между прочим спросил комиссар. — Летим в глубокий тыл врага. Опасно. И работы много.

— Медсестра будет? — деловито осведомился Климаков.

— Уже есть, даже две.

— Тогда договорились.

— Завидую тебе, — сказал Климакову на прощание Косенков.

Так Петр Климаков стал начальником санчасти партизанского отряда Героя Советского Союза капитана Егорова. И первым его делом была операция руки Ржецкого. Именно хирургия…

Еще год назад врачи объявили Анатолию Павловичу Ржецкому, что он отвоевался, дали вторую группу инвалидности и списали в нестроевики. Случилось это после ранения правой пяточной кости. Ржецкий заметно прихрамывал, но никак не мог смириться с тем, что в самый разгар войны выбыл из строя. С юных лет он занимался спортом и теперь решил натренировать ногу. Усиленными упражнениями так натренировался, что, несмотря на боль, перестал хромать. Прошел комиссию, вступил в десантную группу. Однако знал, что нога может подвести его в любой момент.

Выбросившись из самолета с парашютом, Ржецкий решил приземляться на левую ногу и правую руку, а если удастся, то на три точки — обе руки и левую ногу. Ведь правую во что бы то ни стало нужно пощадить. Это ему удалось, но он так ушиб руку, что она воспалилась и не давала ему спать двое суток. На третьи сутки пребывания в тылу он сказал Климакову: «Делай, что хочешь, но вылечи!»

— Нужна операция, а я не хирург, — отказался тот.

— Знаю. Но, видно, сам я накаркал себе эту беду, когда спросил, хирург ты или нет. Теперь делать нечего, придется тебе осваивать новую специальность.

— Начать бы с чего-нибудь полегче…

— Ничего, тренируйся на мне. Режь, не бойся.

Врач подумал и решительно отказался.

— Не могу. Весь хлорэтил пропал. Не выдержал встряски во время приземления.

— Что это такое? — спросил Ржецкий.

— Препарат для обезболивания.

— Ну, положим, большей боли, чем у меня сейчас, не может быть. А инструменты есть?

— Да инструменты-то есть.

— Тогда режь.

Операцию пришлось делать прямо под плащпалаткой, растянутой в виде тента между березками. Ржецкий действительно терпеливо молчал, только в самый решительный момент заскрипел зубами. Когда же врач наложил повязку на рану, он уснул. И проспал около двенадцати часов. А на второй день объявил Климакову:

— Петр Константинович, ты будешь великим хирургом.

Тут-то и появилась медсестра Наташа Сохань. Она только что бежала в гору, поэтому запыхалась. Одним духом выпалила, что Климакова ищет местный врач, который собрал среди населения медикаменты для раненых партизан.

Новость была необычная.

Климаков решил встретиться с местным врачом в присутствии руководства отряда, и Наташа привела вскоре мужчину с бледным одухотворенным лицом. В одной руке он нес баул, в другой большую корзину, с какими обычно ходят на базар. В корзине были медикаменты, а в бауле хирургические инструменты.

— Хирург Гайкал из Ружомберка, — отрекомендовался врач.

— Хирург! — воскликнул Климаков и всплеснул руками. — Да где же вы были вчера! Я тут без вас, можно сказать, как щенок барахтался в незнакомой стихии.

— Почему щтенок? — удивился Гайкал. — Щтенок то е маленьки песик?

— Да, да, только у нас это говорится не в прямом смысле.

Так знакомство этих двух врачей началось с изучения родного языка каждого из них, вернее, нахождения того среднего диалекта, на котором первые дни приходилось русским объясняться со словаками.

ПО СЛЕДАМ ДАРДАНЕЛЛЫ

Больше всего на свете Илана Кишидаева любила бродить по горам. Но в этом году ей не до прогулок, потому что не стало матери.

Окоченевшую нашли ее под святым копечеком[1] в дождливую осеннюю ночь, где она молилась за старшего сына, угнанного на фронт. А через три дня мать скончалась от крупозного воспаления легких.

Иланка не находила покоя, корила себя, что не уберегла самого дорогого на свете человека. В таком отчаянном самобичевании на молитве и застал ее Иржи, парень из лесничества, с которым она встречалась с зимы. Войдя в дом и увидев девушку коленопреклоненной, Иржи громко, бесцеремонно сказал:

— Иланка, брось ты это пустое дело! Идем в горы. Такой день, а ты на коленях ползаешь!

Хотелось отругать его за кощунство. Но уж очень понравилось Иланке предложение о прогулке. Собралась она быстро. Взяла свою валашку, легонькую, наполовину меньше, чем у Иржи. У него не просто посошок, а настоящий боевой топорик. Ну да мужчине такая валашка под стать. Иржи был в легком спортивном костюме, со щупленьким рюкзаком за плечами. Иланка тоже оделась в спортивный костюм.

Именно о дальней, утомительной прогулке мечтала она в этот день. Хотелось все горечи, все переживания оставить далеко позади. Но ей даже не думалось, что Иржи уведет в такую непривычную даль.

Здесь, за высоким крутым перевалом, среди редких развесистых буков тихо. Совершенно тихо. И никаких признаков войны. Даже небо не тревожат тяжело ревущие самолеты. А может, ее уже и нет, этой проклятой войны?

Взмахом валашки Иржи показал место отдыха, черную скалу на зеленой вершине горы.

«Неужели это камень Яношика? — удивилась Иланка, рассматривая огромную скалу, из которой ветер, этот неугомонный ваятель, высек неповторимое подобие древнего сказочного замка.

С этой стороны Иланка никогда не видела камня Яношика, и скала, о которой с детства слышала множество легенд и поверий, показалась девушке особенно интересной. Выходит, они прошли километров двадцать, после того как обогнули перевал и поднялись на него с северной стороны.

В ста метрах от знаменитой скалы Иржи остановился в ожидании. Иланка ускорила шаг и наконец подошла к одинокой мрачной скале. Постояла, прислушиваясь, потом робко, словно боялась, что кто-то запретит ей говорить, сказала:

— Какая тишь. Дай я разбужу ее.

Иржи понял, чего она хочет. Достал пистолет. Указал цель — верхушку невысокого острого камня. Он думал, что девушка, как всегда, выстрелит один раз и успокоится. А Иланка раз за разом выпустила пять патронов и словно стесала макушку камня. Иржи понравилось, как она стреляла, но он поморщился оттого, что оставила в пистолете только один патрон.

— Давай поселимся здесь и переждем войну, — продолжала Иланка.

— И чего ты так боишься войны? — недоуменно развел руками Иржи.

— За тебя боюсь, Иржи. Только за тебя.

— Я ж не на фронте.

— Для тебя самое худшее будет потом… После войны таких, как ты, будут вешать.

— Чудачка ты, Ила! Разве можно перевешать всех, кто сейчас служит?

— Дело не в службе. Зачем пошел в гардисты? Все говорят, что гардисты и фашисты одно и тоже.

— Ну и сказала! Всю прогулку испортила! — сердито проворчал Иржи и, не зовя ее за собой, пошел вниз, к ручью.

Илана уж пожалела, что опять заговорила на эту щепетильную тему. Боялась даже, что Иржи теперь надуется и не станет разговаривать. Впрочем она знала, как это исправить: пойдет к его матери и скажет, что хочет сделать из него человека. Пусть он уйдет из глинковской гарды… Он, конечно, никого не послушает. Но важно создать видимость заботы о их будущем и выиграть время… Ведь все его ухаживания Иланка терпит только потому, что он оберегает ее от Германии. Вот уже два набора она пересидела под крылышком жениха-гардиста. От нее даже подруги отвернулись. Не легко было ей слушать проклятия девушек, увозимых в Германию. Но она должна все вытерпеть и дождаться возвращения своего Лацо, который, уходя неизвестно куда, только и сказал: «Иду бороться с фашистами. Вернусь, когда сметем этих извергов с лица земли. Если любишь, жди!»

Вот она и ждет, и терпит все невзгоды.

Размышления Иланки прервались, когда Иржи вдруг резко остановился возле ручья и, наклонившись, стал что-то рассматривать. Сделал шаг, обходя то место, которое только что рассматривал, и снова присел. Не отрывая взгляда от того, что его так заинтересовало, он взмахнул валашкой — подзывал Иланку. По нетерпеливому жесту девушка поняла, что Иржи видит что-то необычайное. Но подошла к нему не спеша.

Низко склонившись, Иржи внимательно рассматривал глубокий след в светло-зеленой травке на рыхлом, вечно сыром бережку.

— Что, след? — равнодушно спросила девушка. — А ты думал, только мы одни могли забрести в такую даль?

— След следу рознь, — промолвил Иржи загадочно. — Ты посмотри, этот человек на одной ноге.

— Как это? — не поверила девушка. — Как можно в такую даль прискакать на одной ноге?!

— Он не скачет, — ответил Иржи, изучая след кованого левого сапога, — он ходит на одной ноге и на палке.

Иланка сердобольно всплеснула руками.

— На протезе?!

— Нету у него протеза, — уверенно заявил Иржи. — Просто выломал в лесу и привязал к правой ноге палку. Учти, не вырезал, а выломил. У него нету даже ножа.

— Подумаешь, всемирный следопыт! — хмыкнула девушка. — Откуда ты все это узнал?

— А ты присмотрись сама. — И он повел ее по бережку ручья. — Вот след сапога, а вот — палки.

— Ты прав, какой-то лохматый след, палка не отрезанная. — Иланка притихла и, глядя в глаза парня, испуганно спросила, что же это значит.

— Человек увидел нас и убежал.

— Но кто он? Почему с больной ногой или совсем без ноги оказался в такой дали от людей?

— Парашютист!

Иланка оцепенела, словно ее окунули в ледяную воду.

— Наверное неудачно спустился на парашюте прямо на скалу. Сломал ногу или сильно ушиб. Подвязал к ней палку и ушел.

— Иржи! Что же делать? Ведь он погибнет в горах! На палке не дойдет до деревни…

Иржи молчал.

— Ну что ты стоишь? Надо его разыскать и как-то помочь!

— Помо-очь? — Иржи метнул на девушку холодный враждебный взгляд. — А если это вражеский десантник?

— Человек в беде! — сердито воскликнула девушка. — Какой он тебе враг?

— Давай закусим, а потом пойдем по следу, — сказал Иржи спокойно.

— А он тем временем будет мучиться. Нет уж, пошли! На ходу пожуем!

Но Иржи уже развязывал рюкзак. Делал он это не оттого, что проголодался. Нет. Просто тянул время, чтобы обдумать план действий.

Дело в том, что Иржи, приглашая Иланку в горы, думал совсем не о прогулке. В спортивной форме, да еще с девушкой, удобнее было делать то, чем последнее время занимались и гардисты и жандармы всего Турца — поисками десанта советских партизан. Приземлились они 26 июля в Липтовской осаде и сразу ушли в лес. Больше их никто не видел. Но уже пущен под откос немецкий эшелон с танками, взорван воинский склад. Каждый, кто верно служил новому режиму, тешил себя надеждой напасть на след советских партизан. И больше всех в округе старался Иржи Шробар, потому что ему хотелось выслужиться и перебраться в Братиславу. Жизнь в столице стала его заветной мечтой.

Зная, что Шробара не переспоришь, Иланка молча повиновалась, ждала его, но сама не ела. Как-то было стыдно перед тем, неизвестным. У них — и паприкаш и ощипок, а он, может, несколько дней крошки хлеба во рту не держал. Немного пожевав, девушка самое вкусное оставила «на потом», в душе сознавая, что приберегает это для неизвестного. Горячий кофе в своем термосе она не стала даже открывать. Обошлась водой из ручья.

Увлеченная заботой о неизвестном, попавшем в беду, Иланка уже не чувствовала усталости и готова была идти сколько угодно, только бы найти пострадавшего и помочь ему. Ей казалось, что участь этого человека сходна с судьбой ее брата, угнанного немцами на восточный фронт…

Иржи съел все, что мать положила в рюкзак, выпил весь свой кофе и первым отправился по следу.

Шли быстро. Глубокий след палки уже не рассматривали. Он уходил вниз, в долину, где километров за десять — никакого жилья. Ясно, что у человека нет карты и он идет наугад, только бы оторваться от пары, появившейся в лесу.

Иланка мысленно просматривала уголки своего дома и дом бабички Мирославы. Надо найти такой закуток, где человек мог бы прятаться до полного выздоровления, если он ранен или болен.

Да, лучше всего у бабички Мирославы. С ней даже гардисты считаются, ведь она знает немецкий язык и выдает себя за немку.

Никакая она не немка. Просто всю молодость прожила прислугой у немца в Судетах. Видно, крепко насолил ей хозяин, потому что бабичка Мирослава ненавидит теперь не только самих фашистов, но и всех, кто им прислуживает.

«Да, на бабичку Мирославу можно положиться, — думала Иланка. — Только бы найти того несчастного человека… А что если это тот русский пленный, который целый месяц лечился у цестаря? Нет, цестарь знает все вокруг, он не мог спрятать русского так ненадежно! Это, конечно, парашютист».

«Если это парашютист, да еще и советский, обо мне сразу же узнают в Братиславе, — думал в это время Иржи, быстро пробираясь по зарослям. — Обвенчаюсь с Иланкой и укатим отсюда навсегда. Она, пожалуй, права, что здесь мне не поздоровится в случае поражения Германии. А в большом городе всегда можно затеряться».

Солнце уже садилось на вершину горы, с которой спускались парень и девушка, а след одноногого все петлял по лесу, густевшему по мере спуска в ущелье. Как ни странно, его шаг становился все шире, все размашистей. Человек, видно, был в отчаянии, что не может оторваться от своих преследователей.

Иланка первая увидела его под елью. «Красноармеец! — догадалась она, увидев новенькую военную форму. — Только почему без головного убора?»

Красноармеец лежал ниц, не подавая никаких признаков жизни. Видно, выбившись из последних сил, он уткнулся лицом в прелую листву и потерял сознание. Девушка подбежала к елке, подняла ветку и, низко склонившись над лежащим, взяла его за руку. Уловив пульс, она попыталась перевернуть человека на спину. Но это оказалось ей не под силу — человек был богатырского сложения.

— Чего вам от меня надо? — глухим басом заговорил он по-русски, когда пришел в себя.

— Рус? — удивился Иржи и пристально посмотрел на карман, в котором незнакомец держал правую руку. Он догадался, что там пистолет.

— Чего вам от меня надо? — повторил свой вопрос незнакомец.

— Нам ничего не надо. — Иланка вынула из рюкзака термос и протянула ему. — Мы поняли, что вы попали в беду и решили помочь.

— Если человеку хотят помочь, за ним не гонятся, как за раненым зверем, — возразил тот, исподлобья рассматривая молодых словаков.

— Кофе, — кивнула на термос Иланка.

— Ко-офе? — недоверчиво переспросил он и горько улыбнулся. — А я думал, вы мне — петлю на шею и в жандармерию.

Цокая зубами о колпачок термоса, в который Иланка налила кофе, он жадно пил. А Иланка и Шробар тем временем рассматривали его.

К правой ноге, согнутой в колене, как и угадал Иржи, была ремнем привязана даже не выломанная, а выкрученная березовая палка с рогатулькой на тонком конце. На эту рогатульку тесемками от исподней притянута пилотка: подложил ее, чтоб самодельный костыль не натер под мышкой.

Бегло осмотрев этот импровизированный костыль, Иржи особое внимание обратил на пилотку, совсем еще новую и чистую.

«Если на ней еще и звездочка окажется, то ясно, что не пленный, — размышлял он, — обмундировали, на самолет и — в тыл! Но в горах он уже несколько дней — вон как оброс черной щетиной и огрубел».

Иланка, сидя на корточках, кормила измученного человека и радовалась, что не все съела на остановке.

А Иржи независимо стоял в двух шагах и молча смотрел на эту сцену.

«Пусть ест, — думал он, — по крайней мере, наберется сил и не придется тащить его на себе».

Когда русский поел, Иржи холодно спросил его, кто он такой.

— Был человеком. А теперь вот… — Богатырь виновато указал на свою неподвижную ногу.

— Из немецкого концлагеря? — подсказала ему спасительный ответ Иланка.

— Нет, до лагеря меня не довезли. Выпрыгнул из окна товарного вагона. Да вот разбил колено…

— Идти сможешь? — не веря ответу, но стараясь быть дружелюбным, спросил Иржи.

— Да вот, кажется, лучше стало. — Русский благодарно посмотрел в глаза девушки, которая казалась ему добрее парня.

Ощупав сильно распухшую в колене ногу красноармейца, Иланка сказала, что ему нужно в больницу.

— В больницу, это все равно что в жандармерию, — проворчал он. — Нога и так заживет. Мне бы только еды достать.

— Вы боитесь нас? — вспыхнула Иланка и строго посмотрела на Иржи, будто требовала во всем ее поддерживать. — В больницу мы вас устроим тайно. Никто не узнает, кто вы и откуда.

Иржи решил не перечить Иланке. Пусть будет так, как хочет она. Может, удастся этого подозрительного человека доставить прямо в руки жандармов…

Пошли они рядом. Причем Иланка все время подхватывала незнакомца под руку, когда тот спотыкался.

После километра мучительного пути Иланка предложила сделать носилки и нести совсем обессилевшего человека.

Русский присел на пень, Иржи и Иланка пошли искать подходящие шесты. И когда вошли в березовый молодняк, Иржи сердито прошептал:

— В больницу его устраивать будешь сама. Я не хочу, чтобы меня видели с русским, даже если он всего лишь пленный, бежавший с поезда.

— Знаю, какой ты трус, и не прошу твоей помощи! — отрезала девушка.

К счастью, было уже так темно, что Иржи не видел ее глаз, полных презрения.

— Но знай, если ты этого человека предашь, я тебя… — Иланка даже не нашла меры наказания.

Вернулись они с длинными шестами. Иржи достал из рюкзака свою плащ-палатку и смастерил подобие носилок.

С трудом уговорили русского лечь на носилки и понесли… Иржи взялся впереди, за короткие концы шестов, а Иланка за длинные, так легче.

В Буковце, куда они пришли, было тихо, как бывает перед самым рассветом. Поэтому шаги патруля Иланка услышала издалека и вовремя указала Иржи на сарай возле крайнего дома, где жил главный врач больницы Бернат.

Доктор заметил их из окна и вышел. Завел в сарай, где, засветив фонарь, участливо склонился над человеком, неподвижно лежавшим на носилках. Осмотрев его, доктор сказал, что заботу о больном берет на себя.

Из сарая доктора Берната Иржи направился прямо в жандармерию. Он очень обрадовался тому, что, несмотря на ранний час, пан врхний — начальник жандармской станицы был у себя в кабинете.

Надпоручик Куня, всегда спокойный, уравновешенный и, видимо, оттого полнеющий человек, молча выслушал сообщение Иржи Шробара.

Услышав о русском раненом, в котором Шробар подозревал десантника, Куня сказал:

— На поимку советских десантников брошена Банско-Бистрицкая дивизия.

— Дивизия против кучки парашютистов? — не поверил Шробар.

— Кроме того, — Куня словно и не слышал этого замечания, — с минуты на минуту прибудут представители немецкой жандармерии. Понимаете, пан Шробар, какое значение придается этой, как вы выразились, «кучке парашютистов»? И вот одного из этой кучки вы тихо, безо всякого шума привели прямо в местечко. Только не зря ли оставили его у доктора? Впрочем, теперь он от нас не уйдет. — Куня подал Шробару чистый лист бумаги, ручку. — Пожалуйста, изложите все на бумаге. А я пошлю за тем русским.

И начальник жандармской станицы вышел, защелкнув дверь на замок. Войдя в кабинет своего помощника и друга детства Яна Шестака, он обратился к тому с лихорадочной быстротой.

— Яно, бери мою машину, окна в ней занавесь. Быстро к Бернату домой. Там у него раненый десантник. Тот самый Дарданелл, о котором предупредили нас партизаны. Если он в тяжелом состоянии, немедленно отвези его в Ружомберкскую больницу. Захвати бланки документов, заполни на своего родственника. Если же больница не нужна, отправь с цестарем в отряд Владо. Доктора привезли сюда. От моего имени попроси, пусть откажется, что видел в своем сарае кого-то постороннего.

Шестак кивнул в знак того, что все понял, и вышел.

Иланка возвратилась домой с одной мыслью: поскорее найти гражданскую одежду для красноармейца. Ее старший брат Мирослав был наборщиком в полиграфическом комбинате. В первый год войны он вернулся домой отдохнуть, покататься на лыжах по первому снегу. А его вдруг угнали на восточный фронт. Утром приехали гардисты и забрали. Не выпустили даже проститься с родными. Только вернули котомку с одеждой. Иланка котомку брата положила в чулан. Так она и пролежала в чулане больше двух лет. Теперь вот пригодится. Достав из котомки все самое лучшее, Иланка немного подумала и положила свой теплый шарф, последний подарок матери.

В короткой жизни Иланки не было еще столь важного, захватывающего дела, как сегодняшнее. Поэтому ничего не жалела.

Но она опоздала. Когда вышла с котомкой из дому, во дворе доктора Берната уже стояла жандармская машина…

— Где он?! — с таким вопросом ворвался Иржи Шробар в дом Кишидаевых, даже не постучавшись.

Иланка молча разбирала свои вещи на столе.

— Тебе лучше знать, — ответила она, не скрывая презрения.

— Илка, не тяни, хуже будет! — строго предупредил Иржи. — Ты знаешь, где он.

— Ты… Да как ты смеешь? — Она готова была запустить в него тяжелой вазой, которую как семейную реликвию укладывала в чемодан. — Предал человека! Больного! О-о, мне говорили, чего ты стоишь… Но такого я даже от тебя не ожидала.

— Иланка! — побледнев, закричал Иржи.

— Тихо, — Иланка захлопнула форточку. — Я скажу тебе правду, чтоб зря не строил никаких иллюзий. Да, я несла ему одежду, чтобы переодеть и увести в горы. Но ты обогнал. Радуйся, твоя взяла!

— Не понимаю!

— Ну чего ты притворяешься? Сама видела жандармскую машину во дворе Берната. Увезли его, конечно, увезли по твоему доносу.

— Русского в сарае Берната не оказалось! Доктор сказал, что вообще сегодня еще не заходил в сарай, а, значит, я все выдумал.

— Как?

Иланка вдруг расхохоталась.

— Так, значит, ты остался с носом? Ой, как хорошо! Как хорошо!

Иржи сел у порога на старый табурет. Склонив голову и опустив руки на колени, задумался.

— Значит, не перевелись в нашем местечке настоящие люди! Не все такие, как ты!

Иланка подошла к нему и, глядя прямо в глаза, хлестала словами, как бичом.

— Знай, что я никогда не уважала тебя, а теперь просто презираю! Прихвостень фашистский!

— Если ты знаешь, кто его выкрал, скажи и я уйду, — взмолился Иржи. — Сейчас там допрашивают доктора. Меня чуть не застрелили, послали искать… Хотят, чтобы я сознался, что оклеветал уважаемого доктора… Теперь спасти меня можешь только ты! Учти, нас обоих расстреляют, если не найдут того русского…

— Так уж и расстреляют! — возразила Иланка, явно дразня потерявшего голову гардиста.

— Меня пошлют на восточный фронт, а оттуда живыми не возвращаются… А тебя — в Германию! — и он окинул ее пристальным взглядом с ног до головы.

Она только усмехнулась.

— Дура! Вот дура! — обхватив руками голову, Иржи застонал. — Ну что с тобой поделаешь? Ладно, Илка, пошумели и довольно, — вдруг сменил он тон. — Теперь давай подумаем серьезно, дело-то не шуточное.

— Я все давно обдумала! — с готовностью ответила девушка. — Каждый раздает свои долги. Ты — Шане Маху, министру внутренних дел. Я — людям, которых Шане Мах берет за горло.

— Подумай, что ты говоришь! — замахал на нее руками Иржи. — Не дай бог кто услышит!

— Самые страшные уши вот они! — Она кивнула на него. — Да только всем рты не заткнешь, теперь все так думают и так говорят.

— Если б я тебя не любил!.. — тяжело вздохнув, с угрозой сказал Иржи и, не прощаясь, хлопнул дверью.

— Заявил бы в гестапо, — добавила Иланка вслед, — не только в жандармерию.

Когда Иржи Шробар подошел к жандармской станице, он столкнулся лицом к лицу с доктором Бернатом.

Учтиво приподняв шляпу, тот сказал тихо, так, чтоб слышал только Иржи:

— Вы таким способом, пан Шробар, хотели отблагодарить меня за спасение вашей мамочки? Да вы так и говорили: доктор, я вас отблагодарю очень щедро. Спасибо! — Спустившись с последней ступеньки крыльца, он добавил: — Теперь знаю, какова благодарность таких, как вы.

И ушел. Быстро. Независимо.

А Шробар вошел в кабинет Куни с дрожью в коленях. Что же теперь будет?..

Только бы не концлагерь. Лучше уж — восточный фронт. В России леса большие, можно где-то спрятаться, переждать, пока война надоест и тем и другим.

Куня устало смотрел на лежавшую перед ним бумажку — донос Шробара и никакого внимания не обратил на вошедшего. Лучше бы он метался по кабинету, кричал, звонил, отчитывал. Тогда сразу можно было бы понять, чем все кончится. А тут догадайся, как себя покажет этот замолкший вулкан!

В самый напряженный момент, когда Иржи готов был полезть в карман и достать старинный родовой кулон, которым он решил умилостивить начальника — подарить эту бесценную вещь, а потом упасть на колени, все рассказать, просить пощады себе и… если можно, ей, Иланке, Куня вдруг встал. Высоко задрав свой угластый подбородок, прошелся по ковровой дорожке от одного окна к другому, за которыми уже ярко светило полуденное солнце. И опять сел за стол, сказав многозначительно:

— Ну, Иржи, счастье твое, что мы не доложили начальству о поимке важного государственного преступника. А то получили бы в награду намыленные галстуки на шею.

— Да, — свесив голову, чуть слышно ответил Иржи, в душе чувствуя, что все кончится не так уж плохо.

— Да! — передразнил его начальник. — А что да, и сам не знаешь!

— Чего уж тут не знать — поймал и выпустил…

— Поймал! — презрительно скривив тонкие губы, протянул Куня. — Кого поймал! Вот, посмотри сам. Сличи фото. — И начальник поднял листок бумаги Иржи, под которым лежало с десяток фотокарточек.

Иржи сделал робкий шаг к столу, все еще не веря, что роковая минута миновала. Посмотрел на фотографии, разложенные веером.

— Присмотрись, твой раненый похож на одного из тех, кого разыскивает велительство?

— Тут действительно нет его. — Иржи виновато пожал плечами. — У него лоб сократовский.

— А кто его видел близко, кроме тебя и твоей Иланки? — задумчиво спросил начальник.

Иржи тут же сообразил что к чему, и с готовностью Швейка ответил: лицо раненого рассмотрел не очень хорошо, можно сказать, совсем плохо…

— Ты соображаешь, Иржи! — добродушно улыбнулся Куня и, сощурив хитрые каштановые глаза, почти шепотом разъяснил, что важнее всего теперь стоять на одном: никакого русского вообще не было. По ошибке за него приняли малознакомого человека из далекой деревни. Жил он тихо-мирно. Пахал свое поле, да сапоги чинил по вечерам. Начальству глаза не мозолил, вот и приняли за чужого, когда увидели впервые, да еще с перебитой ногой.

— Пан врхний, вы гений! — воскликнул Иржи неожиданно для себя.

— Мы оба будем гениями, когда его снова поймаем! — совсем уже другим тоном возразил начальник. — А ты вот что… Мы тут у себя посоветовались и решили, что после такого таинственного исчезновения твоего пленного тебе лучше на время из местечка уехать. Как бы тут друзья этого хромого не пристукнули тебя.

— Вы правы, пан врхний. Спасибо за добрый совет. Я сегодня же переберусь в Мартин.

— Да, там тебя гардисты пристроят.

Иржи решился и попросил вернуть ему его «нелепую», как сам назвал, докладную.

— Устраивайся в Мартине, а через время приедешь, заходи ко мне, сожжем ее вместе за бутылкой сливовички. А пока пусть полежит в моем личном сейфе. Мало ли что…

Настаивать Иржи не стал. Он знал, что Куня своих решений не меняет.

Из жандармской станицы Иржи забежал к Иланке и объявил, что они уезжают с матерью в Мартин и что она, Иланка, должна следовать за ним, если не хочет попасть в Германию.

— Устрою тебя там на работу. Сниму комнату, если не захочешь сразу обвенчаться, — бросил он уже с порога.

Иланка даже сама не знала, почему она всем своим существом на стороне тех, кто борется с фашистами. И подруги ее настроены так же. Даже советскую песню поют про Катюшу.

Первой «Катюшу» запела Соня, бывшая секретарша жандармской станицы. За это ее и выгнали с работы. Самая боевая девчонка в местечке, она всегда первой узнавала всякие новости.

Конечно, Соня была бы сейчас добрым советчиком в беде Иланки. Такая отчаянная пойдет на все. Но слишком она языкастая…

Самый надежный советчик в этом деле, конечно же, бача Лонгавер. Он как раз дома — когда началась облава на парашютистов, пасти овец в горах запретили.

Иланка вспомнила случай. Случай навсегда прославил Франтишека Лонгавера, как человека, который не остановится ни перед чем ради спасения попавшего в беду.

Было это давно, лет десять тому назад. Иланка еще не ходила в школу. Но она уже все понимала.

Как-то летним вечером, когда бача спускался с гор со своей отарой, в поселке поднялся переполох — жандармы на мотоциклах гнались за кем-то. Беглец, который тоже был на мотоцикле, успел проскочить мостик через горный поток, а жандармам, спустившимся с горы, овцы загородили дорогу. Те сигналят во всю, а овцы с моста не могут ни в сторону податься, ни вернуться обратно, так как задние их подпирают.

Бача узнал беглеца. Это был коммунист, осужденный на долгое заключение и каким-то чудом вырвавшийся из тюрьмы. Лонгавер шепнул ему, чтобы бросил мотоцикл в кустах и убегал в горы. Тот послушался. И вовремя — жандармы уже прорвались сквозь отару овец. Но пока они заводили свои мотоциклы, пока те набирали скорость, бача успел столкнуть мотоцикл беглеца в пропасть, на дне которой шумела речушка. Выйдя навстречу жандармам, он закричал:

— Изверги! Что ж вы делаете? Человека убили!

Жандармы опешили. Кого и как они могли убить на расстоянии, если даже не стреляли?

Лонгавер пояснил:

— Мальчишка, за которым вы гнались, как псы за кроликом, сорвался в пропасть вместе с мотоциклом.

— Хорош кролик! — огрызнулся один из жандармов. — Коммунист, а не мальчишка!

Тут же бросили они свои мотоциклы и подбежали к пропасти, где увидели переднее колесо затонувшего мотоцикла. Колесо быстро крутилось, вращаемое течением.

Жандармы до позднего вечера искали труп беглеца. Наконец заподозрили, что тот не разбился и ушел, а старик их просто одурачил. Три дня держали его в жандармской станице. Выпустили чуть живым. После этого бачу Франтишека в селе стали считать чуть ли не святым, пострадавшим за доброе дело.

Теперь Иланка направлялась к домику, который стоял на самом краю местечка, у ручья, и считался пограничным жильем между соседней деревней и местечком. И фундаментом и задней деревянной стенкой он врос в гору, покрытую непролазным ельником.

Бабички Мирославы не было дома. А за столом, несмотря на раннее утро, рядом со стариком Лонгавером сидел лесник. Недолюбливала Иланка этого человека: для каждой власти он старается одинаково.

При Масарике за одно срубленное деревце мог затаскать человека. И теперь, когда уж и слепому видно, что немцы могут рано или поздно весь лес из Словакии вывезти, на расплод не оставят, еще больше усердствует.

Вот и сейчас, что его привело в такую рань к старику? Наверняка придрался за какую-нибудь березку…

Хозяин гостеприимно предложил Иланке чашку кофе, мол, угощайся, пока я отвяжусь от этого лесного жандарма. А сам вернулся к горару, перед которым лежал большой лист бумаги, исписанный мелким, царапистым почерком. Иланка с сочувствием посмотрела на бачу, который робко присел на краешек стула, словно пришел в чужой негостеприимный дом, и виновато теребил свою щуплую серенькую бородку.

До чего несимпатичный этот горар. Лицо сухое, постное, щеки втянуты внутрь, как у голодающего. Видно, от злости высох.

Закончив писать, он протянул свою авторучку баче и глухо, как в бочку, пробубнил:

— Право же, пан Лонгавер, только уважение к вашей старости удерживает меня от взимания штрафа за такое браконьерство.

— Побойся бога, Яро, какое же тут браконьерство! — беспомощно развел руками Лонгавер. — Это же хворост. Хворост! Никогда на моем веку за хворост не штрафовали. — И раздумчиво добавил: — Разве что Гитлер придумал из хвороста делать порох?

Иланка обрадовалась, что старик так уел неумолимого лесного жандарма.

А горар, молча проглотив пилюлю, собрал свои бумаги и ушел, чуть слышно буркнув на прощание:

— Не советую употреблять имя фюрера всуе…

— Противнейший человек! — вслед горару бросила Иланка.

— Служака! — сердито добавил бача и пригласил гостью к столу.

Стол, как и вся мебель в этом доме, был почти черный. Не выкрашенный черной краской, а просто потемневший от времени. Да и сам бача почернел, видно, от того, что по целому лету жил на вершинах гор, под самым солнцем, где его обжигало и обветривало, как одинокое дерево. Лишь брови да жиденькие волосы, слипшиеся на затылке, были сизыми, а бородка серенькая. Старик он милый, тихий, взгляд теплых глаз — добрый, располагающий. Такому можно доверить любую тайну. Рассказала ему Иланка все, что случилось, и вздохнула.

— Знала бы, где партизаны, ушла бы к ним! — с отчаянием и слезами призналась она.

Выслушал ее бача молча и, казалось, безучастно. А когда закончила, встал, походил по комнате, закурил свою трубку — большую черную загогулину из корневища.

— Опасный для народа человек этот Иржи Шробар, — огорченно заговорил старик. — Таких сейчас на тысячу словаков один, не больше. Но есть. Не перевелись еще.

И опять замолчал надолго. Наконец, сочувственно посмотрел девушке в глаза, спросил, не может ли она еще хоть немного поводить Шробара за нос.

— По утрам в горах уже слышно советские пушки, — заметил он. — Потерпела бы! Ну еще хоть немного, чтобы не накликать на себя беду.

СУББОТНИК В ТЫЛУ ВРАГА

Костра в эту первую ночь партизаны Егорова не разводили, хотя всем хотелось поесть горячего, разогреть консервы, выпить чайку. Горячее было необходимо прежде всего самому командиру, который за годы партизанской жизни уже испортил свой желудок. Но он-то и не разрешал разводить огня, чтобы не привлекать внимания. Ведь слишком многие за день узнали об отряде советских десантников. И местные партизаны, и чабан, и добровольные сборщики мешков с грузом, сброшенных со второго самолета и разлетевшихся по всей округе.

Выставив караул и поужинав консервами с сухарями, партизаны стали укладываться спать на низенькой, но густой мягкой траве — лакомом корме овец. Мешки с грузом служили подушками.

Завтра эти «подушки» придется припрятать где-нибудь в расщелине скалы, а с частью взрывчатки отправить группу или две на подрыв железной дороги, по которой здесь день и ночь беспрепятственно идут на восточный фронт немецкие поезда. Завтра же необходимо установить связь с подпольщиками. Да многое надо успеть сделать за один только завтрашний день, а главное — выйти из района приземления, который может быть уже оцеплен.

Так думал Егоров, чувствуя, что сон от него далек, как эти звезды на чистом, бесконечно глубоком небе. Небо здесь словно подогрето, а звезды будто промыты и кажется, что они ближе к земле, чем на Украине. Видимо, от того, что воздух в горах разреженный.

Эти размышления командира прервал автоматчик Строганов. Он был сегодня разводящим. Уходил с караулом, вооруженный автоматом ППШ, а вернулся опоясанный крест-накрест лентами с патронами и со шкодовским ручным пулеметом на плече.

— Кого обезоружил, Павел? — шутливо спросил Зайцев, находившийся рядом с Егоровым.

Но Строганов ответил не ему, а, обращаясь к командиру, доложил:

— Вернулся тот мужик, что первым привез на бричке мешки с грузом, Шагат. Он с сыном и еще одним парнем. Принесли вот этот пулемет и несколько ящиков патронов к нему. Говорят, у них есть очень важное и срочное сообщение для вас, товарищ командир.

— До утра не могли подождать? — вспылил один из десантников.

— Я предлагал им отложить до утра. Говорят, нельзя откладывать, может случиться беда, — пояснил Строганов.

— Григорий Сергеевич, как быть? — обратился к комиссар Егоров.

— Да пусть ведет их сюда. Лагеря у нас еще нет, скрывать пока нечего, — ответил Мыльников.

— А численность отряда?

— Откуда им знать, что здесь мы все, кроме Мельниченко, — заметил начальник штаба.

— Ржецкий прав, — сказал Егоров и потребовал привести Шагата-старшего.

Тот утром показался человеком угрюмым и немногословным, но сейчас довольно подробно рассказал о том, что по приказу из Братиславы Прашиву окружают войска, чуть ли не целая дивизия. Он передал совет Владо уходить вниз и ни в коем случае не пытаться укрыться где-то в горах или занять оборону. Уходить Шагат советовал немедленно, потому что завтра, когда окружат горы, будет поздно.

Егоров попросил Подгору поговорить с Шагатом по-словацки, узнать все детали этого тревожного сообщения. А остальным приказал готовиться в поход. Лишний груз велел закопать в таком месте, где не подмочит никакой дождь.

— Почему же те, — Егоров имел в виду местных партизан, — нас не предупредили?

На этот вопрос Шагат ответил, что Владо послал своего связного Ежо, да Строганов, стоящий в дозоре, сюда не пустил.

— Ежо? — удивился Мыльников. — Ведите его!

Оказалось, что Ежо знает столько же, сколько и Шагат. Его Владо послал только для того, чтобы Егоров поверил Шагату. Владо рекомендовал Шагата как лучшего проводника, который сумеет вывести отряд из любой облавы.

Через несколько минут тяжело навьюченный отряд шел гуськом за Шагатом и его сыном, которые взяли на плечи самые тяжелые вещи партизан.

Владо наказал Шагату-старшему поделиться собственным опытом выхода из окружения в горах. Не искать неприступных скал или тайников в пещерах, наоборот, идти навстречу облаве, спускаться в ущелье. Немцы на гору, как правило, поднимаются хорошо протоптанными тропами. А уж на вершинах разворачиваются в цепь.

Сейчас Шагат-старший уводил отряд вниз по одному ему известным дебрям. Так уже дважды он уберег от эсэсовцев отряд Величко, так спас Белика, приземлившегося на день раньше Егорова.

Вскоре добрались до берега небольшой, но шумной, заваленной камнями речушки, обросшей мелколесьем.

Шагат, Сенько и Зайцев шли впереди, метрах в ста.

Речка круто повернула на восток. Берег стал узким, а слева поднялась высокая, почти отвесная гора, покрытая старыми покореженными соснами. И вдруг с этой горы быстро спустился, почти скатился человек. Партизаны невольно глянули вверх, каждый вскинул свой автомат. Но никого больше не было на крутизне. А человек выскочил из хвойничка, отряхнулся и встал перед партизанами по стойке «смирно». Проводник с Зайцевым и Сенько тем временем ушли вперед.

— Товарищи, я прошу прощения, — почему-то догадавшись, что перед ним русские, виновато заговорил незнакомец, совсем еще не старый, но очень усталый и, видать, много переживший человек. — Я баняр, вы меня не бойтесь.

«Баняр», — мысленно повторил Егоров, стараясь сообразить, что это значит. Его выручил Подгора, спросив незнакомца, в какой бане тот работает.

— В гандловской.

И тут Егоров вспомнил, что баня по-словацки шахта. Значит, перед ним шахтер. Если это действительно рабочий, то свой человек. Но поди ты, залезь ему в душу. Несколько успокаивал рискованный бег того с головокружительной высоты. Враг едва ли нашел бы разумным появиться в отряде партизан таким способом. По одежде он, можно сказать, только из шахты. За ушами — угольная пыль. Видно так въелась, что уже не отмывается.

— Ну, так в честь чего вы совершили этот беспарашютный прыжок? — спросил Егоров, глядя в простодушные глаза шахтера.

Подгора на всякий случай стал наблюдать за горой, держа автомат на изготовку. А Мыльников жестом послал вперед двух бойцов, чтоб предупредили проводника и разведчиков.

— Мы шли на работу в Гандлову. Ян Дворский, Ян Шибо, Ян Шешера и я — Ян Налепка, — начал рассказывать шахтер. — И тут узнали, что в горы идут солдаты ловить партизан. Тогда побежали назад, в деревню. Там у нас винтовки спрятаны и гранаты. Мы забрали оружие и вот повезло — увидели вас. Вернее, услышали. Шорох…

— Шорох — это плохо, — заметил Егоров. — Для нас плохо.

— Нет, вы шли совсем тихо, гардисты не услышали бы, — постарался успокоить его шахтер. — Но мы люди здешние, разбираемся в лесных шумах…

— А где оружие? — спросил Егоров.

— У моих товарищей. Они меня послали договориться с вами. Да вы не думайте, мы не будем спрашивать, куда идете и где ваша колиба. Просто хотим предупредить вас: если что случится, помните про нашу деревню и нас четверых. Нас так и зовут — четыре Яна. Найдите любого. Сделаем для вас все, а если в бой, хоть сейчас! — закончил шахтер.

— Ну раз вы такой решительный народ, давайте зовите всех, будем знакомиться, — предложил Егоров.

Налепка ударил палкой о ствол сосны, приютившейся под кручей, и через несколько минут сверху тем же способом, как он сам, прибыло еще трое. У всех были винтовки. А у одного под курткой висел еще и автомат, который он тотчас отдал Яну.

Перезнакомившись с шахтерами, командир отряда сказал Яну Налепке:

— Ну что ж, мы верим тебе, товарищ!

— Товарищ! — с восторгом подхватил шахтер, и в глазах его сверкнули слезинки неподдельной радости. — Ано, ано, товарищ!

Остальные радостно закивали.

Такая реакция на родное слово «товарищ» окончательно убедила егоровцев, что перед ними люди, которым можно довериться.

— Если не возражаете, — заговорил Ян, — мои товарищи пойдут в дозоре — один впереди, другой слева, третий сзади.

— Служили в армии? — догадался Егоров.

— Два года. До сержанта добрался.

— Ну это звание вам еще пригодится.

— Недавно уже пригодилось. — И шахтер рассказал, как они вчетвером уничтожили немецкий грузовик с десятью солдатами. Эсэсовцы даже следа не нашли от машины.

— За готовность помогать нам спасибо, — поблагодарил его командир отряда. — Но проводник у нас есть.

Он начал прощаться с шахтерами, так как заметил, что Шагат возвращается. Проводника, раз он местный, Егоров не хотел показывать посторонним людям.

— А это не разведка гардистов? — с сомнением спросил Березин, когда шахтеры ушли.

— Если в шпионы, да в предатели пойдут люди с такими мозолями на руках, тогда наше дело труба! — ответил ему комиссар.

Проводнику рассказали о странной четверке. Оказывается, он сразу увидел их и прошел неузнанным вперед. Предупреждать егоровцев не стал, эти шахтеры — люди действительно свои. А, главное, он и мысли не допускал, что они остановят отряд, да еще таким необычным способом.

Через час миновали опасное село, которое из-за кустарника угадывалось только по дымкам. Хотя тропинка круто поворачивала в село, Шагат повел отряд напрямик, в лес. Идти стало труднее. Но проводник шел все так же быстро и уверенно, как и по редколесью. Он нисколько не сбавил скорость даже в густом ельнике, лишь сильней пригнулся.

Солнце было уже высоко, когда отряд по густому смешанному лесу перевалил через высокую гору и остановился в глубоком ущелье возле шумного ручья. Здесь почти все время молчавший и не оглядывавшийся проводник наконец остановился.

Его тотчас окружили тяжело дышащие люди. Они смотрели на своего проводника, этого пожилого человека, не знавшего усталости, как на чудо.

— Неужели сами-то вы не устали? — изумился Егоров.

Проводник, улыбаясь, ответил, что он утомляется только в городе. А в лесу ему любая нагрузка нипочем. Корзинку с навозом он носит на высокую гору бегом. Кстати, тут, недалеко в горах, его огород.

Говоря об этом, он вытащил из-за пазухи непонятно когда собранные им мелкие березовые сучья. С большого камня на самом берегу ручья смахнул зеленый мох и, сложив хворост пирамидкой, зажег костер.

Зайцев, считавший себя мастером быстро разводить огонь, удивленно следил за работой проводника, Все у этого человека было рассчитано. В пути он не терял времени — хватал сухие ветки березы и, поломав их, прятал. Костер развел у ручья, где дым, смешавшись с испарениями от воды, не поднимался высоко вверх и не привлекал внимания.

Партизаны быстро насобирали хвороста и в единственном на весь отряд солдатском котелке стали греть воду. Тогда Шагат-старший достал из рюкзака хлеб и паприкаш. По его примеру каждый выстрогал себе палочку, затем, наколов кусочек паприкаша — красного проперченного сала, стал поджаривать его на огне. Паприкаш сочно шкворчал, брызгал жиром, отчего дрова вспыхивали синими искрами.

Ели все торопливо, обжигались, почти не жевали, потому что были очень голодны. Не спешил только сам Шагат. Он деловито держал паприкаш на березовом шампуре над огнем, прижимая сало к куску хлеба, чтобы жир не падал в костер. Выжимал таким образом все, что мог отдать хлебу кусочек сала и снова подносил свой «шампур» к костру.

Это проделывал он до тех пор, пока его паприкаш не превратился в сухую румяную шкварку, а хлеб в своеобразную гренку. В заключение Шагат нанизал на палочку и хлеб. Подержал его в костре жирной стороной вверх, чтоб не стек жир, и стал есть, вкусно причмокивая.

Все это партизанам понравилось, как-то еще больше расположило к проводнику.

Когда поели и выпили кипяток, Шагат-старший поднялся первый.

— Ну а теперь пойдем вниз по ущелью прямо к мельнику.

— Он богатый? — настороженно спросил Егоров.

— Очень! За войну я привел к нему с полсотни русских парией, бежавших из плена. И всех их он не только кормил, но и лечил, одевал, на дорогу давал…

— Где же столько набрать еды и одежды? — удивился Березин.

— А ему помогает профессор Братиславского университета. Сам живет в городе, там нельзя принимать партизан, так он деньги дает мельнику.

Егоров сказал, что слышал уже кое-что об этом профессоре.

— Я одного боюсь, вдруг на мельнице к нашему приходу окажутся гардисты, — заметил Ржецкий.

Проводник успокоил его:

— Но мы же сразу не пойдем к дому без разведки.

Все планы, которые Шагат строил в пути, рухнули сразу, как только они увидели в конце ущелья трубу дома мельника и густо валивший из нее дым.

— Гардисты! — обернувшись к партизанам, сказал проводник.

Партизаны схватились за оружие, а Шагат пояснил, что не видит гардистов где-то рядом, но знает, что они сейчас в доме мельника.

— Почему вы решили, что именно в эту минуту в доме мельника гардисты? — недоверчиво спросил Егоров.

Не отводя глаз от столба дыма, проводник сказал, что мельник обычно топит углем, который дыма почти не дает. А тут из трубы валит мутно-желтый дым. Значит, хозяин на уголь поставил банку с горючей серой. Это условный сигнал — к дому подходить нельзя.

— Я сам принес ему ведро серы и научил, что делать, когда в доме враги. Серный дым заметен даже ночью. Теперь, если мельник угощает гардистов или жандармов сливовичкой, его жена в печке шурует, чтоб сильнее дымило, а сама жарит гостям шпикачки. Это она умеет. А какие делает галушки!

— Ты нам аппетит не разжигай, — дружелюбно оборвал его Березин, — а скажи, что дальше делать.

— Что ж делать! — развел длинными руками проводник. — Ждать. Не будут же тисовские белоручки ночевать у простого мельника!

— А вдруг они нас обнаружат здесь?

— Чего же они пойдут сюда? — удивился Шагат. — Разве им хочется подставлять свои головы под партизанские пули? Они на авто промчатся от села к селу. Схватят где-то глупого парня с ржавым автоматом и выдадут его начальству как главаря партизанского. И заслуга им, и головы на плечах!

Только он это сказал, раздался гул мотора, а за ним протяжный автомобильный сигнал. Потом гул стал быстро удаляться за гору.

Подошли один за другим дозорные. Они тоже прислушивались к удаляющемуся гулу машины.

— Путь свободен, — весело проговорил Шагат и кивнул в сторону трубы.

Дыма над трубой совсем не было.

— Как же так быстро погасили? — недоуменно спросил Березин. — Сера горит очень долго.

— Ее ставили в горшочке, а теперь вытащили из печки, — ответил Шагат. — Пошли.

— А, может, немножко постоим, присмотримся, — сказал Егоров. — Меня смущает, что Владо дал нам этот адрес, а тут вот такие гости. Хорошо хоть вы по дыму все знаете. А сами-то мы так и пришли бы на дымок или совсем не зашли бы в дом. Проводник возразил:

— Не зайти нельзя, мельник все знает о гардистах, где они сейчас и что собираются делать потом. У него большие связи.

— Ну, хорошо, сходите сначала вдвоем с Зайцевым, узнайте, как там, а уж потом видно будет, что делать, — решил Егоров.

— Лучше мы вызовем хозяина и все узнаем, — сказал Шагат.

— Как вы его вызовете?

Проводник молча кивнул: идемте, мол, вперед. Прошли метров сто и остановились в густом ельнике. И тогда Шагат, вынув из-за пояса топорик, стукнул по стволу елочки.

Вскоре хлопнула дверь в доме мельника. Послышалось беззаботное девичье пение.

Марне ма волаш

Мам я в ноци страж,

Бойна не ни моя мила,

Бойна не… чардаш.

Сенько знал эту песенку и улыбнулся неожиданному концу, придуманному, видимо, самой певуньей. У девушки война отняла любимый танец — чардаш, о чем она и пела. Этими мыслями он поделился с русскими товарищами.

Шагат вместе с Наташей Сохань пошел навстречу певунье.

Скоро партизаны увидели девушку лет восемнадцати в синем спортивном костюме. Маленькая, как подросток. Из-под небесно-голубого вязаного берета выбиваются желтые, как свежая сосновая стружка, густые кудряшки.

— Маричка! — окликнул ее Шагат.

— Яно? — тихо спросила девушка и синими глазами сверкнула на медсестру. — О-о!

Наташа приветливо кивнула ей. А та заторопилась, когда подошли остальные партизаны:

— Идите, гардисты ушли. Они сделали обыск — боялись, что где-то прячутся партизаны… Заказали большой обед, потом примчался весь запаренный мотоциклист и доложил: по соседству партизаны перебили всех жандармов. Так они уехали, даже не выпив по рюмке сливовички. Хорошо, вы подоспели! Обед не пропадет. Спускайтесь, а я буду смотреть на дорогу.

— Чтобы вам не было скучно, мы оставим с вами самого красивого парня! — весело сказал девушке Зайцев и направил к ней Вацлава Сенько.

Лишь после этого партизаны пошли за Шагатом к дому мельника.

Только спустились во двор, как вышел хозяин, маленький, смуглый, с густыми пепельными бровями. Он сильно хромал — вместо правой ноги у него была деревяшка, в колене обмотанная тряпьем, — но ходил очень быстро.

— Ондро Крчмаж, друг юности бачи Лонгавера, — представил мельника Шагат-старший.

Постукивая деревяшкой, хозяин быстро повел гостей в дом. А Шагат поднялся на пригорок. Он так и не вернулся потом в дом, даже ужинал под деревом. Видимо, охрану отряда полностью доверял только самому себе.

— Солнце заходит. Гардисты уже не приедут, особенно после того, что произошло в Модре Гори, — сказал мельник, открывая дверь и приглашая партизан следовать за ним. — Можно пообедать и отдохнуть.

— Ну, а если другие явятся? — настороженно спросил Ржецкий.

— За час раньше будем знать. У нас березка — сосенке, сосенка — елочке передают новости. И сразу знает весь лес.

Егоров пропустил своих товарищей вперед, а сам шепнул Шагату-младшему:

— Очень уж все у него предусмотрено…

— Не бойся, командир, — ответил сын проводника и гордо добавил: — У нас весь народ предусмотрителен.

В доме еще пахло серой. Хозяйка, худая и тонкая, как девочка, женщина в синем платье и черном из искусственного шелка передничке уже разливала в тарелки вкусно пахнущий суп. Она приветливо поздоровалась, предложила снимать рюкзаки, а сама все хлопотала, бегала от печки к столу. Остановилась, лишь когда гости принялись за еду. И то, постояв минутку, вдруг спохватилась, о чем-то тихо спросила мужа и скрылась в другой комнате. Вышла оттуда со свертком старой одежды.

А хозяин тем временем спросил, у кого носки порвались, кому надо сменить портянки.

— Труднее узнать, у кого целые, — усмехнулся Березин. — Видно, хозяин был солдатом, раз вспомнил о портянках.

Тот пощелкал пальцем по своей деревяшке:

— Габсбургам Россию «завоевывал»… — посмотрел на Егорова и коротко рассказал о своих мытарствах в составе чехословацкого корпуса, о расправе деникинцев над теми, кто отказался воевать против советской России. — Саблей деникинец отхватил мне ногу… — Он глянул на жену и закончил со вздохом: — Если бы не Наташа, лежал бы сейчас в сибирской земле. Она спасла меня, а потом с родиной ради меня рассталась.

— Так вы… русская? — вырвалось у Егорова.

Хозяйка подошла и, молча положив руки на его плечи, заплакала.

— Вот так второй год обнимает только русских, а меня совсем забыла, — пошутил хозяин. — Когда в прошлом году зашел первый русский пленный, думал, что с ним убежит назад в советскую Россию…

— Он все шутит, — вытирая слезы и уже улыбаясь, промолвила хозяйка. — А мне бы хоть раз пройтись по тропинке вдоль Иртыша, где на высокой голе… Нет, нет, — поправилась она тут же, — на высокой круче стоял наш дом.

После обеда партизаны сразу же начали собираться. Но хозяин остановил их.

— Думаю, что теперь самое время предложить вам свою помощь, — обратился он к Егорову.

— Да нам больше ничего не надо, мы благодарны вам бесконечно! — возразил тот.

— Товарищи, я знаю, что идти вам некуда, — убежденно проговорил мельник.

— Почему? — удивился Ржецкий. — Нам сказали, что вы проведете нас в старую горарню.

— Так вы же целую ночь не спали. Придете в горарню к полуночи, еще больше устанете и сразу повалитесь спать. А вдруг тревога? Спросонья-то и стрелять не сможете! Ложитесь-ка, поспите, а мы будем охранять дом. Ну выставьте нам в помощь посменный караул… — И он открыл дверь в большую комнату, которая напоминала образцовую палату в больнице. На двух, составленных вместе кроватях, на диване, на раскладушках белели приготовленные постели.

— Да что вы! — отмахнулся Егоров. — Так-то мы с самого начала войны не спали! Вот если постелите на полу что-нибудь старенькое.

Но хозяев уговорить на это было невозможно.

— Сколько минут вам надо, чтобы одеться, если ляжете в постель по-человечески? — спросил хозяин.

— Три-четыре! — ответил Егоров.

— Ну так ложитесь! При любом наскоке гардистов я продержу их в лесу двадцать минут. Ложитесь!

И, быстро постукивая деревяшкой об пол, мельник ушел.

Уснули партизаны сразу же. Не спал только Березин, назначенный сегодня разводящим. Он лежал на раскладушке одетый и думал о необычных событиях второй половины дня. Только сегодня он почувствовал, что вокруг их отряда растет, вооружается и крепнет большая дружная армия людей, готовящихся к смертельной схватке с фашизмом. Больше всего удивляли его женщины, с таким усердием помогавшие невесть откуда взявшимся людям.

Жена и дочь мельника вот уже второй час стирали, сушили, гладили, чинили одежду лесных хлопцев. Из темной комнаты он смотрел в щель неплотно прикрытой двери на кухню, где все делалось дружно и бесшумно.

Однако сон все же брал свое. Едва Березин стал погружаться в забытье, как тихо приоткрылась дверь и в комнату проскользнула Маричка.

Легко, бесшумно, как тень, она метнулась к дивану, на котором лежал Егоров. Повесила на спинку стула пахнущее теплом утюга белье. Потом приблизилась к раскладушке, где дремал он, Березин. Остановилась у изголовья. Застыла. Затаила дыхание. И осторожно погладила ремень его портупеи.

Березин окончательно проснулся. Но он не пошевелился. Сердце забилось тревожно в сладкой истоме.

А девушка наклонилась. Горячо, одним дыханием прошептала: «Витязний си!»

Она обожгла его сухие, обветренные губы поцелуем. И убежала.

«Витязный! — мысленно повторил Березин. — Это что ж значит? Храбрый? Отважный? За что она меня так? Ведь ничего обо мне не знает».

Посмотрев на часы со светящимся циферблатом, он поспешно встал. Было двенадцать. А легли в восемь. Пора уходить.

В кухне, стоя с двух сторон возле печки, мать и дочь бросали в кипящую воду галушки. Каждая держала в руках дощечку с тестом, тупым кончиком ножа быстро отрубала маленькие кусочки и сталкивала в кастрюлю.

Маричка, покосившись на Березина, зарделась, склонила голову набок и еще быстрее зачастила ножом. Очистив от теста свою дощечку, она робко сказала, что приходил отец и велел разбудить партизан, накормить и вывести в сосновый лес.

— А чего ж вы не будите? — встревожился Березин.

— Едну минутку еще нех поспят, — ответила хозяйка, мешая русские и словацкие слова. — Когда еще придется в тепле отпочевать?

Умывшись, Иван вернулся в спальню, скомандовал подъем.

За четыре минуты отряд был в полной готовности.

— Я хотела сначала приготовить поесть, а потом будить, — поднимая дымящуюся кастрюлю, сказала хозяйка. — Уж знаю, как солдаты одеваются: раз-раз и готов!

Маричка быстро, словно играючи, расставила тарелки и стала накладывать в них маленькие, аппетитно пахнущие галушки.

— Можно было и не будить нас! — воскликнул Сенько. — Достаточно было поставить на стол эти галушки, и мы сразу проснулись бы!

Мать и дочь счастливо улыбались.

Только сели есть, появился хозяин. Видя, что все тревожно обернулись к нему, он сказал: все пока спокойно. Однако утром могут нагрянуть гардисты. В местечко приехало несколько машин. Прибыли даже эсэсовцы с собаками.

— След! — бросил ложку Егоров. — К вам придут по нашему следу с гор, от последней стоянки.

Мельник лукаво улыбнулся.

— В мою сторону следа вашего нет. Собаки на полпути начнут чихать от махорки. Те четверо, что вас встретили в лесу, дело свое знают…

— Спасибо, товарищ! — Егоров крепко пожал руку мельника. — Я вижу, вы между собою — как солдаты в одном окопе.

— Скоро мы будем с вами вместе, — заверил мельник. — Недолго ждать осталось… Ну, собирайтесь в колибу.

— А в колибу нас поведет Маричка? — заинтересованно спросил Березин.

— Она выведет только в лес. А там вас уже ждут старые знакомые. — И не ожидая новых вопросов, хозяин ушел на свой пост.

Голодными партизаны себя не чувствовали, но все же ели. Когда еще придется вот так в семейном уюте посидеть за столом? Поужинав и простившись с хозяйкой, они вышли во двор, где Маричка уже стояла на горке.

Березин тут же подошел к ней. И понял, что девушка этого ждала, потому что она прошептала:

— Когда будет можьно, зайди, жьду.

Видно у матери узнала эти русские слова.

Он молча сжал обеими руками горячий кулачок девушки.

Уже за домом хозяйка догнала командира. Она сунула ему в рюкзак термос и, смахнув слезу, сошла с тропинки, давая пройти партизанам.

Через полчаса пути шедшие впереди Маричка и Шагат остановились в сосновом лесу, который просматривался на целый километр вокруг. Девушка трижды ударила палкой по молодому, толщиной в руку стволу сосны. И хотя вокруг, казалось, не было ничего живого, ей тотчас ответили таким же троекратным стуком.

Все это время Егоров мучительно пытался угадать, кто встретит их в лесу и поведет в горарню. Предполагал что угодно, только не то, что произошло на самом деле. Из овражка, скрытого за ельничком, вышел бача Лонгавер.

Узнав старого знакомого, командир отряда молча обнял его.

— Вы знакомы? — удивилась Маричка, остановившись рядом.

— Чего ж вы сразу не сказали, кто нас ждет в лесу? — вместо ответа безобидно упрекнул ее Егоров.

— Во-первих, не ведала, что вы знакомы. А во-вторих, в таком деле надо уметь молчать.

— Маричка у нас насчет молчания молодец, — ласково сказал Лонгавер и отечески похлопал ее по плечу. — Возвращайся, дальше мы пойдем сами.

Одним зубиком Маричка прикусила нижнюю губу и открыто посмотрела в глаза Березина. Она ничего не сказала. Только кивнула. Но в этом было все — и пожелание доброго пути, и боль души по поводу столь мимолетной встречи, и робкая надежда на новую встречу.

Березину хотелось ей сказать что-нибудь ласковое. Но не посмел он при старике. Да и товарищи тут. Пусть никто пока не знает, что эта девушка стала для него самым дорогим на свете человеком.

В полдень остановились в глубоком лесистом ущелье. Лонгавер предложил здесь отдохнуть, пока с гор не уйдут солдаты. Он предупредил, что наверху будут здорово стрелять. Немцы пострелять любят, а руководят операцией три немецких офицера.

На этом бача Лонгавер крепко пожал руку каждому десантнику, дал наказ Шагату никуда пока не двигаться и ушел.

Выставив караул, Егоров послал разведку к тропе, по которой, как предполагал Шагат, могут пойти каратели. В разведку отправились Сенько с Ващиком.

— Смотри, без фокусов! — предупредил Вацлава Егоров.

Уж кто-кто, а он знал пристрастие Сенько к «фокусам». То красное знамя повесит в советский праздник на доме самого коменданта полиции, да еще и напишет: «заминировано». То прямо из постели выкрадет бургомистра.

Вацлав дал слово, но случилось непредвиденное.

Поднявшись по лесистому склону на гору, двое разведчиков остановились на полянке, с которой было видно самое основание ущелья, словно ульями уставленное домами старого селения. В верхнем конце села, у крайнего дома стояло три крытых грузовика. Шоферы сидели у ручья, курили. А солдат не было видно.

«Значит, пошли в горы, — решили разведчики. — Что ж, будем ждать».

И тут они услышали довольно громкий, непринужденный говор.

Сенько пальцем изобразил в воздухе зигзаг, указывая Вацлаву на то место склона, где, по его мнению, извивалась тропа, а по ней поднимались в гору каратели. Тихо, от бука к буку, которые здесь были особенно развесистыми, разведчики перешли вправо. Разговор идущих в гору солдат стал явственней, четче. Сенько и Ващик словно в шатре стояли под навесом густой кроны бука, склонившегося в сторону ущелья.

— Идете, как на прогулку! — послышался сердитый голос, видимо командира.

— Хороша прогулка, — ответил ему другой дерзко и угрюмо. — Перестреляют нас партизаны, как куропаток.

— Да, за каждым деревом тут может оказаться пулеметное дуло. Не успеем залечь…

— Поляжем, если залечь не успеем, — невесело пошутил кто-то. — Тут хоть на родной земле.

— Слыхал?! — одними губами, выразительно спросил Сенько Ващика.

Тот кивнул молча.

И тут оба увидели метрах в тридцати словацкого офицера, шедшего по невидимой отсюда тропе. За ним гуськом тянулись тяжело навьюченные солдаты — целый взвод. Шли они устало, неохотно.

Тропинка, извиваясь по склону, увела этот взвод вправо. А за ним последовал второй взвод.

«Ну и каратели!» — подумал Вацлав.

Солдаты удалялись. Топот ног стихал. Разведчикам оставалось только вернуться к своим и доложить, что они видели. Но внизу вдруг снова послышался говор, а потом даже смех.

Разведчики прислушались. И вскоре поняли, что идет еще взвод.

«Ну да, три машины. На каждой по взводу», — догадались они.

Когда на тропе показался командир взвода, невысокий молодой подпоручик, Сенько сдвинул набок пилотку и, жестом приказав Ващику оставаться на месте, быстро вышел из-под дерева навстречу взводу карателей.

— Сумасшедший! — сцепив зубы и потрясая кулаками, прошептал вслед ему Ващик. Он ругал себя за то, что растерялся и не придержал товарища.

А Вацлав вышел на открытое место и, вскинув руки так, словно одним этим широким жестом надеялся остановить целый взвод, закричал по-русски:

— Стой! Куда идете?!

Подпоручик изумленно на него посмотрел. Даже не пытаясь схватиться за оружие, он ответил, что идут они искать партизан.

— Мы и есть партизаны! — все так же чисто по-русски заявил Вацлав и кивнул в сторону Ващика, который вышел из своего укрытия с автоматом на изготовку. — Чего вам от нас надо?

— Мне ниц не треба, — ответил подпоручик, улыбнувшись. Указывая на подошедших и на почтительном расстоянии остановившихся солдат, добавил, что им тоже от партизан ничего не нужно. Но получен приказ, и вот они идут. — Ви идите вниз, ми пойдем в гору, — подлаживаясь под русскую речь, предложил он. — Проведем боевую операцию, вернемся в авто. Ну, а ви опять пойдете в гору. — И он улыбнулся добрейшей улыбкой. — Файчишь? — Подпоручик протянул пачку сигарет.

Вацлав был некурящим, но в знак установления дипломатических отношений взял две сигаретки для себя и Ващика, поблагодарил и кивнул: мол, идите своей дорогой.

— Меткой вам стрельбы по камням! — пожелал он.

— Ано, ано, по каменям! Стрелять по каменям, — поддержал его подпоручик и пояснил, что нужно же солдатам расстрелять патроны, чтобы не нести назад такую тяжесть…

Так и разошлись. «Каратели» пошли вверх искать партизан. А разведчики, вернувшись к отряду, повели его вниз, на другую сторону ущелья.

В густом березняке, близ ручья, остановились на отдых. И вскоре услышали шальную стрельбу из пулеметов, винтовок и автоматов.

С другой стороны хребта началась артиллерийская канонада. Черная скала за Прашивой загрохотала разрывами снарядов, задымилась как вулкан, хотя там гореть было абсолютно нечему.

— Достается нам! — сокрушенно качнул головой Сенько.

— Тебе еще достанется за самовольство, — строго предупредил его Егоров, напоминая выходку с остановкой взвода. — Счастье, что напал на такого, которому война осточертела! А то скомандовал бы он взводу, и тебя разнесли бы из тридцати стволов…

— Товарищ командир! — взмолился Вацлав. — Но ведь он — человек военный, понимает, что нельзя вступать в бой, не разведав сил противника! Он же не знал, какие силы стоят за мной… Может, у меня батальон!

— Ты всегда из воды сухим выходишь! Ладно, потом поговорим.

— Смелого пуля боится! — на всякий случай напомнил Сенько, все еще надеясь на прощение.

К вечеру «каратели» угомонились, сели в грузовики и уехали.

— Укатили с победой! — пошутил Шагат-младший.

— Да, не зря Владо говорил, что словацкая армия не хочет воевать за Гитлера, — заметил Мыльников.

А утром на тропинке, которую партизаны Егорова теперь называли своей, появилась группа парней с тяжелыми рюкзаками за плечами.

В деревне у егоровцев теперь был свой человек. Он через связного сообщил, что это — рабочие-шахтеры. Хотят стать партизанами. Оружия у них — один пистолет на семерых, зато продуктов много — полные рюкзаки.

— Величко мне говорил, что от добровольцев нет отбоя, — вспомнил вслух командир отряда. — Тогда я подумал, что Петр Алексеевич немножко прихвастнул, а теперь вижу: прав. Что будем делать? — обратился он к комиссару и начальнику штаба.

— Запросим Строкача[2], — ответил Ржецкий. — Организация партизанских отрядов на территории Словакии в наши обязанности не входит.

— А куда ты денешься, если люди пойдут, — возразил ему Мыльников. — Сообщить в УШПД об этом, конечно, надо. Но так или иначе принимать людей в отряды придется. И чувствую, тут единицами да десятками не обойдешься, раз весь народ поднимается.

— И все же давайте эту группу условно примем в отряд, — предложил Егоров. — Отправим их к Владо. А там видно будет. Пусть Ежо и молодой Шагат ведут новобранцев к Владо. А мы попытаемся все же пробраться к железной дороге. — Он посмотрел на часы. — В двенадцать выступаем. Два часа на сон, полчаса на завтрак. Все… Спим.

Но только он прикорнул, как явился Зайцев, проверявший караулы, и доложил, что пришел Владо с каким-то надпоручиком.

— Так веди его сюда! Чего ж ты?

— Владо не решается вести в наш лагерь постороннего.

— Ну, хорошо, пойду к ним сам. Пусть думают, что у нас есть лагерь. Где они?

— У ручья. Умываются. Они очень быстро шли. Надпоручик спешит, ему нельзя надолго отлучаться из части.

— Это понятно. — Егоров подтянул ремень и поправил свою уже довольно старенькую фуражку, на которой ярко горела звездочка, подаренная ему сынишкой, еще когда шел на войну.

Вернулся Егоров с переговоров очень скоро, через каких-нибудь полчаса. И сразу же лег рядом с Мыльниковым.

— Опять не можем идти к железной дороге, — тяжело вздохнул он.

— Снова облава? — без тревоги в голосе спросил на все готовый комиссар.

— Боюсь, что да. Только в другой форме… — И командир рассказал о своей встрече с надпоручиком, начальником боепитания одного гарнизона.

За три года партизанской жизни на Украине Егоров и Мыльников привыкли к тому, что опасность может возникнуть в самом неожиданном месте, в самое неподходящее время. Но там хоть народ был свой, язык понятный. А тут всему надо учиться, все узнавать. Впрочем, со словаками говорить не трудно, особенно, если они специально произносят слова медленно, с расстановкой. Кое-что можно понять.

Надпоручик, назвавшийся Вильямом, сказал, что нужно пять грузовиков, чтобы вывезти припасенное для партизан оружие.

У десантников было четыре мешка со взрывчаткой и боеприпасами. А тут пять грузовиков! Неужели они могут так вот запросто вывезти из военного склада столько? Ведь Вильям говорил об этом как о чем-то само собою разумеющемся.

«Давно вывезли бы, да некуда девать. Это же не десять винтовок или пулеметов, что привалил где-нибудь камнями и ладно. Пять машин надо где-то разгрузить». Видимо, заботы Вильяма сводились только к тому, чтобы партизаны согласились взять такое огромное количество оружия.

Когда Егоров спросил его, почему не отдали это оружие своим партизанам, ответил вместо Вильяма Владо:

— Они к нам всерьез не относятся, наши армейцы. Считают, что мы только играем в партизанскую войну. Хотя самим же приходится восстанавливать то, что мы разрушаем.

Вильям и не возражал и не оправдывался. Видимо, так оно и было.

— Нет пророка в своем Отечестве, — сказал на это Егоров, соглашаясь принять оружие.

— Через некоторое время мы и сами перейдем к вам, может целой дивизией, — пообещал на прощание Вильям. — А пока что надо создавать базу. При возможности подвезем и продовольствие.

— Вот какие дела, — выслушав Егорова, заговорил Мыльников. — С такими делами не уснешь.

— Какой тут сон, — отозвался Егоров. — Из головы не выходит этот щедрый надпоручик.

— Не веришь ему?

— Хочу верить. Но уж очень все необычно! Ты только вникни в ситуацию. Нас двадцать два опытных партизана. Поймать нас в лесу не очень-то легко. Нужен способ, западня или приманка. Чем это оружие не приманка?

Мыльников молчал. Он вообще никогда не спешил с ответом. И Егоров сам продолжил свою мысль.

— Успокаивает только то, что весь гарнизон состоит из словаков. Владо я верю. А он сказал, что всех солдат и офицеров гарнизона знает не только в лицо, но и кто как настроен. Немцев в городе единицы. Держатся особняком. Это тоже хорошо. Чем дальше они от словаков, тем больше сторонятся их и сами словаки.

— Знаешь, о чем я думаю, — наконец заговорил Мыльников, — было бы это на Украине, мы организовали бы население на переноску оружия в горы, а сами бы следили за дорогой в ущелье, да за подъездными путями.

— А думаешь, здесь этого сделать нельзя?

— С Владо посоветоваться бы. Он обещал прийти сразу же, как появятся машины с оружием.

Долго еще обсуждали они предстоящий нелегкий день и уснули заполночь.

Разбудил их связной, пришедший от Владо. Он сообщил такое, от чего весь отряд сразу поднялся, как по боевой тревоге.

Оказывается, за ночь на околице села, расположенного в конце ущелья, появились обещанные боеприпасы и оружие. Целые кучи. Владо уже организовал людей, которые будут носить его в горы. Нужно только знать, куда его носить. Это должны сказать партизаны.

— Куда ж мы его денем? — недоуменно спросил Егорова Ржецкий. — У меня такое впечатление, что нас все время уводят от главного дела.

— Да кто знает, что теперь для нас главное? — заметил Мыльников.

— Спрячем оружие в пещере, где мы вчера встречались с Владо, там дождь не замочит, — сказал Егоров. — Пока пусть его несут в горы. А ночью уж мы спрячем.

Бабичка Анка, одинокая старушка, жившая на краю деревни, сокрушенно качала головой, глядя на вереницу людей, которые как муравьи сновали в гору и с горы по узкой лесистой тропинке. Мужчины, согнувшись от тяжести, несли в рюкзаках цинковые ящики с патронами. Кто послабее, тащил пулемет на колесах, на плечах нес по два, по три ручных пулемета или целую связку винтовок. Женщины, дети — все что-нибудь несли.

А через перевал по другой тропинке с песнями и весельем гуськом спускались празднично одетые жители соседней деревни и тоже включались в работу.

«Но откуда взялось столько оружия? — недоумевала бабичка Анка. — Одни говорят, с неба упало вместе с парашютами. Другие — будто ночью прошли по селу тяжелые авто. Да откуда бы оно ни взялось, нашим-то людям зачем вмешиваться в это дело? Дознаются шептуны Кактуса[3], пришлют чернорубашечников и всех, кто помогал, повесят».

При этой мысли бабичка Анка вздрогнула и пошла в дом, чтобы не быть свидетельницей. Хотела было помолиться, да опять задумалась. Одна на всю деревню свидетельница, а не соучастница этого опасного дела. А ну как и правда всех, кто сейчас носит оружие, перестреляют гардисты, она и останется одна на всю деревню? Одна, ни в чем неповинная!

Ноги сами вынесли бабичку Анку из дома. Взяла колясочку, на которой возила продукты из магазина, и поковыляла туда, где были все. Ничего она поднести не сможет, зато колясочка ее кому-нибудь облегчит работу.

Первым, кого догнала бабичка Анка, был черноголовый мальчуган, тащивший на веревке что-то такое, чего она и в жизни не видывала.

— И куда ты тащишь эту плиту? — напустилась на него старушка.

— Это не плита, бабичка Анка. Это миномет! — гордо ответил мальчишка, отирая пот со лба.

— Его бы на коляску, что ли, все легче было бы…

— Нету у нас такой коляски, — с завистью глядя на бабичкину колясочку, ответил мальчишка.

— Вот она. Кто бы помог тебе поднять на нее это железо?

— Сам, — решительно сказал мальчуган.

Кряхтя и надрываясь, он повернул миномет на бок, одним углом навалил его на коляску, потом подтянул его. Коляска крякнула, что-то в ней треснуло. Но уцелела.

А мальчишка взялся за ручки. Повез.

Бабичка Анка осталась внизу, возле кучи винтовок и штабелей цинковых ящиков. Мимо нее шли тяжело нагруженные, радостно возбужденные люди.

— Можно подумать, что вы только были в церкви и прямо сюда. Понаряжались! — выговаривала она девушкам, которые тащили на носилках что-то очень тяжелое, но, несмотря на тяжесть, пели песню. — Что за праздник у вас сегодня?

— Престольный праздник, бабичка Анка! — засмеялась одна бойкая девушка, пританцовывавшая с двумя густо намазанными тавотом винтовками. — Сегодня день рождения партизанского отряда в наших горах!

— То мы только слышали, что где-то там появились горные хлопцы, бьют швабов, да Кактусовых ищеек. А теперь и наши станут мужчинами, хватит им за юбками прятаться! — поддержала ее блондиночка, крохотная, но, видать, сильная, потому что несла на коромысле два цинковых ящика, перевязанных проволокой. Ответив так бабичке Анке, она продолжала петь:

Вихадьила на берьех Катьюша,

Вихадьила на берьех крутой!

— Что с ними толковать, молодежь беспечна! — вздохнула бабичка и обратилась к женщинам в летах, которые тоже несли на плечах винтовки.

— Ну, хоть вы-то понимаете, что вам будет, когда обо всем дознаются те супостаты?

— Немец начнет отступать, все равно всех перебьет, — ответила бедовая молодуха. — Запасемся оружием, хоть будет чем отбиваться! Не ждать же погибели, сложа руки?

— Ано, ано, — согласно кивнула бабичка и, подойдя к куче винтовок, взяла одну из них.

Винтовка оказалась не такой уж тяжелой, только чересчур была выпачкана рыжей мазью. Бабичка Анка хотела ее вытереть, но вовремя догадалась: так надо, чтоб не ржавела. Ну да руки отмоются. И спросив подошедшего мужчину, не стрельнет ли эта штука сама по себе, она пошла в гору, переставляя винтовку, как посох.

Допоздна жители двух сел носили оружие, а потом до полуночи пели и плясали на околице.

Это был поистине народный праздник, какие в Стране Советов принято называть субботниками.

Партизаны понимали, что среди тех, кто помогал носить в горы оружие, может найтись и доносчик, который тут же побежит в полицию. Об этом Егорова предупредил и Владо. Поэтому ночью с помощью большой группы подпольщиков оружие было перепрятано. Особенно в этом деле усердствовали те добровольцы, которых Егоров временно отдал Владо.

Оружие и боеприпасы сложили в пещеру. Поставили усиленный караул.

Доносчик обнаружил себя на следующий день.

Об этом партизаны узнали по выстрелу, раздавшемуся в ущелье. Вслед за выстрелом в небо взвилась зеленая ракета. Значит, опять едут каратели.

Этот сигнал подали подпольщики, которые днем и ночью дежурили теперь на всех дорогах и тропах, ведущих в горы, где расположились партизаны.

«КАТЮША» — ПАРТИЗАНСКИЙ ПАРОЛЬ

Оружие было спрятано надежно. Теперь только бы не попасться самим. И партизаны Егорова решили снова спуститься с гор в свое ущелье. Там их искать не будут, А они увидят противника, узнают его маршрут. Легче будет увернуться от стычки.

Но этому плану не суждено было осуществиться. Через час после сигнала егоровские разведчики увидели на тропе жандарма. Он робко шел в гору за партизанским связным. И, как ни странно, связной Петраш, сын Шагата, беззаботно насвистывал чардаш, что означало полный порядок. Но какой же тут порядок, если его конвоирует жандарм?

— Опять чертовщина какая-то! — негодовал Зайцев, подав знак двум своим бойцам не шевелиться, чтобы не привлечь внимания.

И тут он услышал голос жандарма:

— Надо мне было одеться в гражданское…

— Пан врхний, а вы не бойтесь, — успокоил его Петраш. — Партизаны стреляют только в фашистов.

— Откуда им знать, что я не фашист?

«Только жандармов и не хватало в нашем отряде», — усмехнулся Зайцев и махнул Ващику и Сенько, давая понять, что опасности нет. Он вышел на тропинку и чуть ли не лицом к лицу встретился с жандармом.

Зайцев был в обычном темно-сером костюме. О том, что он партизан, свидетельствовала только широкая алая лента на узкополой словацкой шляпе защитного цвета. На тропке Зайцев все же взял автомат на изготовку.

Жандарм, показавшись из-за густолистого бука, вокруг которого тропинка изогнулась подковой, увидел партизана неожиданно. Он поспешно козырнул, одновременно сообщая, что идет для мирных переговоров с командованием советских партизан.

— А мы всегда за мирные переговоры, — широко улыбаясь, сказал Зайцев и подозвал Сенько с Ващиком. — Вот поговорите с товарищем.

Он считал неудобным называть господином или паном человека, который идет к партизанам с добрыми намерениями, и назвал его своим, самым родным словом: товарищ. Жандарм снова отдал ему честь в знак благодарности за то, что Зайцев понял его, поверил ему. Потом предложил сигареты. А пока все закуривали, Петраш Шагат рассказал, почему он ведет начальника жандармской станицы к партизанам.

— Пан Куня спас раненого десантника, которого предали. Предатель на этом хотел себе построить карьеру.

— Какой десантник? — чуть не в голос спросили егоровцы.

И когда начальник жандармской станицы описал внешность раненого, все догадались: это Мельниченко.

— Он в немоцнице, — закончил свое сообщение Куня.

Зайцев испуганно посмотрел на Сенько, ожидая перевода.

— Немоцница, то есть больница, — перевел Вацлав Сенько.

— Фашисты его там не схватят? — тревожно спросил Зайцев. — Где, в какой больнице? В сельской?..

— В Ружомберке.

— Да вы с ума сошли! В логове фашистов! — закричал не очень сдержанный Зайцев.

— В Ружомберок эсэсмани меньше сто, — спокойно ответил Куня. — Больше тысяч наши словенские вояци, ктори нехцу боевать русов.

Дальше он сообщил, что в этом городе, как и в близлежащих селах, из тысячи найдется, может, только один, что выдаст русского партизана. Да и то это такие выродки, как Иржи, которым ума не хватает честным путем выбиться в люди. В заключение Куня выразил желание все же встретиться когда-нибудь с командованием отряда для установления контакта. А пока попросил разрешения, именно попросил разрешения, а не сообщил свои планы — в течение двух дней провести в горах операцию по ловле партизан.

При этом он показал шифровку, содержание которой коротко пересказал. В телеграмме из Братиславы всем начальникам жандармских станиц Турца приказывалось срочно организовать облавы, не гнушаясь никакими средствами в борьбе с советскими партизанами.

Последнюю фразу начальник жандармской станицы попросил Ващика перевести поточнее и пояснил, что это значит.

К партизанам уже посланы убийцы. В отряде Величко двоих переодетых немцев разоблачили. В отряде Белика поймана красавица с ядом.

— Откуда вы знаете Величко и Белика? — удивился Зайцев.

Куня сказал, что знает и Сычанского и еще нескольких. По долгу службы он обязан их всех знать. Зайцев немного подумал.

— Ну тогда идемте, я устрою вам встречу с нашим командованием.

— Спасибо, — сердечно сказал начальник жандармской станицы, крепко пожал руку партизану и опять предложил сигареты.

Закурили и отправились в отряд втроем. Над тропинкой Зайцев на всякий случай оставил Ващика и Сенько.

Беседа жандарма с командиром и комиссаром партизанского отряда проходила на траве под старым буком и длилась несколько часов. Куня знал очень много такого, что нужно было знать и партизанам. Например, точные сведения о количественном составе гарнизонов ближайших городов, о расположении эсэсовских частей при гарнизонах, о военных складах.

В беседу внезапно ворвалась песня «Катюша». Пели ее где-то в долине. Видимо, солдаты на марше. Сколько их, по голосам определить было трудно. Однако не меньше тридцати человек.

— Что там за пение? — выходя из-под бука, спросил Ржецкий начальника разведки, возвращавшегося с проверки караулов, — не облава ли под видом добровольцев? Только говори тихо, видишь, люди разговаривают.

Зайцев запыхался, видно, только что бежал. Но на лице никакой тревоги, наоборот, он был радостно возбужден. Потому доложил как-то уж очень патетически:

— Так точно, товарищ начштаб, облава! Ведет ее партизан Березин! — и, чтоб не мешать беседе командира и комиссара с жандармом, они отошли в сторонку, где Зайцев вполголоса доложил о том, что узнал от своего разведчика.

В село пришел взвод солдат вместе с подпоручиком. Это те самые солдаты, которых позавчера Вацлав Сенько остановил в лесу. Они ушли из казармы к партизанам. В селе их снова встретил Березин — он после выноса оружия остался там с несколькими бойцами держать заставу.

И вот теперь словацкие солдаты нацепили алые леи-точки на форменные фуражки и маршируют по селу, разучивают «Катюшу». А Березин ждет указаний командования. Что делать с этими добровольцами?

— Придется доложить немедленно, — сказал Ржецкий.

Выслушав сообщение начальника штаба, командир решил:

— Пусть пока попоют. Закончим беседу и решим, что с ними делать.

Куня понял важность момента. Он уже вкратце рассказал о подступах к зданию в местечке Врутки, где размещается немецкая военно-полевая жандармерия, взявшая контроль над всеми жандармскими станицами округа, и стал прощаться. Договорились о связном, через которого Куня будет сообщать партизанам все новости.

— В село я приехал на мотоцикле. А теперь там поют «Катюшу», — пробормотал он смущенно.

— Да, «Катюша» стала партизанским паролем, — заметил Ржецкий. — Вам придется ее обходить. Мы вам дадим своего проводника.

— Замечательно! — засмеялся Куня. — Жандармского велителя сопровождает партизан!

Эта веселая минутка еще больше сблизила людей, только что заключивших союз борьбы и взаимопомощи.

— Зайцев, пошли кого-нибудь, кто разбирается в мотоцикле. Пусть доставят машину начальника станицы за село и там ждут. Подгора проведет гостя по горам, мимо наших застав.

Ржецкий так говорил прежде всего в расчете на самого Куню. Чтобы у того на всякий случай создалось впечатление грандиозности отряда, основательно оседлавшего окрестности.

Когда Куня ушел, Егоров пожал руку своему начштаба, замысел которого сразу понял.

— Я этому жандарму верю, и все же ты поступил правильно! Ну а теперь о солдатах…

— Солдаты пусть пока поют, мы же еще со студентами не решили, — напомнил ему Ржецкий.

— Со студентами я почти что договорился, — вмешался Мыльников. — Позови Шагата-младшего, — кивнул он дежурному бойцу.

И когда дневальный ушел в глубь леса, где под таким же деревом располагалась остальная часть отряда, комиссар рассказал о своем плане.

Прошлым вечером, после того как все оружие было перенесено в горы и весь народ с веселыми песнями стал расходиться по своим селам, явился высокий светловолосый юноша и, неумело приняв стойку «смирно», доложил, что он — представитель группы студентов, которые хотят записаться в партизанский отряд.

Студентов было восемь человек. Среди них две девушки.

— Стрелять умеете все? — задал им вопрос Сенько, только что вернувшийся с дозора и назначенный переводчиком-парламентером.

Оказывается, даже девушки сумели где-то обучиться стрельбе из пистолета. А у парней есть немецкий автомат, из которого, по их словам, они расстреляли уже ящик патронов.

— Тогда не понимаю, зачем вам наш отряд. У вас же своя боевая дружина! — сказал Егоров. И тут же спросил, почему они не пошли к своим, словацким партизанам. Может, не знают об их существовании?

— Наши партизаны пока только организовываются, а мы хотим действовать.

— Так вот, и мы еще ничего общественно-полезного не сделали, а вы проситесь к нам.

Когда Сенько перевел фразу об общественно-полезном деле, студенты оживленно задвигались, засмеялись.

— Вы пробыли на нашей земле только несколько дней, вам еще некогда было развернуться, мы это понимаем, — ответил старший из студентов, назвавшийся Богушем Зламалом.

— Откуда вы знаете, с каких пор мы на вашей земле? — удивился Егоров.

— Мы собирали ваши мешки со взрывчаткой, а Шагат отвез. И Величко кое в чем помогли. Но он нас не принял… Мы ведь давно слышали о том, что в Восточной Словакии стали появляться советские парашютисты. Ждали и у нас. Отец мне говорил, что скорей всего это будет на Прашиве.

— Кто ваш отец, если он умеет так предугадывать? — спросил Ржецкий. — Военный?

— Профессор. Филолог.

— Профессор, да еще и филолог, а так понимает в стратегии?

— Он еще кое в чем разбирается, — ухмыльнулся Богуш, видимо, гордившийся отцом. — Когда Гитлер напал на Россию, он сказал, что с этого дня фашисты, как слепые бараны спускаются в пропасть. Только во времени ошибся. Считал, что Гитлер погибнет через два года. А теперь отшучивается, дескать, имел в виду два в квадрате.

— Интересный у вас отец, — улыбнулся Егоров. — И может быть, именно из-за того, чтобы не навлечь гнев властей на этого человека, мы бы советовали вам посидеть дома, потерпеть еще немножко.

— Вы не должны удерживать нас от борьбы, когда фашисты берут наш народ за горло! — высоким напористым голосом вдруг заговорила одна из девушек, маленькая, вертлявая, внешне будто бы совсем несерьезная. — Я целый месяц одному гардисту голову морочила, позволяла за собой ухаживать, только чтобы обучил стрелять из пистолета. — И вытащив из-за пазухи крохотный, словно игрушечный пистолетик, она выстрелила в тонкую ветку бука. Ветка надломилась и повисла. — Кроме того, нас прямо с лекции могут угнать в Германию… Мы хотим к вам!

— Да, отряд боевой, — теперь уже безо всякой иронии признал Егоров. — Ладно, идите отдыхайте. А утром поговорим. — И он попросил Сенько как можно точнее перевести русскую пословицу: «Утро вечера мудренее».

И вот сейчас Мыльников предложил свой план использования этой группы студентов. Надо разослать их по большим городам, чтобы вели там агитационную работу. Попробовать поговорить об этом и с профессором.

— Отряда еще нет, а мы в такую даль зашлем свою агентуру… — заметил всегда осторожный, неторопливый Ржецкий и сам же поправился, сказав, что нельзя упускать удобного момента, когда студенты возвращаются в свои учебные заведения.

…К командирскому биваку студенты подошли нерешительной молчаливой кучкой. Но когда комиссар предложил им сесть и закурить, они оживились.

— Товарищи, время у нас теперь на вес золота, поэтому сразу перейдем к делу, — предложил Егоров. — Позвольте сначала задать вам вопрос: если бы нашего отряда не было, что бы вы делали?

— Поехали бы в Братиславу, — ответил за всех Богуш Зламал.

— Но ведь вы сами говорили, что в большом городе еще опаснее, — заметил Мыльников, — что прямо с лекции могут угнать в Германию.

— Конечно, опаснее, там в случае облавы некуда бежать, — вмешалась та девушка, которая рассказывала про гардиста, научившего ее стрелять. — Но не терять же учебный год из-за фашистов!

— Значит, все же пошли бы, — задумчиво, словно самому себе, сказал Егоров, потом пытливо посмотрел каждому в глаза и спросил: что если к этой опасности увоза на каторгу в Германию добавить еще и партизанский риск.

Богуш так и вспыхнул, его умные, темно-серые глаза сверкнули решительно.

— Если это для освобождения Родины, тогда нас ничто не остановит!

— Я слышал, у вас радиоприемники не забрали, значит вы знаете, что делается в мире. О Зое Космодемьянской что-нибудь слыхали? — спросил Мыльников.

— О-о, Зоя! — воскликнуло сразу несколько человек.

Богуш заявил, что они слыхали не только о Зое Космодемьянской, но и о Гастелло и Лизе Чайкиной. А в заключение кивнул в сторону девушки, которая за время прихода в отряд не проронила ни слова и казалась очень замкнутой.

— Это наша Зоя!

— Вот как? — с любопытством посмотрел на нее Ржецкий. — Чем же она себя проявила?

— Она выгнала из костела двух гардистов, сказала, что предатели своего народа не могут молиться рядом с честными людьми, — пояснил Богуш. — А когда те пригрозили ей арестом, ответила, что не боится их.

— Как же они ее не забрали?

— Народ защитил, сам фарар, священник вышел из церкви и вступился за нее. С тех пор ее и прозвали Зоей.

— Вот вы оказывается какая, — тихо сказал Мыльников девушке, которая опустила глаза, красная от смущения. — Ну что ж, тогда слушайте. Вот такое будет задание, вернее сказать просьба… — И он изложил план агитационной работы в Братиславе, в шутку предупредив, что там нельзя будет выгонять из церкви даже самого Шане Маха.

План, предложенный командованием отряда, студентам так понравился, что они, отказавшись даже от обеда, тут же отправились в путь.

Повел их Петраш Шагат, считавшийся уже опытным партизаном. До войны он окончил первый курс учительской семинарии. И вот теперь пошел «продолжить учебу».

Свое оружие студенты оставили в отряде, а вместо него уложили в рюкзаки пачки принесенных подпольщиками листовок с воззванием Словацкого национального совета.

Только Петраш, пользуясь тем, что про его пистолет не знал даже отец, трогательно благословлявший сына в далекий путь, на опасное дело, не сдал его.

Шагат-старший не скрывал своей печали при расставании с сыном.

— Тут один русский рассказал мне: когда попал к фашистам, то думал лишь о том, чтобы случайно не выдать своих. Ведь тогда отцу и матери будет всю жизнь за него стыдно. Подойди, пусть командир пожмет твою руку. — Он кивком головы указал на Егорова и ушел к своему биваку, не оглядываясь, видимо, скрывая слезы.

Тем временем в долине «Катюшу» сменила другая песня. Там теперь разучивали партизанскую боевую: «В чистом поле». А командование отряда все еще не двигалось с места, занятое только что происшедшим. Слишком важным было это событие. Особенно последние его минуты — прощание отца с единственным сыном и его наказ, такой неожиданный для хмурого, молчаливого Шагата.

— Эта сцена мне окончательно раскрыла дух словацкого народа, — задумчиво произнес Мыльников. — Таких, конечно, в ярмо не загонишь. Гитлер с Геббельсом явно просчитались, что не оккупировали Словакию.

— Да, словак на каторге, что орел в клетке, — согласился с ним Ржецкий. — Однако, идемте к нашим певцам, а то охрипнут.

Едва они поднялись, навстречу им вышел из лесу Зайцев. Он вел пожилого словака в старой рабочей блузе и черном берете — связного Козачека, командира партизанского отряда, состоящего из сорока рабочих Гяделя и Медзиброда. Связной передал Егорову записку от Козачека, в которой тот просил направлять к нему необученных военному делу людей, тех, что для десантников могут быть только обузой. Он сам их обучит, есть у него бывший педагог военного училища.

На первую вылазку местных партизан, оснащенных минами новейшего образца, Мыльников решил пойти сам, хотя Владо отговаривал его. Дескать, обучил, обеспечил минами на целый месяц и на том спасибо. Но очень уж комиссару хотелось узнать людей и условия, в которых они борются. Пришлось повести на железную дорогу весь отряд. Вел его Ежо, уроженец этих мест. По горам, по лесам, даже по обрывистым скалам, где трудно было бы пробираться и горному козлу, не только человеку, он шел легко и быстро, так что Мыльников на одном из привалов заметил:

— Ну, Ежо, ты ведешь нас так, будто видишь тропу, скрытую от нас, простых смертных.

— Ано, — ответил Ежо, довольный похвалой.

Только во второй половине дня они достигли вершины горного хребта, с которого все остальные горы казались опустившимися в долину.

Тут Ежо объявил, что дальше пойдет крутой спуск прямо к железной дороге. Теперь надо шагать совсем тихо, чтобы не услышал патруль.

Спускаться с крутой осыпающейся горы было еще труднее, чем подниматься. Непривычный к таким условиям Мыльников часто оступался. Но возле него все время были Владо или Ежо.

— Здесь босиком хорошо ходить, — заметил Ежо, когда на одном из уступов горы остановились передохнуть и осмотреться.

Отсюда была видна только бровка карниза, вырубленного в скале, по которому проходила железная дорога.

— Эту дорогу можно вообще запечатать до самого конца войны, — сказал Мыльников.

— Да, если заложить побольше взрывчатки, то обрушится вся скала, — согласился Владо. — Восстановить этот путь будет вообще невозможно. Придется строителям высекать такой карниз в другом месте.

Ежо, нахмурив брови, молча смотрел вниз. Он был бледен.

— Ежо, что с тобой? — спросил Владо.

— Жалко! — вздохнул тот. — Этот серпантин вырубала в скале бригада моего отца. Два года тут возились. Жили в вагончике… Я каждый день носил обед отцу… — Он вдруг схватил комиссара за руку.

Все посмотрели туда, куда указал Ежо.

На противоположной стороне глубокого ущелья, как ящерица по уступам скалы, пробирался чуть видный отсюда товарный эшелон.

— Через какое время он будет здесь? — спросил Мыльников.

— Часа через два, — не задумываясь, ответил Ежо.

— Так долго?

— Там два серпантина. А, главное, тут все время на подъем.

Мыльников посмотрел на часы.

— Сколько нам надо еще на спуск к дороге?

— Минут десять, — ответил Ежо.

— Думаю, успеем разделаться с патрулями и заминировать дорогу.

Комиссар взял у Владо бинокль, чтобы лучше рассмотреть поезд.

Передние пульмановские вагоны были запломбированы. В середине состава шло два рефрижератора. В конце — платформы, на которых, прикрытые брезентом, стояли по всей вероятности орудия, так как в тамбурах сидели немецкие солдаты — орудийный расчет.

— Владо, как вы думаете, что в рефрижераторах? — задал вопрос Мыльников командиру отряда.

— Известно, что. На фронт — продукты, а с фронта — гробы с высшим комсоставом.

— Пускать в пропасть два вагона с продуктами это не по-хозяйски, — возвращая бинокль Владо, сказал комиссар.

— Да, они нам сейчас очень пригодились бы, — вздохнул тот. — Но как их взять?

— Устроим немцам «мышеловку»: обвал впереди поезда и сзади.

— А как быть с патрулем?

— Его можно даже не трогать. Пошлем одну группу вперед, другую — вон к той скале. Тут и взрывчатки много не потребуется, чтобы обрушить такую скалу на железную дорогу.

Первую группу минеров повел Николай Прибура, с другой пошли Мыльников и Владо. Основная же часть отряда была оставлена здесь, на месте, и расположилась под буками.

Мыльников и Владо с двумя минерами и пятью бойцами охраны стали спускаться вниз по горе, где все меньше попадалось деревьев, за которые можно было держаться. Наконец Ежо подал знак остановиться, а сам стал пробираться от камня к камню, останавливаясь и замирая каждый раз, когда из-под ног осыпались галька и песок.

Вот за выступом скалы послышался говор. По ритму речи партизаны поняли, что сошлись два солдата, патрулирующие дорогу, и болтают о том, о сем.

Голоса их постепенно удалялись.

— Райское житье у ваших минеров, — вполголоса поделился Мыльников с Владо. — Вот сейчас, даже если нас заметит патруль, что он может сделать? Скроемся за скалой и уйдем или, наоборот, забросаем его гранатами. А украинским минерам приходилось туго. Особенно в степи, где патруль видит до самого горизонта…

— Разве в степи удавалось подрывать поезда? — удивился Владо.

— Не меньше, чем в лесу. Да хорошо еще, если в одну ночь управишься. А то, бывало, дневали, зарывшись в снегу метрах в ста от железной дороги. Самому приходилось так дважды в овражке сидеть. Спасал снегопад…

Ежо поднял руку, предупреждая о близости дороги.

Мыльников и Владо остановились за выступом скалы. А Ежо повел минеров к другой скале, которую предстояло заминировать и обрушить перед идущим поездом.

Для Мыльникова эта вылазка ничем не отличалась от учебной — никакой опасности. Местные же партизаны нервничали, потому что впервые имели дело со сложной миной. Переживал за них и сам Владо. Он попросил разрешения комиссара пойти к минерам.

Взрыв раздался тогда, когда паровоз, казалось, уже миновал скалу, за которой следили десятки партизанских глаз. Сначала минеры думали, что не только дорога, но и паровоз завален. Но вот все ущелье огласил тревожный гудок, и паровоз стал надсадно пыхтеть, видимо, катил назад: значит, уцелел. Тогда по знаку Мыльникова один из бойцов дал зеленую ракету в ту сторону, куда ушел со своей группой Николай Прибура.

В ту же минуту раздался второй взрыв. Видно, минеры не пожалели взрывчатки…

Теперь поезд не мог уйти ни вперед, ни назад.

— Вот это у украинских партизан и называлось «мышеловкой», — пояснил Мыльников Владо. — Только там долго возиться было невозможно. Сразу пришлют помощь.

— Да и тут небезопасно. — Владо огляделся. — А днем, так и авиация подоспела бы.

— Пошлите по группе минеров еще на километр-два вниз и вверх. Пусть устроят такие же завалы. Вдруг им придет помощь на ночь глядя? А остальные пускай займутся эшелоном. Пока светло, разделаемся с охраной поезда. Провести эту операцию надо так чисто, чтобы сохранить своих бойцов всех до одного.

Попавшие в «мышеловку» немцы, ехавшие на поезде и патрулировавшие дорогу, поняли безвыходность своего положения. После короткого боя, в котором не видели своего противника, они стали сдаваться. Их парламентер с куском белой марли на палке поднялся на скалу к партизанам и сообщил, что в живых осталось сорок человек, и они готовы на все условия, только бы им сохранили жизнь.

Догадка партизан подтвердилась — в рефрижераторах было продовольствие. На платформах зенитки. А в крытых вагонах боеприпасы.

— Вот видишь, — сказал Мыльников Владо, — какая польза была бы нам оттого, что все это добро полетело бы на дно ущелья?

— Возле Ружомберка партизаны-то подорвали поезд с продуктами, — вмешался один из бойцов, — так крестьяне до сих пор находят на дне ущелья банки с консервами.

Пленные немцы всю ночь помогали носить в горы тяжелые рюкзаки. И все-таки к рассвету был разгружен только один вагон. Утром пришлось привлечь на помощь жителей близлежащих деревень, а также партизан соседних отрядов. Жители выносили продукты, а партизаны — боеприпасы.

Утром появился небольшой состав с карательным отрядом и аварийной бригадой. Его уничтожили пленные немцы-зенитчики. Причем они стреляли с такой яростью, что в прах разнесли даже вагоны, а паровоз взорвался.

На обратном пути комиссар положил руку на плечо Ежи.

— А ты знаешь, Ежик, — с чуть приметной улыбкой сказал он. — Даже если бы не было рефрижераторов, мы все равно не стали бы пускать под откос эшелон. Мы сделали бы только завал.

— Почему? — удивился юноша.

— Жалко мне стало работу твоего отца…

Взвод солдат, ушедших из тисовской казармы, привел к партизанам пожилой, усатый сержант, уверенный в том, что егоровцы обрадуются.

А их это только растревожило. Командование отряда русских партизан не уполномочено было создавать партизанские отряды из словацких солдат.

Но что же с ними делать? Вернуть их в казарму уже невозможно. Да и как туда снова загонять таких людей?

Чтобы не заставлять торжественно настроенных добровольцев томиться и ждать, им предложили пока что расквартироваться в селе.

А вечером все решилось лучшим образом. Потому что пришел связной от Белика с пакетом.

С Эрнестом Францевичем Беликом Егоров познакомился еще в школе десантников под Киевом. Тот был на три года моложе самого Егорова, но пережил уже столько, что хватило бы на двоих. Родом из Топольчан, что на берегу Влтавы, небольшого притока Дуная. Отец его — кузнец, и Эрнест с ранних лет вынужден был ему помогать. Он мечтал выучиться на горного инженера, но его планы рухнули. В самом начале войны фашистской Германии с СССР Эрнеста одели в солдатскую форму, наскоро обучили и послали воевать.

Попал он на Кавказский фронт, в страну, которую знал только по чудесным песням, не раз слышанным по радио. Никакой злобы к советским людям, естественно, не питал, поэтому как однажды вечером ушел из немецкой части в гости к русской старушке, очень напоминавшей родную бабичку, так и переждал у нее, пока Красная Армия выбьет немцев из села.

Вскоре Эрнест был в Чехословацкой бригаде. А потом снова на Кавказе, где его взвод опять, на этот раз уже окончательно, освободил село, в котором жила его вторая бабичка, Мария Емельяновна. Это было уже в 1943 году…

Фронт приближался к родине Белика, когда его стали готовить к службе в десантных войсках. Довелось побывать ему в предгорьях Урала, в местах боевой славы легендарного Чапая. Там он стал десантником, инструктором батальона по парашютному делу.

После освобождения Киева Эрнест во главе группы из семи человек вылетел в тыл врага, на свою родину. Приземлился он на той же базе Петра Величко, что и Егоров, с первого дня стал собирать сведения о топольчанах, о своем родном Злате Моравце.

И вот теперь, когда его отряд за несколько дней вырос до полусотни, он прислал к Егорову связного с просьбой дать ему несколько пулеметов, а также направить к нему словацких солдат.

Тогда-то и было решено передать Белику весь взвод только что прибывших добровольцев. Когда тем объявили, что их приглашают в партизанскую бригаду, которая носит имя легендарного словацкого героя Яношика, радости их не было границ. С пением «Катюши» добровольцы отправились на соединение со своими соотечественниками.

Под вечер, все с той же «Катюшей», ставшей как бы партизанским паролем, сигналом о том, что идут свои, по горной партизанской тропе поднялся отряд рабочих с военного завода города Брезно. Вчера туда прибыл специальный взвод эсэсовцев, чтобы последить за выпуском мин. Откуда-то стало известно, что эти сверхплановые мины нужны для борьбы с партизанами. Рабочие устроили было забастовку против такого немыслимого увеличения норм, а эсэсовцы для острастки двоих повесили. Тогда другие вместо того, чтобы смириться, разбежались.

Обо всем этом Егорову и Мыльникову рассказал небольшого роста мужчина средних лет с шершавыми грубыми руками. По крепкому, мужицкому рукопожатию его сразу чувствовалось, что он настоящий рабочий человек, а не какой-нибудь переодетый полицай или гардист. Егоров представился ему, назвав свое звание и фамилию. А рабочий только и сказал:

— Сталевар Шестак.

— Профессия замечательная, — заметил Егоров. — Правда, у нас пока вам дела по специальности нет, но хорошо уже то, что на немецком заводе будет недостаток в сталеварах.

— У меня есть еще одна профессия, — не смутившись, сказал Шестак и вынул из внутреннего кармана пиджака огромный разводной ключ. Заметив недоумение Егорова, он пояснил, что еще на заводе сговорился с товарищами пустить немецкий эшелон под откос. Отвести рельсу. Но потом решили согласовать это дело с партизанами. — У нас есть и взрывчатка. — Он указал на своих товарищей, за плечами которых были, видимо, очень тяжелые рюкзаки. — Много взрывчатки.

— Да вы богаче нас! — воскликнул Егоров и обратился к своему комиссару с вопросом, как быть.

— С таким приданым, конечно же, нельзя отказать товарищам, — улыбнулся Мыльников. — На подрыв дороги их сразу пускать нельзя, надо сначала обучиться хотя бы азбуке военного дела. Железные дороги теперь зорко охраняются, нужно идти туда вооруженными. Так что сначала пусть научатся стрелять, а там видно будет. Направим их в отряд Козаченка, он весь состоит из рабочих.

— Да, это будет настоящая гвардейская дружина! — одобрил такое предложение Егоров и подозвал Сенько. — Вацлав, отведи товарищей в отряд Козачека.

Едва рабочие распрощались и ушли, как появился Березин в сопровождении интеллигентного человека, одетого в поношенный костюм и светло-серую шляпу.

— Товарищ капитан, этого человека послал сюда Владо, — доложил Березин и сразу ушел на свою заставу.

— Товарищ Егоров? — обращаясь к тому, кого Березин назвал капитаном, уточнил незнакомец. — Я Смида.

— Марек Смида? — с радостным удивлением переспросил Егоров.

— Имя мое вам назвал Владо?

— Нет, мне о вас еще в Киеве рассказал товарищ Сланский. — Егоров достал свой шелковый документ и представился руководителю коммунистов окреста. — А это комиссар Мыльников.

Уже темнело. Беседа с руководителем подполья предстояла долгая, поэтому партизаны повели его в свой лагерь, где были поставлены палатки и шалаши.

Поднимаясь по тропинке, говорили об удачно выбранной для десанта местности, о благоприятной погоде. И все время невольно прислушивались к непонятному шуму, не утихавшему к ночи, а все более нараставшему. В этот шум время от времени врывалась «Катюша», и это свидетельствовало о том, что в селе свои, там все в порядке.

Когда в шалаш, где расположился начальник штаба, вошли командир и комиссар с гостем, туда прибежал начальник разведки. Оказывается, прибыло четыре группы добровольцев с охотничьими ружьями, а то и просто с валашками. Они шли с полной уверенностью, что партизаны их вооружат — слух о складе оружия в горах шел по всей Словакии. Все они остановились за селом, разожгли костры и готовы ждать до утра.

Егоров приказал утром приводить по одной группе в горы. И назначил место.

— Вам придется здесь открыть специальную приемную комиссию, — усмехнулся Смида, когда Зайцев ушел. — С каждым днем добровольцев будет все больше. Хорошо бы создать эту комиссию из представителей разных окрестов, чтобы знали людей.

Он обещал помочь в организации такой комиссии по приему в партизанский отряд.

— Но куда нам столько людей? — смущенно сказал Егоров. — Некогда этим заниматься!

Смида постарался успокоить его.

— Я уверен, что скоро вы получите соответствующее указание от Украинского штаба партизанского движения. Расширение сферы влияния, рост партизанских отрядов станут вашей первостепенной задачей. Не может быть иначе! Наши представители ведь обращались к Советскому правительству за помощью готовящемуся в Словакии всенародному восстанию. Товарищ Величко уже принял более ста человек. Отряд Белика увеличился втрое.

— А часам к десяти еще удвоится, — заметил Егоров и рассказал о взводе словацких солдат, переданных Белику, о группе рабочих, вооруженных и отосланных к Козачеку.

— Какие вы щедрые, — с доброй улыбкой промолвил Смида. — Но это хороший признак, говорят, рука дающего не оскудеет.

Для беседы с руководителем подполья Егоров пригласил всех свободных от караульной службы десантников. На случай тяжелого боя, в котором могли многие погибнуть. Ведь тогда каждый оставшийся в живых должен будет создать новый отряд и восстановить связи с партийным подпольем.

Договорились, что командир и комиссар отряда встретятся с руководителями заводских партийных организаций на одном из ближайших партсобраний.

И потекли к советским партизанам толпы словаков, жаждавших бороться с фашистами.

Бача Лонгавер как-то сказал егоровцам, что теперь в горах два потока: вода, как и тысячи лет, течет вниз, к морю, а добровольцы поднимаются вверх, в горы.

Такие потоки были не только вокруг Прашивой. Вся Словакия зашевелилась, как в весеннее половодье, забурлила, зашумела. И шум этот дошел до ушей президента — первого фарара страны.

Тисо упал на колени. Но не перед богом, а перед Гитлером. И просил не милости, а кары, жестокой расправы со своим непокорным народом, за которого совсем еще недавно он денно и нощно молился Иисусу Христу.

До сих пор президент Тисо кичился — ведь сумел так угодить фюреру, что Словакия не была оккупирована, как прочие страны Европы, по которым прошел немецкий сапог. А тут он сам взмолился об оккупации, о разоружении словацкой армии, о карающем мече на головы непокорных. И фюрер услышал вопль своего верноподданного.

Несмотря на то, что лишних воинских частей теперь у немецкого командования не было, оно срочно подготовило две дивизии для «Острова покоя и порядка».

Генерал Чатлош «за развал армии» был снят с поста главнокомандующего. Главнокомандующий генерал Туранец сразу же начал свирепствовать.

В Братиславе и некоторых других городах он с помощью немецких офицеров попытался разоружить «ненадежные» воинские подразделения, что лишь подбавило хвороста в партизанские костры.

К Величке обратились офицеры гарнизона Турчанского Мартина с предложением совместной борьбы против фашизма.

К Егорову пришел представитель штаба второй словацкой дивизии. Работники штаба дивизии встретились с руководителями русского партизанского отряда и предложили свою радиостанцию для установления постоянной связи. Заодно они попросили не принимать солдат, убегавших к партизанам целыми отделениями и взводами, так как намечался организованный переход туда всей армии.

УКРАШЕНИЕ ПАРТИЗАНКИ

Видя, что прямой путь борьбы с партизанами не помогает, тисовское командование решило прибегнуть к диверсиям против руководителей партизанских отрядов, особенно русских.

На специальных курсах срочно готовились диверсанты для засылки в партизанские лагери. Вот на такие курсы и попал готовый на все ради карьеры Иржи Шробар.

Жил он теперь в Мартине с матерью. Там же устроил и Кишидаеву Иланку, которая упорно тянула со свадьбой. Иржи не стал бы так долго ждать, но одно то, что она поехала за ним в другой город, обнадеживало его. Да и мать внушала сыну терпеливо ждать лучших времен. А Иланка после переезда в Мартин стала дружить с матерью Шробара, как с подругой.

Как-то Иржи пригласил Иланку на вечеринку офицеров, уезжавших на восточный фронт. Сказал ей об этом за день до события, и даже купил вечернее платье.

Вечеринка затянулась. Духовой оркестр играл уже вполсилы. Девушки просились домой. Но офицеры все уговаривали их остаться, чтобы еще потанцевать. Каждый думал, что, может быть, это его последний в жизни танец. Завтра на восток. И вместо нежных девичьих рук — автомат, вместо музыки — черные смерчи взрывов. Так что сегодня надо танцевать до рассвета, до изнеможения.

А в перерывах между танцами офицеры уходили в бильярдную, о чем-то шептались, над чем-то хихикали. Девушки предполагали, что там объявился рассказчик анекдотов, но это была только догадка.

Когда вконец изнемогшие «духачи», оставив сверкающие трубы, вышли подышать, девушки окружили Иланку Кишидаеву, за которой ухаживали самые видные офицеры. Кому как не ей проникнуть в тайну бильярдной? Но как это сделать? Наконец нашли способ и с нетерпением стали ждать возвращения «духачей». Как только появился капельмейстер со своей свитой, Иланка хлопнула в ладоши и объявила «белый» танец.

— Дамы приглашают кавалеров! — смело распахнув дверь бильярдной, крикнула она.

Нет, здесь не было Шробара, которого Иланка искала. Девушка успела заметить, как один из офицеров поспешно спрятал за спину бумажку. Уж она-то знала — это листовка, принесенная ею еще вчера в офицерский клуб. Сделав вид, что ни о чем не догадывается, Иланка спросила, где подпоручик Шробар, с которым она хочет потанцевать. Все офицеры потянулись к ней, но она повернулась и пошла, даже не удостоив их взглядом.

— Ясно! — процедил пехотинец ей вслед. — Шробар — гардист, его на фронт не угонят. Вот на него и вешаются лучшие девушки.

— А ты хотел, чтобы на тебя вешались? — подсмеялся над ним кто-то. — Ты пушечное мясо, с тобой нет смысла связываться.

Все это слышала нарочито медленно уходившая Иланка и думала при этом, что хорошо бы таким парням указать дорогу в лес…

Шробара девушка нашла в кабинете хозяина клуба. Он говорил по телефону.

Увидев Иланку, Иржи как-то тревожно встрепенулся, но, получив приглашение на танец, тут же обмяк и закончил телефонный разговор совсем весело:

— Отто, здесь такой чудесный вечер, столько прекрасных девушек, а ты там сидишь в прокуренной дежурке. Бросай все и приходи!

Повесил трубку, любезно улыбаясь, наигранно бодро сказал Иланке:

— Я услышал, как ты объявила «белый» танец и ушел от позора. Вызвал друга, может, он удостоится твоего внимания, все-таки у него чин повыше…

— О каком позоре ты говоришь? — тоже наигранно удивилась девушка. — Я целый вечер ждала, что ты меня пригласишь, а ты то в бильярдной торчишь, то висишь на телефоне. А уж если танцуешь, то с кем угодно, только не со мной!

— Ила! Да ты не знаешь, как я счастлив слышать эти упреки! — воскликнул Шробар.

Ведь понимал же он, что обычно она его избегала. Не давал ей покоя ни на почте, где Иланка работала, ни на вечерах, ни даже у нее дома, куда подсылал свою мать, чтобы та объяснила девушке: все свое будущее сын связывает только с ней.

А тут вдруг Иланка сама приглашает его на танец! Знал бы он, что она при этом думает…

Думала же Иланка вот о чем. Шробар — гардист, подлый человек, да и работает в секретном месте, не предаст ли он офицеров, читающих листовку? К тому же зачем-то в полночь вызывает какого-то друга на вечеринку. Уж не гестапо ли прибудет сюда вместо друга?

Иланка ни о чем не спрашивала своего кавалера, она танцевала, вздыхая и кокетливо поглядывая на Иржи, который говорил ей о своем счастье, о необычайном вечере, о любви.

Наконец чардаш кончился. Но Шробар не отпустил руки своей партнерши. Он горячо прошептал:

— Уйдем отсюда.

— Да что ты, у всех на виду?

— Уйдем! Тут сейчас… — Он огляделся по сторонам, — такое начнется… Уйдем. Тебе здесь оставаться опасно.

— Только мне? — с трудом скрывая тревогу, спросила Иланка. — А другим девушкам?

— Девушкам, конечно, лучше уйти, — кивнул Шробар. — Но за ними потянутся и офицеры… Да что нам до них! Уйдем. Сейчас такое время, когда каждый должен думать только о себе.

— Ну, хорошо, — согласилась Иланка. — Ты подожди меня в садике, я возьму свою сумочку. Иди, иди…

Теперь она была совершенно уверена, что Иржи вызвал не друга. О чем и успела шепнуть радисту, попавшемуся ей навстречу.

Радист тут же скрылся в своей будке. И только Иланка со Шробаром исчезли, как в зале, перекрывая музыку, заговорило радио:

— Господа офицеры! Вас предали… В гестапо все известно! Как в бильярдной вы читали воззвание коммунистов к словацкой армии, и как каждый из вас реагировал на него… Вы не хотели ехать на восточный фронт, а вас теперь повезут на запад, в концентрационные лагеря!

Офицеры зашумели.

— Мы не хотим ни на запад, ни на восток! — закричал один из них, выбежав на середину зала. — Мы словаки! Останемся здесь!

— Машины гестапо приближаются! — тут же сообщило радио. — Подпоручик Мирослав Гайда, скорее уходите из города, иначе вас повесят.

Мирослав Гайда, только что смело заявивший, что не хочет ни на восток, ни на запад, растерялся лишь на мгновение. Овладев собой, он подбежал к окну и распахнул его настежь. Все услышали гул моторов грузовиков и стрекот мотоциклов.

Тотчас в зале погас свет. Кто-то выключил рубильник, кто-то растворил другие окна и двери. Клуб опустел.

Гестаповцы опоздали на несколько минут…

А Иланка между тем покорно следовала за Шробаром и просила:

— Отведи меня домой. Боюсь я стрельбы и всего такого…

— Да, там без стрельбы не обойдется, — заявил Иржи счастливый тем, что хоть к концу вечеринки завоевал расположение девушки…

Когда гардисты во главе с немцем, шефом гестапо, ворвались в опустевший клуб, там кто-то громким баритоном пел известную антифашистскую песенку с пророческим припевом:

Найпрв загине фюрер,

А потом ди партай.

Сначала гардисты не разобрались в чем дело и открыли стрельбу. Потом поняли, что голос звучит по радио. Зажгли факел из бумаги и пробрались к радиорубке. Им пришлось выбить дверь. Но никакого певца в комнатенке, заполненной радиоприборами, не было, хотя песня по-прежнему гремела на весь клуб. Только с помощью второго факела нашли певца. Это был магнитофон, спокойно раскручивавший свою пленку.

Ярость гестаповца была так велика, что он не мог просто выключить магнитофон или выдернуть вилку из электросети. Нет! Он выстрелом остановил работу аппарата.

В это самое время в радиобудку вбежал солдат и срывающимся голосом доложил:

— Герр шеф! Кто-то угнал вашу машину…

— В погоню! — приказал тот.

— В погоню пошел грузовик с солдатами…

— Всем в погоню! В моей машине ящик с гранатами! Где был часовой? Где мой шофер?

— Оба убиты, герр шеф!

— Нас будут бить нашими же гранатами!

Шеф гестапо оказался прав — его гранаты очень пригодились потом тем, кто угнал машину.

Мирослав Гайда выскочил из клуба одним из первых и мог бы благополучно уйти, но побоялся за своих товарищей. Остановившись в темном скверике, он стал собирать их вокруг себя. Набралось восемь человек, среди которых оказался и радист. Его приняли как своего. И когда примчались машины гестаповцев, эти люди уже спокойно уходили по густому кустарнику скверика. Правда, их осветили фары одной из машин. Пришлось всем присесть. Машина шла, казалось, прямо на них. Но вот свет погас, и она остановилась в двадцати метрах от кустов.

Послышалась отрывистая немецкая речь. Потом двое быстро ушли от машины. Но кто-то в ней остался. После яркого света фар, слепившего глаза Гайде, трудно было что-либо рассмотреть.

— Вероятно, немец приказал шоферу и солдату не отходить от машины, — прошептал ему радист. — В ней гранаты.

— Предусмотрительный! — усмехнулся Гайда. — Но не совсем, если возле машины остались только двое. Рискнем, братцы?

— Что ты придумал? — спросил один из офицеров.

— Угнать машину с гранатами.

Они посовещались и согласились с его предложением.

Гайда быстро объяснил тут же родившийся план действий, и через несколько минут семь офицеров четким шагом двигались по середине шоссе в сторону клуба. Радист же и один офицер, вооруженные пистолетами, стали подбираться по кустарнику к машине. Как только семерка поравнялась с солдатом, охранявшим машину, тот щелкнул автоматом:

— Стой, кто идет?

В этот момент ударом пистолета по голове его свалил выбежавший из кустов радист. А шофера прикончил офицер.

Забрав автоматы убитых, беглецы сели в «оппель» и, не включая фар, быстро уехали. Погоню они заметили только в конце города. За ними мчались два мотоцикла и грузовик.

Нужно было немедленно бросать машину, раскидать гранаты и уходить в темноту или вступать в бой.

Но тут «оппель» круто свернул в темный переулок, а грузовик, из кузова которого трещали винтовочные и автоматные выстрелы, проскочил место поворота, поэтому резко затормозил. В то же время из «оппеля» одна за другой полетели гранаты. Несколько взрывов — грузовик загорелся. Оттуда послышались крики, проклятия.

Мотоциклисты, которые подскочили к загоревшемуся грузовику, тут же были уничтожены гранатами. «Оппель» вырвался из темного переулка за город и по бездорожью ушел в предгорный лес.

На опушке машина остановилась.

— Приехали! — весело объявил Гайда.

— Да мы-то приехали, а что теперь будет с нашими семьями? — подал голос один из офицеров.

— Семьи сегодня же постараемся вывести из города, — сказал радист и представился связным партизанского отряда Яношика.

Гайда обрадовался:

— Так ты нас и с партизанами сведешь?

— Само собой разумеется.

— Вот так радист! — присвистнул Гайда. — А о тебе поговаривали, что ты, мол, того… — Он покрутил пальцем возле виска.

— Дай бог каждому такую голову, как у него, — заметил низкорослый офицер, вытиравший кровь на лбу.

— Тебя ранило, Яно? — встревожился Гайда.

— Пулька песенку между головой и ухом пропела, — отшутился тот. — Давайте остаток гранат разберем и — в лес.

Уже светало, в лесу пели птицы, на поляне, где стояла машина, цвели цветы. Все было тихо и мирно, как будто бы кончилась война.

— Успела ли уйти Иланка? — вспомнил о девушке Гайда. — Могли подстрелить в панике…

— За нее не бойся, — со злостью проговорил Ян. — Эта сумеет устроиться. Она ушла со Шробаром.

— Жаль, если так, — вздохнул Гайда.

Радист внимательно посмотрел на него и пообещал узнать о судьбе Иланки, хотя на самом деле знал об этой девушке все.

— Кто согласен идти к партизанам? — спросил радист.

— Думаю, нам остается одно из двух: искать партизан или самим организовать отряд, — ответил за всех Гайда. — Лучше, конечно, присоединиться к готовому отряду, где у людей есть какой-то опыт.

Все поддержали его и, разобрав гранаты, отошли от машины, которую радист тотчас поджег.

— Я вас отведу к партизанам, потом мои товарищи займутся вашими семьями, — заверил он офицеров.

Величко получил, наконец, ответ Украинского штаба партизанского движения на свой запрос о словацких добровольцах. Их разрешалось принимать в партизанские отряды. Но эта радиограмма штаба только укрепляла советских партизан в правильности их действий. К этому дню вокруг каждой группы из каких-нибудь десяти-двадцати десантников уже сформировались отряды из ста и больше словаков. У Величко была теперь бригада, равная армейскому полку.

Приказ УШПД тотчас был разослан всем командирам групп и отрядов бригады. Прием в партизаны усилился.

Когда вокруг егоровцев объединились уже более двухсот человек, не считая отряда Козачека, действовавшего пока самостоятельно, и небольшой группы офицеров, бежавших из Турчанского Мартина, Егоров тоже получил разрешение на расширение своего отряда.

Промедление с ответом на запросы Величко, Егорова, Белика и других командиров десантных групп произошло от недостатка информации об обстановке в Словакии. Генерал Строкач рассчитывал на блокаду коммуникаций немецкой армии в Словакии обычным партизанским способом. Каждому отряду десантников был дан свой район действия, где партизаны должны были выводить из строя железнодорожные пути, аэродромы, тоннели, уничтожать военные базы. Но когда одна за другой стали приходить в УШПД радиограммы с запросом, что делать с народом, хлынувшим в партизанские отряды, когда руководители компартии Словакии во главе с Клементом Готвальдом обратились к Советскому правительству с просьбой оказать поддержку назревающему в Словакии всенародному восстанию, руководителям штаба партизанского движения пришлось на ходу перестраиваться. Результат ожидался тот же, если не более эффективный: восставшая Словакия преградит фашистам доступ к линии фронта. Немцам придется ездить на карпатский фронт только через Польшу, которая тоже бушует в огне партизанской войны, или же оттягивать от восточного фронта крупные силы для подавления восстания.

Отряд капитана Егорова, отправляясь в глубокий тыл врага, должен был нарушать движение поездов по линии Жилина — Ружомберок. Но уже на второй день пребывания на словацкой земле егоровцам стало известно, что эта железная дорога давно оседлана местными партизанами, и немцы занимаются только тем, что с каждым днем увеличивают ее охрану да беспрерывно ремонтируют.

Радист Егорова сообщил об этом в Украинский штаб партизанского движения и получил указание действовать по обстоятельствам. А обстоятельства складывались так, что пока десантникам приходилось заниматься только приемом в отряд все новых групп добровольцев из гражданского населения и солдат.

Отряд Егорова, выросший в бригаду, переселился из шалашей и палаток в пещеры на Камне Яношика, как называли скалу на Прашивой, похожую издали на развалины древнего замка. Эта скала стала символом борьбы, местом куда стекались все жаждавшие свободы.

Руками партизан вся Прашива была превращена в крепость. У подножия скалы широким поясом шли окопы, забаррикадированные огромными каменными глыбами, сброшенными сверху. В самой скале все пещеры и расщелки стали пулеметными гнездами. А на вершине черного утеса возвышался шест с алым флагом и находился главный наблюдательный пункт. Во всех окрестных селах стояли заставы. Почти каждый трудовой человек стал глазами и ушами партизан.

Партизанский отряд Владо, в котором насчитывалось теперь более полусотни хорошо вооруженных бойцов, располагался в ущелье на краю села, на том месте, откуда начиналась «партизанская дорога», как назвали горную тропу, по которой народ выносил оружие. Это была главная застава бригады Егорова. Командовал отрядом надпоручик Владо, комиссаром был Газдичка. А Николай Прибура, научившийся у Мыльникова минировать, ходил с четырьмя словаками на диверсии против фашистов. Эту пятерку так и называли «особым диверсионным отрядом» и посылали в самые трудные места.

Владо и Газдичка целыми днями занимались добровольцами, которых с каждым днем прибывало все больше и больше. Так как командир и комиссар были местными, знали своих людей, им и была поручена предварительная проверка тех, кто шел через село в партизаны.

Хорошо вооруженных и знающих военное дело они часто лишь брали на учет и отсылали создавать партизанские отряды в других местах. Иногда в помощь таким товарищам давали одного из своих, «обстрелянных» партизан. Необученных вели в горы, где теперь целыми днями шла оглушительная стрельба, рвались гранаты, завывали минометы — это опытные партизаны обучали новобранцев. Бывали случаи, когда кое-кого приходилось отправлять домой без особых объяснений или запирать в специально оборудованном, усиленно охраняемом помещении.

Боеприпасы быстро таяли, потому что целыми днями вокруг Прашивой шла стрельба — новобранцы учились воевать. Нужно было срочно добывать где-то оружие для новых добровольцев…

Егоров и Мыльников отправились на партийное собрание по приглашению Смиды, приславшего своего проводника, очень расторопного, хотя и довольно пожилого мужчину. Звали его Карел Страняй. По дороге он сказал про себя, что коммунист с 1930 года, как и его жена Мария. Даже показал свой партийный билет.

Выяснилось, что он родился в 1905 году.

— Значит, вы вступили в партию совсем еще юношей? — спросил Мыльников.

— Ано. Мария указала мне эту дорогу жизни, — ответил Страняй торжественно.

Когда выбрались из лесу на поляну, с которой было видно село, он предложил русским товарищам переодеться во все словацкое, чтобы не очень отличаться от местных жителей.

— А какая разница? — возразил Егоров. — Мы ведь в гражданском.

— Костюмы на вас не наши, это сразу видно и по материалу, и по покрою. Ну а пуговицы ваши годятся только на сувениры.

Только теперь Егоров заметил, что пуговицы на его светло-сером костюме были со звездочками, хотя и черные. Он сам перешивал их с какого-то старенького форменного френча.

— Да вы потом снова наденете свои костюмы, — успокоил их Страняй.

— Но где же взять словацкие? — задал ему вопрос Егоров.

Оказалось, что все предусмотрел Смида. Костюмы спрятаны у лесника Фримля, человека надежного.

— Ну, Фримля-то мы знаем!

Командир с комиссаром переоделись. И теперь при встрече в лесу с людьми эти три «словака» не обращали на себя особого внимания. Они дошли до условного места благополучно.

Немцы давно перестали верить словацким солдатам и офицерам. А уход группы офицеров к партизанам послужил сигналом к решительным действиям.

Гитлеровцы были уверены, что очагом партизанского движения является отряд советских парашютистов, расположенный в Канторской долине. Уничтожить русских, а словаки разбегутся сами, — так считало немецкое командование.

И вот у самого входа в долину, в местечке Склабина, сосредоточилось около двух батальонов эсэсовцев. Отсюда немцы намеревались ночью выйти к Канторской долине и окружить ее. Поддержка авиацией была обещана самим генералом, командующим эсэсовской дивизией «Эдельвейс».

Выступление наметили на субботу. А еще ночью с четверга на пятницу партизаны сами окружили Склабину и в течение часа выбили немцев оттуда. Но фашистам на помощь пришла артиллерия, и они снова ворвались в местечко. Начался бой за каждую улицу, за каждый дом.

Партизаны разделились на три самостоятельно действующих отряда. Основные силы, человек тридцать русских и словаков под командованием Величко, вели уличный бой на главном направлении. Комиссар отряда Лях с двадцатью бойцами вел фланговый бой с немцами, спешившими из соседнего района на помощь своим. Начальник штаба майор Черногоров со словацким отрядом в сорок человек сдерживал натиск на южной окраине местечка, куда от первого партизанского удара откатилась рота немцев.

Несмотря на превосходящие силы гитлеровцев, партизаны к полудню снова потеснили противника. И тут на самой середине местечка начали рваться артиллерийские снаряды. Немцы установили свое орудие высоко — среди развалин древнего замка.

Величко послал группу бойцов с приказом снять артиллеристов. Но немецкие артиллеристы пристрелялись и стали выбивать партизан с главной улицы. С развалин им было видно все, что делалось в селе.

Тревожно посматривая в бинокль, Величко следил за тройкой разведчиков, поднимавшихся по лесистой тропинке в гору, к крепости. А немецкая пушка тем временем стреляла все прицельней.

Мирные жители еще при первых выстрелах побросали свои дома и убежали в горы. По улицам от дома к дому теперь метались только партизаны, да отважные девушки-санитарки с носилками.

Метрах в ста от немецкого орудия партизаны, посланные Величко, вдруг открыли автоматный огонь по невидимому из местечка противнику. Но тут же все они пали…

И только потом Величко увидел, спускающийся с крепости взвод немецких солдат. Внизу они столкнутся с бойцами Черногорова. Видит ли их Черногоров?

Величко послал гонца предупредить майора об опасности. С приходом свежего немецкого подразделения, которое будет действовать под прикрытием орудийного огня, обстановка требовала от партизан немедленного вывода отрядов из города и ухода в горы. Но уйти было невозможно: рядом с пушкой немцы установили теперь крупнокалиберный пулемет.

На подступах к местечку, где оставался со своими бойцами комиссар Лях, тоже били два немецких пулемета. Весь путь в горы, откуда утром спустились партизаны, немцы пристреляли и теперь старались вытеснить партизан именно на эту прицельно простреливаемую сторону местечка.

Оставалось одно — затягивать бой до вечера, чтобы под прикрытием темноты пробиться в горы. Об этом решении Величко сообщил Черногорову и Ляху.

Но связаться с ними было теперь очень трудно — простреливался каждый переулок. И вот в эту критическую минуту Величко услышал громкий крик, стрельбу и гром гранатных разрывов где-то среди развалин крепости. Впечатление было такое, что немцы сами между собой передрались. Он приложил бинокль к глазам и сам себе не поверил. С высокой крепостной стены летела вниз под кручу только что так губительно стрелявшая пушка, а за нею катились немцы в своих капустно-зеленых мундирах. Умолкший было крупнокалиберный пулемет стоял теперь на другой, более высокой скале и бил, как показалось Величко, по немцам.

— Стефан, узнай у Черногорова, не он ли расправился с артиллеристами, — приказал он разведчику.

— Товарищ командир то е французи! — ответил боец, выпросив у него на минутку бинокль.

— Почему так решил?

— Все в беретах!

— А чего ж у них белый флаг? — без бинокля осматривая развалины крепости, на которых появлялось все больше людей в беретах, удивился Величко.

— То не флаг. То Бела Пани.

— Что еще за Бела Пани? — забирая бинокль, спросил Величко.

Тогда Демко Стефан напомнил командиру рассказ поручика де Ланурье о девушке в белом, на которую французский офицер возлагал все свои надежды, когда решил помочь товарищам освободиться из концлагеря.

— Наверное, она им помогла бежать и сама с ними пошла, — сказал в заключение он.

Пока они разговаривали, французы с криком и стрельбой стали спускаться с горы. Внизу сначала слышались отдельные выкрики немецких командиров. Потом все потонуло в сплошной стрельбе. Теперь немцы оказались между партизанами Черногорова и французами.

Величко послал Стефана Демко на связь с Черногоровым и Ланурье, а своих бойцов стал выводить к дороге на помощь Ляху. На окраине села он увидел жестокую рукопашную схватку французов с немцами. Эсэсовцы старались увернуться от рукопашной, укрывались за развалинами дома и отстреливались. Но французы, пренебрегая опасностью, снова и снова их настигали, кололи штыками, били прикладами.

Величко заметил, что в этом бою участвуют не все французы — сражается человек пятьдесят. А еще столько же перебежками следуют по месту боя. Эти совершенно безоружны. Они на ходу вооружаются за счет убитых и тут же с яростными криками бросаются в бой.

— Дорвались наконец-то!

Величко приказал трем бойцам зайти в тыл немцам, отступающим перед французами, и забросать их гранатами.

Через время, зажатые в тиски эсэсовцы стали бросать оружие и с поднятыми руками убегать. Но ярость настрадавшихся в фашистской неволе французов была так велика, что, схватив автомат струсившего врага, они тут же пускали его в дело…

Покончив с немцами под горой, французы бросились на другой конец села, где в бой с небольшой кучкой партизан Ляха вступил взвод только что прибывших мотоциклистов. Угадав намерение французов, Величко послал своих бойцов на правый фланг к немцам и приказал прежде всего уничтожить пулеметные гнезда. Обуянные яростью французы не считались с потерями, они бежали по берегу широкого ручья почти на виду у немецких пулеметчиков.

Вернувшегося с докладом Стефана Величко тут же послал к французам сообщить, что левая сторона ручья немцами не простреливается и по ней можно зайти в тыл врага, надо только перебежать по жердевой кладке или перебрести через ручей.

Французы этого совета послушались, спустились к самому ручью и вскоре скрылись из вида. Снова увидел их Величко уже выбегающими из леса в тыл немцам. Гитлеровцы повернули один свой пулемет и открыли было огонь по стреляющим на бегу французам. Но раздался взрыв гранаты, брошенной одним из партизанов Величко, и пулемет умолк.

И в этот момент Величко увидел изумительную картину. Французы, вооруженные в основном винтовками, бросились на немецких автоматчиков, пытавшихся спастись бегством. Два высоких француза подхватили на руки женщину, одетую в белое, и, как знамя, понесли ее впереди бегущих в атаку товарищей. Немцы, пятясь и отстреливаясь из автоматов, стали отступать к своим мотоциклам. Но из-за мотоциклов полетели в них гранаты засевших там партизан Ляха.

Впереди французов все время бежал высокий командир. Он был в форме словацкого офицера, но, как и все, в берете. В схватке с мотоциклистами командир вдруг упал, К нему сразу подбежали те, что несли женщину в белом. Она спустилась на землю и стала перевязывать рану командира. Увидев, что командир ранен, французы с еще большей яростью бросились на фашистов, надеявшихся спастись бегством…

Как только закончился бой, Величко с Ляхом пошли к французам благодарить их за помощь. Но получилось все наоборот.

Жорж узнал их издали. Попросил товарищей поставить его на ноги, вернее на одну ногу. Правая, раненная осколком гранаты ниже колена, была забинтована. Его поставили на левую ногу, и под руки держали те двое, что когда-то приходили с ним. Один из них был ранен в руку, и она висела, привязанная к шее, у другого вся голова была в белой марлевой чалме, сквозь которую проступала свежая кровь.

По знаку Жоржа весь его отряд, расположившийся было на отдых, переобувание и перевязку, мгновенно построился. Женщина в белом встала на правом фланге.

Когда Величко и Лях отдали честь и подошли к Жоржу де Ланурье, намереваясь подать ему руку, тот кивнул своим бойцам, и сотня голосов дружно и четко выдохнула:

— Спасьибо за помощ, товарищ совьетски партизан!

Величко растерянно глянул на Ляха, который тоже был приятно смущен, подошел вплотную к французскому командиру, обнял его и трижды по-русски расцеловал. А потом они еще долго трясли друг другу руки.

Подбежал Стефан Демко и передал слова благодарности советских партизан за помощь в критическую минуту боя.

— Вы сражались как львы, вырвавшиеся на свободу.

— Эту свободу помогли нам добыть вы, — отвечал Жорж. — И наша прекрасная богиня. — Он с поклоном глянул на женщину в белом.

Та с достоинством кивнула, оставаясь в строю.

— Она получила пулю под сердце за свободу французских пленных. Но не оставила их, пока не перенесла в лагерь все оружие, — сказал Жорж де Ланурье. — Один русский пленный назвал ее декабристкой. Жаль его — погиб. Первым бросился на часового.

Лях подошел к женщине в белом, спросил, нужна ли ей операция. Но та ответила по-словацки, что рана ее заживает и с каждым днем ей становится легче. Бегать она еще не может. Но в атаке товарищи носят ее на руках. И, лукаво покосившись на строй своих друзей, добавила:

— В трудную минуту они поднимают меня, как белый флаг. Враги думают, что французы сдаются, а они бросаются в атаку.

— Смотрите, может лучше все же прооперировать, зачем вам носить эту тяжесть под сердцем?

— Светские женщины по килограмму носят на себе всяких безделушек, а мое украшение, добытое в бою, не такое уж тяжелое.

— Неунывающая женщина! — с восторгом воскликнул Лях и, откозыряв ей, вернулся к командиру.

— Эти люди по одному вашему слову бросятся в огонь и в воду, — сказал Жорж Ланурье. — Командуйте ими и мною!

— Зачем же! Командуйте своим отрядом сами. У вас это здорово получается, — заверил его Величко.

Де Ланурье, видимо, не ожидал такого ответа. Он начал горячо настаивать на том, чтобы приняли его товарищей в русский отряд.

— Как же можно дивизию принять в роту? — добродушно улыбаясь, возразил Величко. — Будем вместе бить фашистов! — И он попросил Стефана дословно перевести его последнюю фразу: — Будем воевать плечом к плечу.

Француз радостно закивал, и сам повторил клятвенно:

— Плечьем к плечью!

Зная, что немцы обязательно постараются отбить Склабину, Величко решил перебазироваться в горы. Однако французы ни за что не хотели оставлять дорогой ценой освобожденное местечко. Здесь теперь были могилы их боевых товарищей, и они считали своим долгом защищать Склабину до последней возможности. «Наш отряд будет заставой, через которую немцы в горы не пройдут! — заявил Жорж де Ланурье. — Нам бы только добавить оружия и боеприпасов».

Пришлось с ним согласиться. Однако это усложняло дело. Просто оставить французов и уйти в горы Величко не мог. Надо было вчерашним пленникам придать вид боевой армейской части. Ведь они были одеты кто во что горазд, да и вооружены не все и чем попало. Даже дробовиками.

На помощь пришли бежавшие из Мартина словацкие офицеры, которые рассказали о казарме за городом, где можно добыть не только боеприпасы и обмундирование, но и продовольствие.

Сводный отряд из французов, русских и словаков на операцию по добыче оружия и обмундирования повел Мирослав Гайда. В этой ночной вылазке Величко окончательно убедился, что французы могут действовать как самостоятельная боевая единица, если дать им словака-переводчика и несколько проводников. Как ни жаль было расставаться с Демко Стефаном, которого в отряде все привыкли считать своим человеком, пришлось прикомандировать его к отряду французов.

Французы охотно переоделись в словацкую форму, оставив себе только береты. Но нашивки они тут же поспарывали.

Когда Величко зашел в расположение французского отряда прощаться, он увидел, что все здесь заняты рукоделием.

Стефан объяснил это так: французы попросили у жителей села разных ленточек и тесемок и вот нашивают свои трехцветные знаки на рукава.

— Это хорошо, что немцам не удалось даже в концлагере сломить их боевой, чисто французский дух! — заметил Величко, уходя со своими товарищами из местечка.

Предоставляя французскому партизанскому отряду самостоятельность, русские побаивались, что те могут зарваться — трудно удержать людей, у которых накопилось так много ярости против поработителей и захватчиков.

Эти опасения оказались не напрасными. На второй же день партизаны Жоржа де Ланурье напали на немецкую жандармерию, пытавшуюся подобру-поздорову убраться из соседнего местечка. А через неделю «запечатали» тоннель.

Движение поездов через Ружомберок остановилось. Немцы усилили натиск на партизанский край.

Такие решительные выступления французов нарушали общий план подготовки всей Словакии к восстанию, вызывали опасность немецкой оккупации еще до того, как силы повстанцев окрепнут, как они объединятся с партизанами. Пришлось напомнить Жоржу де Ланурье о клятве действовать «плечом к плечу».

Но и руководители словацкого подполья, и командование партизанских отрядов, и десантники видели, что чаша народного терпения переполнена; вряд ли она не расплещется до того, как будет получен сигнал ко всеобщему восстанию…

Выслушав замечание русского командира, француз с улыбкой ответил, что если уж действовать как уговорились, плечом к плечу, то надо теперь завалить еще один тоннель, чтобы «запечатать» всю долину, а тем временем уничтожить оставшихся в этой мышеловке немцев.

Величко согласился с ним. Он попросил держать заваленный тоннель под огнем, не допускать его восстановления, пока русские и словаки не расправятся с крупным отрядом полевой жандармерии и подразделением эсэсовцев в местечке Врутки.

С самого начала войны с Советским Союзом во Врутках стоял немецкий жандармский взвод. Привыкшие пользоваться всеми благами захваченных городов немцы и здесь устроились как на курорте. Они поселились в уютной гостинице «Славия». С одной стороны окна гостиницы выходили на Ваг, с другой — в старый тенистый парк.

Вот этот-то парк с его бесподобным розарием и подвел фашистов ранним утром. К часовому незаметно подошли двое с алыми ленточками на словацких пилотках. Обезоружили и встали на его место возле двери, ведущей в сад. То же самое произошло и у парадного подъезда. А потом тихо, спокойно и деловито гостиницу окружили вооруженные люди. Только половина из них была одета в форму словацких солдат, остальные были в гражданском. Но все действовали одинаково четко, дружно и что совершенно непривычно для немцев — без тех зычных команд, к которым привыкли они сами.

Когда здание гостиницы было полностью окружено, к часовому, который стоял за дверью с завязанным ртом, подошел человек. Часовой невольно вздрогнул, потому что перед ним был русский офицер. Немец сразу узнал это по форме и алой звездочке на фуражке.

Шедшим рядом словацким солдатам, у которых на пилотках алели ленточки, русский жестом приказал развязать рот немцу. Один из словаков при этом осторожно заметил, что часовой может закричать, и всех побудит раньше времени.

— Не такой он дурак, чтобы кричать в таких условиях, — услышал немец ответ русского офицера на своем родном языке и с готовностью закивал в знак того, что, конечно же, кричать не станет.

Когда пленного развязали, русский потребовал начертить точный план расположения номеров гостиницы и указать, где находится штандартенфюрер.

Узнав все, что было нужно, Величко, а это был именно он, вернул немцу автомат, предварительно вынув патроны, и приказал провести к дежурному, находившемуся внутри гостиницы.

Часовой быстро пошел по коридору на чуть светившийся зеленый огонек, где дежурный спал, сидя в кресле. Двое партизан, следовавших за русским, разоружили его.

Через несколько минут у каждого номера гостиницы стояло по автоматчику. А возле больших комнат, где по свидетельству дежурного фельдфебеля жили по пять рядовых жандармов, остановилось по два автоматчика.

Величко приказал фельдфебелю постучать в дверь штандартенфюрера и попросить его впустить с докладом. Но фельдфебель с сомнением сказал, что штандартенфюрер едва ли откроет в такую рань. Он потребует доложить по телефону.

Пришлось оставить у этой двери автоматчика и вернуться к телефону.

Дрожащей рукой фельдфебель набрал номер и сообщил своему начальнику обстановку. В трубке послышался крик. Величко выхватил у фельдфебеля трубку, отрекомендовался и потребовал, чтобы жандармы сдались без сопротивления. Штандартенфюрер молча выслушал это требование и, видимо, тут же начал звонить куда-то — зычный голос его слышался даже в коридоре.

— Вызывает подкрепление, — пояснил фельдфебель. — На другом конце местечка ночью поселился взвод жандармов, тайно прибывших из Братиславы.

— Мы об этой тайне уже знаем, — усмехнулся Величко и обратился к стоявшему рядом поручику Брезику. — Ты, Ян, тут давай действуй, раз они не хотят сдаваться, а я пойду встречать подкрепление. — Он весело подмигнул, добавив: — Жаль, нет музыки!

Фельдфебель изумленно таращил глаза на партизан, которые воевали совсем не так, как это изображалось в немецких газетах. Там их неизменно рисовали обросшими, клыкастыми зверьми на двух ногах, с кинжалами в зубах. А тут они предстали перед ним веселыми, добродушными парнями, без суматохи, без окриков делающими свое дело…

Министерство внутренних дел Словакии создало специальный жандармский взвод безопасности для борьбы с партизанами и послало его в Турчанский Мартин. Сам Шане Мах подбирал в этот взвод только братиславчан, у которых не было никакой связи с вольнодумными жителями Турца, где так легко находили себе поддержку партизаны и даже советские парашютисты.

Вот этот взвод и вызывал себе на помощь начальник немецкой полевой жандармерии.

Разведчики Величко, конечно, знали, что вчера в Мартине выгрузился с поезда вооруженный пулеметами, автоматами и пятью минометами спецвзвод. Но что этот взвод за ночь перебрался во Врутки, им еще не было известно. Так что насчет «тайны» Величко немного преувеличил…

Открывшему было стрельбу начальнику немецкой жандармерии пришлось бросить в окно гранату, и он утих. В доме поднялся переполох. Немцы начали стрелять, выскакивать из окон и были перебиты все за исключением захваченных в самом начале часового и дежурного фельдфебеля.

Завидев в конце улицы марширующих словацких жандармов, Величко сказал Брезику:

— Ян, твои соотечественники идут, сам с ними разбирайся.

— Я этим холуям Ежки Кактуса покажу, какие они мне соотечественники! — сквозь зубы бросил Ян Брезик.

На крыше соседнего дома и в окнах гостиницы были уже расставлены пулеметы.

— Косить подчистую, чтоб не ушел ни один холуй Шане Маха! — наказал он пулеметчикам.

Светало. В зеленовато-голубое небо все больше вливалось розовой свежести. От Вага тянуло таким бодрящим ветерком, что партизанам не терпелось выскочить из своих укрытий и самим броситься навстречу неприятелю.

А взвод жандармов, между тем, приближался. Уже слышно было как дружно, в ногу топают сапоги по гулкому асфальту еще спящей улицы. Впереди шагал офицер в парадной форме.

— Да что они, на парад собрались? — удивленно спросил Величко Брезика.

— Видно чувствуют, что это их последний парад, — ответил тот, жадно докуривая папиросу. — Товарищ командир, иди на крыльцо, чтобы тебя не видели.

Величко нехотя послушался — сделал два шага назад. Однако на крыльцо не ушел, а остановился за толстым стволом бука с кругло постриженной кроной и взял свой автомат на изготовку.

Взвод остановился в ста метрах от гостиницы, когда Ян Брезик уже поднял было руку, чтобы дать команду своим бойцам стрелять. Жандармы так щелкнули каблуками, что, казалось, проснулось все местечко. А парадно одетый офицер вдруг выхватил белый флаг и, подняв его перед собой, церемониальным шагом двинулся вперед.

— Не стрелять! — громко приказал Величко.

Брезик на словацком языке повторил это и направился навстречу парламентеру.

Встретившись на середине пустынной улицы, начальник жандармского взвода, посланного на подавление партизан, и командир словацкого партизанского отряда отдали друг другу честь, потом крепко пожали руки и вместе, как старые знакомые, подошли к гостинице, где их ожидал Величко.

Здесь начальник жандармского взвода сообщил, что среди его людей нет ни одного, кто желал бы стрелять в русских или словацких партизан. Вот в немцев — в тех бы с удовольствием. И он указал на двух пленных жандармов.

— Пленных мы не убиваем, — заметил Величко. — Но и возиться нам с ними некогда. Так что забирайте их. Подержите где-нибудь до прихода Красной Армии.

— В Брезно бы их, на каторжные работы вместо немецких антифашистов, — сказал начальник жандармского взвода. — Ладно, с ними мы решим, что делать. А как будет с нами?..

Брезик посоветовался с Величко и дал ответ:

— Мы понимаем, что путь назад, к Шане Маху, вам закрыт, так что действуйте самостоятельным партизанским отрядом. Берите к себе других жандармов. Лучше всего вам остаться здесь, во Врутках, чтобы не пускать немцев.

— Будете нашей заставой с севера, — улыбнулся Величко.

ОПЕРАЦИЯ «БРЕЗНО»

— Товарищи коммунисты Словакии! Идя на ваше собрание, мы волновались как перед экзаменом. Нам казалось, что каким-то чудом возвращаемся в революционное прошлое наших отцов. Подпольное собрание, да еще с такой разветвленной по всему городу системой охраны и сигнализации! О таких собраниях мы, советские коммунисты, как и о самой революции, в основном знаем только из книг. И все это овеяно для нас романтикой. — Егоров, несмотря на то, что голос у него был сильный, говорил негромко. — На подпольном собрании коммунистов, да еще в другом государстве, — он посмотрел на Мыльникова и Ржецкого, словно просил подтверждения своим словам, — мы впервые. Но чувствуем себя так, словно вернулись в свои первичные партийные организации, где нас знают и мы знаем всех.

Товарищи, раз уж вы сумели создать эту обстановку братства и доверия, то позвольте говорить с вами откровенно, как говорил бы я у себя, в СССР. На вашей земле наш маленький отряд находится всего лишь несколько дней. Может, мы не во всем еще до конца разобрались… Но мне лично кажется, что в вашей стране сейчас не просто подъем антифашистского движения, а нечто большее, значительное! В Словакии сейчас та ситуация, которую Владимир Ильич Ленин называл революционной ситуацией…

Егоров никогда не говорил речей, рассчитанных на большой эффект, и поэтому бурная реакция словацких коммунистов на его слова смутила.

В большой гостиной профессора Зламала, у которого, как потом оказалось, это уже было далеко не первое собрание, расположились человек тридцать. Среди них — четыре женщины.

И вот одна из них, встав, громко повторила только что сказанные слова о революционной ситуации. За нею поднялись другие. После чего дружно запели на словацком языке «Интернационал».

Мыльников и Ржецкий стояли рядом со своим командиром. Они пели на своем языке.

Замерли последние звуки «Интернационала», Егоров заговорил снова:

— Замечательный поэт Некрасов писал о таком периоде в России так:

Скучно без счастья и доли.

Чаша с краями полна!

Буря бы грянула, что ли,

И расплескала до дна!

— Ано! Ано! — поддержало Егорова несколько коммунистов. А кто-то повторил сразу же запомнившиеся слова: «Чаша с краями полна!»

— Там, на киевском аэродроме, когда мы собирались в тыл врага, нам еще не было известно, что у вас тут происходит. Признаться, в первые дни мы немного растерялись — столько людей пошло к нам… Что делать?

— Помочь назревающему восстанию! — воскликнул один из старых коммунистов, щупленький и седой.

— Но какое мы имеем право вмешиваться во внутренние дела другого государства? — тут же отпарировал Егоров.

— А чего ж тогда поете? — Старичок пригладил свою благообразную седую бороду и речитативом процитировал слова песни:

Там, где пока еще ночь,

Мы не сумеем без пули

Братьям восставшим помочь…

Все зашумели. Егоров поднял руку, прося тишины.

— Товарищи, теперь у нас полная ясность с этим вопросом.

И он сообщил, что партизаны получили указание своего штаба действовать в тесном контакте с коммунистическим подпольем Словакии, в соответствии с планами Словацкого национального совета.

Это сообщение было воспринято со взрывом восторга. Коммунисты окружили русских партизан, крепко жали им руки, благодарили.

— Товарищи! Благодарить нас еще рано! — продолжил Егоров, когда все снова уселись. — Мы вам можем передать только свой опыт борьбы с фашистами. Ведь у нас нет ничего, что нужно для роста партизанских отрядов, в которые народ пошел целыми селами. Где взять оружие? Где взять продовольствие?

— Будет! — привстав, заверил надпоручик словацкой армии и кивнул при этом на двух офицеров, сидевших рядом с ним. — Мы с товарищами выработали план добычи оружия. Подпоручик Цирил Кухта служит в полку, где главное военное хранилище дивизии…

Выслушав надпоручика, Егоров стал рассказывать о росте своего отряда, о людях приходящих в горы, об их энтузиазме и стремлении скорее ринуться в бой…

Собрание закончилось пением «Интернационала».

Оно потом еще долго вспоминалось Егорову и его товарищам, как какой-то необычайный, величественный праздник. Правда, он стоил крови двум товарищам, которым пришлось вступить в рукопашную схватку с тайными полицаями, разнюхавшими явочную квартиру…

Петраш остановился под елью у самого выхода из леса. Встали и Божена с Богушем, следовавшие за ним. Богуш опустил на землю свой тяжелый рюкзак и бесшумно подошел к командиру группы.

— Что там?

— Станция. Видишь состав?

— Вагоны-то вижу, а где же само здание станции?

— Наверное, разбомбили.

Когда послышался истошный гудок паровоза, Петраш рукой отстранил товарища:

— Спрячься за дерево, пока поезд пройдет. Иногда из вагонов стреляют по лесу.

Богуш молча укрылся за сосной.

С востока несся пассажирский поезд. Он, казалось, все набирал скорость, точно вот-вот ему предстояло грудью пробить какую-то невидимую стену.

Возле железной дороги появился путевой обходчик, остановился на насыпи и поднял флажок: путь свободен. Промчавшись мимо него, паровоз победно свистнул.

— Душителей повез… Эсэсовцев! — гневно прошептал Петраш.

— С востока-то пускай везет! — отмахнулся Богуш. — С фронта их пассажирские поезда возят чаще всего покалеченных. Им уже не воевать.

— Ты возвращайся к Божке, а я поговорю с железнодорожником, — предложил Петраш. — Это последняя станция перед Братиславой. Надо узнать, как там в городе.

Он хоть и считался за старшего в группе, но никогда не приказывал, скорее просил. И один не решал, предварительно советовался с товарищами.

Путевой обходчик оказался очень общительным человеком. Был он уже в возрасте, с усами серовато-черными, словно дым паровоза.

— Как тебе это нравится? — спросил он Петраша, указывая на вагоны, которых было здесь очень много.

Они стояли не на рельсах и не один за другим, а как попало, в беспорядке, прямо на земле. Паровоз, скатившись с насыпи, зарылся в землю по самые колеса. А вагоны сгрудились вокруг него. Один даже перевернулся через крышу и оказался впереди локомотива.

— Хорошо, не я дежурил, а то бы висеть мне на березе, — тяжело вздохнул обходчик, так и не дождавшись ответа Петраша.

Возиться с покореженными вагонами и вздыбившимися рельсами было, видимо, слишком трудно, поэтому фашисты построили обводной путь, по которому и прошел сейчас поезд.

Петраш сразу понял, чьих это рук дело. Однако, недоуменно глядя на место крушения, попросил обходчика объяснить, что тут произошло.

— Горные хлопцы сработали! — усмехнулся тот и лукаво прищурил хитрые глаза. — Даже само начальство называет это место «партизанской станцией».

Он сел на шпалах так, что весь путь в обе стороны просматривался до самого горизонта, закурил какую-то замысловатую загогулину, сделанную из черного корешка, и спросил:

— В Братиславу? Сейчас тут много идет молодежи! На учебу. И все лесом пробираются. Чудные…

— Как же иначе! — присаживаясь рядом, сказал Петраш. — Попадешься по дороге, заберут и — на работу.

— А, думаешь, будешь учиться, так не заберут?

— Как можно! — пожал плечами Петраш.

— Э-эх! — Железнодорожник покачал головой. — Тисовцы не останавливаются ни перед чем. Тут запропастился куда-то один немец. Тисовцы шасть по кинотеатрам Братиславы. Наловили молодых и за колючую проволоку. Теперь, говорят, столица Словакии чиста от коммунистов. Эх, дурачье. Даже если бы там были коммунисты, всех-то не пересажаешь! — О подошву старого, порыжелого сапога обходчик выбил пепел из своей загогулины. — Я, знаешь ли, еще молодым, вот в твоих годах, работал у «Бати». И довелось мне побывать возле моря, в Италии. Уж забыл, как тот город называется. Только помню, сразу за ним начиналось море. А дело у меня было проще простого. Ждать парохода для погрузки обуви. Каждое утро выходил я к морю и сидел на скале под старым, дряхлым деревом. С виду-то дерево огромное, даже тенистое. А в середине пустое. Но стоит, держится. Вот сижу, бывало, смотрю, как волны хлещут под самый что ни на есть фундамент скалы. Одна за другой разбиваются волны. Потом набегают новые, еще злее бьют в цель. И что ты думаешь? Прихожу как-то утром — вижу, отвалилась глыбина с дом величиной! Затонула в море…

— Волны добились своего! — сжал кулак Петраш.

— Добились. И не только этого. Перед самым отъездом пошел я туда, а уж вся скала и с ней чахлое дерево — все рухнуло в море. Следов не осталось! Так вот и с гардистами… Тисо думает, что сидит на неприступной скале. А сам того не понимает, что народ сильнее моря… — Обходчик вдруг вскочил. — Скорее в лес, дрезина идет!

Через час Петраш, Божена и Богуш закопали в лесу под дубом рюкзаки с листовками и оружием и направились в Братиславу, После разговора с железнодорожником они еще яснее поняли, насколько опасно то, что им предстоит. Однако от этого партизанское задание казалось еще более значительным, а их место в борьбе народа почетным…

Майор Сикурис, командир полка, стоявшего близ города Брезно, был потомственным военным. От отца, даже еще от деда он унаследовал четкость, пунктуальность во всем. Он никогда не опаздывал. Минута для него была отрезком времени, за который можно многое сделать.

Люди, которыми он командовал, знали когда с каким делом можно обращаться к майору Сикурису, а когда нельзя. Еще не была случая, чтобы кто-то из офицеров части заявился к нему даже по самым важным делам в «святое время» — с девяти до десяти утра. Для Сикуриса это был торжественный час подписания документов, в полку же его втихомолку называли попросту бумажным часом. Майор в этот час подписывал накопившиеся за прошлый день бумаги, и боже избавь, чтобы посмели достучаться к нему или позвонить по телефону. Разве что кто-то из начальства.

Адъютант с девяти до десяти стоял за дверью. Неприступный вид его охлаждал всякого, кто пытался нарушить запрет. Приходившие по каким-нибудь неотложным делам офицеры сидели в приемной, не смея даже словом обменяться, будто за массивной дверью, наглухо обитой черной кожей, майор мог их услышать.

И вот в такой-то час ровно в девять ноль восемь, без доклада адъютанта, в кабинет грозного майора Сикуриса запросто, как в казарму, вошел незнакомый капитан. А за ним еще два человека. Все в форме словацких офицеров.

— Кто вы такие? — стукнув по столу левой рукой, сердито крикнул майор. — Я занят! Я не принимаю! — И он потянулся к кнопке звонка, чтобы вызвать адъютанта.

— Не поднимайте шума, господин Сикурис. — Капитан успокаивающе поднял руку. — Я командир партизанского отряда, капитан Советской Армии Егоров. — Это мои товарищи — командир диверсионной группы Йозеф Подгора, а это ваш офицер, подпоручик Цирил Кухта, полномочный представитель партизанского штаба в вашем полку. Предупреждаю вас заранее, что в этой роли он здесь останется до конца войны. За жизнь его отвечаете лично вы, господин Сикурис.

Майор Сикурис вскочил из-за стола.

— Это шантаж! Я не позволю! Адъютант!

Подгора предупредил, что адъютант майора сейчас войти не может, так как занят с советскими товарищами.

— Меняются сувенирами, — добавил он в шутку.

— Вы не имеет права! — продолжал буйствовать майор. — В чужой форме… Да вас немедленно надо арестовать! Кто вы на самом деле? Из службы безопасности?

— Ну уж если вы, господин майор, принимаете нас за переодетых гестаповцев, тогда разрешите представиться официально.

Егоров положил на стол свой документ — белую сверкающую шелковую ленту, шириной в ладонь. Быстро пробежав глазами по черным буквам, напечатанным на шелке, майор побелел.

— Герой Совьетского Союза? — то ли переспросил, то ли повторил он для себя, чтобы лучше понять смысл этих слов. — О-о, то е високо! — На его совершенно обескровленном лице изобразилось нечто вроде подобострастной улыбки. — То вельми високо звание!

— Да вы знаете русский язык! — заметил Егоров.

— Бил сом на русском фронте начала чтырцат трети рок. — При этом Сикурис жестом предложил Егорову сесть.

Партизанский командир воспользовался этим приглашением, сел на стул возле стола. Сам же майор продолжал стоять. А Подгора и Кухта застыли у двери, готовые вмиг выполнить любой приказ Егорова.

— Садитесь, господин майор, — теперь уже пригласил Егоров.

Майор ответил, что в присутствии генерала он не посмел бы сидеть, а Герой Советского Союза, по его мнению, выше генерала. И все же Егоров убедил его сесть для удобства беседы. Угостил русской папиросой, закурил сам.

— О-о, Казбек! Помню, помню, — несколько успокоившись, майор ухмыльнулся какому-то своему воспоминанию. — Черная бурка, кинжал. То е грузин! Самый витезний вояк!

— Да, грузины — воинственный народ, — охотно подхватил Егоров, но, видя нетерпение в глазах майора, перешел к делу. — Вы, вероятно, знаете господин майор, что вашему народу режим Гитлера и Тисо не по душе. Народ собирается изгонять фашистскую нечисть со Словацкой земли.

Майор тяжело вздохнул и передернул плечами, словно озяб.

— Мы, партизаны, у нас было свое задание. Как человек военный вы, наверное, догадываетесь, какое. Тут Егоров сокрушенно вздохнул. — А пришлось заниматься не тем, чем надо. С первого дня приземления на вашу землю к нам повалил народ. Все хотят стать партизанами! Ну, хорошо, если человек приходит хотя бы с дробовиком или с охотничьим ружьем. А то ведь лишь с рюкзаком за плечами, в котором кусок хлеба, да чистая рубашка!

— А я тут причем? — опустив глаза, угрюмо, задал вопрос майор.

— Дайте нам оружие.

— Как это можно! — вспылил майор. — Из воинской части выдать оружие людям, которые собираются в горах! О-о, нет! Это невозможно… Капитан, пощадите! Меня же повесят…

— Успокойтесь.

— Нет, нет! Я должен застрелиться!

— Глупости, — отмахнулся Егоров. — Вы, как патриот Словакии, должны помочь своему народу в такую трудную минуту. Вот и все. Народ этого вам не забудет. Потом, после победы.

— То, что победа будет за вами, ни у кого уже не вызывает сомнения, — вдруг по-деловому, очень озабоченно признал майор. — Но я должен действовать по уставу!

— Ну, тогда извините, господин майор, — вставая, словно решил уйти, сказал Егоров. Он прошелся по кабинету от угла до угла. Потом кивнул подпоручику Кухте и решительно приказал: — Комиссара ко мне!

Майор снова побелел. Достал пачку сигарет, дрожащими, не повинующимися пальцами стал закуривать. Одна сигарета выпала из рук. Он ее поднял и протянул пачку Егорову.

— Немецкие не курю! — сухо отрезал тот и положил перед майором «Казбек». — Нервничаете? — участливо спросил он. — Зря.

— Зачем комиссара?

Егоров не успел ответить. Вошел Мыльников тоже в форме словацкого офицера. Он был решительный, разгоряченный, словно только что с поля боя.

— Товарищ комиссар, действуйте! — сказал Егоров.

— Что вы хотите делать? — закричал Сикурис и опять хотел нажать кнопку звонка. Но Егоров властно отвел его руку.

— Действуйте решительно и быстро. Забирайте все под метлу!

Мыльников вышел.

— Что ви? Что ви?

Майор был похож на утопающего, который перед тем как скрыться под водой, хочет крикнуть, позвать на помощь, но уже не может.

— Господин майор, прошу сесть! — теперь уже приказал Егоров. — Мы с боя возьмем ваш оружейный склад.

Сикурис беспомощно замахал обеими руками, словно отталкивая партизанского командира.

— Что ви, что ви! — И обессиленный вконец, плюхнулся в кресло. — Капитан! Не надо шум! Не надо стрелять!

— Я за это! — согласился Егоров и кивнул Подгоре. — Скажи начальнику штаба и комиссару, пусть подождут четыре минуты.

Тревожно глянув на часы, Сикурис удивленно поднял брови и еще сильнее задымил сигаретой. Видимо, его совсем обезоруживало то, что в партизанском отряде, как в нормальной воинской части, есть и начальник штаба.

— Как мне вызвать адъютанта? — робко спросил он.

— Адъютанта господина майора! — подал команду Егоров.

И Кухта тотчас скрылся за дверью.

— Господин капитан! Когда ми зостались только два, скажите, неужели вашь одрьяд может одержать витезство над цели полк?

— А мы по-суворовски. Надеюсь, слышали о таком…

— О-о, Сувороф!

— Не числом, а умением.

Влетел адъютант.

Майор словно не замечал его. Он быстро что-то писал на форменном листе бумаги.

— Поедешь с господами офицерами на склад, — не глядя на адъютанта, наконец заговорил майор. — Получишь все, что здесь выписано, и отдашь господину капитану.

Егоров перехватил накладную, склонившись, начал читать ее: пулеметов 5, винтовок 40, автоматов 10, патронов 20 ящиков. Только после того, как он внес свои поправки: пулеметов 100, винтовок 200, автоматов 300, патронов — 500 ящиков, гранат 1000, вернул накладную майору. Причем молча, чтобы не компрометировать его перед адъютантом.

Майор хоть и обомлел при виде поправок, однако оценил то, что партизан щадит его, не выдает себя при адъютанте. Молча переписал накладную и подал адъютанту с наказом управиться за тридцать четыре минуты и доложить. Посмотрев на часы, он сказал, когда тот вышел, что такой короткий срок дал, так как ровно в десять должен принять своих офицеров, иначе возникнет подозрение, что здесь произошло нечто чрезвычайное…

— Чем скорее, тем лучше и для нас, — согласился Егоров.

Надеясь, видимо, на то, что партизаны теперь уберутся восвояси, майор встал. Но Егоров, спокойно закуривая, сказал вернувшемуся Подгоре:

— Передай комиссару и начштаба, чтобы отправлялись с адъютантом на склад. Когда машины выйдут за город, адъютант пусть позвонит господину майору, что приказ выполнен. Только тогда мы с вами покинем этот уютный кабинет.

Майор промолчал. Да и что можно было сказать? Пока Подгора ходил, выполняя приказ командира, он достал из небольшого инкрустированного черного шкафчика коньяк. Наполнил три рюмки. И когда Подгора вернулся, объявил, что ему нравится такая решительность партизан.

Наконец адъютант доложил майору Сикурису по телефону о том, что приказ выполнен. Подтвердил это и подпоручик Кухта, подозвавший к телефону Подгору.

Егоров тотчас же отдал честь майору и вышел в сопровождении Подгоры.

За воротами воинской части их ждала «татра», которую прислал за ними Мыльников. Машина быстро догнала автоколонну из пяти крытых грузовиков, увозивших в горы оружие, добытое так дерзко.

Только когда оружие было сгружено в ущелье, где начиналась горная тропинка, по которой предстояло его унести в партизанский лагерь, а грузовики ушли, партизаны позволили себе пошутить над случившимся.

— Знал бы Сикурис, что нас было только семеро! — сказал Егоров, вспоминая свой разговор с майором.

— Да! Братцы-вятцы семеро одного не боятся, — засмеялся Зайцев.

— Точно! — подхватил Егоров. — Такой операции не помню даже на Украине!

Все это время лишь сдержанно усмехавшийся, тоже очень довольный Мыльников предложил:

— Качать инициатора!

Шесть пар крепких мужских рук подхватили Цирила Кухту и начали подбрасывать. Такого чисто русского проявления радости подпоручик не знал, а потому растерялся. Он пытался ухватиться за чью-нибудь руку, но это ему не удавалось. И Кухта взлетал вверх, переворачивался, — все боялся разбиться.

Когда же его, наконец, бережно поставили на ноги, он облегченно вздохнул и сказал, что это была для него самая страшная минута во всей операции «Брезно».

Так с легкой руки подпоручика Кухты налет на воинскую часть стали потом называть операцией «Брезно».

— И все же хорошо смеется тот, кто смеется последним, — Мыльников строго смотрел на своих товарищей, улыбаясь лишь уголками плотно сжатых губ. — Здесь нет трех деревень, чтобы вынести все это богатство в горы.

Зайцев возразил ему:

— Зато у нас теперь триста человек в отряде! Они и понесут.

— Разрешите мне сходить к Смиде за людьми? — спросил Цирил Кухта.

Егоров согласился.

К вечеру с гор спустился отряд партизан, а из долины пришло от Смиды больше сотни рабочих. И за ночь оружие перекочевало в партизанский лагерь.

Партизаны побаивались, конечно, что майор Сикурис спохватится — пошлет погоню, поднимет тревогу, попытается отбить взятое хитростью оружие. Но он оказался человеком благоразумным, понимающим, что к чему. Уж кому-кому, а ему-то было известно, что фронт уже подошел к границам Чехословакии.

Удивительным казалось Егорову все, что произошло с ним за эти несколько дней на чужой земле, в глубоком тылу врага. Приземлялись небольшой группой в надежде точно так же, как на Украине, вредить фашистам на железных дорогах, уничтожать их в каждой стычке и стараться быть неуловимыми. А получилось вон что: в несколько дней сам он стал командиром бригады, а его вчерашние бойцы — командирами партизанских батальонов, перед которыми не устоит ни один немецкий гарнизон в Словакии.

«Повезло», — думал он, как обычно недооценивая свои воинские способности и большой боевой опыт. Он и раньше каждый новый успех приписывал везению, хотя на самом деле было не так. Главным было то, что Алексей Семенович умел весь, без остатка, отдаваться борьбе за достижение цели.

Началось это с самого, казалось, непреодолимого — с невозможности попасть на фронт. Война шла уже вторую неделю, а он все еще работал главным экономистом на фабрике в Алма-Ате, где к тому времени остались только женщины. В военкомате, куда ходил чуть не каждый день, ему неизменно отвечали, что мобилизации пока не подлежит, как интендант.

Егоров все писал и писал в Наркомат обороны. Пока не получил вызов в Москву. «Повезло, — думал он. — Видно, в добрые руки попали мои письма». А на самом деле в Наркомате сквозь строки, написанные твердой рукой, увидели человека умного, волевого и беззаветно преданного Родине.

И вот первое боевое задание. Необычайное, сложное и опасное. Егоров не на фронте. Он в тылу врага, в Геленджике.

Холодной осенней ночью с небольшой группой бойцов он пробирается к базе, где сосредоточены склады горючего и боеприпасов. Испанец Хозе Гарсия, хорошо знающий эти места, в темноте ведет отряд минеров. И чем сильнее хлещет дождь, чем громче завывает осенний ветер, тем уверенней чувствуют себя минеры — враг прячется от непогоды, значит, можно близко подойти незамеченным.

Гарсия — впереди командира. Вот он подает знак всем остановиться на месте, а сам исчезает в непроглядной ливневой тьме. Через несколько минут возвращается и уводит за собою отряд. Мимо часового, поверженного кинжалом испанца, проходят они в ворота и крадучись пробираются вдоль стены.

Опять часовой. К этому Егоров и Гарсия подбираются вдвоем с разных сторон — кому повезет, тот и снимет его. Везет Егорову: часовой, укрываясь от дождя, останавливается совсем рядом…

Они уже вступают в полосу, которую время от времени прощупывает прожектор. Несмотря на ливень, он освещает складской двор густым молочным светом. Оставив позади второго часового, Егоров и Гарсия упираются в густую сеть колючей проволоки. Подзывают бойца с ножницами, который перерезает проволоку.

Минуют вторую линию проволочного заграждения. Стремясь поскорее достичь цели, — заложить взрывчатку под стену склада, они и не помышляют о том, как трудно будет выбираться отсюда назад. Некогда думать о себе.

Резкий, как удар молнии, луч прожектора бросает минеров на землю, прямо в лужу, глубокую и студеную. Рассмотрев, что эта лужа тянется до самого угла здания склада боеприпасов, Егоров шепчет в самое ухо Хозе?

— Вот хорошо!

— Чего ж хорошего? — тоже шепотом удивляется тот.

— Повезло с лужей. Так по ней и доползем до самого места. Уж по луже-то часовой не станет прогуливаться…

«Везло» минерам и на обратном пути, когда, заложив мины, они стали уходить. Теперь никому не хотелось лезть в лужу и вообще остерегаться так же тщательно, как тогда, когда пробирались вперед. А тут вдруг ударил пулемет откуда-то сверху. Потом с двух сторон группу минеров схватили в клещи лучи прожекторов. Пришлось броситься врассыпную и поодиночке пробираться к выходу.

— Уводи отряд! — крикнул Хозе Егорову и крепко обнял его мокрыми от дождя руками. — Я прикрою.

— Идем вместе! — увлекая его за собой, потребовал Егоров.

— Беги! — толкнул его Хозе и бросился с ручным пулеметом к углу дома, из-за которого собирался вести огонь.

Хозе Гарсия ненавидел фашистов. Он мстил им за отца и за мать, погибших в Мадриде. За всех, кого фашисты мечтали поработить.

Немцы бежали по двору, освещенному прожекторами, в одиночку и группами. Но никто из них не добрался до колючей проволоки. Они падали один за другим, словно пораженные ярким светом собственных прожекторов. Это Хозе Гарсия косил их расчетливыми пулеметными очередями.

За воротами проходной Егоров еще раз посмотрел туда, откуда бил пулемет отчаянного испанца. Ведь приближалась минута взрыва.

Хозе находился как раз возле здания, которое должно взлететь на воздух…

Егоров снял фуражку, вздохнул и молча повел отряд к берегу моря, где их ждал катер.

Город содрогнулся от взрыва на военном складе. Вспыхнул пожар, осветивший все небо.

«Вот какой салют тебе, Хозе Гарсия!» — подумал Егоров, стоя на отчалившем катере.

Таких вылазок у Егорова было много. И наконец его забросили в глубокий тыл врага, к командиру соединения партизанских отрядов, генералу Федорову. Егоров стал заместителем прославленного партизанского полководца по диверсионной работе.

Здесь ему опять «повезло». Открытые им курсы минеров стали «лесной академией», в которую приходили учиться даже партизаны соседних отрядов. «Лесная академия» помогала опытным подрывникам совершенствовать свое мастерство.

У федоровцев появились электромагнитные мины, они ставились через два-три километра на большом отрезке пути. Партизаны, заложив мины, уходили, а поезда время от времени подрывались.

Немцы бесились. Убеждаясь, что поезд пошел под откос именно там, где их патруль не отлучался со своего поста ни на секунду, начинали подозревать друг друга, расстреливать своих.

В течение месяца федоровцам удавалось взорвать более полусотни гитлеровских эшелонов с техникой и живой силой. За успешную организацию подрывной работы в тылу врага Егоров и был удостоен звания Героя Советского Союза.

К сожалению, здесь, в Словакии, электромагнитные мины свободного действия применить нельзя, потому что по железной дороге ездит много мирных жителей страны. К тому же и мосты и железные дороги вскоре, видимо, пригодятся самим партизанам. Все идет к тому.

Но «лесная академия» тут нужна не меньше, чем на Украине, — с каждым днем увеличивается приток мирных жителей в партизанские отряды.

БЕЛЫЕ ПТИЦЫ В ТРАУРНОМ ГОРОДЕ

Не такой, далеко не такой оказалась Братислава, какой представляли ее «студенты» Петраш, Богуш и Божена, знавшие столицу своей родины лишь по картинкам да рассказам знакомых. Божена была даже потрясена разницей между ее воображаемым небесно-белокаменным градом и одетым в траур тисовским городом, похожим на старый, запущенный монастырь. Все здесь черным-черно, точно прикрыто огромной монашеской рясой. Улицы большие и мрачные. Дома угрюмые, молчаливые, словно в них никто не обитает. По улицам, по самой середине мостовой маршируют тисовские молодчики, одетые во все темное. То и дело проносятся «черные вороны» — большие, наглухо закрытые автомашины. И даже самолеты, которые кружатся над городом, кажутся темно-серыми, а на крыльях их, как скрюченные лапы паука, зловеще чернеет свастика.

Людей на улице мало. Да и те в трауре. Одни одеты во все черное, у других черная повязка на рукаве…

— Ежиш Мария! — воскликнула Божена, насмотревшись на все это. — Да что, у каждого, кто здесь живет, в доме траур?

Сравнивая братиславчан со своими земляками, она пришла к выводу, что в ее родном краю еще, можно сказать, рай. Там все же и песню иногда услышишь. Да и между собою люди говорят иначе. А тут встречаются и то вздыхают, то плачут.

Братислава… Братислава…

Но однажды утром в городе появились белые птицы. И все черное как будто посветлело. Даже мрачные думы людей.

Это случилось на пятый день жизни «студентов» в столице, после того как они принесли из лесу свои рюкзаки с листовками…

С самого начала войны не было в Братиславе такого дня, как этот. Спозаранок дома и задворки наполнились тревожным шепотом. Из каждого двора время от времени выходил кто-нибудь и, словно прогуливаясь, обходил вокруг дома, внимательно осматривая стены, точно они должны были полинять за ночь или обновиться. А когда совсем рассвело, на улицах послышались свистки полицейских. Заметались гардисты. Они внезапно окружали кварталы, останавливали и тут же обыскивали прохожих.

Некоторых куда-то уводили или увозили в «черных воронах».

Причиной этого шума были листовки, появившиеся за ночь на домах почти каждого района города, и даже на здании главного велительства, где заседал сам Шане Мах.

Только на окраинах как всегда стояла тишина. В учительской семинарии шли запоздалые в связи с военной обстановкой приемные экзамены. Сдавшие экзамены или получившие отказ выходили на улицу и собирались тесной кучкой у доски объявлений. Казалось бы, уж теперь-то им меньше всего интересны условия приема, которые расклеены на доске. Но все почему-то стремились именно к ней. И против обыкновения говорили там только шепотом.

Вот из семинарии с хохотом выскочили две девушки. Обе блондинки. Одна в голубом платье, быстрая, вертлявая. Другая в старом сером костюмчике — вероятно с материнского плеча. Эта немного поспокойнее. Их, конечно, приняли в семинарию, раз они были так веселы. Приближаясь к толпе парней, они вдруг насторожились, стали пробираться к самой доске объявлений.

На доске, прямо на «условиях приема», была налеплена небольшая, напечатанная жирными буквами листовка. И девушки, перебивая одна другую, почти торжественно, как стихи, прочитали вслух воззвание партизан:

— Словаки и словачки! Чехи и чешки! Граждане, населяющие Словакию!

Красная Армия уже освободила свою землю от немецко-фашистской нечисти. Теперь она победоносно шествует на Берлин, освобождая по пути страны, подпавшие под иго кровавого Гитлера.

Банска-Бистрица, Зволен, Турчански Святи Мартин, вся Средняя Словакия охвачены пламенем партизанской борьбы.

Братья и сестры! Бросайте работу на предприятиях, обслуживающих фашистский режим Ежки Тисо! Идите в партизанские отряды!

За полное освобождение нашей Родины от фашизма!

За братское содружество Чехословакии с Советским Союзом! Слава победоносной Советской Армии!

Смерть всем, кто посягнет на нашу свободу!

А радио в это время кричало на весь двор семинарии:

— Это ветер с Фатры, где засели красные. Это дело рук коммунистов…

— Чего же вы смотрите? — вдруг раздался писклявый голос краснощекого толстяка, которого в семинарии все сторонились, потому что отец его был большим начальником в управлении гардистов.

— А что нам делать? — прикидываясь непонимающим, спросил Петраш и покосился через плечо на подошедшего толстяка.

— Сорвать! — крикнул тот и протянул было пухлую, белую руку.

Но кто-то ударил его по руке, и он отступил удивленный.

— Как же ты сорвешь? Может, это сам директор вывесил? — с явной издевкой спросил один из старшекурсников.

— Я пойду! Я заявлю! Я…

— Беги! Смажь пятки скипидаром! — откликнулось сразу несколько человек.

— Беги! Я с первого дня поняла, что ты будешь доносчиком! — с жаром сказала девушка в голубом. — У, ябеда!..

Толстяк медленно пошел по тротуару в переулок. Он решил всех обмануть: зайти в семинарию с черного хода и доложить.

Этот случай как-то сразу объединил оставшихся возле листовки. Завязался тихий непринужденный разговор.

Петраш стоял чуть в сторонке и, стараясь оставаться безучастным, слушал.

— Если меня не примут в семинарию, уйду к партизанам, — откровенно, при всех заявил Вацлав, худой, выросший, очевидно, в большом недостатке юноша.

— «Если не примут»! — передразнил его другой. — Да меня вот и приняли, а знал бы, где партизаны, сейчас ушел бы к ним!

— И я бы ушла! — сказала девушка в голубом, прижимаясь к притихшей подружке. — Божка, ты пошла бы?

— Что ты, Власта! Я выстрелов боюсь еще больше, чем крыс! — ответила та.

— Не ваше дело война! — заявил невысокий широкоплечий крепыш, которого Петраш заприметил с первого дня. — Это вот нам надо идти! У меня все равно брата и отца убила бомба…

— А зачем нам идти туда? Давайте здесь организуем свой отряд — студенческий, — предложил какой-то смельчак.

Вацлав безнадежно махнул рукой.

— Организатор нашелся! Подпольной организацией коммунистов Братиславы руководили не такие, как ты, да и то их пересажали, а нас… Переловят и передушат, как мышат. Нет уж, надо идти туда, в горы, где собирается весь народ. Там настоящее дело!

— Правильно! Вот если б найти кого из того края, чтоб рассказал, как там… — вздохнул крепыш.

— Вон он, мадьяр, — кивнул Вацлав на самого молчаливого среди собравшихся черноголового юношу. — Он оттуда, а спроси его, так ответит, что партизана и за километр не видел…

— Он вообще какой-то! — хмыкнула Власта.

Мадьяр сделал вид, что не придал значения этому оскорбительному для него разговору.

— Эй, ты, тудом, тудом[4], — обратился к нему Вацлав, знавший по-венгерски только одно это слово.

— Да чего ты мне тудомкаешь? — ответил чисто по-словацки мадьяр. — Я вырос-то среди словаков!

— Ну, не сердись. — Вацлав дружелюбно положил руку на плечо мадьяра. — Ты из-под Кошиц?

Тот кивнул утвердительно.

— Там у вас самый партизанский край. Неужели ты не видел хоть одного настоящего партизана?

— Что ты спрашиваешь, Вацлав? — с досадой вмешался Петраш, который вел себя так же скромно и тихо, как мадьяр. — Если б ты там был, что бы ты сейчас сказал?

— Я? Если б я видел живого, взаправдашнего партизана? — переспросил Вацлав. — Да я бы вам рассказывал день и ночь.

— Тебе гардисты показали бы! — усмехнулась Власта.

— А уж что из семинарии исключили бы, так это как дважды два — четыре! — поддержала ее Божена.

— Знаете что, идемте-ка мы отсюда подобру-поздорову! — предложил Вацлав. — Пусть теперь другие почитают.

Но уйти так просто им не удалось. Распахнулась дверь гимназии — чуть не сорвалась с петель, и выбежал директор, злой, раскрасневшийся от трехэтажного подбородка до совершенно лысого затылка. За ним каракатицей катился жирный фарар. Оба начали быстро срывать ногтями листовку. Причем фарар загнал занозу под ноготь и взвизгнул, кусая палец.

— Эй, ты! — крикнул он Петрашу, который направился было во двор семинарии. — Сдирай! Ваших отцов дело! Пан Седлак, — обратился он к директору. — Всех надо собрать для внушения!

— Не расходиться! — рявкнул директор.

Листовка была наклеена хорошим клеем, и сорвать ее никак не удавалось. Петраш медленно, будто он собирался на какое-то совсем неспешное дело, отыскал острый камень на мостовой и, подойдя к доске объявлений, начал соскребать бумагу. Когда с этим было покончено, директор увел за собою всех, кто читал листовку. Усадив в приемной, стал по одному вызывать в кабинет. Начал он с девушек, вызвал обеих сразу. А Петраш подсел к товарищам, которые молча ждали вызова.

— Ребята, ни слова о том, как говорили о партизанах! Помните: все мы читали и возмущались тем, что дирекция позволила наклеить такую бумагу. А девочки только что подошли. Я их успел предупредить…

Божена и Власта вышли из кабинета директора одновременно. Закрыли за собой дверь и улыбнулись.

— Ну и ну! Я думала, они будут нас запугивать. А они, наоборот, сами дрожат, как зайцы, — сказала Божена. — Тебя вызывают, Вацлав. Они там говорят, что это «ветер с Фатры», так ты поддакивай и только.

— Чего ж им бояться? — удивился высокий стройный верховинец с черным шрамом под самым глазом, которого все называли просто Верховиной, даже пели вслед известную песенку:

Верховина! Верховина! Подкарпатска Русь!

Там си жие, бражку пие подкарпатский рус…

На его вопрос Божена еще шире открыла свои большие голубые глаза:

— Как чего им бояться?! Ведь если гардисты узнают, что и здесь была листовка, то директору да и фарару влетит больше, чем нам.

— Они взяли с нас слово, что нигде об этом не скажем, — вмешалась Власта. — А когда со всеми поговорят, фарар поведет нас на исповедь, и там на кресте будем клятву давать самой божьей матери.

— Да я хоть черту клятву дам, только бы нас не трогали! — сказал друг Вацлава, стоявший у двери и переживавший за него.

Вацлав, который уже вышел из кабинета директора, подмигнул другу.

— Ничего, Иржи! Нажимай на них самих! Иди теперь ты. — И обратился к оставшимся ребятам: — Ну, так кого из вас не приняли?

— Меня, — признался мадьяр.

— Экзамены не сдал?

— К экзаменам меня даже не допустили.

— У него ведь отец шахтер! — сказал верховинец.

— Да? — Глаза Вацлава задорно загорелись. Он подошел к мадьяру и дружески подтолкнул его к двери. — Как только выйдет Иржи, твоя очередь. Входи и требуй. Слышишь? Не проси, а требуй принять тебя в семинарию! Они теперь на все из-за этой листовки пойдут…

Он оказался прав.

Вернулся мадьяр сияющий, возбужденный.

— Спасибо! Приняли! Ты гений, Вацлав!

Последним вызвали самого старшего среди новичков, Петраша Шагата, который по документам переходил из Бистрицкой семинарии в Братиславскую.

Пригладив пальцами зачесанные назад каштановые волосы, он направился в кабинет, стараясь, чтобы никто не заметил его волнения. Дело в том, что фарара, этого человека с рассеченной бровью, Петраш знал давно. И опасался, что тот его узнает. Бровь фарару рассек крестом приговоренный к расстрелу коммунист, которого служитель культа заставлял раскаяться и предать товарищей.

У неплотно прикрытой двери встал Богуш.

— Ты с Горегронья? — спросил Петраша директор, как в ванне утонувший в мягком кресле.

Петраш еще не успел ответить, как фарар, полулежавший в таком же кресле по другую сторону огромного письменного стола, спросил директора, когда поступили документы этого юноши и почему он его не помнит.

— Приняли мы его во втором потоке. А когда все ходили на исповедь, он болел, — пояснил директор. — Он сын фабриканта из Банска-Бистрицы. Их фабрику сожгли партизаны. Вся семья выехала оттуда.

— Подойди ближе! — строго сказал фарар, и правая, рассеченная бровь его шевельнулась, поползла вверх.

Юноша приблизился всего лишь на шаг. Остановился и цепкими серыми глазами стал посматривать исподлобья то на телефоны посреди стола, то на окно, то на дверь, в которой изнутри торчал огромный ключ.

— Почему ты не смотришь мне в глаза? — спросил фарар.

Он встал и сам подошел к юноше. Приблизил к нему свое лицо. Колючие серые брови его при этом опускались, хмурились, а шрам на брови надувался, краснел.

— Где я тебя видел раньше?

Петраш пожал плечами.

Директор следил за этим поединком, выронив из мундштука сигарету.

— Ты в концлагере под Бреславлем был? — задал новый вопрос фарар и тут же ответил на него утвердительно. — Тогда какой же ты сын фабриканта?

— Да! Был! — неожиданно для себя выкрикнул Петраш. — Да, я был в этой душегубке! И вы там были, божий слуга! Вы давали целовать крест тем, кого отправляли на виселицу или в печь! А я был среди тех, кого вешали да жгли…

Отворилась тяжелая дверь и вошел Богуш. Он повернул ключ, торчавший во внутреннем замке.

— Что это значит?! — опешил директор и потянулся к телефонной трубке.

— Сидеть! — сквозь стиснутые зубы приказал Петраш, вынимая из кармана маленький блестящий пистолет.

Рука директора так и застыла в воздухе. А фарар, отступив назад, плюхнулся в кресло так, что пружины заворчали, будто дворняжки. Теперь серые брови его нависли над самым носом, а шрам белой полосой протянулся через весь лоб.

— Петраш, не связывайся с ними. Запрем обоих, оборвем телефонные провода и уйдем, — сказал Богуш.

— Зачем же уходить? — возразил тот. — Мы еще не все сказали друг другу.

— Уходите! Я не буду звонить в полицию, — попросил умоляющим голосом директор.

— Клянусь вам! — подхватил фарар.

— Цену вашей клятвы мы знаем, — отрезал Петраш. — Вы должны нас обоих вывезти за город на своей автомашине.

— А за городом вы с нами ничего не сделаете? — боязливо спросил директор.

— Если не тронете нас, с вами тоже ничего не случится. Партизаны не обманывают!

Услышав такое, директор и фарар медленно, с вытаращенными глазами встали, как перед самым большим начальством.

— Если ты настоящий партизан, то мы… мы… — начал фарар.

— Отвезем, отвезем, конечно! — подхватил директор.

— Предупреждаю, под вашим сиденьем в машине мина, — приврал Петраш для острастки. — Если у шлагбаума вздумаете хоть мигнуть гардисту, все взлетим на воздух!

— Нет! Нет! — попятился директор.

А фарар пообещал:

— Что вы, пан, соудруг партизан! Мы будем тихо… Мы…

— Через приемную идите спокойно, как обычно, — посоветовал им Петраш — Я пистолет спрячу, никто не должен знать, что здесь произошло.

— Правильно! Спасибо, соудруг, пан партизан! — залебезил фарар. — Никто ничего не должен знать…

В приемной он, натянуто улыбаясь, сказал студентам:

— Дети, идите с миром домой. На исповедь придете завтра.

Все, кроме Божены, недоуменными взглядами проводили эту странную четверку: решительных Петраша с Богушем и загадочно притихших директора с фараром.

Улучив момент, Петраш шепнул Божене: «Оставайся. Завтра встретимся под дубом. Ты вне подозрения».

И вот они вышли во двор, сели в машину — черную шестиместную «фатру». Директор кивнул шоферу: «На виллу!»

У шлагбаума при выезде из города машина только; сбавила ход, потому что директор высунул свою голову, которая гардистам, видимо, была хорошо знакома: пропустили без задержки.

На повороте дорогу машине преградила толпа немецких солдат и офицеров, в панике бежавших из казармы к большому каменному дому, в бомбоубежище. Фарар крикнул шоферу:

— Стой! В бомбоубежище!

Машина с ходу остановилась так, что всех подбросило. Фарар выскочил и побежал в бомбоубежище, а директор толкнул шофера, в спину, приказывая гнать вперед.

Тем временем с востока, словно ураган, быстро приближался грозный гул самолетов.

— Наверное, целая сотня! — с восторгом сказал Петраш, высовывая голову в открытое оконце.

Над «фатрой», быстро набиравшей скорость, нависла темная ревущая туча.

— Тю-ууу!

И перед бомбоубежищем, куда побежал фарар, багрово-черным смерчем взметнулось все, что было твердью.

— Фарар! — горестно воскликнул директор и, набожно перекрестившись, тихо промолвил: — Царствие ему небесное…

Машина вильнула за лесок. Из-за тучи пыли не видно было больше каменного дома. Бомбы падали теперь впереди. И вдруг после очередного удара неподалеку раздался такой взрыв, что машина, казалось, подпрыгнула. Небо впереди вспыхнуло багрово-сизым пламенем и затрещало, заухало, застонало.

— Бензосклады горят! — в ужасе сообщил директор водителю.

Но тот спокойно ответил, что это далеко от их дороги, и еще прибавил газу.

А Петраш и Богуш, высовываясь в окна машины, кричали краснозвездным самолетам:

— Еще! Еще!..

— Давай! Давай!..

— Сидели бы тихо, а то накличете беду, — робко проворчал хозяин машины, вытирая мокрый лоб.

— Не бойтесь! Они знают, куда бросать! — успокоил его Петраш, искренне веривший, что советская бомба на их машину ни за что не упадет.

Приехали на виллу, которая стояла у самого леса. Пан директор жил в трехэтажном доме из пятнадцати комнат. Вокруг — сад гектара в три. Во дворе две автомашины. Большой и маленький мотоциклы.

Хозяин ввел партизан в гостиную.

— Садитесь, пожалуйста, садитесь! — услужливо начал приглашать Седлак. — Сейчас я позову прислугу.

— Не нужно! — отрезал Петраш. — Нам надо серьезно с вами поговорить.

«О чем он с ним еще хочет говорить? — с досадой подумал Богуш. — Надо брать мотоцикл, да скорее в горы…»

— Слушаю вас, — побледнел пуще прежнего директор и сел в старинное кресло.

— Одному из нас необходимо остаться в Братиславе, — заявил Петраш. — Вы, конечно, понимаете, что если бы не встреча с фараром, мы продолжали бы свое дело, ради которого послал нас сюда командир партизанского отряда…

«Молодец!» — мысленно одобрил Богуш, понимая, куда клонит товарищ.

— Но… фарара теперь нет. — Директор истово перекрестился. — Царствие ему небесное!

— Вот потому я и решил с вами говорить откровенно.

— Меня можете не бояться, — заверил директор.

— А мы и так никого не боимся. Будущее за нами, — спокойно произнес Богуш. — В это будущее сможете войти и вы равноправным гражданином, если будете благоразумным.

— Если не потребуете непосильного… — несмело начал директор.

— Нужно одного из нас устроить в Братиславе на работу.

— Что вы умеете делать? — с готовностью спросил директор.

— Водить машину, — ответил Петраш.

— Вас я могу взять шофером на свою вторую машину. Не надо ничего делать, живите у меня до конца войны…

— Нам нельзя ничего не делать! — возразил Петраш. — И сидеть на вашей вилле нельзя. Нам нужно быть в гуще народа! Пусть бездельничает ваш нынешний шофер. А я буду возить вас куда надо вам, а иногда и куда надо нам… Богуш, бери мотоцикл и мчись в отряд.

— Но почему? — огорчился директор. — Оставайтесь оба!

— Нет! — отказался Петраш. — Один должен уйти в отряд, чтоб там знали, где находится другой и что он делает.

— Ясно, — сник директор. — Вы мне не верите. Один уходит, чтоб я не выдал другого…

— Вы правильно поняли, пан Седлак. У нас пока нет основания верить вам. Однако хочется надеяться, что вы это доверие заслужите…

Через полчаса Богуш мчался в горы на новеньком директорском мотоцикле.

В больнице все уже привыкли к глухонемому богатырю на костылях. Он ходил из палаты в палату, помогал тяжелобольным, подолгу сидел возле выздоравливающих, которые обычно собирались кучкой и о чем-нибудь беседовали. К нему относились с сочувствием и в то же время с глубоким уважением. Сочувствовали тому, что не говорит и не слышит. А уважали за доброту и невероятную силу, которую он показал однажды совершенно случайно. Проходя мимо койки больного, под которым нянечка безуспешно пыталась поправить сбившуюся постель, богатырь остановился, положил костыли и поднял больного на руки, словно ребенка, да так и держал, пока нянечка перестилала постель. Положив больного на место, добродушно улыбнулся ему и тряхнул кулаком, мол, держись!

— То е чловьек! О-о, то вельми добри чловьек! — раздалось вслед богатырю.

С тех пор нянечки стали звать его себе на помощь. Но чаще всего получалось так, что в нужный момент он сам приходил. Заметив это, больные да и медицинские работники стали поговаривать о большой интуиции глухонемого, о его умении по артикуляции понимать говорящего.

«Вы только заметьте, как он внимательно смотрит в лицо тому, кто говорит», — рассуждали люди.

Они ведь не знали, что глухонемым Василий Мельниченко вынужден был стать, узнав, что везут его из сарая доктора Берната в больницу, где нельзя ему говорить по-русски, потому что по официальным документам он — словак.

Замечание больных насчет того, что глухонемой очень внимательно следит за артикуляцией говорящего, было в общем-то верным. Мельниченко учился говорить по-словацки пока про себя.

Он знал несколько мадьярских слов — среди больных были и мадьяры. С одним из них, которого звали по-словацки Яношем, Василий особенно сдружился. Янош больше всех здесь разбирался в политике, хотя говорил о ней мало. На прогулку он чаще всего уходил с пожилым словаком по фамилии Томчак.

Однажды из случайно услышанного разговора этих двух больных Василий понял, что оба они коммунисты, и с этого часа старался держаться к ним поближе. Те его не избегали, но и не откровенничали при нем. А как-то, подходя к ним, сидевшим в саду на скамеечке, Мельниченко услышал:

— Этот глухонемой, кажется, слишком хорошо все понимает. Уж не слышит ли он? — высказал предположение Томчак.

— Может быть ты и прав, — согласился Янош.

Мельниченко оглянулся, убедился, что близко никого нет, сел между двумя собеседниками и спокойно сказал своим густым, рокочущим басом:

— Да, товарищи мои дорогие, я и слышу, и понимаю, а только говорить не могу.

Оба отшатнулись от него. А он продолжал:

— По-словацки не могу говорить, потому и молчу. Но дальше играть роль глухонемого невозможно. Тем более, что оба вы скоро выпишитесь, а больше я никому здесь довериться не смогу.

Растерявшиеся Янош и Томчак стали расспрашивать, как он сюда попал. Но Василий ответил, что это долгий рассказ, а времени у них мало. В саду уже показался «кот в сапогах», как звали одного «больного», который ко всем присматривался и прислушивался.

— Не могу я больше здесь оставаться, выдам себя, — сокрушенно качая головой, пожаловался Василий. — Товарищи мои громят фашистов, а я ношусь с ней, — он кивнул на ногу, которая при ходьбе всегда была выставлена немного вперед. — Теперь уж она скоро заживет. Чего ж тут бездельничать? На Прашиве я буду тол выплавлять, картошку чистить и то польза своим. Вы только начертите мне план, перечислите села, мимо которых надо идти и, если можно, достаньте сухарей на дорогу.

Видя такую решительность, Томчак сказал: все это свалилось на них столь неожиданно, что он не знает, как тут быть, и попросил дать ему пару часов на размышление. Уговорились снова встретиться здесь перед ужином.

Вечером Томчак пришел один. Он пообещал, что сам с товарищами поведет Василия куда тому надо. При этом подчеркнул, что сделает это даже в том случае, если его и товарищей не примут потом в партизаны.

— А что много набирается охотников идти на Прашиву? — с некоторой тревогой спросил Василий.

— Сейчас половина Словакии готова отправиться на Прашиву, — ответил Томчак. — Здесь пока восемь человек. Один санитар. У некоторых дома оружие, они его возьмут с собой. Двоих придется «похоронить», чтобы гестапо не мстило семьям за уход к партизанам. С врачами уговор о фиктивной смерти этих больных уже есть. А вы молодец, — закончил он, — так играть роль глухонемого может только опытный конспиратор!

Похвалу Мельниченко пропустил мимо ушей и высказал сомнение насчет такого большого отряда.

Томчак усмехнулся.

— Люди, которые собрались вокруг нас, очень уж хорошие, жалко их оставлять. Все они побывали в свое время в тюрьмах да в лагерях, и теперь их ждет здесь участь не лучше. Они хотят бороться! Учтите, если русские не возьмут нас к себе, станем действовать самостоятельной группой или найдем словацкий отряд…

Неожиданно для врачей на следующий день оказалось очень много выздоровевших, которые настоятельно просили выписать их немедленно. Мест в больнице не хватало, поэтому выписали всех, кто желал.

Когда начало темнеть, в лесу за Вагом собрались вчерашние больные. Все, кроме Томчака и Яноша, были приятно удивлены, что среди них оказался и «глухонемой». Услышав его веселый рокочущий бас, санитар, который ушел из города со своими пациентами, долго не мог успокоиться.

— Ну, бетяр! Грдина!

Мельниченко хохотал, слыша далеко не синонимичные слова — проказник и герой. И все рассказывал, как ему иногда хотелось вмешаться в их спор о партизанах или событиях на фронте.

Сердобольный санитар часто посматривал на его забинтованную ногу.

— Надо было бы вам все же с недельку еще полежать. Идти по горам с такой ногой — это невероятно!

— За что же тогда вы меня назвали грдиной? — простодушно удивлялся Мельниченко. — Не будем терять времени! Итак, чем мы богаты?

— У нас есть три пистолета. — Томчак передал один пистолет Василию. — Две винтовки, десять гранат…

— И десять гранат не пустяк! — неожиданно пропел Василий от избытка чувств.

— Ано, десять гранат не пустяк! — закивал санитар.

Шли почти всю ночь.

Поняв, что Мельниченко неугомонный, Томчак и Янош придумывали всякие причины для вынужденного отдыха, чтобы облегчить ему путь. Но он рвался вперед и долго не хотел задерживаться на привалах.

Утром, обнаружив, что Василий натер костылями под мышкой, санитар обмотал их мягкой ветошью. Но через несколько километров трудной дороги по горам Мельниченко отбросил один костыль, решив, что это удобнее. Он то подбадривал отстающих, то мурлыкал песню, то что-нибудь рассказывал из своей жизни.

А пережил Василий за две тройки, как называл он свои тридцать три года, столько, что хватило бы на десятерых. Доводилось ему и выбираться из концлагеря, когда немцы в отместку за Сталинград стали всех поголовно расстреливать.

На вторые сутки отряд остановился на горе, с которой была видна деревушка. Двое сходили на разведку. Принесли много еды, а еще больше добрых вестей: узнали, что в селах уже говорят не просто о советских парашютистах, а называют имена командиров партизанских бригад — Величко, Егорова, Белика. Старик, с которым беседовали в селе разведчики, сказал, что вся Словакия теперь с надеждой смотрит на Прашиву.

— На Прашиву! — мечтательно сощурив глаза, прошептал Мельниченко.

Снова он отправился в путь, несмотря на кровоточащие мозоли на руках.

На Прашивой, где было людно, как в большой воинской части, готовящейся к походу, Василия Мельниченко встретили с объятиями. И тут его спутники окончательно убедились, с кем имели дело.

Они думали, что после такого мучительного перехода он надолго сляжет. Но уже утром увидели его возле армейской походной кухни с огромной черпалкой в руке.

— Говорил я вам, что картошку буду чистить, пока нога заживет! — сказал он.

В тот же день спутников Василия отправили, куда назначила их приемная комиссия.

ДРУЖБА ПРОВЕРЯЕТСЯ В БЕДЕ

Диверсионная группа Николая Прибуры вернулась с задания не в колибу, а к «партизанской мамочке», как теперь называли жену горара Фримля Ружену. На носилках принесли сюда в бессознательном состоянии раненного в ногу Ежо. Осмотрев рану, «партизанская мамочка» сказала, что может начаться гангрена, а лекарства у нее нет. Десантники Егорова своего мешка с медикаментами так и не нашли в горах — видно утонул в речке. Доктор Климаков сам одалживался у соседних партизан. Оставалось только пойти к бабичке Анке Эстовой, у которой свое, домашнее средство лучше аптечного.

От горарни до села, где жили Эстовы, было вдвое ближе, чем до партизанской санчасти. Конечно, идти туда не безопасно, зато там наверняка добудешь лекарство. Так рассуждал Рудольф, считая себя обязанным позаботиться о раненом товарище. И, отказавшись от обеда, взяв лишь кусок хлеба, он пошел напрямик, по горам, за лекарством.

…Неделю назад пан Шимон Черный получил важное и срочное задание: следить за каждым шагом бачи Эстова. Со стороны могло бы показаться странным, что новому директору школы, присланному вместо прежнего, объявленного государственным преступником, тайная полиция дает такие поручения. Но в том-то и дело, что он прежде всего был верным служакой полиции, а педагогической деятельностью только маскировался.

Рассуждая сам с собой, Черный удивлялся: и чего нашли подозрительного в этом старике Эстове?!. Летом пасет овец всей деревни, зимой лежит на печке, трубкой попыхивает, ну там сходит когда за дровами. Ни в какую политику бача, по мнению Черного, никогда и не вмешивался. Уж очень рассудительным человеком был, чтобы связаться с коммунистами.

Однако сам начальник областной жандармерии, минуя коменданта местной жандармской станицы, строго-настрого наказал Черному: следить за всеми, кто ходит к Эстову. Он и еще кое-что по секрету добавил насчет того, как себя вести при этом.

Черный был, пожалуй, самым послушным среди работников тайной полиции и нравился начальству больше всего тем, что никогда не задавал лишних вопросов: зачем да почему. Выполнял задание, тайно получал свои деньги и все.

«Да-а… Все же интересно, что они узнали о нем», — думал Черный, сидя у окна и наблюдая за домом старика. Как всегда, он не стал долго ломать себе голову, а перешел к предположениям насчет того, что может получить за такое дело.

«Вот, если бы он был хоть как-то связан с партизанами… Да где ему! За всю неделю впервые спустился с гор, еле шел, согнувшись в три погибели. Лежит, небось, теперь в постели, кряхтит. Кроме доктора, никто к нему не ходит. Правда, у доктора личное дело не очень чистое… Но доктор есть доктор — он лечит всех — и ваших и наших… Стоп. А кто это к нему пошел? — и Черный прилип к окну, за которым уже стемнело. — А, это внуки. Однако все же лучше проверить!..»

В комнату вбежал двенадцатилетний Юрай в пушистых комнатных тапочках и новой рубашке с молнией. Это был сегодняшний подарок отца сыну за маленькую услугу. Да уж какая там услуга, мальчишке совсем не тяжело это было сделать. Просто Юрай весь вечер просидел вчера у соседей, слушал, что они говорят, а потом рассказал дома.

— Юрашек, ты любишь сказки, — начал Черный, подозвав сына поближе и не отрываясь от окна.

— Так ты ведь никогда не рассказываешь. Не знаешь ты их, — ответил Юрай.

— Я-то не знаю. Зато бача Эстов знает очень много!

— Так что ж, я так вот и пойду к нему? Скажу, рассказывайте мне сказки, — волчонком огрызнулся Юрай.

— Эх ты! Да я бы на твоем месте пошел, помог бабичке воды принести или там дров наколоть… Он и раздобрился бы…

— Я дома не работаю, а то еще там!

— А если я тебе еще подарок сделаю? — по-прежнему не отрываясь от окна, спросил отец.

— Смотря какой.

— Привезу из Братиславы аккордеон.

Юрай, как выстреленный из пушки, вылетел в прихожую и через минуту влетел обратно к отцу, на ходу застегивая пуговицы пиджачка. Лицо его блестело, словно свежеиспеченная масляная оладья.

Черный улыбнулся.

— Ну, сынок, раз ты так тепло одет, посиди у бачи, пока не уйдут внучата, а потом немножко побудь возле дома, за сараем где-нибудь. Может, еще кто придет… Только если кто чужой, ты сразу же возвращайся домой, А то теперь ночью опасно попасть на глаза незнакомому человеку.

— Сам знаю. Партизаны неуловимого Владо везде шныряют.

— Не партизаны, а бандиты, запомни это!

Сын недоуменно посмотрел на отца и, как всегда, без стеснения бросил в ответ:

— Бандит это тот, кто грабит и убивает ради денег. А партизаны, как и коммунисты, за свободную Словакию, против Глинковой гарды и Гитлера.

— Эт-то еще что такое? — Больше Черный и слов найти не смог. — Кто тебе внушил?!

Но мальчишка уже убежал.

И Черный задумался о чем-то. Впрочем, был он вовсе не Черный, а наоборот Вайсс. Но за дела его, отнюдь не такие белые, как эта фамилия, прозвали этого немецкого Вайсса, словацким Черным.

Рудольф стоял под старой елью, окутанной ночным туманом, который поднимался откуда-то снизу, от шумящей речки. Сразу за речкой деревня, а там дом Эстова. Вот он, рукой подать, за две минуты туда попасть можно, и никто ночью не заметит.

Да вся беда в том, что кто-то в доме посторонний. Время от времени мелькают какие-то фигуры перед огнем на кухне. Конечно, это соседи, раз даже окна не занавешены.

Вот еще прошел мальчишка какой-то. Ну, да он навряд ли задержится.

Через некоторое время Рудольф посмотрел на светящиеся ручные часы — уже одиннадцать, а мальчишка не выходит.

Наконец, открылась дверь и появились сразу два мальчика. Рудольф улыбнулся. Это что ж, входил один, а выходят два? Впрочем, тот был поплотнее. Значит, он еще в доме, а вышли другие. А вдруг это родственник и останется ночевать? Что тогда делать?

Однако он все-таки дождался: плотный мальчишка, наконец, показался в желтовато-белой полосе света. Потом этот свет в двери исчез. А вскоре огонек на кухне совсем погас, все сравнялось в ночном тумане.

«Вот сейчас самое время. Никто больше не придет к ним», — решил Рудо и быстро спустился с горы через огород прямо к порогу.

Однажды он здесь уже был, так что бабичка Анка его знала. И все же сердце колотилось так, что, казалось, стук его слышен в соседнем доме, который словно повис на другой такой же скале с крутым спуском к реке.

Рудо прислушался. В хлеве, рядом с дверью в дом, позвякивала цепью корова. Где-то блеял ягненок.

Вдруг что-то треснуло за спиной. Он обернулся, схватившись за пистолет. Но то, что испугало его, уже катилось под гору клубком.

«Какой здоровенный пес!» — чуть не вслух подумал Рудо и уже смело постучал в дверь, как было когда-то условлено — три раза.

— Не зажигайте света! — сказал Рудо, когда ему открыли.

— Рудо? Что случилось? — встревожился старик. — Анка, оденься, постой во дворе. Послушай там.

Но Рудо сказал, что пришел он именно к бабичке Анке и рассказал о цели своего визита.

Бабичка заохала, заахала, потому что лекарство у нее кончилось. Она его сделает только утром, а чтоб не рисковать, Рудо должен уйти. Она сама принесет, кстати и рану полечит.

В темноте Рудо поужинал и немного отдохнул, пробыв здесь два часа, которые показались ему двумя минутами. При расставании, они на всякий случай уговорились: если ему кто встретится, он скажет, что пробирается к родне в Зволен и вот забрел в крайний дом попросить хлеба.

Не лишней оказалась эта стариковская предусмотрительность. Совсем не лишней…

Вышел Рудо из дома, огляделся, прислушался. Только река шумит, переливается по камням. Сколько она их за ночь перемоет да пересчитает?

И вдруг посвист вверху. Второй — справа. Или послышалось?

С двух сторон к Рудо бежали автоматчики. Он повернул вниз, на крутой, опасный спуск к реке. Туда же начали спускаться и автоматчики. Они перекликались между собой. К ним присоединялись другие.

Сорвавшись с кручи, Рудо упал в речку.

Сгоряча он не почувствовал настоящей боли ни в ногах, ни в руках. Сидя по пояс в воде, выхватил пистолет. Но стрелять не смог: пальцы обеих рук его были разбиты о камень и совершенно не повиновались ему. А на берегу уже собирались те, кто загнал его в воду. Направив на него лучи карманных фонариков, стали требовать, чтобы вылезал из воды.

Что было делать?

В такие минуты в голове проносится множество мыслей. Да вот попробуй выбрать из них одну, самую верную, самую спасительную.

Может, притвориться бродягой? Но пистолет выдаст его! Эта — серьезная улика.

Рудо сунул руку в воду, толкнул пистолет под камень. Кое-как вытащив из кармана запасную обойму, тоже опустил ее на дно реки.

— Выходи или мы тебя сами вытащим! — закричали с берега.

Рудо поднялся и вышел не спеша, стараясь, запомнить место, где он получил неожиданное крещение.

— Пан Черный! Пан, Черный! Ходи сюда! — кричал горар Фримль. Он стоял возле большой свежеспиленной сосны между домом Шимона Черного и Эстова.

Черный видел, что горар очень зол: как паровоз попыхивает своей длинной трубкой — кривулей. Видел это, ко шел нарочито медленно, потому что знал заранее, о чем пойдет речь.

— Добрый день, пан горар, — сказал издали, приподняв серую шляпу и снова натянув ее на самые уши.

Этот низеньким, круглый и краснощекий Шимон всегда носил шляпу, надвинутую на уши. И от этого походил на гриб, прячущийся под листом.

— Добрый день, — повторил он.

Горар не ответил и на второе приветствие — по-прежнему сердито сосал окутанную дымом трубку. И лишь когда Черный подошел вплотную к огромной поверженной сосне, вокруг которой ветерок развеял свежие щепки, горар вытащил трубку изо рта, указал ею на дерево:

— Ваша работа?

— Что вы, пан горар! Да разве я позволю такое! Это противозаконно! Вы сами знаете…

— Я знать хочу только одно: кто разрешил вам рубить строевой лес?

Раз уж дело приняло такой серьезный оборот, Черный решил защищаться всеми средствами:

— Пан горар, вы меня оскорбляете незаслуженно. Я… я… — Тут ему хотелось бы сказать, кто он такой и какое большое дело ему доверено, а также то, что все они — местные жители, все до одного под его недремлющим оком, да нельзя ведь в этом «признаваться»… И он, повысив голос, начал доказывать свою невиновность.

— Вот следы, кто-то пробирался по склону от вашего дома к этому дереву. — Горар показывал вмятины в сыпучей почве.

— Ну так, может, и бегал мальчишка, ведь за ним не уследишь! — Тут Черный присмотрелся к следу и с радостью выпалил: — Пан горар, а ведь след вдет прямо к дому Эстовых! Вот, смотрите… А мальчишка мой, правда, ходил к старику вечером… Сказки послушать.

— Ну ладно, пан Черный, скажите, может видели, кто пилил, — уже примирительно сказал горар. — Ведь вы, по-моему, здесь так же, как и я, должны все видеть… — Он лукаво подмигнул ему. — Мое хозяйство — лес, ваше — люди.

— Правда, правда, пан горар. — Рыхлое как тесто лицо под огромной шляпой расплылось от улыбки.

— Неужели вы не слышали, когда пилили? Ведь живете рядом!

— Что вы, да если б я слышал, сам подстрелил бы того браконьера… — Черный оживился. — А знаете что? Не кажется ли вам, что это дело рук самого бачи?

— Эстова? — снова закуривая, спросил Фримль.

— Конечно! — Черный, втянув и без того короткую шею в черный ворот, перешел на быстрый заговорщический шепот. — Я думаю, неспроста сегодня поймали возле его дома бандита… Он с ними имеет связь…

— С кем с ними?

— Да с партизанами…

— Ну, не может быть! Куда ему!

— Вы ничего не знаете. — Черный быстро и часто, как напуганный воробей, озирался по сторонам и щебетал, щебетал.

Однако из всей его болтовни горар понял одно: настоящих улик против Эстова у Черного нет.

— Ну, вот что, пан Шимон, если вы не рубили сосну, идемте вместе к Эстову. Вдвоем легче будет уличить его. К тому же у вас опыт по этой части.

— Так-то оно так… Но не пойду я к нему! — отказался Черный.

— Почему?

— Мы с ним соседи. Живем мирно. Зачем это я пойду? Подумает человек, что я на него чью-то вину перекладываю… А я совсем ничего не утверждаю. Может, это и не он…

— Так ведь здесь дело ясное: если не вы, так он, — отрубил горар. — Тогда я попрошу вас, если уж не хотите идти со мной к нему, постойте здесь. Я приведу его сюда и разберемся.

— Подожду, подожду, зовите его, — охотно согласился Черный.

Еще раз окинув хозяйственным взглядом поверженную сосну, по-богатырски разметавшую на земле свои огромные зеленые ветки, горар направился к дому Эстова.

Пан Черный не знал, что всю эту сцену Фримль разыграл специально для того, чтоб найти предлог для разговора с Эстовым, не вызывая при этом подозрения Шимона. Сосна была большая, ее спилили по заданию горара сразу же, как закончилась ловля ночного гостя и гардисты, взяв с больного старика Эстова подписку о невыезде, ушли. О гнусной деятельности Черного горар догадывался уже давно. И вот теперь убедился в этом окончательно.

— Кого взяли? — сразу же спросил он у бачи, когда вошел в дом.

— Рудо! — ответил тот совершенно убитым голосом и кое-как встал с постели.

— Я так и думал! Надо было мне самому прийти за лекарством.

— Ты хоть теперь забери его, — сказала бабичка.

— Это все из-за горячности Рудольфа! Поторопился он. Русский доктор сделал укол, и парню уже лучше. Они ведь, этот Ежо да Рудо сначала все не могли притереться друг к другу. Потом подружились. Рудо готов был ради Ежо на все, вот и побежал… А вам худо? — спросил горар бачу.

— Да как будто лучше, — ответил тот. — Если бы не эти бешеные волки, которые ночью ворвались, я бы уже, наверное, выздоровел.

— А вы ложитесь!

— Как же я могу лежать, когда схватили Рудо?

— За тем я и пришел. Это дело мы так не оставим! Сразу они его не расстреляют, будут допрашивать, а в течение трех-четырех дней мы что-нибудь придумаем. Теперь, когда партизанское движение ширится, не должен погибнуть от рук гардистов ни один партизан! Остерегайся Шимона Черного. Рудольфа предал он.

— Так я и знал.

Вышел горар из дома вместе с хозяйкой, громко обвиняя Эстовых в бесхозяйственной рубке леса. Грозил штрафом, судом, и так, с громкой бранью, направился к срубленной сосне, где ожидал его Черный…

В том, что товарищ попал в беду, Ежо считал виновным только одного себя. Лишь теперь он осознал, как бывал несправедлив к нему. Стал вспоминать по порядку все дни, проведенные с Рудольфом, и открывал для себя такие прекрасные черты его характера, которых не замечал в нем даже Пишта, лучше всех знавший Рудольфа.

Николай Прибура считал, что надо немедленно напасть на жандармерию и освободить Рудо — сил теперь на это хватит. Но Владо не решался на такую вылазку без согласования с командованием бригады, а оно третий день было где-то занято своими делами. Замещавший в это время командира бригады Березин тоже не решился нарушить уговор не трогать жандармов, многие из которых относились к партизанам доброжелательно.

В отряде Владо нашелся партизан Ян Грчка, чья сестра работала телефонисткой и дружила с одним жандармом. Втайне от командира Ян Грчка и Николай Прибура решили встретиться с ней. Поздно вечером они отправились в село.

Вечером выпал небольшой мелкий дождик. Идти по освеженному лесу было легко и приятно. Однако они не шли, а почти бежали. Сначала Ян еще строил всякие планы, советовался с Николаем, но потом, разгоряченный, забыл обо всем на свете и с разгону чуть не влетел прямо на улицу деревни.

Николай остановил его в густом березнячке, почти перед самым домом, который Ян назвал своим.

— Остынь маленько, а то наделаешь глупостей, — сказал он. — Ты пойдешь сначала вон к тому сарайчику в огороде, а потом потихоньку подкрадешься к дому. А я все время буду с автоматом начеку. Если свистну три раза, беги вдоль речки за село.

На счастье ночь была темной. Ветер гнал по небу густое месиво туч, а по земле — волны тумана.

Когда Ян подошел к окну, то увидел в комнате за старым рассохшимся столом сестру Юсту. Она штопала что-то настолько изорванное, что нельзя было точно определить: рубашка это, брюки или просто какой-то балахон. Посреди комнаты стоял раскрытый чемодан.

«Неужели собирается куда-то уезжать?» — с тревогой подумал Ян.

Встреча с сестрой была трогательной. Она долго плакала, прижимаясь к брату, не в силах сказать ни слова.

— Возьми меня с собой, не останусь я тут больше ни минуты! — взмолилась она, наконец, всхлипывая и вытирая руками слезы. Потом рассказала, что матери с отцом пришлось уехать в Детву после того, как в Брезно остановился военный завод, где работал отец.

Ян кое-как успокоил сестру и объяснил ей, что его сюда привело. Услышав о партизане, который попал к жандармам, девушка тут же погасила свет.

— Если б я могла чем-нибудь: помочь этому парню! — всплеснула она руками. — Я слышала о нем от Ондро Крамаржа. Он не знает еще, кто такой этот Рудо.

— Передай как-нибудь Рудольфу, чтобы шел на всякие хитрости, затягивал время, пока мы что-нибудь придумаем.

— Ну что вы можете придумать? У них теперь два пулемета!

— Попросим помощи у десантников, — не признаваясь в том, что уже сами в силах справиться с кучкой гардистов, заявил Ян.

— Если бы у них только и было дела, что освобождать заключенных, так они вырвали бы из лап гардистов тех, которые уже по нескольку месяцев сидят в Банска-Бистрице!

— А кто там сидит?

— Ну, хотя бы кузнец Янек. Теперь уже все знают, что он партизанам оружие ремонтировал. За этим делом его и поймали. Еще один старик, его недавно привели, шахтер.

— Какой шахтер?

— Совсем старый шахтер. Шел, говорят, к самому Сталину с письмом от всех рабочих нашего окреста. А его поймали.

— Откуда он, не знаешь?

— Не знаю. — Девушка вдруг встревожилась. — Яно, ты сам-то уходи поскорее! Вот я тебе дам марменцы, в дороге съешь. Уходи, а то еще и тебя поймают… Ты один пришел?

— Нет.

— А с кем?

— С тем русским.

— Николя? О-о, матка боска! Скорей же уходите! — схватив брата за рукав и увлекая его за собой, заторопилась Юста. — Они ищут его днем и ночью! О-о, если он еще с вами, я к вам тоже приду. Сделаю все, что смогу для Рудо, и приду. Уходи, Яно, уходи.

Прибуру Ян нашел неожиданно близко от дома. Тот стоял под деревом и дал о себе знать стуком палочки. Потом объяснил, почему оказался тут. Дело в том, что когда Ян пошел домой, следом за ним какой-то человек с пистолетом в руке стал подкрадываться к дверям. Пришлось стукнуть его прикладом автомата.

Только теперь Ян заметил убитого, в котором узнал нового директора школы пана Черного.

— Наверное, он не только директор, раз с пистолетом охотился за гостями твоей сестры, — сказал Николай.

Вдвоем они отнесли труп к речке и бросили в бурлящую воду.

— Давай заберем с собой твою сестру, — предложил Николай. — Все равно ей после этого здесь не поздоровится.

Предложению брата Юста обрадовалась, но тут же спросила, что же будет с Рудольфом.

— Нет, я не уйду, пока не узнаю что-нибудь об этом парне, — твердо заявила она. — Иди, Яно. Будь осторожным.

Рудольфа три дня продержали в тесной камере, переполненной арестованными. Других вызывали, допрашивали, били. А им никто не интересовался. Наконец железная дверь открылась, и часовой молча отвел его по коридору в большую комнату, где, кроме столика и двух стульев да больших пятен крови на стенах и полу, ничего не было.

Распахнулась дверь, готовая сорваться с петель, и влетел жандарм невысокого роста с короткой бычьей шеей. Помахивая резиновой дубинкой, он несколько минут молча метался по комнате. Вдруг со всего размаха треснул дубинкой по столу так, что лопнула фанерная крышка. И лишь после этого опустился на стул.

Рудольф, на мгновение забыв, где он, невольно подумал: «Как устал этот человек жить на свете!»

— Ну скажите на милость, вас-то за что схватили мои болваны? — с возмущением спросил жандарм. — На два-три дня отлучусь из станицы и сразу наполнят камеры беженцами, больными, калеками!

Рудольф недоуменно посмотрел на него. Решив, что это особый метод допроса, промолчал.

Тогда жандарм отрекомендовался:

— Я — начальник жандармской станицы надпоручик Горанский, — Что у вас произошло с моими… — он не договорил и поморщился. — Вы чех?

Рудо кивнул утвердительно..

— Неужели им непонятно, что чех не может воевать в словацком партизанском отряде? Чех всегда считает себя выше словака!

Рудольф не поверил в искренность слов жандарма, однако решил держаться версии, навязанной им. Раз ему хочется думать, что чех считает зазорным сражаться в словацком партизанском отряде, пусть будет так. Надо до конца держаться этой линии.

— Фамилия? — тихо и уже совершенно спокойно спросил врхний, глядя в узенькое, венецианское окно, откуда проникал луч солнца.

Рудольф назвал фамилию друга, который при побеге из концлагеря утонул в реке.

— Скажите, пожалуйста, что вы умеете делать?

— Я работал токарем на заводе Шкода. Кроме того, умею фотографировать.

— Фо-то-гра-фи-ровать? — врхний даже встал.

— Да. А почему это вас удивляет?

Начальник жандармской станицы стукнул дубинкой по столу и тотчас вошел дежурный.

— Гольян! Дать человеку умыться! Принеси мягкое кресло!

Рудо подумал: неужели у них здесь древние обычаи? Если в старину приговоренному к смерти давали выспаться на хорошей постели, то он хоть посидит в мягком кресле.

— Скажите, пожалуйста, как велико ваше семейство? — продолжил допрос врхний.

— Мать, отец и две сестренки.

— Где они?

— Бродят по белу свету, как и я.

— Почему?

— Наш дом сгорел.

Принесли кресло. Потом таз, наполненный теплой водой.

Рудо начал обмывать лицо. Кровь на нем запеклась, прилипла и сдирать ее с побитых щек было мучительно больно.

— Вы уж извините, — сказал врхний, — что мои болваны тут без меня проявили столько усердия. Я здесь человек новый, они еще не привыкли к моим гуманным методам обращения с людьми.

— Да, они старались от чистого сердца, — усмехнулся Рудо. — Молотобойцы из них вышли бы неплохие.

— Что с них взять? — улыбнулся сквозь зевоту врхний. — Для них чех и мадьяр хуже партизана. Ну а вы не задумывались, как сделать, чтобы вам увидеть своих родных, пока сидели тут, у нас?

— Чего ж тут думать? Своих, словаков, убиваете, а уж чеха и подавно не выпустите живым. Ведь у Тисо главный лозунг: чехи, вон из Словакии! А я, как видите, забрел.

Начальник жандармерии встал и, меланхолично расхаживая по комнате, ответил, кривя губы:

— Видите ли, это не значит, что каждого чеха, попавшего к нам, мы убиваем. Вы, наверное, знаете, что словаки народ гостеприимный.

Рудольф нахмурился: что этому человеку надо от него?

— Вот вас, например, мне совсем не хочется убивать, тем более, что вы фотограф. Я бы даже предложил вам работу по специальности.

Так и обдало морозом Рудольфа: вербуют в шпионы. Но жандарм сказал другое.

— Мы начинаем тотальный поход против партизан-коммунистов. И здесь нужна большая агитационная работа. Мы будем брать в плен партизан, а вы их фотографировать.

Широко раскрытыми глазами Рудольф посмотрел на врхнего и неожиданно для себя спросил:

— Разве партизаны сдаются в плен?

Начальник жандармской станицы прошелся по комнате, потом вынул из кармана пистолет и подал его Рудольфу:

— Вы же вот сдались, хотя и оружие у вас было неплохое.

Рудольф обеими руками держал пистолет, свой собственный пистолет, тот самый, который когда-то принес ему свободу и не раз выручал в беде, а теперь…

«Они лазили в воду и нашли» — понял он, и пол под ним закачался. Врхний взял его за плечо, посадил в плюшевое кресло.

— Отдохните, успокойтесь. Пистолет я вам возвращаю. Правда, патроны отсырели, их пришлось выбросить. Но мы вам достанем патронов сколько угодно.

Половину сказанного Рудольф не понял, так как у него звенело в ушах, а в глазах кружились желтые огоньки. Версия о том, что он простой беженец, лопнула: все испортил пистолет.

— Давайте поговорим всерьез, — подставив свой стул к креслу Рудольфа и усевшись поудобнее, сказал врхний.

Сейчас, когда в уголках его губ пряталась добродушная улыбка, трудно было бы поверить, что он может бить кого-то резиновой дубинкой.

— Давайте, — не глядя в глаза врхнему, согласился Рудольф.

— У вас был пистолет. Но это еще не значит, что вы партизан. О, нет! Сейчас оружие имеет каждый, кто хочет. Особенно молодежь. Романтика нашего времени! Да к тому же я прав: не могли вы быть партизаном у словаков. О, я знаю свой народ! Недолюбливает он чехов. В общем, подозрений, что вы партизан, у меня нет. Но я предполагаю, что за время ваших странствий вам приходилось сталкиваться хотя бы с одним партизанским отрядом, ночевать там. Или же просто разговаривать с теми, кто о них знает. Так вот, чтобы оправдать себя, вы укажите нам такое место. Ведь не станете же вы, истый чех, рисковать жизнью ради словака!

Рудольф слушал, не отрывая взгляда от угла, где над забрызганным черной кровью полом, в ярком пучке лучей солнца, кружилась пыль. Чудилось, что там вырисовывается какой-то старик, похожий на деда-мороза. Да это же Иван Сусанин! О нем рассказывал Рудольфу Николай Прибура. Даже стихи читал об этом легендарном старике и пел отрывок из оперы…

Что-то решив про себя, Рудольф заявил:

— Я знаю одно место. Поведу вас. Но дайте слово, что отпустите меня сразу же, там, на месте.

— Вот вам моя рука! — начальник жандармской станицы вскочил и с готовностью протянул свою вялую руку. — Я вас отпущу сразу же, если уж вы так желаете… Но вы могли бы остаться работать у нас. Впрочем, решайте сами. Сейчас я велю вас накормить и больше не буду беспокоить.

Самого главного он не сказал, да и не мог сказать этого. Ведь поведет он не жандармов. Где им справиться с партизанами? Начальник жандармской станицы сам возглавит гардистов. Важно найти лагерь хоть одного партизанского отряда, а там ниточка поведет дальше…

Одним неосторожным словом можно испортить свою репутацию, какой бы хорошей она ни была, и навсегда потерять друзей. Рудольф, возвратившись в камеру, не проронил ни слова, однако сразу же потерял расположение всех арестованных. И все лишь из-за того, что с допроса возвратился он умытый и причесанный.

— Продался! — тихо, но убежденно сказал учитель, до этого участливо относившийся к чеху.

А Рудольф, по-прежнему ничего не говоря, растянулся на нарах и тут же крепко заснул. Не встал он даже тогда, когда в камеру прибыл новичок, лесник из-под Ружомберка.

Лесник заявил, что попал сюда только лишь потому, что поехал в Бистрицу, забыл дома документы. Человек он был шустрый, веселый. Охотно рассказал о том, какие творятся дела в их местности. Причем все время поминал «дураков», которые пробрались в жандармерию, считал, что если б там были умные люди, то с ним такого не случилось бы.

А ночью, когда жандармы в коридоре занялись своим обычным делом — пьянкой, лесник вспомнил вслух, как в их местечке какие-то безмозглые жандармы пытали полмесяца двенадцатилетнего мальчишку за то, что тот маршировал по улице с игрушечным самодельным автоматом.

— Да не может быть! — не поверил учитель, сидевший в самом углу на нарах.

На него зацыкали.

— Так я ж и говорю, если б там были люди с умом, такого не могло бы быть, — сказал лесник. — Поймали и говорят мальчонке: «Этакой штукой Жингор обезоружил десять жандармов».

— Неужто и правда, какой-то Жингор деревянным ружьем обезоружил жандармов? — усомнился учитель.

— Сущая истина! — подтвердил лесник и начал излагать такие невероятные истории, что стало ясно — все выдумка. По крайней мере, Рудольф сразу понял это. Не знал только, зачем тот накручивает небылицу на небылицу. Может подослан?

Рудольф подошел к окну и тихо, сквозь зубы, стал напевать, немного изменив слова песни о Сусанине:

Куда ты ведешь нас,

Проклятый гардист?..

В заиндевелом стекле он протер полоску и стал смотреть на небо, по которому плыли белесые тучи.

РУДОЛЬФ «СУСАНИН»

Погода совсем испортилась. Пошел холодный дождь, подул ветер. Но гардисты не могли отказаться от намеченной вылазки против партизан.

До зубов вооруженный отряд, следовавший за начальником жандармской станицы, с трудом поднимался на перевал. Гардисты задыхались, они насквозь промокли, то и дело останавливались. Безостановочно шел только их проводник, в расстегнутом коротком пиджаке, со связанными за спиной руками. Никто из тех, кого он вел, не мог понять, откуда этот чех берет силы идти так быстро и бодро. Ведь, казалось, что все вихри, все вьюги лесные и даже черневший на горе крест с высоко поднятым распятием Христа — все двинулось против вооруженной банды.

Надпоручик Горанский, возглавлявший этот поход, больше десяти лет проработал в Братиславской жандармерии и был послан сюда лишь на время борьбы с партизанами вместо надпоручика Страняя, который развалил здесь всю работу, разогнал лучшие кадры, а потом и сам ушел к партизанам.

Родился Горанский в Средней Словакии и, конечно же, прекрасно знал родной пейзаж. Ему было известно, что такие распятия на высоких деревянных крестах можно встретить в самом неожиданном месте. И тем не менее его покоробило, когда встретил на пути этот крест.

Поручик Кудлач, командир взвода гардистов, напротив, отнесся к святому копечеку, как к хорошему предзнаменованию. Когда проходили мимо, он даже снял фуражку, перекрестился и поцеловал потрескавшиеся деревянные пальцы ног распятого Христа.

Врхний промолчал, чтоб не показаться смешным. Страх, который закрался вдруг в его душу, не был неожиданным. Ведь как-никак еще братиславские дела врхнего заставляли его задуматься. Бесчисленное множество проклятий и обещаний отомстить, в конце концов, должны же были когда-то явиться перед ним грозной реальной силой. А тут еще уговоры жены…

Горанский закурил. Как раз спустились под гору, и колючий дождь теперь не так хлестал по лицу.

Тем временем Рудольф делал вид, что разыскивает дорогу в темноте. Он не отходил от гардистов дальше, чем на десять метров.

— Ну, что остановился? — раздался окрик начальника жандармской станицы.

— Да не видно, пан врхний!

— Давай ищи, ищи.

Шли не лесом, а какими-то болотами да буреломами, что неприятно удивляло Горанского. На его вопрос, почему проводник не ведет их сосновым бором, где идти гораздо удобнее, Рудольф ответил, что там он может заблудиться. Ходил-то всегда здесь.

Чтобы доказать свое усердие, Рудо все чаще и чаще наклонялся к земле, всматривался в нее и готов был ощупью разыскивать путь, если бы руки были свободны.

— Стойте! — неожиданно сказал он. — Немного не туда! Назад маленько…

Горанский, который шел следом, едва удержался, чтобы не стукнуть его маузером по голове. Ограничился тем, что обозвал Рудольфа бестолковым ослом. Его раздражение передалось всем. Злились особенно те, кто нес на плечах ящики с пулеметными лентами. Повинуясь приказу врхнего, весь отряд возвратился назад.

— Это хорошо, что ночь не тихая, — поделился поручик Кудлач с Рудольфом. — Иначе за десять километров услышали бы нас партизаны, и нам не пробраться бы к ним. А так мы нагрянем внезапно.

— Да, внезапно… — согласился проводник, прикидывая про себя, как далеко они от тех мест, где на самом деле находятся его товарищи.

Все чаще и чаще сбивался он с дороги, заводил гардистов в непроходимые буреломы. Наконец врхний приказал ему сначала разыскивать путь в сопровождении автоматчика, а потом вести за собой отряд.

— Смотри, если наведешь нас на засаду, уложим тебя сразу.

— Какая может быть засада! — с досадой ответил Рудольф. — Откуда они могут знать о нашем плане?

— Шагай!

А погода, словно на зло, свирепела и ярилась. Все, кроме Рудольфа, уже каялись, что пошли в такую лютую ночь. Но возвращаться не хотелось, тем более, что, по словам проводника, половину пути уже прошли. Правда, гардистам казалось, что они кружатся по одним и тем же местам…

— Э-эй! Кто там? — вдруг крикнул кто-то из отряда.

Все сразу остановились: защелкали оружием, приготовились к бою.

— Да это сучья хрустят от ветра! — успокоил всех врхний. — Кто там панику поднимает?!

Но ответа не последовало. Виновник боялся признаться. Чего доброго, расстреляют под горячую руку.

Треск и какие-то шаги время от времени слышал и сам врхний, ему даже казалось, что параллельно их пути по лесу пробирается стадо оленей. Но стоило ли придавать значение тому, что кажется?

А Рудо и вовсе не обращал внимания на какой-то там лесной шум. Чем дальше шел, тем становился энергичней. Представлял себя Иваном Сусаниным, о котором так увлеченно рассказывал Николай. И вот вполголоса затянул песню, стараясь не полностью произносить слова, которые могли бы преждевременно выдать его замысел.

Куда ты ведешь нас, не видно ни зги!

Сусанину злобно вскричали враги…

Боденек вначале было прикрикнул на проводника: чего распелся. Но потом махнул рукой — пускай тешится. Лишь бы довел скорее.

«Куда ты завел нас? — лях старый вскричал…» — пропел Рудо. И в это самое время услышал такой в точности вопрос начальника жандармской станицы. Однако сделал вид, что ничего не слышал и пошел еще быстрее. Врхний повторил свой вопрос. Пришлось остановиться.

Все сгрудились вокруг проводника, вытирая мокрые лица.

— Когда же мы, наконец, доберемся до партизан? — спросил врхний проводника. — Уж не заблудился ли ты сам, а?

— Что вы, что вы, пан врхний! — замахал руками Рудо. — Надо идти дальше. Только быстро и без всякого шума. Я точно знаю, что вот от этого бурелома, — он указал на первую попавшуюся на глаза примету, — отсюда совсем недалеко. Только надо быстрее! А то мы уж очень тянемся… Скоро рассвет, и тогда все пропало, придется день в лесу отсиживаться.

— Но, но, чего еще захотел, — оборвал его Врхний. — Давайте выпьем по рюмочке, закусим и с новыми силами двинемся.

— Правильно! — одобрили все.

Выпили, закусили и опять потянулись. Вот теперь было видно, как устали гардисты — даже после отдыха не ускорили шаг.

Когда лес стал гуще, Рудо впервые за весь поход почувствовал, насколько опасно лично для него то, что он затеял. Вспомнил Николая, Ежо, Пишту, как живой встал перед ним старик Эстов. И так захотелось всех их увидеть, что невольно появилась мысль сбежать. Нырнет в кусты, лови его там! Но тут же он вздрогнул от ужаса: убьют в спину, как последнего труса, Нет, нет! Сусанин ведь не убегал…

Еще в начале пути была у него мысль провести гардистов мимо партизанского лагеря на таком расстоянии, чтобы партизаны смогли их заметить и принять меры, но он побоялся осечки. Вдруг основные силы отряда на задании, а маленькая группка не сможет встретить врагов как положено. И тогда он окажется не героем — Сусаниным, а обыкновеннейшим Иудой-предателем.

Рудольф не знал, что отряд Владо на второй день после его ареста перебазировался в село…

После разговора с врхним он понял, что скоро терпение начальника жандармской станицы лопнет. И тогда все: гардисты его расстреляют, а сами подобру-поздорову вернутся.

— Эй, Горанский! — раздался внезапно окрик.

Врхний от неожиданности замер. Потом, сделав ладони рупором, спросил:

— Кто там?

— Иди сюда! — ответил другой голос уже справа, откуда-то из-за деревьев.

— Выходи на переговоры, — потребовал третий слева.

— Кто вы? — закричал врхний. — Идите сами сюда!

— Если хочешь живым вернуться домой, не стреляй, — предупредили его.

— Да кто вы?!

— Нас больше, чем вас, к тому же вы окружены.

Колени начальника жандармской станицы подогнулись. На один миг он потерял всякий рассудок, но еще одно слово из лесной тьмы сразу привело его в себя.

— Мы партизаны!

Это слово ударило молнией в голову каждого гардиста.

Никто из них не выстрелил. О проводнике они вообще забыли. А тот стоял растерянный не меньше самого врхнего.

— Чего вы от нас хотите? — спросил врхний, вкладывая в свой вопрос как можно больше самоуверенности.

— Выходи на десять шагов вперед, там поговорим.

Чтобы не ударить в грязь лицом перед целым взводом, начальник жандармской станицы сделал так, как было ему предложено.

А Рудольф долго еще ничего не понимал. Все это ему казалось какой-то случайной инсценировкой. Потом, поразмыслив, догадался, что партизаны заранее узнали о походе гардистов и вот устроили засаду. Если сейчас завяжется бой, он первый погибнет от пули автоматчика, идущего рядом. Обидно! Ведь так все сложилось хорошо… Близость друзей вдохнула в него жажду жизни, и он стал соображать, как бы скрыться. Но тут услышал свое имя.

— Отпустите невредимым вашего проводника Рудольфа, — потребовал чей-то бас. — Сдайте оружие и возвращайтесь домой.

— Чего захотели! — ответил врхний. — Иначе мы вас перестреляем.

— Это мы еще посмотрим!

Начальник жандармской станицы, круто повернувшись, направился к своим, которые угрожающе зароптали. Кто-то из них выстрелил, и врхний упал замертво.

— Кто стрелял? — озверело закричал на своих Кудлач.

Но тут раздались почти одновременно два пистолетных выстрела, и он умолк, ткнувшись головой в траву.

Рудольф посмотрел на своего конвоира. Тот лежал, наставив на него автомат. И все же Рудольф рванулся вниз по круче. Автоматная очередь прошила ему ногу.

Забухал тяжелый пулемет, застрочили партизанские автоматы. Рудольф попал в чьи-то дружеские объятия. Пока ему развязывали руки, он умолял:

— Товарищ, дай мне хоть раз выстрелить!

— Да ты весь в крови! Где уж тебе, — отвечали ему.

И тут он потерял сознание.

Гардистам казалось, что все вокруг них горит, что стреляет каждое дерево.

На похороны гардистов, убитых в этом бою, съехались жандармы и глинковцы трех соседних местечек. Все делалось быстро, с оглядкой. Семьи убитых на специально присланных машинах вывезли в Банска-Бистрицу.

Уезжая, гардисты повесили старого маляра Матуша Гронку, который, не сдержавшись, выпалил на похоронах:

— Всем им туда дорога!

Представитель из Братиславы пообещал жителям перед отъездом, что через день-два сюда приедут специалисты по расследованию, и тогда таких виселиц будет больше.

— Мне очень жаль нарушать цикл работы вашей лесопилки, уважаемый пан, — обратился он к главному инженеру мебельной фабрики, который стоял без шапки, как и все жители, согнанные на площадь к месту казни маляра. — Но я уже сейчас советую вам переключиться на изготовление виселиц. Только виселиц. — И цинично добавил: — Их можно даже не полировать…

Бледный инженер только мял в руках свою шляпу.

— Вы меня поняли, пан инженер? — повысил голос представитель.

— Мое дело пилить, строгать, резать, — учтиво склонив голову, ответил тот.

— Резать! Резать! Теперь только резать! — закричал тисовский служака, садясь в машину.

«Ну что ж, — вздохнул инженер, — если пришла лора, придется вас резать, как диких опасных зверей».

На лесопилке он сразу нашел шофера лесовоза и сказал ему:

— Зови Владо или Козачека со всем отрядом. Пусть партизаны заставят старосту снять повешенного, чтобы похоронить со всеми почестями, как героя, пострадавшего за народ.

— А, может, мы сами? — несмело спросил шофер, молодой, горячий парень. — Чего уж теперь их бояться!

— Нам-то они не страшны, мы уйдем в горы и все. А как быть с женщинами, со стариками и детьми?

— Прости, Яро, не подумал, — повинился шофер. — К партизанам мне ехать на авто?

— Садись на мотоцикл и через двадцать минут будешь на заставе Егорова.

Утро наступило тревожное, томительное. Хотя представитель Братиславы и пообещал специальных расследователей прислать лишь через день-два, но люди ждали «черных воронов» с минуты на минуту. И все-таки на похороны повешенного маляра пришли даже из окрестных деревень.

Ночью со старостой и фараром подпольщики провели специальную беседу. Староста разрешил снять труп повешенного, а фарар спозаранок отпел его и позволил хоронить на католическом кладбище. Сам же, сославшись на недомогание, ушел замаливать свои грехи перед Йозефом Тисо, президентом и первым фараром страны. В слезной молитве своей он выражал надежду, что господь бог и президент простят ему, ибо оба прекрасно понимают, что с партизанами шутки плохи.

Когда огромная похоронная процессия поднялась на гору, где было кладбище, там уже стояло восемь партизан с алыми ленточками на головных уборах. Подпольщики в это время находились в засаде близ моста на дороге в Банска-Бистрицу. Ручной пулемет и несколько винтовок держали дорогу на прицеле, пока шли похороны.

Вооруженные автоматами партизаны стояли суровой безмолвной шеренгой, ждали, пока соберутся люди, бесконечной вереницей поднимавшиеся на кладбище.

Увидев такую небольшую группу партизан, люди удивлялись — их так мало, а столько страху нагнали на гардистов. Когда гроб поднесли к яме, русский партизан Иван Волошин, стоявший с правого фланга, услышал разговор стариков, которые держали крышку гроба.

— Это, конечно, не все…

— Само зримо, тут только маленькая часть отряда. Их, небось, не меньше сотни…

— Да, если б у них не было большой силы, не посмели бы придти сюда среди бела дня.

— Согласному стаду волк не страшен!

С кладбища было видно ущелье, по которому шло шоссе.

Волошин посмотрел туда: все ли там спокойно. Потом вышел из строя и остановился у гроба погибшего старика. Долго не мог сказать ни слова. Еще в соединении Федорова Иван отличался деловитостью, но речей произносить не мог. А теперь вот приходилось выступать перед такой массой незнакомых людей.

Народ, переполнивший кладбище, молча ждал. Те, что плакали, сейчас умолкли, чтоб слышать, что скажет этот русский парень.

— Братья и сестры! — по-словацки заговорил Иван. — Матери и отцы! Мне сказали, что маляр Матуш Гронка считался у вас молчуном. Впервые в жизни сказал он вслух то, что было у него на душе. И вот погиб…

Партизаны стояли в суровом молчании. По щекам у сотен собравшихся здесь мирных жителей катились слезы.

— Отецко Матуш! Ты только предсказал неминуемую кончину фашистов. А мы свершим этот приговор. Отецко Матуш! — Голос Ивана надломился. Он проглотил комок, застрявший в горле, и бросил прощальный взгляд на покойника. — Клянемся тебе, что отомстим!

— Клянемся! — хором повторили партизаны.

В толпе это слово прокатилось как эхо. А Волошин встал в строй с правого фланга и громче прежнего продолжал:

— Я, партизан отряда Яношика…

И семь голосов, как один, повторили его слова.

— Над гробом погибшего товарища…

Вслед за партизанами произнесли это и жители.

— За попранную свободу словаков и чехов… — говорил рядом с Иваном словак, и губы его вздрагивали. — За свободу и счастье всех трудящихся Чехословакии…

От толпы отделилось шесть юношей. На ходу подбирая шаг и выстраиваясь по два, они подошли к партизанской шеренге. Направляющий, совсем молодой паренек с пистолетом за поясом, приблизился чеканным шагом к русскому командиру и громко сказал:

— Товарищ партизанский велитель, возьми нас, будем вместе бить фашистов!

Волошин кивнул: становитесь в строй. Шестерка пристроилась к партизанам. И теперь слова клятвы повторяло уже четырнадцать человек. А скоро к ним присоединилось еще несколько. За ними еще и еще. Шеренга все увеличивалась. И голоса нарастали, как весенний шум реки, в которую устремляются маленькие задорные ручейки.

— Смерть тому, кто посягнет на нашу свободу! — Волошин до предела возвысил голос. И когда последние его слова повторило уже двадцать партизан, он поднял к плечу правую руку. — Смерть фашистам!

— Смерть! — повторили и партизаны и жители местечка.

Вечерело. На краю села, там где дорога поворачивает в сторону Банска-Бистрицы, возле осиротевшего дома маляра стояли старики. Кивали головами, вздыхали.

— Уж в эту-то ночь нагрянут, — убежденно прошамкал старый Налепка.

— Что ты! Ночи они теперь боятся, как черти креста! — возразил Гайдаш, самый древний в селе человек, но все еще непревзойденный в округе сапожник. — Они герои днем, да с пулеметами против женщин и детей. Слыхал, что сделали в Рихатаровой? То-то…

— Если ночью не думают ехать, чего ж тогда у них такая беготня в Банска-Бистрице была сегодня? — поинтересовался брат покойного маляра. — Дочери ж ходили, рассказывали…

— Ты тоже додумался! — сердито сказал Гайдаш. — Пустил дочерей в город!

— Разве их удержишь? Они где-то лесом пробрались на дорогу. Да ничего ведь не случилось…

— Так правда, что в город мужчин не пускают? — спросил Налепка.

— Может, кому и не поверил бы, так ведь дочь рассказывала. Женщин и то пускают с горем пополам: раньше обыскивали только у шлагбаума, а теперь и на мосту.

— Как они хоть женщин решились пускать? — удивился Гайдаш.

— Решились! Жрать-то им надо, вон сколько их собралось там. А если из деревень не понесут на рынок…

Беседа оборвалась: все повернулись в сторону горы, откуда по лесной тропе спускался Лонгавер — бача из соседнего местечка.

Теперь все молчали, пока этот всеми уважаемый старик не подошел и не начал с каждым здороваться, пожимая вялые руки.

— Э, да вы, я вижу, обмякли. А в соседних деревнях народ бункера строит.

— Мы бункера приготовили еще вчера, как только все это случилось, — заявил Налепка, глядя вдаль темнеющей и заволакивающейся туманом дороги. — Женщины перенесли туда половину барахла. Да ведь если пойдут эти ироды, они каждую щелку в горах обшарят. В Рихтаровой с собаками ходили по лесу. Искали шалаши да бункера.

— Э-э, — отмахнулся Лонгавер. — Тогда война шла где-то у Сталинграда, и гардисты были посмелей. А теперь совсем другое дело. Вон русская разведка уже под Прешовом побывала.

— Да это так, — согласился Гайдаш. — Случись такое дело, скажем, весной, до приземления парашютистов, в первый же день каратели были бы тут как тут. Я даже так думаю: они еще несколько дней могут не заявиться.

— Почему же?

— А потому, что им и в других местах по горло работы. Слыхал, что творится в Мартине?

— Да и возле Зволена сожгли военный склад, — дополнил Налепка.

— То-то же, — Гайдаш самодовольно покрутил свои длинные свисающие на бороду усы, точно это он сам уничтожил склад. — Они сперва зашлют сюда кое-кого выведать, что и как тут.

— А зачем им засылать? — возразил Лонгавер. — Тут есть у них свои… Аптекарь уже дважды бегал туда и обратно.

— Этот на такие дела способен, — сквозь зубы процедил Гайдаш.

— Ну а все-таки, что же будем делать, когда появятся эти черные дьяволы?! — будто сам себя спросил Лонгавер. — Надо же заранее все предусмотреть.

Кто-кто, а он-то знал, что делать. Мало того, все уже было придумано и приготовлено. Хотелось только убедиться, что люди думают так же, как он.

— Мост взорвать, вот что надо бы сделать, — сам на свой вопрос ответил Лонгавер. — Если сюда на машинах нельзя будет проехать, пешком они к нам не пойдут через речку. Возле Мартина их уже проучили. Небольшой отряд партизан командира Величко разбил батальон гардистов. Там есть целые районы, куда они теперь и носа не показывают. Вот и нам бы такое устроить… Восстанавливать мост они не станут. — И, понизив голос до шепота, добавил: — У меня даже динамиту найдется немного для этого дела…

— Да как это сделать, если там теперь два часовых? — вздохнул Гайдаш. — Один по мосту ходит, другой в будке с телефоном сидит. Не успеешь подойти к мосту, позвонит, — из казармы сразу налетят! И ничем твой динамит не поможет.

— Да нет, если динамит есть, то придумать что-нибудь можно. Только вот беда, нам же самим потом восстанавливать мост придется. — Лонгавер говорил это спокойно, а самого так и подмывало скорее уйти отсюда и рассказать Смиде о настроении людей.

— Ты прав, — согласился с ним Гайдаш. — А что еще надо делать, чтобы не пустить их?

— Просить партизан занять наше село, — высказался Налепка. — Вон ведь уже во многих селах партизанские заставы.

Это было как раз то, что хотел услышать Лонгавер от своих соседей.

Поговорив с ними еще немного, он распрощался и не спеша направился к той же тропке, по которой спустился. А только вошел в лесок, сразу прибавил ходу.

Скорее к Смиде. Народ хочет защищаться. Пусть коммунисты и партизаны решают, что делать.

К утру с гор спустился партизанский отряд Владо. В этом отряде были и те парни, которых совсем еще недавно гардисты пытались угнать в немецкое рабство. Теперь они уже владели оружием, так как пришлось участвовать не в одном бою. Село, недавно совсем беззащитное, стало главной партизанской заставой на пути к Банска-Бистрице.

Очнувшись, Рудольф обнаружил, что лежит в комнате, где все белое, даже занавески на окнах и дверях, а рядом сидит Ежо.

— Мы где? — спросил его Рудольф одними губами.

— В русской партизанской санчасти, — ответил тот и предложил товарищу воды из маленького фарфорового чайника.

— Как твоя нога?

— У меня, в сравнении с твоей, — царапина, а не рана.

— А мне не оторвало ногу? — Рудольф боялся пошевельнуться. Он старался не морщиться от боли, хотя по мере того, как приходил в себя, боль усиливалась.

— Ноги целы… — успокоил его Ежо. — Но дырок много. Однако русский доктор сказал, что через полмесяца будешь ходить, а через месяц на чардаш побежишь.

— Худо, — огорченно заметил Рудо. — Так и война закончится без меня.

— Тебе все мало! Ведь двадцать восемь гардистов уложили с твоей помощью! — И не дав возразить, Ежо тихо попросил его: — Рудо, прости меня. Я очень плохо отнесся к тебе в первые дни, даже не верил тебе сначала. Прости, пожалуйста…

— Ежко! — Рудольф сердечно сжал руку друга. — Ты ни в чем не виноват. Так ведь нас учили. Натравливали чехов на словаков, и наоборот, А мы родными были всегда и будем родными.

Вошла медсестра, маленькая белокурая словачка. Сердито насупив выцветшие бровки, она за руку отвела Ежо на его койку.

Уже из своего угла он приветливо улыбнулся Рудольфу, чувствуя, что с плеч его свалилась тяжесть, которую нес, казалось, всю свою недолгую, но такую сложную жизнь.

Появился Николай Прибура в халате, накинутом на плечи. Посмотрел сначала на Рудо, потом на Ежо и, поняв, что те уже разговаривали, поднял сложенные вместе руки, словно приветствовал обоих сразу, или подтверждал, что дружба между одинаково дорогими ему товарищами воцарилась.

Рудольф первым делом спросил Николая, как партизаны узнали о вылазке гардистов и чей отряд их разбил. Тот коротко, чтобы не утомлять больного, сказал, что это подпольщики выследили жандармов и с помощью партизан Козачека разбили.

— Теперь-то уж Тисо двинет на партизан всю армию, — озабоченно заметил Рудо.

— Побоится, что солдаты перейдут к нам, — возразил Николай. — Хуже, если он успеет разоружить свою армию. Но тогда ему совсем крышка. Обезоруженные солдаты станут еще злее. А вооружиться они сумеют. У нас теперь кое-что есть. Из Брезно привезли пять грузовиков разного оружия. Я потом расскажу тебе, как там действовал капитан Егоров со своим комиссаром…

Прощаясь, он заглянул в глаза Ежо.

— Ну, Ежик! Теперь ты, надеюсь, понял, что такое дружба?

СПАСАЯ ДРУГИХ…

Слава о семерке отважных партизан, среди бела дня угнавших из воинской части пять грузовиков с оружием, летела впереди героев.

К вечеру ущелье, из которого партизаны носили в горы оружие, было окружено. Только не карателями, а солдатами и офицерами словацкой армии, не желавшими больше служить Гитлеру и его приспешникам.

Шли воины-одиночки и целые отделения того же Брезненского полка, соседних гарнизонов.

Появились и братиславские офицеры, которых командование по приказу перетрусившего президента пыталось разоружить.

Первым в этот день пришел к егоровцам чернокудрый и очень смуглый солдат с карабином на плече.

Ни с кем из рядовых он не хотел говорить, добивался встречи только с «самым главным». Привели его к старому буку, под которым отдыхали Егоров, Мыльников и вся группа, участвовавшая в операции по добыче оружия.

— Я цыган, — заявил солдат.

— Не может быть! — пристально посмотрев на него, не поверил Ржецкий. — А почему же в военной форме и с карабином?

— Разве цыган не может быть солдатом? — с обидой спросил тот.

— Пока что цыгане только плясунами хорошими были, — заметил Зайцев.

— Это я тоже могу. Подержи! — Он поставил свой карабин перед Зайцевым, так что тому ничего не оставалось делать, как держать его.

Лихо сдвинув пилотку, цыган пустился в такой вихревой пляс, что партизаны только ахали. В заключение он сделал несколько сальто. И, налету подхватив свой карабин, тут же выстрелил в подброшенную им самим пилотку.

Зайцев принес простреленную пилотку, с почтением отдал ее цыгану, явно завидуя такой меткой стрельбе.

А тот выхватил из ножен висевший на поясе Зайцева кинжал, с разгона метнул его так, что он вонзился в тонкую ветку бука.

— Ты черт, а не цыган! — воскликнул один из партизан.

— Таких бы роту, и можно идти на Братиславу, — улыбнулся Кухта.

— Если меня примете, свистну и придет целый взвод. — Цыган вызывающе сверкнул черными глазами.

— Давай свисти, цыганский табор устроим.

— Пошутили и довольно, — остановил их Егоров. — Зачислим вас в словацкий отряд. Командир там кадровый офицер. Вам у него будет хорошо.

— Так принимаете? — весь встрепенулся цыган и, заложив два пальца в рот, свистнул, как обещал.

Тотчас из лесной чащобы раздался ответный свист. А через несколько минут на поляну явился взвод солдат. Шли они четким строем, как на параде.

— Красиво идут! — сказал Зайцев.

— Повторяешь слова Чапаева, — заметил Кухта.

— Идут-то они хорошо. И мы им рады. На что с ними делать? — подумал вслух Егоров озабоченно. — Не забывайте разговора с Тальским и Маркусом. Командование дивизии за то, чтобы вести совместную, борьбу с фашистами. Но оно просит не принимать в партизаны солдат и офицеров. Маркус и Тальский считают более разумным выступить на сторону партизан в боевом порядке, всей дивизией, а не перебежками.

— Об этом говорили и на партийном собрании, — напомнил Мыльников. — Но как ты отошлешь обратно тех, что пришли? Они скорее станут действовать самостоятельным отрядом, чем вернутся в часть. Они же боятся, что армию правительство в один прекрасный день разоружит.

— И они правы, — согласился Егоров. — Тут не придумаешь что и делать…

Между тем, взвод новичков подошел к группе стоявших под деревом партизан и остановился по стойке «смирно». Подпоручик, видно командир взвода, приложил руку к козырьку.

Егоров вышел вперед. Отдал честь и, поздоровавшись с подпоручиком за руку, представился командиром первой партизанской бригады.

Посоветовавшись с товарищами, комбриг решил этот взвод оставить самостоятельным партизанским отрядом. Между собой его в шутку назвали цыганским.

— Пусть принимают в свой отряд таких же солдат и офицеров, — распорядился он. — Лучших солдат взять на Прашиву для обучения новобранцев.

В этот же вечер к взводу присоединилось еще столько же солдат, какими-то неведомыми путями узнавших тропу к партизанам.

— Не засылают ли к нам специально? — высказал предположение всегда осторожный Ржецкий.

Егоров подумал и решил:

— Вот пошлем их разбить взвод эсэсовцев в Микулаше, тогда увидим, что они за люди.

После случая в клубе Иланка делала вид, что теперь еще больше боится партизан. Иржи Шробар старался пореже оставлять ее одну. Для большей безопасности хотел на работу взять в свое учреждение. Но она отказалась.

«На вас-то в первую очередь и нападут партизаны», — ответила девушка на это его предложение и попросила устроить туда, где печатают книги.

Скоро Иланка стала секретарем отдела готовой продукции в Матице Словенской — этой матери книгопечатания страны.

— Без работы не хочу жить до конца войны. Вдруг тебя убьют, а я что буду делать тогда? — говорила девушка своему «жениху».

Убедившись, что до свадьбы еще далеко, Шробар подыскал и квартиру для Иланки поближе к месту работы, чтоб не опасно было к ней ходить. Правда, она немного противилась переселению, потому что жила возле реки на окраине города. Рядом лес, тишина — то, к чему привыкла с детства. Больше же всего старая квартира нравилась ей тем, что из родного села могли сюда прийти никому не попадаясь на глаза. Хотя бы люди от бачи Лонгавера и его товарищей…

Иланка догадывалась, что бача связан с партизанами, но, даже прощаясь с ним и бабичкой Мирославой, не спросила об этом. Как-никак она дружит с опасным для партизан человеком. Кто же станет перед нею откровенничать? Ей достаточно было и того, что бача попросил иногда давать приют людям, которые ходят в Мартин.

В общем, прежняя квартира вполне устраивала ее. Но в чем-то надо же было идти на уступки «жениху». И она переселилась.

Шробар настойчиво добивался согласия Иланки на скорую свадьбу. Он не давал ей покоя ни в свободное время, ни на работе. Бесконечно звонил по телефону, так что и работать-то было некогда. Но сотрудники ей все «прощали». Кто посмеет сделать замечание невесте гардиста! Вечерами он уводил ее то в театр, то в ресторан — туда, где не могло быть партизан.

Нельзя сказать, что Шробар не думал о своей дальнейшей судьбе. Немцы что-то очень уж долго «выравнивали» линию фронта, довыравнивались вот от Волги до самых Карпат! А теперь, когда они соберутся с духом, да погонят большевиков назад, в Сибирь? Это может затянуться на несколько лет. Ведь были же в мировой истории и тридцатилетние войны!

Надо было что-то предпринимать. Увести Иланку под венец, а потом пусть эта война растянется хоть на сто лет! Положение у него прочное. И деньги есть. Только не зевай!

Однажды вечером он встретил Иланку радостный, необычайно уверенный в себе.

— В воскресенье венчаемся! — сообщил ей на ухо, когда пошли по скверу.

Иланка недоуменно посмотрела на него и возразила. Ни на день раньше окончания войны не переступит порог костела!

— В субботу вечером кончится война, а утром — в костел! — безапелляционно заявил Шробар.

— Гитлер чай собирался пить из московского самовара тоже в воскресенье, а сколько прошло уже таких воскресений! — сказала девушка и усмехнулась.

Шробар в ужасе посмотрел по сторонам — с такими речами все можно потерять! И, стараясь не обидеть строптивую девчонку, предупредил ее не говорить больше такого, чтоб не попасть в беду. Она пообещала быть осторожной, но все же спросила, почему он так уверен в окончании войны через пять дней.

— Для нас с тобой она окончится через пять дней, — пояснил Шробар.

— Что, мы заберемся на необитаемый остров, и война мимо нас проплывет, как ледоход по реке? — Иланка притопнула ногой, потребовала говорить без загадок, если он действительно серьезно думает о их будущем.

— Через пять дней с партизанами будет покончено, — таинственно сообщил Шробар. — Мы с тобой взлетим высоко!

— На Фатру? — захохотала Иланка. — Но там теперь партизанское гнездо.

— Фатра после этой операции будет дурно пахнуть. Мы получим кучу денег и уедем в Швейцарию. А тут пусть воюют сколько хотят.

— Это что ж, у нас будет столько денег, что хватит на всю жизнь, да еще в Швейцарии? — высоко подняв брови, с наивным видом спросила Иланка. А сама подумала: «Хочешь заработать деньги за уничтожение партизан, раз говоришь, что Фатра будет дурно пахнуть. Но какую же подлость ты задумал?..»

— Ила, я ухожу. До субботы вечером. Встретимся у тебя дома, — посмотрев на часы, заторопился Шробар.

— Как, мы столько времени не увидимся?

— Это нужно для приближения нашего счастья. Будет скучно, покатайся на моем мотоцикле. Только за город не выезжай!

— Зачем же мне подставлять голову под партизанские пули?

— Задание у меня опасное, ты, наверное, догадываешься, — с волнением сказал Шробар. — Разреши хоть на прощание поцеловать тебя…

— Когда взлетим! — отшутилась Иланка.

На второй день Иланка сходила к его матери и убедилась, что Шробар действительно выехал куда-то на пять дней. Мать была с Иланкой очень ласкова. Визит девушки она восприняла как благосклонность к сыну, да и к ней самой.

Иланка уже не раз каталась на шробаровском мотоцикле. И сейчас мать охотно ей дала ключи от гаража, но советовала не ездить допоздна.

— А уж если доездишься до патрульного часа, оставь машину у себя. У вас там кругом все запирается, — сказала она. — Впрочем, я не боюсь за машину. Теперь больше воруют жизнь людей, чем их вещи…

Иланка села на мотоцикл и уехала из города.

С переселением на новую квартиру она потеряла связь с бачей. Зато в матице Словенской нашла людей, которые охотно бы помогли партизанам в любом деле, могли сами здесь что угодно напечатать, а могли дать шрифты, станок и даже бумагу. Об этом надо было срочно сообщить Лонгаверу, и Иланка решила воспользоваться отсутствием Шробара, который своей опекой связывал все ее действия. Надо пробраться в горы к баче, это безопаснее, чем заезжать к нему в село. К тому же там, в селе, бабичка Мирослава, хитрая и осторожная, неизвестно еще, как она отнесется к Иланке.

Чтобы уехать на весь день, надо отпрашиваться на работе. Да и Шробар это потом узнает. Другое дело — ночь.

Уже в темноте она добралась до ущелья, в верховье которого знала тропку к шалашу бачи. Оставила тут мотоцикл и пешком пошла дальше. Но не прошла и ста метров, как ее остановил необычно одетый автоматчик. Он был в светло-сером дорогом костюме, но в простых солдатских сапогах, на светлой велюровой шляпе алела тесемка, а на ней горела красная звездочка с серпом и молотом…

Иланка и обрадовалась этой встрече, и испугалась ее. Что она скажет партизану? Бача знает ее и то, может, не совсем верит, а этот…

— Девушка, вы что-то потеряли, — весело заговорил партизан.

Иланка растерянно покачала головой. Что она могла потерять, если у нее ничего с собой не было?

— А мотоцикл?

Тогда девушка осмелела, сказала, что на гору мотор не тянет, а ей нужно к баче.

— Как зовут бачу, который вам нужен?

— А вы кто? — недоверчиво спросила в свою очередь девушка.

— Разведчик партизанского отряда имени Яношика.

Немного подумав, Иланка назвала фамилию бачи.

Партизан улыбнулся.

— Знаю такого и бабичку его…

— Мирославу! — подсказала Иланка.

— Целую зиму кормили наш отряд, когда нас было еще только пятеро. — Ну а вы к нему зачем?

— Дело у меня.

— Нельзя. Теперь горы вокруг Прашивой — наши, партизанские. Посторонних мы не пускаем.

— Я не посторонняя для бачи, у меня к нему дело… Очень важное дело.

— Ну, если так, тогда идем к нашему командиру, пусть он решает.

Пока шли по зарослям, он исподтишка рассматривал незнакомую красавицу, одетую с большим вкусом. Их остановил другой партизан. И первый попросил вызвать второго начальника заставы.

Откуда-то из темноты явился Ян Налепка, шахтер, которого Иланка однажды встречала у бачи. Он узнал девушку и без слов повел в колибу, искусно устроенную в скале, где горела свеча и двое спали на нарах. Ян Налепка предложил кофе, но Иланка сказала, что ей нужно как можно скорее попасть к баче. Ради этого она согласна сутки не есть, не пить.

На перевал, с которого виден Камень Яношика у шалаша бачи Лонгавера, поднялись, когда уже совсем рассвело. Небо было светло-голубое, теплое. А внизу полыхал алый язычок пламени. Налепка пояснил Иланке, что это флаг советских партизан, устроивших на Прашивой свой лагерь.

Солнце взошло за горами, в низине. Первые лучи, брызнувшие в небо, осветили и без того алый партизанский флаг.

Иланка остановилась — у нее перехватило дух от волнения. Совсем недавно прибегала она сюда вся дрожащая от страха, чтобы предупредить бачу о замыслах жандармов. И вот теперь тут, как на острове свободы, поселились партизаны, которые никого и ничего не боятся. Она прищурила глаза, чтобы лучше рассмотреть этот флаг, который казался ей ярко пылающим факелом, поднятым над миром кем-то сильным и бесстрашным.

Теперь Иланка шагала так быстро, что Ян с трудом поспевал за нею, удивляясь откуда у этой девушки берутся силы. Ведь целую ночь в пути!

— Скорей, Янош, скорей! Мы должны успеть к завтраку! — наконец не выдержав, воскликнула она.

— Ну я ж давал тебе бутерброд. На, еще перекуси на ходу.

— Не то, Янош! Не то. Идем скорее!

Вся огромная лысина Прашивой, залитая утренним солнцем, напоминала многолюдный, шумный город, а Камень Яношика — его неприступную железную крепость.

Между палатками, которые были разбиты на склонах голи, под буками, как по улицам, с громкими песнями маршировали отряды вооруженных людей. Ничего не осталось тут от шалаша бачи Лонгавера.

— Это из бригады Героя Советского Союза Егорова! — любуясь выправкой партизан, заметил Ян. — Здесь школа для новобранцев. А сегодня, видно, что-то готовится, потому что маршируют не только новобранцы.

Из-за скалы появился отряд словацких младших командиров. Эти шли с винтовками «на плечо» и так чеканили шаг, что земля гудела. Следом двигались словацкие солдаты. Они протяжно пели старую, суровую солдатскую песню.

Жадно вслушивалась Иланка в переделанные на партизанский лад знакомые слова.

И тут словно пламенный вихрь ворвался на голю — быстро, как на штурм, как на баррикады, пошли французы. Стройные, подтянутые. Они были в новой форме словацких офицеров, но с красными партизанскими ленточками на синих сдвинутых на бок беретах и с трехцветными нашивками на рукавах. У их командира да красной ленточке горела звезда.

Иланка сначала не поняла, что за песню поют эти люди. Лишь потом разобрала немного искаженный мотив уже знакомой ей «Катюши».

— Это они взорвали тоннель у Жилина! — с гордостью кивнул в сторону французов Ян.

— Словно начиненные ненавистью! — Она долгим взглядом проводила их.

— Яно, мы тут найдем бачу? — спросила Иланка.

— Он теперь представитель Словацкого национального совета в бригаде Егорова и должен быть в штабе, — ответил Ян.

Внимание девушки привлекли двое партизан, которые стояли на самой вершине Камня Яношика, под высоко вздернутым флагом. Главные дозорные.

Эх, сама героя провожала

В дальний путь, на славные дела.

Боевую саблю подавала,

Вороного коника вела.

Эти слова незнакомой Иланке песни послышались с северной стороны горы, откуда быстрым походным маршем двигался отряд словацких добровольцев, по большей части детвян. Почти все они были в кожаных жилетах с вышитыми манишками, в полотняных штанах, широких, но коротких как юбки, с кружевами внизу по оборке, в черных шляпах, многие с валашками вдобавок к современному оружию.

Этот отряд обогнали двадцать всадников на горячих вороных конях. Мадьяры! Девушке так полюбилась песня, которую пели они на польском языке, что она смотрела им вслед, пока не дослушала до конца.

Конец песни был таким красноречивым, что Иланка его сразу запомнила:

И згине враг и падне враг

З рэнки людовых масс!

За Камнем Яношика вдруг началась оружейно-пулеметная пальба. Иланка вздрогнула, остановилась.

— Не бойся, — успокоил ее Ян, — это новобранцев обучают.

Перед входом в огромную пещеру у подножья Камня Яношика стояло два автоматчика.

Ян и Иланка вошли в довольно просторное помещение штаба. Это была большая брезентовая палатка, разбитая под высокими сводами пещеры…

Вчера через проверочную заставу за один день прошло более сорока человек. И только один не прошел — пастух в белых вышитых штанах, коротких как юбка, в маленькой шляпке на голове и в кургузой жилеточке, совсем не закрывающей спину. Он заявился со своей девушкой, напуганной до смерти.

«Слишком грамотно говорит для пастуха», — сказал о нем Газдичка. А между командиром и комиссаром отряда была договоренность: если кто-то из добровольцев настораживает, вызывает подозрения, то, не обсуждая, отклонять его просьбу о принятии в партизаны.

— Куда ж мы теперь? — огорченно спросил пастух, когда ему отказали.

— Идите на кухню, там вас покормят. А потом отправляйтесь домой, — ответил Газдичка. — Адрес ваш я записал, надо будет, вызовем.

— Ну-у, станете вы всех вызывать! — недоверчиво проворчал парень и, взяв девушку за руку, неохотно Доплелся к старому буку, под которым дымилась походная кухня.

Этот случай уже к вечеру забылся. Слишком много было разных дел.

Рано утром вернулась с очередного задания диверсионная группа Николая Прибуры, что всегда было событием. Как и обычно, вокруг Николая собралась чуть не половина отряда. Партизаны из рук в руки передавали необычайно красивый, богато инкрустированный кортик сына рурского барона, молодого эсэсовца, мчавшегося во главе карательного отряда на Банска-Бистрицу.

Николай подробно рассказал о засаде и короткой схватке с карателями. Особенно это заинтересовало Газдичку.

Вскоре в штабе собрались коммунисты. Пришел сюда и бача Лонгавер. Старик ласково обнял Николая и сел рядом с ним на поленце. Владо, тепло поздоровавшись с Прибурой, пристроился поблизости на березовом обрубке.

— Товарищи, нам предстоит срочно решить очень важный вопрос, — начал Газдичка, всегда проводивший совещания без лишних слов, без особых подготовок. — Вы видите, что партизанское движение в средней Словакии растет и крепнет с каждым днем. Я сказал о средней Словакии. Но нам нужно разжигать партизанские костры и в западных районах! Каждое местечко на западе страны должно знать, за что мы боремся. Эту работу будут попутно вести наши диверсионные группы. Они будут распространять листовки с воззванием, в котором весь народ призывается к борьбе за освобождение от гитлеровского ярма. Каждая такая листовка сейчас сильнее бомбы, если ее бросить в нужное место и вовремя. — Комиссар сделал паузу и снова заговорил. — Так как в нашем отряде теперь много русских, а двое из них — коммунисты, — он кивнул в сторону, где сидели начальник штаба отряда и его заместитель, — нужно посвятить советских товарищей в кое-какие минувшие дела нашей страны. Словацкая компартия у нас находится примерно в таком же положении, в каком были до революции в России большевики.

— Если не в худшем, — заметил Лонгавер.

— Вот именно, — согласился Газдичка. — С тех пор, как тисовцы захватили власть, словацким коммунистам пришлось уйти в глубокое подполье. Как раз в июне 1941 года, когда Гитлер начал войну против Советского Союза, по всей Словакии прошла волна арестов. Застенки гестапо заполнились лучшими сынами нашего народа, руководителями партии и рядовыми коммунистами. Но уже через месяц был создан новый центр коммунистической партии Словакии. Через год аресты повторились. И все же компартия не только не сложила оружие, а наоборот, так развернула свою работу по борьбе с фашизмом, что в сорок третьем году тисовцы вынуждены были создать специальный отдел по борьбе с коммунизмом. Недавно в Братиславе фашисты опять провели поголовный арест всех, кого хоть немного заподозрили в связи с коммунистами. Но и это не конец борьбы…

— Только начало, — вставил Лонгавер.

— Да, только начало, — подтвердил комиссар. — Перед нами задача: наводнить промышленные города западной Словакии партизанскими воззваниями, чтобы снова зажечь дух борьбы в сердцах разрозненных товарищей, загнанных в глубокое подполье.

Сказав это, комиссар долго молчал, чтобы дать каждому подумать, потом добавил:

— Для выполнения этого задания необходимо идти в Трнаву, где много рабочих.

— Пошлите меня, — попросил Прибура.

Командир внимательно посмотрел на него и распорядился:

— Позовите Спишака!

А тем временем стал предлагать свои услуги Лонгавер.

— Вам нельзя, — сказал ему Газдичка.

Старик обиделся.

— Почему же? Я могу шагать хоть до Берлина!

Вид у старика был действительно воинственный, хотя и не совсем современный. Одет он был в домотканую сорочку и красный кожаный жилет. А поверх этого красивого, однако же настолько короткого одеяния, что вся спина была голой, висел автомат.

— У вас, товарищ Лонгавер, и здесь уйма дел, — вздохнул Газдичка. — Вы ведь один из всего отряда являетесь членом Словацкого национального совета. У вас теперь с каждым днем работы будет прибывать. А главное, вы в приемной комиссии.

— Да, вы наш военный комиссар, — присоединился к Газдичке Николай.

Старик сел на свое место, бормоча:

— Уж очень хотелось мне самому добраться хоть до одного тисовского выродка…

— На нашу с вами долю еще хватит врагов, — усмехнулся Газдичка. — Итак, как лучше пробраться в город, чтобы потом вернуться обратно? Надо все хорошо обдумать, выработать самый безопасный план. Необходимо побывать в центре города, в один день наводнить его листовками, вот тогда это действительно будет походить на взрыв бомбы…

В этот самый момент и вошла Иланка.

— Иланка! — воскликнул Франтишек Лонгавер.

— У меня к вам очень срочное дело… — почему-то внезапно смутилась девушка.

Лонгавер представил ее своему соседу.

— Товарищ начштаба, это моя односельчанка, но сейчас она живет в Мартине.

Иланка овладела собой.

— У меня два сообщения. О типографии и о Шробаре…

Узнав о том, какие открываются возможности с типографией, начальник штаба бригады Егорова тут же приказал послать людей для установления контакта с полиграфистами. Нужно было договориться об издании листовок.

Когда зашла речь об Иржи Шробаре, об его надежде на высокий взлет, да еще мешок с деньгами, Ржецкий задумался.

На Украине он три года провоевал в партизанских отрядах. Всякие козни врагов испытал на себе. Кого только не засылали они в партизанские лагери! И сейчас невольно подумал о диверсии, ибо за четыре дня уничтожить всех партизан нельзя ни в каком бою. Поголовное истребление отрядов возможно лишь с помощью яда, эпидемии или газа…

— Товарищ Прибура! — Ржецкий подозвал совсем юного партизана, стоявшего по стойке «смирно» у входа в штаб. — Кто у нас за повара при штабе?

— Пишта.

— А кто ему помогает?

— Помощников каждый день присылают по наряду.

— Вот это не годится! Назначить на кухню, а также для приема и хранения продуктов постоянных людей. Их подберет товарищ Лонгавер из своих односельчан. Нужно дать им соответствующие указания. Поговорить с начпродом насчет бдительности. О сообщении Елены Кишидаевой сейчас же радировать в главный штаб.

— Видимо, надо проверить и работу санчасти, — подсказал Лонгавер. — Посоветовать главврачу Климакову заново просмотреть весь запас медикаментов. Все, что будет получено сегодня-завтра, брать под контроль.

— Правильно, товарищ Лонгавер! Николай, веди гостью на кухню. Мы скоро туда придем.

Под тенистым столетним буком по кругу стояло четыре походных армейских кухни. Повар находился в середине. Он помешивал вкусно дымившуюся кашу и с грустью пел:

Вели его на казнь свирепые сатрапы,

А он все пел про девушку с Оби…

— Как поет! — остановившись возле бука, прошептала Иланка.

— Это десантник. С Егоровым прилетел, — тихо сказал Николай Прибура. Оглянувшись, он заметил на себе острый, пронзительный взгляд одного из тех, кто чистил картошку. — После ранения стал поваром, а так он замечательный минер.

Иланка хотела спросить, что такое сатрапы и где находится эта самая Обь. Но Николай попросил подождать его здесь, а сам направился к людям, чистившим картошку.

Прислонившись к шершавому стволу бука, Иланка продолжала слушать песню.

А Прибура тем временем рассматривал того, чей взгляд поймал на себе. До чего ловок! Не очень подходящим для чистки картофеля ножом — обыкновенным кинжалом с немецкой винтовки он умело счищал с картофелины длинную и такую тонкую кожуру, какую умеют снимать только очень бережливые люди.

Одет был по-детвянски — в коротких холщовых штанах, похожих на юбку с оборками, в белой рубахе, поверх которой накидкой — кожаная жилеточка.

— Вы что, пастух? Из самой Детвы сюда пришли? — заинтересованно спросил Прибура, уже умевший различать словаков по одежде и языку.

— Ано, ано, из Детвы, — смущенно глядя в землю, ответил дюжий парень.

— Как же вы нас нашли?

— Яношик тоже в горах да лесах обитал со своими шугайками, а всякий обиженный находил его, — рассудительно сказал тот и почему-то настороженно глянул в сторону умолкшего певца.

Прибура подошел к повару.

— Я что-то не помню этого парня, — тихо сказал Николай Пиште. — Он на проверку в штаб не приходил?

— Да какая там проверка! — снисходительно откликнулся тот. Явился с девушкой. Такая же деревня беспробудная, как сам. Друг с друга глаз не сводят. Влюбленные! Ну мы и мобилизовали их на кухню.

— А что, влюбленных на войне не проверяют? — безобидно упрекнул Николай.

— Да у них все было написано на лице, — усмехнулся Пишта.

— И на руках! — подхватил пожилой словак, помощник повара, который слышал их разговор. — Весь вечер вчера просидели, держась за руки. Она такая маленькая, тонконогая коза, а мечтает попасть в разведку. Ну мы и послали ее в лес, раздобыть хворост. Так она даже оттуда глаз не сводит со своего суженого. Позавидуешь ему…

— Да парень он хоть куда! — вступился за новичка уже сам Прибура и спросил, что тот еще умеет делать, кроме как пасти скот, да чистить картошку.

— Он здорово точит ножи, — ответил за детвянца Пишта. — У нас не хватает кухонных ножей, так он вот приспособил сломанный немецкий кинжал. Наточил его так, что не только картошку чистить, а бриться можно.

Песня кончилась, Иланка тяжело вздохнула, словно что-то потеряла, и не спеша направилась к своему, провожатому.

— А если начнется бой, стрельба? — услышала она вопрос Прибуры. — Эти влюбленные в первую очередь будут искать друг друга?

— Анка стрельбы не боится. У нее отец охотник. А я мужчина, должен научиться воевать, — пророкотал ему в ответ хриплый бас.

И тут Иланка почувствовала тяжесть в ногах, словно их налили свинцом. Она даже остановилась, чтобы прислушаться внимательнее. Неужели показалось?..

Но детвянец в этот момент вдруг сорвался с места и ринулся в кусты с таким видом, будто увидел там что-то. Парень был очень смешон: в правой руке недочищенная картофелина, прижатая к импровизированному ножу, сам согнут в три погибели.

Он! Конечно, это он!

— Шробар! — вскрикнула Иланка.

Тот бросил картофелину и бежал теперь, уже не пригибаясь.

— Стреляйте! Это Шробар! Тот самый!

Иланка кинулась за ним в погоню.

Иржи Шробар присел, словно споткнулся. И вдруг, развернувшись, изо всей силы метнул кинжал, которым только что чистил картошку. Девушка не успела уклониться — нож на все лезвие вошел ей под ложечку. Без звука она упала навзничь.

Однако и Шробару встать не удалось: Николай прострелил ему обе ноги. Этот человек нужен был партизанам живым.

Но в тот момент, когда Прибура подбежал совсем близко, Шробар, заложив руку в широкую «детвянскую» штанину, выстрелил дважды, не доставая пистолета. Схватившись левой рукой за голову, которая сразу облилась кровью, Прибура рухнул на землю.

Иржи Шробара взяли живым. Кто-то привел и его спутницу, которая оказалась просто-напросто безусым пареньком, немцем.

Когда на крики и стрельбу прибежали командир с комиссаром, возле убитых, беспомощно опустив руки, стоял врач.

На сочной зеленой траве, на самом крутом склоне голи, лежали — чуть повыше Иланка Кишидаева, чуть пониже Николай Прибура.

И кровь их смешивалась в одну струйку…

На допросе Шробар упрямо твердил, что давно хотел перейти к партизанам, но знал: его, как гардиста, не примут. Поэтому решил схитрить. Надеялся сначала проявить себя, а уж потом открыться.

Начальник штаба делал вид, что верит этой версии, а сам ждал прихода партизана, которому поручил обыскать все вокруг кухни.

Наконец тот принес кулек с целым набором ядов и для горячей и для холодной пищи. Кулек был найден в земле под кучей картофельной шелухи, там, где сидел «детвянец».

Спасая свою шкуру, Шробар тут же признался, что во все крупные отряды партизан посланы такие люди, как он, с точно таким же заданием.

В один из отрядов, еще не имевших рации, страшное предупреждение пришло слишком поздно. Там сорок словацких партизан были отравлены ядом, всыпанным в кофе. Случайно остались живыми командир и три бойца, которые, будучи русскими, не любили «чарну кавичку» — пили всегда только чай.

Николая Прибуру и Иланку Кишидаеву похоронили на том месте, где они погибли, спасая других.

ВАЛАШКА ЯНОШИКА

Горит, алым пламенем полыхает плетень вокруг двора Лонгаверов. Это цветут турецкие бобы — летом украшение, а зимой незаменимая еда бабички Мирославы. Бобы и чарна кавичка. Чарна кавичка и бобы.

И кто знает, что она больше любит — вкус плодов или сам процесс их выращивания. Вот ведь как спешит сегодня, в жизни так никуда не спешила, уже и оделась во все праздничное, а все равно задержалась, чтобы полить бобы. С лейкой и ведром пошла вдоль плетня. Там вырвала сорняк, там стебелек направила куда следует. Покончив с этим делом, бабичка вернулась к калитке. Хозяйским глазом окинула двор. Все ли на месте, все ли в порядке? Кажется, все как надо. Куры квохчут, выискивают каких-то букашек. Кошка сидит на крыльце, дорогу хозяйке намывает. Ручеек возле дома журчит.

Грустно стало на душе. Всего этого она может больше и не увидеть. Ведь не в костел идет, не на богомолье, хотя и нарядилась как в христов день. Предстоит бабичке Мирославе такое дело, какое даже не приснилось ни ее матери, ни бабушке, ни прабабушке. Правда, попросил ее об этом всего лишь старик Франтишек. Но она-то знает, что придумал такое он не сам, что стоят за ним люди, которые день и ночь пекутся не о себе, а обо всем народе — о Словакии.

Закрыв калитку и перекрестившись на собственный дом, ушла бабичка Мирослава.

А вечером она уже сидела на мягком диване, обшитом изумрудно-зеленым плюшем, в просторной светлой квартире майора Станека, заместителя начальника гарнизона Банска-Бистрицы.

Говорила бабичка с таким большим паном первый раз в жизни. И чтобы не стушеваться, сначала постаралась напомнить ему о самом дорогом, а уж потом сказать все.

— У вас давно нет матери, пан велитель. Это я знаю. Так выслушайте меня, как матерь: спокойно и покорно.

Майор, развалясь в кресле, курил немецкую сигарету и поглядывал на портрет Гитлера, стоявший на письменном столе. Очень не понравилось майору, что эта старуха сумела обмануть часового и пробраться к нему в дом. Но так как она сразу предупредила, что сообщит что-то очень важное, он решил выслушать ее, хотя в гарнизоне его ждали неотложные дела. Не по душе пришлось ему и начало речи старухи, требовавшей покорности.

Однако Станек был выдержанным и никогда не перебивал говорящего, тем более женщину. К тому же он слыл человеком здравомыслящим и понимал, что живет в такое время, когда надо вести себя очень тактично, если хочешь сохранить голову на плечах.

— Только предупреждаю, пан велитель, пугать меня бесполезно. Я прожила уже семьдесят лет, умереть готова хоть сегодня. Так что пугать меня не пытайтесь.

«О чем это она?» — подумал Станек и, раздавив дымящуюся сигарету в пасти хрустального льва, уставился на морщинистое лицо старухи, казавшееся наполовину меньше обычных лиц, вероятно от того, что оно так высохло.

— Я послана к вам теми, кто на парашюте с неба спустился.

Майор встал. По лицу его точно молния пробежала. Сначала оно накалилось докрасна, потом краснота мгновенно сменилась бледностью, затем по щекам пошли какие-то фиолетовые пятна. И лишь когда он несколько раз прошелся по комнате, закуривая новую сигарету, лицо стало по-прежнему светло-розовым, моложавым.

Бабичка сделала вид, что не заметила его волнения, вытерла платочком вспотевший лоб и продолжала:

— Вы знаете, пан велитель, что есть Словацкая народная Рада. Завтра эта Рада будет заседать. Будут говорить там, как отвязаться от того проклятого ирода Гитлера. Вот и вас туда тоже приглашают, почетным гостем будете!

Он вопросительно посмотрел прямо в глаза старушке, кроткие и добрые. Что-то хотел сказать, но вошла жена, пышная, белая, в нежно-голубом халате.

— Яно, тебя к телефону! Из жандармерии, — пропела она.

— Скажи, что я ушел на работу, — отмахнулся Станек и, когда она вышла, закрыл за ней дверь на английский замок.

— Я даю вам, пан велитель, честное слово матери, что ваша жизнь будет в полной безопасности.

— Когда и где? — коротко спросил Станек.

— Завтра в десять поезжайте в Балаже, будто по своему делу. Вас встретят по дороге и покажут место.

Майор подошел к окну, завешенному тюлем, и, скрестивши руки на груди, задумался. «Вот они, тисовские мудрецы! — негодовал он в душе. — Домудрили до того, что партизаны уже начинают руководить государством».

В этот момент он даже забыл о посланнице партизан, которая сидела молча. Перед ним, как в кино, проносились события последних месяцев.

Еще недавно о партизанах говорили как о случайных парашютистах из Москвы, которые, сделав свое дело, возвращались на родину. А теперь вся Словакия превращается в партизанский край. Своими силами гардисты не справились. Да и как тут справиться, когда карательная экспедиция кончалась дезертирством солдат или переходом на сторону партизан. Была надежда на помощь из Германии. Тисо, кажется, даже просил армию у Гитлера для подавления партизанского движения. Но ответа пока не дождались. Видно, фюреру не до них.

Вспомнив об этом, Станек с опаской посмотрел на портрет Гитлера. Надо бы убрать его со стола!

Он обратился к партизанской парламентерше:

— Ну что ж, я согласен.

Услышав это, бабичка Мирослава достала из рукава своей теплой кофты маленькую, туго свернутую бумажку и подала ее майору.

— Вот вам ручательство партизанского командира и программа совещания.

Майор быстро пробежал глазами по бумажке, читая ее полушепотом. Старушка, сама не знавшая содержания, уловила только обрывок фразы, которую Станек повторил несколько раз почти вслух:

— «Соединенными силами и централизованно вести борьбу словацкого народа за свержение фашистской диктатуры».

Он сжег бумагу и, любезно улыбаясь бабичке, проводил ее, причем извинился, что не может угостить, так как торопится да и опасается навлечь на себя подозрение.

Вернулась домой бабичка Мирослава уже после заката солнца. Куры давно были на насесте. Красные цветочки бобов закрылись, и только ручеек журчал по-прежнему весело. Она сидела на крыльце, слушала его и впервые в жизни никуда не спешила — ведь сегодня совершила больше, чем за все свои долгие годы…

Говорят, больной солдат от хороших вестей поправляется скорее, чем от самых сильных лекарств. Так было и с Рудольфом. Каждый день Ежо и другие партизаны приходили к нему в палатку с вестями о расширении партизанского движения.

На Штрбском плесе уже появилось целое партизанское соединение.

Отряд Козачека прошел по двум районам Словакии и превратился в партизанскую бригаду, хорошо вооруженную, готовую к боевым походам.

Восстала Детва.

Отряд французских партизан совместно с чехами и словаками вот уже вторую неделю не подпускал немцев к Склабине.

В бригаде Егорова теперь было больше двадцати разных национальностей. И почти каждая национальность имела свой отряд.

Все это окрыляло Рудольфа, который поправлялся быстрее, чем мог на то надеяться врач.

А когда в лагерь прибыло сразу два взвода солдат, перебивших немецких офицеров, Рудольф совсем воспрянул духом и наотрез отказался от постельного режима.

— Через неделю я пойду в бой, — заявил он врачу. — На Банска-Быстрицу!

Встретил майора Станека в назначенном бабичкой Мирославой месте член национального Совета Лацо Газдичка. Он привел офицера в лесной домик. Представление Станека о партизанах сразу же изменилось — здесь не было ни одного угрюмого, обросшего «дикаря» с кривым автоматом в руках, какими изображались партизаны в немецких и гардистских газетах. В большой комнате за длинным столом сидели трое советских и пятеро словацких офицеров, а также несколько человек, одетых в гражданское.

Станек с достоинством отдал честь. Все встали. Русский капитан вышел ему навстречу, пожал руку, представился:

— Егоров, командир партизанской бригады.

— Капитан Егоров — грдина, — от себя добавил Газдичка по-словацки и тут же пояснил по-русски: — Герой Совьетского Союза.

Егоров смущенно улыбнулся и сел на свое место. А майор Станек, округлив большие голубые глаза, спросил: неужели в Советском Союзе так много Героев, что их забрасывают даже в тыл врага?

— Насколько нам известно, вы, господин майор, неплохой охотник, — заметил один из русских, невысокий, широкоплечий человек с черными усами и не менее черными проницательными глазами.

Майор посмотрел на него с опаской. Что этот человек еще знает о нем и откуда?

— Так, если бы вы перебили всех волков, забравшихся к вам во двор, — продолжил усач, — то за ворота уже не вышли бы? Даже если бы там на ваших глазах терзали соседа?

Станек побежденно развел руками и, садясь на предложенный ему комбригом стул, сказал с загадочной улыбкой, что у него нет соседа, зато соседка Анджела — такая очаровательная вдовушка, к тому же сказочно богатая… Прежде всего он бросился бы на волков, угрожающих ей!

Шутка была принята. Все засмеялись. А усатый еще и добавил, что, судя по тому, как нежно господин майор произнес имя своей прекрасной соседки, он, чего доброго, совсем бы забыл о своем дворе и остался ее телохранителем даже после изгнания волков.

— Телохранитель! — уже совсем оживленно подхватил майор. — О, да! О, да! Телохранитель! Но такое тело не легко было бы охранять!

В веселом смехе растаял последний ледок официальности.

Удивительно! Вокруг заместителя начальника гарнизона Банска-Бистрица были люди, которых майор еще утром считал врагами. А чувствует он себя здесь как дома. Нет той сковывающей напряженности, которую Станек ощущает каждый раз, как попадает к своему начальству. Нет и высокомерия, свойственного немецким офицерам, которые всегда подчеркивают свое превосходство над людьми другой национальности.

Вот этот капитан, назвавшийся Егоровым, у себя на родине, пожалуй, более заслуженный человек, чем любой словацкий генерал тут. А держится со всеми, как с друзьями. Может, этим и берут русские?

— Вы что-то задумались, господин майор, — сказал Егоров вполголоса и спросил, знает ли Станек последнюю сводку о положении на фронте.

— Только официальную, — ответил гость.

— Значит, липовую, — заметил один из партизан.

Майор не понял его. Тогда сидевший по правую руку Егорова могучего сложения словак в светло-синем костюме пояснил, что значит это слово у русских.

Станек согласился, что их официальная сводка всегда бывает «липовой», в этом он убеждался много раз, слушая тайком свой радиоприемник.

— Они даже офицерам не разрешают слушать радиопередачи? — удивился Егоров и тут же сделал вывод, что если так, то дела словацких вояк совсем плохи. — Товарищ Газдичка, — попросил он соседа, — дайте майору вчерашнюю сводку.

Газдичка развернул перед Станеком листовку, еще пахнущую свежей типографской краской.

— Как видите, Красная Армия у ворот Словакии, но она, как таковая, нам не нужна, — деловито заговорил Егоров. — Мы идем по следу врага, которого должны настичь и уничтожить, где бы он ни скрывался. — Ваше право открыть нам ворота или еще крепче подпереть их изнутри.

— Как бы мы их ни запирали, вы войдете, потому что нашу страну фашисты хотят сделать своей крепостью! — ответил Газдичка вместо майора.

— Мне хотелось бы знать ваше мнение, господин майор, — обратился Егоров к гостю. — Кто победит в этой войне?

— Исход ясен еще со дня Сталинграда, — откровенно высказался тот.

— Ну а что вы думаете о своей личной судьбе?

Станек грустно вздохнул.

— Вы-то не немец и, насколько нам известно, вовсе не убежденный фашист. Зачем же вам разделять их судьбу? — Егоров поднял палец. — Да, вы не убежденный фашист, хотя и держите на столе портрет фашистского идола.

Майор густо покраснел.

— Подарок начальства за маленькую услугу на охоте.

— Мы не виним вас ни в чем, — успокоил его Егоров. — Речь пойдет не о прошлом, а о будущем. Вы можете сейчас завоевать у своего народа право после разгрома фашистов остаться на родине, не разлучать с нею своих детей и жену, родители которой, конечно же, из родного дома не поедут следом за вами.

— Вы сможете остаться в той же должности, — добавил Газдичка. — Если не выше!

— Что вы мне предлагаете? — откинувшись на спинку стула, спросил Станек. — Измену?

— Наоборот, верность! — не задумываясь, возразил Егоров. — Верность своему народу! Вы должны остаться до конца со своим народом. Делать то, что делает он. Это не измена, а верность, дело чести каждого воина. Народ Словакии поднимается на борьбу с фашизмом. Армия Словакии пока что на стороне врагов своего народа, значит, она служит фашизму. Если б вы знали, сколько приходит к нам каждый день словаков, чехов, мадьяр, просятся в партизанские отряды! Но всех мы не можем взять. Не хватает оружия, боеприпасов, продовольствия.

— С чего я должен начать? — спросил Станек, все еще грустно глядя перед собою.

— Я перечислил, чего у нас не хватает, — сказал Егоров и тут же уточнил: — На первый раз нам нужно с полсотни винтовок, два-три пулемета и хотя бы несколько ящиков гранат.

— Вы очень бережливы, пан капитан… — Майор загадочно улыбнулся. — Если в отношении меня и семьи сдержите обещание всем сохранить жизнь, то получите гораздо больше.

— В отношении вас мы свое слово сдержим, хотя бы потому, что руки ваши не замараны кровью своего народа, — заявил Егоров.

— Вы и это знаете?

— Было бы иначе, мы с вами сейчас не беседовали бы, — вмешался в разговор Газдичка. — Скажите, сколько дней вам нужно для подготовки к нашей первой деловой встрече?

— Вся трудность в перевозке. Никому из шоферов я не могу доверить такое дело. А то бы можно и завтра кое-что перебросить.

Газдичка сказал тихо:

— Все поручите вашему личному шоферу.

— Яну?..

— Только ему.

— Но ведь его брат в Глинковой гарде! Это просто невероятно!

— Положитесь на нас. Кстати, брат Яна поможет вам, если кто-то вас заподозрит в связи с нами… Он же позаботится и о вашей семье.

Майор удовлетворенно улыбнулся. Поняв, что разговор окончен, он стал прощаться.

Вошел часовой. Чтоб не мешать Егорову, доложил начальнику штаба, что пришел очень древний старик, просится к «самому командиру».

— Он, наверно, слепой, потому что привел его за руку мальчишка, — уточнил часовой.

— Я ж говорил тебе, что у нас здесь не департамент, пускай ко мне всех без всякой задержки, — услышав это, напомнил Егоров часовому, еще не отпуская руки майора. — Веди старика, а мальчика пусть пока накормят. — А майору сказал: — Если у вас есть еще минутка, задержитесь, может, это интересно и для вас.

Тот согласно закивал и стал в сторонку.

Часовой тут же ввел высокого, невероятно худого старика, одетого в длинное пальто, такое же серое и выцветшее, как его лицо с едва заметными остатками бороды и усов. В правой руке он держал большую тяжелую валашку, еще более древнюю, чем сам. Валашка его совсем не походила на те, какие делают теперь для туристов. Это был скорее всего топорик, набитый на черный и, видимо, тяжелый длинный черенок.

Высоко подняв голову, старик стоял молча у входа, где его оставил часовой. Казалось, он прислушивается к чему-то.

— Кто тут старший? — протянув руку вперед, наконец произнес старик.

Егоров поспешно подошел к нему и повел на свое место.

— Садитесь, отецко, вы устали. Я тут за старшего, говорите.

— Теперь мне больше спешить некуда, — не садясь, заявил гость. — Я пришел по делу. Мне надо говорить с самим Героем Советского Союза Егоровым, — задребезжавшим, как треснувший чугун, голосом сказал пришедший.

— Это я и есть. — Егоров стоял перед стариком по стойке «смирно», как перед своим главным начальником.

Пришелец с минуту молчал, точно был зрячим и всматривался в лицо человека, к которому шел, видимо, издалека. Потом положил одну руку на плечо комбрига, оказавшегося ниже его самого на целую голову, и радостно спросил:

— Значит, ты и есть грдина Егоров? Товарищ? — Он помолчал. — Ну, тогда слушай… Шел я к тебе целую неделю. И много слышал о делах твоих, очень много. Давно я не вижу солнца. Но как узнал о твоих делах, стало светло на душе моей, как в детстве, когда я видел день. Спасибо тебе, чловьече! — Старик выставил вперед тяжелую черную валашку, на которой были видны желтые кривые ручейки, вычерченные временем; топорик, вероятно, недавно наточенный, сверкал холодно и строго.

«Такой валашки я не видывал даже в музее», — подумал майор Станек.

— Товарищ! Принес я тебе это оружие. Не удивляйся, что оно старое. Мой прадед завещал деду, дед завещал отцу, отец наказывал мне… Хранить его, пока не появится на земле нашей тот, кто поведет народ в бой за правду! — Обеими руками старик протянул валашку. — Возьми, товарищ. Такими сейчас не воюют, я знаю. Но этой валашкой однажды пробовали добыть нам свободу. Это валашка самого Яношика!

Все, кто был в помещении, встали. Взволнованный Егоров с благоговением взял валашку Яношика.

— Отецко, спасибо! Спасибо, отецко, — сказал он торжественно, передавая валашку комиссару. — Мы будем хранить ее, как символ борьбы за свободу!

Видя, с каким удивлением смотрит на все это Станек, Мыльников сурово произнес:

— Надеюсь, господин майор, вы понимаете, что это значит для нас. — И добавил: — Это дороже всего того современного автоматического оружия, которое сможете дать нам вы.

— Да, — кивнул тот. — Народ моей страны с вами.

— Если вы это понимаете, то нам и в будущем будет с вами легко сотрудничать, — заметил Ржецкий.

И тут снова заговорил старик:

— Первые тропки к народному счастью прокладывал Яношик. Трудно ему было. Не знал, с чего начать, чем закончить. Вот по его тропам и наши коммунисты пошли. Да одним им тоже нелегко! Страна у нас маленькая, как деревня, в которой видна улица от начала до конца. Без помощи братьев русских не справиться им с врагами. А врагов у нас больше, чем нас самих. Вот почему и двинулся в горы народ. Верят вам словаки. Верят и надеются на вас.

Когда майор ушел, Газдичка поинтересовался у Егорова, почему они повели беседу без Смиды, как планировалось.

— Прошу прощения, Лацо, что самовольно изменил наш план, — отвечал Егоров. — Увидел я этого белолицего пана и на ходу перестроился. Видишь ли, с одной стороны, мы с тобой были правы, когда надеялись, что товарищи из коммунистического подполья побеседуют с паном с большей пользой для дела. С другой стороны, мы не учли классовой сущности этого дела. Майор-то — сын богача. С коммунистами у него свой, особый счет. А мы, партизаны, для него прежде всего антигитлеровцы, бьем-де фашистов и только. Глядя на нас, он не очень-то задумывался о послевоенной судьбе своего класса. Вот ведь выпрашивал помилование только своей семье! А с работниками коммунистического подполья он говорил бы по-другому. Совсем по-другому. Так что пусть и этот майор и другие, такие, как он, да и вся тисовская клика меньше всего знают о внутренних силах Сопротивления, о деятельности своих коммунистов.

В сорока километрах от Братиславы Богуш сбросил свой мотоцикл в речку и в знакомом лесу без труда нашел старый дуб, место будущих встреч с Петрашем. Но только он приблизился к знакомому дереву, как позади услышал чьи-то быстрые шаги. К дубу бежал Петраш. Без шляпы, расстегнутый, с окровавленной рукой.

— Петро! Что случилось?

— Ой как хорошо, что я тебя нашел! Идем к моему мотоциклу. Я его в глубь леса загнал.

— Директор предал? — направляясь за другом, нетерпеливо спросил Богуш.

— Шофер!

— Да что ты! — не поверил Богуш. — Такой неприметный. Ни рыба, ни мясо.

— Это мясо оказалось гестаповским доносчиком, — отирая мокрый лоб, заявил Петраш. — Но теперь он отслужил!

— Как же ты догнал меня?

— Ты на дамской «яве», а я на «зброевке»!

И Петраш вкратце рассказал о случившемся.

Как только Богуш уехал, хозяин повел Петраша обедать. Вошли в столовую, где уже сидел шофер. Петраш не обратил на него никакого внимания. Шофер и шофер.

Поравнялся с ним, а тут как раз горничная несет супницу. Петраш посторонился и очутился совсем рядом с шофером. Тот вдруг выхватил свой пистолет, наставил на партизана и толкнул его к телефонному столику. По пути вынул из кармана Петраша пистолет и начал набирать номер телефона.

Хозяин закричал в панике:

— Что это значит?!

Но шофер не ответил. Тогда хозяин схватился за сердце и исчез в другой комнате. Появился он уже с охотничьим ружьем, из которого и убил шофера.

— Спасло от погони то, что номер был занят. А то бы виллу уже окружили и с собаками нашли по следу, — закончил Петраш.

— Ну а сам-то хозяин потом что?

— Что ж ему оставалось делать? Схватил чемодан, посадил в машину жену. Горничная села за руль и укатили. На меня он только глянул, как на заклятого врага. Ну а я завел мотоцикл и — сюда!

— Да-а, сорвалось такое дело, — пожалел Богуш.

— Все из-за этого фарара! — чувствуя себя виноватым, сказал Петраш. — Если бы я не попался ему на глаза…

— Ну как ты мог не попасться! — оправдывая друга, возразил Богуш. — Ты и так сумел два раза увильнуть от встречи с ним. Хорошо хоть что ты его сразу узнал… Вот как теперь быть с Боженой?

— Да ей-то что? В городе появилась не с нами. В гимназии мы с нею на виду у других не встречались. Думаю, она вне подозрений. Теперь важно поскорее вернуться в отряд и обо всем рассказать. Может через Божену что-нибудь сумеют в Братиславе еще сделать.

Подошли к большому мотоциклу, на котором приехал Петраш. Проверяя бачок с бензином, он вспомнил вслух, что президент Тисо выпросил у немцев две дивизии для расправы с горными хлопцами, что каратели уже где-то в пути и что можно даже не успеть сообщить об этом партизанам.

— Откуда ты это взял? — не поверил Богуш.

— Жена директора проболталась. Он ее толкает в машину, а она: «Никуда я не побегу из родного дома! Ты же утром сам сказал, что президент выпросил у немцев две дивизии на уничтожение партизан! Зачем ты убил этого гестаповского дурака? Я раньше тебя все о нем знала…» А он ей: «Садись, дура. Знала раньше и молчала! Русские все равно немцев прогонят…» Видишь, даже он верит, что мы победим!

— Петраш, чего ж ты сразу об этом не сказал! — упрекнул его Богуш. — Мы целых полчаса потеряли! Ведь об этом надо скорее сообщить партизанам.

— Не горячись, дружище, — остановил его Петраш. — Не можем мы, как зайцы, сорваться и бежать. Надо все обдумать. Пешком мы шли сюда неделю. И туда надо столько же. При очень быстрой ходьбе — пять дней. А каратели могут оказаться там уже завтра.

— Что же делать?

— Вся надежда на него! — хлопнул Петраш по никелированному бачку мотоцикла, в котором отражалось закатное солнце.

— Ты что! Нас у первого же шлагбаума остановят!

— А мы деревенскими дорогами.

— Но как мы с мотоциклом переберемся через Ваг?

— Мы сейчас на Песчаны. А там у меня есть знакомый рыбак. Ведь это мой путь из концлагеря!

— Ну, если так, поехали. Заводи!

Мотор взревел, и мотоцикл, повиливая по лесному бездорожью, стал пробираться к дороге. На опушке леса остановился.

Богуш залез на дерево и осмотрел дорогу до первой деревни, видневшейся в сизой дымке вечернего тумана. Она была пуста, как всегда после заката солнца.

Через несколько минут друзья по проселку проскочили эту первую деревню и умчались дальше.

Мимо одной деревни они ехали по довольно густому труднопроходимому лесу, где часто приходилось тащить мотоцикл вдвоем. Возле двух деревень мотоцикл провели с выключенным мотором.

Взошла луна, осветила дорогу. Где-то это помогало, а где-то мешало…

Богуш умел водить только «Яву». А мотоцикл, на котором они ехали сейчас, раньше видел лишь издали. Поэтому он внимательно присматривался к тому, что делал Петраш: как переключал скорость, как тормозил, как сбавлял или добавлял газ. Он так увлекся этим делом, что не обратил внимания на предупреждение Петраша: ведь сейчас они вынуждены будут проскочить деревню прямо по улице, потому что здесь нет объездных путей.

Деревня была невзрачная, маленькая и, видать, бедная. Такие деревни гардисты с жандармами обычно обходили.

Выстрел! Второй!

На середине дороги, под большой электролампой, освещающей половину улицы, как из-под земли появились два патрульных. Один стрелял вверх, другой угрожающе направил автомат прямо на мотоциклиста.

— Богуш! — крикнул Петраш. — Стреляй!

Тот и так уже целился из пистолета в автоматчика.

Петраш включил фару и светом во много раз ярче того, который освещал улицу, на мгновение ослепил патрулей. А в пяти метрах от них вильнул влево, чтобы объехать. Они этого не ожидали, но сразу же повернулись в сторону мотоцикла. В одно и то же время раздалась автоматная очередь и выстрел из пистолета.

Богуш, весь перевесившись вправо и отклонившись назад, стрелял и стрелял. Один гардист упал. Но второй еще раз дал очередь по мотоциклу. И тут мотоцикл вдруг заюлил по дороге, свернул с шоссе и остановился, урча и пофыркивая.

— Петраш! — не своим голосом закричал Богуш.

— Ничего, ничего, сейчас поедем, — простонал в ответ Петраш, но тут же выпустил руль и бессильно повис на нем.

— Куда тебя ранило?

— Рука, рука…

К патрулям, оставшимся всего лишь в километре от мотоцикла, уже бежали другие.

Богуш вырвал перед своей рубашки, туго завязал окровавленный локоть друга, потом помог ему пересесть на заднее седло, а сам взялся за руль.

— Говори, что тут делать.

— Газу дай больше. Так, так, — подсказал Петраш. — А теперь вон ту ручку ставь против цифры один. Первую скорость…

Враги уже подняли стрельбу вдоль улицы. Где-то завыла автомашина.

Богуш включил первую скорость, и мотоцикл строптивой лошадью рванул с места в карьер, как это бывает обычно у того, кто впервые берется за руль незнакомой машины.

— Переключай на вторую…

Мотоцикл быстро развивал скорость.

— Третью.

Сзади показался грузовик, который настигал их. Богуш мало-помалу освоился, повел мотоцикл ровнее. Но когда миновали последний дом, сильные фары грузовика словно клещами обхватили своим светом беглецов. Уже слышны были крики солдат, сидящих в кузове:

— Стой! Стой! Стой!

Свернуть бы с дороги, да везде глубокие кюветы. Наконец, лесная тропинка. Богуш обрадовался ей, как родной матери, вышедшей навстречу. Круто свернул с дороги, вырвался из плена света.

Тропинка шла прямо, мотоцикл мчался по ней на третьей скорости. Но вот она круто повернула, и Богуш, ничего не успев сделать, врезался в сосну. Оба полетели в траву.

— Петраш! — Богуш подхватил друга под руку. — Бежим скорее.

Поднялась стрельба, как на передовой линии фронта. Лес осветили ракеты, которые полетели в небо одна за другой.

— Они нам помогают бежать. Без ракет было бы темно, а то как днем, — нашел в себе силы пошутить Богуш.

В момент падения с мотоцикла грудь Петраша пронзила жгучая боль. И теперь она мучила его где-то в середине, в самой глубине. Точно кто-то пооборвал ему внутренности. Но он ничего не говорил другу. Да и не до того было: по лесу с громким криком и стрельбой бежали преследователи.

— Стой, Богуш! Мы бежим и не думаем, куда, — остановился Петраш. — Они углубляются за нами в лес. А мы давай двигаться вот так, параллельно дороге, с километр. Потом выберемся на опушку и спокойно пойдем себе вдоль дороги. Я всегда так делал, если приходилось от кого-то удирать.

Когда добрались до опушки леса, откуда были только чуть слышны крики уже уставших преследователей, стало совсем светло. У ручья, в гуще молодого березнячка, сели.

— А теперь посмотрим, что тут у меня в боку, — стараясь скрыть свою тревогу, сказал Петраш.

— Ты в бок ранен? — встревожился Богуш. — А мне ни слова!

— Да что толку говорить? Я заткнул тряпочкой рану, но чувствую, что кровь идет.

Петраш начал снимать рубашку.

— Сколько километров осталось до Прашивой? — спросил он, не глядя в глаза друга.

— Да ты не думай сейчас об этом. Надо тебе перевязку сделать, отдохнуть…

Но Петраш отрицательно качнул головой. От его печального взгляда Богушу стало жутко. Первый раз он видел друга таким осунувшимся.

— Вот она куда попала, — Петраш показывал рану под ребром.

Побелевший Богуш смотрел на маленькую ранку, из которой беспрерывно сочилась кровь.

— Тут-то еще ничего. Да внутри что-то очень больно мне, — пожаловался Петраш. Заметив на щеках друга слезы, постарался его успокоить. — Да ты что? Я живучий, как кошка! Вот сделаем перевязку и пойдем. Ночью будем там.

— Надо сначала хлеба достать, — вздохнул Богуш. — Голодный ты не дойдешь теперь. — Он говорил о еде, а думал только о медицинской помощи, да о добрых людях, у которых можно было бы оставить Петраша…

— Дойду. Давай только сначала полежим немного, отдохнем.

Богуш туго завязал рану Петраша своей рубашкой. Потом дал перевязать себе руку, которую оцарапала пуля и, напившись воды, они легли на траве.

Недалеко, может быть, всего в полукилометре, носились по лесу автомашины и мотоциклы.

— Петраш! — Богуш приподнялся. — Автоколонна! Может, это уже та дивизия?..

— Идем, Богуш, идем!

— Но ведь тебе очень плохо. Я найду людей, оставлю тебя у них. Ты же знаешь, каждый крестьянин спрячет и поможет…

— Нельзя, нельзя, Богуш, — сцепив зубы от боли, ответил Петраш. — Мы должны сообщить нашим.

— Так я один доберусь!

— Нет, Богуш. Если попадешься, убьют тебя…

— Не попадусь. Я лесом пойду.

— Пойдем вместе. До конца вместе!

Лишь в полночь друзья добрались до первого перевала Горного Штурца. За ночь они надеялись прийти в отряд, но вот уже рассвет, а они еще на полпути от места перестрелки.

Петраш уже еле шел. Богуш предлагал достать коня. Но оба рассудили, что только время зря потеряют. В одной деревне им дали молока, хлеба и яиц. Петраш выпил молоко, потому что его мучила жажда, а от хлеба отказался.

— Идем, Богуш, идем! — то и дело повторял он.

Когда утро осветило почерневшее лицо, впалые, как у мертвеца, глаза и заострившийся нос друга, Богуш совсем испугался. На вторичное предложение остаться где-нибудь у надежных людей Петраш даже обиделся.

Что было делать! Приходилось идти дальше, выбирая самый короткий, путь по горам, густо поросшим лесом.

Наконец миновали последнее опасное место, железную дорогу, которая вилась по головокружительным скалистым обрывам. Когда уже пересекли путь и стали углубляться в лес, заметили человека, бегущего по шпалам. Он был во всем черном — не то железнодорожник, не то шахтер. Когда приблизился, друзья заметили у него за поясом топор, а на плечах темное шерстяное одеяло.

— Хлопцы, погодите! Хлопцы! — тяжело дыша, замахал он рукой и стал озираться по сторонам.

Петраш остановился под большой сосной, за которой поднимался в гору густой хвойный лес. Богуш остался ждать незнакомца, не доходя до дерева. Тот больше не бежал, шел размашистым шагом и отдувался так, что впалые, серые от въевшейся угольной пыли щеки работали, как кузнечные мехи. Он дружелюбно протянул руку Богушу и сказал радостно, будто сообщил свою известную всему миру фамилию:

— Мор го![5]

Богуш удивленно вскинул брови, но живо ответил:

— Мор го!

Тогда и Петраш шагнул к ним:

— Товарищ! Товарищ… — Он зашатался и, если б человек не подхватил его, упал бы навзничь.

Петраш потерял сознание.

— Как тебя звать? — спросил человек Богуша, бережно опуская раненого на траву.

Тот назвал свое имя, держась в кармане за пистолет.

— А я Климент Ржезак, кочегар, на паровозе работаю. Вот вода, дай ему напиться, а я… — не договорив, Ржезак пошарил глазами по лесу и двумя взмахами топора срубил тонкую сосенку, потом вторую. Приволок их и начал обтесывать.

— Сделаем носилки из этого вот одеяла и понесем, — говорил он, работая с быстротою умелого плотника. — Сейчас догонит меня еще один товарищ.

Богуш тревожно посмотрел в глаза кочегара и снова сунул руку в карман. Ржезак заметил это.

— Ты не бойся. Мы простые рабочие. Гардистов ненавидим так же, как и вы. Ночью узнали, что эти черномундирники охотились за мотоциклистом. Вот и пошли почти все разыскивать вас.

— Зачем? — тихо спросил Петраш, открывший глубоко запавшие глаза, обрамленные кругами.

— Лежи, лежи, товарищ, — попросил Ржезак нежно, по-отцовски. — Зачем мы пошли? Для того, чтоб помочь вам.

— Спасибо! А что у вас на станции делается?

— Да что ж! Наехали солдаты с немецкими офицерами. Эсэсовцы. — Кочегар прикрепил край одеяла к палке. — Шепчутся, что их полк движется прямо на Прашиву, против партизанов.

Петраш приподнялся на локте:

— На чем они туда отправятся?

— Кто это может знать? Наверное, на авто.

— Неужели ваши товарищи не догадаются сообщить партизанам?

— Думаю, что коммунисты это сделают.

— Товарищ! — Петраш, превозмогая бессилие, встал, сурово сдвинул брови. — Товарищ, если ты настоящий рабочий человек, если ненавидишь фашизм, ты сделаешь то, о чем я попрошу. Оставь нас. Мы дойдем сами. По крайней мере, Богуш дойдет. А ты… Немедленно отправляйся на берег Грона, в сторону Банска-Бистрицы. Там люди укажут дорогу к партизанам. Сообщи о том, что замышляют гардисты и эсэсовцы.

Ржезак бросил свою работу.

— Но ведь вам надо помочь! — умоляющим голосом сказал он Петрашу.

— Я — это только один человек. А там тысячи. Там судьба всей Родины. — Он помолчал. — Чтобы помочь мне, нужны бинты… И надо нам забраться на этот перевал…

— Как раз по пути! — обрадовался кочегар, снова ухватившись за носилки.

Тут прибежал второй рабочий, такой же засаленный, видимо, не успевший еще умыться. Он с радостью сообщил Ржезаку, что достал все необходимое для перевязки. И, даже не здороваясь, раскрыл перед Петрашем маленький чемоданчик с медикаментами.

— Мы так и думали, что вас ранили в этой перестрелке. Пуля у вас осталась внутри?

— Да, — ответил Богуш за друга.

— Пусть ложится на носилки, унесем подальше от железной дороги, а там сделаем перевязку.

Вскоре на пути им попался еще один железнодорожник, совсем молодой парень, которому Ржезак передал то, о чем просил Петраш. Парень сразу же взялся за носилки. А сам Ржезак, простившись с Петрашем и Богушем, быстро направился в село, где надеялся найти какой-то способ связаться с партизанами.

СИГНАЛ К ВОССТАНИЮ

До августа 1944 года правители Словакии собственными силами расправлялись с теми, кто не покорялся новому режиму. Карательные отряды составлялись обычно из жандармов или гардистов, и лишь изредка из солдат регулярной армии, руководимых словацкими офицерами.

Но на этот раз в карательной экспедиции, остановившейся на маленькой железнодорожной станции, только солдаты были словаки, а все офицеры, начиная от взводного командира и до полкового, — немцы, эсэсовцы. Сами немцы едва ли понимали настроение солдат чуждого им народа. Зато сразу же прекрасно поняли его рабочие. Воинская часть не успела еще расквартироваться, а железнодорожники уже знали, куда и зачем она идет.

Кто по заданию организации, которая тайно вела подрывную работу, кто по движению собственного сердца — многие в тот день сделали хоть что-нибудь для того, чтобы партизаны узнали о грозящей им опасности.

Где-то по задворкам собирались по двое, по трое и тихо, но горячо обсуждали последние события. Словом, весь поселок оживился, хотя постороннему человеку трудно было это заметить, потому что улицы стали, наоборот, малолюдны. Случайные прохожие ходили по самому краешку тротуаров, а при виде немецкого офицера сворачивали в первый попавшийся двор.

Настоящая жизнь кипела только за поселком, на дороге, по которой карателям предстояло ехать к месту боевых действий. Но и там опять-таки ничего особенного в глаза не бросалось. Изредка, может быть, раз в час, проходила туда или сюда грузовая автомашина. В полдень приехала легковая. Сидевшие в ней жандармы боялись партизанского обстрела откуда-нибудь из леса, который грозно обступил дорогу с обеих сторон, но не встретили ни души. Даже виадук — это самое опасное место миновали благополучно. А только они скрылись, на виадуке появился человек в рабочей одежде, с биноклем в руке.

— Продолжайте! — скомандовал он кому-то, находившемуся внизу, под виадуком, и, приставив бинокль к глазам, стал всматриваться вдаль.

Со стороны станции послышался стрекот мотоцикла. По мере приближения к виадуку мотор пел все выше и протяжнее, как ветер в трубе. Наблюдатель даже заслушался: любил он песню мотора, будь то автомобиль или мотоцикл, ненавидел только рев бомбардировщика. Вот показался и сам мотоциклист, по виду он такой же рабочий, как наблюдатель. Но удивительно! Грузовик с гардистами этот наблюдатель пропустил. Жандармов в легковой машине не тронул. А своего…

— Эй, стой!

По знаку наблюдателя из-под сосны вышел чумазый человек с пистолетом в руке.

— Ржезак?! — удивленно спросил наблюдатель мотоциклиста. — Ты куда это? На чьем мотоцикле?

— Мотоцикл, попросту говоря, увел, — ответил Ржезак, сидя на нем и ногами упираясь в асфальт. — А вот куда… Не знаю даже, как это тебе объяснить, Кветко.

— Уж, я думаю, что не немцы тебя послали в разведку, — усмехнулся Кветко.

Ржезак посмотрел в глаза товарища по работе и заговорил торопливо:

— Хоть ты не коммунист, как и я, но мысли-то у нас, я вижу, одинаковые, он кивнул на работу людей под виадуком. — Ты слышал о тех двух мотоциклистах?

— Конечно.

— А я видел их и даже перевязал одного.

— Ну? — Здоровый, крепко сложенный Кветко обеими ручищами схватил за плечи Ржезака. — Где они? Что с ними?

— Постой, медведище, задушишь! — взмолился, щуплый от природы, Ржезак. — Они ранены. Их мы отправили к врачу, а меня они послали в другое место…

— Понимаю, сообщить о карателях! Тогда жми! Жми вовсю! Мы послали одного к партизанам, но не мешает и тебе поехать. Правда, еще пять минут, и ты не проехал бы уже здесь…

— Виадук взорвать хотите? — догадался Ржезак. — Правильно! Задержите их хоть на день.

Мотоцикл рванулся и, размахивая синим хвостом дыма, умчался. Только он скрылся за поворотом дороги, как раздался такой грохот, что по лесу потом долго еще раскатами весеннего грома неслось рокочущее эхо.

Развалины виадука перекрыли шоссе, как горный обвал речку.

А мотор мотоцикла пел свою песню. Кочегар подпевал ему. И думал о чем-то светлом, несегодняшнем. Наконец, глубоко вздохнул и громко сказал, точно перед ним были не сосны да ели, наперегонки бежавшие вдоль дороги, а стотысячная толпа:

— Эх, сумасшедшие! Хотят уничтожить партизан? Если уж такие, как агнец божий Кветко, потеряли терпение, то кто же теперь у нас не партизан?

— Дай посмотрю!

— Погоди, Фило. Я еще не успел навести как следует.

— Пока ты наводишь, кто-нибудь из офицеров заявится…

— Ну и что ж? Думаешь, сами они не смотрят?

— Не все. Есть и такие, что все еще верят в победу Гитлера, как слепые щенки.

— Смотри быстро, да передай Тадеушу.

Бинокль переходил из рук в руки уже по второму кругу. Каждому хотелось еще и еще прильнуть к окулярам, чтобы хоть на несколько мгновений унестись из тесного двора казармы туда, где веяло романтикой партизанской борьбы, где вольно, как ветер в Татрах, гулял дух Яношика.

К собравшимся в укромном уголке за казармой солдатам подошел еще один, только что сменившийся с поста.

— Горович тоже свой парень, — сказал сержант забеспокоившимся было товарищам.

— Ребята! — еще издали заговорщическим шепотом окликнул их Горович. — У всех солдат в казарме только и разговору, что о Прашиве, горе, на которой обосновался большой партизанский лагерь.

— Ты что ж, радио не слушал? — удивился Тадеуш, высокий угрюмый блондин. — Я так каждый день согласился бы дежурить, чтоб хоть на пять минут включить радио пана капитана и послушать Москву.

— Да я ведь не возле штаба дежурил сегодня, — начал оправдываться Горович. — Мост охранял.

Его подняли на смех.

— Охранял взорванный еще неделю назад партизанами мост!

— Ты что ж, боишься, чтоб партизаны не восстановили его?

— А ты не бойся. Партизаны знают, когда мост взорвать, а когда восстановить!

— Да! И если уж задумают восстановить, то, хоть тысячу Горовичей поставь, сделают свое, — убежденно сказал Тадеуш и смягчился: — На, читай, — он подал маленькую серую листовку.

— Товарищи!

Братья чехи, словаки; мадьяры и все граждане, населяющие Словакию!

— Да ты про себя читай, — остановил Горовича солдат, смотревший в бинокль.

— Нет, такое надо читать только вслух! — И он продолжал: — Красная Армия, а с ней и чехословацкая бригада генерала Свободы уже сражаются на восточной части нашей родины. — Горович крепко сжал кулак и потряс им перед головою. — Черт возьми! Братцы, неужели?!

— Ты скорей, а то нужно другим, — прервал его Тадеуш, лучший в батальоне стрелок. — И не так громко.

— Красная Армия идет на помощь нашему народу, стонущему под пятой кровавого Гитлера.

Словаки! В этой священной борьбе мы должны… — Содержание листовки так взволновало Горовича, что он не мог читать тихо, несмотря на уговоры товарищей. Лишь когда сержант предупредил, что зажмет ему рот, он перешел на шепот.

— Вот посмотри, — забрав прочитанную листовку, сержант дал Горовичу бинокль. — Полюбуйся, как этот праздник встретили партизаны.

— Не то что мы! — сердито буркнул Тадеуш.

— А кто вам мешал? — с досадой сказал сержант. — Листовки есть? Есть. Чего вам еще надо? Мы могли бы еще в июле уйти к партизанам…

— Так и надо было сделать, — откликнулся Ладо. — В общем, вы как хотите, а я сегодня же буду там! — Еще раз посмотрев на гору, он отправился в казарму.

— И я с тобой! — не отрываясь от бинокля, кинул ему вслед Горович.

Ему как опоздавшему позволили смотреть дольше всех. Он уже чувствовал, что надо бы вернуть бинокль сержанту. Но как оторваться от той величественной картины на вершине Прашивой, которая открывалась перед ним?

А тут как раз взошло солнце — самое что ни на есть праздничное. Первые лучи его: осветили красное знамя, трепетавшее на горе. Оно запылало, как огромный костер, развеваясь на ветру. Казалось, будто бы сам Яношик стоит на утесе-великане и размахивает этим знаменем, сзывает своих шугайков — добрых словацких молодцов…

Не только солдаты, все жители окрестных деревень смотрели теперь на Прашиву с нетерпеливой надеждой. Прашива стала священной горой, символом борьбы за свободу и счастье.

На улицу Старе Гори, самого близкого к Банска-Бистрице местечка, где была партизанская застава, вышли почти все — и малые, и старые, даже те, кто до этого лежал в постели. Конечно, были и такие, которые жались возле своих домов, с тревогой оглядывались в предчувствии того, что скоро потеряют и богатство, и власть.

Но остальные говорили громко и весело, смеялись, пели. Да так пели, что голоса разливались по ущелью вокруг местечка, как Грон в половодье. С песнями молодежь уходила в горы к партизанам.

А вот еще где-то за местечком, со стороны Банска-Бистрицы, грянула дружная песня. Было ясно, что идет не менее роты. Если б это шли каратели, на заставе, которая теперь не дремала ни днем, ни ночью, уже подняли бы тревогу. Но никакой тревоги не было. Кроме того, песня была уже знакомой «Катюшей». Значит, все в порядке. Не только ребятишки, но и взрослые полезли на крыши домов, чтобы увидеть, кто же поет так задорно.

И вот показались вооруженные солдаты тисовской армии. Вел их начальник партизанской заставы, которого в местечке уже хорошо знали, — десантник Вацлав Сенько. За ним следовал сержант с красной ленточкой, наскоро пришитой к форменной фуражке. А уж потом чеканили шаг словацкие солдаты. На лицах их светились улыбки, точно война уже кончилась и они возвращались домой к родным и близким.

Люди двинулись им навстречу, оставляя середину улицы свободной. Местные парни с оружием, а то и просто с каким-нибудь самодельным палашом пристраивались сзади к колонне партизан. Старики молча шли за ними, и среди стариков самые древние в местечке — Налепка и Гайдаш. Когда поравнялись с магазином, где, как загнанные волчата, стояли сын владельца магазина и его друзья, Гайдаш — очень хитрый, лукавый старик — спросил их:

— А вы что ж не идете на Прашиву?

Ответа не последовало.

Карл Налепка с деланной укоризной посмотрел на Гайдаша — мол, ничего ты не понимаешь, и с едкой усмешкой сказал:

— Такие там не нужны. Туда слетаются только орлы!

Партизанские отряды росли и полнились. Казалось, вся жизнь из местечек переходит в горы. Там дни и ночи слышались песни, стрельба обучающихся военному делу новобранцев.

Все трудовые люди были готовы бросить свои обжитые дома и уйти к партизанам. В армии с большим трудом удавалось задержать солдат. И то лишь в том случае, если командиры тайно или открыто сообщали своим подчиненным о намерении высшего командования первой словацкой дивизии организованно перейти на сторону партизан, когда начнется всеобщее восстание. А что такое восстание вот-вот вспыхнет, никто не сомневался.

Лишь крупные буржуа, особенно немецкой национальности, каких в Словакии было немало, убегали в сторону Братиславы, где, как казалось им, поспокойнее. Они заваливали тисовское правительство и немецкое «представительство» жалобами и заявлениями, в которых требовали немедленно остановить партизанское движение в Словакии.

А словацкий национальный Совет уже вовсю по городам и селениям вел агитацию за партизан, за развертывание открытой борьбы с немецкими оккупантами. Благодаря усилиям этого Совета и коммунистов, теперь выходившим из подполья, партизанское движение в восточной и средней Словакии ширилось мощно и стремительно.

В западной же части страны было внешне «спокойней». Местность там более равнинная. В долине Моравы, да и в нижнем течении Вага, в основном поля богатых землевладельцев. Помещики притаились, не зная, куда податься, а малоземельные крестьяне, особенно рабочие горных районов, уже готовились к борьбе, но и здесь партизаны расширяли свою деятельность. Созданный еще в 1943 году в районе Батеваны партизанский отряд после гибели его организатора советского офицера Баранова лишь на время прекратил свою активную деятельность. Но после появления листовок, после дошедших сюда раскатов борьбы в Восточной и Средней Словакии, деятельность в нем снова оживилась, и он рос день ото дня.

К самой Братиславе «подселился» со своим неуловимым отрядом опытный украинский партизан Иван Диброва. Его люди укрылись в Малых Карпатах, высшая точка которых не более 600 метров. Оттуда диверсионные группы совершали свои налеты на военные коммуникации, немецкие гарнизоны, обязательные при каждом словацком гарнизоне, в каждом крупном городе.

Молодежь сама искала людей, способных руководить партизанским отрядом. Так вокруг Петраша Шагата и его друга Богуша, ушедших из Братиславы и не добравшихся до своих, за несколько дней собралась кучка вооруженных парней. Петраш еще лежал с плохо заживающей раной, а парни в рабочих спецовках уже пустили под откос немецкий эшелон и стали называть себя партизанами Шагата. К моменту выздоровления Петраша у него был отряд из шестидесяти хорошо вооруженных бойцов, среди которых выделялись опытные воины, солдаты словацкой армии.

В западную Словакию двинули свои отряды партизанские бригады Величко, Егорова, Белика. И все-таки партизанское движение тут не захватывало так все население, как там, восточнее Вага.

Начинать восстание в такой обстановке полуготовности было опасно. Но и сдерживать его в некоторых районах уже не было сил.

На совещании командиров самых популярных к тому времени партизанских бригад Егорова, Величко, Белика и других выступил один из руководителей Коммунистической партии Словакии, довольно молодой человек. Говорил он с глубокой убежденностью в правоте своих доводов. После его выступления самый юный и самый горячий из партизанских комбригов Петр Величко дал слово, что его бригада еще больше развернет агитационную работу, но боевых действий не будет продолжать до сигнала всеобщего восстания.

Заручиться такими обещаниями командиров бригад представителю ЦК было очень важно, потому что взятие небольших городов и местечек, к чему стремились некоторые партизаны, преждевременно разоблачило бы замыслы руководителей восстания и сорвало его.

Но после обстановка сложилась так, что отдельные партизанские командиры не могли сдержать своего слова и развертывали боевые действия.

Офицеры гарнизона Турчанского Мартина давно уже были в уговоре с командиром партизанской бригады Величко, располагавшейся всего в нескольких километрах от города. Натерпевшись от фашистов унижений, они рвались в бой, им не терпелось бросить службу в городе и уйти в горы. А тут подвернулся случай проявить себя.

В полночь начальника гарнизона Турчанского Мартина разбудил настойчивый телефонный звонок.

— Подполковник Перко слушает! — подняв трубку, он посмотрел на светящийся циферблат часов. Было два.

— Яро заболел. Нужна твоя помощь.

— Иду! — ответил подполковник и, не включая света, стал быстро одеваться.

— Тоно, что случилось? — тревожно спросила жена.

— Ничего, моя хорошая. Спи. Я скоро вернусь, — успокоил ее муж, тихо закрывая за собою дверь.

Яро — Ян Брезик, десантник комбрига Величко, прикомандированный к гарнизону для связи. Если сказали «заболел», значит, есть срочное дело.

Недавно подполковник установил с партизанами тесный контакт. Лучше он сам поведет своих солдат в бой против немцев, чем они поодиночке перебегут в партизанские отряды.

Брезик в условном месте ждал подполковника не один. С ним пришел человек в штатском. Сам же Ян был почему-то одет в форму железнодорожника.

Подошли к вокзалу. Человек в гражданском остался у дверей, а Брезик и Перко вошли в кабинет начальника станции. Тут Брезик и рассказал о последнем событии.

Железнодорожники сообщили партизанам, что через Мартин в скором поезде Будапешт — Берлин едет немецкая военная миссия из тридцати эсэсовцев во главе с генералом Отто. Есть предположение, что эсэсовцы перебрасываются в дивизию «Эдельвейс», чтобы начать борьбу против партизан в Словакии.

— Видимо, лучше будет, если партизаны сами займутся этой миссией, а не наоборот, — закончил свое сообщение Брезик.

— Ваш план? — спросил Перко, чувствуя, что кровь приливает к голове от волнения перед необычайным и, кажется, слишком отчаянным шагом.

— Снять миссию с поезда без шума, — ответил Брезик. — А как это сделать, давайте обсудим вместе.

Поезд с высокопоставленными пассажирами прибыл в три часа. По правилам военного времени станция не была освещена. Пассажиры или лежали на своих полках, или равнодушно выглядывали из окон вагонов.

Прошло пять минут — больше, чем положено стоять на этой станции скорому поезду.

Из второго вагона вышли два немецких офицера и быстро направились к одиноко возвышавшемуся на перроне начальнику станции.

— В чем дело? Почему поезд стоит? — раздраженно спросил один из офицеров — майор с черной повязкой на правом глазу.

Начальник станции, роль которого теперь исполнял Брезик, виновато ответил, что сигнала к отправлению он дать не может, пока рабочие не исправят путь.

— Почему у вас путь оказался неисправным именно тогда, когда едет генерал рейха?! — Майор, как дуло пистолета, устремил на него остекленелый левый глаз.

— Путь был все время исправным, а недавно партизаны разрушили дорогу.

— Далеко отсюда?

— В семи километрах.

— Какие приняты меры?

— Самые решительные — в час тридцать была послана военизированная бригада рабочих. И вот отправляется дополнительный вагон с рабочими и строительным материалом. Там оказался разобранным путь на целый километр. Везем шпалы, рельсы. — Он кивнул на паровоз, тащивший по третьему пути вагон и две платформы.

На платформах действительно были рельсы и шпалы. А в вагоне сидели переодетые в форму железнодорожников, вооруженные автоматами и гранатами французы из отряда Жоржа де Ланурье. По прибытии миссии на станцию французский отряд должен был выехать на всякий случай в сторону Жилины. А всю операцию на станции должны были провести солдаты гарнизона под командованием подполковника Перко и партизаны, переодетые в форму железнодорожников. В эту ночь на станции Мартин даже буфетчицу изображала партизанка.

Проводив глазами ушедший на ремонт дороги состав, немецкий офицер сказал, что начальнику станции нужно самому идти объясняться к генералу.

Брезик поправил на себе непривычную для него форму железнодорожника, передал свой жезл услужливо подбежавшему диспетчеру и нарочито робко сказал, что генерал требует объяснений.

— Не объяснений! — оборвал его майор. — А отправки поезда.

Диспетчер — командир партизанской группы, занявшей свои места внутри вокзала, беспомощно развел руками.

Что, мол, поделаешь. Но тут же поинтересовался, а нельзя ли попросить начальника гарнизона, чтобы на помощь рабочим послал солдат.

— Найн! — рявкнул майор и пояснил свое возражение тем, что, по его убеждению, каждый должен исполнять свои обязанности. Он высказал предположение, что для ускорения работ по восстановлению пути лучше всего выслать бригаду из гражданского населения. Но пусть этот вопрос решает сам генерал.

Еще раз оправив на себе непривычную форму, Брезик с трудно скрываемым волнением последовал за гитлеровцем. Волновался он потому, что очень переживал за судьбу ответственной операции, впервые за время войны порученной ему. На Украине в партизанском отряде Ян всегда «играл вторую скрипку» — то был вторым номером пулеметного расчета, хотя прекрасно стрелял, то помощником минера. Однажды даже с обидой заметил русскому командиру, что зря они так долго ему не доверяют.

— Да что ты, Янош! — искренне удивился тот. — Мы тебя просто бережем для Чехословакии. Там ты больше пользы принесешь! Подумай только что говоришь, разве после того, что ты сделал, можно тебе не доверять?

А сделал он для Красной Армии действительно много. Немецкая воинская часть, в которую привезли из Трнавы студента-лингвиста Яна Брезика, стояла на берегу Днепра в курортном поселке. Солдаты здесь охраняли гитлеровских генералов, отдыхавших после лечения в госпиталях. Однажды Ян попал в караул, охранявший домик, где жил какой-то немец, еще более важный, чем генералы, судя по тому, с каким подобострастием к нему относились. От горничной Ян узнал, что это крупный специалист по строительству военных укреплений.

И вот как-то ночью Ян увел инженера в лес, к украинским партизанам. Приняли они его радушно. Однако держали Яна под домашним арестом больше месяца. Наконец сам командир объявил ему благодарность. А немецкий инженер оказался очень полезным «языком», он прибыл в дом отдыха после инспектирования новых оборонительных сооружений на Днепре. Тогда это было очень важно знать командованию Красной Армии, потому что немцы уже отступали, однако на весь мир кричали о неприступности правого берега Днепра.

Правда, с наградой Яна получился маленький конфуз. Получив партизанскую медаль, он обратился к командиру диверсионной группы Петру Величко с просьбой обменять ее на медаль «За отвагу». Партизаны весело посмеялись, объяснив, что медали не меняются. А уж если ему так хочется, пусть идет с ними на задание и заслужит такую награду.

Ян Брезик считал, что медаль «За ведвагу» — так он переводил по-своему — это самая высокая награда и с радостью пошел с минерами. Величко намаялся с ним в этом походе — лезет напролом, не признает ни патрулей, ни минных полей, ни дотов.

Из первого похода Ян принес пулю в руке, ниже локтя. С месяц пролежал в партизанской санчасти. Но потом все же медаль «За отвагу» получил. Пользуясь своим знанием немецкого языка, он провел партизан в расположение немцев и помог выкрасть офицера. С тех пор его так и прозвали «немецким вором». Но и там он был все-таки проводником, а не командиром группы.

И вот теперь Ян Брезик на своей родной земле возглавляет сводный партизанский отряд в сложной операции «Военная миссия». А комбриг Величко только следит за операцией через связного, этого самого «диспетчера».

Да, на этот раз у Яна Брезика дело серьезнее всех предыдущих, и за все здесь отвечает прежде всего он сам.

«Перед генералом надо играть роль подобострастного верноподданного. Необходимо все слышать, видеть и все понимать. А главное притвориться очень плохо знающим немецкий язык».

К генералу пропустили только после того, как один из эсэсовцев бесцеремонно его ощупал в поисках оружия.

— Что у вас творится на пути? — напустился генерал на начальника станции.

Из доклада майора он уже знал о причине задержки поезда, поэтому не стал слушать объяснений, а продиктовал свой приказ:

— Ремонт дороги закончить за три часа, а не за восемь, как вы решили. Выслать дополнительную бригаду рабочих. Вызвать ко мне начальника местного гарнизона.

Через несколько минут перед генералом предстал невысокий уже полнеющий подполковник Перко. Генерал выдал и ему щедрую порцию упреков, а в заключение потребовал связать по телефону с Братиславой. Узнав, что телефонная связь также испорчена партизанами, взорвался.

— Что ж, вы решили держать меня в вагоне, пока не налетят советские бомбардировщики? — закричал он. — Где у вас бомбоубежище?

— Возле вокзала и на территории гарнизона, — пояснил подполковник Перко.

— Оставьте своего человека на случай воздушной тревоги, чтобы проводил нас до бомбоубежища, а сами, лично вы, господин подполковник, займитесь вопросом скорейшего исправления пути и телефонной связи.

Подполковник покорно откозырял и ушел, озабоченный тем, как выманить из вагона генерала и его свиту, вооруженную не только личным оружием, но и пулеметами и гранатами. Без ожесточенного боя здесь не обойтись. А этого не хотелось бы делать в окружении пассажиров из гражданского населения: могут быть невинные жертвы.

Всеми способами надо постараться убрать немцев из вагона.

Брезик предложил прибегнуть к помощи ложной воздушной тревоги.

Расчет его оправдался. Как только завыла сирена, немцы повыскакивали из вагона и в сопровождении жандармов-словаков направились в гарнизонное бомбоубежище.

От привокзального бомбоубежища генерал отказался, увидев, что туда с воплем и гвалтом хлынули выбежавшие из вагонов пассажиры, судя по одежде, в основном жители Чехословакии.

Ян Брезик тут же выставил «жандармов» — переодетых партизан. «Жандармы» выстроились вдоль всего пути, от станции до гарнизонного бомбоубежища, и не пускали гражданское население на дорогу. Генерал был не молодой, но, подгоняемый воем сирены, шел так быстро, что его свита почти бежала.

«Дружные, как борзые на охоте!» — невольно подумал Брезик, следовавший за гостями. На ходу он где жестом, где взглядом давал указания партизанам, одетым жандармами, кому куда перейти и что делать дальше.

«Жандармов» здесь оказалось больше, чем немцев. Но все немцы, кроме генерала, вооружены автоматами. А двое — один впереди, другой сзади — с ручными пулеметами на изготовку.

Генерал был так тесно окружен, своими подданными, что пущенная со стороны пуля навряд ли к нему бы пробилась.

— Эсэсманы поймали кого-то очень важного! — услышал Брезик голос пассажира с чемоданом, остановившегося за спиной одного из «жандармов».

— Не видишь — советского парашютиста, переодетого в форму гитлеровского генерала, — пояснила догнавшая его женщина с сумочкой в руке. — Только всех им не удастся переловить!

Действительно немцы, державшие на изготовку свои автоматы, больше походили на конвой, чем на охрану. Ян Брезик вынужден был подать знак одному из «жандармов», чтобы удалил этих разговорившихся некстати пассажиров.

У входа на территорию гарнизона, возле широко раскрытых ворот, немцев встретил подполковник Перко с двумя поручиками. Подошедшему к нему эсэсовскому майору с черной повязкой на глазу он первым делом доложил, что взвод солдат под командой его заместителя отправлен на ремонт дороги. Откозыряв, гостеприимным жестом указал путь к бомбоубежищу, у входа в которое выстроился взвод словацких солдат во главе с капитаном.

Одноглазый майор выслал вперед трех автоматчиков, видимо, для осмотра бомбоубежища.

Сирена продолжала завывать, предсказывая близкий налет бомбардировщиков. Тем не менее немцы остановились возле входа в убежище, не решаясь войти туда, пока не вернулись те трое.

Перко не знал, что ему делать. Основная часть группы нападения поджидала немцев внутри бомбоубежища. А что, если немцы не пойдут туда? Ведь это военные, видавшие виды люди. Они могут ждать налета возле входа в убежище: спрятаться можно даже под свист падающей бомбы, да и то если уж падает она прямо на тебя.

Эти сомнения подполковника Перко словно почувствовал оставшийся за воротами гарнизона руководитель операции Ян Брезик. Он трусцой подбежал к немцам. Остановившись перед одноглазым майором, доложил, что железнодорожная телефонная связь восстановлена и после отбоя воздушной тревоги генерал может поговорить с Братиславой или даже Берлином. Немец поблагодарил, добавив при этом, что если еще и дорога будет исправлена также быстро, то он, майор, перевесит ему на грудь один из своих орденов. И даже подмигнул при этом.

Заметив, что из бомбоубежища по двое, по трое выходят словацкие автоматчики и выстраиваются у двери, Брезик решил еще на минутку привлечь к себе внимание майора.

— Господин майор, есть еще один вариант быстро попасть вам в Берлин, — подобострастно заговорил он, якобы польщенный возможностью получить гитлеровский орден. — Если ремонту дороги помешают партизаны, можно отправить вас обратно в Будапешт…

— А наш поезд партизаны не пустят под откос? — снова зло прицелился своим левым глазом майор. — Уж они наверняка узнали, что мы тут второй час толчемся.

— Господин майор, я вам гарантирую безопасный проезд до Будапешта, — вмещался подполковник Перко.

— Каким это способом? — скептически прищурился майор.

— Вышлю роту автоматчиков на поезде, впереди которого пойдет вагон с балластом. А ваш состав последует за ним.

— Да, тут следует подумать о том, как выбраться из этой мышеловки, — заметил майор и направился к генералу.

Тот внимательно выслушал его. Остальные немцы при этом истуканами стояли вокруг своего генерала. Здесь они не держали так напряженно руки на оружии, как это было, когда шли к гарнизону. Но все равно автоматы у всех висели на груди, а пулеметчики прислонились спиной к каменной стене бомбоубежища и направили пулеметы на ворота, откуда можно было ожидать всякое.

Сирена вдруг умолкла. Немцы оживились. Некоторые даже заулыбались. И вот тут-то раздалось дружное:

— Хенде хох!

Самые благоразумные немцы быстро поняли, что стрелять в наставленные на них автоматы некогда, а бежать некуда — пуля догонит, и подняли руки. Но одноглазый майор так и взвился. Схватившись за пистолет, он крикнул подполковнику Перко:

— Что это значит?!

В ответ ему полсотни солдатских голосов еще более грозно повторило:

— Хенде хох!

Майор выстрелил и убил наповал первого попавшегося на глаза словака. И тогда у словацких солдат, помнивших строгий приказ не стрелять, до последней возможности пытаться взять немцев живыми, кончилось всякое терпение. Весь их гнев, накопившийся за годы фашистского произвола, вырвался смертоносным сокрушительным огнем.

Все тридцать эсэсовцев, чьи руки были обагрены кровью тысяч невинных жертв, они ликвидировали во мгновение ока.

— Трупы вывезти и закопать, — распорядился Ян Брезик. — В городе объявить военное положение. Всех, кто сочувствует немцам, изолировать. Эшелон с гражданским населением расформировать и строго проверить каждого пассажира.

— Товарищ командир, — обратился к нему подполковник Перко, — со стороны Жилины немцы могут послать карательный отряд.

— Не только могут, а обязательно пришлют, — ответил Брезик. — Но их к вам не пропустят французы. Там, где стоит отряд нашего друга де Ланурье, немцы не пройдут.

Утром на улицы Мартина вышли танки верных фашистскому режиму некоторых воинских подразделений. Партизаны Брезика сразу же взяли танкистов в плен. К полудню город был освобожден от немцев и гардистов.

Весть о взятии Турчанского Мартина была той спичкой, которой оказалось достаточно, чтобы пожар вспыхнул везде, где имелись хоть маленькие партизанские отряды.

Партизаны Средней Словакии стали спускаться с гор, занимать села и местечки, подбираясь к областным центрам и самой Банска-Бистрице — административному центру Средней Словакии.

Выслушав доклад министра внутренних дел Шане Маха о положении в Средней и Восточной Словакии, президент Тисо уставился на карту, разложенную перед ним на столе. Красными флажками там были обозначены города и села.

Румяное, сытое лицо президента ничего не выражало, и это больше всего удручало Шане Маха. Откинувшись на спинку плюшевого кресла, министр внутренних дел терпеливо ждал реакции на доклад. Самым страшным в своем докладе Шане Мах считал сообщение о красных флагах. Он дословно передал то, что услышал от летчика, пролетевшего вчера над селами в окрестностях Банска-Бистрицы, Ружомберка, Турчанского Святого Мартина.

Генерал Туранец, назначенный главнокомандующим, недолюбливал Шане Маха, поэтому сидел в отдалении и лишь изредка подкалывал министра внутренних дел, который «развел в горах партизан».

— Красных флагов теперь в Словакии больше, чем крестов на церквах и каплицах, — заметил он, когда министр закончил свой нерадостный доклад.

Однако же президент пропустил эту фразу мимо ушей. И заговорил совсем о другом, о более страшном: партизаны, захватили Поважье и Погронье — две речные долины, пересекающие всю Словакию с севера на юг, от Польши до Венгрии.

Вот это больше всего угнетало президента. Лицо его, как всегда, ничего не выражало. Но внутренне он был так удручен, словно это ему самому враги перерезали вены, и он истекает кровью, исходит последним дыханием.

Ведь Словакия выпала из гитлеровской игры. Ее нужно теперь объезжать через Польшу и Венгрию, чтобы поддерживать связь с фронтом. А зачем это фюреру? Он добавит еще две-три дивизии к двум, посланным на партизан по просьбе президента, и очистит Словакию и от партизан, и от ее беспомощного, никому теперь ненужного правительства. Посадит здесь своего гауляйтера и будет «орднунг».

Трон уплывал из-под холеного, тяжелого тела Йозефа Тисо. Последней надеждой был новый главнокомандующий. К нему и обратился президент с вопросом: что делать?

— Почему бездействует армия, когда у нее под носом лесные оборванцы оккупируют города и села?..

— Не бездействует, господин президент, а действует против нас! — как упрек министру внутренних дел бросил Туранец. — Свидетельство тому нападение на военную миссию и лояльность командующего первой словацкой дивизией подполковника Гольяна к партизанам.

Министр внутренних дел удивленно посмотрел на главнокомандующего.

— Откуда такие вести о Гольяне? — удивился Шане Мах, уязвленный тем, что не он сообщает об этом президенту.

— Уж, конечно же, не из вашего ведомства! — буркнул Туранец.

Президент посмотрел на Шане Маха тем кротким спокойным взглядом, за которым министр всегда угадывая роковой приговор главы государства, и, обратившись к Туранцу, спросил, как он собирается наводить порядок в Средней Словакии, станет ли дожидаться, пока партизаны возьмут и Банска-Бистрицу.

— Завтра же вылечу туда сам! — категорически заявил Туранец.

Слово «сам» у него прозвучало так, будто бы оно означало полный порядок, настоящий «орднунг».

На следующий день главнокомандующему вылететь в Банска-Бистрицу не удалось. Пришлось заняться не менее важными делами в самой Братиславе.

В столичном гарнизоне появились партизанские агитаторы. В дивизии, которая с часу на час ждала немецкого командующего, чтобы двинуться на партизан, как эпидемия, началось повальное дезертирство. Словацкие солдаты не хотели воевать со своими братьями, поднявшими знамена свободы, и перебегали в горы.

Новый главнокомандующий, облеченный властью и военного министра, решил показать, что достоин таких высоких полномочий. Столичный гарнизон он, долго не задумываясь, разоружил. Солдат угнал на восточный фронт, а большую часть офицеров — в немецкие концлагеря. Место расформированного гарнизона заняли гардисты — глинковские молодчики эсэсовского типа.

Не знал генерал Туранец, что расформированием Братиславского гарнизона он подрубил сук, на который еще не успел как следует усесться.

И КАМНИ СТРЕЛЯЮТ

На Прашивой шло совещание коммунистов, партизанских командиров, членов Национального Совета и представителей армии. Присутствовал здесь и подполковник Гольян, о котором недавно говорили у президента и которого новый военный министр решил арестовать сразу же при первой встрече. Вел совещание теперь уже открывший свое настоящее имя один из руководителей Центрального комитета Компартии Словакии Густав Гусак.

Он говорил о том, что восстание, подготовка к которому еще далеко не окончена, по сути началось. Уничтожение немецкой военной миссии во главе с генералом Отто партизанские командиры восприняли как сигнал к боевым действиям.

Начались вооруженные действия в Погронье. К этим действиям подключились целые подразделения словацкой армии.

Гусак упомянул и о трех танках, посланных в Мартине на партизан, а повернувших свои башни против немцев.

Специальный жандармский взвод безопасности Шане Маха также присоединился к повстанцам Турчанского Мартина.

Национальные Советы стали повсеместно брать власть в свои руки и вооружать гражданское население.

Все это происходило лишь в Средней и Восточной Словакии. Запад страны к такой борьбе не был еще готов. Но ее надо было готовить, перестраиваться на ходу.

Гусак предложил командирам основных партизанских бригад и отрядов разработать стратегический план, распределить между собой места действий и начать срочно освобождение городов и сел до полного изгнания фашистов из Словакии.

Партизанская бригада имени Штефаника под командой Величко должна была из Мартина распространить свое влияние на север, за Жилину.

Сычанский повел свои отряды на Зволен и Штявницу.

Егорову и Белику предстояло взять Ружомберок, а затем двинуться на Банска-Бистрицу. Им помогут и другие отряды соседних бригад.

Квитинский направился со своей бригадой на Дукельский перевал, откуда повстанцам могли угрожать немцы.

Бригада имени Яношика, которой руководил Владо, отправлялась в рейд на Раецке Теплице, курортный городок, заселенный в основном высокопоставленными немецкими офицерами.

Волянский и Клоков должны оседлать долину на подходе к Банска-Бистрице и помочь Егорову и другим взять город.

Утром партизанские отряды с песнями и победными кличами, уже не таясь, на автомобилях, на поездах двинулись в намеченные пункты.

29 августа на рассвете к небольшому опрятному городку Святой Микулаш подошел грузовик со взводом партизан. Сам по себе этот городок не представлял особого интереса для них. Но в нем находились эсэсовцы, которые в случае боя за Ружомберок, сразу же могли прибыть на подмогу своим и ударить с тыла. Комиссар Мыльников, руководивший операцией, решил сначала все разведать. Грузовик загнали во двор на городской окраине. Партизаны оцепили квартал, чтобы никого не выпускать из города.

Хозяева дома, во двор которых вкатили непрошеные гости, проснулись и теперь со страхом выглядывали из окна. Но вскоре они успокоились, впустив командира отряда в дом, охотно рассказали, что все немцы живут в гостинице. Сам хозяин оказался шахтером, ушедшим на пенсию стариком, еще бодрым и горячим.

Светает. Тишина в городе, будто нет нигде никакой войны. Словно по необитаемой земле топают кованые сапоги. Гулкий топот приближается. «Это патруль», — догадываются партизаны и уходят в подворотню ближайшего дома. Сенько становится за большим развесистым буком и ждет.

По самой середине улицы, беспечно покуривая, идут два словацких солдата. Один рядовой, другой ефрейтор.

Важно, что это не гардисты, обыкновенные пехотинцы. Тот шахтер так и говорил, что караульную службу несут словаки. А немцы только отсыпаются после Восточного фронта.

Когда солдаты поравнялись с домом, возле которого затаились партизаны, Сенько жестом приказал своим товарищам оставаться на месте, а сам, повернув шляпу алой ленточкой назад (единственное, что изобличало его как партизана), деловито, как человек, спешащий на работу, пошел через улицу, наперерез патрулям. Те остановились в недоумении, окликнули, потребовали документы на право хождения в комендантский час.

Сенько учтиво приподнял шляпу. Каждому сказал: «Доброе утро, пан». Потом достал из внутреннего кармана своего видавшего виды пиджачка щупленький бумажник, в котором, казалось, ничего не было, и бережно вынул оттуда шелковую белую ленту.

— Что это такое? — удивился ефрейтор. — Вы давайте мне настоящий документ, или идемте в комендатуру.

Но Сенько все так же вежливо посоветовал прочитать то, что написано на белом шелку.

Ефрейтор сказал, что это какая-то китайская грамота, раз не на бумаге, и, выругавшись, все же взял предложенный ему документ.

Автоматчики Вацлава Сенько к тому времени стояли уже за спинами патрулей, в каких-нибудь десяти метрах. Это были неразлучные Миро и Тоно, участвовавшие во всех его разведывательных налетах, за которые ему не раз влетало: слишком они рискованны, а часто и безрассудно ухарски. Но таков уж был Вацлав Сенько.

Пробежав по строчкам необычайного документа, ефрейтор потянулся ко лбу, на котором вдруг выступила испарина.

— Идите во двор, чтоб мои хлопцы не подумали, что вы сопротивляетесь, — все так же вежливо предложил Сенько и кивнул на своих друзей, бесшумно, как тени, надвигавшихся с автоматами на изготовку.

Ефрейтор натянуто улыбнулся и спросил, что они собираются делать.

— Немцев брать, — ответил Вацлав и повернул свою шляпу.

Увидев алую ленточку на ней, солдат схватился за автомат. Но ефрейтор сильной рукой опустил дуло к земле.

— Ты что, ослеп? — только и сказал он. — Это не просто пан, а товарищ, велитель партизанов!

— Повынимайте патроны из автоматов, опустошите запасные диски и продолжайте свою службу спокойно, будто бы ничего не случилось, — приказал Сенько. — Учтите, словаков, которые не окажут нам сопротивления, мы не тронем. А город уже окружен.

— Значит, и у нас будет свобода, как в Мартине? — спросил ефрейтор.

— Может, еще большая. На Мартин с севера немцы наседают.

Когда все патроны были забраны, Сенько отправился с Антонином к гостинице, а Мирослав остался возле дома, чтобы следить за патрулями.

Двухэтажная гостиница с видом на широко разлившийся Ваг была довольно большим зданием, построенным в стиле рококо. В ней могло поместиться человек сто. Но, по свидетельству шахтера, там теперь жило полсотни немцев. Людей другой расы они не терпели. Сейчас это как раз устраивало Вацлава: если бросить гранату в окно, то не попадешь в своего.

Несколько минут партизаны стояли в зарослях жасмина, прислушивались, присматривались.

Отпущенные патрули спокойно продефилировали в обратную сторону, мимо гостиницы, и тогда Мирослав присоединился к товарищам, которые перебрались к старым букам, росшим в десяти метрах перед окнами гостиницы.

Когда патрули удалились, Сенько перешел на крыльцо гостиницы и подал знак товарищам. Тотчас по окнам короткими очередями ударили два автомата.

В гостинице сразу же затопали, закричали. Немцы подняли стрельбу из разбитых окон. Бросили несколько гранат. Партизаны же стреляли только по тем, кто высовывался из окон.

У Сенько был расчет на то, что немцы из гостиницы уйдут задним ходом, чтобы по кустарникам пробраться вдоль берега в сторону Ружомберка, где стоит рота эсэсовцев. Они неминуемо попадут на засаду партизан, которые после первого же выстрела должны занять всю рощу на берегу Вага.

Но получилось иначе. Когда полетели из гостиницы гранаты, в окне показался немецкий офицер и строго закричал:

— Прекратить стрельбу!

Стрельба смолкла с обеих сторон.

Кто-то там, в гостинице, сделал робкую попытку возразить офицеру:

— Капитан, там партизаны.

— Паникер! — рявкнул капитан и смело высунулся из окна — убедиться, что возле здания партизан нет.

Видимо, в доказательство того, что он прав, капитан застегнул китель, надел фуражку и вышел. Такое его поведение успокоило других. Теперь уже с любопытством полуголые немцы стали выглядывать из окон.

Капитан спокойно прошелся возле гостиницы. Закурил и крикнул немцам:

— Прекратить панику и спать!

— Не зря все же у него два креста, — послышался в ответ одобрительный голос.

«А мы ему сейчас дадим еще и третий», — подумал Сенько, притаившийся в кустарнике возле крыльца. Окликнув его, он коротко сказал по-немецки, что дом, как и весь город, действительно окружен партизанами и что немцам было бы благоразумней сдаться без боя.

Капитан, не вступая в пререкания с человеком, у которого пистолет в руке, хотел было продолжить свой путь, но прямо перед собой увидел выскользнувшего из-за двери партизана с автоматом на изготовку.

— С кем имею честь? — с достоинством произнес капитан.

— Командир партизанского отряда «За свободную Словакию!» — ответил Вацлав, не называя своей фамилии.

— Блестящая операция! — оценил капитан. — Я сдаю оружие. — И он протянул руку к кобуре, чтобы отдать свой пистолет.

— Я вам помогу, герр капитан! — сказал Сенько, вынул пистолет эсэсовца и заткнул себе за пояс.

Говорили оба на полутонах. Капитан, видимо, и сам не хотел шума, понимая, чем это для него может кончиться.

— А теперь подайте команду выйти всем во двор на зарядку, конечно, без оружия, — приказал ему Сенько.

Прислушиваясь, он уловил гул мотора. Это шел автомобиль с партизанами, встревоженными стрельбой.

Команду капитана немцы выполнили быстро. И когда они выстроились во дворе, раздетые до пояса, к ним вышел Сенько с Антонином.

В уме пересчитав ошарашенно глазевших на него немцев, Сенько объявил им свой приказ: через десять минут, когда их оружие будет вынесено из гостиницы, всем одеться и строем следовать к месту сбора военнопленных.

Попасть в плен — в то время стало мечтой уже многих немцев. Чтобы не быть убитым, не быть угнанным на Восточный фронт, откуда мало кто возвращался. И эти с готовностью бросились выполнять такой приказ.

Правда, капитан не сдержал своего слова. На пути к казармам, где немцев хотели сдать под охрану словацких солдат, он подговорил своих наиболее близких людей бежать. На одном из поворотов сорок немцев, конвоируемые пятью партизанами, кинулись врассыпную. Они полезли через железные ограды, в закоулки, в гущу зеленых скверов. Но тут же были выловлены и перебиты жителями освобожденного города.

Если бы капитан, довольно расторопный человек, хоть в такую трудную минуту сумел бы избавиться от своей нацистской спеси, он бы заметил, что бежать практически некуда, что вокруг него лишь те, кто его ненавидит.

Изо всех окон уже свисали красные флаги. Капитан видел это и все-таки побежал, почему-то надеясь, что мирные жители этого городка не станут препятствовать его головорезам.

Через полчаса, оставив ликующий, украшенный алыми флагами город, партизаны отправились в сторону Ружомберка.

Слух о том, что все отряды ушли занимать города, дошел и до партизанской санчасти, находившейся теперь в здании бывшей жандармской станицы Буковце. Ежо к тому времени совсем выздоровел и ждал, что его выпишут не сегодня-завтра. Рудольф уже ходил с костылем, мог передвигаться и без палки, но не долго.

Когда он узнал об уходе партизан в города и села, бросил свой костыль и стал уговаривать Ежо убежать из лазарета. Сам мечтая о том же, Ежо согласился. Оба не вернулись с прогулки.

По задворкам они пробрались на заставу. Правда, палку Рудольфу пришлось взять, чтобы опираться на нее. А потом возле заставы он ее бросил.

На заставе они узнали, что часть их отряда только что отправилась на дорогу Банска-Бистрица — Гарманец, чтобы завалить ущелье на случай, если со стороны Братиславы пойдут немцы. Друзья выпросили себе по винтовке, в которых теперь уже не было недостатка. А тут подвернулась машина, которая везла взрывчатку в отряд, ушедший к Гарманцу. Так они приехали на место, где партизаны сбрасывали со скал, тесно обступивших дорогу, огромные каменные глыбы, а затем их минировали.

Но командир отряда, их добрый друг Владо, не принял беглецов. Он тут же велел ехать назад, долечиваться. Рудо и Ежо сделали вид, что подчинились. Сели в кабину машины. А как только заехали за первый поворот скалы, попросили шофера остановиться и вышли. Спустившись с дороги в ущелье, друзья обошли «опасное» место, где их мог увидеть Владо. И в километре от готовившегося завала забрались на скалу, стали наблюдать. Они жалели только об одном — что не взяли еды. Но даже голодными решили ждать и день и два, чтобы первыми подать товарищам сигнал о приближении немцев, а уж тогда предстать перед Владо…

Извилистая, до черного блеска накатанная дорога спиралью поднималась на крутую скалистую вершину Горного Штурца. В Средней Словакии это была самая красивая, но и самая опасная дорога. Любоваться природой здесь мог разве только пешеход. А шоферу не до красоты: пока одолеешь этот перевал, семь потов сойдет. Больше пяти километров приходится подниматься по головокружительной крутизне, потом спускаться так, что с одной стороны неприступные, словно топором стесанные скалы, на вершинах которых вечно шумят сосны да ели, а с другой — глубокая холодная пропасть. Если туда сорвется машина, то и винтика не найдешь…

Ездят по Горному Штурцу на самых малых скоростях. А тяжело груженные автомашины даже останавливаются посреди пути, чтобы остудить мотор. Быстро ездить здесь нельзя не только из-за крутизны подъема, но и потому, что весь путь состоит из неожиданных поворотов. В любой момент можно натолкнуться на встречную машину, а разминуться не так-то просто. Встречная машина должна стать впритирку к скале и ждать, пока ее объедут со скоростью похоронного катафалка.

Вот с такой-то скоростью и шла сейчас на подъем военная автоколонна. Тяжело груженные пятитонки задыхались, они, казалось, горели — такой над ними поднимался чад. Солдаты-словаки, сидевшие в кузовах, чихали и ругались на всех языках Европы я Азии. Да и немцам-офицерам, по одному сидевшим в каждой кабине, опротивела эта дорога. Не обращали никакого внимания на дым и все происходящее вокруг только те два немца-эсэсовца, которые ехали впереди в «оппеле». Они увлечены были обсуждением самого важного для них в этот день вопроса — тактики боя с партизанами. Полковник Пфефер, чья грудь была сплошь увешана орденами, заработанными на Восточном фронте, считал бой с партизанами простой охотой в лесу.

— Это лучшее развлечение, герр Крагер, — убеждал он своего собеседника. — Я здесь отдохну, как на курорте.

Крагер уже побывал на таких «курортах» еще в Белоруссии. Там его партизаны крепко подлечили — до сих пор осколок сидел в ягодице. Голову ему как-то удалось унести. Он теперь знал цену всем разговорам о тактике войны с партизанами, но из учтивости не перечил своему начальнику.

На самом крутом повороте первая автомашина вдруг остановилась: поперек дороги лежала огромная ель, видно, только что упавшая с вершины скалы. Не успел шофер выскочить из кабины, как откуда-то сверху раздался выстрел из винтовки и тотчас вспыхнул бензобак. Стрелявший, очевидно, хорошо знал устройство машины, раз попал прямо в бак.

Оба офицера, только что спокойно рассуждавшие о тактике партизанского боя, выскочили из машины в разные стороны. И тут же, низко пригибаясь, побежали. Причем Пфефер даже не оглянулся, когда следовавший за ним помощник вдруг нелепо взмахнул руками и сорвался в пропасть. В тот же момент, когда загорелся «оппель», были прострелены и две замыкающие автоколонну машины.

— Засада! Засада! Партизаны! — словно безумные закричали солдаты и, как брызги, разлетелись во все стороны. Одни залегли прямо под скалой, где не было никакого укрытия, другие — на краю пропасти, за каменными перилами, а третьи, следуя примеру своего командира, полезли под автомашины.

Офицеры между собой перекликались по-немецки, но командовали солдатами на каком-то ломаном славянском жаргоне. Впрочем, они беспрерывно выкрикивали всего лишь два слова.

— Агень!

— Швайне!

— Агень!

— Швайне!

И солдаты давали огня, не жалея ни патронов, ни оружия, которое быстро накалялось. Двадцать пулеметов и полсотни автоматов били во все стороны. Из-под средней автомашины три пулемета строчили в дерево, лежавшее поперек шоссе и закрывавшее путь. В скалу палили долго и с большим азартом. Да что тут можно еще предпринять, если не видно, кто и откуда обстрелял?

Но всему приходит конец. Послышалась команда прекратить огонь. Постепенно воцарилась тишина. И лишь едкий дым от горящих автомашин напоминал о дерзком нападении. Только сейчас оказалось, что нашлись такие шоферы, которые во время ураганной стрельбы не растерялись, изолировали свои автомашины от уже горевших. Теперь все поняли, что невидимые партизаны не сделали больше ни одного выстрела после того, как подожгли автомашины и свалился в пропасть Крагер, В чем дело? Ушли? Полковник Пфефер, лежа под грузовиком, подозвал к себе офицера.

— Партизанский снайпер засел где-то там, возле водопада. — Он показал на водопад, который с высокой скалы падал в кипящий омут недалеко от первой, уже догорающей автомашины. — Пошлите туда отделение словаков! Партизаны начнут по ним стрелять, а вы засечете их огневую точку. Действуйте!

Офицер круто повернулся и ушел.

Однако расчеты Пфефера не оправдались. Пока семеро словаков во главе с ефрейтором поднимались на скалу, с которой падала вода, вокруг было тихо. Никто не стрелял. А потом вдруг оттуда же один за другим последовали два выстрела по кучке офицеров, собравшихся возле осмелевшего полковника. Пфефер взбесился, когда узнал, что среди раненых и убитых нет ни одного словака, а все немцы, и приказал штыками прощупать гору до самого водопада.

И тут же к ногам его упал сраженный очередным выстрелом офицер, который первым кинулся выполнять это приказание.

— Ефрейтор! — позвал полковник. — Ко мне!

Ефрейтор, словак невысокого роста, бледный и усталый, перевесив автомат через плечо, направился к немцу шагом. За ним, почти по пятам, врассыпную, как в атаку, двигалось все его отделение.

— Бистро! — крикнул полковник. — Я зваль только айне ефрейтор!

Солдаты остановились в нескольких метрах. Их командир подошел к начальнику.

— Ти кдо?

— Ян Скала!

— Словак?

— Так точно!

— Знаешь здешний окрест?

— Это мой родной край, герр полковник!

— Шлехт знаешь свой ротной край! На такой скала не можешь нашель партизанен!

— Мы все осмотрели, там никого нет, герр полковник.

— Камень сам стреляйт?! — заорал немец и приказал послать на скалу два отделения во главе с офицером-немцем.

Тотчас два десятка солдат бросились выполнять приказание.

Они осторожно пробирались от камня к камню, с уступа на уступ. За каждым новым выступом им чудилась смерть. Но никто больше не стрелял. Партизаны, видимо, ушли. Это их тактика. Налетят, сожгут, перебьют кого надо и скроются!

Два солдата, один высокий худой, другой низенький толстый, пошли к водопаду, обошли тот камень, откуда, по предположению полковника, велась стрельба. Поднявшись во весь рост, оба остановились там, где с ревом и гулом низвергалась с пятиметровой высоты вода. Оттуда тянуло морозной сыростью, и это было приятно после удушливой гари, которой они надышались и за время долгой поездки и за время стрельбы и пожара.

Приблизившись к краю карниза из серого с голубыми прожилками камня, высокий помахал вниз: мол, никого не нашли, никаких следов. Потом оба присели к пенисто-бурлящей котловине под водопадом и, положив свои автоматы рядом на камнях, стали не спеша умываться.

— Рудо, стреляй! — одними губами прошептал Ежо, который прятался вместе с другом в гроте под водопадом.

Рудольфу и самому не терпелось выстрелить, но он хорошо помнил совет русского партизана, обучавшего новобранцев: прежде чем один раз выстрелить, два раза подумай. И потому сейчас он только головой качал — нельзя стрелять.

Те, которые наблюдают за двумя солдатами, могут догадаться, откуда ведется стрельба. И тогда конец.

Ежо, видимо, и сам понял это. Он сидел, мокрый с ног до головы, между двумя струями, словно в щель старых тесовых ворот, смотрел на солдат.

Вот высокий закурил. Потом с трубкой в зубах направился к тому месту, с которого полчаса назад Рудо и Ежо пронырнули сквозь тяжелую завесу воды в грот.

Рудольф и Ежо поняли намерение осмелевшего солдата. Оба тотчас начали погружаться в воду под широкую распыленную струю. На поверхности остались только винтовка да автомат. Но они лежали за камнем так, что любознательный солдат, просунув голову сквозь струю, чтобы осмотреть грот, их не увидел. Отплевываясь и размахивая мокрыми руками, он выскочил из-под струи и громко сказал напарнику:

— А там целому взводу можно спрятаться! Был бы я партизаном, обязательно попробовал бы устроить засаду под водопадом.

— Яношиковцы прятались под водопадами, — угрюмо напомнил ему второй. — Только ты насчет партизан потише. А то тебе язык отрежут.

— Да ведь не слышно за шумом водопада, — кивнул высокий в сторону своего начальства и нехотя направился прочь.

Четыре внимательных глаза смотрели сквозь струи водопада на удаляющихся солдат. Жалко было Рудольфу и Ежо, что теряют два совсем новеньких автомата. Но делать было нечего.

Под водопад они попали неожиданно для себя. Хотели только столкнуть несколько камней на дорогу и спихнуть дерево, висящее над скалой. Осуществив это и выпустив целую обойму по офицерам и их автомашинам, друзья поняли, что убежать на своих неокрепших ногах они не успеют: скалу оцепили солдаты. Тогда и укрылись под водопадом.

Рудольфу уже однажды приходилось ночевать под водопадом. Там грот был большой, как пещера, и в глубине его возвышалась каменная плита, послужившая ему кроватью. А здесь оставаться долго нельзя — патроны отсыреют, их всего-то, наверное, два или три.

Но вот внизу послышался гул моторов. Фашисты заводили машины. Ежо не вытерпел и посмотрел между струйками вниз.

— Рудо! Отсюда хорошо видно заднюю машину! Она пятится! Вся колонна пошла обратно…

— А ну, дай гляну, — встал на его место Рудольф. — Ты прав, видно здорово. И даже можно кое-что придумать. — С этими словами он вытащил винтовку из-за камня, который не заливало водой, на всякий случай вытер ее шапкой.

— Рудо! — воскликнул Ежо и одними глазами спросил, что он хочет делать.

— Прибавить им газку, скорость увеличить, чтоб быстрее сматывались, — ответил Рудольф.

Взобравшись на камень так, что щелка между двумя мощными водяными струями стала на уровне глаз, он приставил винтовку к плечу, прицелился и выстрелил.

— Рудо! — в ужасе вскрикнул Ежо. — Увидят.

Машина вспыхнула. Снова поднялась стрельба, но другие машины уже не остановились, и вскоре колонна скрылась внизу за скалой.

— Говорил же, прибавлю скорости! — подморгнув другу, сказал Рудольф и закинул винтовку за плечо. — А выстрела из-под водопада они засечь никак не могут: звук заглушается водой, дымок же, сам видишь, остается тут, в нашей хате.

Дымок действительно остался в гроте, по эту сторону водопада, и быстро рассеялся в водяной пыли.

После того, как автоколонна задним ходом спустилась с опасного перевала, в партизанскую зону были посланы танки, а за ними тягачи с орудиями. Но потерянного карателями времени было достаточно для партизан Владо, чтобы на целом километре пути заминировать и асфальт, и огромные каменные глыбы, сброшенные со скалы.

Расчищая дорогу от завалов, немецкие саперы на каждом шагу подрывались, так что дорога загромождалась все больше.

В этот день каратели так и не вышли на перевал. А вернувшийся в штаб раненый полковник Пфефер с возмущением говорил, что в этой стране и камни стреляют.

ЧЕТЫРЕ ЯНА

К освобождению Ружомберка партизаны готовились очень тщательно. Сто эсэсовцев в городе держались в стороне от словацкого гарнизона, состоявшего из тысячи солдат. Словакам немцы уже не доверяли и жили в большом особняке за высокой каменной стеной. Выкурить их из этой крепости было нелегко. Партизаны знали это.

Несколько отрядов из разных бригад отправились в город.

Первый отряд бригады имени Яношика начал переговоры с командованием Ружомберокского гарнизона, где у командира отряда Андрея Спусты служил брат в чине подпоручика. Подпольный комитет гарнизона, возглавляемый тем же подпоручиком, провел большую предварительную работу и был уверен, что солдаты по сигналу партизан готовы тут же выступить против немцев. Но солдатами командуют высшие чины. Они-то как раз и колеблются. Большинство из них согласны только на нейтралитет, а бить немцев считают опасным.

На помощь отряду Андрея Спусты с северной стороны подошли два отряда бригады десантника Сычанского, а с юга — отряд Козачека из бригады Егорова. И командиры, и рядовые в этих отрядах были словаками.

Такой национальный подбор давал надежду на то, что командование гарнизона, увидев своих земляков, сражающихся за освобождение родной земли от фашистов, хотя бы из солидарности поддержит своих.

На рассвете партизаны на крытых автомобилях въехали в город и окружили крепость эсэсовцев.

Немцы открыли огонь изо всех окон второго этажа каменного особняка.

Заняв оборону во дворах соседних домов, партизаны повели неторопливый, но меткий огонь. Был приказ: стрелять только по явной цели.

Когда стало очевидным, что у немцев боеприпасов больше и выкурить их не так-то просто, к тому же на помощь им может явиться авиация, к командиру первого отряда пришли четыре партизана, которых звали «Четыре Яна». Это были те самые шахтеры, с которыми десантники встречались еще в первые дни. В партизанском отряде они за несколько дней проявили такую отвагу, что слава о них разнеслась по всем окрестным городам и селам.

— Ну что, Яны? — Андрей Спуста почувствовал, что неразлучные друзья хотят предложить что-то интересное. — К вечеру возьмем особняк?

— Через двадцать минут, товарищ командир! — ответил Ян Налепка, самый маленький и самый находчивый в четверке.

— Что для этого нужно? — спросил Спуста.

— Четыре минуты огонь по окнам, выходящим к воротам, — ответил Налепка. — Пулеметный огонь, чтобы немцы не могли в это время высовываться из окон. А мы подползем к воротам.

— Как же вы подползете по голому асфальту? Из-под ворот могут вас скосить!

— Нам опасен обстрел только сверху, — пояснил Налепка. И показал на толстое бревно во дворе, которое Яны перепилили пополам.

Вскоре со двора выкатилось бревно длиной метра в три и не менее метра в диаметре. За ним ползли четыре Яна, увешанные гранатами.

Народные мстители открыли кинжальный огонь по окнам, откуда немцы могли увидеть партизан-гранатометчиков, укрывшихся за бревном, которое катилось по самой середине шоссе. Десятки партизанских глаз следили за четырьмя Янами, когда немцы поняли уловку и открыли огонь из двух пулеметов.

Четыре Яна были в опасности — бревно все же не броня. Командир послал на крышу дома, стоявшего против ворот, снайпера. И когда после одиночного винтовочного выстрела один из немецких пулеметов в подворотне умолк, из-за бревна тотчас полетели к воротам противотанковые гранаты. Умолк и второй пулемет. Рухнули ворота, отвалившись от каменных столбов. В этот зияющий пролом партизаны увидели немцев, которые до этого сидели, видно, возле ворот, за каменными стенами, а теперь побежали за дом.

Установив на крыше дома, где сидел снайпер, пулеметы, партизаны взяли под перекрестный огонь весь двор. А тем временем отряд Сычанского ворвался сюда и вслед за Янами с криком «ура!» бросился к двери и окнам нижнего этажа особняка.

Немцы решили спасаться через сад, за которым была речушка. Берегом они вырвались из партизанского окружения и устремились к казармам, под защиту гарнизона. Но перед самыми воротами эсэсовцев встретил такой пулеметный огонь, что только двенадцать из сотни добрались до речки и бросились вплавь.

В полдень и этих, уцелевших, местный отряд под командой словацкого коммуниста Яна Дроппы привел в город, украшенный флагами, где пели и танцевали прямо на улицах. Причем один из пленных немецких офицеров сказал: если бы он знал, что даже словаки будут так радоваться их изгнанию, застрелился бы в первый же день войны.

Отряды Спусты и Козачека сразу после взятия Ружомберка на трофейных грузовиках отправились к местечку Старе Гори, где собирались силы для похода на Банска-Бистрицу.

На Прашиву снова прибыл представитель ЦК Компартии Словакии Густав Гусак. В тот же вечер в штабе Егорова собрались командиры всех окрестных отрядов, прибыл и подполковник Гольян из Банска-Бистрицы.

Гусак сообщил, что немцы начали наводнять своими войсками Словакию. Уже перебросили несколько дивизий с севера и запада. Но могут явиться и со стороны фронта, чтобы взять повстанческие районы в кольцо. Он считал, что необходимо немедленно занять Банска-Бистрицу и Зволен, где находятся основные силы словацкой армии и самые крупные военные и продовольственные склады.

Гусак развернул перед командирами карту Банска-Бистрицы, на которой были обозначены не только военные объекты, но и немецкие подразделения, даже квартиры отдельных офицеров, а также гардистов.

Разработать подробный план операции по взятию Банска-Бистрицы было поручено начальнику штаба бригады Егорова Ржецкому.

После совещания Густав Гусак отправился к коммунистам Турчанского Мартина, где создалось угрожающее положение для всей повстанческой республики.

К вечеру следующего дня Ржецкий представил свой план на обсуждение командиров отрядов, которым предстояло брать главный город Средней Словакии. По этому плану из бригады Егорова выступает 150 человек. Вооружение: 60 пулеметов, 80 винтовок, 10 автоматов, 600 гранат. Бригада Сычанского — 80 человек. Белик выставил 90 бойцов.

Коммунисты Банска-Бистрицы предупреждали, что больше всего немцев — 150 — на охране банка, где хранится значительная часть Словацкого золотого фонда. В военной миссии их 40. Склады охраняет более 100. К тому же в городе около полутысячи гардистов, которые останутся верными немцам до конца, так как побоятся возмездия партизан. У каждого из них на счету слишком много преступлений, чтобы можно было надеяться на милость своего народа.

В час ночи под звездным небом на лысой макушке горной вершины выстроилась партизанская армия перед отправкой на штурм будущей столицы повстанческой республики.

Комбриг Егоров выступил с короткой речью, пожелал победы, и отряды отправились на исходный рубеж, в Гядельскую долину.

Здесь бывший жандармский начальник Куня помог с транспортом. Переодев двух партизан в жандармскую форму, он выслал их на дорогу. За полдня эти «жандармы» остановили больше двадцати грузовиков и отправили их к леснику Фримлю, возле домика которого расположилась партизанская армия.

Прибывшие в назначенное время представители командования словацкой армии на вопрос, выступят ли они на стороне партизан, ответили уклончиво. Видимо, одинаково боялись как немцев, так и партизан. Тогда партизанское командование потребовало нейтралитета. Этот нейтралитет представители подполковника Гольяна обещали.

Перед рассветом всегда хочется спать, особенно молодым. Но в ту ночь триста двадцать воинов не могли уснуть — предстояло дело, к которому очень долго готовились. Для словаков, шедших ныне в рядах партизан, это было не только изгнание ненавистных фашистов, это была борьба за новую Чехословакию. Так воспринимал поход Эрнест Белик, так на него смотрел неудержимый Вацлав Сенько, так думали Ежо и Рудо, уже забывшие разницу между чехами и словаками.

Егорову, Мыльникову и Ржецкому сегодня тоже было не до сна. Накопилось множество дел, которые надо было завершить до выступления на Банска-Бистрицу. И самым неотложным они считали то, о чем перед уходом в Мартин попросил их Густав Гусак — помочь партизанам, защищавшим Турец от наседающих с севера гитлеровцев.

В полночь вызвали Ивана Волошина, командира батальона, освободившего накануне железнодорожную станцию на подступах к Банска-Бистрице.

Боевой комбат Волошин был уверен, что именно его батальон первым ворвется в Банска-Бистрицу. Но командование решило послать его на помощь бригаде Величко, которой не под силу сдерживать натиск моторизованных немецких частей со стороны Жилины.

— После взятия станции тебе соснуть бы часок, — сочувственно сказал Егоров. — Но предстоит еще одна «прогулочка», не менее веселая, чем вчерашняя.

Усталый, позеленевший от бессонной ночи, Волошин при слове «прогулочка» улыбнулся. Без дела этот человек не мог посидеть и одного часа. Бесстрашный, находчивый, Иван Волошин был одним из тех закаленных партизан, кто жил по закону песни: «Партизанское дело такое — и во сне не бросаешь ружья, и себе ни минуты покоя и врагу ни секунды житья».

— Прямо на своей станции сажай батальон на поезд и — на Турчанский Мартин. — Развивая приказ командира, начальник штаба показал на карте село, в котором надо выгрузиться батальону.

— Я поеду с тобой, — заявил комиссар бригады, — возьмем еще взвод бронебойщиков. — И Мыльников подозвал сидевшего в углу здоровенного партизана, у которого кубанка была крест-накрест перепоясана широкой ярко-красной лентой. — Мельниченко, собирай своих пэтээровцев и — на станцию! Учти, в пути батальон Волошина должен отоспаться, тут несколько часов езды. А мы с тобой за все в ответе. Так и орлов своих настрой. Давай, Дарданелл, жми!

За успешные бои в Склабине и под Мартином подпоручику Жоржу де Ланурье словацкое партизанское командование присвоило звание капитана. Сам Ланурье считал, что этого еще не заслужил и рвался в бой за освобождение Банска-Бистрицы или другого большого города. Однако его убедили оставаться в своем районе и держать под контролем шоссе и железную дорогу, по которым со стороны Жилины могли прорваться гитлеровцы, спешно подтягивающие силы.

Оставив небольшую группу автоматчиков в Склабине, капитан Ланурье вывел отряд в горы, поближе к шоссе и железной дороге.

Расположились французы на небольшой голе, в туристском доме и в палатках, окружавших его, как грибы старый пень. С неделю жили настороженно. А потом высоко над этим домом подняли свой национальный флаг, пели «Марсельезу» под гитару, с которой весельчак пулеметчик Жан не расставался даже в плену. Маленькая французская республика в Татрах праздновала встречу со своими земляками, вырвавшимися из лагеря военнопленных под Жилиной.

Праздник этот был боевым, деловитым. Ветераны отряда занимались чисткой добытого в последнем бою оружия: пулеметов, автоматов и четырех малокалиберных пушек. Новички делали то, с чего начинал свою партизанскую жизнь каждый француз, приходивший в отряд Жоржа де Ланурье — нашивали трехцветные ленточки на словацкую форму, мастерили береты из всего, что ни попадало под руки в большом уже хозяйстве отряда. А хозяйка отряда, как теперь называли Белу Пани, повела группу бойцов к заброшенной водяной мельнице ловить раков. Ей хотелось побаловать партизан уже забытым деликатесом — супом из раков.

Но пиршества в тот день не получилось. В полдень к капитану Ланурье прибыл Демко, постоянный представитель бригады Величко, с просьбой принять участие в обороне партизанского города Турчанского Мартина от наступающих со стороны Жилины гитлеровцев. Немецкий моторизованный батальон уже вышел из Жилины на Врутки и укрепился в маленьком стратегически выгодном селении. По данным партизанской разведки, немцы завтра утром получат подкрепление и выступят.

— В селе мирных жителей нет, все убежали в горы, — говорил Демко. — Хотелось бы гитлеровцев накрыть прямо на месте. Но это невозможно. Долиной подойти к немцам нельзя, там мост через Ваг заминирован. Напрямик через скалистый хребет даже турист налегке может перевалить только за восемь часов.

— Туристу спешить некуда, — сурово насупился капитан. — А воин должен пройти этот путь за шесть часов.

— В полном боевом это невозможно! — категорически заявил видавший виды Демко.

— Не только с полной нагрузкой, но возьмем и пушки. Сегодня к нам прибыло восемьдесят два француза. Они такое видели в плену у немцев, что на руках понесут орудия через любые горы, только бы мстить за все, что пережили!

— Жорж, это невозможно! — настаивал на своем Демко. — Твоя задача — устроить засаду на пути и разбить, или хотя бы ненадолго задержать этот батальон.

— Русским возможно, а нам нет?

— Русские отряды находятся с той стороны, они еще раньше прошли по долине.

— Я не об этих русских! — отмахнулся капитан. — Я о Суворове. По козьим тропам перешел через Альпы…

И командир отряда подал команду готовиться к выступлению в полном боевом, со всеми запасами.

Немцев разбудила артиллерийская канонада. Партизанские пушки стреляли с вершины горного хребта, под которым, как под естественной надежной стеной, располагались в небольшом уютном селе гитлеровцы.

Сверху французские партизаны видели каждый дом, поэтому пристреливались выборочно. Их орудия били по дворам, в которых стояли танки и бронетранспортеры. На то, чтобы уничтожить танки из легких пушек, артиллеристы мало надеялись. Но важно было не допустить немецких танкистов к машинам, выгнать их из села. И это французам удалось. При первых выстрелах полураздетые эсэсовцы начали выбегать из домов, устремляясь к машинам. Однако частые разрывы снарядов, сплошной дым и начавшийся пожар остановил их. Прячась за домами, гитлеровцы стали уходить к реке, где располагался батальон хорошо окопавшейся пехоты. Там у пехотинцев с одной стороны была водная преграда, а с другой — совершенно отвесная скала стометровой высоты.

В полдень, когда по берегу Вага к немцам пришло из Жилины подкрепление, они двинулись в атаку против французов, занявших деревню и соединившихся со словацким отрядом, присланным комбригом Величко.

И тут ожила скала, на которую гитлеровцы смотрели как на свою самую надежную крепость. Откуда-то из-под голой верхушки гранитного утеса, не то из гнездовья орлов, не то из пещеры ударил крупнокалиберный шкодовскйй пулемет.

Атака захлебнулась. Очень многие гитлеровцы не сумели вернуться в свои окопы. Партизанский пулеметчик не спеша, расчетливо стрелял со своей орлиной высоты.

Немцы начали бить по скале из миномета…

…Бела Пани так и не отказалась от своей затеи. С богатым уловом раков она догнала отряд и хотя с запозданием, но угостила партизан супом из раков. Еды досталось понемногу каждому, но она была такой вкусной и столь необычной в суровой боевой обстановке, что настроение у бойцов после обеда стало праздничным.

Трудней всего было доставить обед Жану, который еще ночью забрался в пещеру на скале, нависавшей над позицией гитлеровцев.

Партизаны шутили, что Жана орлы подняли на крыльях в свое гнездовье.

Наверное, тем же способом проникла туда и Бела Пани с котелком горячего супа. В ловкости и находчивости эта хрупкая женщина не уступала опытным воякам. И вот теперь она пробралась в пулеметное гнездо в момент, когда немецкие мины беспрерывно крошили скалу.

Увидев ее рядом с собой, пулеметчик сначала даже растерялся.

— Мадам, вы не привидение? — спросил он, сияя от радости.

— Как видите, нет, — поставив перед ним котелок с едой, ответила та.

— Но на чем все же вы прибыли сюда?

— Ешьте, Жан, пока суп не остыл, а я расскажу.

— Это невероятно! Под таким обстрелом…

— Именно обстрел мне и помог. Пока дым от разорвавшейся мины рассеивался, я перебиралась за следующий выступ. Самое страшное было, когда летевший сверху камень чуть не выбил из руки мой котелок. На счастье он плотно закрывается, суп не разлился…

— Вы зря так рисковали, мадам, — осудительно покачал головой Жан. — За день партизан от голода не погибнет.

— Вы же знаете, что я застрахована от смерти! — успокаивающе улыбнулась женщина, открывая котелок.

— О-о, какой божественный аромат! — воскликнул сразу повеселевший Жан. — Но, мадам, я должен договориться с эсэсманами насчет обеденного перерыва.

В расщелину между двумя выступами скалы Бела Пани увидела, что гитлеровцы снова бросились в атаку на партизан, занявших позицию между домами и подбитыми или сожженными танками.

— Они, видимо, решили, что их миномет достиг цели и партизанского пулеметчика больше нет в живых, — заметил Жан и короткими очередями начисто выкосил передний ряд наступающих.

Фашисты падали под ноги тем, кто шел за ними. А когда со стороны села тоже ударило два словацких пулемета, атака превратилась в паническое бегство.

— Ну вот, теперь они дадут мне возможность спокойно поесть, — усмехнулся Жан, подсаживаясь к котелку.

— Вы все тот же! — воскликнула с восторгом Бела Пани. — Видно, нет на свете обстоятельств, которые могли бы повергнуть вас в уныние!

Поставив себе на колени котелок, Жан начал есть, беспрерывно расточая комплименты и повару, и затейнице «королевского блюда».

— С пехотинцами договориться с этой высоты нетрудно. Хуже с артиллеристами…

И только он это проговорил, как прямо над пещерой раздался громоподобный взрыв артиллерийского снаряда и посыпался целый каскад огромных камней.

— Вот это уже умнее! — отозвался Жан о новом способе, которым немцы решили с ним расправиться. — Навесным огнем из миномета в пещеру не угодишь, а из пушки можно и попасть. Только они не понимают, что, когда возле пулеметчика сидит такая богиня, убить его невозможно.

Жан считался самым неунывающим человеком в отряде. Он всегда пел. Знал не только свои, но и русские, и польские, и словацкие песни. И пел он везде — в атаке, во время стрельбы из пулемета — пел, увлекаясь до самозабвения.

Бела Пани знала об этом. Но то, как он сейчас относился к возможной гибели от ежеминутно разрывавшихся над головой снарядов, казалось ей невероятным. Она предложила ему укрыться в глубине пещеры от прямого попадания.

Жан отрицательно качнул головой, но ничего не ответил, так как увлекся едой.

— Жан! — с дрожью в голосе проговорила Бела Пани. — Но они так стреляют!..

— Они стреляют с самого утра. Они кричат каждый день. А рачий суп я получил впервые за годы войны. Да еще такой вкусный!

Пока Жан ел, он неотрывно следил за гитлеровцами, которые, видимо, решили, что уж теперь-то с пулеметчиком покончено и во весь рост пошли в атаку. Эсэсовцы были изрядно пьяными, кричали во всю глотку, стреляли на ходу.

Жан понял, что фашисты скоро спустятся с пригорка и пересекут черту досягаемости. Он виновато оглянулся, извинился перед женщиной за вынужденное нарушение этикета и прямо из котелка допил свой суп.

Поблагодарив за «королевский» обед, Жан поцеловал тонкие пальчики Белы Пани и бросился к пулемету.

Длинная пулеметная очередь прошлась по первой линии эсэсовцев, оставляя в их ряду широкий прокос. Лента кончалась, и Бела Пани подала новую пулеметную ленту.

— Мерси, мадам!

После этой атаки эсэсовцы долго стаскивали с пригорка убитых и раненых.

Солнце клонилось к закату, и Жан сказал, что, как только стемнеет, Бела Пани должна уйти и прислать ему второго пулеметчика и побольше лент.

— Алло! — Жан настороженно поднял указательный палец.

Бела Пани услышала нарастающий вибрирующий гул, а вскоре увидела и самолет, летевший, казалось, прямо на их пещеру.

— Жан, смотрите, этот фашист пикирует прямо на нас!

— Да, мадам, это мой самолет! — припав к пулемету, громко объявил Жан.

Две короткие очереди раздались почти одновременно.

Левой рукой Жан схватился за грудь, в тревоге оглянулся. Бела Пани его не видела: она смотрела на самолет, который вдруг накренился, словно раздумал нападать, а потом, пустив широкую струю черного дыма, стал падать.

Из села тут же пошли в атаку французы и словаки. А со стороны Вруток вдруг послышалось совсем неожиданно русское «ура!».

— Жан! Немцы убегают! Наши пошли! — женщина потянулась к пулеметчику, но, глянув на него, ужаснулась: — Жан! Жан!

Навалившись грудью на пулемет, он, казалось, обнял его в знак благодарности за верную службу, да так и замолк навсегда…

Остатки батальона и роту, прибывшую на помощь гитлеровцам, партизаны загнали назад, в Жилинские казармы.

Утром французы взорвали тоннель, а словацкий отряд совместно с русскими заминировал все подступы к мосту и закрепился на правом берегу Вага. Таким образом путь фашистам в партизанский край со стороны Жилины был закрыт.

Оставив в отвоеванном у немцев селе хорошо вооруженную заставу, французские партизаны отправились в Склабину, ставшую теперь для них родной. Впереди отряда на лафете пушки в последний путь провожали друзья никогда не унывавшего, отважного пулеметчика Жана.

В этот день Бела Пани впервые за время дружбы с французами была в черном.

ГОВОРИТ СВОБОДНАЯ БАНСКА-БИСТРИЦА!

Пока батальон Волошина грузился на поезд, разведчики на мотоциклах отправились к Турчанскому Мартину. В нескольких километрах от села, где, по данным штаба бригады Егорова, было сосредоточено самое большое количество немецких танков, разведчики побросали мотоциклы и дальше пробирались лесными тропами.

В селе находилось больше полутысячи солдат, прибывших на бронетранспортерах. На окраине выстроились танки. Их, по неточному подсчету, было около тридцати. Стало совершенно очевидным: немцы нацеливаются на Турчанский Мартин, освобожденный накануне партизанами.

Батальон Волошина сгрузился в полночь, не доезжая десяти километров до станции Турчанский Мартин. И сразу же бойцы начали рыть окопы.

Ровно в одиннадцать часов дня немцы двинулись на Турчанский Мартин. Вперед пустили танки. Проселочное шоссе было узким, поэтому танки двигались гуськом, след вслед, чтобы не растягиваться. За ними шли бронетранспортеры, до предела нагруженные автоматчиками.

Окутываясь густым сизым смрадом, моторизованная немецкая колонна продвигалась не быстро, но уверенно. Со стороны эта живая железная змея казалась способной самим своим движением стереть с лица земли любой город.

Но странное дело: даже на этом марше из каждой машины слышалось пиликанье губных гармошек и песни.

Жители села, из которого выступили оккупанты, вышли за околицу и в тихом ужасе смотрели вслед громыхающей, смердящей и веселящейся колонне. Одни набожно крестились, прося Ежиша Кристуса да Матку Божку, чтобы фашисты больше не вернулись. Другие молча посылали вслед проклятия.

И вдруг землю потрясли взрывы, один за другим, накатывавшиеся и нараставшие как гром. Четыре передних танка застыли на месте, плотно прижались один к другому, и сразу же загорелись, окутываясь черно-сизым дымом. Оставшиеся направились в обход опасной зоны.

Немцы поняли, что нарвались на хорошо замаскированную засаду крупного партизанского подразделения.

Первое замешательство прошло. Гитлеровцы сориентировались. Танки повернули влево, к пригорку. Шквальный огонь партизан смел немецкую пехоту с бронетранспортеров, фашисты вынуждены были наступать, укрываясь за машинами.

Вот один танк остановился возле первой линии партизанских окопов и повел стрельбу из орудия по пулеметным точкам. В это время из окопа в танк кто-то бросил гранату, которая, не причинив машине вреда, однако, демаскировала партизан. В этот же момент другой немецкий танкист открыл люк машины и в свою очередь кинул в окопы гранату.

— Ложись! — внезапно вскрикнула Анка Диелова, которая находилась в толпе односельчан, тесно прижавшись к матери. Она знала, что ее не услышат, но удержаться не могла.

С самого начала боя, когда на пригорке вдруг взметнулись куски дерна и открылись извилистые ряды партизанских траншей и окопов, Анка заприметила рослого партизана в кубанке, крест-накрест перепоясанной алой, сверкающей под солнцем лентой. Она мысленно позавидовала той девушке, которой, возможно, посчастливилось подарить этому храбрецу свою ленту. А уж что он храбрый, у нее не было сомнения. Этот партизан, увидев, что соседнее противотанковое ружье умолкло, под пулеметным огнем перелез в окоп убитого бронебойщика и двумя выстрелами из его ПТР остановил подползший к окопам вражеский танк, а потом расстрелял следовавший за ним бронетранспортер.

И вот теперь прямо в окоп этого партизана немец бросил гранату. Анка вскрикнула «ложись», но тут же захлопала в ладоши. Да и все вокруг нее закричали в изумлении:

— Бетяр!

— Яки витязни!

— То е вояка!

— Грдина!

Все, что было хвалебного в лексиконе жителей этой деревни, вырвалось из сердец восхищенных словаков. И вот почему…

Партизан не спрятался в окопе от гранаты, а, наоборот, лихо прихлопнув свою кубанку, бросился вверх, навстречу ей, схватил ее и в тот же миг бросил назад.

— Получай, проклятый дарданелл!

И гитлеровец действительно получил свою гранату — она взорвалась прямо над люком. Танк умолк.

А партизан в кубанке перебрался в соседний окоп, на который наседал другой танк.

Фашистские танки решили во что бы то ни стало уничтожить всех бронебойщиков и потом двинуться на пулеметные гнезда партизан. Но они ничего не могли с ними поделать — их гранаты возвращались назад.

В толпе селян то и дело слышалось:

— Как научились воевать!

— Что творят!

— Девча на танке! — вдруг опять закричала Анка во весь свой звонкий голос.

На немецком танке, подбитом возвращенной партизаном гранатой, стояла девушка в белом халате. На боку нее висела сумка с красным крестом.

Это была десантница, медсестра Наташа Сохань.

На ее зов прибежало два словацких солдата с алыми лентами на пилотках. Вместе с ней они нырнули в люк. Гитлеровский танк громко взревел, развернулся и пошел в обратную сторону на своих. Он зашел в тыл наступающей следом за бронетранспортером пехоте и начал поливать немцев из пулемета. И опять восторги селян:

— Цо то за девча!

— Истый хлап! Бетяр, а не девча!

Время от времени над головами селян посвистывали пули, но те не уходили, не убегали, а лишь прижимались к земле и радовались каждому успеху партизан.

— Убили! — до боли сжав руку матери, вскрикнула Анка.

И бросилась к окопу, где упал с окровавленной головой партизан в кубанке. Ее младшая сестра, все время безмолвно стоявшая с правой стороны от матери, также ни слова не сказав, пустилась за Анкой.

— Ежиш Мария! — закричала Елена Диелова так, словно обе ее дочери вдруг провалились в преисподнюю. И тоже сорвалась с места. Но, пробежав несколько метров, заметалась туда-сюда. Потом, наконец, решилась и побежала назад, в село.

— Чего же ты? Надо их вернуть! — крикнула ей вслед соседка.

— Люди гибнут! — сказала Елена Диелова. — Им помогать надо, спасать! А вы стоите! Несите бинты!

Почти вся толпа селян разбежалась по своим домам в поисках медикаментов и перевязочных материалов.

А между тем партизаны уже вырвались из траншей и, перекликаясь на русском, словацком и многих других языках, бросались на гитлеровцев врукопашную; поджигали их танки и бронетранспортеры.

Бой перекинулся уже на другую сторону дороги. А от партизанских траншей к дому Елены Диеловой вереницей тянулись люди с носилками, на которых лежали раненые партизаны.

В доме Елены Диеловой обосновался своеобразный штаб госпиталя. Отсюда шли распоряжения, что делать с тем или иным тяжелораненым, как перевязывать, чем лечить. И всегда Елена находила, что сказать или посоветовать. Сына она послала на мотоцикле в соседнюю деревню за доктором. И мужа отправила на лодке в Мартин за хирургом — ведь он здесь очень нужен. Только он может спасти жизнь партизана, за которого так переживает ее старшая дочь Анка.

Через несколько часов после того, как хирург извлек осколок из головы раненного в бою Василия Мельниченко, тот пришел в сознание.

— Жив, Дарданелл! — обрадовался не отходивший от него комбат Волошин. — Мы еще повоюем!

— Что со мной? — тихо спросил Василий.

— Ничего, ничего, все в порядке, — постарался успокоить его командир словацкой роты Мирослав Гайда, который тоже стоял у изголовья. Он посоветовал не шевелиться, чтобы голова скорей заживала.

— Голова теперь никуда не денется, раз осталась на плечах! — с досадой сказал Василий. — А пока болит нога, как я в бой пойду? И так вон сколько времени потерял из-за нее… Эти чертовы дарданеллы ведь опять полезут! Где теперь они?

— С твоей легкой руки разбили их, — отозвался Волошин. — Наташа Сохань забралась в тот танк, экипаж которого ты уничтожил. Вместе с нашим танкистом — нашла такого среди ребят — начали утюжить немецкую пехоту. А тут мы пошли в атаку…

— Это здесь, а на той стороне Мартина? — не унимался Василий.

— Там Величко и французы тоже постарались.

Подошел доктор, сел на стул рядом с койкой. Попросил много не разговаривать.

Но и через его голову Мельниченко продолжал переговариваться с товарищами.

— Тебя, значит, ранило опять в ту же ногу? — скорее удивился, чем спросил Волошин.

— Он не ранен в ногу, — возразил доктор. — От сильного напряжения вскрылась старая рана. И это не лучше, чем новое ранение.

— Упал на нее, что ли?

— Да нет. — Василий с досадой поморщился. — Увидел я гранату. Летит прямо на меня, но, чувствую, немного не долетит, перехватить не успею, а ведь рядом пулеметчики совсем неприкрытые. Ну так, чтобы перехватить эту проклятую дарданеллу, я сделал подскок.

— И как раз на больную ногу, — сочувственно дополнил доктор.

— Цо то е поодскок? — спросил подпоручик Гайда, по-своему произнося незнакомое слово.

Волошин разъяснил ему смысл.

— Ано, ано! — закивал Гайда. — Поодскок то е русский болейбол. Поодскок.

И все словаки, находившиеся в доме, подхватили слово, которое было для них почти символом героизма, дерзости и находчивости советских партизан.

Пожелав раненому скорейшего выздоровления, подпоручик собрался уходить. Волошин спросил, куда он сейчас пойдет, в свою роту или в штаб? Гайда ответил, что пойдет в роту вдалбливать своим бойцам смысл нового слова. Он еще раз подчеркнул, что русские принесли на словацкую землю замечательное слово и утверждал, что, пока словаки полностью не изгнали фашистов из своей страны, без подскока никак нельзя.

В четыре часа партизаны по команде Ржецкого, которому было поручено руководить всей операцией по освобождению Банска-Бистрицы, сели в автомобили. А через час колонны остановились, окружив город с трех сторон, в ожидании сообщения разведки.

Вацлав Сенько в этот день, как всегда, напросился в разведку заранее, и в самое опасное место. Ему командование поручило прежде всего установить связь с подпольщиками, которые лучше всего знают обстановку в городе.

И вот теперь Вацлав стоял возле небольшого аккуратного домика и внимательно смотрел вдоль улицы, где не было ни души. Уже светало, поэтому улица просматривалась до самого конца города. Она, казалось, упиралась прямо в лес, темно-сиреневый в рассветной мгле и тоже молчаливый. В этой тишине не верилось, что сидят в казармах эсэсовцы, что сосредоточились в кварталах отряды словацких фашистов.

Вчера вечером коммунисты Банска-Бистрицкого окреста вышли из подполья, организовались в боевые, хорошо вооруженные дружины, и вот они здесь, в городе. Коммунисты попросили Вацлава Сенько, как опытного партизана, возглавить их отряд боевых разведчиков, в котором почти одни шахтеры. Они должны незаметно пробраться в третий квартал, где стоит взвод словацких солдат, еще вечером перешедших на сторону повстанцев.

В этом взводе в основном рабочие, служившие в армии по первому году. Для многих из них предстоящие события тоже будут не просто схваткой с фашистами, но и революцией, битвой за правду, за светлое будущее.

В душе Вацлава еще звучат слова гимна, пропетого отрядом, когда Сенько согласился стать его командиром:

Это есть наш последний и решительный бой!

Подождав, пока патрули — три немца — свернули за угол, Вацлав махнул рукой.

Из глубины двора бесшумно метнулся к нему весь отряд: тридцать два стрелка, четыре пулеметных расчета и шесть гранатометчиков. Они миновали еще два дома и, оказавшись на конце квартала, опять укрылись во дворе. Безмолвно белеет двухэтажное здание, где размещаются немцы. Дальше идти нельзя. Нужно послать связного к Ржецкому, чтобы сообщить об обстановке и ждать сигнала — трех винтовочных выстрелов. Сигнал должен быть в пять часов. Но может и задержаться, если какой-то отряд замешкается.

Небо уже наливается сиреневой спелостью. Скоро станет светло. Почему же нет сигнала?

Выстрел, одиночный винтовочный выстрел, и крик «ура!» взбудоражили весь город. Это был не сигнал, которого с таким нетерпением ждали люди Сенько. Но за ним последовал пулеметный шквал, разрезавший улицу там, где немцев не могло быть. Сразу же загрохотали звонкие в городских кварталах разрывы гранат. Поднялась ураганная стрельба.

Кто-то не вытерпел: или выстрелил раньше времени, или неосторожно перебежал улицу, обратив на себя внимание патрулей — только все началось не так, как было задумано. Долгожданный трехкратный выстрел из винтовки со стороны квартала, где находились немцы, прозвучал слишком поздно. Немцы уже стреляли из окон, из-за каменной ограды двора, палили пока что наобум во все стороны.

А на противоположной стороне немецкой казармы вдруг начали рваться гранаты.

«Там словаки» — понял Сенько. Да и сами немцы это подтвердили, перенеся большую часть огня на ту сторону.

— За мной! — скомандовал Вацлав и, вбежав во двор, настойчиво постучал в двери дома.

Ему не открывали. Он распахнул форточку и прокричал хозяевам:

— Немедленно выходите из дома, сейчас сюда полетят гранаты!

Дверь тут же раскрылась. Выскочили мужчина, женщина и трое детей: одной девочке лет пять, другой десять, а у паренька уже усики пробивались.

Вся семья, видно, с самого начала боя сидела под дверью, готовая к бегству, потому что все были тепло одеты и с вещами в руках. Но раньше они боялись выйти во двор, потому что не знали, что с ними сделают притаившиеся там вооруженные люди.

— Уходите вон в том направлении, только дворами, — посоветовал семье Сенько, пропуская в дом своих людей.

Сам Сенько с тремя гранатометчиками и одним пулеметчиком направились на чердак. Только подбежал он к лестнице, как во дворе раздался громкий детский плач, слышный даже сквозь пулеметно-ружейную стрельбу, уже наполнившую весь город.

Вздрогнул Вацлав и оглянулся, уверенный, что увидит на земле раненого ребенка.

Но там была только огромная целлофановая кукла-голышка, которую уронила самая маленькая девочка, когда отец пересаживал ее через ограду. Сейчас мать тащила девчурку, а та, ухватившись за штакетину ограды, кричала, не в силах расстаться с куклой.

Лицо ее было красным от натуги и мокрым от слез.

Сенько махнул своему помощнику:

— Карел! С чердака забросать гранатами окна немцев. А пулемет пусть по двору…

— Ясно, товарищ командир! — И Карел, совсем еще молодой паренек, как кошка, вскарабкался вверх по лестнице.

А Вацлав перебежал через двор, схватил куклу и отдал ее девочке.

Отец посмотрел на него как на безумного: разве командиру до куклы в таком бою!

А по улице уже бежали немцы к обстреливаемому дому. С чердака в них бросили три гранаты. Часть немцев осталась на асфальте, а уцелевшие разбежались по дворам.

Отец с девочкой и чемоданом в руке в последний раз оглянулся на свой дом и застыл на месте — командир, только что спасший куклу его дочери, до сих пор не слез с ограды. Он как перегнулся, подавая куклу, так и висел без движения.

— Маришка! — громко позвал глава семьи жену.

Увидев, что жена и дети остановились, он поставил дочурку, прижавшую к щеке свою драгоценную куклу, и бросился к висевшему на ограде человеку. Сын побежал за ним.

Партизанский командир был убит в голову. Видно, его заметили пробегавшие мимо фашисты и попутно застрелили.

Отец и сын спустили Вацлава Сенько с ограды в свой двор и бережно положили на зеленую мураву, надеясь, что он только тяжело ранен. Подбежали два бойца.

— Вацлав!

— Товарищ Сенько!

— Вот, спасал куклу моей девочки… — виновато пояснил отец.

Назвавшись Яном Квяткой, он попросил себе автомат убитого.

Вацлава Сенько понесли к стене дома. Ян Квятка с сыном помогали партизанам. И уже в безопасном месте один из партизан молча отдал Яну Квятке автомат и две гранаты.

Не успели бойцы вернуться в дом, который гремел от взрывов гранат и пулеметной стрельбы, как во двор вбежало целое отделение немцев. Они залегли, чтобы стрелять по дверям и окнам. Бойцы, которых немцы не заметили за выступом фундамента, открыли по ним огонь из автоматов, но тут же один упал замертво, а другой, схватившись за окровавленную руку, уполз под дом, где был подвал. Отец и сын кинулись к нему.

— Гранатой их, гранатой! — умоляюще глядя в глаза старшего, сказал раненый.

Ян Квятка виновато развел руками и сознался, что не умеет обращаться с гранатой, он обувник, в армии не служил.

Зато сын заявил, что знает, как надо действовать, хотя гранат тоже никогда не бросал. Сняв с пояса раненого «лимонку», он выдернул кольцо.

— Бросай скорей, а то в руках взорвется! — закричал раненый.

Граната взорвалась на середине двора, видимо, не причинив немцам никакого вреда. Однако те бросились в глубину двора, за кучу кирпича. Но пока они бежали, паренек, выскочив из подвала, уже прицельно бросил вторую гранату. До кирпичей добежали только двое. Но и они уткнулись в землю, как только раздалась автоматная очередь из подвала.

Юноша оглянулся. Это стрелял его отец.

Дюро — так звали сына — сам себе не поверил: всегда такой тихий, всего боящийся отец стрелял и даже убил двух из тех, от кого денно и нощно в течение четырех лет они ждали смерти, концлагеря или рабства.

— Это ж где ты научился бросать гранаты? — строго спросил старший Квятка, когда младший вернулся в подвал.

— Отецко, так ведь нас в школе обучали военному делу, — напомнил ему юноша. — Но там только, показывали гранату, как она устроена. И та была легкая, а эта тяжелая…

Раненый надрывно застонал. Отец и сын бросились ему на помощь.

За оградой, между тем, слышался плач девочек и то сердитый, то тревожный зов их матери. Но мужчинам было не до них…

Мать с дочками нашла их в подвале, когда они перевязывали раненого.

— Оставил меня с детьми и убежал куда-то, — начала упрекать женщина.

— Не куда-то, а на помощь человеку! — оборвал ее муж.

— Нужно тебе ввязываться!

— Нужно ввязываться! — гневно передразнил ее Квятка-старший. — Человек погиб из-за нашего ребенка, а я не должен ввязываться! Сиди в подвале, все равно из города не выберешься. А мы пойдем с Дюро.

— Куда? Не смей уводить мальчишку! Дюро, садись!

Но мужчины решительно вышли из подвала.

— Ежиш Мария! — всхлипнула вслед им женщина.

Квятка-старший оглянулся: ничего, отплачется, возьмется за дело.

Партизаны уже покинули дом. Немцев из казармы выбили. Сильная стрельба слышалась возле вокзала, куда пришло подкрепление фашистам.

Сюда еще на рассвете прибыло два вагона с немцами, которые стали помогать тем, кто уже отбивал атаки партизан и словацких солдат, вопреки наказам командования, перешедшего на сторону повстанцев. С прибытием свежих сил фашисты потеснили партизан от вокзала. Снова были убитые и раненые. Однако в полдень откуда-то с тыла ударили пулеметы и совершенно неожиданно, к неописуемому ужасу немцев, раздалось русское «ура!».

Здесь, в глубоком тылу, это «ура!» для бывших фронтовиков прозвучало как смертный приговор. Эсэсовцы заметались, ища выхода из окружения. Первым делом они бросились к вагонам, в которых приехали. Но с тендера сонно пыхтевшего впереди паровоза ударили два пулемета, с крыши пакгауза забухал крупнокалиберный, а откуда-то из палисадника полетели гранаты.

Немцы залегли. Окопаться было невозможно. Выбирали то штабеля шпал, то одинокие вагоны, стоявшие на запасных путях, то оградку. Но со всех сторон под рокот шкодовских пулеметов наседало, давило, уничтожало фашистов неумолимое русское «ура!».

В кабинете дежурного по вокзалу находился начальник штаба партизанской бригады Егорова Ржецкий. Он говорил по телефону с командиром бригады имени Яна Жижки, который просил помочь, особенно в районе банка и около клуба гардистов.

Возле банка, кроме немцев, собралось до пятисот гардистов, чьи состояния находились здесь. Тщетная демонстрация «защиты».

…В отрядах бригады Егорова только некоторые командиры были советские, а бойцы и политработники — в основном из местного населения и словацкой армии. Но присутствие опытных советских партизан удваивало боеспособность отрядов. Там, где появлялись егоровцы, бой вскипал и сразу же определялся перевес на стороне повстанцев.

Вот и тут, возле банка, опять русское «ура!» решило исход боя, хотя выкрикивали его почти все словаки.

Бежать из полуразрушенного здания фашистам не удалось. Небольшая кучка отчаявшихся немецких головорезов и гардистов сдалась.

Город был освобожден.

Отец и сын Квятко вернулись домой уже на закате. Настрадавшаяся мать бросилась к Дюро с объятиями. А сын, счастливый, вспотевший, в разорванной рубашке, похвалился, что в бою совсем близко видел самого главного десантника — Героя Советского Союза Егорова. Для юноши это было таким событием, что он рассказывал и рассказывал о виденном и пережитом каждому встречному.

Отец же молча прилег на старенький диванчик и на вопрос жены, плохо ли ему, отвечал, что ему так хорошо, как никогда еще не было в жизни.

— Я целый день чувствовал себя настоящим мужчиной! Ты слышишь, Маришка? Я боялся, но я воевал! И не мог я иначе. Теперь я никого не боюсь — ни фюрера, ни фарара, ни газды.

— А что с газдой? — испуганно спросила жена.

— Пан Тонак забрался на крышу клуба гардистов и оттуда строчил из пулемета. Да, да, этот мешок с салом стрелял да еще как!

— Ну и что потом?

— Потом по нему ударил наш пулемет, так что дым пошел!

— Ах, не радуйся, Янош, — сокрушенно вздохнула жена, поднося ему кавичку. — У газды осталось два сына…

— Ничего у них не осталось, у наших газд. Ничего. Маришка, ты не понимаешь, это же наша революция!

— Ежиш Мария! Хоть бы все хорошо кончилось!

…Утром командование бригады Егорова в срочном порядке организовало десять отрядов из словацких партизан и солдат и поездом отправило в Мартин, куда немцы двинули свои подкрепления.

Отряд Вацлава Сенько после похорон своего командира и восьмерых бойцов-подпольщиков ушел вниз по Грону, чтобы перекрыть ущелье и не пустить немцев, которые по данным партизанской и армейской разведки уже выступили большой силой.

Новый главнокомандующий словацкой армии Туранец тоже двинул на восставшие города резервы, все еще находившиеся в его подчинении. А чтоб вдохновить своих воинов и непосредственно руководить изгнанием партизан из городов, он с Чатлошем и всей свитой вылетел в штаб армии на Три Дубы.

— Товарищ комбриг, разрешите доложить, — напористой скороговоркой обратился к Егорову адъютант.

— Коля, я тебе сказал: полчаса нас не прерывать.

Егоров сидел в окружении командиров отрядов, склонившихся над картой Словакии.

— Но там начальник аэродрома Три Дубы. Он хочет видеть лично вас или товарища Смиду.

— Что это за человек? — обратился Егоров к руководителю Банско-Бистрицкой Коммунистической организации Смиде.

— Думаю, что свой человек, — ответил тот. — В последнем разговоре он мне сказал: мои соколы не нападут на ваших горных орлов. Это было еще до освобождения Банска-Бистрицы. Думаю, что теперь тем более…

— Зови! Быстро! — не дослушав Смиду, бросил Егоров адъютанту.

Он знал, что Смида, как человек чрезвычайно осторожный, никогда не переоценивает события и людей. Если он говорит «думаю» или «считаю», можно быть уверенным, что он не ошибается. Поэтому, несмотря на очень важное совещание работников штаба и командования отрядов, Егоров решил урвать минутку для начальника аэродрома.

Начальник аэродрома показался Егорову слишком молодым для своего звания и должности. Но заговорил он неожиданно суровым басом, внушающим доверие. Причем сообщил, что имеет два слова лично к грдине Егорову или товарищу Смиде.

— Продолжайте! — махнул Егоров товарищам, направляясь со Смидой в смежную комнатку, где сидел радист.

— При этом человеке можно говорить все, — кивнул Егоров на радиста, занятого своим делом.

Капитан сообщил, что получил приказ срочно подготовить аэродром к приему министра Туранца и бывшего главнокомандующего Чатлоша. И заверил, что генерал Чатлош, разоруживший Братиславский гарнизон, всего лишь досадный однофамилец.

— Когда этот ваш однофамилец прибудет? — осведомился Егоров.

— Завтра о десятой године.

— Товарищ капитан! — Егоров крепко пожал ему руку. — Вы оказываете неоценимую помощь своему восставшему народу и, конечно же, Красной Армии. Я сообщу об этом своему командованию. А сейчас сведу вас с командиром, который поможет вам достойно встретить высокого гостя. — Приоткрыв дверь, он вызвал командира второго батальона Ивана Волошина, только что вернувшегося из-под Турчанского Мартина.

— Дозвольте, товарищ Грдина Совьетского Сьюза, мне возвратится до служби, — козырнув и пристукнув каблуками, сказал капитан и пояснил, что с момента получения приказа он не имел права отлучаться и что теперь его наверняка посадят под арест.

На вопрос Егорова, кто его может арестовать, ответил не капитан, а Смида, в нескольких словах рассказав о положении на аэродроме.

Егорову стало ясно, что фактически начальством на аэродроме является кучка эсэсовцев, через которых поступают все приказы. Начальник — только исполнитель воли штандартенфюрера Вюстера, очень свирепой и пронырливой личности. Он-то, конечно, знает об этом уходе и может решительно и быстро расправиться с капитаном Чатлошем.

— Ну тогда и мы должны действовать решительно и быстро, — обращаясь уже к Волошину, произнес Егоров. — Давайте сюда комиссара и начальника штаба. Это дело еще более важное, чем то, над которым сидим…

Через полчаса план операции на аэродроме Три Дубы был разработан. Капитан Чатлош с десятью «летчиками» — переодетыми партизанами, направился к себе на аэродром. А в трех направлениях, в обхват аэродрома, поехали на грузовиках партизаны Волошина.

Как и предполагал Чатлош, его сразу же вызвал Вюстер. Однако капитан успел наказать верным людям, чтобы впустили потом в помещение его «летчиков» и предупредил, что его самого могут тут же пытать, чтобы узнать, не выдал ли он партизанам тайну прибытия министра.

— Пытать тебя, Яно, не дадим, — заверил его заместитель Иржи Вапенка. — А твоих новобранцев, как только стемнеет, проведем куда надо.

Два часа допрашивал Вюстер начальника аэродрома. С кем виделся в городе, что успел сообщить. Капитан твердил одно: ездил не в Банска-Бистрицу, а в Кремницу, на свидание с девушкой, хотел ее забрать с собой. Но она, боясь, что город вот-вот захватят партизаны, убежала в Братиславу, к родственникам.

— Адрес родственников! — потребовал Вюстер.

Уверенный, что с минуты на минуту партизаны захватят аэродром, Чатлош придумал адрес. Пусть справляется. Даже по телефону не успеет связаться. За окном уже темно. Скоро аэродром окружат партизаны. А те, которые пришли с ним, уже готовы к действию, ждут только сигнала.

Но на аэродроме было тихо, как в лесу. И только буйствовал в своей канцелярии немецкий заправила Вюстер. Сначала он просто допрашивал, ловил на слове, старался запутать капитана. А потом начал после каждого ответа бить его в подбородок. Наконец ударил пистолетом по лицу, и, когда на мундир Чатлоша потекла кровь, совсем озверел.

Но тут капитан поднял руку и крикнул:

— Стойте, все скажу!

Это был сигнал для заместителя начальника аэродрома. Иржи Вапенка, все время стоявший за глухой дверью кабинета гестаповца, услышал голос друга и понял, что отвертеться тому не удалось.

Дверь под натиском сильных рук была сорвана с петель. Вюстера, бросившегося к сигнальной кнопке на столе, застрелили одним выстрелом. Да и сигналить ему уже было некому. В комнате, где находились оставшиеся гестаповцы, взорвалась связка гранат. Сообщить в центр о налете партизан никто из гитлеровцев не успел.

Но это была только первая часть операции. Партизаны знали, что ближайшее к аэродрому село наполовину состоит из немецкого населения, среди которого есть и сочувствующие фашистам. Необходимо было немедленно эвакуировать этих людей до окончания всей операции.

Первая и вторая части операции должны были закончиться в десять часов вечера, минута в минуту, чтобы никто не успел сообщить о случившемся в Братиславу или в Берлин. Потому-то начальнику аэродрома и пришлось так долго страдать за свою верность народу.

…Самолет прибыл ровно в назначенное время, в десять утра. На аэродроме, как и положено, министра встретили с почетным караулом, во главе которого был не знакомый генералам Чатлошу и Туранцу майор. На летном поле стояло десять самолетов, возле них в полной боевой готовности находился экипаж.

Министр генерал Туранец тут же спросил, почему его не встречает сам командующий второй Словацкой армадой.

Майор, в форме которого был словак, десантник Егорова Подгора, доложил, что командующий час тому назад отбыл в расположение части — она отбивает атаку партизан. И как сюрприз для министра, сообщил, что партизаны ночью были выбиты из Банска-Бистрицы, а сейчас штаб разрабатывает план полного уничтожения партизан в Средней Словакии.

Министр только хмыкнул. Он приказал везти его в штаб армады и вызвать туда Гольяна.

— Полковник там будет к вашему прибытию! — заверил майор и попросил разрешения занавесить в машине министра окна.

«От случайной пули какого-нибудь фанатика»,--пояснил он.

На самом деле это нужно было для того, чтобы генералы преждевременно не увидели праздничной столицы повстанцев.

Когда генералы вошли в штаб второй Словацкой армии, там было полно народу, но встали и отдали честь только двое — полковник Гольян и майор Носке, сидевшие у дверей. За столом, в самом центре, находился человек в светло-сером гражданском костюме. А справа от него — капитан и старший лейтенант Красной Армии. Поодаль сидело еще несколько советских офицеров.

— Кто это? — спросил изумленно министр.

Полковник Гольян доложил министру по всей форме, что за столом — председатель Словацкого национального совета, слева от него — Герой Советского Союза командир первой Словацкой партизанской бригады капитан Егоров, а дальше его комиссар и начальник штаба.

Генерал вскинул брови.

— А вы, господин генерал Чатлош и господин генерал Туранец, с этой минуты являетесь военнопленными Словацкой Повстанческой армии. Прошу сдать личное оружие.

Прожженный дипломат Чатлош сразу же сориентировался, начал утверждать, что они с министром специально прибыли для переговоров с партизанами.

Но председатель национального совета категорически заявил, что никаких переговоров с предателями своего народа не может быть.

— Как вы смеете! — возмутился Чатлош.

— А как вас прикажете величать, господин генерал, если свое пребывание на посту министра вы ознаменовали разоружением Братиславского гарнизона и первой Словацкой армии? — все также уравновешенно спросил председатель. — Вы и здесь хотели провести ту же операцию, но просчитались.

Встал Ржецкий.

— В начале войны вы, господин министр, служили в армии немецкого генерала, который мечтал одним из первых ворваться в Москву, насколько мне известно, — заговорил он. — Ваша мечта не сбылась.

И он приказал взять пленных генералов под стражу.

— Командира батальона товарища Волошина за отличное и бесшумное проведение сложной операции по захвату вражеских самолетов и пленению гитлеровских генералов представить к правительственной награде.

Советское правительство помогло восставшей Словакии всем необходимым. Теперь, когда повстанцы взяли аэродром Три Дубы, Украинский штаб партизанского движения готовил отправку в Словакию большого количества оружия — минометов, ПТР, взрывчатки.

Услышав голос Свободной Банска-Бистрицы, один из секретарей КПЧ Карел Шмидке вылетел из Киева на Три Дубы, чтобы организовать главный штаб партизанского движения, объединить все силы восставшей страны.

…Беспомощной песчинкой, которую гоняют буйные ветры, чувствовала себя Боженка, всеми забытая в большом городе. Ни связного, ни письма. Ни слуху ни духу от партизан, пославших ее сюда. Чего же тут ждать с моря погоды? Надо уходить, пробираться домой. Мама небось извелась, да и отец дни и ночи не спит, думает о ней. Где же Петраш? Совсем забыл?

За этими горькими раздумьями застала ее однокурсница Соня.

— Божка! — таинственным шепотом, выдававшим возбуждение, позвала она. — Идем скорее!

— Куда? — Божена неохотно поднялась с койки, где лежала одетая. — Зачем?

— Идем! Не пожалеешь!

Божена глянула в раскрытое окно и вздрогнула — по улице, по самой ее середине, громко щелкая подошвами об асфальт, шла рота гардистов, одетых во все черное.

Весь городской транспорт сошел на обочину. Улица принадлежала черномундирникам. Город принадлежал им, потому что с ними сила, с ними гестапо, с ними Гитлер…

Соня, посмотрев по сторонам и убедившись, что никто их не видит, схватила подругу за руку и потащила вниз, где была котельная.

Божена никогда не спускалась по этой лесенке и удивилась, обнаружив огромное помещение, заваленное старой изломанной мебелью.

Долго вела ее Соня, как по баррикадам, наконец открыла старую заржавленную железную дверь:

— Входи, только тихо.

Божена остановилась на пороге и в темноте душной комнаты услышала голоса однокурсников, которые звали ее к себе.

— Заходи, не бойся!

Дверь за ней закрылась.

— Садись, послушай, что творится у тебя на родине, — предложил верховинец.

Соня усадила Божену на какой-то сырой ящик, сама села рядом.

Тут зажегся зеленый огонек, послышалось знакомое потрескивание радиоприемника. Божена давно не слышала радиопередач: в городе были реквизированы все радиоприемники. А этот ребята, видно, сами смастерили.

Треск усилился. И вдруг словно ворвался свежий ветер в душное подземелье:

— Говорит свободная Банска-Бистрица. Говорит свободная Банска-Бистрица!

Свободное словацкое радио сообщало о том, что Банска-Бистрица, Ружомберок, Турчанский Мартин, Зволен и все другие города Средней Словакии очищены от фашистов партизанами, восставшим народом и армией. Центром всенародного Словацкого восстания стал город Банска-Бистрица.

Словацкий национальный комитет обращался ко всем трудящимся страны с призывом активно включиться в эту борьбу.

Когда радио умолкло, и зеленый огонек погас, верховинец сурово и взволнованно спросил:

— Кто со мной?

— Я — Вацлав Тонак.

— Я — Маришка Дроугалова.

— Я — Мартин Трнка.

— Я!

— Я!

— Я!

Никто не спрашивал, куда идти. Все понимали — туда, куда стремятся теперь все, ненавидящие фашизм, — в Банска-Бистрицу!

Примечания

1

Кресты с распятием Христа, расставленные возле дорог, на горных тропах, в самых неожиданных местах Словакии.

2

Начальник украинского штаба партизанского движения (УШПД), комиссар госбезопасности.

3

Кактусом прозвали в народе президента Тисо за то, что как бы себя словак не вел, все равно наколется.

4

Понимаю.

5

Убей его! — боевой клич легендарного Яношика.

Content

Тропами Яношика

ОТ АВТОРА

ОСТРОВ МИРА И ПОРЯДКА

ОГОНЕК В ЛЕСУ

ЗВЕЗДА ЛОНГАВЕРА

ИСКРЫ ПОД ПАРАШЮТАМИ

МУШКЕТЕРЫ В ПЛЕНУ

ПО СЛЕДАМ ДАРДАНЕЛЛЫ

СУББОТНИК В ТЫЛУ ВРАГА

«КАТЮША» — ПАРТИЗАНСКИЙ ПАРОЛЬ

УКРАШЕНИЕ ПАРТИЗАНКИ

ОПЕРАЦИЯ «БРЕЗНО»

БЕЛЫЕ ПТИЦЫ В ТРАУРНОМ ГОРОДЕ

ДРУЖБА ПРОВЕРЯЕТСЯ В БЕДЕ

РУДОЛЬФ «СУСАНИН»

СПАСАЯ ДРУГИХ…

ВАЛАШКА ЯНОШИКА

СИГНАЛ К ВОССТАНИЮ

И КАМНИ СТРЕЛЯЮТ

ЧЕТЫРЕ ЯНА

ГОВОРИТ СВОБОДНАЯ БАНСКА-БИСТРИЦА!

Примечания