Твой единственный брат

ВИТАМИНЫ ДЛЯ ПРОВИДЕНИЯ

Вот уже вторые сутки в море. Шли вдоль Курил, на север. Путешествие свое еще полмесяца назад Вениамин видел в цвете, на большой карте, которую расстилал вечерами по полу в проходной комнате, чем вызывал ворчание тещи и недовольство Галки. По карте он елозил неделю, вычерчивая путь из Владивостока до бухты Провидения, на самой Чукотке. И вот теперь сухогруз «Ангаралес» забирался все дальше к северу, распарывая неприветливое, хотя и июньское море. И тучи были какие-то слежавшиеся, и волны тыкались в борта вразнобой, но чувствительно.

Впрочем, почему — море? Когда Вениамин смотрел по карте, получалось, что можно было идти и океаном, тогда Курилы оставались бы слева. Но сейчас он предпочитал море, потому что в океане судно, наверно, трясло бы еще сильнее. Островов не было видно ни справа, ни слева из-за плотной сизой мути, на которую, казалось, навечно улеглись облака, и Вениамин надеялся, что теплоход идет по Охотскому морю и что самое худшее все же остается пока справа, за невидимыми островами, в океане, по иронии судьбы прозванном Тихим. Да, сейчас Вениамину сильно не хватало спокойного бытия. Лучше всего, по правде, оказаться на причальной стенке, ощущая спиной надежную громаду Владивостокского морского вокзала. Он бы с удовольствием помахал платочком уходящему без него теплоходу…

Вениамин и не подозревал, что окажется таким чувствительным к морскому волнению. Может, так бывает со всеми, кто впервые идет в море? Он то и дело сползал с верхней койки, мчался на палубу и свешивался через борт, вцепившись мертвой хваткой в леера. Так и болтался, пока свежий, пахнущий больницей морской ветер вдувал в него жизнь.

Это повторялось каждые полтора часа. Вениамин не сразу возвращался в каюту, а плелся, облегченный и вялый, на корму, где штабелем бугрились под брезентом ящики с капустой. К нему понемногу возвращалось самолюбие, и он делал вид, что осматривает штабель. Дергал за веревки, приподнимая края брезента. Пытаясь сквозь полумрак и щели в ящиках разглядеть вилки капусты, Вениамин придумывал для тещи Лены Сергеевны всякие прозвища. Наиболее подходящее — «Хидна». Хидна Сергеевна! Как она вымарала в паспорте первую букву в своем полном имени, так и он теперь с ней. Вполне подходит. Сейчас-то Вениамин понимал, что теща устроила его на эту проклятую должность экспедитора из своих педагогических установок. Одним словом — ехидна! Если даже отбросить «е» — суть та же.

В одну из таких беглых проверок Вениамин и обнаружил утечку капусты. На первый взгляд все было на месте: так же свисал до палубы брезент, морщинили его веревки. Но с задней стороны штабеля во втором ряду снизу один ящик был слегка выдвинут. Вениамин потянул ящик на себя, тот скользнул легко, будто из письменного стола. И в нем явно не хватало трех вилков.

Что там три вилка? Ерунда, мелочь! Все-таки в штабеле пятьдесят тонн капусты — пятьдесят тысяч килограммов. Не самой, конечно, отборной, но вполне хорошей, главное — первой в этом году. Витамины нужны не только северянам, экипаж теплохода — это все-таки три десятка молодых ртов.

Но это только в первое мгновение Вениамин не придал особого значения случившемуся, как не видел ничего страшного в том, что еще школьником половинил мелочь в отцовских карманах. Но все же путь на север предстоял неблизкий — больше недели, мало ли можно за это время вытаскать капусты? А дальше пришло следующее соображение: кочанчики-то из его кармана текут, ведь он полностью отвечает и за капусту, и за сметану с огурцами, которые, слава богу, хранятся в трюме, под замком. А потом накатило возмущение: как же так, кормят на судне словно на убой, четыре раза в день, а они будто с голодухи на капусту набросились!

Вениамин спустился с кормовой надстройки, зашагал вдоль трюмных люков, цепляясь от качки за леер правой рукой. В голове формировалась навязчивая мысль. Не об этом ли предупреждал Рулин, когда инструктировал по поводу обязанностей экспедитора? Главное, мол, самим не остаться в прогаре, своего не заплатить, если вдруг будет недостача. Могут же и при погрузке надуть, недогрузить. Или при выгрузке незаметно прихватить лишнее. Так что тут надо соображать…  Конечно, Рулину виднее, он не впервые этим делом занимается. И если вдруг началась утечка, тут только Рулин или Иван Филиппович могут сообразить. Надо посоветоваться.

Ни на открытой палубе, ни в нижних переходах, где с одной стороны тянулись двери кают, а с другой за тускло-желтой стальной перегородкой стучали и свистели дизеля, Вениамин никого не встретил.

Он уже давно подметил эту особенность. За двое суток беготни на корму и назад, ему мало кто встречался. Лишь в день отхода на палубе сновали матросы, провожающие. А как вышли в море — куда кто и девался. А жаль. Рассуждая логически, кто-то должен был знать и рассчитать, когда Вениамин в очередной раз возвращается в каюту. И воспользоваться этим. Иначе говоря, он должен был следить за Вениамином. А в таком случае Вениамин сразу бы почувствовал, что за ним — глаз. Галка, правда, не очень-то верила в такую его способность, хотя он уже неоднократно замечал за собой, что может наверняка определить: спросит ли его преподаватель на семинаре или чей прикуп при игре в «тысячу одно». Но сейчас он ничего такого не почувствовал, сколько ни вспоминал. А может, морская болезнь мешала проявиться тем самым иррациональным силам?

Так ничего и не сообразив, он очутился в каюте своих компаньонов. Забыв про высокий порог (комингс, кажется), Вениамин пролетел от двери почти на диван, где его затормозил круглый и тугой живот Ивана Филипповича.

— Капустку-то нашу щипают, — как можно небрежнее бросил он, восстановив равновесие.

Лежавший на койке Рулин сел, подобрался на диване и Иван Филиппович. Его лысая голова пришлась на иллюминатор, и образовался лучезарный венчик.

— Точно, — еще небрежнее бросил Вениамин, — три вилка, как минимум, стибрили.

Рулин заметно успокоился, а Иван Филиппович шумно вздохнул:

— Вы что, Веньямин? Так до инфаркта можно довести. При моей-то ишемии это дважды-два. Разве можно так?

Рулин опять вытянул на койке свое большое тело в синем спортивном костюме, и улыбка скользнула по его губам. Спокойная улыбка, несколько снисходительная. Вениамин даже растерялся, так как именно от Рулина ждал действий.

Светлый нимб вокруг головы Ивана Филипповича засиял радостней:

— Вы, Веньямин, учтите, что я, как фармацевт и близкий к медицинским наукам человек, могу засвидетельствовать: всякое нервное потрясение ведет к целому комплексу недугов. Больной зуб, например, вызывает болезни любого органа и даже сердца, что крайне нежелательно…

— Забудем, — прервал его Рулин. — Считай, что это я капусту выдал матросикам на пропитание. Так что все в порядке. Я вижу, Веня, тебе полегчало. Побудь с нами. Ситдаун плиз.

Он слегка подвинулся, и Вениамин присел на край его койки, упершись затылком в ребро верхней. А Иван Филиппович вернулся к прерванному его приходом занятию.

На газете перед Иваном Филипповичем лежали коричневая сухая колбаса, желтый сыр, зеленый огурец и темный бородинский хлеб. Все это было аккуратно разрезано на сантиметровые кубики и поделено на четыре кучки. Иван Филиппович по очереди отделял ножичком от каждой кучки по кубику и отправлял в рот, быстро и тщательно пережевывая. Он что-то при этом говорил, но Вениамин слушал невнимательно. Обидело такое отношение сотоварищей к его сообщению. Тем более, если Рулин решил распорядиться капустой в каких-то целях, то мог бы предупредить: ведь Вениамин считал, что обязан после каждой проверки докладывать, что все в порядке. Благо, каюты их рядом. Конечно, Рулин старший в их компании, но все же мог…

— Веньямин, — после паузы, занятой тщательным умыванием рук, сказал Иван Филиппович, — судьбе было угодно свести нас вместе. Вас — юного, полного надежд студента, и нас — двух пятидесятилетних пожилых людей, которых надежды уже оставили, но что-то еще подталкивает жить, куда-то стремиться. В данном случае, на Чукотку…

Вениамин не старался изобразить интерес, как он это обычно делал на лекции, садясь хотя и не за первый стол, но обязательно на виду у преподавателя. Надежно проверенная поколениями студентов тактика: ему действительно становилось интересно. У Ивана Филипповича пропала обычная скороговорка. И отец-командир, как Вениамин называл про себя Рулина, больше наблюдал за ним, а не за своим соседом по каюте.

Вениамин не ожидал, что должность, облюбованную всеми сатириками, с ним вместе будут исполнять такие люди. У обоих наверняка высшее образование, один, как призналась Хидна Сергеевна, — заместитель начальника крупнейшего морского вокзала, другой — фармацевт, что уже само за себя говорит. И оба — мужики с юмором. Веселенькая компания, будет о чем рассказать в своей группе. Словом, поездка наклевывалась неплохая, если бы не проклятый организм. Если вытерпеть до конца, если не будет штормов да кое о чем умолчать, ему еще позавидуют.

Тем самым иррациональным силам сейчас было просто уловить, что его компаньоны не прочь установить с ним более тесный контакт. Этому в течение двух суток мешало вполне объективное препятствие, теперь же они видели, Вениамин готов. Он привстал, хотел бежать в свою каюту, но отец-командир придержал его.

— Ах, Веньямин, — точно расценил жест своего соседа Иван Филиппович, — вы прекрасный товарищ. И прошу вас — простите старика. Когда Владимир Федорович сказал мне о вас перед поездкой, то я — очень простите — засомневался. А увидел вас — и многое понял. У вас располагающее лицо.

Иван Филиппович передвинулся, исчез за потоком света, хлынувшим из иллюминатора, голос его стал глухим. Затем снизу в свет вынырнула рука с бутылкой водки и следом лицо — радостное, с сияющей лысиной сверху. Какие уж там пятьдесят — едва сорок можно дать. Как, впрочем, и отцу-командиру, чье свежее, холеное лицо, правда, слегка портили мешки под глазами.

— Я очень рад, что ваше недомогание проходит, что вы становитесь полноценным членом нашей дружной группы. Понимаете, Веньямин, мы с Владимиром Федоровичем, как вы уже наверняка заметили, не впервые отправляемся в такое путешествие. Представьте — это наш отпуск. И это же прекрасно! Свежий океанический воздух…  — Вениамин на «океаническом» чуть не захлебнулся, решив одним глотком расправиться с теплым пойлом, при одном запахе которого у него забурчал желудок.

— … Вот почему хотелось, чтобы на отдыхе рядом были только свои, только друзья. Отдых должен быть полноценным.

— У вас беспокойная работа? — решил посочувствовать Вениамин.

Отец-командир хмыкнул.

— Смеетесь? — подозрительно глянул на Вениамина Иван Филиппович. — Э-э…  что вы понимаете в современной фармакопее?

— Да я…

— Нет-нет, я не сержусь. Вы молоды, а я уж в том возрасте, когда хочется поделиться, по-доброму рассказать. Ну, наставить, что ли, как принято говорить в газетах…  Современная фармакопея — это прежде всего отношения. Да-да, отношения между людьми. Очень сложные отношения, ведь мы имеем дело, сами понимаете, с больными людьми. А нередко — и с мнимо больными. Как бы там ни было, человек к нам приходит за помощью, и мы обязаны ему помочь. А как же иначе? Иначе нельзя.

Это «нельзя» было произнесено с такой силой, что Вениамин вздрогнул. Если раньше он представлял себе, что провизор должен быть обязательно тощим и черным, молчаливым, то сейчас видел его кругленьким, румяным, весьма обходительным…

Рулин, кажется, тоже слушал с интересом. А Иван Филиппович продолжал:

— Я понимаю, что может возразить Владимир Федорович. И он будет прав, в его положении взаимные отношения также играют громаднейшую роль. Но это другие отношения, так сказать, совершенно другой уровень. А отсюда и привычки, и образ жизни другой. Не так ли, уважаемый Владимир Федорович?

Вениамин тотчас уловил настороженность Рулина, словно тому что-то не понравилось в словах Ивана Филипповича.

— Но отдыхаем-то мы вместе, — продолжал толстяк. — Отдых, покой — вот что связывает всех человеков. Сон ночью, сон после обеда, сон, простите, в кресле за рабочим столом — это основа всего. И даже смерть — это тоже покой, это, если хотите, необходимость. Отдых, покой всех уравнивает, вот почему надо, чтобы рядом были только свои люди, только те, которым можно довериться.

Иван Филиппович ворожил словами, негромко и быстро, не давая остановиться мыслью на чем-либо им сказанном. И одновременно подливал, крошил свое четырехцветное кушанье, пододвигал каждому в тарелочках.

Водка была теплой. Да и откуда ей взяться холодной? На судне водки не полагается, так что не потащишь ее хранить в холодильник капитана или на камбуз. Да и вообще на теплоходе, как казалось теперь Вениамину, кроме открытой палубы, нет прохладного места — везде жарко. И еще постоянный свист, и стук дизелей, иногда неровный, а чаще до того нудный, что начинало казаться — это кровь так часто бьет в висках. Но сейчас стук дизелей вроде бы приноровился к голосу Ивана Филипповича, словно подпевал.

— … А что самое страшное во время отдыха? Суета! — И такое осуждение послышалось в голосе Ивана Филипповича, что Вениамин принял этот упрек на свой счет. — Что ж это за отдых такой, если постоянно одни заботы? Владимир Федорович, дорогой, ну как бы вы поступили, если бы в данный момент появился некто в солидном ранге или без оного и попросил бы помочь побыстрее доставить что-то такое грузоподъемное? А в порту очередь, все хотят скоренько из порта убраться, у всех горит…

И вновь Вениамин почувствовал, как насторожился Рулин.

— Нет, отдых — священное дело, — продолжал Иван Филиппович. — Запомните это, Вениамин. Как нельзя без крайней нужды будить спящего человека, так нельзя по пустякам прерывать покой отпускника. Да я бы того человека, что стал бы сейчас просить у меня дефицитное лекарство, адресовал бы весьма далеко. Ну что ж, бывает грешим, не без того. Люди-то верят. В такую вот ерундовину вроде аспирина, а верят. Разве можно лишать этой веры? Человек и так уже во многом разуверился, пусть хоть что-то останется. Верит в женьшень — ну и пусть его. Мы этот самый корень и предоставим. Не беда, что не так уж дешево он обойдется. Не в этом дело. Главное — человеку помочь. Веру в нем поддержать. А будет верить, легче станет преодолевать свои боли. Вот если руководитель верит в свою непогрешимость, так и пусть его, с большей уверенностью будет руководить. Это и делу на пользу. Бурно живет?. Так и что? Значит, расстановка его судьбы такая. Всегда с людьми, всегда в центре. Встречайся с другим руководством, говори. Там — банкет, здесь — накоротке. И денег, и здоровья много надо. Трудно, сложно, — а надо. Куда от этого денешься, не всякий возьмет на себя такую обузу, не каждому по плечу такая бурная, порой ночная жизнь…

— Иван Филиппович, разговор какой-то…  — не выдержал отец-командир.

— Да что вы, Владимир Федорович! — всплеснул руками толстяк. — И в мыслях не таил. Это же для примера. Для примера многообразия жизни, сложности ее, так сказать. Кому что нравится, кого какие обстоятельства в свой омут затянут. Разве способен, к примеру, я на такую руководящую бурную жизнь? Мне просто не справиться, организм не выдержит. Да и не по характеру мне это. Мне что попроще, потише. С колбами да пробирками, с болячками людскими. И дома чтобы тишина была, порядок. Шторки спокойных тонов. Потому что это надо. Надо, чтобы кто-то вот так жил, а другие — по-другому. Потому как одни к другим придут и попросят. А ты — поможешь. С тем, чтобы потом тебе помогли. Не так ли, Владимир Федорович? Надо, чтобы кто-то тихо жил, если хочешь, чтоб другие могли бурно жить. Бот тогда и будет равновесие…

Ох и недоволен был отец-командир монологом Ивана Филипповича. Но почему-то открыто свое недовольство не выражал, только ворочался, сопел. Что-то не складывалось в отношениях давних знакомых. Но Вениамин не испытывал особого желания вникать в происходящее. У него хватало своих забот: от водки опять стало мутить. Не прощаясь, он вышел из каюты и быстро зашагал на открытую палубу.

Судно подрагивало, шелестела вода за бортом, иногда захлестывая иллюминатор темно-синей от первых сумерек волной. Вениамин лежал на своей верхней койке. После прогулки ему стало легче, но только не на душе. Он по-прежнему опасался, что такое его состояние протянется до самой Чукотки, и тогда насмарку все его путешествие. Неведомые острова, незнакомые края…  Представится ли еще такая возможность? Через три года с университетом надо будет распрощаться, куда еще устроится работать — бог знает. Зашлют в какую-нибудь тьмутаракань, если только Галка свободный диплом не получит…  А так все хорошо начиналось.

… Теща Лена Сергеевна как всегда ворвалась к ним в комнату деловая, вся из себя энергичная:

— Так, прежде чем пойдете разгружать сумки, состоится один не телефонный разговор: — Почему-то она всегда врывалась в неподходящую минуту. — Зятек, есть возможность отличиться, к тому же кое-что заработать.

Все-то она знала, все могла добыть. Ведь вся женская рать морского порта проходила через ее руки. Вернее, все руки этой самой ударной силы проходили перед ней. И ноги тоже. Теща Лена Сергеевна делала маникюр и по совместительству — педикюр. Она имела, как любила повторять, все краски Земли. И лаки, конечно. Все это хранилось под замком в кладовке на бесчисленных полках, оборудованных бывшим ее мужем, которого она изгнала три года назад за внезапное и, казалось бы, совершенно беспочвенное пьянство. Надо признать, что ногти она красила отлично. Галкины пальцы после ее обработки из коротких становились длинными. Так что притираниями, прижиганиями и лакировкой теща занималась профессионально. А потому и кладовка ее не оскудевала.

Лена Сергеевна вечно отыскивала какие-то денежные дела, которые при ближайшем рассмотрении лопались так же легко, как задумывались. И не всегда они были по эту грань закона. Поэтому Вениамин поначалу недоверчиво выслушал новое предложение. Да и Галка была недовольна матерью, но молчала.

— Да эту должность годами ожидают, очередь на километр! — кипятилась теща. — Зарплата идет, командировочные идут, питание на судне бесплатное. А с тобой будут такие мужики, что все устроят чин по чину. Покажи себя мужчиной, зятек!

И это было в ее духе. Она постоянно подчеркивала, что надо быть настоящим мужчиной, не зевать, брать от жизни. Похоже, в тот год, что Вениамин жил здесь, ее окружали только настоящие мужчины, так как она нередко возвращалась домой к полуночи, чрезмерно веселая. Даже как-то подмигнула Вениамину:

— А что, я еще ягодка, да? В мои-то полвека!..

Что ж, и возможность подработать, и перспективы насчет разных дефицитных вещей, которые будто бы на севере легче добыть, были привлекательны. Но больше все же манило другое — синее море, белый теплоход…  То, чего он никогда в жизни не испытывал. А кем ехать — не столь важно при таких перспективах. И теще угодить не грех.

Скоро Вениамин уже был в «Морторгтрансе», в каких-то списках обнаружили его фамилию, оформили документы. Потом состоялось свидание с Рулиным в его небольшом кабинете с большим письменным столом, с большим, забранным в белую решетку настольным вентилятором и множеством рекламных проспектов на разных языках. Парочку Вениамин успел бросить в свой «дипломат». Рулин хорошо смотрелся в форме, рядом с моделью парусного судна на подставке, по которой змеилась надпись по-английски. «Вы, капитан, не с этого фрегата?» — чуть было не спросил Вениамин. Только потом он узнал (от тещи, разумеется), что Рулин предпочитал проявлять служебное рвение на берегу. Но и без морского кителя Рулин, как скоро убедился Вениамин, не терял величественности. А это, кто бы там ни возражал, — нужное качество для руководителя. Так считал Вениамин, сын начальника «Райсельхозтехники».

Через несколько дней Рулин позвонил, встретил Вениамина у вокзала и повел в порт. Был он уже в джинсовом «отпускном» костюме, и все же тетка с пистолетом на боку вытянулась, когда они появились в проходной. Рулин небрежно кивнул на Вениамина:

— Это со мной.

«Ангаралес» стоял на шестом причале, уже подавали груз. Здесь их встретил Иван Филиппович и сразу понравился Вениамину своей круглостью, — говорливый и одновременно прислушивающийся к собеседнику.

На погрузке дежурили поочередно по восемь часов, так как погрузка шла круглосуточно. Порт торопился отправить первые суда на север, где навигация в этом году задержалась из-за больших льдов. В «их» трюм на корме грузчики с помощью портального крана укладывали ящики с трехлитровыми банками томатного и виноградного сока, с пол-литровыми — вишня в вине. В холодильные камеры поместили десять тонн огурцов, длинных и невкусных, в больших с крышками корзинах, и несколько десятков фляг сметаны. А капусту, как нам уже известно, разместили на открытой палубе, затянув брезентом и опутав веревками. Между прочим, брезент и веревки пришлось выпрашивать у старшего помощника капитана, за что пошли в ход огурцы и несколько банок вишни. А накрывать капусту пришлось самим — уже перед самым отходом, когда все трое собрались с вещами на борту.

Их груз предназначался поселку Провидения. Другие трюмы забили контейнерами и мешками с мукой, но за этот груз они не отвечали.

В последнюю ночь дежурил на погрузке отец-командир, и Вениамин был дома.

— Веныч, может, торбаса будут на мою ногу, не забудь — тридцать восемь…

Вениамин кивал в темноте, улыбался. Ему даже такой радости сейчас хватало. До решения об отъезде не все у них ладилось, что-то Галка дулась на него.

Прожили они чуть больше года, сыграв свадьбу сразу после первого курса. И какую свадьбу! Отец расстарался, пригнал машину за четыреста километров, и чего только не было в багажнике и на заднем сидении. Вениамин считал, что теоретически подкован неплохо, в первые же дни убедил Галку, что стоит лишь им пережить период приживаемости длиной в двенадцать месяцев, и дело пойдет. Есть, мол, такой критерий в сексологии.

Год-то они прожили неплохо. Самая красивая пара на курсе. Галка недаром торопилась забрать его из общежития к себе домой, — филологини, обделенный на этот счет народец, наперебой добивались благосклонности высокого гибкого мальчика. Но вот прошел год, и Вениамин все чаще стал ловить внимательный, словно бы изучающий взгляд жены. Она время от времени хандрила, а он старался подлаживаться, не понимая, в чем дело. Не в том же, что он не пытался устроиться на приработки, как это делали другие. Хватало и того, что присылал отец. Правда, теща жаловалась, что много денег уходит на дефицитные деликатесы, так могла бы не покупать, никто не заставляет. Умные люди сказали, что добро должно делаться бескорыстно. Если бы теща не подначивала, трений больших не было бы, считал Вениамин.

Так что решение о поездке многое сгладило. Вениамин готов был купить Галке все самое оригинальное, лишь бы она была довольна. Торбаса, естественно, в первую очередь.

Теплоход отчаливал после обеда, но они собрались на борту с утра. Оформляли последние бумаги, увязывали капусту, размещались по каютам. Вениамину достался в соседи помощник механика, весь пропахший машинным маслом.

Перед самым отходом агенты морской торговли решили обмыть свое путешествие. Рулин выставил ярко-красную смесь в литровой банке, остро пахнущую чесноком и еще чем-то диким. Вениамин выложил курицу, запеченную Галкой как-то по-особому. А Иван Филиппович как всегда аккуратно нарезал свою снедь кубиками.

В голосе Рулина была сплошная деловитость.

— Ты, Вениамин, не трепыхайся сильно, — говорил он, толсто накладывая «горлодер» на кусок хлеба. — В море все будет нормально. Будем выходить иногда, пломбы смотреть на камерах, за капустой приглядывать. Но это так, для профилактики. Ребята на судне свои, лишнего не возьмут. Так что спи, отъедайся. Морем любуйся. Лена сказала, что ты еще ни разу не вы ходил в море. — Вениамин даже не сразу сообразил, о какой Лене речь.

Налили еще по одной. Оба спутника ели с громадным аппетитом, словно после большого и важного дела. Вдруг Рулин прислушался, глянул в иллюминатор:

— О, кажется, поехали.

— Как поехали?

Вениамин глянул тоже. В иллюминаторе что-то серое плыло в сторону. Он выбежал из каюты, пометался по переходам и трапам, наконец нашел выход. Опоздал! А так хотелось увидеть отдачу швартовых, услышать четкие команды капитана, свистки боцмана — то, о чем он много читал в детских книгах. Ничего этого не было. Только на баке возились двое матросов да внизу на воде пыхтел широкозадый буксир, вытаскивая судно на середину бухты. И провожающих не было видно, словно не на край света они отправлялись, а за угол газету купить.

Вениамин перешел на корму, за штабель капусты. Здесь он сидел на кнехте во время погрузки, если были свободные минуты. Хорошо было по вечерам, когда город походил на несколько громадных светящихся муравейников. Тогда бухта действительно напоминала золотой рог, лежащий изогнуто среди муравейников, полный желтого огня. Звенели далекие трамваи, коротко гудели паромы. Даже с верхнего этажа морского вокзала, где располагался ресторан, сквозь музыку и крики доносились звон бокалов, звяканье вилок. А может, это только казалось Вениамину. Как хорошо будет после путешествия опять очутиться среди людей, среди шума, множества знакомых лиц! Он никуда из этого города не уедет, сделает все, чтобы после университета останься здесь. Мало ли кто где нужен? Ему здесь нравится.

Теперь он смотрел на отплывающий с сушей город. Его город, который послал его вроде бы и с небольшой, но нужной миссией на север. Золотой рог таял, с его острия на бухту наползало тусклое густое облако. И скоро берег спрятался в тумане. Туман стлался следом за кораблем, цепляясь за корму, пока не вышли в Уссурийский залив, где на широком просторе ветер ударил раз, другой, отсек туман, сыпанул первые брызги на корму.

Вениамин вернулся к своим компаньонам. У них-то его и настиг первый приступ…

Давно уже кто-то стучал в дверь, а Вениамин то ли грезил наяву, то ли спал.

Он вскочил с койки. Когда это он мог закрыть дверь на защелку? Открыл, ожидая увидеть поммеханика в желтом облаке масла. Но перед ним стояло что-то вызывающе яркое.

— Что ты закрываешься? — напустилась на него коридорная. — У меня работа, а ты дрыхнешь! — Она резко протиснулась мимо ошарашенного Вениамина, мазнув его по бедру мокрой тряпкой и задев шваброй. Вениамин хотел было умыться, но увидев на себе лишь трусы, взлетел наверх.

Поспешно натянув джинсы, осторожно глянул вниз. Девушка терла пол, нисколько не заботясь о том, что короткое розовое платье ползло кверху. И вся она была розовая, как целлулоидная кукла…

Тут что-то шаркнуло Вениамина по кончику носа, он отпрянул, а над койкой возникло рассерженное девичье лицо:

— Больше не желаешь получить? Раз оставила в каюте, лежи, как морж, и шурши, как мышь, понял?

Вениамин лежал, улыбался, прислушиваясь к энергичному постукиванию, пришлепыванию. Потом снова над койкой появилось лицо, замерли, нахмурясь, темные густые брови. Нос аккуратный, губы полные и глаза в коричневую крапинку с зеленью.

— Как тебя звать?

— Вениамин.

— Венчик, значит. А ты ничего, симпатичный. Я ушла, — и хлопнула дверью.

Голос хороший, без всякой игры. Искренний.

Вениамин соскочил, подошел к умывальнику, глянул в зеркало. Лицо как лицо. Но чем-то оно все равно ему нравилось. И он засмеялся.

Пришел поммеханика, и точно — в облаке масла. Едва кивнул. Угрюмый и молчаливый. Вениамин опять залез на койку. Наверно, внизу, у двигателей, работают только такие, разучились из-за грохота говорить. Уйти бы к матросу какому. Из палубной команды. Вениамин уже знал, что есть такая — палубная команда. И есть машинная. Палубные — повеселее, недаром и в столовой они были шумливы, поддевали друг друга. Особенно нравился ему Сергей, Серый, Серж. Рыжий, растрепанные кудри во все стороны. И нос рыжий, даже губы. Среднего роста, плотный и подвижный. И девица рыжая на серой майке, тоже волосы во все стороны. И джинсы светло-коричневые, почти лопаются. Он как-то ночью стоял на вахте, еще при погрузке. Угощал Вениамина чаем, немного поговорили. К нему бы в каюту попасть…

Во сне, уже под утро, Вениамину опять стало плохо. Он стонал, заехал себе коленом в подбородок, чуть не сорвался вниз.

Глянул в иллюминатор — светало. Теплоход качало равномерно, до одури. И Вениамина, значит, качало. С боку на бок. Как в люльке…  Он сполз с койки, кое-как оделся, поплелся на воздух. Прижался к фальшборту, стараясь не смотреть на море, где непрерывно и бесконечно катились волны. И даже не волны, а что-то ленивое и тягостное. Вениамин предположил, что это и есть знаменитая, тысячи раз описанная океанская зыбь. «Океанический» отдых никак не согласовывался с состоянием Вениамина. Леер тоненько подрагивал в потных ладонях, словно вызванивая некую опасность. А нечто темное под толщей воды вздымало и опускало судно, вздымало и опускало…

Тут его и увидела давешняя коридорная, пробегавшая мимо с ведром.

— Что, Венчик, плохо? Ты иди вон туда, посередке стань, там не так выматывает. Я сейчас…

Вениамин послушно пошел и встал на указанное место. А через несколько минут появилась она. В руках у нее была бутылка с чем-то темно-красным. Это оказался брусничный сок, терпкий и кислый. Вениамин пил, и тошнота отступала.

— Вот видишь, как хорошо.

Он покивал.

— А ты кем работаешь?

— Студент я.

— Мореманом будешь?

— Нет…  — Чуть не сорвалось: «Филолог, я», но Вениамин вовремя вспомнил, как тогда же ночью сказал рыжему Сергею, что учится на отделении журналистики. — В газете буду работать.

И сам поверил своим словам. А почему бы и нет? Язык и литературу знать будет, складно говорить умеет — что еще требуется журналисту? С ребятами с отделения журналистики он знаком. Все они, что ли, семи пядей во лбу? Ну, повезло, поступили. Он не поступал — не было публикаций в газете, — да тогда и не намечал, шел наверняка, чтоб без конкурса: парням-то на филфаке предпочтение. На вопрос в приемной комиссии: чувствуете ли призвание к учительскому труду? — ответил: а как же, чувствую, готов вернуться в свой район после учебы. Ну и что ж, чем эти слова хуже тех, что многие говорили? Прямо-таки слезно обещали участвовать в художественной самодеятельности, бегать и поднимать тяжести в сборной университета, проявлять массу других талантов. А куда что делось, как только получили студенческие билеты…

— Журналист? А почему ты тогда с этими торгашами?

— Какими торгашами?

— Ну с этими, с Шариком и другим.

— Какие же они торгаши? Экспедиторы. А я как раз изучаю этот слой жизни. — Ловко у него получилось.

— Правда? — взгляд был недоверчивый.

— Конечно. Это очень интересная прослойка, — уверенно заговорил Вениамин. — Мы привыкли на них смотреть однозначно, а ведь и здесь, как во всех сферах нашей жизни, происходят большие изменения. Нравственные, в частности. Вот и надо показывать эти изменения.

Все-таки хорошо у него получалось. Может, и в самом деле что-нибудь этакое придумать, описать? Хотя бы для своей стенной газетки.

— Не знаю, как насчет других сфер, — медленно и четко сказала девушка, — но в этой я что-то не очень верю в большие изменения. Сама там работала.

Сейчас ей можно было дать и под тридцать. А ведь вчера, при первой встрече, Вениамин решил, что эта девчонка свою ершистость проявляет лишь для того, чтобы поменьше приставали.

— Ладно, Венчик, побежала я, — опять мягко сказала она. — Еще у капитана прибрать надо. А меня Галей звать. — И исчезла, не заметив, как вздрогнул он при этом имени.

— … О, так ты уже в цвет.

Вениамин обернулся. Широко расставив ноги в рыжих джинсах, перед ним стоял рыжий Сергей.

— Вот что значит красивая девушка! Вчера еще висел за бортом, как кривой огурец, а сегодня уже вокруг Галки петли вьешь?

Вениамин и впрямь чувствовал себя гораздо лучше. Он даже рискнул отпустить леер. И зыбь уже не казалась такой страшной, даже посветлело в воде, и судно меньше стало качаться.

— Хочешь освежиться? — предложил Сергей. — Есть великолепное средство.

Вениамин покорно поплелся за ним.

— Вот оно — лучшее средство от морской болезни, — пнул Сергей небольшое ведро, когда они зашли в каптерку, расположенную в кормовой надстройке. К ручке ведра была привязана длинная и тонкая капроновая веревка, по-морскому — конец. — Смотри только, на руку не наматывай, а то нырнешь следом. Гляди, как это делается.

Они пошли к борту. Судно опускалось все ниже, Сергей примерился, и ведро полетело за фальшборт дном вверх. Сергей мягко и сильно натянул конец. Наполненное ведро вынырнуло, а волна и судно помчались по вертикали друг от друга. Скоро и Вениамин приловчился и стал окатывать палубу, смывая невидимый мусор.

До завтрака время пролетело быстро. За столом Вениамин сидел рядом с Сергеем и наворачивал столь же энергично.

После завтрака наводили порядок в каптерке под кормой. Неслышно в дверях возник боцман, невысокий и крепкий, лет сорока, в темной куртке поверх клетчатой рубашки и в серых джинсах. Постоял, оглядел, одновременно внимательно и равнодушно, выпуклыми глазами Вениамина и так же неслышно исчез.

— Падаль, — вполголоса выругался рыжий. — Знал бы, что в один рейс с ним попаду, сидел бы лучше на бичу. Его ж весь флот знает. Ходит сыч, выглядывает. Сколько уже парней заложил…

Перед обедом зашли в каюту к Сергею. Он делил ее с другим матросом, двухметровым тощим парнем.

— Кинстинтин, — обратился к нему Сергей, — дай лапу студенту, жутко грамотный мужик.

Костя лениво протянул руку, которая действительно напоминала лапу для тренировки боксеров, и отвернулся.

Вениамин подсел к столу.

Каюта была точно такая же, как у него с поммехаником. Вениамин уже давно заметил, что кресла в самолете, купе или плацкартные полки в поезде, а теперь вот каюты на теплоходе потому так похожи устройством, что являются предметами, сопровождающими человека в его бесконечной езде по жизни. Потому и квартиры он строит похожими друг на друга, что они его сопровождают, что он все едет и едет…  Эта теория, между прочим, была у Вениамина своя, без заимствования. И он ее понемногу развивал. Например, додумался до того, что в дороге люди сходятся быстрее из-за малого количества окружающих их вещей. Не на что отвлекаться. А квартиры или отдельные кабинеты разъединяют. У него было еще несколько теорий, но сейчас он нашел подтверждение именно для этой и был доволен. И полдня не прошло после его, считай, выздоровления, а у него и старое знакомство упрочилось, и новые появились. Он уже успел забыть про инцидент с капустой, про непонятное равнодушие компаньонов.

Эту каюту отличали от других три полки, битком набитые книгами с мудреными техническими надписями на корешках, где мелькали лишь одно-два знакомых слова вроде «морской». На рундуке висел большой откидной японский календарь в голубых тонах с желтыми девушками, задрапированными в глухие розовые кимоно. Ничего были девушки. Он давно уже просил тещу добыть в порту что-нибудь подобное, но та показывала на Галку пальцем и говорила:

— Вот твоя икона.

А Галка хохотала…

— Что, хороши девочки? — заметил его взгляд Сергей. — Друг с «России» подарил. Жаль, пока сам в загранку не ходил. Ничего, через полгода визу откроют, посмотрим весь свет. Тебе тоже скоро будет неплохо, да? Журналистам и морякам все дороги открыты. Послушай, все хотел тебя спросить, — легко тебе было поступать?

Вениамин пожал плечами. Что ему ответить? В общем-то, не трудно. Переговорили вместе с отцом со многими студентами, вызнали, к кому из преподавателей лучше садиться, у кого какой интерес в предмете. «А еще запомните, — говорил один из студентов-пятикурсников, которого они потчевали коктейлями в «Пингвине», — к экзаменационному столу надо подходить так, как вы идете к своему больному другу прямо в палату по коридору больницы со строгим режимом. Уверенно, независимо и чтобы блестели, стекла очков. Тогда никто не остановит, даже найдется нянька, которая вас знает как нового опытного врача». На экзаменах Вениамин держался согласно рецептам, и это помогло. К тому же в печати в тот год как раз опять развернулась борьба за то, чтобы молодые люди шли в учителя, — женщины уже не справляются с акселератами. «Понял, как надо? — сказал ему тогда отец. — Сперва все вызнать, взвесить, а потом уже действовать». Эту премудрость Вениамин знал наизусть — отец повторял ее постоянно. Может, потому и сам держался на своем беспокойном посту уже десять лет.

— А ты что, еще не поступил? — спросил он Сергея.

— Струсил. Веришь — испугался.

Трудно было в это поверить. Его новый товарищ такой энергичный, веселый, вокруг него все так и крутится на судне. Выходит, прав отец, — чтобы действовать, надо точно знать изломы психологии…

— Я же, понимаешь, поступал не после дневной школы. На судах учился, заочником. После восьмилетки пошел в порт, потом — в море. Затянуло, решил штурманом стать, вот и начал все повторять, пошел в девятый класс. Во Владивостоке решил поступать в высшее инженерное. Сам-то я из Находки, с матерью живу. Отец утонул. Давно. Он хотел, чтобы я стал моряком. А я пока так…  матрос. Ну вот. Сдал документы. А пришел на экзамены — и не стал сдавать. Там столько этих было…  между собой громко говорят, перебивают друг друга, сыпят всякими словечками, я их и не знаю. Очередь установили, каждый хочет побыстрее войти. Постоял, подумал. Они в городе, я — на судах. Они все знают, а я — ничего. И ушел.

— Даже экзамены не стал сдавать?

— Не стал. Со зла ушел на полгода на БМРТ, на рыбалку.

— И что ж — распрощался со своей мечтой?

— Как бы не так! Теперь-то как раз и не отступлю. Это потому, что побывал на рыбалке. Случай там был. Меня с траулера перебросили на плавзавод, на обработку, — не хватало людей, а сайра хорошая была. Там с мужиком познакомился. Чувствую, ломанула его судьба, а не рассказывает. Мужику уже под сорок, рыжая аккуратная бородка, животик. Из интеллигентов, сразу видно. Про международную обстановку рассказывал, — заслушаешься. Я первый месяц так уставал — падал. А все его дергал: чего, мол, сюда явился, — жена выгнала или от алиментов удрал? Молчит. А как-то не выдержал, сказал: «Деньги». И по мелочам кое-что добавил. Я не поверил. Из-за этого дерьма, из-за денег, в сорок лет ломать всю жизнь, уезжать от семьи? Нет, не то. А потом подумал: может человеку в чем-то главном не повезло, не задалась жизнь? Вот он и мается, не пристроившись к чему-то. А я сам? Вдруг и я так в переплет попаду? Все штормит меня. С того времени и решил твердо. Вот бы тебе с этим мужиком встретиться, написать о нем…

— Не пропустят, — уверенно сказал Вениамин.

— Кого не пропустят?

— В газету не пропустят. У нас только про героев пишут. Или если уж совсем на дно свалился.

— А жаль. Хороший мужик, жаль его. Мало ли таких. Ну, тогда напиши вот про Кинстинтина, — и Сергей засмеялся. — Он ведь в прошлом году залетел. Про «помидорное дело» слыхал?

— В газете читал.

— Хо, там не все. Да, Костик?

— Ладно тебе трепаться, — длинный Костик поднялся и молча вышел.

— Косте год условно отвалили. А его вины там мизер, он даже не подозревал. Он стивидором работал, ну ему липу в накладных и подсовывали, на погрузку. А он верил, — молодой еще, все же замначальника порта подписывал накладные. Вот за то, что лопухи развесил, ему и вкатили год.

Теперь Вениамин ясно вспомнил прошлогоднюю статью из краевой газеты. И что в деле фигурировали экспедиторы, тоже отвозили овощи на север. Но это же было с кем-то?..

— Пошли на обед, — прервал его раздумья Сергей. — На тебя Костя злится лишь потому, что старший ваш вроде тоже на «помидорах» был завязан. Только вовремя под воду ушел. Ну, пошли…

Единственное место на судне, где не слышно бесконечного свиста и стука двигателей, это открытая палуба на корме — там, где лежала капуста. Здесь Вениамин отдыхал от шума. Если посидеть с закрытыми глазами, начинало казаться, что где-то рядом — речной поток, а ты сидишь на берегу, и все в мире спокойно, и все еще впереди…

Шумела перемалываемая винтами теплохода океанская вода, и потоком рвалась из-под неустойчивого стального берега. Океан становился более или менее спокойным только вечером, при звездах. Тогда на Вениамина снисходило облегчение, а точнее — отупение.

Но сегодняшний вечер — продолжение хорошего утра, утра приятных знакомств, — был просто великолепен! Рядом с ним на ящике, том самом злополучном, в котором не хватало трех вилков капусты, сидела Галя. Вениамин выдернул ящик из штабеля, — не мог же он посадить Галю на кнехт или крышку люка, металл все же. Они сидели рядышком и болтали. Больше, конечно, она. Как только они уселись, Вениамин положил руку ей на плечи. А свободная рука Вениамина время от времени водворялась Галиной на место — на его колено.

Но это, впрочем, было несущественно, Вениамин даже не прикидывался обиженным. Как было не радоваться! Вокруг море. Или океан? Да не все ли равно! Звезды вверху и внизу. Верхние висели не двигаясь, а нижние колыхались, сливаясь в мерцающее светлое полотно, едва колеблемое подводным ветром. Путешествие начиналось. Хорошо задуманное, оно на короткое время испортилось. Но вот восстановилось здоровье, и так легко было телу, глазам принимать звездные ванны! Вениамин даже задремал.

— Ой, да что это я все болтаю и болтаю? — вдруг сказала Галя и замолчала, словно споткнулась.

Молчание-то и разбудило Вениамина. Он решил, что Галя обнаружила его постыдную дремоту. Но она была где-то не здесь. Может, даже не на борту судна…

Только сейчас Вениамин подумал, что у нее своя жизнь, свое прошлое. И надо бы знать, почему человек с тобой сидит, разговаривает, встречается. Этому учил его отец. А может, на теплоходе у нее кто-то есть? От этой мысли ему даже жарко стало. Даже приглушенные шаги почудились за штабелем. Не может такого быть, чтобы не было. Их всего-то на судне три женщины.

Галя почувствовала его настороженность, отстранилась, повернулась лицом:

— Ты ничего такого не думай. Я ведь все понимаю. Мне хочется тебе многое рассказать. Я весь день сегодня думала: а почему — тебе? Может, потому, что ты журналист? А еще у тебя лицо какое-то особенное, открытое, так смотришь, словно приглашаешь: мол, смелее, говори! Наверно, много читаешь?

— Да читаю…

— Или другое? — не слушая, продолжала она. — Ты — просто пассажир, отбыл свое в рейсе — и пропал. Может, потому мне хочется рассказывать?

Вениамин снова обнял ее за плечи одной рукой, прижал к себе. Она немного помолчала.

— Тебе не бывает страшно, когда говорят, что везде одно и то же? Что люди не только одинаково устроены, они во всем одинаковые? Год назад мне было очень страшно…  Я после школы в магазин пошла работать. Торговое училище закончила и пошла. В большой универмаг хотела, в каком практику проходила, а послали в маленький, где все вместе: и одежда, и обувь, и парфюмерия. Это оказалось, по тем моим понятиям, гораздо лучше, чем быть в каком-то одном отделе. Район тихий, в сторонке, и магазин в старом доме. Такой весь из себя купеческий этот дом. Говорили, еще до революции какой-то Чурин строил. Да ты, наверно, знаешь, это в старом городе. Ну вот. Больше всего, конечно, довольна была маман. Через меня она перезнакомилась со всеми продавцами. Ну и пошло — тряпки, сапоги, косметика…  В общем, сами оделись и стали всех знакомых одевать. Как в угаре…  Что контроль? Это ж дом родной, одна семья. Все повязаны от макушки до, прости, гальюна. Я до сих пор не пойму, как сама-то оказалась в том магазине: они никого постороннего к себе не подпускали. Но пришлась ко двору. Да нет, они не воровали. А если что и было, мне ничего не известно. Они просто самое лучшее, дефицитное продавали своим. Ну, там, гастроном, маникюр-педикюр, овощной, поликлиника, аптека, книжный…  Я их мафией называла. Про себя, конечно. Я привыкала к мысли, что везде так и есть, везде — одно. Так у нас в магазине говорили, особенно директриса любила повторять…  Послали как-то меня с автолавкой на завод. Что-то они там перевыполнили вроде или юбилей был — не помню. Стою я наверху, торгую, а они — внизу, спокойно смотрят, ждут терпеливо. Я, значит, в кузове, а они внизу ждут, когда я эти крохи, что привезла, им предоставлю. Вроде те же люди, что я каждый день вижу на улице, в очереди перед прилавком, — и не те. Они ведь в своей рабочей одежде были, смена только кончилась. А руки чистые, помыли, прежде чем ко мне, к моим крохам, в очередь встать. Подходят, спецовки замазученные, а джинсы эти самые итальянские берут чистыми руками. Еще что-то я в тот раз продавала дефицитное, не запомнила. Джинсы, конечно, быстро кончились. В магазине бабы, помню, такой хай подняли однажды из-за этих джинсов, чуть меня и директрису не затоптали вместе с прилавком, пришлось показывать запаску. Да разве им найти? А эти, заводские, когда штаны кончились, спокойно разошлись. Я ведь по привычке приготовилась уговаривать и огрызаться. А тут — ничего. Еще подумала, что им просто стыдно хай поднимать, все же вместе работают, вот и не лаются. Там, правда, кто-то пытался что-то сказать, но на него и внимания не обратили…  Ну вот, вернулась в магазин — и вдруг не по себе стало. Почему же, думаю, придет ко мне та же Танька из овощного и только мигнет, а я уже как дура кручусь, вспоминаю — где и что лежит, чтобы можно было этой жирной дуре предложить? Зачем? Чтоб она мне отобрала из всех ящиков большую сумку самых крупных и самых красных яблок — всего-то? И так тошно стало на душе! Словно гнилое яблоко попалось и никак сплюнуть не могу. Конечно, и раньше бывало накатывало, не люблю быть обязанной. А тут чуть не расплакалась, когда поняла, из чего моя жизнь состоит. Даже дома, во сне, распределяла товар. Той — кофту, этой — помаду, которой из книжного — сапоги финские…  В общем, ушла я из магазина. На завод не пошла, — пришлось бы в городе жить. Вот на судно устроилась…

Галя замолчала.

— И что же — лучше тебе здесь? — осторожно спросил Вениамин.

— Лучше. Хотя тоже не сахар. Некоторые, сам понимаешь, смотрят как на лошадь, оседлать норовят. Зато на душе спокойно.

«Кому это еще на судне спокойно? — подумал Вениамин. — Ах да, моим компаньонам».

— Я ведь жить хочу, и сама, а не из милости. В магазине поняла: для того человека везде одно и то же, который не своей жизнью живет, которого ведут и ему этого хочется…

Чем-то она сейчас напоминала ему жену. Может, неженской твердостью.

— … хочется, чтобы ты меня любил. Хотя бы немного. Не надо скрывать, что ты женат. Да это мне и неинтересно. У меня был такой год…  наверно, такое только при родах можно пережить. Я до сих пор, хоть уже год как ушла из магазина, не чувствовала себя вольным человеком. Боялась, что и на судне будет что-нибудь подобное. Но здесь много хороших ребят, Сережка с Костей, например. И работа не пыльная, а…  мокрая! — засмеялась она. — А теперь и ты…  мой будешь. Вот захочу — и отберу тебя у твоей супруги!

«Интересная была бы схватка, — подумал Вениамин. Кто бы победил? Во всяком случае, я бы в проигрыше не остался». Эта Галя, конечно, вовсе не желала незнакомой своей тезке зла. Она себе желала добра, которого пока видела в жизни мало. И, горькими словами облегчив душу от горькой ноши, она прижалась к нему теснее.

… Мерцало и колыхалось серебром море, судно ощутимо подымалось к северным широтам, все глубже уходя в ночь. Справа вдали желтели два огонька, — то ли одинокий остров подавал признаки жизни, то ли шел встречным курсом корабль. Тишина царила на неустойчивом стальном бреге, шатаемом бурным потоком океанской соленой воды.

— … Веньямин, Веньямин, разве можно так спать? Я понимаю, потеря сил, затраты организма — все это требует восстановления. Но в ваши годы я просто не знал, что такое сон. Вокруг все так прекрасно, столько жизни, красивых девушек, песен…  Ах, Веньямин, так вы все проспите…

А действительно он — Шарик! — подумал полусонно Вениамин, повернувшись от переборки. Круглый иллюминатор сиял солнцем, и сверкала, освещая каюту, лысая голова Ивана Филипповича. Он покатался по каюте и уселся за стол. Шарик, конечно, но что в этом плохого? Каждый с годами начинает соответствовать своей, внешности. Или наоборот — внешность приспосабливается к нам? Каким я буду, если сейчас худой и почти высокий, если волосы не гладкие и не кудрявые, каштановые и далеко не густые? Станет толстой физиономия, шея — в складках?..

— Вы понимаете, Веньямин, Владимир Федорович обеспокоен. Вчера ни разу не зашли. Уж мы подумали, не случилось ли чего. Ведь у нас с вами большие обязанности, мы должны доставить груз в целости и сохранности. Везем первые в этом году овощи для северян, витамины, так сказать. Представляете, как их ждут люди? А тут товарищ боцман заходил, говорит, есть среди матросиков баловники. Даже называл одного, рыжий такой, Сергеем звать. Не знакомы? — глянул испытующе.

— Знаком, нормальный вроде парень.

— Может быть, может быть…  Но надо бы камеры почаще проверять, да и за капустой присматривать.

— Я буду присматривать, — сказал Вениамин и собирался спрыгнуть с койки, но Иван Филиппович медлил уходить.

— Вы, Веньямин, наверно, помните наш позавчерашний разговор? Особого значения не придавайте, мы с Владимиром Федоровичем давно друг друга знаем, немного повздорили. Я вам даже скажу по какому поводу.

Вениамин неопределенно повел плечом. Он уж не помнил, о чем был разговор. Тогда он был занят своим нездоровьем.

— Понимаете, я защищал одного своего знакомого, его право на самостоятельное решение своей судьбы. Вы согласны, что человек должен сам распоряжаться своей судьбой? А ситуация такая, что человек решил в корне изменить свой образ существования. Скучно ему стало жить так, как жил до этого. Понимаете, он всегда был мягкий, тихий человек, звезд с неба не хватал, бурный образ жизни не вел, женщин у него было от силы две. Жил да жил, пока не исполнилось ему пятьдесят…

— Уж не о себе ли рассказываете, Иван Филиппович?

Тот слегка запнулся, хохотнул:

— А если и о себе? И у меня жизнь внешне сходна: тихая да размеренная. И мне уже полвека. Но все же не обо мне речь, не рискну я на такое, на что он решился. Как говорится, седина в бороду…  В общем, противно ему стало спокойно жить, и он решил гульнуть. Все свои сбережения вложил в одно дело, которое не вполне соотносится…  как бы лучше выразиться…  с существующими законами. Всего-то лишь небольшое отступление, особой беды нет, никто совершенно не пострадает. Но иначе нельзя, ведь он рискнул, поставил практически на карту всю жизнь…

Неясно говорил Иван Филиппович, ходил вокруг да около. А главное, не мог уловить Вениамин, к чему вообще он завел этот разговор.

— Я принял его сторону, а Владимир Федорович не соглашается. Вот я его и упрекнул, что и ему приходится нарушать кое-какие моральные установки. Чтобы не был таким уж ревностным противником. Все мы люди: и ошибаемся, и падаем. Так надо ли слишком строго судить? Вдруг и я решу что-нибудь эдакое выкинуть? Иногда и мне моя провизорская жизнь становится поперек горла, думаешь: неужели все у меня так и пройдет? Вот и хочется, чтобы люди, близкие тебе по духу, не ругали, простили бы и поняли твои побуждения…  Вы сейчас думаете: зачем, мол, он все это говорит, чего хочет? А того и хочу, чтобы вы были рядом, вижу в вас близкого мне человека по настрою ума, духа. Уж простите за откровенность, не часто такое бывает, чтобы люди быстро сходились, поэтому и надо ценить…

— Простите, я даже как-то растерян, — пробормотал Вениамин и поймал себя на том, что иронии не получилось, что он и в самом деле растерян, потому что и стиль этот и откровенность были для него настолько необычными, будто не Иван Филиппович с ним говорил, а актер из старой пьесы. Но это было серьезно, и потому растерянность росла. Видимо, и Иван Филиппович что-то уловил, так как помолчал, подумал несколько.

— Разволновался я, простите. — Он встал, пошел к двери, остановился. — Прошу вас, не говорите Владимиру Федоровичу, расстроится.

Если Иван Филиппович хотел вызвать умиление, сочувствие, сделать Вениамина своим сторонником, он этого добился. Доконал Вениамина его язык. Ну где бы он мог такое слышать, кроме как в кино со стилизацией под классику? Наш городской сленг, грубовато-откровенный, с претензией на остроумие, проник во все сферы, даже в кабинеты замминистров.

… Сразу после обеда Вениамин обошел штабель капусты, подергал за веревки. Спустился через люк по вертикальному трапу к камерам. Осторожно, чтобы не поскользнуться на покрытом изморосью стальном полу, двинулся по широкому, с низким потолком переходу к камерам. Освещение было тусклое, шаги отдавались гулко. Завернув за угол, Вениамин увидел, что массивные створки камеры, где хранились огурцы, раскрыты.

Забилось сердце. Он убавил шаг, ожидая, что кто-нибудь выскочит из камеры и придется драться. Представил, что это может быть такой верзила, у которого лапы, как у Костика. А если и в самом деле Сергей, что тогда делать? Друг же вроде?.. Но даже если кто другой, то не зря же он и каратэ немного знает, и бокс. Сумеет защититься и отстоять свой груз. Он даже прикинул, как это произойдет. Сначала левой в сплетение, затем снизу вверх правой. А потом заломит руки за спину и свяжет брючным ремнем…

Но никто из камеры не выскакивал. Вениамин боком, сжав кулаки, приблизился, заглянул за створку. Там, под единственной лампочкой, стояли отец-командир и боцман, о чем-то тихо беседовали. Рулин, заметив Вениамина, жестом подозвал его.

— Случилось что?

— Что? — непонимающе глянул отец-командир. Потом усмехнулся. — Что ты, разве может что-нибудь пропасть, когда у нас такой друг? Познакомься, — и он кивнул на боцмана.

Тот что-то бормотнул, подал теплую мокроватую руку.

— Мы спустились проверить, как тут огурцы, — сказал Рулин. — Не погнили бы. Жарковато наверху.

Боцман согласно кивнул.

Обратно Вениамин шел первым. Изморось серебрилась по углам и на потолке. Вениамин успел заметить, что у боцмана топырилась куртка над поясом. Да и наверху что-то он не помнил особой жары, наоборот, — было прохладно, прохладнее, чем в первые дни. Ну да бог с ними, могли бы и не вешать лапшу на уши: Ничего его компаньоны не боялись, а, наверно, просто держали его за дурачка. Вот это было обидно…

— … Венчик, я не слишком болтлива?

— Что? — рассеянно спросил он. — Нет, наоборот.

— Ты только не ври. Я же сразу пойму.

— Не вижу смысла врать.

— И правильно. Тем более, нам только трое суток осталось, а там расстанемся.

— Как — трое?

— Так.

— Мы же еще Курилы не прошли.

— Опомнился, дорогой! В Петропавловск заходить не стали, огибаем Камчатку и завтра будем в Угольной. А там Анадырь, Эгвекинот и — Провидения. Сойдешь на берег, помашет тебе морячка…

Значит, скоро конец путешествию? Близкому расставанию с Галей Вениамин, к собственной неловкости, не придавал особого значения. Мало ли что в жизни бывает. Ну, жалко ее, конечно, она хорошая девка. Но не расставаться же из-за нее с Галкой. Тут вообще какая-то жизнь совсем другая пойдет. А у него есть своя жизнь, налаженная, и планы другие…  А тут еще эти мысли заглушались другими заботами.

… Отец-командир знал многое. И ящик из штабеля он выдернул тот же самый, и поставил его на то же место, на котором тогда сидели Вениамин с морячкой. Боцман ушел, а они уселись.

— Был у тебя Иван Филиппович? Был, не отпирайся. Просил я его подождать, а он все торопится. Ну не время сейчас, переждать надо. Тут ведь как цепная реакция — одно зацепят, и пошли круги. А он: вы не понимаете сложившейся ситуации, в одно место снаряд дважды не попадет. Так это же не артобстрел, это хуже! Лысый хрен, повязал всех своими настоечками, а теперь доит.

— Я что-то не пойму, Владимир Федорович…

— А что тут непонятного? Он же у тебя был. Еще одну карту решил в игру ввести.

— Да, был он в нашей каюте. Что-то говорил про своего друга, которого вы не одобряете.

— Как-как?

— Ну, будто бы у того бес в ребро вошел, стал чудить, а вам не по нраву.

— Так и говорил? — переспросил с явным облегчением отец-командир.

— Примерно.

— Вот лысый хрен, переплюнул! — воскликнул Рулин. — А про помидоры ничего не говорил?

— Про какие помидоры? Нет, ничего.

И только когда отец-командир ушел, Вениамин вспомнил, что про «помидорное дело» говорил Сергей. И даже связывал его с Рулиным.

Оттого он и слушал так рассеянно Галю. Разговоры с компаньонами не давали покоя…

Назавтра действительно пришли в Угольную. Слегка штормило. К борту подошел плашкоут, и долго, часа четыре, выгружали несколько контейнеров. Плашкоут падал далеко вниз, а потом взлетал над бортом теплохода. Сердце у Вениамина то замирало, то пускалось вскачь, но никто за борт не сорвался, не попал между плашкоутом и судном. Сергей ловко спрыгивал на плашкоут и помогал принимать контейнеры, хотя в его обязанности это не входило.

Анадырский залив встретил первой белой ночью, и Вениамин с Галей так и продремали за своим штабелем в ожидании настоящей темноты. Вениамин не нашел подходящей причины удрать в каюту.

В Анадыре разгружались, как и в Угольной, на рейде. Только здесь было тихо и разгрузка закончилась быстро. Вокруг теплохода плавала сиреневая нерпа, шевелила черным носом и белыми усами. Она подныривала под кусочки хлеба, но чайки все время ее опережали. Галя смеялась, дергала Вениамина за рукав, прижималась теплым бедром. Шумно проплыло в устье реки стадо белух, показывая грязно-желтые спины.

На палубу поднялся Иван Филиппович, завосторгался нерпой, выпросил у Вениамина хлеб и тоже стал бросать. Нерпа нырнула и долго не показывалась, потом появилась далеко в стороне. Галя ушла. Сергей, проходя мимо, округло обвел ладонью воздух вокруг головы Ивана Филипповича, звонко чмокнул тыльную сторону своей кисти и тут же невинно отвернулся. Но Иван Филиппович заметил его манипуляции, снисходительно усмехнулся:

— Ай-яй-яй, молодой человек, это опять вы. — И укатился с палубы.

Так и прошел день. Без происшествий. А после ужина Вениамин пришел к Сергею в каюту. Оба были на месте.

Поговорили о том, о сем. Сергея все так же интересовала психология поступления в вуз, до экзаменов-то оставалось немного. Костя молчал, но уже не был таким колючим.

— Костя, а ты не мог бы рассказать подробно про «помидорное дело»? — решился Вениамин.

— Зачем тебе? — сразу насторожился тот. Но у Вениамина была заготовка.

— Понимаешь, раз уж я стал экспедитором, та стараюсь это дело досконально изучить, посмотреть: где тут могут появиться лазейки для жуликов. Ну, и написать потом в газету. Для профилактики.

— А что, хорошая идея! — загорелся Сергей. — Расскажи, Костик.

Но тот молчал, кривил губы.

— Да если мои компаньоны — жулики, я к вам первым прибегу за помощью.

— Ну ладно…

И Костя рассказал. Группа жуликов имела в порту хорошие связи. В селах скупали овощи, предпочитая помидоры. Отправляли овощи в контейнерах или другими способами на север. Там, естественно, все это шло по солидным ценам. Компания действовала несколько лет и ворочала десятками тысяч рублей…

Белой ночью после Анадыря Вениамин долго не мог уснуть. Вспоминал, сопоставлял, прикидывал. По всему выходило, что его компаньоны тоже что-то везли. И спор у них возник не случайно, не из-за таинственного какого-то знакомого Ивана Филипповича. А если они что-то везут, то и его втянут. Вот позору будет. Это тебе не отцов карман или женина сумочка…  Да, но в статье писали, что они орудовали несколько лет и попались совершенно случайно. Так, может, обойдется?..

И тут Вениамин поймал себя на том, что уже поставил себя на одну доску вместе с ними, со своими компаньонами, и ищет запасной ход не только для себя, но и для них…

Утром его разбудил Сергей. Был он взбудоражен.

— Дрыхнешь, а главные дела без тебя происходят!

— Что случилось?

— Я не знаю — случилось или нет. Но на моих глазах это первый раз. Шагай на корму, к своей капусте.

Вениамин поднялся на палубу. Теплоход прижимался к причалу, а над причалом, над теплоходом нависала мрачная сопка, срез которой расчерчивали косые серые и черные каменные пласты. Это походило на памятник молниям. Серо-мутные тучи ползли низко, рвались о вершину сопки. Зябкая была картина. Какие-то люди суетились на причале, быстро поднимались по трапу на борт судна, проходили мимо боцмана и направлялись на корму. И оттуда шли люди, не по-летнему тепло одетые, с сумками или просто со свертками.

Вениамин поднялся на корму. Здесь было много народу с берега. Брезент со штабеля полусдернут. Кочаны из ящиков летели через борт на причал, а с причала в ответ неслись какие-то комочки. В толпе на корме блестела лысина Ивана Филипповича, возвышался надо всеми Рулин.

Ничего не понимая, Вениамин подошел ближе и чуть не ахнул. На причале одни заталкивали кочаны в сумки, другие уже уходили с капустой под мышкой, третьи выискивали камешки, заворачивали их в трешки и пятерки и швыряли наверх, на корму. Эти денежные комочки ловил Иван Филиппович, подбирал их с палубы и торопливо заталкивал в карманы. Затем снова бросал на причал кочаны. На лице Ивана Филипповича было всегдашнее его благодушие. И Рулин вполне спокоен. Люди к нему сами подходили, совали деньги. Он небрежно пихал их в карман и выдавал из ящиков капусту…

Что-то тут не вязалось…  Как ему объяснили во Владивостоке, капусту нужно было доставить в поселок Провидения и сдать в местную контору «Морторгтранса». А тут шла беззастенчивая частная торговля. Вениамин беспомощно оглянулся. Сзади стоял Сергей и мрачно на все это смотрел.

— Мы что, уже прибыли? — спросил Вениамин.

— Кой черт! Это же Эгвекинот.

Вениамин не знал, что делать. Пришло в голову, что он в подобную ситуацию уже попадал, где-то примерно так же было, когда через головы в очереди передают полные сумки. Прямо при тебе, стоящем рядом. Для других, значит, есть, а для тебя — фигу. Не свой, значит. И чего больше в такую минуту хочется — закричать, обозвать или быть своим, без нервов иметь все, — непонятно. А делать что-то надо. Или — или…

Вениамин повернулся к Сергею:

— Ладно, ты иди, я постараюсь разобраться.

Сергей молча ушел. Вениамин стал проталкиваться к Рулину. Отец-командир, увидев его, повернулся к борту, негромко позвал:

— Эй, Иван Филиппович!

В этот момент раздался басистый радиоголос капитана:

— Вахтенный, прекратить доступ посторонних на судно. Очистить палубу. Боцман, палубную команду — на швартовые…

Иван Филиппович, тоже заметив Вениамина, вмиг пошел к нему, засиял, замахал руками:

— Товарищи, товарищи, ну как вам не стыдно, ну что вам здесь — частная лавочка? Слышите, что сказал капитан: очистить палубу! Давайте, дорогие, давайте…

Корма быстро пустела, Вениамин подошел к Рулину. А сбоку уже рассыпался Иван Филиппович:

— Понимаете, Веньямин, спали мы еще, а судно причалило. Будит нас боцман и говорит: «Беда! Народ с берега прорвался, увидел капусту, требует». Мы с Владимиром Федоровичем сразу сюда. А капусту-то уже вовсю оприходывают. Что ж тут делать? По головке за это не погладят, за недостачу-то из своего кармана придется платить. А чем? Чем, к примеру, вы будете платить? Вот и стали спасаться…

— И почем? — вырвалось у Вениамина.

— Да так, — замялся Иван Филиппович, — по рублю за кочанчик. А что прикажете? Вот в Провидении как прижмут, еще красивее ахнете. Да и вовсе мы немного продали. Незаметно даже для такого количества.

Складно получалось у Ивана Филипповича. Словно было заготовлено заранее. И ящики пустые разбросаны…

На плечо Вениамина легла рука Рулина.

— Пойдем, Вениамин, успокойся. Ничего страшного не произошло. Народ северный, оголодал за зиму без витаминов, вот и не жалеют лишнего рубля. Да и что им здесь рубль — тьфу! А для нас, в самом деле, будет накладно. Нет здесь воров, не ищи. Ни среди нас, ни среди них. Пойдем. Дело житейское.

И Вениамин послушно пошел. Все произошло слишком неожиданно, чтобы он мог понять. Он не успел еще все осмыслить, а Рулин уже выдавал новую информацию. Мол, они во Владивостоке закупили немного капусты на свои деньги, чтобы иметь чуть-чуть навара. А тут непредвиденное. Но ничего, эту нехватку они восполнят своей капустой, вот все и сойдется. Никто не пострадает, ни государство, ни они. Ведь любой имеет право продавать огородную продукцию, никому это не воспрещается. По стране ездят тысячи экспедиторов, все ли они честно делают свое дело? Вон с Кавказа сколько вина везут, и ничего…  Другое дело, если так зарываться, как те, на помидорах, — слыхал, наверно? Главное, ничего не бойся, никто ничего не узнает, а лишний рубль лишним не будет, пригодится в твоем тощем студенческом бюджете…

Под аккомпанемент слов, в чем-то убедительных, они дошли до каюты компаньонов. Там еще немного поговорили, выпили. Вениамину через полчаса все стало казаться проще, и он уже сам себе сказал: со стороны судить легко, называть одно черным, другое — белым. А если самому что-либо приходится делать в силу обстоятельств, разве это можно называть противозаконным? Кто так считает, тот просто твердолобый чурбан, тот не понимает всей сложности нашей жизни, человеческих отношений. Черт с ней, с капустой! Действительно, ни от кого не убудет…

Так пытался рассуждать Вениамин и в своей каюте, когда едва забрался на койку, забыв об обеде. Но его рассуждения были прерваны гостями. Они сразу оценили обстановку. Галя намочила полотенце, положила ему на лоб, Сергей ослабил болты и откинул иллюминатор.

— К черту! — отбросил полотенце Вениамин. — Нет черного, нет белого! Есть только мы и мы. Надо ко всем относиться терпимо, с любовью. А я за всех вас, я вас всех люблю…

Но тут подступившая тошнота сбросила его с койки, он ринулся к раковине, сорвав зеленую пластиковую занавеску. Ему полегчало.

После он уже лежал молча, приходил в себя.

— Они что-то тебе говорили? — спрашивал Сергей, пока Галя меняла полотенце.

Вениамин только кивал. Соображение восстанавливалось, он чуть было не рассказал об излишках капусты, но сдержался.

Пришел Костя. При нем Вениамин вообще не решался ничего говорить.

— Послушай, — наконец сказал Сергей, — если они жулики и запугивают тебя, тебе лучше — все начистоту. Расскажем капитану, свяжемся по рации с берегом, и их встретят. Не бойся ничего.

— Нет, ребята, — выдавил Вениамин, — все в порядке. У них есть указание продать в Эгвекиноте часть груза. Все законно.

— А что же ты так надрался?

— Ну, перепсиховал немного. Они меня не успели предупредить.

Сергей только головой покачал, а Костя смотрел недоверчиво. Когда они ушли, Вениамин тотчас с жаром сказал Гале:

— Пожалуйста, успокой ребят. Как бы не наделали глупостей. Я ведь правду сказал, иди к ним.

— Ну что ты, Венчик. Не волнуйся. Они тебе поверили. Не волнуйся.

— Иди, иди! — кричал он.

— Все, все. Я пошла.

Как только дверь захлопнулась, он повернулся к переборке и затрясся в истерическом плаче.

Вениамин выбрался к штабелю поздним вечером и постарался пройти незамеченным. Он выспался, чувствовал только слабый голод. Уселся на ящик и лишь тут обратил внимание на странные водяные разводы. Они окружали штабель, следы от ручейков извивались к борту. Но штабель был так же аккуратно затянут брезентом, перевязан веревками. И не было пустых ящиков. В общем, ничто не напоминало утреннюю сцену.

Хотя и было поздно, ночь не наступала. Вернее, стояла белая ночь. Слева по борту тянулась гряда невысоких сопок, небо было затянуто серой пеленой, но свет неизвестно откуда лился ровно, слегка приглушенно. Скоро появился Рулин.

— А я думал, ты забудешь по пьяни, не придешь, — сказал он, присаживаясь на край ящика, как это делала Галя.

Вениамин промолчал.

Что-то отцу-командиру не понравилось, он встал, огляделся, жестом попросил подняться и Вениамина. Передвинул ящик к углу штабеля, сел с края, заглянул за штабель, остался доволен и пригласил Вениамина сесть. Долго молчал, и Вениамин уже стал раздражаться.

— Что же я Лене Сергеевне скажу? — наконец сказал Рулин.

Эти слова вышибли Вениамина из седла. За всеми событиями он и думать забыл о теще, о жене. Не до них было. Да и много чего было за неделю путешествия, до того ли? Тем более, что теперь в его жизнь вступило такое, о чем вообще лучше помалкивать. Раньше жизнь была относительно красивая и спокойная, с неясным, но безоблачным будущим. А теперь?.. Что ж, теперь появлялись кое-какие выгоды, а покой? Хе, покой нам только снится. И с какой иронией не относись…

— Знаешь, что мне нравится больше всего в вас, нынешних молодых? — Отец-командир задумчиво уставился в мрачные чукотские сопки. Или только делал вид, что всматривается. — Вы рано начинаете отбрасывать все лишнее и четко мыслите. Акселераты, одним словом. Вот мой Генка…  В шестом классе я попытался его вразумить, что такое женщина. А он мне сразу все так четко выложил, что я чуть на задницу не опрокинулся. Поэтому я удивился, когда ты по теплоходу стал носиться, как телок. Теперь понимаю — все для тебя было внове. А когда новое, тогда и сам вроде чище становишься. Хотя бы в своих глазах. Но не надо забывать: новое — оно только тебе новое, а другие среди этого давно живут и хотят иметь от этого все, что можно, чтобы еще лучше жить. Ты вот берешь от своих родных все, что они дают, и считаешь, что так положено, — мол, это тебе подарки. А на все «это» деньги нужны, чтобы твое «хочу» осталось сытым. Галка-то твоя тоже подарки ждет от тебя, не забывай, да и тещу, думаю, вниманием не обойдешь. Кстати, а про эту корабельную…  пора забывать, порезвился — и достаточно. Так что не стоит говорить о мелочах. Ты оглянись: жизнь сейчас такая…  — Рулин уже говорил полушепотом, быстро и горячо. — Не успеешь ты — возьмет другой. Еще раз не успеешь — отстанешь, а там и не догнать. Ты делай свою работу, руководи, если назначили, не бойся затратить энергию. Но если есть возможность — используй. Я вот одного знаю. Уже отделом руководил, а все по вечерам ходил полы мыть в другую организацию, для дома старался. И жену такую нашел. А сейчас пошел выше, хотя никакого призвания не имеет, просто много энергии в нем, всех растолкал. Вот каким надо быть. А от недовольных — избавляться, тогда и остальные притихнут. Понял?

Вениамин хотел что-то возразить, как иногда делал в разговорах с отцом, но не мог, не находил слов. Было в этом откровении отца-командира много жесткого, установочного.

Рулин поднялся. Встал и Вениамин и неожиданно для себя оказался одного роста с отцом-командиром. Тот сузил глаза, почти спрятал под толстыми веками:

— И вот еще что. Я многим обязан Ивану Филипповичу. А повздорили мы из-за того, что он хотел, в этот рейс взять слишком много. Но сейчас этого не нужно делать, горячо. Те зарвались, скорость превысили — и сгорели. Лучше бы вовсе поутихнуть, мало ли чего. Но Ивана зависть гложет, не любит делиться, а вынужден, у него казна. Я к тому тебе говорю, что он и тебя хотел сразу туго привязать. Но я думаю, тебе на первый раз и просто знания достаточно. Ты умный парень…  Пойдем досыпать, часа через три будем на месте.

Но уснуть Вениамин уже не мог. Страха не было, ведь Рулин сказал, что он ни в чем не замешан. А то, что ребятам сказал неправду, так это останется только при нем. Было что-то другое, что не давало уснуть. Наверное, то самое «знание», которое ему вручили компаньоны в полной уверенности, что оно останется только при нем.

Слева приблизился берег. Серые потеки снега со льдом в складках-морщинах между сопок старили Чукотку и были похожи…  На что? Какие-то обыденные они были, вечные и что-то обнажающие. И смотреть на них жутковато. Словно и с тебя сползает что-то, и обнажаешься, и сам себя боишься.

Теплоход, миновав длинную дамбу, перерезавшую наполовину вход, медленно вползал в бухту…

Через полчаса началась разгрузка. Стояла глубокая ночь, и Вениамин был рад, что на палубе почти никого не было из команды. В первую очередь на берег переправили капусту, потом принялись за трюм. В маленьком порту работа шла быстро и четко.

С борта видно было, как с приходом судна проснулся поселок, и тотчас у магазина образовалась очередь. Машины с капустой разгружали у магазина десятки рук. Хрипло и миролюбиво покрикивали продавцы.

Удивительно скоро — к утру — опустел трюм, на корме, на палубе осталось лишь несколько капустных листьев. Компаньоны, собрав вещи, пошли на выход. Вахтенным у трапа стоял Сергей.

— Уже? — нахмурившись, спросил он Вениамина. — А как же Галка? Она хотела тебя видеть.

— Я к ней заходил, — солгал Вениамин. — Попрощались. Заходите в гости, когда будете во Владике. — И поспешил вниз по трапу за компаньонами. Ожидал, что Сергей спросит адрес, но тот не спросил. Ну и к лучшему…

Документы оформили быстро. Получили командировочные, деньги на обратный проезд. Зарплату за дни работы экспедитором, как объяснили, Вениамину выдадут в порту отправления. «Хорошо», — равнодушно сказал он. И так же равнодушно подумал, что надо зайти в магазин, купить тушенку, что-нибудь для Галки. Ах да, она просила торбаса. Хватит ли денег?

Он вышел на улицу. Стояло северное утро с тусклым светом, с низкими облаками, медленно ползущими над поселком, над сопками. Поселок тянулся вдоль бухты старыми двухэтажными домами, штукатурка на стенах была словно поклеванная. Выше в сопку уходили пятиэтажки из светлого кирпича. А на противоположной стороне бухты, на небольшой возвышенности, рассыпался домиками еще один поселок. Там находился аэропорт, до которого можно добраться автобусом. Вениамин постоял, глядя на теплоход, на маленькие фигурки, суетившиеся на нем. Пошел к магазину. На полдороге его, запыхавшись, кто-то догнал. Но Вениамин не хотел останавливаться. Хоть и слабая, но билась в голове мысль, что еще не поздно, что можно обо всем рассказать и навсегда от этого всего освободиться. Его придержал за рукав Иван Филиппович.

— Веньямин, Веньямин, стоит ли так спешить? А мы вас ждем. Все закончилось, к нашей общей радости, вполне хорошо. Так неужели мы расстанемся? Поедемте с нами. Мы сейчас со своими друзьями прокатимся в один прибрежный поселок, это недалеко. Отдохнем пару дней, повеселимся. Мы же в отпуске.

Иван Филиппович добродушно улыбался. А Вениамин смотрел на теплоход и понимал, что дороги назад уже не будет.

— Кстати, Веньямин, я еще раз подчеркиваю, что вы мне очень нравитесь. И мне так хочется с вами поговорить наедине. С Владимиром Федоровичем у нас не очень-то получается, он человек хоть и простой, но приземленный. А в вас есть интеллигентность. Вы начитанный. И думаю, вам впрок идет все прочитанное. Есть в вас этакое что-то романтическое, устремленность…  Поэтому мне доставляет особое удовольствие сделать вам небольшой подарок.

В руке Ивана Филипповича ниоткуда возник сверточек, и Вениамин машинально принял его. А когда понял, было поздно. Потому что молчали его иррациональные силы, молчало и все остальное, что до этого момента хотя и слабо, но шевелилось…

— Что это? — спросил он, хотя и так знал.

— Что вы, Веньямин? Ну не могли же мы, так далеко заехав, не прихватить несколько неучтенных тонн витаминчиков? В них так нуждается местное население. Держите, держите…  Во имя будущих благ вашей семьи. Так если пожелаете, — найдете нас вон в той красивой автомашине. Видите, красный «жигуленок»? Мы еще минуток двадцать постоим.

И Иван Филиппович покатился по улице.

ПОСЛЕДНИЙ РУЧЕЙ

Тень вертолета сорвалась с крутой сопки и заскользила по сизой речке, желтой прошлогодней траве на извилистых буграх, по белесым отмелям. Летчик-наблюдатель, внимательно вглядываясь в каждый поворот реки впереди бегущей тени, сказал в микрофон:

— Командир, надо спуститься ниже.

В наушниках только хмыкнули. Он спокойно повторил:

— Надо спуститься ниже — вы же знаете, что местные власти на весь период пожаров запретили выход в тайгу.

Через несколько секунд тень вертолета уменьшилась и обозначилась резче. Летнаб тронул за плечо сидящего рядом десантника, показал на иллюминатор. Тот кивнул, прижался к стеклу.

Летнаб устало сдвинул наушники, прислонился к переборке. Черт знает, может, и в самом деле не стоило вылетать? Второй час идут они по северному маршруту, и пока все чисто. Холодно еще, даже для рыбалки холодно. Сейчас если зверя стреляют или рыбу ловят, то только у города. Но там кордонов хватает. А промысловые охотники из этой глухомани еще в начале марта ушли, завершили сезон.

… Пашка сидит последним, в хвосте машины. За ним — только куча рюкзаков, спальников, увязанного инструмента. Пашка обычно садится так, чтобы всех видеть. Но и он сейчас прижался к иллюминатору. Впервые летел над весенней, только из-под снега тайгой, так как в десантниках он лишь с прошлого лета.

Далеко вперед и влево по желтому плоскогорью вдоль реки лежат вповалку деревья. Их много, очень много. А вправо по борту вертолета — обширные бурые пятна. Это остатки пожарищ, еще более давних, чем последнее, усеянное серыми мертвыми деревьями. Пашке доводилось по таким шагать, но видеть такое сверху еще не приходилось — сразу на десятках километров. Сжалось сердце, мгновенный приступ тошноты согнул его.

Такой же приступ испытал он в прошлом году, когда огненный вал прямо у него на глазах обуглил рябчиков — самца и самочку, не успевших уйти от верхового пламени. Осень выдалась тяжелой. Конечно, каждую осень почти неделю дуют ураганные ветры, зарождающиеся где-то в океане, но тогда они были просто бешеными, с сухими грозами. А потом сразу начались пожары. Городок, прижатый к бухте густой тайгой, удалось отстоять. Но наполовину сгорел поселок на другой стороне бухты. Детей и женщин, правда, успели вывезти в море на теплоходах. Днем было как ночью: черный дым густо растекался вдоль океана на сотни километров. Десантники вместе с горожанами работали в тайге, пока огонь не заставил отступить к городу. Пашке потом все это часто снилось, он вскакивал, делал наброски карандашом, красками, но ничего не получалось — было плоским, неживым, нестрашным…

Летнаб снова смотрит вперед, надвигает наушники. Грохот двигателя сразу сникает, зато появляется пыхтенье, бульканье, напоминающее какую-то мелодию. Летнаб морщится, отключает связь, косится на первого пилота. Тому нет еще и сорока, но из-под наушников выбивается седина. Летнабу нравится, что он всегда спокоен — хотя бы внешне, что к любым передрягам относится философски. Но иногда это летнаба раздражает, потому что сам он очень молод и нетерпелив.

Пилот оборачивается в проем грузовой кабины, подмигивает и что-то кричит. Летнаб нажимает на тумблер и ловит кончик фразы: «… метео».

Впереди, меж сопок, белый извив речки плавен и узок, будто клинок. К нему прижаты несколько темных домишек и матовый квадрат посадочной площадки.

Двигатель уже смолк, а лопасти долго не замирают, утомленно покачиваясь. К вертолету подходят люди — двое мужчин, три женщины, трое ребятишек. Еще черная, с белым ухом лайка и белая коза с обрывком веревку на шее. Десантники, вернувшиеся в привычный обжитой мир, наскоро приглаживают волосы, одергивают штормовки и спрыгивают едва ли не с верхней ступеньки трапа.

Пашка не торопился. Он заметил на сопке яркое пятно багульника. И пока шел через площадку, покрытую новой, еще слабенькой травой, все поглядывал на склон. Летнаб и пилоты толковали о чем-то с обитателями станции, а десантники окружили девушку, стоявшую с козой в стороне.

Пашка раздвинул парней, протянул руку:

— Здравствуй, сестренка. Меня зовут Павел Аристархович Зубов. Ну, как перезимовала?

Девушка молча улыбнулась, и Пашке стало неловко. Синие спортивные брюки, закатанные до колен, синяя майка, высокая грудь, чуть широковатые плечи…  Девушка молча оглядывает Пашку узкими черными глазами, а пальцы теребят белые пряди за рогами у козы.

— А Паша у нас, между прочим, холостяк, — говорит Дышкин-два.

— Не-е, — подхватывает Дышкин-один. — Ей летнаб больше подходит. Он в форме и с нашивочками. Летает, пока мы по тайге носимся.

— Павел Аристархович, хотите багульника? — наконец спрашивает девушка и, не дожидаясь ответа, бежит через поле к сопке. Коза мекнула и засеменила следом, тряся розовым выменем.

— Подкатиться бы к этой пацанке! — подмигнул стоявший чуть в стороне Буршилов.

Дышкин-два хмыкнул. До Пашки сначала не дошло, что сказал этот парень. Он смотрел вслед девушке. Потом резко глянул на Буршилова и пошел к вертолету.

Девчонку эту Пашка ни разу не видел, но знал: она заканчивает первую свою зимовку на станции, первую в жизни, и знал, каково это, пусть даже рядом две семьи. Семьи-то чужие. И одиночество — непривычное, незнакомое ей, из города попавшей сразу в таежную глухомань. Он вспомнил, как после осеннего пожара их вывозили на базу и на несколько минут вертолет приземлился на метеостанции. Тогда он и услышал, что на станции появилась эта девушка. Правда, ее самой не было — она поднялась на сопку, к приборам. Пашка еще подумал: каково ей будет здесь, за несколько сотен километров от ближайшего поселка?

Зимой было не до таких мыслей. Шел конец года, цех гнал план, приходилось вкалывать по полторы смены: варили трубопроводы на судах. Потом он торопился что-нибудь представить на выставку в Доме культуры и работал в январе и феврале по ночам. Все-таки первая у него выставка, хоть и коллективная.

Но весной, как уже твердо решил, подал заявление об уходе. Начальник цеха махнул рукой, спросил лишь: «Осенью придешь?». Пашка кивнул, хотя вовсе не был в этом уверен. На следующий день был уже в авиаотделении. Но про девчонку эту он тогда и не вспомнил. А теперь она сразу приковала его внимание. Он считал, что у человека — любого, а тем более у девчонки, — от впервые испытанного одиночества должно появляться что-то особенное, доверие, что ли, чутье на хорошего человека. И отразиться это должно прежде всего в глазах. И Пашка хотел заглянуть ей в глаза, уловить это. А когда он попытался это сделать, она угадала его желание. И поэтому побегала за багульником. Чтобы он, Пашка, не увидел ее глаз…

Пилот дал команду на взлет. Он уступил первым трап летнабу, хотя тот был чуть не вдвое моложе его, — мол, видишь, я же знал, что буду прав. Летнаб хмурился. Конечно, хорошо, что, судя по словам метеорологов, в этих местах пока никто из чужих не появлялся — с той поры, когда последние промысловики-охотники вышли из тайги. Но хотелось доказать, что не зря они, черт побери, жгут бензин и гоняют МИ-восьмой.

Двигатель засвистел, будто горохом посыпал, лопасти двинулись, закручивая пыль на площадке. Вертолет мелко вздрагивал, а на склоне сопки замерла девушка. Она держала лилово-розовый букет…

Земля и все, что на ней, уменьшаются быстрее, чем самолет или вертолет, идущие вверх. Это Пашка заметил давно, и это его занимало, как и многое другое, что хотелось запомнить и запечатлеть. К примеру, движение листвы или льющийся меж деревьев желтый свет из окна большого дома, погруженного в ночь. Это давалось легко, возникало на холсте за час-другой. Не удавалось иное — движение человека. А ведь жест руки, мимолетность улыбки — гораздо важнее, чем движение ветра, травы, деревьев. Это не давалось, ускользало. А вот сейчас вдруг появилось что-то…  Виделся, пока смутно, новый холст, вроде синий, с ярким пятном багульника. И в центре, — не крупно, но в центре, — эта девушка.

Пашка не сразу пришел в себя. Он опять сидел в хвосте вертолета, прижавшись лицом к иллюминатору, машинально запоминая рельеф внизу. А когда очнулся, то увидел: что-то изменилось. Но не сразу сообразил, что именно. Потом привстал, глянул вперед, над плечами пилотов, и понял…

Внизу, за лобовым стеклом, столбом поднимался дым из темно-зеленой котловины и упирался во что-то на полукилометровой высоте, растекаясь белесым вытянутым блином. Это и встревожило: значит, на высоте — ветер, и если он от верхних отрогов Сихотэ-Алиня повернет назад, пойдет по распадкам, то огонь поползет по склонам вниз, к городу, к проливу. Попробуй-ка его остановить…

— Это ведь не костер, — прервал молчание летнаба первый пилот.

Тот кивнул, забыв, что пилот не видит его. Он подумал, что, конечно, двести километров до города огню так просто не отмахать, но здесь-то он бед наделает немалых. Тут, вдали от города, в бездорожье, — самые густые и ценные массивы леса. А десантников сюда можно доставить только вертолетами. Сколько же их потребуется при таком пожаре?..

… Стрекот вертолета он услышал давно, но сначала не придал этому значения. Может, потому, что чувствовал себя здесь в полной безопасности. Однако вертолет приближался, и когда он это понял, ему почти не оставалось времени, чтобы бежать.

Он спускался вдоль ручья по тропе, иногда срезая изгибы по слежавшейся за зиму, едва оттаявшей траве. Идти было легко: трава сверху высохла, побелела, не принимала солнца и была упругой. Поэтому земля прогревалась медленно, была замерзшей и плотной. И когда он бросился к ближайшему ельнику, к своей надежной тропе, то надеялся, что успеет.

Он успел. Тяжелая еловая лапа хлестнула по лицу, но эта боль была мелочью по сравнению с той, что пронзила ногу в следующее мгновение. Он провалился во тьму…

Вертолет несколько раз облетел белый столб, раскачав его и напором вихря от винтов порвав в серо-белые клочья. Летнаб набрасывал схему местности. Затем спустились в самый низ распадка, к ручью. Здесь тайга немного расступалась, мелким редколесьем обступала русло ручья. Сесть не удалось, но можно было сбросить инструмент, палатку, продукты и спальники. Десантники спускались по веревочной лестнице, летнаб прямо в ухо кричал Глебову, инструктору группы, последние наставления:

— Потушите…  площадку вырубите…  утром будем…

Глебов кивал. Он был немного бледен. Работы предстояло часов на пять-шесть: огонь не успел широко разойтись. Лишь бы опередить ветер…  Глебов сунул схему в нагрудный карман штормовки и стал спускаться.

Первый пилот, когда подняли лестницу и задраили люк, оглянулся на летнаба и пожал плечами: мол, кто знал? Но летнаб, думая о своем, сказал в микрофон:

— Странный пожар. В этом районе уже несколько лет никто не промышлял и грозы не было…

— Поехали? — спросил пилот.

— Поехали.

Вертолет завис на мгновение, затем, накренившись, пошел над распадком вверх. Десантников уже не было у ручья — они пробирались к распадку сквозь тайгу. До огня было с полкилометра. Облетев дым еще раз, вертолет взял курс на город.

… В первое мгновение он решил, что уже ночь, но скоро понял: темно от густой еловой лапы. Хотел ее отодвинуть, оглядеться и шевельнулся. Тотчас от ноги прыгнула боль. Но сознания он не потерял, пересилил себя. Он не знал, что случилось, но предполагал самое худшее. А раз так, то следовало подготовиться. Что у него перелом, он не сомневался, уже испытал такую же боль. В четырнадцать лет.

Отец тогда купил ему мотоцикл, «ижак». В честь какой даты, он не помнил: отец делал дорогие подарки не раз. Они жили тогда не в этом городишке, где каждая собака тебя знает, а в большом городе, и отец крутился, умел это делать, и мог позволить себе баловать сына и дочь. Мотоцикл купили по дешевке, с рук, без документов, но почти новенький. И он гонял по ближайшим переулкам, вызывая, зависть пацанвы и обзаводясь почитателями. Потом ему пришлось удирать от гаишников. Удрать-то удрал, но от испуга не смог управиться с машиной и врезался в забор. Провалялся в постели долго, на мотоцикл больше не садился, хотя тот был целехонек, стоял в сарае под замком, ржавел. Но пацанам говорил, что машину расколотил, а сам отделался испугом, лишь ногу поломал, и это поднимало его в глазах мальчишек. Он давно уже наловчился выбирать себе друзей и быть среди них первым.

Точно так же, как тогда, если не шевелиться, кость в месте перелома тоненько постанывала. Сказал вслух:

— Ах ты сука, что же ты?..

Он старался не шевелиться, наверняка зная, что это перелом, и все же надеялся, что это — так, пустяки, просто потревожил старую боль. Вот отлежится потихоньку, пойдет, и боль рассосется, а там и перевал, и железная дорога. Ему необходимо было уйти, он был сейчас, как сам считал, на взлете после многих лет неудач.

… Вроде всё. Дышкин-один перевернул ногой валежину, но серого налета из пепла, под которым обычно таится огонь, уже не было, только чернота, потрескавшийся обрубок старого толстого дерева. Сел на него, огляделся. Дымков не видно. По пожарищу, меж обугленных лиственниц, бродили десантники. В склоне была небольшая выемка, квадратов на сорок, а дальше сопка уходила некруто в распадок, и там сгущался вечер.

Подошел брат. Дышкин-один протянул ему сигареты, подвинулся.

— Ты понял? — спросил Дышкин-два.

Дышкин-один молчал. Он сидел, прислонясь спиной к толстому стволу лиственницы, единственной, чешуйчатая кора которой почему-то не обуглилась. Дышкин-два смотрел на брата, такого же приземистого, белесого, а тот чувствовал, как в затылок впивается кора, и думал, что вот какой-то гад поджег тайгу, сволочь этакая; зачем ему это понадобилось, зачем он собрал в кучу ловушки, капканы, разворотил землянку и поджег все это, зачем?.. Чье это снаряжение, ведь участок для промысла здесь закрыт давно? Здесь и еще на несколько десятков километров вокруг. Дышкиным ли это не знать — исколесили тут все за многие годы. Что же здесь произошло?

— Я так думаю, — сказал Дышкин-два, — что неплохо бы достать этого подонка. Не мог он уйти далеко.

— А в какую сторону?

— Да по ручью, куда же еще.

— А если перешел по гольцам на другой ручей?

— Нет, он по этому ручью ушел. Потом через речку — и на перевал, а там на поезд.

— Может, и так. А если их двое или трое?

— Нет, один. Нары были на одного, еще кое-что.

— Знаю. Это я так, — сказал Дышкин-один. — Сейчас уже поздно. Давай утром. Глебов, ты понял? — спросил он у подошедшего инструктора. — Надо достать этого гада.

— Хватит выдумывать.

Глебов был самоуверен, он прошел отличную подготовку сержанта десантных войск, а все остальные в группе — лишь краткосрочные курсы лесных пожарных. Это был первый полет Глебова инструктором, надо было утверждаться. Правда, он попытался немного смягчить свои слова:

— Придет вертолет, посмотрим. Пошли ставить палатку.

… В Приморск он попал, можно сказать, случайно, нужда заставила. Он и не подозревал, что когда-нибудь будет заниматься таким делом. Да и зачем? Деньги у него всегда были, а друзей хватало. Он мог позволить себе слетать на субботу и воскресенье в столицу — мать пару сотен выкладывала без разговоров, а если жалилась, он на нее кричал, грозил уйти или, наоборот, обнимал ее, ласкался, и та таяла. Отцу было все равно, денег он не считал, они приходили легко.

Иногда друзья куда-то терялись, один даже пытался заикнуться, что, мол, тебя пока не раскусили, молод еще. Он испугался. Лихорадочно соображал, как себя повести. Может, наорать? Выбрал иное. Обнял друга за плечи:

— Да брось ты! Ну чего по дурости не бывает? Что, я тебя в кабалу загнал, да? Ништяк. Чего нам не хватает, все есть.

Он не был жаден на деньги, они у него не задерживались. В школе, в техникуме ходил с друзьями в кафе, рестораны. И после техникума. Устраивался на работу, отец пробивал ему тепленькие должности, но он долго не выдерживал, все было не по душе. Позже, в полосу неудач, начинал думать — за что же так с ним? За что? Ведь он был неплохой парень, учителя его хвалили, все предметы давались ему легко, была развита память, и он учебники в руки почти не брал. Неплохо бегал на лыжах, умел хорошо стрелять. И друзья, подруги его обожали. Ну, правда, ему нравилось их подчинять, так что в этом предосудительного, должен же кто-то быть лидером?

Как-то, в глухую полосу невезения, когда он уже несколько лет жил в одиночестве в большом родительском доме, его за полночь поднял приятель, один из немногих, еще остававшихся у него. Он привел незнакомого парня, представив его как дальневосточника. Парень был сдержан, но вел себя уверенно. Был он невысок, плотен, улыбался дружелюбно. Чем-то сразу понравился. Из большой спортивной «адидасихи» выложил крупную рыбину с легкими красноватыми пятнами на широких боках, выставил бутылку спирта, двухлитровую банку брусники, баночку красной икры.

Приятель подмигивал за его спиной, делал знаки, — мол, раскрутим сейчас мужика. А он растерялся: давно в его доме не появлялось такого. Бросился было включать стереоустановку, чтоб выглядеть на уровне, но вспомнил, что загнал ее еще год назад, следом за лучшими, из-за кордона, дисками, которые прежде, еще при отце, даже переписывать никому не давал. Теряясь, суетился, чувствуя, что должен быть на высоте в глазах этого спокойного, уверенного парня. Даже забыл о приятеле, перед которым и немногими другими, еще посещавшими его, всегда старался выглядеть удачливым, все имеющим, с обеспеченной перспективой. Последние годы это давалось с таким трудом, что лишь немногие еще верили в него. Но оказалось, что теперь перед ним человек, перед которым не надо тужиться, — это чувствовалось сразу. Не только в том, что он выложил на стол из модной черной сумки, но и в том, как он это сделал.

Брусничным соком густо разбавили спирт. Приятель быстро сошел с катушек, и его уложили. А он сам не спешил, предчувствуя что-то, и грыз хлебные корки с красными бусинками икры, откусывал нежное мясо кеты, возвращаясь к забытому уже ощущению доступности того, что дано далеко не каждому. Отцу было дано. Он многое себе позволял, пока не стало ясно, что все это делает слишком явно и в больших масштабах. Но его хватило на то, чтобы избежать ареста, покончить с собой. А сын до сих пор считал это предательством.

Геннадий (так представился незнакомец) тоже не спешил, спрашивая что-то о городе, еще о чем-то. Словно невзначай перевел разговор на него, видимо, поняв, что пришла пора. Он и в самом деле был готов, расслабился, да тут еще и вопросы с сочувствием — о семье, родителях, доме, о нем самом. И, может быть впервые, стал все выкладывать чужому человеку, поначалу как бы с самоиронией, а после проникаясь сочувствием к себе все сильнее, озлясь на других.

— … А ей что надо? Тоже мне — с принципами! Пока отец был жив, тоже башли с него тянула, шмотки любила будь здоров. Теперь, видишь ли, перед мужем хочет быть честной — брат, то есть я, «и пьянь, и дрянь, и жену выгнал, и дом разорил, и мать выпроводил»…  Да мать сама к тетке перебралась. А жена…  жена — сука, туда ей и дорога!

Геннадий кивал сочувственно, неторопливо закусывая. А он ожесточался все больше на своих родных и сильнее всего — на отца.

— А что он мне дал? Ну дом этот, ну мотоцикл. А дальше? Сам-то умел вертеться, а меня не научил. Мне скоро тридцать…

Геннадий, прижмурившись, сказал:

— Уезжать тебе надо.

Он, конечно, не мог вот так, сразу, согласиться, хотя понимал, что давно к этому готов, что ожидал услышать нечто подобное, да и устал от пустого громадного дома, где из шести комнат жизнь едва теплилась в спальне и на кухне, а в другие помещения и заходить не стоило: там не оставалось ни мебели, ни книг. Но сказал:

— А чего мне ехать? Вон домина какой, с руками оторвут. Такие же, как ты, — северяне.

— А сам куда денешься? Да и надолго ли денег от дома хватит? Тебе-то, с твоими запросами? — спокойно возразил Геннадий. — А я тебе дело предлагаю. Всего-то лет на пять от своих южных красот оторвешься. Дом оставишь мне — временно, конечно, пока сам в отъезде будешь. А дело там верное: видишь — сижу перед тобой жив-здоров. Я не жадный, мог бы там еще долго торчать, но мне хватит того, что уже есть. Там все отлажено, за пять лет все свои проблемы решишь.

Геннадий рассчитал все верно. Заранее узнал, что он и на лыжах когда-то хорошо бегал, и стреляет неплохо. Немного даже подыграл на этом, сказав, что с такой подготовкой можно всего что хочешь добиться, а красивая жизнь никуда не уйдет. Так что уговаривать его долго не пришлось.

Потом, уже на востоке, он как-то задумался: почему все же так быстро, легко согласился на это дело? И почему Геннадий почти сразу в открытую предложил этот вариант? Будто предлагал заниматься законным, по штатному расписанию, делом. Сказать, что свой своего сразу отметил? Скорее другое. Ну, как в такси или в парикмахерской, когда трояк сверху кладешь в открытую, да попробуй еще не положи. Или на работу устраиваешься, где многое можно иметь, там уж обязательно надо положить. Опять же в открытую. Вот в чем дело — о подобных вещах перестали бояться говорить в открытую…

… На новом месте он поселился в небольшом домике на самом берегу бухты. Освоил моторную лодку. Сначала гонял на одном «Вихре», потом стал ставить спаренные. От Геннадия ему достались японские сетки. Бочки с горбушей он прятал так, что никакой рыбнадзор не мог бы найти. Он и не считал, что делает что-то предосудительное, многие здесь занимались этим, — ну, правда, не с таким размахом. Жизнь и здесь как-то наладилась. На двух моторах он получал те же ощущения, что и на мотоцикле. Становился сильнее, страх прятался где-то глубоко.

Потом стал похаживать и в лес, охотился. Пил мало, окреп. И скоро получил предложение, которое принял быстро, без особых колебаний, так как гарантия безопасности показалась ему надежной.

С тех пор рыбалка стала просто ширмой. Он иногда даже давался рыбнадзору в руки, винился, платил мелкие штрафы, — чтобы делать главное, чтобы не раскрылось. И это главное удавалось, отчего с каждым годом у него становилось легче на душе. Ведь рос денежный запас. Он мечтал, как вернется, как соберет всех и скажет…

Но жил в нем подспудно все тот же проклятый страх, впервые посетивший его, когда он удирал от гаишников, приходивший потом не раз, а особенно когда остался совсем один. И он очень боялся, чтобы этот страх не выскочил в самый неподходящий момент. Но когда ему сообщили, что надо срочно идти в тайгу и все ликвидировать, страх в нем даже не шевельнулся, будто его и не было вовсе. Он был к такому готов: знал, что это ему ничем не грозит. С тем, что он собрал за четыре года, можно возвращаться к хорошей жизни. Можно было, конечно, еще год-два здесь покрутиться, но можно и завязывать. Однако это было три дня назад, когда он только собирался в тайгу. Теперь же опять появилось противное, сосущее ощущение страха. Не успел он, не успел допалить все снасти. А теперь уже нельзя вернуться туда. Ведь туда, вверх по ручью, откуда он спустился, прошел вертолет. А это могло решить многое. При сломанной-то ноге.

Если только найдут…  У ручья было тихо, но он на всякий случай подтянул поближе карабин, свалившийся с плеча, когда он упал, и превозмогая боль, повернулся на бок, опираясь на здоровую ногу. Теперь можно просматривать перелесок вдоль ручья.

Он пока не знал, что будет и как ему себя вести. Мысли текли невеселые, поднимались старые и новые обиды. Ведь и он был нужен когда-то друзьям или как их там? Потом долгие годы никого не было, пока не уехал сюда. Здесь он сам себя поставил так, что все больше становился нужным, даже просители появились. Но какая это дружба, друзей-то уже не было. Все эти просители были одинаковы, он легко разгадывал их нехитрые устремления. Он был уверен: такие устремления присущи всем — одним больше, другим меньше. Только сам метил выше — мечтал о триумфальном своем возвращении. А остальные заняты лишь мелкой, сегодняшней выгодой. И даже о тех, что, может быть, идут сейчас по его следу, он не думал лучше. Они не его преследуют, они свою зависть хотят удовлетворить. Потому что им не иметь того, что есть у него. Может, и не идут они по следу, но готовым быть все-таки надо…

И так он это себе нашептывал, так старательно себя уговаривал, что страх вроде бы начал снова отпускать. Он немного расслабился, приложил щеку к прохладному прикладу карабина. И вдруг захотелось уткнуться в теплые женские колени, по-щенячьи все вы-скулить, выложить. Но что? И кому?..

Десантники устали. Пока ставили палатку и смывали копоть в ручье, успели немного остыть от нескольких часов близкого соседства с огнем.

Ужин готовить был черед Дышкина-два. С общего молчаливого согласия он не стал разводить костер, открыл три банки тушенки, нарезал хлеб, достал лук. Сели в кружок у свечки, захрумкали луковицами и пустили тушенку по кругу. Пашка посматривал на Буршилова. Тот ел жадно, налегая на лук, ни на кого не глядя. Видно, не забыл Пашкиного взгляда на метеостанции. Пашке хотелось сказать что-нибудь примиряющее, ведь вместе работали, и он не заметил, чтобы новенький отвиливал, пугался огня. Впрочем, чего пугаться? Огонь полз еле-еле, только в центре горело сильно.

— Далеко ли он ушел? — подумал вслух Глебов.

Дышкин-один хмыкнул, а его брат сказал:

— Кто — хмырь этот? Куда ушел — вот вопрос.

Буршилов резко поднял голову, и взгляд его Пашке не понравился.

— И зачем это он? — сказал Глебов, старательно разглаживая на колене газету, в которую была завернута буханка хлеба. Он завалился на спину, поближе к свече, положил голову на Пашкин сапог и стал разглядывать газету. — Старая газетка-то. Постой-ка, Пашка, а ведь тут про тебя есть.

— Чего там еще?

— Хо-хо, о выставке. Помнишь, ты меня туда таскал? Вот: «Безусловно, удался автору «Порыв». Этот этюд наполнен животрепещущим ощущением природы». Ну и сказанул! Паш, а как это — «животрепещущий»? Чем это ты наполнил?

— Пошел к черту!

Глебов едва успел убрать голову с сапога.

— Не буду, не буду, — сказал примирительно.

К Пашке Глебов испытывал уважение, даже искал его дружбы. Он был в общем-то неплохой парень, но еще ничего не видел впереди, все еще искал.

Пашка встал. Неприятно ему было вспоминать о той выставке. Казалось, что все там было недоработанным, и теперь, будь его воля, ничего бы не выставил. Он шагнул через ноги товарищей, вылез из палатки и плотно застегнул за собой полог. Дышкин-два прикрыл свечу ладонями, успокоил пламя.

— А он что — художник? — спросил Буршилов.

— Художник, но любитель, — сказал Глебов. — Я видел его картинки. Ничего. Похоже, будто в окошко глядишь. А вот один там бабу нарисовал, голую. Почему-то вся оранжевая, на стуле сидит, а сзади мужик синий, словно в тумане.

— Делать им нечего, — сказал Буршилов.

— Чего? — не понял Глебов. Он любил поговорить.

— Ну — зачем они малюют? И Пашка? Жениться ему надо, детей растить. Мужику, небось, уже тридцать?

— Тридцать три, — сказал Глебов. — А мне двадцать два. Ну и что? Это его личное дело. Вот Дышкины охотничают, Пашка рисует. А мне так все равно.

— И тебе бы бабу да пацанов, не было бы все равно. Где бы денег поболе достать — вот о чем думал бы.

— Деньги — они б на другое сгодились. А пацаны — они в чужом огороде хороши. А ты чего это взъерепенился? Семья замордовала, что ли? Деньги…

— Да, деньги, — твердо сказал Буршилов. — Семья замордует, ежели сам не мужик. А без семьи нельзя.

— Хо, что ж ты в десантники попер? Семья далеко, да и не больно заработаешь. Тариф невелик, накрутки не очень. К нам больше те текут, кого с производства за пьянку шибанули, или такие, как Дышкины, — их из тайги не выманишь. А ты чего?

— А что — я? Я за здоровьем в лес, полезно.

— Ты не крути, чего там.

— Я не кручу…  Рыбкой, говорят, у вас можно заняться. Вот как сейчас. Сядем где у речки, а вертолета нет, за час можно насшибать, а?

— Можно, — нехотя согласился Дышкин-два.

— Себе немного да родне, — продолжал Буршилов. — И знакомые заказывали.

— А ты, дядя, с дальним прицелом, — протянул Дышкин-один.

— А что! — воодушевленно продолжал Буршилов. — Мне немного надо, кило двести-триста. Вон ее сколь прет летом по речкам. Вы-то себе, небось, берете? У вас же техника, вертолет. А у моего шуряка «Москвич». Подгоним — шито-крыто.

— Не объешься, дядя? — прищурился Дышкин-один. — Аппетит разгорится — не остановишься. Немножко себе, остальное — продать. Так, что ли?

— Почему бы и нет? Немножко икорки да рыбки.

— А ты знаешь, сколь за это дают?

— Дуракам дают! — отрезал Буршилов. — Все берут. Ваши-то брали. Те, что позапрошлый год попались. Ну и дураки. Попались-то случайно. На аэродроме из вертолета мешки вытащили, а тут — активист из народного контроля. Не подвернись он, ничего бы не было, а?

— Много ты знаешь, моржовое изделие. Думаешь, после такого еще кто решится?

— А что — все другими сделались? Такого не бывает. Осторожнее только стали, вот и все.

— Слушай, дядя, мой тебе совет, — придвинулся к нему Дышкин-один. — Может, ты и прав. За каждого ручаться не могу. Но не вздумай такого при Пашке сказать: он со странностями. А мы его уважаем, понял? Неудачная тебе компания попалась. Не ангелы, берем, как правильно выразился товарищ Глебов. Но исключительно на закуску. То есть, чуть-чуть. А тебе помочь, увы, не можем. И твой шуряк с «Москвичом» не нужен. Просись в другую группу. Я тебе, так и быть, подкину под осень пару горбушин, но не больше, понял?

Буршилов хотел что-то сказать, но раздумал, полез в спальник. Молча укладывались остальные.

… Он устал. Близилась ночь, но никто не шел, как он ни вглядывался в серую прогалину вверх по ручью. Он давно бы устроился удобнее, наломал лапнику, попробовал затянуть ногу в лубки, но боялся ослабить наблюдение. Кто знает, может, в вертолете и собаки были? Но если собаки, давно должны были взять след. Ведь он не предусмотрел этого, даже махорки нюхательной не «прихватил. А может, они пока огнем занимаются, считая, что он далеко не уйдет?

Он переместился за бугорок у корня, устроил ногу на рюкзак, чтобы не очень холодило от земли.

Успело ли все сгореть? Вряд ли. Минут двадцать он ждал, пока займется хороший огонь, да полчаса отмахал по ручью. Ах черт, а все-таки зря он такой пожар устроил. Сжег бы понемногу снаряжение и ушел не спеша. Хотя они все равно бы сюда прибыли, тем более они уже здесь…  Значит, дознались раньше, по следу шли? И выходит, он правильно сделал, что не стал долго ждать у огня, начал спускаться по ручью. Нет, все верно. Если бы не нога, он был бы уже далеко. А вот сейчас приходится валяться здесь и ждать. Ждать, ждать…  Хотя в ночь они не пойдут, побоятся. Или пойдут? Пойдут, так он встретит…  Ночью далеко слышно, успеет упредить. Да и без фонарей не пойдут, как без них углядеть тропу? А фонари их выдадут, удобнее будет бить.

Нет, все ж таки не попрут они на ночь глядя. Если бы пошли, давно бы уже были здесь. А он бы их встретил, обязательно…

Он словно подстегивал себя, ощущая, как все быстрее пульсирует в висках боль, сильнее ознобливает тело.

Ему надо уйти, не может же он попасться сейчас — такой ловкий, сильный, такой удачливый в последние годы. Это было бы просто несправедливо. Ведь он сам себе создавал эту жизнь, никому не мешал, мытарился долгими сутками по тайге, не досыпал, замерзал. Может, именно здесь, во время долгих одиноких скитаний, он понял, каким был раньше идиотом, что разогнал близких, жену, даже мать. Не так надо было жить, не так. Если бы вовремя понял это, не таскался бы сейчас бирюком по тайге, а жил бы у себя, в собственном родительском доме. Надо было крепче привязывать всех к себе, поменьше кричать на них, ласковей разговаривать, гнуть по-тихому. Тогда бы не остался один. Дурак, ох и дурак! А теперь вот расхлебывай, да как еще все обернется…

Сегодня, похоже, никого уже не будет, но проклятый озноб, ломота в костях, боль в ноге, виски разламывает. Как бы еще воспаление легких не началось…

Он вырезал из тонкой березки две палки, стесал их с одной стороны, достал из рюкзака веревку. Осторожно подтянул ногу, согнул ее в колене. Крови в сапоге не было, значит, перелом закрытый. Попытался стянуть сапог, но боль стала такой нестерпимой, что он потерял сознание.

Придя в себя, решил действовать иначе. Опять подтянул ногу, стал помаленьку проталкивать в сапог палку, прижимая портянку к ноге. Боль была острая, но теперь он перетерпел ее. Вздохнул с облегчением, когда палка уперлась в стельку. То же самое, передохнув, проделал со второй палкой, только проталкивал ее с другой стороны ноги. Снова полежал, успокаивая боль. Потом намотал веревку, наложив ее плотно, как витки проволоки на катушку, поверх сапога. Получилось неплохо, он даже повеселел. Стал ломать еловые ветки, стелить постель. К утру, боль утихнет, можно будет двинуться в путь, а если они без собаки, им его не найти, не унюхать. Пропустит их, отсидится в кустах. За сутки уйдет на перевал, спустится к железке — и поминай как звали. Карабин теперь с ним, не в тайге, снаряжение, надо думать, все же сгорело. С карабином, как ни жалко, придется расстаться — таково указание. Поутру он вырежет себе подпорку и пойдет потихоньку. Уйдет!..

Пашка проснулся внезапно, но не сразу понял — почему. Он всегда остро ощущал запахи, слышал каждый шорох. Но запах гари так и простоял всю ночь в плотно закупоренной палатке, а шорохом палатка была переполнена — по полотну шуршал дождь, первый в этом году. Пашка лежал, пытаясь понять, что его разбудило, глядел на сереющее полотно, и что-то в него входило, просачивалось обрывками даже не мыслей, а неясных каких-то ощущений, светлых и легких, и он боялся их спугнуть.

Вдруг почувствовал, что вокруг палатки — тайга, глухая и мокрая, притихшая, прислушивающаяся к дождю, который послушно ложится на распадки и сопки. Будто ждет ответа. И к нему, Пашке, прислушивается, а он должен, он уже может сказать то, что давно хотелось, но он не мог, так как что-то мешало или просто не хватало сил, и получалось все не так. А вот сейчас, в эти минуты, под шум дождя и древнюю думу тайги, начинало вырисовываться то, к чему шел, меняя работу, не встречаясь с друзьями, тяжело расставаясь с женой, уставшей от его замкнутости, неожиданных вспышек страсти и таких же неожиданных нервных срывов, — шел все эти годы.

Ему самому казалось странным особое какое-то состояние, однажды пришедшее и уже не оставляющее его весь последний год. Было оно, это состояние, в приподнятости, словно бы оторванности от всего окружающего, как бы слегка над ним, позволяющей все видеть выпуклым одновременно: и то, что совсем рядом, и то, что можно разглядеть лишь с высокой сопки в сильный бинокль или даже просто угадать.

Конечно, Пашка понимал, что это странное и удивительное состояние он должен прежде всего связывать с тем шагом, на который решился после долгих и мучительных раздумий, в правильности которого до сих пор полностью не уверен, но который наконец сделал, испытав огромное облегчение.

Может, родись он где-нибудь в большом городе, а не в этом, где люди жили ради трех дел: ремонтировали корабли, ловили рыбу и обрабатывали древесину, или родись он в другой семье, а не в этой, где интересы были просты: работа на заводе, в огороде, на рыбалке, — случись именно ему, Пашке, с его непонятно откуда взявшейся тягой к кисти и холсту, родиться в других условиях, более удобных, что ли, то, может, сомнения оставили бы его гораздо раньше. Но в школе такие дела никого не интересовали, в городишке культурная жизнь не то что не бурлила, даже и пузыри не пускала в его юные времена. Так что свои наброски и небольшие картинки Пашка старательно прятал от сестер и родителей на низком чердаке летней кухни, где они сырели и желтели, скручивались, превращались в бумажную труху. О холстах он лишь мечтал, перед родителями о них не заикался.

Потом были завод, армия, снова завод. Пашка портил глаза газосваркой, реже занимался холстами. Тогда они у него уже появились, как и хорошие краски, хотя все это существенных изменений не принесло, потому что сомнений стало еще больше. Ведь годы шли, все чаще вставал вопрос — тем ли делом увлекается, свободное время ухлопывает? Он несколько раз в отпусках, в областном центре и столице, бывал на выставках, в салонах художников, сравнивал, огорчался, злился на себя, забрасывал все на месяцы. И впрямь, стоит ли этим всем заниматься теперь, в его годы? Мазня, самодеятельность — не больше…  Ну что ж, ушло его время, больно, но надо смириться. Мало ли таких неудачников, как он? Зачем же портить жизнь себе и другим?

Так он говорил сам себе, но стоило услышать те же слова от кого другого, он ожесточался, мог сорваться, обругать. Потом выгребал холсты и краски из чулана, и все начиналось сначала. Некоторые его этюды хвалили друзья, но он им уже не верил. Приходили мысли посчитать эту свою страсть простым увлечением — как у других рыбалка или, там, марки — и на этом успокоиться, помаленьку в субботу марать холст, рисовать всякие картинки на природе. Но что-то мешало. Опять он уходил в себя, часами, а то и днями ни с кем не разговаривал, нервничал. Мать вздыхала, сестры фыркали и не приходили в дом, неделями не приводили племянников. Ушла жена…

В заводском Доме культуры впервые в истории городка открылась городская студия самодеятельных художников. Вел ее профессионал, москвич. Он взялся за это дело временно, на год, чтобы обеспечить себе прожиточный минимум и спокойно писать свое. Вел занятия два раза в неделю. Незаметно увлекся, оборудовал залы студии, стал вывозить ребят — школьников, молодых рабочих — на пленэр. С Пашкой у него отношения поначалу не складывались, тот держался настороженно: все-таки был самым старшим. Неохотно показывал свои работы. Поразило Пашку, что в городе оказалось много ребят, желавших заниматься живописью, причем серьезно.

В июле прошлого года они с москвичом вдвоем уехали на полмесяца в дальний рыбацкий поселок. Здесь-то Пашка впервые увидел, как работает настоящий художник. Он словно набрасывался на все увиденное. Восход, полдень, закат, солнце, туман, ливень, старые рыбацкие лодки, мокрый песок, пузырящаяся речка, гниющие водоросли, разномастные собаки, старый рыбак, женщины на разделке горбуши, дети, помогающие разгружать баркасы, — все, что попадало ему на глаза, перекочевывало на страницы альбома, на небольшие холсты. Он мычал что-то неразборчивое на осторожные Пашкины вопросы и безостановочно курил. Только поздно вечером приходил в себя, возбужденно ходил по комнате, все так же смолил «Беломор» — худой, невысокий, с растрепанной редкой бородкой — и говорил, говорил. Оказался он не москвичом, там только учился в Суриковском, а сам был из села, с Украины, с петухов на печках начинал свою живопись.

Был он с Пашкой одних лет, но разница была между ними, как считал Пашка, огромная. Он не сделал и малой доли того, что успел художник, и ему горько становилось от этой мысли. Ведь все могло быть иначе, живи он не здесь…  Но как-то вечером художник остановил свой бег по комнате, сердито оглядел ее, выругался. Потом сразу сделался несчастным, совсем маленьким и с тоской сказал:

— Ну зачем мне это все?..

И начал говорить, что чертовски устал, что сделал уже миллион набросков, а все это никак не выливается в большое, главное. Надоело, сколько можно! Жизнь уходит, ничего он не успевает, а чтобы сделать что-то стоящее, надо работать еще больше.

— Куда же больше-то? — поразился Пашка.

— А вот так, — сказал художник и медленно, с расстановкой пояснил: — Если хочешь заниматься этим делом по-настоящему, занимайся только им. Ты можешь ошибиться в выборе дела, но уж коли выбрал — иди. Обнаружить и понять свою ошибку в конце жизни — это все-таки легче, чем с молодости всю жизнь мучиться и сомневаться, то ли ты выбрал. Красиво сказано, а? — хохотнул он, но сразу помрачнел.

Жесткость этих слов Пашка осознал только потом. А в тот момент лишь понял, что должен сделать выбор. И он его сделал. Сразу стало легче, хотя жил он теперь словно в лихорадке. Ушел с завода, где проработал почти пятнадцать лет. Рядом с домом было подразделение лесных пожарных, и он устроился туда. Вылетов было немного. Он быстро освоил новую профессию. В полеты брал с собой альбом с плотными листами, в тайге делал много зарисовок с натуры. А когда удавалось подолгу сидеть дома в перерывах между вылетами, — это были самые лучшие дни. Тогда он вообще терял ощущение времени. Если кто навещал его, то через веранду проходил на цыпочках. Жизнь набирала иной ритм.

… Это будет так. Она будет стоять в тех же синих брюках и майке, утопая босыми ногами в сиреневом мху. Склон должен быть крутым. Заросли багульника. И сиреневый букет багульника в опущенной руке. Справа от склона вниз должно уходить озеро. Синее, со свинцовым отливом до слияния с небом. Черная точка над озером. Летящая точка вертолета, это надо обязательно обозначить. И взгляд девушки — летящий, синий, с ожиданием и одиночеством. А белая коза тянется к букету, на морде сиреневый лепесток. Обязательно коза и обязательно белая. Одиночество и ожидание. Надежда. Вера. Обязательно…

Пашка нетерпеливо потряс Глебова за плечо. Тот мычал, нехотя расставаясь со сном.

— Глебов, Глебов, я ухожу…

— Куда? Сдурел, что ли? — Глебов сел, пытаясь разлепить веки.

— Ты же видишь, — дождь надолго, не прилетят дня два. Я схожу на метеостанцию, успею сюда.

— Ты что — нельзя!

— Можно, можно. А если что — заберете меня, тут пять минут лету. Надо, Глебчик, надо.

Глебов махнул рукой, поняв, что Пашку не разубедить.

— Ну, смотри, тебе же отвечать. Да и меня взгреют.

— Отвечу.

Пашка быстро собрался, сунул пару банок тушенки в карманы телогрейки, хлеб за пазуху, проверил, на месте ли блокнот во внутреннем, самим нашитом кармане штормовки, и вылез из палатки. Глебов завязал за ним вход, прислушался к дождю, пробормотал что-то и лег досыпать.

… Под утро пошел дождь. Он уже часа за три знал, что дождь будет, причем затяжной, надолго, так как не спал, думал, надолго задремывая. Затем боль в ноге стала пульсировать, поднимаясь все выше. Холодная земля даже сквозь лапник донимала кости, и теперь, как он понимал, начиналось воспаление. Сначала он воспринял это тупо, так как сильно устал, да и озноб сбивал мысли, слабил тело.

Думать было о чем. Он уже поверил, что никто за ним не идет, что все обошлось, дождь не даст им выйти на след. Но сколько отведено ему времени? Главное, где-то в цепочке произошла осечка. Ему сообщили, предупредили, он тотчас выехал, перешел знакомым путем перевал и пришел сюда, чтобы забрать карабин и уничтожить снаряжение. Унести, перепрятать не удалось бы: времени, как он понимал, было в обрез.

Все это — тайный свой промысел, тайные связи — до последнего дня он воспринимал как игру, опасную, но все же игру. Впрочем, так же, как и свою жизнь, легкую и быструю, пока не начались все эти неприятности. Но такой уж у него был характер: как только наладилось здесь, в этом городишке, так стало казаться, что все хорошо, вернулись молодые приятные годы и остается только немного напрячься, чтобы потом вернуться домой, и не пустым, с деньгами. Так что поначалу сообщение о провале он воспринял просто как досадное недоразумение. Но, вникнув до конца, похолодел. Тот, который сообщил, конечно, действовал наверняка, ему необходимо было верить, хотя он никогда не видел его, знал только голос. Но еще он понимал, что там, в милиции, неизвестен промысловик, то есть он сам, и это обнадеживало больше всего: значит, он сможет спокойно уехать, навсегда покинуть эти края. Сможет, если быстро выберется отсюда. Тем более, что не осталось никаких улик. Наверно, не осталось…

Хм, улики…  Сколько переправил он их через перевал за эти годы. Однажды решил проследить, как уходят дальше добытые им соболиные шкурки. Даже задремал, сидя в снегу за деревом на склоне сопки, пока дождался поезда. Были первые сумерки. Поезд в этом месте шел на подъем, замедляя ход. Кто-то выпрыгнул из тамбура второго вагона, спустился по насыпи и из-под приметного куста, из сугроба, выдернул мешок со шкурками. Поднялся к поезду, открылся тамбур последнего вагона, тот на бегу забросил мешок, заскочил сам. Вот так — все просто и быстро…  И никто никого не знает: ни он их, ни они его. Знал все и всех только тот — знакомый лишь по голосу. А раз налажена такая надежная связь, ему стоило верить. Теперь бы только выбраться отсюда.

Все бы хорошо, но нога…  Тут уж никуда не денешься. Если к утру она воспалится еще больше, — пиши пропало, далеко не ускачешь. Этой мысли он испугался. Не боялся, что могут застукать на охоте в запретных местах, не боялся, что могут накрыть, когда закапывал пушнину у дороги в снег, не боялся, что могут взять за незаконное хранение карабина…  Но теперь, когда сломана нога, когда как тисками сжимает голову и тело колотит озноб, он испугался, поняв, что нет никакой игры, а есть и была настоящая жизнь, которую у него могут отнять. Даже если не те отнимут, то нога — наверняка. Он будет добираться до больницы в лучшем случае сутки, а то и больше. Если еще успеет к поезду за перевалом. Слишком много «если»…  За это время он станет калекой. Этого он боялся больше всего.

Пашка задрал голову. Ровно и мутно серело между вершинами небо, и оттуда неслись прямо в глаза капли.

Пашка зажмурился, с удовольствием подставляя лицо свежей влаге. Ему хотелось ощутить ее, холодную и бодрящую, на коже. Он даже погладил грудь, но под ладонью была мокрая и жесткая ткань телогрейки с небольшой прожженной дырой как раз против сердца. «Когда успел?» — равнодушно подумал Пашка, но это вернуло к мысли, что нужно идти, путь неблизкий.

Он вытянул из-под телогрейки капюшон штормовки, набросил его на голову. Дождь побарабанил по ткани, напитал ее и зашелестел еле слышно. С пригорка, где между елями стояла палатка, Пашка спустился к ручью и, не задерживаясь, зашагал по редколесью среди мелких берез и кустарника. Рассвет с трудом пробивался сквозь дождь.

До метеостанции Пашка рассчитывал добраться часов за восемь. Ну, может еще пару часов на буреломы. Еще когда летели сюда, он заметил, что ручей впадает в речку почти под прямым углом. До устья речки — километров пятнадцать и вверх по речке до метеостанции почти столько же. Конечно, по прямой короче. Но не лезть же через сопки, себе хуже.

Как Пашка и предполагал, идти было нетрудно. Земля оставалась тугой с зимы, дождь не успел напитать траву, и та не охлестывала сапоги. Редко встречались и валежины, поэтому он сразу вошел в ритм, шел споро. Совсем не удивился, когда попал на едва, приметную тропу. Он, как и все, понял, что пожар здесь возник не сам собой. Но на этой мысли особо не задерживался: другое захватило его.

Тропа то поднималась в ельник, то припадала к ручью, то утопала во мху у склона. Ручей был небольшой, тек рядом с Пашкой почти неслышно. И дождь не мешал мысленно видеть свою картину. Пашка уже не сомневался, что это именно то, к чему он давно стремился. Даже захотелось кому-нибудь рассказать о задуманном, но он тут же суеверно испугался; бывало уже такое: решит что-либо сделать, ночь не спит, все увидит до мельчайших деталей, а утром поделится с кем-либо, и глядь — все туманом поползло, рассеялось в дым. И смешным покажется замысел, убогими — детали. И почему-то стыдно становится перед теми, кому рассказывал. Поневоле станешь суеверным. Если на станции он добудет несколько листов ватмана, то сразу начнет делать эскизы. Главное, чтобы она согласилась. И чтобы был тот взгляд — с каким бежала за букетом и который старательно прятала от Пашки.

… Боль не унималась. Ему казалось, что в ногу кто-то вцепился и дергает ее. Он вытирал пот со лба и продолжал ждать.

Временами ему становилось так жаль себя, что он пытался отодвинуться от карабина. Стоит ли? — думал. Всплыло в памяти лицо. Как всегда, опухшее, заплаканное. Жена…  Такой она виделась часто, особенно в последние годы, когда уже жил один, здесь. И почему именно такой — не понимал. Ведь они прожили-то всего с год, пока не расстались, вернее, пока она не сбежала. И он еще год думал о ней только со злостью, потом стал забывать, до самого отъезда сюда уже и не вспоминал почти. Но здесь вдруг она стала вспоминаться все чаще, как сейчас вот. И тогда — когда его всего трясло от обиды и злобы, — ведь подумал всего одно мгновение: стоит ли? — и это помешало, отвело от нее дуло ружья. А может, просто тогда испугался, опять пришел момент понять, что это не игра, а самая настоящая жизнь?

… Уже темно было, осень, ранние сумерки. Он вернулся непредвиденно — деньги заначенные забыл, — ну и застал их у калитки. Парня словно ветром сдуло, а она вся обвисла, обмякла, легла спиной на забор. Он влетел в дом, схватил двустволку, оставленную отцом. Уж и не помнил, как оказался во дворе, только где-то билась дальняя мысль, что просто попугать надо. Дулом двустволки — под грудь, под левую. Упер в ребра, пальцы на двух курках — дуплетом чтоб стерву эту. И уж всерьез решил было, но дальняя-то мысль оказалась проворнее. Удержался, но, чтобы ярость показать, выматерился. Ушел в дом, бросил ружье, свалился на диван. Провалявшись без сна, встал, прошел по комнатам, будоража лунные срезы, нашел жену на постели и стал бить, мстя за минутную слабость у забора, за все ночи, которые, как ему теперь казалось, она провела с другими мужиками, пока он был с друзьями. И только почуяв кровь, распаленный, остановился было, но вязкая дурная волна таилась где-то совсем рядом и тотчас накатила, он, задыхаясь, молча стал давить безвольное тело…  Потом, забывшись, лежал, и в забытьи над ним вроде бы склонилось ее лицо, опухшее и заплаканное. Когда он очнулся, ее уже не было. На подушке рядом лежало лунное пятно, расплывшееся, словно лужица слез. Он осторожно, не потревожив его, встал и ушел из дома. Все его почему-то бросали, даже жена, которая вначале была такая же веселая, как он. И знакомились весело, отбил ее у курсанта мотопехотного училища, и на свадьбу не поскупились ни ее родители, ни он, вытряхнув все сбережения, оставшиеся от отца. Даже к морю прокатились на три недели. А почему бы и нет? Деньги — шелуха, а годы молодые — их не так много. Она смеялась его словам, но через три месяца стала сердиться, что он нигде не работает и не учится. Сама-то что — лучше разве? Тоже не спешила устраиваться, хотя техникум год как закончила. Ей родители подбрасывали — все-таки единственная доченька. Зато у него был свой дом на шесть комнат (мать ютилась в боковушке), полная обстановка, домашнее хозяйство, которое вела мать. Так что зря она хвост поднимает, внушал он ей. Можно в конце концов кое-что продать. Она выслушивала, кривилась, а он зазывал в дом друзей, мать вертелась у плиты, все шло отлично. Потом она примолкла, уже не надоедала, он решил, что привыкла, и все пошло, как и прежде, как до свадьбы. Пока не подошла осень…

Все-таки, когда он уехал, ему казалось, что стер ее из памяти. Бабам уже не то, чтобы не верил, но держался с ними настороже. Пользовался теми, что попроще, и уже казалось, что любая за спиной у мужа готова на что хочешь. Жил скрытно. Пил мало — не для того на восток с другого края страны прибыл. Не был уже так щедр, как прежде, когда угощал друзей не на свои, — приходилось изрядно пыхтеть, чтобы обеспечить будущее, а он поставил себе задачу уехать отсюда с хорошими деньгами.

От соседей не отгораживался, подкидывал им рыбки, мог и анекдотом поделиться. Это была тактика. Анекдотов он знал много, хорошо их запоминал. У него было много клиентов по рыбному промыслу, который стал неплохой ширмой для главного — пушного. Имел несколько надежных тайников для своих сетей, бочек с кетой и горбушей. Инспекторам рыбнадзора оказывал небольшие услуги, для милиции сходил за мелкого добытчика, особого вреда не наносящего. А для соседей и немногих приятелей — за веселого, разбитного парня, не жмота. Клиенты у него были разного ранга. Ночью у реки или в его избе, из желания угодить хозяину, они рассказывали всякое. Поэтому он мог и новость солоноватую сообщить соседям, и анекдот новый выдать.

Но все чаще в лунном свете являлось ему заплаканное лицо жены. И тело ее вспоминал, и вновь пугался, что не к кому привязаться, и надеялся, что обретет все это, когда вернется домой. Иногда он размышлял: смог бы все-таки нажать тогда на курки?..

Боль его расслабляла, и он думал о таком, о чем бы раньше не решился думать. О том, что может быть сильным только среди слабых, среди тех, кто не мог прекословить, и начинал понимать, что решиться на убийство — не по его характеру. Слишком силен у него тормозной инстинкт. Конечно, тогда бы он не смог нажать на курки, не решился. Но даже самый слабый человек, а он, в общем-то, не слабый, — в особых обстоятельствах может совершить что-то исключительное.

Сейчас вот кто-то покушается не то что на его добро — на всю его жизнь, и он спрашивал себя, сумеет ли встретить их, этих, без колебаний. Карабин, пятизарядное боевое оружие, придавал ему уверенности. Он знал, что карабин не подведет, никогда не подводил. Мелкашка не в счет, мелкашка на соболя, от нее он избавился, а с карабином расставаться жаль, карабин — настоящее мужское оружие, с ним чувствуешь себя сильным.

И в то же время, как и раньше, хотелось расслабиться, похвастать тем, что имеет, шикануть, развернуться. И он мечтал, как сделает это после своего возвращения. Все чаще хотелось уткнуться в теплые колени, — как он понимал теперь, в колени жены. И застыть так надолго, ощущая жар родной плоти. И не двигаться, а ее ладони чтоб лежали у него на затылке. В такие минуты он даже сомневался в неверности жены.

Иной раз, проведя несколько месяцев в тайге и выйдя случайно на след охотника, готов был бежать за человеком, но вместо этого поворачивал и заметал следы.

Это желание приходило, казалось бы, неожиданно, если не считать, что перед тем были напряженные часы и дни: погоня за зверем, перевалка шкур, ночное бдение у рыбацкой сетки. И сейчас он лежал в ожидании рассвета, уже надеясь, что ему удастся спастись, остаться живым. Пусть даже калекой, лишь бы живым и не в тюрьме. У него наворачивались слезы. Казалось, боль колотит по всему телу.

Он положил карабин поперек себя, оперся о него руками и несколько раз медленно отжался, разгоняя кровь и загоняя боль вниз. Необходимо было ощущение силы в плечах, это бодрило, уходили расслабляющие мысли. Он поднял руку, намочил каплями с густой еловой лапы, нависшей над головой, и медленно протер лицо. Это освежило. Мог ли он предполагать десять лет назад, вдруг подумалось горько, что окажется когда-нибудь под этой елью на другом краю света? А ведь и в институт собирался поступить, и в море уйти, повидать мир. Неужели не удастся все начать сначала? Как говорится, самый возраст для этого. Так с чего же начать, если удастся?..

Но это была лишняя мысль, и он ее прогнал.

Глебов так и не смог снова уснуть, хотя в такой дождь вертолет точно не прилетит и можно с легкой душой отлеживать бока с перерывами на завтрак, обед и ужин. Да и вчерашний день выдался нелегким. Болела голова от дыма, к тому же угораздило ухватиться голой рукой за горящую головню, и теперь ладонь саднило. И все же не это мешало уснуть.

Он не должен был отпускать Пашку. И не в дисциплине только дало: нарушил таежное правило. Конечно, с ним ничего не должно случиться, дойдет до метеостанции. Почему не дойти? Прет как вездеход, грудь колесом, спина плоская. С таким в тайге не страшно. Да что там в тайге — вдвоем бы они, Пашка с Глебовым, разметали любую толпу.

В первые дни на аэродроме, когда Глебов только пришел в подразделение, они долго приглядывались друг к другу. Пашка тоже был новичок, Глебову пришлось натаскивать его на парашют. Пожаров не было до осени. Глебов даже побывал несколько раз в Пашкином доме, картинки его разглядывал. Ничего, конечно, картинки, только подумалось, что малюет, их Пашка от нечего делать. Мог бы и чем другим заниматься. Ну, конечно, Глебов не против настоящих картин, Репина там или Сурикова, но это ж когда было? Настоящие картины в такой глуши не рисуют, настоящие художники живут где-нибудь в центре, не трутся по окраинам, что им здесь делать?

И все-таки Глебова тянуло к Пашке. Он завидовал его увлеченности, пусть даже картинками. Сам Глебов ничего пока для себя не выбрал. Он умел хорошо драться, был силен и ловок, но и только. До армии окончил десять классов, год проболтался — родители дали отдохнуть. Служить его направили на Дальний Восток, здесь он и решил задержаться на время, вроде как определиться. Но до сих пор так ни на чем и не остановился, не было тяги ни к чему.

Нравилось ему, правда, постоянно быть в форме, ощущать свои прочные мышцы, а это как раз и требовалось для пожарного-десантника. Ближе к осени закрутило, задули ветры, начались таежные пожары. Как-то в верховьях Итули грозой разбило дерево, огонь понесло по южному склону хребта. Неделю отбивались, пришлось самим ноги уносить. Позже смеялись, смазывая волдыри и вспоминая, как улепетывали. Но тогда было не до смеха. Особенно когда Дышкин-один едва не пропал.

Ему, видите ли, кедрача жалко стало, решил в одиночку отвернуть огонь. Оно, конечно, правильно; кедрачей да с таким крупным орехом здесь немного, в основном сосняки, ельники и пихта. Но было сразу ясно, что ничего уже не сделать. Хорошо еще, что ветер дул порывами, поэтому огонь лишь изредка выскакивал на деревья, шел верхами. А так — все низом, низом, по траве и кустам. Дышкин-один доказывал, что можно повернуть огонь за березнячком и тогда он обойдет кедрач. Но этот же березнячок может полыхнуть под ветром и в минуту отрезать путь отхода. Глебов скомандовал отход, решили уйти за распадок, там расчищать полосу, встречать огонь. С ним согласились все, кроме Дышкина-один, а брат его промолчал. Но пока продирались через бурелом на дне распадка, Дышкин-один исчез. Вышли на склон и тогда хватились. Пашка сбросил рюкзак — и назад. Глебов организовал расчистку полосы, а у самого душа не на месте. Тоже пошел к кедрачу. Прошел бурелом, выбрался в густой молодой ельник на пригорке, минут пять сквозь него продирался. Уже на выходе почувствовал сухой жар и отметил, что дыма мало. Так могли гореть только осенние травы и листва — бесшумно, быстро, жарко. Выскочил к березняку, а там уже огонь полосами по густой траве и островками — по березам. И никого не видно. У Глебова все сильнее колотилось сердце. За низким березняком, метрах в пятидесяти, темнели кедры, оттуда не доносилось ни звука. Глебов рванулся было в огонь, но в этот момент с края ельника донесся хриплый Пашкин голос:

— Куда? Давай назад!

Глебов, задыхаясь в дыму, побежал на голос.

Пашка стоял на коленях, лицо в саже, штормовка черными клочьями. Он лил на лицо Дышкина воду из фляжки, тот судорожно заглатывал воздух, мотал головой, что-то бормотал, вода текла по лицу, вымывая из отросшей щетины сажу.

— Потащили, здесь ему воздуху не хватает, — сказал Пашка. Он и сам дышал с трудом.

Глебов поставил Дышкина на ноги, подсел под него, взвалил на спину и побежал сквозь ельник вниз по распадку, удивляясь, что в таком маленьком теле столько веса. На бегу вспомнил то, что отметил машинально: у Дышкина под левым глазом наливался крупный синяк.

Внизу они нашли место, где из-под земли выбивался маленький ключ, положили Дышкина. Здесь воздух был чистым, они стали приводить Дышкина в чувство. Глебов кивнул на синяк:

— На сучок, что ли, напоролся?

— Ага, — ухмыльнулся Пашка. — Так уж ему не хотелось расставаться с кедрачом, а сучки ему: уходи, мол, спасайся…

Дышкина откачали, и он, когда вернулись на базу, выставил угощение.

… Глебов сел, стал стягивать спальный мешок.

— Ушел, что ли, Пашка? — спросил Дышкин-один.

— Спал бы ты, — с неожиданной тоской сказал Глебов.

— Дай закурить.

Глебов, не глядя протянул через Буршилова сигареты, наткнулся на пальцы Дышкина, горячие и сухие. Тот завозился, отыскивая спички, Глебов чиркнул зажигалкой, дал Дышкину прикурить, затянулся сам. После вспышки огня в палатке стало темнее.

… Ему хотелось кричать от боли, от обиды, хотелось расшибить ногу прикладом, но он заставил себя подтянуть ближе рюкзак, отрезал кусок хлеба, пожелтевшего сала и через силу стал жевать, время от времени замирая и прислушиваясь. Дождь не лил на него, так как ель высоко подхватывала воду, спускала ее па стволу и веткам.

Покончив с едой, он увязал рюкзак, полежал, наблюдая, как рассвет все быстрее напитывает серое мелколесье у ручья и как бы отдаляет дождь.

Рассвет и дождь — только они и были сейчас в мире. Да еще он. Повернулся на бок, сел, равнодушно глянул на карабин. Вот и все. Никого нет и не будет. Он начинал верить, что вертолет пролетел мимо, никто за ним не гонится, что вот сейчас он спокойно встанет, наденет рюкзак, закинет за плечо карабин и, опираясь на палку, потихоньку пойдет дальше. И уже никто и ничто ему не помешает.

Вот сейчас, еще минуту…

И тут возник посторонний звук.

В первое мгновение он не поверил, покосился в сторону ручья. За дождем ничего не было видно, но привычный слух уже перетасовал картотеку таежных звуков и определил: идет человек. И идет один. «Один — это хорошо, можно договориться», — мелькнула мысль и тут же пропала. Кто с ним станет договариваться? Охота за ним идет по всем правилам, даже вертолет погнали в тайгу…

Но они допустили ошибку, послав по следу лишь одного. Считают, наверно, что его можно взять запросто. Ну-ну, пусть считают…  Один — это хорошо. Как они со мной, так и я с ними. За все. За все эти годы, за то, что не могу жить, как хочу…  Один — это ведь легче решить, хоть и неприятно. А что неприятного? Мало ли пришлось положить зверя, даже медведи были…  Зароем, закопаем. А иначе нельзя. Иначе зачем все эти заботы? Ведь легкое решение не только для него легко, но и для того, кто идет за ним. Он идет, рассчитывая взять меня, так? Хорошо, пусть идет, это его работа, за это ему платят. И за это дождливое утро пусть насчитают, сколько там причитается. А я тоже посчитаю. И мой расчет будет вернее и проще. Даже ни в какой ведомости не придется расписываться. Легко и просто, хотя и не очень приятно. Ну да что поделаешь?..

Иди, я тебя уже слышу хорошо, сейчас твоя тень появится там, за сто метров. А потом ты станешь ближе ко мне и резче. Так, чтоб можно было поточнее к сразу. Иди…

— Ну какого вам не спится? — заворочался Дышкин-два.

Завозился в спальнике и Буршилов. Вскочил, натянул сапоги и вылетел из палатки. Когда возвратился, медленно разулся и погрузился в спальник.

— Не по нутру пришелся вечерний букет, а? — доброжелательно спросил Дышкин-два. — Ничего, это бывает, когда впервой гари наглотаешься. Соку бы тебе сейчас брусничного, враз бы сняло.

— Соку — это точно, — сказал Глебов. — Пашка говорит, что не зря брусника на горельниках больше всего растет. Мол, земля раны свои залечивает тем соком.

— Зря ты Пашку отпустил, — сказал Дышкин-один. — Глебчик, разве ты не понял, что здесь кто-то был и не мог уйти далеко? Тут ведь одна тропа.

— Верно.

— Значит, Пашка на него нарвется. Ведь тот, наверно, дрыхнет, тоже будет дождь пережидать, так?

— Ну нарвется, что из того? Пашку свалить непросто.

— Много ты понимаешь, самбист! — Дышкин-один говорил, заметно волнуясь. — Я гильзу нашел, у того карабин есть. А если пальнет?

Глебов вдруг сильно забеспокоился. Ощущение беды охватило его. И дождь к тому же противно бубнил по натянутой парусине…

Он подвигал карабин взад-вперед, плотнее прижимая приклад и ложе к плечу, глянул сквозь прорезь планки на мушку, а затем дальше. Там уже появилась, расплывчатая тень, смазанная дождем. Она с каждым шагом обозначалась резче, но шаги были неторопливыми, уверенными, словно тот знал, куда идет, и никакой опасности не ожидал. Это немного охладило лежавшего в ельнике за пригорком, так как противоречило правилам охоты. Он считал, что раз был костер, то можно догадаться, что недалеко и тот, кто его разложил. А раз так, то он должен стать дичью, а те охотниками. Они должны скрадывать его. В этом есть игра. А этот нарушает все правила, идет, словно на прогулке…

А потом это еще больше озлобило его. Игры не было, была только реальность, а реальности он не хотел, она всегда пугала, в реальности все его в конце концов покидали и обманывали. В реальности умер отец, уехала мать, бросили друзья и жена. Все обманули, а ведь он никогда и никому не хотел зла, лишь желал, чтобы его слушали и слушались, чтоб было легко и просто. И теперь, когда он мог все это вернуть, когда оставалось всего ничего до желанного момента, вдруг появляется кто-то, чтобы отнять последнюю надежду. И идет как хозяин, сволочь! Они всегда держатся хозяевами. Что ж, тем лучше. Так вот и сохатые, когда он только начинал промышлять в этих местах, чувствовали себя хозяевами. А он их поджидал и скрадывал. Спокойно подкарауливал и клал с первой пули. Вот и тебя, как сохатого, ты и похож на него, идешь так же. Вот только дойди до того места, откуда пришлось мне зайцем в ельник прыгать, где без ноги остался…

Тут он поймал себя на том, что сам себя уговаривает. Лезли в голову и разные посторонние мысли. Он их гнал, чувствуя, что они могут помешать. Он уже готов был к выстрелу, но уж слишком спокойно шел тот. Весело даже. Неуловимым чем-то напомнил жену в первые месяцы их совместной жизни. Наверно, с таким и поговорить можно, только бы не глянуть ему сейчас в лицо, этого делать нельзя…  Легко идет, хорошо, — видать, тайгу знает. А, черт!..

Еще плотнее вжал карабин ложем в мох, прикладом — в плечо. Сошлась и замерла мушка с верхним обрезом планки. Ясно видно было прожженное пятно на потемневшей от дождя телогрейке, удобное пятно, как раз на левой стороне груди, и не нужно сейчас никаких посторонних мыслей, только протянуть невидимую линию от мушки до прожженной дырки и держать ее, вести плавно к тому месту. Совсем чуть-чуть осталось…

Красивое было место, даже дождь не мог этого скрыть. Ручей изгибался от склона, а склон поворачивал в другую сторону и открывал большую поляну. Затем ручей вновь летел глубокой узкой полосой к ельнику и лишь близко от него уходил круто в сторону.

Пашка сошел с тропы и по заросшей травой поляне двинулся на дальний ельник, где одна крупная и несколько мелких елей образовали шатер, темнеющий густой зеленью на сером фоне дождя, за которым смутно угадывались очертания крутого хребта. В детстве Пашке казалось, что сопки в дождь — это огромное чудище, лениво подставляющее свои густошерстные бока под прохладный душ. И тогда же, в детстве, появлялось желание взбираться по этим бокам, ощущая их теплоту и вздрагивание. Такую теплоту и вздрагивание Пашка узнал в пять лет, когда отец взял его на покос. Пашка влез на пень, возле которого к березе был привязан старый мерин, ухватил его за шею руками и ногами и истошно заорал, закрыв глаза и с восторгом вцепившись в жесткую гриву, ощутив конский запах. Мерин встряхивал головой, хлопал хвостом, отгоняя оводов. Он не обращал внимания на Пашкины вопли, лениво обшлепывал железную «конфету» губами, иногда вздергивая верхнюю толстую в сонной ухмылке.

Был тот день солнечным, июльским, и Пашка улыбнулся ему.

Дышкин-один и Глебов собрались быстро. Второго Дышкина и Буршилова оставили в лагере — мало ли как могло повернуться, вдруг они ошиблись и тот или те прячутся где-то неподалеку. Перед уходом Дышкин-один отвел брата в сторону и что-то недолго говорил, тот в ответ только кивал. Глебов взял с собой топорик, а Дышкин-один достал из рюкзака разобранную мелкашку, быстро сложил ее и сразу зарядил.

Дышкин-два проводил их до ручья, постоял, прислушиваясь, но дождь скоро размыл фигуры и звуки шагов. Остались только дождь, шорох его в листьях, на траве, и белесый рассвет. Дышкину на миг показалось, что он совершенно один в этом мире, и он стал торопливо подниматься на пригорок, к палатке.

… Пуля прошла свой короткий путь, испарила несколько дождинок и вошла чуть выше прожженной в телогрейке дырки. Это он представил себе за мгновение до того, как нажать на спусковой крючок. И не выдержал — глянул парню в лицо. Хотел его увидеть, уловить выражение глаз, исказившиеся губы, увидеть то, что испытывает человек, когда ему в грудь входит пуля…  И тогда уже не смог нажать на спусковой крючок. Перед ним было лицо человека, живое лицо, и он успел представить, что этот человек будет мертвым и никогда уже не заговорит, не встанет, даже не шевельнет рукой. Палец его застыл…

Через мгновение он уже жалел, что глянул тому в лицо, он понял, что никогда не сможет сделать то, на что недавно был готов, и в этом виноват только сам. Он должен был выстрелить, так как от этого зависела вся его дальнейшая жизнь, но не сделал и никогда не сделает этого, потому что глянул в лицо человека, которого хотел убить.

Он тихонько разжал ладонь, убрал ее с потной и горячей спусковой скобы. «Так тебе и надо», — сказал он себе и прижался лбом к холодному металлу затвора.

Когда он поднял голову, парня уже не было видно. Он прошел мимо, не приглядываясь к сломанным веткам и траве, и уже уходил с поляны, невидимый за елями. Еще слышались шаги, но и их заглушил дождь.

И тут его охватил страх. Значит, ему здесь подыхать? Если за этим парнем кто-то идет, — к чему тогда он должен готовиться? Словно поджидая этого момента, боль в ноге забилась учащенно, отдаваясь в висках. Он завыл тоненько и глухо, охватив голову руками и сжавшись в комочек. Потом перевернулся на спину, схватил карабин и выстрелил вверх, в густую и низкую тьму своего елового укрытия. Грохот был оглушающим, но он сообразил, что звук этот умер здесь же, в этом черном и глухом шатре, а дождь потушил последние отголоски.

Тогда он, зажав карабин левой рукой и цепляясь правой за корни, выполз из-под ели. Торопливо дергаясь и срываясь на мху, скатился с бугорка на тропу. И здесь, лежа на спине и словно спасаясь от искушения, раз за разом расстрелял в серое небо весь боевой заряд.

ТВОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ БРАТ

ЯК-40 давно уже в воздухе, и сотни километров отделяют Бориса Петровича от амурского берега. Но, как и два десятка лет назад, так и теперь он не пришел к чему-то окончательному. Одно только понял: слаб оказался. Слаб там, где, наверно, необходимо быть твердым до конца. Несмотря на то, что перед тобой брат, родной брат…  Самолет крылом касается ярко-красной полосы заката и словно сам ведет эту линию, отделяя огромную верхнюю сферу от такой же огромной нижней, только черной. Небо от земли. Будто отчеркивает что-то. Что-то лишнее.

… До этой последней поездки он три года не был в родных местах. Все вроде некогда было, а на самом деле просто находил отговорки. Казалось, должен спешить на родину, а не спешил, не мог себя преодолеть. Казалось бы, терпимее должен становиться с годами, прощать близким их недостатки, мелкие грешки — ведь так мало живем, так слабо держимся за родственные связи! Вот уже не стало отца и матери, и напряженно звенит последняя тоненькая ниточка — единственный брат.

— Ну что ты за человек? — сердилась жена. — Почему ты ему даже не пишешь? Он тебе и посылку к празднику, и позвонит когда, а ты будто чурбан какой…

В кои-то веки навестил Вадима, а провел у него всего два дня и летит сейчас домой с еще более тягостным чувством в душе…  Даже не летит — бежит, торопит самолет, подгоняет. И не от брата, кажется ему теперь, бежит, а от самого себя. Не так ли Борис Петрович? Да и вправду — как не бежать? Теперь ведь каждый сможет тыкать пальцем: с нас требуешь, а брат-то твой? Одним миром мазаны. И не только это могут сказать…

Уже не раз просил Борис Петрович у стюардессы воды, и она приносила то минеральной, то лимонаду, видя, что пассажиру, изрядно полысевшему, в потертой кожанке, плохо — он ничего не замечает, ушел в себя, губы землистые. Она и сама еще не привыкла летать, всего-то в третий рейс пошла, а сегодня и ветер бил во взлетную полосу сбоку, и грозовой фронт догоняет, подставляя то ямы, то горки. И она очень сочувствовала пассажиру.

Сомнения, черт бы их подрал! Почему только недавно они стали одолевать? Почему их не было тогда, двадцать лет назад, когда в один день все решилось и вскоре он уехал? Может, все было бы иначе, останься он дома? И брат был бы рядом, а ведь это много — постоянно быть вместе…  Хорошо помнится тот день. Только вернулся из армии, освободился наконец от постоянных команд и жесткого армейского распорядка. Потому и разговор запомнил, что ощущал себя особенно раскрепощенно, впереди было все ясно, далеко видно.

Тогда, на второй день после приезда Бориса, в воскресенье, они мужской половиной семьи выехали на берег Амура. С островов наконец-то подошли баржи с сеном, которое рабочие завода, по разрешению администрации, заготавливали для своих коров. Отец, как потихоньку сказала Борису мать, неделю хлопотал, ругался, бегал к директору завода. Но что мог сделать директор? Завод спешно вывозил сено для своего подсобного хозяйства: вода поднималась резко, острова уже заливало, катера были заняты. Наконец катера все же выделили, отец затемно уехал на берег, а когда братья ближе к полудню добрались до Амура, баржи уже покачивались у протоки, где были устроены причалы для разгрузки сена.

Борис стоял по щиколотку в воде. День был ясный, жаркий, июльский, с солнцем во всю ширь реки, до зеленых крутых сопок на том берегу. В заливе терлись друг о друга причесанными серо-зелеными скирдами тяжело нагруженные баржи. На дощатых сходнях суетились мужики, растаскивая сбрасываемое с баржи сено. Несколько моторок уткнулось в песчаный некрутой берег рядом с баржами. Одна из них — синяя, с корявой надписью на носу «Иволга» — медленно выбиралась из залива, таща на коротком буксире пузатую черную баржу.

Все было так же, как и три года назад, когда Борис последний раз помогал отцу вывозить сено, а через неделю ушел в армию. И так же вдали, за старой протокой, на мачте болтался полосатый овальный пузырь, и казалось, что с минуты на минуту с невидимого поля поднимется игрушечный самолетик, покачается с боку на бок, потарахтит и исчезнет в синеве неба. А потом на протоку наползет желтое облако пыли, которая толстым слоем покрывает невидимый отсюда маленький аэродром. А главное — на месте был Амур, снившийся ночами на дальней точке в глухой тайге, где не было даже, ручья и где мылись пригоршней из каменной чаши у родника под кривой елью.

Все, как и три года назад. Но теперь-то, считал Борис, у него было четкое представление о жизни, он мог разделить черное и белое, готов быть жестким и знал, против чего.

— Что-то слабеет дисциплинка, — наставлял его командир взвода, лейтенант, только что пришедший из училища. — Ты это подмечай, все-таки комсомольский вожак. Это с гражданки идет, вожжи отпустили там, до армии докатилось.

… Сбоку мелькнула тень, и кто-то с разбегу бултыхнулся в воду. Здесь, где начинался вход в протоку, течение было слабое и сено расползалось, как лапша. Пловец вынырнул, и из-за травы, украсившей его голову, Борис едва узнал Вадима.

Вчера толком-то не поговорили. Разница между братьями — всего два года, а не виделись пять лет. Сначала Вадим служил, а потом, не успел он вернуться, призвали Бориса. Брат всегда был быстр в движениях, только очень тощий и невелик ростом. Теперь же он раздвинулся в плечах, во взгляде появилась цепкость. Впрочем, этим качеством братец обладал с детства. Мать рассказывала, как однажды шестилетний Вадька вцепился в волосы пятнадцатилетнему парню и не отпускал, пока не подоспели взрослые, — когда парень отобрал у Бориса деревянную лошадку на колесах и взгромоздился на нее…

— Лапшу с ушей сними! — крикнул Борис.

— Чего?

Борис лишь махнул рукой. Позади Вадима тарахтела синяя «Иволга», с пузатой баржей на поводу. «Дама с собачкой», — усмехнулся Борис.

Вадим вылез на берег, снял с головы сено, согнал с тела воду.

— Чего кричал? — переспросил он, узелками выжимая черные трусы, видимо, стесняясь снять их, хотя женщин на берегу не было. И, не дождавшись ответа, сказал: — Пойдем, сейчас нашу баржу будут под разгрузку ставить.

К хлюпающему помосту, вытянутому вдоль берега, две моторки подтащили баржу, глубоко осевшую под приземистой широкой скирдой. Вадим и Борис с вилами забрались наверх. Внизу остались отец, дядя Иван и сосед Кизилов.

Механика работы наверху нехитрая. Надо зацепить вилами край пласта с той стороны, что нависает над рекой (при этом, значит, не угодить в воду), и постепенно скручивать пласт в тугой вал, сгоняя его к сходням. Там вал снизу по всей длине принимали сразу на три пары вил и относили повыше на берег. Работа у верховых не из легких. Зыбкая опора под ногами, да и вал из сена — чем ближе к краю, тем тяжелее. Похоже, как бревно в гору пытаешься катить. Но и тем, кто снизу, не слаще: сенная труха сыплется сверху, лезет в глаза, забивает нос, рот и катится с потом в трусы.

Все это надоело Борису уже давно, с тринадцати лет, когда отец брал его с собой заготавливать сено. На покосе еще ничего. Уедут на две недели на острова, а там раздолье. Это километрах в шестидесяти от города, вверх по реке. Рядом с городом ничего нет, вся равнина до сопок застроена. Так что заводским для покосов участки выделяли только на островах. Ну, а там и рыбалка не то что против города, где на лучших местах десятки чужих закидушек. Зато когда начиналась перевозка с бесконечными перегрузками, наступало мучение. Что за удовольствие от перетаскивания с места на место вил с охапками сена, из которого сыплется и сыплется труха? Впрочем, все это и не рассчитано на удовольствие.

Став старше, начал ныть, — мол, зачем нужна корова, пора от нее избавиться, девки уже большими стали. К тому времени, в самом деле, в доме оставались только две школьницы. Три старшие сестры уже работали, две из них вышли замуж, ушли к мужьям. Вадим был в армии, Борис только окончил школу, а в школе, как известно, в те времена даже учителя верили, что вот-вот произойдет полная химизация, автоматизация и механизация сельского хозяйства, настанет изобилие. Зачем же упираться еще и горожанам в своих личных хозяйствах?

Отец лишь пожимал плечами. Он и сам подумывал, не пора ли облегчить жизнь себе и матери, но было боязно. Ведь привык. Многие в те годы держали коров, семей многодетных хватало, а город, тем более их заводской поселок, расположенный на окраине, снабжался молоком плохо, ближайшие совхозы были в сотнях километров к югу, вверх по реке. Больше всех против того, чтобы избавиться от коровы, была мать: мол, и свое молоко, и соседки берут, а у них дети малые. Но Борис подозревал, что мать просто втайне страдает без привычного деревенского быта, от которого отец оторвал ее тридцать лет назад и привез сюда, в глухую тайгу, когда город только начинали строить.

А сегодня, спустя годы, все было в удовольствие, хотя отношения своего Борис ко всем этим коровьим делам не изменил. Он чувствовал, как упруго наливаются мышцы, все тело будто становится шире и плотнее. Такое же ощущение он испытывал, когда после хорошей разминки начинал тренировку, меняя диски на штанге, или переходя к гире, или выполняя упражнения на перекладине, — до усталости далеко, сил хватит надолго. Это ощущение собственной силы снимало напряжение, накапливающееся из-за физических, а больше психологических перегрузок, которыми не бедна солдатская жизнь. Словно бы в такой момент омывались тело и душа, и казалось, что все впереди, дальше будет гораздо лучше, что он сможет сделать все, о чем мечтал.

Когда перебросили уже почти половину скирды, Вадим сказал:

— Ну-ка постой, что-то здесь не так. — Он присел на корточки, сунул ладонь в глубь сена, принюхался. Крикнул вниз: — Отец, а сено-то горячее и пахнет.

Борис потянул носом, приложил ладонь. В самом деле сено было, слегка влажное, теплое.

— А, черт, — ругнулся отец. — Этого еще не хватало, достоялись…

— А вы требушите его, — сказал Вадим. — Пока машина подойдет, оно немного подсохнет, вон как печет. Давайте, ну!

«Ах ты хозяйчик! — вдруг зло подумал Борис. — Забрался на верхотуру и командует».

… Что же так задело тогда Бориса Петровича? Ведь и до того знал, что Вадим всегда, даже школьником, лез с советами не спросясь, до тошноты разжевывал известное. Может, не понравилось, что втолковывает-то мужикам, которые и сами все знают, сеном разве что не закусывали? Это теперь, через двадцать лет, он понимает: тогда в нем еще очень живо было то, о чем они до хрипоты спорили в старших классах: где, на какой стройке или в какой науке они должны, — нет, обязаны отдать все силы на пользу людям, стране. После откровений о культе, зазвучавших в полный голос вокруг, после песенных призывов, зовущих к освоению и завоеванию природных богатств на востоке, иного стремления и быть не могло. И вдруг рядом и в ком — в родном брате — он почувствовал что-то чуждое, не созвучное ни своим стремлениям, ни, как он тогда считал, общему настроению: только позови — и пойдут в огонь и в воду! Хотя, казалось бы, чего так вскидываться? У «частнособственнической заразы», этого пережитка, все равно не проглядывалось никаких перспектив.

Разозлился Борис еще и потому, что вспомнил начало своей армейской жизни, сержанта в карантине. Тот неторопливо вышагивал перед строем новобранцев, не позволяя соплякам расслабиться, выйти из оцепенелого «смирно», и нудным голосом излагал свою концепцию «этой» жизни. Он был вольно расстегнут, а их покачивало от жары, плац плавился сплошной чернотой, вдалеке зеленым маревом струились трава и деревья…  Борису тогда думалось, что это только им не повезло, что этот держиморда — один-единственный, а дальше, на необозримой площади страны, сплошь хорошие люди. А тут родимый брат вроде того сержанта…

Пока мужики внизу раскатывали и ворошили сено, Борис прилег и, стараясь подавить раздражение, опять принялся разглядывать реку, сопки на том берегу, уходящие вдаль и тающие вместе с рекой в белой дымке.

Вадим походил по скирде, что-то бормоча, потом пристроился рядом.

— Этого только не хватало, — озабоченно повторил он слова отца. — Все одно к одному. Неделю сено простояло, считай, прямо в воде.

— Ну и чего страшного? Привезем домой, разбросаем по двору, просушим.

— А вдруг дождь пойдет?

— Да не будет ничего, смотри — небо какое чистое.

— Ну, ты рассуждаешь, будто тебе кто заранее доложил. По-моему, тебе вообще неинтересно, случится что-то нибудь в хозяйстве или нет.

Он был прав — Борису и в самом деле было безразлично. Он считал излишней и досадной зависимость матери и отца от домашнего хозяйства.

— А тебе, конечно, не все равно? — сказал он, едва сдерживаясь. — То, что сестры и их мужья таскают все готовенькое от мамы и отца, — это тебе тоже не все равно? А что они не приехали с нами? Почему сами не держат коров и чушек? Уж если по-справедливости — так давай.

Вадим, помолчав, сказал осторожно:

— У них своих забот хватает. Они приедут машину разгружать.

— Вот как, — усмехнулся Борис. — А может, на холявку?

— Что это такое?

— Это про тех, кто даром выпить любит. Сам-то ты как?

— Ты брось, — поморщился Вадим. — Я вообще не пью.

— То-то, я заметил вчера, все рюмку отставлял. Ну что ж, молоток. Это ж редкость, считай, в музей тебя надо.

Лежали на сене и переругивались. Оба до пояса обнаженные, в синих трико и кедах. Братья. Под ясным небом на берегу родной реки. Борису, стало тоскливо и даже обидно, что с братом родным не поделишься заветным, о чем много передумано.

— Пять лет мы с тобой не виделись, — сказал он, помолчав. — И чего лаемся?

— Это тебе непонятно чего надо. Все так же в облаках витаешь.

— Зато ты больно хозяйственный стал.

— А что тут плохого? — вскинулся Вадим. — Ты же видишь, как жизнь поворачивает? Что там отец — у него одна коровенка, чушка да кур два десятка. А я бы на его месте…

— Ты бы, конечно, развернулся, — поддел Борис.

Положим, насчет какого-то поворота, о котором вдруг так горячо заговорил Вадим, — это обывательские сказки. Как они появиться-то могли, эти пустые выдумки? Да и где — в крепкой советской семье, где глава — бывший первостроитель завода и города! И когда — в начале шестидесятых. Как раз вчера за столом — по случаю возвращения Бориса — отец вдруг сказал, что будто, по слухам, коров из домашнего хозяйства у заводских рабочих будут изымать. И даже подсобное хозяйство завода прикроют. Мол, есть такое направление, по которому обеспечение пойдет за счет сельского хозяйства. Полностью. Вроде как облегчение намечается, но так ли будет на самом деле — еще посмотреть надо…

— Развернулся бы, — убежденно сказал Вадим. — Да и тебе не мешает подумать. Голова у тебя на месте, вот и поступай в институт, как отец советует. Время такое наступает, жить можно. Будешь на заводе командовать, семью нашу знают, глядишь, — начальником цеха станешь, и мне неплохо будет.

Это было продолжением вчерашних разговоров по случаю возвращения Бориса. Отцу очень хотелось, чтобы Борис выучился и пришел инженером на завод, который он начинал строить еще до войны.

— Смотри, Борька, какой стал теперь завод — уже за границу машины гоняем. А поселок какой отгрохали!

— Что ж тебе, как ветерану, квартиру не дадут? — перебил Вадим.

Видимо, этот вопрос у них уже обсуждался.

— Отвяжись, что ты понимаешь?! — вскипел отец. — Этот дом я сам строил, но и завод помог. Отсюда и похороните меня, а там как хотите.

Отец был глуховат. Мать говорила, что это у него после службы в частях особого назначения, ЧОНе. Там, наверно, и командирские навыки у него появились: не любил, когда ему прекословили. Нередко затягивал песни «Шуми, Амур!» и «Как пограничники-чекисты». Когда построили завод, отец стал мастером: на большее не хватило образования — всего-то четыре класса окончил. Вот и хотел, чтобы Борис пошел дальше, чем он сам.

Ни к чему, наверно, было заводить, этот разговор. Не желал Борис ни в какой институт. Да и дома оставаться не хотелось. Но не время было посвящать Вадима в свои планы. А Вадим, оказалось, четко видит свою цель: будет работать на заводе слесарем-сборщиком (самая перспективная специальность насчет заработка) и заочно учиться в строительном техникуме, откуда тоже весьма заманчивые пути ложатся под крепкие ноги. Заодно и дома помогать будет, ведь отцу уже скоро шестьдесят. А у младшего брата лишь розовый туман в голове.

— Эй, там, наверху, не уснули? — крикнул отец.

Уснешь на таком солнцепеке…  Борис вскочил, рывком поднял брата, глянул ему в глаза. Тот вздохнул, нагнулся за вилами. И опять вал за валом покатили они сено к сходням. Только теперь уже помедленней: мужики сразу и ворошили, разбрасывали сено для просушки.

Скоро под ногами заходил дощатый настил, и остатки сена братья отнесли на берег сами. Отец объявил перерыв на обед. Борис сразу плюхнулся в воду, долго плавал, фыркая и разгребая намокшую траву. Остальные поплескались у берега и ушли готовить обед. Ели окрошку с холодным квасом, сало с мясными прожилками, черный хлеб, пили горячий, из термоса, чай.

Потом Борис прилег в тени под копной. Опять зашел разговор о наводнении, о том, что от коров придется, видимо, избавляться, мол, это уже точно, что рабочим не разрешат их держать.

— А что — и правильно, хватит горбатиться, — сказал дядя Иван.

— Ну ты, Иван, нагорбатишься, — с досадой отозвался отец. — Я уж удивляюсь, как сегодня-то поехал. У самого детей полон дом, а все по чужим закромам норовишь.

— А он на холявку, — ввернул Вадим и подмигнул Борису.

— Ну, ты брось, — хмуро сказал дядя Иван. — Я против хозяйства принципиально. Оно засасывает.

— Дурень ты, братец, — сказал отец, и Борис сразу уловил те же интонации, что у Вадима. — Твоя же Маруся к нам бегает каждый вечер за парным молочком, а ты тут хреновину порешь. А другим бабам, думаешь, легче? Я не знаю, что за жизнь будет лет через двадцать, вроде обещают сладкую, но хочу, чтобы не только мои дети, но и твои доросли до того времени здоровыми. Им-то уж точно придется еще повкалывать, чтобы люди получше нашего с тобой стали жить. Да и не стадо у меня, всего одна коровенка, так что ты меня к кулакам не причисляй!

— Да разве я про тебя? — сказал дядя Иван. — Я про то, какими наши ребята вырастут.

— А какими они вырастут? — спросил до тех пор молчавший Кизилов. — Вот оставлю я своим огород, корову, свиней, и пусть живут как хотят. Главное, чтоб сыты были. От живота все идет.

— Еще один нашелся! — закричал отец. — Тот, значит, все готов порушить, а этот — лишь бы брюхо натолкать!

— Чего разошелся? Ты вон своих сынов спроси — они-то за что? — равнодушно сказал Кизилов.

— За что же мы можем быть? — сказал Вадим. — Мы — как отец.

Отец гордо посмотрел на Кизилова. А Борис вдруг уловил какую-то неточность в ответе. Не фальшь, правда, скорее, намек на нее, которой другой человек, не близкий по крови, может даже не почувствовал бы.

… Сегодня Борис Петрович понимает, что старший брат говорил без какого-то умысла. Он таким был всегда и не знает, даже не думает, что можно и нужно быть другим. Отца считал уже устаревшим, отжившим свое время, а потому зачем с ним было спорить? Тем более, что в семье всегда и все должно быть твердо, слово старшего — закон. И открытки к каждому-празднику, и неустанная забота о любой мелочи в здоровье или еде каждого в семье, и дотошность в организации любых дел, обещавших выигрыш, — все это в Вадиме проявилось сразу, будто до поры дремало, а как только кончилась юность, — вот он, готовый образ жизни. Будто та тысчонка, которую, как сейчас принято, накапливают с помощью госстраха родители к восемнадцатилетию своего чада и которую подросшее дите требует как нечто законное.

Но тогда, на берегу Амура, Борис почувствовал, что оба они — не как отец. И поддакивать ему, значит — врать. А врать неловко, все же армию прошел. Да и какой смысл?

— Нет, отец, мы, наверно, не так. Не так, как ты, — и запнулся, не умея выразить свою мысль.

Отец не понял.

— Ну, конечно, вы будете жить лучше. Зря, что ли, мы с матерью жизнь прожили? Станешь инженером — вот и хорошо будет.

— Да не буду я никаким инженером! — закричал Борис. — Не хочу. Я уехать хочу.

— Как — уехать? — опешил отец.

Борис сразу пожалел, что не сдержался, не ко времени было…  Уставился на него дядька Иван, усмехнулся Кизилов. Но было уже поздно.

— Да, уехать, — упрямо повторил он. — Ты вот почему с матерью когда-то уехал сюда, а мне нельзя? Вам Вадима вполне хватит. — Эх, опять не так сказал, но его уже несло…  — Ему же ничего не надо, он никуда не спешит. Так ведь, Вадька?

— Что ж в том плохого? — спокойно спросил брат.

— Да ничего плохого. Торчи здесь хоть всю жизнь. А я не желаю.

— Подожди, Борис, — прервал отец. — Пойми — мы же ради вас сюда приехали. Чтобы построить все, чтобы вы жили хорошо. Вот и живите…

— Пап, как ты не понимаешь? — с досадой сказал Борис. — Вы же не только ради нас приехали. Вы и ради себя. Вообще, строить новую жизнь, Если б только ради нас, могли бы и не выезжать из родного села.

— Ну да, ну да, — обиделся отец. — А для кого ж строили?

— Для меня, — спокойно отозвался Вадим. — Да и этот дурак помотается по свету и вернется.

— Не вернусь! — запальчиво крикнул Борис и тут же поправился: — Буду, конечно, приезжать…

— Куда денешься, вернешься…

— Ну а ты-то что суешься? — рассердился Борис. — Ты себе место насидел, вот и квохчи на насесте.

— Вон как? Мать, значит, тоже курица? И отец?

— Курица — это ты, а не мать и отец. Они тебе насест сколотили, а не себе, понял?

— Ну ладно. За такой насест любой уцепится. А ты просто дурак. Шел бы на завод, заработки там неплохие, чего еще надо? Ссуду дают, можно дом построить…

— Да поймите, не надо мне всего этого! Я мир хочу увидеть, я ж ничего еще не видел!

— О господи, может, и котомку тебе сшить? Дочитался…  По Руси пойдешь? — засмеялся Вадим.

— Хотя бы и по Руси.

— Ну-ну, давай. Ты еще не знаешь, как жизнь может закрутить. И кому ты тогда будешь нужен со своей котомкой?

Отец молчал. Раньше он, наверно, наорал бы на них. Но теперь рядом с ним сидели два взрослых сына, уже мужики. И спор, на первый взгляд, был никчемушный, даже вроде оба правы. С одной стороны, жить пора основательно, достаточно натерпелся народ. А с другой, — Борис прав: и впрямь было в стремлении уехать в тридцатом году из села что-то большее, чем просто желание найти свое гнездо. И бандюг ловил, и завод строил. В этой противоречивой правоте сыновей отец смутно что-то улавливал. Через неделю, когда Борис завербовался на стройку, он буркнул в час отъезда:

— Может, тебе в самом деле так надо. Ты только приезжай почаще.

Первый раз Борис приехал домой лишь через десять лет. К тому времени он поработал на прокладке северной железнодорожной ветки, заочно окончил стройтехникум, несколько лет строил поселки нового леспромхоза, а потом и остался там же, принял лесопункт. Он бы, может, и тогда не приехал, — все не хватало времени, а тут еще затеяли теплые боксы для ремонта «Камацу». Но пришла телеграмма…

Такую телеграмму — о смерти матери — он уже получал четыре года назад. Но тогда она запоздала почти на месяц: не было у них еще ни отделения связи, ни самой связи — распутица отрезала таежный строительный участок. А теперь вот — отец…  Он добрался на «уазике» за двести километров до центрального поселка леспромхоза, потом на поезде почти сутки пилил до областного центра и только отсюда вылетел в родной город. Успел в последний момент — когда процессия уже выходила из дома…

Неотрывно смотрел на желтое лицо отца с опавшими веками, острый белый нос, синие, до черноты, глазницы, удивленно топорщившиеся кустистые брови. Гроб был неожиданно маленьким, никак не соответствовал живому отцу, каким помнил его Борис, — большому, основательному…  Сухой жар распирал голову. Черная стена из людей давила, все казались здесь лишними.

Грянул гром оркестра, все расступились, подняли гроб с табуреток, и он поплыл от ограды, от дома, от черемух, покрытых бурой осенней ржавчиной, по проулку меж таких же небольших домишек, затем вплыл в проход между стенами унылых пятиэтажек и повернул на широкую улицу, ведущую прямо к проходной завода. Оркестр грохотал невыносимо, народу слишком, много, нескончаемо длинной была вереница автобусов, сопровождавшая катафалк…

На кладбище, пока выравнивали песчаный холмик, устанавливали красный железный памятник со звездой, Борис стоял у могилы матери, ухоженной, с небольшим обелиском. В голове гудело, тело охватывало сухим жаром…

Дома он слег. А через неделю, когда почувствовал себя здоровым, перед обедом заскочил Вадим.

— Пойдем, покажу кое-что, — заторопил он, как всегда деловитый.

Вышли из дома. За воротами попыхивал КамАЗ.

— Глянь в кузов, — небрежно сказал Вадим.

Но и так было видно. Аляповатое сооружение из белого мрамора возвышалось своими башенками, колоннами, двумя шпилями над бортом кузова…

— Зачем это? — вырвалось у Бориса.

— Дурень, завтра же девять дней, а сейчас поедем с мужиками, установим. Что ж, наш батя не заслужил? Поедем, я тебе покажу, как некоторые своих родных хоронят. А чем мы хуже других?

Только теперь Борис понял, что и гром оркестра, и масса народу, и поминки в ресторане — все это был не бред больного сознания, а вполне реальная активность его родного брата.

Уехал он в тот раз (хоть и поругался с Вадимом по поводу всей этой неуместной пышности), подумав, что причиной тому, может, — бескультурье жизни поселка в нелегкие годы, когда они с братом подрастали. Вспомнил, как сам увлеченно играл сотнями пробок от бутылок, продумывая грандиозные сражения, а брат слонялся из угла в угол, щипал Бориса или ломал все его хитроумные сооружения. Заставить его сесть за книгу никто не мог. Борису неинтересно было с ним говорить, когда стали старше…

«Чего ты хочешь? — говорил себе Борис Петрович, возясь вечерами со своим первенцем, двухлетним Вовкой. — Откуда ж всем набраться высоких устремлений в той жизни, когда и кино-то два раза в неделю, и ни телевизора тебе, ни театра… »

На этих мыслях Борис Петрович и успокоился. Но когда он через три года смог выбраться из тайги, Вадим привез его из аэропорта уже на собственных «Жигулях». Жил он теперь в просторной трехкомнатной квартире в экспериментальном доме. Обои, ниши, и не прихожая, а холл, не балкон, а лоджия…  Впрочем, и балкон был. И дом не в заводском поселке, а в центре. И жили в соседних квартирах люди, заметные в городе, чем брат гордился. Работал Вадим прорабом в крупном стройуправлении, на сооружении жилья. То есть, в организации, где план выполнялся за счет хаоса. Он и Бориса звал вернуться насовсем. Обещал помочь с квартирой и с местом в спокойной стройконторе, где непонятно почему платили колесные и командировочные, хотя отлучаться приходилось не дальше окраины города. «Пожалей семью, выбирайся из тайги!».

Борис Петрович и в самом деле иногда подумывал, не вернуться ли в родные места. Но такие моменты бывали недолгими, так как дел было невпроворот, а без него, он считал, все остановится. Леспромхозовские дела — не одно только производство.

Вот как-то заявился к нему в контору председатель поссовета:

— Давай-ка, Борис Петрович, командировку. За комбикормами съезжу.

Он тогда удивился, так как считал предпоссовета мужиком разумным, даже осторожным:

— Не жирно ли, для своей свиньи по командировкам ездить? Ты, Михалыч, не забывай, — мы в лесу живем, здесь каждого видно.

— Так я же не для одного себя. Про людей думать нужно. Я с размахом, сразу тонн сто-двести брать буду. И коровьего комбикорма закажу. Да и телок хороших присмотрю, чтоб на полпоселка хватило. А ты, Борис Петрович, добудь пока еще одну рубилку, я колхозу, куда заеду, пообещаю хвойной муки. И еще, если дашь, пообещаю подкинуть пиломатериалу. Не бойся, лимит на лес выбью в облисполкоме. Пришла, Борис Петрович, по нашему ведомству бумага — надо и личные подсобные хозяйства укреплять, не только общие.

Задумался тогда над этой проблемой Борис Петрович, хоть не очень-то вдохновился бодрым тоном предпоссовета. С одной стороны, понимал, что лишь на орсовском снабжении сыт не будешь, начались перебои с мясом и колбасой, а про молоко стали только вспоминать. Потому и он сам, и многие другие держали по хрюшке с подсвинками — на остатках со своего стола. Но с другой…  Иметь еще и корову — всякий ли решится? В лесу-то на сено не разгонишься, с иного ручья на себе надо траву волочить за километры. А мари, где травы много, от поселка далеко, да и вывезти сено можно лишь зимой по замерзшему болоту, причем на леспромхозовской технике. Раскачаешь ли молодые семьи, на такой труд, если еще их отцы стали от него отвыкать? Комбикорма, конечно, хорошо, но без сена никуда…  А без молока куда? Кое-кто из стариков, правда, держал коров, потому что давно, когда лесопункт еще строился, позанимали ближние к поселку поляны, заготавливают сено. А теперь за литр молока по рублю дерут, и ничего им не скажи, всего-то три-четыре коровы на поселок, а детишек — полная восьмилетка и детский сад.

Потому-то, когда предпоссовета вернулся с добрыми вестями, на общем рабочем собрании и решили отдать телок не только тому, кто захочет держать их в своем дворе, но и строить общий коровник, голов на пятнадцать. А на заготовках кормов — помочь техникой, зимой с марей возить сено общим транспортом для всех. Ввели отработки, чтобы по-честному все было. Даже поле на пятнадцать гектаров распахали — под овес и кормовую картошку.

Года через три у половины поселка во дворах появились коровы и свиньи. И это было хорошо, — зажили с мясом и молоком. Только ведь и другое появилось. Стали потаскивать отходы из столовой лесопункта, хотя должны были их возить только в общий свинарник. В некоторых дворах замычало, захрюкало и даже заблеяло очень уж мощно и многоголосо. Кое-кому не только в клуб, но и к телевизору некогда стало. Какие уж там книги и музыка! Хорошо еще, что до города ближайшего сотни километров, негде сбывать излишки, а то ведь и основную работу бы побросали, как это делают те, что живут со своего хозяйства рядом с промышленными центрами. Нет, не был Борис Петрович против коровы в каждом дворе, но и теперь, представься ему такая возможность, избавил бы своих родителей от такого труда. Слишком тяжек он был, от живота и для живота! А кроме того — судя по брату и многим другим, — он теперь понимал, что не такой уж большой шаг между необходимой и неоглядной потребностями. Маленький такой, поворот, щелчок — и все. А там уж — помогай обстоятельства!

… Когда прошло девять дней и он собрался уезжать, — пора было возвращаться домой, в свой лесной поселок, — Вадим дал ему пачку денег.

— Зачем? — Опросил Борис. — Нам своих хватает.

— А это и есть ваши. Дом-то я продал, это твоя часть.

Борис Петрович нахмурился. Он вспомнил, что Вадим, и правда, писал о продаже дома, но подумал тогда, что деньги Вадим поделил между сестрами.

— Ты же, наверно, издержался на памятник, такое не меньше тысячи стоит.

— Это не твоя забота, — усмехнулся Вадим. — Деньги — мусор. Давай жить так, как хотим. Ты глянь, как наш управляющий трестом живет — и не боится, весь на виду. А думаешь, он умнее нас? Как бы не так.

— А о детях своих ты подумал? — вырвалось у Бориса Петровича. Детей у Вадима было двое — мальчик и девочка, уже старшеклассники.

— О детях? А что дети? Им ни в чем не отказывай, тогда они тебя любить будут.

Борис промолчал. Согласиться с братом он не мог, но и спорить не стал, — подрастерял за эти годы многое от юношеского своего пыла, потребности спорить, отстаивая свое в разговорах. Не так все это просто…

Вот и в лес повадились всякие: и свои, из сельских районов, и чужие, — в основном южане. И все вроде законно — с бумагами-печатями, с разрешениями. Даже со своей заготовительной техникой, — правда, еще довоенных времен. Выбьют себе деляны, и тут уж не зевай: чуть что — и на леспромхозовскую залезут, будут валить все подряд. Хотя лиственницу стараются не брать, обрабатывать ее тяжело, это не сосна, у которой древесина как сдобная булка. Свалят сосну — и тотчас вывозят. Хватишься, выпишешь им штраф, а они только смеются, хоть и платят втридорога. Им на рубли плевать, они с того, что вывезли, в десять раз больше возьмут. Лес в том же Казахстане ой как нужен. Один казах даже заплакал, когда первый раз увидел несколько штабелей погнивших хлыстов у лесовозной зимней трассы. Борису Петровичу это чувства знакомо…  Бывало, все старался урвать пару дней, посылал челюстной погрузчик и лесовозы, чтобы собрать эти хлысты. Не дай бог какой-нибудь шальной корреспондент залетит в их глухомань, а потом распишет про «безобразия». Следом, конечно, звонят из объединения, выговаривают. Но эти-то уже помягче, — знают, что почем.

Почем-то вот что. Как только зима навалится, так ни водителям лесовозов, ни операторам «челюстников» продыху нет. Сезон такой. Смена — по двенадцать часов. Люди и техника — все расписано. Трасса в лес, с нижних до верхних складов, — в сотню километров. А эти брошенные штабеля — три или четыре на всю трассу. Пока тихоходный «челюстник» подгонишь, сорвав со смены, да пару лесовозов с трассы снимешь, — наверняка кубов двести-триста основной вывозки потеряешь. А солярки сколько впустую сожжешь? Так что же выгодней? Потом наступит весна, грязь, зимники в болото уходят. А за лето брошенные хлысты в мари начнут гнить или посохнут, жучок их съест. Жалко? Все жалко. И всех жалко. Но что делать-то?

Казах тот говорит: продай эти штабеля. Кто — продай? Лесопункт? Государство — да, но не лесопункт: не положено. Уступил бы, если бы своя воля. Тот бы и время потратил, и деньги, и солярку, но лес бы спас, в дело пустил. Но как продать, если нет такого права?

Пришел казах через два дня, уже более спокойный. Видно, стал привыкать. К тому времени им деляну определили, они стали готовить технику к перегонке, все же сто десять километров. Деляна, конечно, не из лучших, пятьдесят кубометров на гектар и на склоне. Ну так что же, лесопункту тоже план делать надо, мог ли он лучшее уступить? Только и посочувствовал Борис Петрович просителю, когда тот стал доказывать очевидное. А потом, чуть позже, даже не устроил скандала, когда казах стал совать ему деньги, чтобы Борис Петрович «сделал» деляну получше. Привык уже к подобному и научился разбираться, когда человек сует деньги от отчаяния, а когда выгоду ищет.

Когда ходил в прорабах, — тоже хватало просителей. Тогда Борис Петрович понял, что только в кино остались прорабы, которые хватали этих просителей за шиворот и выбрасывали в окно. Сам он силу не применял, милицию в засаду не усаживал, просто прощался и кивал на дверь. Но ни разу не пошел на сделку, хоть и видел, как быстро обесценивается эта категория взаимоотношений, как все стало доступно.

Правда, был один раз соблазн…  Беспроигрышный вариант — бесхозная, неучтенная керамическая плитка, то да се — наследство от предшественника, который уже дела сдал, все списал, чист как слеза и уехал в неизвестном направлении. Наследство в дальнем углу кладовой, никто, кроме Бориса Петровича, о нем не знает, кладовщика нет, еще раньше уволился. Даже если и всплывет где-то в бумагах, — поди докажи, он же ничего не принимал, нигде не расписывался. А тут еще и кладовую вместе с караваном бытовок перетащили на новый объект. Вроде как подарок судьбы, запас на что-то, что впереди светит, база для подъема. Пусти все это в оборот, обзаведись клиентурой, укрепи связи — вот тебе и рост, и предсказуемые возможности. Три месяца не трогал наследства Борис Петрович, тогда еще совсем юный прораб. А потом все это пустил в дало: распределил между бригадами отделочников. И облегченно вздохнул.

Была у Бориса Петровича еще одна поездка домой, за три года до этой, последней. Вдруг очень захотелось побывать в старом доме. И с Вадимом необходимо было поговорить: судя по письмам, его дела шли в гору, он стал не в меру хвастлив.

С собой Борис Петрович взял жену и детей, хоть и не хотелось ему этого. Как раз за год до поездки он уже отпускал их к брату летом, после чего жена стала придирчивой: то в доме не так, планировка плохая, то жизнь в поселке скучная, то детям хорошее образование нужно, а младшему — и музыкальное: любит петь, получается. Короче, второй фронт открылся.

Время для поездки было удобное: конец июля, на заготовках леса почти тишина, одна бригада отрабатывает ближние деляны, остальные готовят технику к зимнему сезону или заняты на переработке древесины. Ребята, которых он послал учиться работать на новых лесоповалочных машинах, вернутся через месяц, тогда и первые две машины должны подойти. Дома картошка окучена, помидоры только в рост пошли. Пацанам в школу не скоро, жена в своем отделении связи подписку успеет оформить, в августе только ведомственная. Поехали…

Встреча была шикарная. «Жигули» сверкали, будто новые (так оно и оказалось, поменял). Машину, кстати, разглядел еще сверху, из самолета, Вовка, — закричал на весь салон:

— А вон дяди-Вадина машина!

Вадим вел машину из аэропорта на большой скорости, небрежно придерживая руль одной рукой. Он и сидел развалясь, для видимости перекинув ремень безопасности через плечо.

— Мог бы и потише, — проворчал Борис Петрович.

— Боренька, дорогой, не поспеешь — получишь шиш, — и рассмеялся. — Люблю эту трассу. Опасная, как настоящая жизнь. Машины туда-сюда, а в машинах люди, разные люди, что выкинут в последний момент — неизвестно. Но все хотят куда-то лететь или встречают. Вот как мы с тобой. Потому и тесно, потому и опасно. Но летать надо — кто вперед, кто успеет…

Борис Петрович чувствовал новое в брате, в этом его философствовании.

— Мне уже пятый десяток пошел, тебе тоже скоро, а о чем ты доложишь там богу или дьяволу, когда придет черед? Нет, дорогой, если я сейчас не увеличу скорость, потом перед самим собой будет стыдно. Не про меня писано вести серую жизнь…

Заехали на дачу. В теплице Вадим набрал помидоров и огурцов, сказав:

— Вот это там, на рынке, полтинник, а то и рупь штучка. Город не маленький, витаминчиков жаждет, почему же не дать? Но сегодня витаминчики будут хрумкать мои племяши — за бесплатно. Они на Севере живут, им полезно…

Через день Борис Петрович поехал в старый поселок. Поселок раздражал его своей неухоженностью, неприбранными улицами, особенно главной, начинавшейся от проходной завода. И домов вроде понастроено много, даже девятиэтажки появились, а все равно неуютно как-то. Словно жили здесь временно, хотя на самом деле это не так. Тут остались многие из одноклассников Бориса Петровича, но с ними встречаться не хотелось. Опять слушать жалобы на плохое снабжение, перебои с автобусами, недоброту людей, частые болезни, некачественную колбасу?.. О заводских делах уже не говорили — тема, казалось, исчерпана до дна, дальше уж некуда, начиная с необоснованных планов. От всего этого становилось обидно, хотелось крикнуть: «Да как же это, люди вы мои дорогие?! О чем говорим? О чем молчим?» Он шел в свой старый дом посмотреть на комнаты, огород, баньку. Если, конечно, новые хозяева разрешат.

Прошел от остановки между серыми пятиэтажками, по проулку среди одноэтажных домишек и подошел к дому, скрытому густыми черемухами и разросшимся малинником. Две черемухи, что росли против его окна, наполовину были окутаны белой кисеей паутины. Калитка была все та же, только уж изрядно разболтанная. Борис Петрович, не входя во двор, крикнул:

— Хозяева!

Подождал, повторил. Но никто не отозвался. Видимо, хозяева были во дворе, и Борис Петрович прошел к крыльцу. Сразу отметил, что веранда вверху отошла от стены дома, а у крыльца — отколовшаяся доска, на входной двери синяя краска облупилась, красилось еще в его бытность. Над дверью был легкий навес, одна подпорка которого болталась, отчего навес перекосился и напоминал козырек небрежно надвинутой кепчонки. Видимо, новые хозяева мелочами быта не интересовались.

Борис Петрович не решился открыть дверь и по тротуарчику прошел за веранду. И тут остановился, пораженный. На месте баньки вдоль бокового забора огорода тянулся добротный сарай из свежих досок, а основной сарай, что стоял к бывшей баньке буквой «Г», весь был сплошь облеплен пристройками. Борис Петрович подошел ближе. В сараи вели три двери, а вдоль них забор отхватывал довольно большой кусок огорода. Вся земля на этой площадке была изрыта, от небольшой калитки вправо и влево вдоль забора тянулись замызганные и обкусанные корыта. Их можно было наполнять и не заходя за калитку, из огорода. Шесть хрюшек, уже крупных, валялись тут же, за загородкой, и, почуяв чужого, лениво и сыто похрюкали, даже не приподняв морды. Донеслось хрюканье и из сараев.

Борису Петровичу показалось, что он попал на ферму, что сейчас из дома выйдет управляющий и угрожающе спросит у него, что он тут делает, в общественном животноводстве…  Но никто из дома не выходил, и Борис Петрович рискнул идти дальше. На веранде постучал в дверь, прислушался. Донесся слабый голос. Борис Петрович вошел. Сразу попал в густые запахи, какие бывают только в посудомоечной огромной столовой, где не особенно заботятся о чистоте и проветривании. Слева на полу стояло несколько больших баков и, наверно, с десяток ведер, большей частью пустых. Справа на печи — тоже большие баки, в них что-то булькало, и именно оттуда вырывался тот самый запах. Здесь была оглушающая жара и густо жужжали мухи. Борис Петрович откинул серую, тяжелую от грязи двухслойную марлю и прошел в следующую комнату.

Тут он опять, но уже отчетливо, услышал тот же голос:

— Вы кто, зачем пришли?

Перед Борисом Петровичем, буравя его подозрительным и одновременно испуганным взглядом, стояла старушка. Небольшая такая старушка, крепенькая, в зеленом платочке, подвязанном под подбородком, в зеленом же комбинезончике, слегка полинялом, застиранном, но аккуратном, перетянутом в талии пояском.

— Лида, хто там, не хозяин пришел? — раздался из другой комнаты, дребезжащий, явно старческий голос.

— Не бойся, не он, — бросила старушка, пристально разглядывая гостя.

— Понимаете, эээ…  — растерянно протянул Борис Петрович, — я только посмотреть. Жил я здесь когда-то…  давно.

Подозрительности во взгляде старушки поубавилось.

— Чего ж тут смотреть? Была хата ваша, стала наша. — Но с места она сдвинулась, освобождая дорогу, ушла в соседнюю комнату. Уже оттуда для чего-то уточнила: — Племянник наш дом-то купил, а мы его тетки…

Борис Петрович осмотрелся. И здесь все больше было похоже на склад, чем на жилье. В углу — мешки, один из них развязанный — там видны были сухари, обломки хлебных буханок. В стороне картонные ящики из-под импортных консервов, тоже чем-то набитые. А слева…  слева от входа старый шкаф, тот самый шкаф, который стоял у них уже в первые годы жизни Бориса Петровича. Он перекочевал в этот дом вместе с семьей из квартиры в засыпном двухэтажном доме еще тридцать лет назад, уже здесь сменил фанерные вставки в дверцах на рифленые стекла и служил для хранения посуды, крупы, специй.

«Что ж ты, братец, мог бы хоть шкаф вывезти отсюда», — с досадой подумал Борис Петрович, все больше мрачнея оттого, что именно в этом доме, доме его родителей, разместилось все это свинство.

— Зря собаку-то отцепила, — донеслось из соседней комнаты, и Борис Петрович разозлился. Уже не таясь, громко стуча каблуками, вошел туда и остолбенел.

Все здесь осталось так, как при отце с матерью. И трюмо в углу, и горка со стеклянной посудой, и швейная машинка, и даже телевизор тот же, «Рекорд-64». Даже дорожки лоскутные, даже занавески на окнах с оборками понизу те же. Только в старом отцовском кресле сидел не отец, а встретившая его старушка Лида, а на старом диване лежала еще одна старуха — оплывшая, повязанная, будто в стужу, хотя за окном жарил июль, теплым пуховым платком. Она укоризненно смотрела на сожительницу и говорила дребезжащим голосом:

— Ну пусть человек посмотрит, разве жалко? А собачке гулять надо, она и так злая стала, на цепи-то…

— Добренькая?.. — будто не замечая Бориса Петровича, набросилась на нее Лида. — Тебе вот хозяин задаст. Он и так тебя выгонять собрался, а теперь и разговаривать не станет. Так тебе и надо, вернешься в богадельню, быстрей там сдохнешь…

— Ну зачем ты так, Лида, зачем ты такая злая? — Старуха беззвучно заплакала.

Неожиданно всхлипнула и Лида:

— Дура, я ж и для тебя стараюсь, — жалобно сказала она. — Куда мне-то деваться, если он тебя выгонит? Я ж этих твоих хрюшек боюсь, он как это поймет, так и меня погонит…

Теперь плакали обе, и Борис Петрович растерялся. Слишком много было загадок. Хотя он и не придал этому сразу особого значения, но заметил и провод, и цепь на нем, и собачью будку. А густо разросшийся вдоль всего забора малинник? И эта мебель в доме, целиком из его прошлого?..

Уже не обращая внимания на старух, он прошел к горке и выдвинул левый ящик. Так и есть…  Взял в руки стопку писем, стал перебирать. Его письма из армии, из леспромхоза, письма Вадима, сестер, письма родственников из Сибири…  А в ящике — фотографии, старые документы.

— Ой, зачем вы трогаете? — пискнуло из кресла. — Сейчас хозяин приедет, ругаться будет.

— А вы-то кто? — резко обернулся Вадим Петрович.

Толстая старуха беззвучно плакала, не в силах вымолвить ни слова.

— Не надо на нас кричать! — Лида вытянулась во весь свой росток, и голос ее стал тверд. — Да вы знаете, на кого вы кричите? У Маши орден Трудовой Славы есть, свинаркой в совхозе была. А я заслуженный педагог, меня дети любили, любили…  — и осеклась, всхлипнула.

— Как же вы здесь оказались? — глухим голосом спросил Борис Петрович.

— А вот попадете в дом для престарелых, тогда и посмотрим. За все будете цепляться, чтоб не видеть, как вокруг все медленно умирают. И никто к вам не будет ходить…

Стукнула входная дверь, и тотчас раздался веселый голос:

— Эй, одуванчики! Где вы? Встречайте, я вам и нашим деткам гостинчиков привез. — И что-то тяжело грохнулось о пол.

— Ой, хозяин!.. — приподнялась с дивана Марья.

— Ну и мухоты развели! А собачку зачем отцепили? — Все так же бодр был очень знакомый голос, но и тревога в нем прорезалась. Что-то он там передвигал в кухоньке за грязным марлевым пологом, а тут затих, вероятно, прислушивался. — Что вы там, поумирали, что ли?

Борис Петрович сорвал занавеску, сгреб письма, фотографии, остальные бумаги из ящика, связал углы занавески. На пороге кухни они столкнулись.

— Борька?! Ты что тут делаешь?

— Ну и сволочь ты! — сказал Борис Петрович негромко и оттолкнул брата с дороги.

Тот попятился и осел на мешки, чем-то набитые. Борис Петрович хлопнул дверью, калиткой, проходя мимо ядовито-зеленых «Жигулей», даванул на крышку багажника, в котором стояли большие солдатские термосы, еще один мешок, и быстро зашагал к автобусной остановке.

В этот, последний раз Борис Петрович поехал к брату один, и снова по тревожной телеграмме. Из нее выходило, что у Вадима плохо со здоровьем. Хоть последнее время и не отвечал Борис Петрович на письма брата — телеграмма поколебала его.

Брат действительно лежал в постели и вышел открывать дверь в халате. Но тут же переоделся, стал готовить на стол. Постепенно походка его становилась быстрой, иногда он появлялся в зале, где на диване сидел Борис Петрович, присаживался, тут же вскакивал, доставал тарелки, ставил на стол, бросал это занятие, убегал на кухню и вновь появлялся, что-то при этом безостановочно говоря и обрывая себя на полуфразе. И это мельтешенье небольшой синей фигурки среди стен, отделанных под кирпич, — мрачных и массивных — вселяло тревогу. Будто метало синюю льдинку, било о темные скалы, затирало.

— Да перестань ты бегать! — не выдержал Борис Петрович. — Куда детей и жену дел?

— Ее я к теще отправил, пусть поревет там, — донесся глухой голос Вадима, кажется, из ванной. Потом звонче, с дребезжаньем посуды, из кухни, с яростью: — А деток…  к чертям собачьим! — Через секунду он влетел в зал. — Как отцу тяжко стало, так кто куда. Выросли: «Мы — сами по себе, а вы — как хотите!» Вот вам, ешьте на здоровье, дорогие родители!

— Сядь ты наконец да расскажи толком, что случилось-то?

— А ты ягненочек, да? Не понимаешь, что вокруг происходит, да?

— Ты вот о чем…  Что — зацепило?

— А если бы и зацепило, — ты рад бы, да? Успокойся, я во всех их делах мелкой сошкой был, меня особо не допускали. Так что обошлось, по мелочам затронули. Ну, работу поменять предложили, штрафы всякие. А вот управляющий наш-то, главный инженер, секретарь парткома — ууу…  И еще многие загремели, а ведь какие мужики были! А как Сергей Панкратьевич на планерках говорил, знал бы ты, — трибун! И верили ему, даже забывал, какой он на самом деле есть. — Помолчал, присел на диван и полушепотом спросил: — Неужели это серьезно, брат? И надолго? Тогда, значит, я не понял вовремя.

— Ты зачем меня вызвал? — спросил Борис Петрович.

— Да как же, ты ж у меня единственный. Что там сестры, это бабы, они не поймут. А за кого ж нам держаться в такое время, когда каждый по себе? Нам вместе надо быть, тогда не пропадем. Я вот подумал, эти все мужики, ну, которых взяли…  они же вернутся. Неужто другими станут? Да им по сорок, пятьдесят — с чего бы им меняться? Свое отбухают — а дальше?

— Вадим, если у тебя все в порядке, зачем ты сорвал меня? А может, все же…

— Да что ты, Борька! — подскочил Вадим, обняв брата за плечи. — Ну я так, мало ли что в голову придет, сам понимаешь, состояние такое…  Сейчас обедать будем.

И захлопотал на кухне. Готовить он любил, делал это умело, жена Бориса ему даже завидовала.

— А знаешь, — сказал за обедом Вадим, — наверно, правильно, пора закругляться. В конце концов, действительно: сколько можно? И ты был прав, и отец. Ведь я тебе не говорил…  Он перед смертью, месяца за два, сказал: «Что-то не туда все идет вокруг нас. И ты от меня что-то скрываешь». Я в самом деле кое-что не говорил ему, боялся старика.

Борис вспомнил, что и новая квартира, и автомашина, и богатая обстановка в квартире появились сразу после смерти отца. И эти пышные похороны…

— Мне бы сразу поостеречься, — продолжал Вадим, уже изрядно выпив, — тогда разве кто мог бы сказать что-то плохое обо мне, в рыло тыкать? А теперь…  — Но тут же встрепенулся: — Зато какое у меня хозяйство, и ни под какую статью не подведешь. И зря ты меня тогда…  Ну, извини, соврал, я хотел как лучше, и тебе же посылки отправлял, жене твоей, детям…  Прости, не буду…  Возвращайся сюда, будем вместе хозяйство вести. Знаешь, сколь у меня хрюшек? Восемь. Да поросят десятка полтора. Завтра поедем — увидишь. И бабки мои живы, правда, уже другие, но ведь им хорошо, всё же не в богадельне, при деле живут. Я их не обижаю, тут все законно. А на бойне у меня все договорено, в любой момент живым весом завезем — примут за милую душу. И с кормами нет проблем, в столовой свои люди. Выполняю программу…  продовольственную, все законно, всем хорошо.

В тот вечер Борис Петрович долго не мог уснуть. Вспоминалось детство, мать, отец — весь мир их небольшого поселка, постепенно становившегося пригородом крупного промышленного центра. Думал все о том же: почему они с братом такие разные? Вадим — таким, какой он теперь, — сложился почти сразу, еще в юности. И значит, его теперешний образ жизни — это не падение, как принято говорить: мол, покатился по наклонной. Что ж, выходит, гены виноваты, воспитанием ничего не сделаешь? Или надо себя постоянно в узде держать?

Ловких вокруг развелось, это верно…  Однажды он ночевал в леспромхозовской заежке, приехал на совещание. Были там два инженера из объединения, назавтра собирались они к нему на лесопункт, все к тому же злополучному слешару — новой разделочной установке, испытавшей уже серию неудачных запусков. Привез этих инженеров один из замов генерального директора, молодой, но быстро выдвигавшийся. О нем говорили всякое. Была там еще куча народу, прибывшего по делам.

Вечером общий ужин организовали. Распоряжался круглый веселый южанин с узкими глазами — Марэк. Он бегал вокруг длинного стола, говорил длинные тосты, приносил горячую картошку, резал мерзлое сало, знакомился с каждым, строгал мороженную кабарожью печенку, обильно посыпая ее луком и перцем, поливая уксусом. Молодой начальник хохотал, хлопал Бориса Петровича по плечу, говоря:

— Вот, таких нам надо, побольше таких, тогда в Москве уважать будут…

Марэк подсел к Борису Петровичу, вынул из кармана небольшой, с ноготь, темный комочек.

— Знаешь, что это? Это — мумиё! — провозгласил он торжественно и стал перечислять многочисленные достоинства горного лекарства, называя имена известных людей, якобы спасенных им от преждевременной кончины.

— Приеду в гости. Примешь? В знак нашей дружбы — возьми мумиё, запиши адрес: понадобится — еще пришлю. Возьми, возьми, нехорошо отказывать — обидишь.

Борис Петрович не взял этот серо-черный комочек, хотя желание было, — привлекали такие вот странные, не объясненные толком наукой вещи и явления. Не взял, потому что понимал: за этим последует просьба и, скорее всего, незаконная. Потом узнал: Марэк добился-таки своего в другом лесопункте. Ввязываться в это дело Борис Петрович не стал, посчитал, что себе дороже, что давно уже не так все идет, протестовать бесполезно. Затянуло этот эпизод тиной будничных забот. А теперь вот всплыло, вспомнилось в подробностях. Стали и другие мелочи всплывать.

Было же еще всякое, было…  Дома-то какие строили для лесорубов? По временной схеме. Коробка стояла на угловых цементных блоках, цоколь просто обшивали досками. Под полом, значит, пустота, сквозняки. Внутри коробки, в центре, сажали печь, а от нее на три стороны ставили перегородки. Вроде и кухня, и три комнаты. А на самом деле — перегородки от пола и потолка отделяли щели в ладонь-две. Такой проект…  Какая-то умная голова решила: мол, все равно у лесорубов жизнь кочевая, материалы экономить нужно. В результате зимой спасались только тем, что за ночь три-четыре раза подбрасывали дров в печь, благо хоть в лесу живем. Некоторые, похозяйственнее, сами доводили дом до ума. Но ведь многих и в самом деле кочевниками заставили стать, искать легкой жизни. Вон их сколько из леспромхоза в леспромхоз перебирается — все им кажется, что там больше платят, где их нет.

Конечно, Борис Петрович об этом знал прекрасно. Даже старался кое-что исправить, — к примеру, цоколи домиков двойным слоем досок обшивал, перегородки опускал до пола и поднимал до потолка. За такую самостоятельность попадало, но он с этим не считался. Люди хотели жить долго и основательно. Семьи росли. Большое кочевье шестидесятых закончилось, вроде как передышка наступила. Тогда и о комплексном использовании древесины стали думать, о переработке отходов на месте. И даже о соединении сил лесоразработок и лесовосстановления. Между прочим, Борис Петрович с местным лесничеством тогда кое-что начал делать, хоть и ведомства разные. Конечно, тайком от обоюдного начальства, — не хотелось лишний раз по шее получить. Так что начинал то, о чем до сих пор спорят и конца-краю этим спорам не видно. Делать надо, а не трепаться…

Но о том ли ты, Борис Петрович? Не уходишь ли ты в сторону, лишь бы не затронуть неприятную историю? Хочешь выглядеть деятельным, только благородно поступающим? Чтобы проще было Вадима судить, так что ли? А сам для других все же времянки строил. А себе? Себе — цоколь ленточный, монолит из цемента. Краски — втрое больше. И леса всякого. И пристройки всякие, вплоть до гаража, хотя тогда было не положено…  А чем успокаивал себя? Все тем же, в духе недавнего времени. Мол, сгораю на работе, пусть хоть семья поживет в покое. Мол, так все начальство делает, вон даже первому секретарю райкома, когда перевели его в другой район, за три сотни километров перетащили баньку, к которой он привык. А еще тем себя успокаивал, старался погасить смутную тревогу, что ежегодно планировал организовать в лесопункте стройучасток, все дома переделать основательно. Только откуда в поселке лишние руки? Нашел двух плотников, но тем времени хватало едва на текущий ремонт. Один из них так и сказал:

— Эх, Петрович, что с самого начала без крепкого корня, то так весь свой век и промается. Я пожил в бараках, наслушался обещаний насчет богатого будущего. А бараки так и остались. Нет уж, если взялся строить, строй навек, а пришла пора ломать — не жалей…

Потом Борис Петрович заметил, что реже стали к нему заходить друзья, с которыми строил лесопункт и которые по его же примеру перешли на новое производство. За суетой не придавал этому значения, пока Сергей, водитель его «уазика», не сказал однажды, причем уважительно:

— Правильно живете, Борис Петрович. Начальство и должно так жить, чтобы авторитет иметь.

Насторожиться бы ему в тот момент, а он просто оборвал Сергея, сказав, что нехорошо завидовать начальству, у которого круглые сутки в голове забота — план, план и еще раз план. Зачем он такую дурость сказал насчет плана? Не пытался ли этим прикрыться от самого себя — другого, которому давно уже видно, что Борис Петрович перестал сопротивляться какой-то тайной лжи и теперь лишь плывет по течению, не выстояв, растеряв что-то главное от молодых лет…

… Долго не мог уснуть Борис Петрович, а когда забылся, наконец, навалился на него кошмар…  Посреди белоснежной операционной на белом столе под белым покрывалом лежит тело — только голова видна. К ней со всех сторон склоняются люди в белых халатах и масках. И вот в уши, прямо в белесую макушку, вонзились узкие блестящие лезвия.

«Не надо! — закричал Борис и рванулся к столу. — Не надо, это же мой брат!»

Но в операционной никто не дрогнул, все продолжали свое дело. Кто-то похлопал его по плечу и прогудел: «Успокойтесь, ничего страшного. Мы извлечем деформированный ген, вставим нормальный. Только и всего».

«Кто дал вам право резать живого человека?» — хотел крикнуть Борис, но тот же голос продолжал: «Ваш брат из тех, кто меняет лишь форму, в зависимости от обстоятельств. Теперь он станет откармливать больше свиней или еще что-нибудь выдумает. Иначе не может, иначе он не будет самим собой…  Хотя, если вы возражаете, мы можем остановить операцию, еще не поздно. Но прежде подумайте хорошенько. Возразив, вы вступаете в тот же круг: будете мучиться, страдать, так как ваш брат по-прежнему станет причинять вам боль. И не только вам, всему обществу. Ну, как?..»

«Возражаю, — тихо и твердо сказал Борис. — Эдак вы любого человека занесете в ненадежные».

«Хм… » — вроде бы с осуждением отозвался голос…

Видение стало таять, пока не сменилось спокойным сном.

… Утром Вадим разбудил Бориса Петровича, успев, видно, похмелиться. А к обеду опять был изрядно навеселе и говорил:

— Ты не думай, не думай, что я начну пить. Я не из таких, просто момент такой. Это дурье только спивается. А я приду в себя — возьмусь, вот увидишь, возьмусь за дело. Ты только переезжай ко мне, квартиру кооперативную тебе купим, будем клубнику разводить, свиней. Ты приезжай!

Все начиналось по новому кругу…

К вечеру, уложив брата спать, он уехал в аэропорт.

… Борис Петрович несколько раз сжал и разжал пальцы левой руки, пытаясь разогнать неприятную немоту. Глянул в иллюминатор. Красная полоса уже едва тлела, смывая границу между сферами небесной и земной. Он стал прикидывать, к кому из знакомых в областном центре можно попроситься переночевать: поезд только завтра, после обеда. А через сутки придется в конторе леспромхоза выпрашивать машину, чтобы добраться до своего лесопункта. Как там со слешаром? Все-таки установка сложная…

Он почувствовал, что за спиной кто-то стоит, и оторвался от иллюминатора. Стюардесса — высокая и оттого немного нескладная в синей затянутой форме, — протягивала ему коричневый стаканчик. Борис Петрович хотел поблагодарить, но в этот момент грозовой раскат ударил так близко, что самолет резко качнуло вбок. Стаканчик упал, рассыпая веером брызги. Борис Петрович неловко подхватил девушку, успев заметить ее посеревшее лицо, зажмуренные глаза.

Мелькнуло видением: ночь, палатка, хлещет ливень, рассеивая сквозь парусину брызги, они с братом прижимаются друг к другу, чтобы было теплее.

Борис Петрович смочил лоб девушки минеральной водой, которую собрал со своей куртки, и сразу почувствовал, как под его ладонью затрепетали веки.

— Спасибо…  — едва слышно сказала она.

— Ничего, ничего, — улыбнулся ей изрядно полысевший человек в кожанке, кого-то сейчас ей сильно, напоминавший. — Скоро уже прилетим. А там опять за дела…

ДОМ

Ночью Генка проснулся от скрипа половиц. В дом кто-то ввалился. Ходил по комнатам, о чем-то громко говорил, похоже, сам с собой. Там, внизу, конечно, было сыро, сквозь разбитые окна шныряли сквозняки. По крыше бесконечно бил ливень.

«Что за бродягу принесло? Не догадался бы сюда полезть», — подумал Генка, вслушиваясь. На чердаке было сухо, тянуло теплом от большого железного листа, на котором еще вспыхивали и гасли угольки. Внизу вроде притихло, и Генка задремал, сломленный тяжкой дневной усталостью, ноющей болью в руках и плечах. Но вскоре очнулся, так как гость опять заворочался, ходил по комнатам, чиркал спичками. Замерз, видно, вконец. Как бы сдуру дом не подпалил…  Генка решил окликнуть незнакомца, позвать его на чердак, здесь и сено было, и большой кусок брезента. Но тут же ему стало страшно, и он нащупал в изголовье охотничий топорик. Кто его знает, кто это, зачем занесло его среди ночи в эти глухие места, почти взятые в кольцо амурскими протоками? Тем более теперь, когда вода поднялась от августовских дождей и рыбаки не рискуют особенно удаляться от окраины города.

Снизу раздался громкий треск, будто выламывали половицу, затем громкое пение. Басистый голос орал: «Барабан был плох, барабанщик сдох… » Так и до пожара недолго. Генка разгреб сено, добрался до досок и постучал кулаком в перекрытие. Внизу все стихло, затем донесся дрогнувший голос:

— Эй, кто там?

— Залазь сюда, — стараясь сделать голос погрубее, позвал Генка.

— А ты кто?.. А, да ладно, чего терять. Где лестница?

— В торце, где ж ей быть?

Через минуту, пыхтя, вдавливая в чердачный проем холод, следом за большим рюкзаком влез незнакомец, заслоняясь рукой от мечущегося света костра, в который Генка подбросил щепок и пару поленьев.

— Да тут Ташкент! — воскликнул гость, плотно прикрыв дверцу. — Ух и околел я, думал, — все, хана. Ты уж извини, человече, что ворвался так нежданно. Я сам мирный, а ты — если простой рыбак, то и хорошо.

Генка не встал, даже не присел на постели. Ему важно было показать, что приход незнакомца не напугал его. Все так же грубовато сказал:

— В том углу брезент и сено.

— А звать меня Олифер Гудков, — сказал гость, расстелив брезент по другую сторону костра и переодеваясь в сухое. Вздохнул и повторил: — Олифер Гудков. Да, вот такое имя. — И принялся развешивать мокрую одежду по стропилам.

— Геннадий, — буркнул Генка.

Запахло мокрой землей, сразу пропал аромат сухого, уже с пылью, сена. Гудков еще что-то бормотал, но Генка не вслушивался. Незваный сосед ему мешал. Как-то тесно стало на чердаке, неуютно. А тут еще ударило в воду под самым берегом у дома. Генка нахмурился. Эти удары, глухие всплески, словно в воду рухнуло что-то громоздкое, раздавались все чаще. Четвертые сутки продолжался, не утихая ни на час, ливень. Берег обваливался…

Разбудили Олифера тяжелый топот и мелкие холодные брызги. Он открыл глаза, скосил их вслед задникам сапог, растаявшим в полутьме чердака за печной трубой. Затем что-то зашуршало там, словно зерно посыпалось. Гудков поежился, торопливо прикрыл глаза, когда сапоги вновь прогрохотали у его головы.

Когда дверца чердака захлопнулась, Олифер подскочил, торопливо пробежал за печную трубу. Что тут шуршит? Это был песок. Гудков потыкал в него пальцем, оставив влажные ямки. Сквозь чердачное оконце едва сочился мутный рассвет, и трудно было что-либо разглядеть, но по неясным очертаниям Олифер догадался, что песок в этой части чердака — везде. Он зарыл ладонь в один из невидимых бугорков, и песок потек из руки — сухой, щекочущий. Олифер вспомнил голос хозяина чердака: со старческим дребезжанием на некоторых звуках, словно простуженный, и в то же время моментами высокий, чистый. Такой же странный голос, как и этот песок на чердаке. «Мыть он его, что ли, собрался, золото искать?».

Олифер стал одеваться. Да, очень все это странно. Глушь, заброшенный дом, песок, непонятный мужик…  Даже чаю ночью не предложил. Гудков всякое перевидал за свои сорок лет, но не потерял еще любознательности. Жизнь вел в основном походную, числил себя в здоровых и остепеняться пока не намечал. И все же предпочитал не попадать в рискованные ситуации. Это раньше, по молодости, пока дурь в голове была, мог не беречь себя в спорах, встревал во все, пытался доказать. Теперь не то. Теперь, как часто повторял он сам себе, на все плевать, только ходить и смотреть, ходить и смотреть, и пусть не мешают. Жизнь прекрасна, если тебя не задевают. А тут ситуация вроде неприятная, лучше, наверно, уйти. Но пока его никто не задевал, а любопытство проснулось.

И было от чего. В полутьме Гудков разглядел полку (длинная и широкая доска на рейках в изголовье постели), посуду на ней, книги, буханку хлеба в целлофане, чай в жестянке, консервные банки, мешочек с крупой. Даже какая-то картинка пришпилена над полкой. На полке все расставлено аккуратно. На широкой балке, огибающей чердак, — ровная пирамида напиленных и наколотых коротких поленьев. Эта основательность, аккуратность не вязалась с предположением, что здесь поселился выживший из ума искатель кладов. Но зачем жить на чердаке в наше-то время? Что в глуши — это Олифер еще как-то мог объяснить, самого временами тянуло бросить все и жить в одиночестве. Только почему не в доме, если он есть?..

Олифер накинул плащ, спустился вниз. Утро показалось светлым, хотя все так же безостановочно мутным потоком падал ливень. Гудков пристроился было за ближайшим углом дома, но, увидев неподалеку, за старым маленьким срубом без крыши, неясную шевелящуюся тень, подхватился и зашагал под прикрытие тальника, к бывшему огороду.

Потом вернулся к дому, пытаясь определить, туда ли он попал, куда хотел. Если туда, то здесь должны были стоять четыре дома, а ниже по течению протоки — еще шесть. Он долго оглядывался, стоя на самом краю берега. Дом слева — один. Странно…  Тогда, десять лет назад, никакого одинокого дома тут не было, только те: четыре и шесть. В одном из них жили его давние знакомые. Все это вместе называлось отделением совхоза. Центральная усадьба была отсюда за двенадцать километров, у начала большой протоки.

Теперь Олифер внимательнее присмотрелся к дому, приютившему его. Кажется, похож. В таком доме жила семья — муж, жена и взрослая дочь! Его знакомые даже пытались женить Олифера на ней. Но Гудкову это было ни к чему. Потому и уехал он из родного города, что хотел быть подальше от жены, которой по суду достался пятилетний сын. А дом…  Похож, очень похож. Ну да, крыша выделялась — слишком высоко вознесен конек, отчего дом казался гордым, первым парнем на деревне. Да и стоял повыше других, на бугорке, и от берега дальше. Но теперь он на самом краю, над водой. А где же другие?..

Он начинал понимать. Значит, сбылось то, о чем он предупреждал. Говорил же им, что зря здесь дома построили. Тут ведь песок, сплошной песочек под ногами, до самой преисподней. А если где и перемешан с глиной, так глина — мыло, в воде враз распускается. Вот и вышла боком дурость людская…

Что ж тогда здесь этот сумасшедший делает? Может, у него тут могила родная, бросить не может?…  Фу ты…

Олифер подошел к дому с той стороны, что была ближе к воде, и остановился. Прямо под ногами чернел обрыв, а внизу, всего-то с полметра от края, крутясь и зло выстреливая тысячами сосков навстречу струям дождя, несся грязно-желтый поток. До дома ему оставалось всего ничего. А потом…  Что ж, иного и быть не может. Да, а как же этот псих? Олифер только теперь понял, зачем его не очень-то гостеприимный хозяин таскал на чердак песок. Но это же полная дурость! При таком наводнении — пустая трата времени. Тут хоть несколько тонн загрузи на чердак, — не удержишь. Да и зачем? Ради чего? Чтобы жить вдали от людей, да еще на чердаке? Гудкову стало жутковато, опять появилось беспокойство. Надо уходить отсюда.

Олифер вернулся на чердак.

На железном листе горел небольшой костер, а над ним на черном крюке пыхтел чайник. Против дверцы, на свету, стоял большой чурбак, накрытый газетой. По бокам этого походного стола — два чурбака поменьше.

Когда под утро с берега вновь донесся глухой всплеск, Генка уже не мог спать. Он в который раз представил себе, как большой кусок глины погружается в воду, в быстрое течение, как по крыше потоком катится ливень, как повсюду пухнут протоки, сливаются, заливают и смывают острова, и вот уже река без берегов мчится черной массой, и лишь его дом, затерянный на крошечном островке, пока еще стоит, ждет его, а он на маленькой лодке пробивается сквозь дождь, выгребая против быстрого течения, чтобы спасти дом. Совсем немного осталось до островка, а дом уже накренился. От весел руки словно каменные. И вода горой встает…

Генка лежал и чувствовал, как все больше охватывает его враждебность к незваному гостю, здоровому мужику, который наверняка не захочет помочь. Ведь жили же здесь люди, семьями жили, но все бросили, ушли или уехали. А их было много, ведь еще в прошлом году, когда Генка обнаружил это место, здесь стояли три пустых дома. Сколько ж это было людей, которые могли спасти все дома, но не сделали этого? А теперь остался один-единственный…

Генка откинул одеяло, натянул сапоги, вспомнил почему-то, как отец кричал на него, когда он в прихожей надевал ботинки, сидя на полу («Мужчина должен обуваться стоя, по-солдатски, быстро!»). Накинул плащ с капюшоном и стал спускаться по лестнице, перебросив через плечо мешки. Дождь тотчас хлестнул по голым ногам выше голенищ, скользкие мокрые перекладины едва не ушли из ладоней, подошвы поплыли по старым отполированным деревяшкам. Генка замер, прижавшись к лестнице, перевал дух. Дальше спускался осторожно.

За банькой — небольшим бревенчатым срубом, уже без крыши, — влево к старым карагачам, сейчас едва темневшим за плотной завесой дождя, уходил прямоугольник бывшего огорода, густо заросшего репейником, лебедой и молодыми побегами тальника. На задах баньки, среди ржавых консервных банок, пружин автомобильного сиденья и прочего хлама, и дальше, за этой свалкой, — между огородом и протокой — буйно тянулся вверх густой и высокий тальник, танцевавший тысячами серебристых листочков под капельным перезвоном дождя. Это место Генка облюбовал еще в прошлом году, когда перебрался сюда. И в дождь с тех пор всегда переносил закидушки поближе к тальникам. Ему казалось, что серебряные, словно рыбки, узенькие листики танцуют, включаясь в ритм, который задают капли, выбивавшие то быструю, то замедленную мелодию на брезентовом капюшоне прямо над головой. Он сидел на чурбачке нахохлившись, держа на указательном пальце чуткую струну лески, и слушал, и все сильнее ощущал, как танец листьев, ритм капель перетекают в него, в его голову. По крови, по телу, ногам и рукам, сквозь пальцы уходят в леску, а по ней дальше в воду, вглубь, во все живущее там, под пляшущей поверхностью реки…  Когда начинались летние дожди, Генка старался уехать на рыбалку. В июне, июле — в дожди, короткие, теплые, светлые — и рыба клевала лучше, и виделось дальше. Но вторую половину августа, памятуя август прошлого года, Генка ждал со страхом. И все повторилось. Или почти все…

Он постоял немного за банькой. Листья беспорядочно бились под дождем, а холод все сильнее проникал под плащ. Генка вздохнул, разложил мешки и взялся за лопату, прислоненную к срубу. Начинался третий день.

Он перетаскал на чердак несколько мешков песка, нарочно грохоча сапогами, пока не обнаружил, что гость куда-то исчез. Рюкзак, правда, остался. И это неожиданно обрадовало Генку. Он почувствовал усталость и рассердился на себя: «Совсем как старик». Но не стал спускаться за очередной порцией песка, занялся костром и чайником. Поставив чурбаки, все же решил проверить еще с вечера настороженные закидушки.

Постоял под стеной дома, вглядываясь и вслушиваясь в ливень. Здесь шум его не был таким угрожающе-бесконечным, как на чердаке. Но вода в протоке не спадала, даже показалось, что скорость ее увеличилась, больше стало щепок и пены, иногда и кусты проплывали, цепляясь за берег зелеными ветками. Прямо на глазах уже почти у самого угла дома в земле вдруг появилась черная щель и, быстро извиваясь, вонзилась в срез берега. Генка ощутил, как дом вздрогнул. Через щель, словно пытаясь удержать берег, натягивались, лопаясь, зеленые стебли травы и белые корешки. Кусок берега чуть сполз и повалился на воду, будто человек на спину. Земля, удерживаемая шапкой дерна, ушла под воду, всплыла немного и двинулась по течению среди веток, в кружении водоворотиков…

Генка пошел по берегу, провожая взглядом плывущий зеленый островок, от которого струйками, как хвосты кометы, потянулись желтые размывы песка и глины. Островок слегка задел леску правой закидушки, и Генка стал выбирать ее, стараясь думать лишь о том, что могло быть на крючках.

Леска бело-прозрачными кольцами ложилась на утоптанную землю, а в том месте, где Генка ее перехватывал, давила упругой тяжестью на пальцы или начинала ходить из стороны в сторону. На конце лески трепыхалось что-то увесистое. Ближе к берегу рыба заходила сильно, но без рывков, подчиняясь движениям Генкиной руки. Так мог идти только сом, но в его ход иногда вплетались более слабые, беспорядочные толчки.

Сом действительно был с Генкину руку. А та, что толкалась беспорядочно, — небольшая косатка. Проверив и вторую закидушку, Генка отвязал от кола кукан из лески-миллиметровки, на котором уже болталось с десяток плетей и косаток, нанизал ночной улов. Ну что ж, теперь завтракать — и снова за работу.

Он поднялся к дому, скользя на мокрой траве. Здесь, под прикрытием стены, ливень доставал меньше. Стена была северной, когда-то тут, впритык к дому, стояли пристройки для скота, они-то и спасали от ледяных зимних ветров.

Генка прижался плечом к темному и широкому брусу, из которого был сложен дом. Каждый брус плотно пригнан к соседнему, редкие узкие щели законопачены, и в который раз Генка подумал о людях, живших когда-то в доме и покинувших его. Ему показалось, что дом обрадовался, когда он в прошлом году, в июле, впервые добрался сюда. Его дорога на протоку всегда была некороткой. Из своего заводского пригорода он на двух автобусах, с пересадкой в центре, добирался до совхоза. От конечной остановки выходил сначала к Амуру, затем по берегу до большой протоки и уж вдоль нее искал подходящее место для рыбалки и ночевки. Но однажды он никак не мог найти чего-либо подходящего и все брел и брел берегом — часа два или три, пока в густых зарослях карагачей и тальника не увидел три дома. С тех пор рекой снесло два из них, и Генка понял, что и  е г о  дом постигнет та же участь, пока не сообразил, как ему помочь. Но он уже чувствовал большую усталость, а чердак покрыт песком лишь на треть. Да и достаточно ли толст и тяжел этот слой?..

Генка прижал ладони к брусу — дом был теплее его тела. Поверх бруса кое-где ромбами и вперехлест еще сохранялась дранка, поддерживающая штукатурку. Когда-то дом был выбелен и, наверно, издалека сверкал голубыми обрамлениями окон.

Генка еще постоял, за домом, стараясь разглядеть в серой хляби хоть какой-нибудь просвет, предвещающий перемену погоды. Это была пустая надежда. Ливень был уже не летний — желтый, короткий и водопадный, но и не осенний — из чистых, холодно-прозрачных струй. Дождь был предосенний — в нем понамешано всего, но больше мрачного, к тому же он льет и льет без остановки, может неделю так продолжать. От такой его неистощимости самая тоска-то и приходит. Особенно сейчас, когда лишь узкая полоска земли отделяет дом от среза берега. За ночь течением подмыло и обрушило почти полметра берега. Генка взял длинный прут, прислоненный к стене, замерил высоту берега до воды. Отметина, поставленная вечером, сократилась сантиметров на пятнадцать. А сверху все лило…

На чердаке было тепло. Блики от костра метались по скатам крыши, стропилам, печной трубе. Тоненько вызванивала крышка чайника. Олифер не спеша двигался по чердаку, внимательно все разглядывая. В правой руке он держал гайдаровскую «Школу». Дверца распахнулась — и на чердаке появился мальчишка: худенький, невысокий, лет четырнадцати, в плаще с откинутым капюшоном и в сапогах.

— А ты откуда здесь взялся? — вырвалось у Олифера.

Мальчишка, не ответив, сбросил плащ, быстро натянул потрепанные голубые джинсы и растянутый светлый свитер. Стал готовить завтрак: снял чайник с крюка, достал с полки две кружки — эмалированные, белые, с голубым рисунком низко летящей над камышом утки. Вынул из мешочка хлеб, отрезал несколько аккуратных ломтей. Поставил на стол коробку с пиленым сахаром.

Так это он и есть, Геннадий, — сообразил Олифер. Он пришел в себя, стал помогать. Достал из рюкзака кусок сала и крупные желтые помидоры. Сало нарезал мелкими кусочками, чтобы удобнее жевать, — староватое оно было, прошлогодней засолки. И все поглядывал на мальчишку. Видать, он и есть хозяин чердака. Удрал из дома и скрывается здесь. В таком возрасте это бывает. Любят они себя самостоятельными чувствовать. Гудков сказал для проверки, изобразив восхищение:

— Ну, ты тут прочно обосновался. Мне бы такие хоромы. Вишь — и полки устроил. Еще бы центральное отопление. А что — жить можно. Инструменты и посуда есть, дрова запасены, крупа и картошка тоже есть. Даже книги…

Генка промолчал. Он думал о своем, жевал равнодушно. Не сразу взялся за припасы Гудкова. Но когда у него в руке оказался помидор, глаза его предательски блеснули, и это еще более укрепило Олифера в мысли, что мальчишка сбежал из дому, причем давно: за короткое время столько песка одному не натаскать.

— Далеко же ты забрался. И не страшно одному?

Генка неопределенно повел плечами, занятый помидором.

— Наверно, ищут — осторожно спросил Олифер.

Мальчишка опять не ответил.

«Да, — окончательно утвердился в своей мысли Гудков, — сбежал, а признаваться не станет. Но куда же ты, голубок, от меня денешься? И не таких обрабатывал».

Думать так Олифер, как он полагал, имел право. Когда-то почти окончил пединститут, несколько лет преподавал в школе биологию. И потом, во время своих странствий, сталкивался с ребятами то инструктором на станции юных туристов, то тренером на заводе, то опять в школе — физкультуру преподавал. Умел он сходиться с такими пацанами. Знал, что в этом возрасте одни ребята рано и как-то сразу взрослеют, становясь самостоятельными, а другие, — к сожалению, большинство — выламываются из переходного периода такими же лопоухими, и с ними приходится возиться до зрелых лет. Этот, кажется, к последним не принадлежал. Он все делал ловко, будто прошел хорошую выучку. «А что если его муштровали, и он поэтому сбежал? Хоть бы не молчал, паршивец».

— А тебе здесь не скучно? — спросил он.

— Да, — ответил Генка.

Гудков чуть не взвился. Что «да»? Да — не скучно или да — скучно?.. Кто же еще так говорил? Боже мой, его сын так говорил! Еще четырех ему не было, спросишь чего, а он как отрежет: «да» или «нет». Ничего лишнего. А ты гадаешь: все же да или нет? А потом разберешь свой вопрос по косточкам и поймешь суть. Долго Олифер приноравливался к этому, вслух даже удивление высказывал: мол, что за поколение растет — или — или, и ничего лишнего, Но это удивление для жены, про себя же радовался: и так вокруг одни слова, а дела мало. Но потом и печалиться стал: в пять лет ушел сын из-под его присмотра, воспитания. Его толковый молчаливый сын, перед которым Олиферу нередко было стыдно и за свою излишнюю, может, и безобидную, говорливость, и за жену, прямо на глазах превратившуюся из скромного, даже робкого существа в ловкую хваткую бабу. Гудков очень хотел, чтобы сына оставили с ним, но суд, конечно, решил в пользу жены. Сына было жалко. Так жалко, что пришлось уехать, иначе украл бы его. И кто знает, стал бы он странствовать, будь сын рядом?..

— Вы зря сюда — если на рыбалку, — наконец уже за чаем, видно, благодарный за помидоры, сказал Генка. — Заливает здесь все, уходить вам надо.

— Нет, я не рыбачить. Мне бы к заездку пробраться.

— К заездку? А что это такое?

— Как, не знаешь? Тут ведь недалеко, километров пять. Это въезд в озеро с реки.

— Я там не бывал. Да вы туда и не попадете.

— Да уж понял. А надо бы. Чага мне нужна.

— Чага?

— И это не знаешь? Какой же ты таежник? Ведь на Дальнем Востоке живешь. Отец, наверно, ружье имеет, на охоту бегает? — опять закинул удочку Олифер.

— Никуда он не бегает. Он сейчас отлеживается. — И, видимо, не желая углубляться в эту тему, Генка спросил: — А зачем вам эта чага?

— Это такой лекарственный отросток на березах, похожий на гриб. Помогает внутренности в порядке поддерживать. Я одной старой женщине обещал привезти, чага за заездком есть, там берез много. Я еще прошлый раз там чагу брал.

— Так вы недавно тут были?

— Ну да недавно…  десять лет уже прошло.

— Десять лет?..

— Вот именно. А ты знаешь, что тогда здесь, вот на этом самом месте, четыре дома было? А чуть ниже по протоке — еще шесть. И люди здесь жили.

— Куда же они делись?

— Уехали, наверно.

— И дома бросили?

— Бросили. Что ж им оставалось? В пожар и про штаны забудешь.

— Это не пожар, а вода, время есть…  Дядя Олифер, помогите мне, — наконец решился Генка.

— Что? Песок таскать? Да ты знаешь, сколько его надо, чтобы дом удержать? Тут еще работы на неделю, а если ливень не прекратится, то завтра к обеду дом поплывет! — Гудков и не заметил, как распалился, и теперь почти кричал.

Генка слушал, опустив голову.

— И на что он тебе сдался? Он твой? Да таких заброшенных домов — пройдись по селам, в любой вселяйся, люди только спасибо скажут.

— А вы вселялись?

Гудков осекся. Сказал глухо:

— Я — другое дело.

Генка встал, надел сапоги и плащ, перекинул мешки через плечо и стал спускаться, плотно прикрыв за собой дверцу чердака.

Олифер злился недолго. Он понимал, что здесь не простое упрямство. Когда-то ему, примерно в таком же возрасте, что и у Генки, врезали кастетом по губам. И он упал, оправдываясь перед собой тем, что их трое, что лежачего бить не станут. Да, их было трое, лежачего они бить не стали. Но дело в том, что удар был не той силы, чтоб падать. И с тех пор он словно что-то потерял. И падал уже нередко, всегда находя причины. Хотя и случалось, что мог удержаться, и держался. Но это бывало реже…  И сейчас есть причина, если дом сорвет наводнением, Генка будет вынужден вернуться к родителям. Но Олифер уже не мог согласиться с таким оправданием. Может, потом, если с домом удастся, он с Генкой поговорит…

Он быстро спустился и пошел вокруг дома, внимательно осматривая его. Строили дом прочно, на каменном фундаменте. Но это-то в данной ситуации и могло подвести: если вода сделает промоину хотя бы под одним краем, — рухнет под собственной тяжестью. А сплошные деревянные дома стоят в воде до тех пор, пока не всплывут, хоть буксируй их на новое место. Значит, прежде всего надо спасать дом от промоины. А как?.. И тут Гудков заметил такое, что сразу побежал за Генкой.

Когда он привел мальчишку и объяснил все, тот обрадовался. В доме, в углу под половицами, они достали колья, припрятанные Генкой. «С огородов», — объяснил он, таща охапку впереди Олифера.

Чуть выше по течению, перед домом, протока немного поворачивала и на повороте в воду уходила почти незаметная коса. Гудков и Генка стали вбивать колья наискось по косе, под тупым углом к течению, вплотную один к другому. Они решили отбить течение от берега хотя бы немного, чтобы сделать затишек, в котором бы уже не так сильно мыло берег. Генка клял себя, что сам не догадался сделать это гораздо раньше. Ведь в нормальную воду, в июне, коса была почти сухая, и можно было легко построить заградительный вал. Теперь же косу сильно размыло, она едва проглядывала.

Вскоре с берега колья стало вбивать трудно. Генка с готовностью разделся, но Гудков не разрешил ему лезть в воду, а плюхнулся сам. Он стоял в воде по грудь, Генка подавал ему колья, и Олифер в два-три удара вгонял их в податливое дно. Течение уже заметно отбивалось в этом месте от берега.

Колья кончились. Забивая последний, Олифер при каждом ударе окунался лицом в воду. С помощью Генки он выбрался на берег.

— А там, в воде, теплее, — зябко передернулся. Критически осмотрел сделанное. — Что ж, поживем, увидим. Пойдем греться и обедать, а потом баню раскатаем, есть еще одна идейка.

На чердаке Генка быстро раздул костер. И только подвесив над костром закопченные котелок и чайник, стал переодеваться.

В котелке был гороховый суп, сваренный Генкой вчера, вкусный, хорошо заправленный. Олифер вытащил из рюкзака банку тушенки.

— Дядя Олифер, а ты как сюда попал? — спросил Генка, когда уже пили чай, в который Гудков бросил обрезки веток лимонника. — Там ведь в одном месте такая ямина есть, что можно запросто утонуть. А мостик в кустах.

— В ямине твоей, Генка, я побывал. Да где я только не бывал…  А вот до мостика не дошел. Впрочем, еще до одного места не дошел пока — до Северного полюса. Но какие наши годы! Главное, сам себя не хорони, если даже другие это уже сделали…  Зато я тигра видел, как вот тебя, может, чуть дальше.

— Ну!..

— Даже запах его чуял.

— И какой он, запах?

— Ну какой…  Звериный, конечно. Ты все меня расспрашиваешь, а вокруг вашего города такая тайга, сопки, речки. Что ж, отец никогда тебя не водил в лес?

Генка хотел сказать, что отец и ружья в руках не держал, а за ягодами и грибами они ездили всего один раз — давно, когда он еще в школу не ходил. Но промолчал.

— А где сейчас отец? — осторожно спросил Гудков.

— В отпуск уехал, к бабке, матери своей, — неохотно ответил Генка. И повторил то странное слово: — Отлеживается.

Слово это он вычитал однажды в бабкином письме. Действительно, отец последние годы в отпуске отлеживается, уезжая к своей матери. И был-то не старый — такой, как Олифер. Но этот на месте не может усидеть, а отец, как писала бабка, никуда не выходит, ни с кем не встречается. Мать как-то кричала на него, что только в первые годы они вместе ездили в отпуск, и к морю, даже путешествовали по Средней Азии. «Ну куда все ушло, куда? — кричала мать. — В кого ты пошел? Отец-то у тебя каким был, а? Настоящий мужик, и в доме всегда порядок, и на работе». Деда по отцу Генка не помнил, он умер рано. Но говорили, что характером Генка пошел в него. Особенно упрямством. А отец, когда упоминали про деда, хмурился, вроде недолюбливал его. И еще, как говорили, дед любил уходить в тайгу. А отец по субботам пропадал на заводе, по воскресеньям выпивал, на Генкины просьбы сходить в лес не откликался. Генке казалось, что отец вообще его не замечает, только когда-то, еще перед школой, пытался заставить его все выполнять по режиму, особенно утреннюю зарядку. И чуть что — хватался за ремень, говорил, мол, «инженера из тебя уж наверняка не получится, а в меня отец это вбил. Вот и я в тебя что-нибудь разумное вколочу». Было, конечно, больно, но Генка не плакал, только все сильнее сопел.

— Он, наверно, мне…  чужой, — едва слышно сказал Генка.

— А ты знаешь, — вздохнул Олифер, — я своего отца чуть не за шпиона принимал. Он на заводе работал, а в свободное время все в лес уходил. У нас было много книг о природе. А в лесу, недалеко от поселка, стояла воинская часть. Мне и взбрело почему-то в башку, будто лесом он занимается для виду, а сам, наверно, все в части высматривает, подсчитывает пушки. С какой дурости я стал так думать — до сих пор не пойму. Наверно, всяких книжонок начитался или, может, оттого, что он был строг со мной? А ведь то, что я природой увлекся, даже три курса пединститута, окончил по этому профилю, — это его заслуга. Хотя, конечно, — вздохнул Олифер, — он об этом не узнал. Я в пятнадцать лет из дому удрал, а пока меня не было, — отец умер. И ничего уже не смогу ему сказать и прощения не смогу попросить…

За спиной Олифера металась на скате крыши черная тень, словно привязанная к свету костра.

— Время у нас еще есть, — сказал Гудков, помолчав, — пусть плотина в деле побудет, посмотрим…  Я тебе про Кукуевку расскажу, вот уж где мы учудили…

Олифер оживился.

— Кукуевка — это деревня такая в Приморье, в самой глуши. Летом только морем можно добраться, а зимой по зимнику. Я как раз институт бросил, надоело сидеть в городе, дела хотелось, природы. В Кукуевке я преподавал естествознание — ботанику. А с кадрами было плохо, так что еще преподавал и историю, и физкультуру. Восьмилетка у нас была, леспромхозовская. Народ лес заготавливал и браконьерничал. Тайга-то там богатая, рядом теплое море, вот зверья и развелось. Олень, кабан, коза дикая, медведь, рысь. Даже тигры. Ну и рыбы всякой хватало. И грибов, и ягод. Туда бы моего отца, а он, видишь ли, завод хотел построить…

Браконьерам там было свободно: на весь поселок один милиционер и один рыбнадзоровец. Даже егеря-охотоведа не выделили: мол, по численности населения не положено, да и кто полезет в такую глушь? Но ведь лезли, разве в наш век техники преграды есть? На судах заходили, на вертолетах прилетали. Эти-то, правда, сами в тайгу не лезли, но зато местных нанимали, прямо на глазах портили людей подачками.

Ну вот…  Однажды милиционер обнаружил перед своим домом мешок в кровавых пятнах и записку: «Остальное найдешь в сарае такого-то, в левом углу под половицами». Буквы печатные, подпись — Т. З. Т. И точно, нашли в том сарае ляжку изюбра. С тех пор такие записки стали появляться часто. Подбрасывали их и браконьерам. Такого содержания: «Если сам не расскажешь, как в Голубой пади завалил козу, милиции станет известно, где прячешь карабин и боеприпасы». А это, сам понимаешь, грозило тюрьмой.

Олифер встал, походил по чердаку. Генка лежал на животе, внимательно слушал.

— Короче, развернулась настоящая война. Мы хотели, чтоб люди сами поняли, что плохо, а что хорошо. Мы — это я и мои ученики, многие из них — дети тех же самых браконьеров. Вот почему и не выдавали милиции, где спрятано оружие. Хотели, чтоб без насилия все было, по доброй вале. Конечно, кое-кто и в самом деле притих. Двух-трех посадили, кому-то пришлось уехать из поселка. Два года мы воевали, нас пытались выследить и расправиться…

— А что такое Т. З. Т.? — перебил Генка.

— Тайные защитники тайги! — засмеялся Гудков. — У нас был свой штаб, система сигнализации, код. Мы собирались по ночам, разрабатывали операции, вели расследования и выносили приговоры. Видел бы ты, как ребята увлеклись. Ведь они знали все лазейки в сараях, все тайные тропки в тайге. Нас подозревали, за нами следили, но ничего сделать не могли. Но потом мне подбросили в кладовку дикого мяса. Я даже знаю — кто, но не было прямых доказательств. Пришлось уехать.

— И все? На этом все кончилось?

— А что еще может быть? Я уехал…

— А ребятам вы писали?

— Да нет, как-то не до того было, другие заботы пришли…

Олифер мог бы сказать, что в него и стреляли, что к тому времени у него наладилась переписка с будущей женой, с которой познакомился в отпуске. Но не стал этого говорить, иначе повисало невысказанным грузом другое: что он к тому времени порядком устал играть в сыщиков, что сам уже мало толку видел во всем этом, если только дети защищают тайгу, а взрослым (или потому, что народ там жил тяжелый, со староверческим уклоном?) все равно. Не дано было Гудкову расшатать тот допотопный уклад. Так что — признаваться в этом пацану?

— Ладно. Пойдем-ка дела вершить, — поднялся он.

Они спустились.

— Слушай, — сказал Олифер, — и почему ты все свои запасы собрал на чердаке? Ведь дрова можно держать в доме. Да и лом тут зачем?

— Это…  если дом поплывет, — неохотно ответил Генка.

— Что ж — и ты с ним?

Генка промолчал, и Олифер понял — поплывет и он. Под парусами высокой крыши.

С банькой им пришлось помучиться. Бревна были пригнаны плотно, к тому же набухли и отрывались друг от друга неохотно. Олифер орудовал ломом, а Генка — длинной жердью, которую Гудков называл чудно́ — вага. Бревна они перекатывали к берегу, связывали попарно. Нашлась и проволока — целый моток тонкой, стальной, в легком налете ржавчины.

Каждую пару бревен сбрасывали в воду, в затишек, образованный плотиной из кольев. Связки постепенно выстраивались в цепь, верхний конец которой закрепили проволокой, в несколько ниток, за крепкий карагач, росший на берегу против плотины. Постепенно цепочка из бревен вытянулась вдоль берега, ушла за дом, до остатков баньки из четырех угловых столбов, глубоко врытых в землю. За них-то и закрепили нижний конец цепи. Работали в воде, уже не замечая холода, ливня. Иногда, правда, Гудков гонял Генку на чердак греться. А тот успевал еще проверить закидушки, нанизать улов на кукан.

— Вот вам, сударь, и бандаж готов, — наконец удовлетворенно сказав Олифер, подойдя к дому и хлопнув по стене, — теперь ваши кишочки долго будут в сохранности.

Гудков от этих своих слов и сам пришел в умиление. Ему давно уже не доводилось делать что-либо с таким удовольствием, как сегодня. Хотя дело-то, кажется, зряшное. И все же удовлетворение было. Пожалуй, как в Кукуевке, когда он видел лица своих учеников и направлял их дела.

Довольный Генка сварил на ужин тройную уху из плетей и косаток, а последнюю закладку сделал из коньков и чебаков, пойманных днем. По чердаку плыл густой аромат рыбы, перца и лука, лаврового листа и молодой картошки, нашедшейся в объемистом рюкзаке Олифера. И вроде дождь притих, не слышно было глухих всплесков у берега, когда они, наевшись, лежали у железного листа, где в центре, словно жарки в темной чаще, рдели распавшиеся угольки.

Олиферу давно уже не было так спокойно. Он думал, что такого блаженства лишены практически все его сверстники, которых погоня за неосуществленными желаниями увела так далеко, что и возврата не видно. И никогда им уже не бывать у истоков, у своего начала.

«Почему я считал воду, протоку, реку своими врагами? — думал Генка, которого оставила тревога за дом. — Причем здесь они? Они были всегда, а люди — пришли… » Ливень бил по крыше, но это не несло ничего угрожающего, и если бы уже не стемнело, Генка сейчас сидел бы у тальников, на чурбачке, смотрел и слушал танец листьев и капель, натягивая струну лески, соединявшую его с водой, протокой, реке…

— Мать-то, наверно, заждалась тебя? — словно мимоходом спросил Олифер.

— Где ей! — отвлекся Генка. — Я ж для нее — в пионерском лагере. А лагерь он и есть лагерь: с забором. Никуда не водят, в обед спать заставляют…  Я там сказал, что мать заболела. — Он помолчал. — Да ты, дядя Олифер, не беспокойся. Они меня давно уже на рыбалку с ночевкой отпускают. А я тут еще и неделю не прожил. Отцу все равно, а матери некогда, у нее Галька с Валькой…

— Сестры, что ли?

— Сестры.

— Близняшки?

— Ага. По четыре года им.

— А тебе сколько?

— Тринадцать в июне стукнуло, — это прозвучало так, будто Генка уже счет годам потерял.

Гудков только головой повертел, но ничего не сказал. Он вдруг подумал, что их береговое сооружение не так уж и надежно. После августа вода спадет, бревна лягут на дно, всосутся в глину. И если в сентябре опять зарядят дожди, вода пойдет поверх бревен, опять будет подмывать берег. Но Гудков надеялся, что Генка в сентябре уже не приедет сюда — школа отвлечет, и если что случится с домом, он этого не увидит.

Генка, видимо, почувствовал перемену в настроении Олифера. Он спросил:

— А почему те люди, твои знакомые, бросили дома?

— Эх, Генка…  Не они бросили. Скорей, их заставили бросить. Понимаешь, хватает еще у нас глупых голов — тех, кто спешит делать не подумав. Когда-то тут никто не жил и ничего не распахивал, потому что Амур разливался и затапливал эти луга. Но однажды несколько лет подряд высокой воды не было — такое случается. И кто-то сдуру заговорил, что, мол, климат меняется, дальше будет так же сухо, давайте использовать возможности. Решили это у себя в совхозе, покровителя в районе нашли, а со знающими людьми, с учеными не посоветовались. Луга стали распахивать, а здесь построили дома, поселили людей. Даже первые урожаи успели снять, и они были неплохие, ведь река удобряла эти места сотни лет. Но потом год за годом пошла большая вода. Можно было, наверно, успеть все вывезти по дороге, пока она сохранялась вдоль большой протоки. Так не поверили, посчитали первые наводнения случайностью. А потом дорогу в нескольких местах перемыло, поля залило. Едва людей успели вывезти на катерах. Так все и получилось, понял?

— Понял, — Генка опустил голову. — И все же они бросили дома.

— Ничего ты не понял! Что ж, гонять сюда баржи, разбирать и вывозить дома? Это, брат, в копеечку обойдется государству. Вот и с твоим домом — зря все это мы затеяли, — вырвалось у Олифера. Обругал себя, но — поздно.

Генка тревожно смотрел на него.

— Почему? — И столько боли было в голосу мальчишки, уже поверившего в этот день, уже успокоившегося, что Гудков не решился выложить вое сомнения.

— Видишь, дождь шпарит и шпарит, — пожал он плечами.

— А если еще песку, а, дядя Олифер? Мы же вдвоем…

«Хватит в бирюльки играть!» — хотелось крикнуть Гудкову. Но он только покачал головой. Достаточно, с чего это он должен потакать разным глупостям? Реально надо жить, Олифер Гудков. Можно иногда размяться, но всему есть предел.

Генка, видимо, понял, отвел взгляд. Молчали долго. Гудков постепенно расслабился, чуть-чуть даже довольный своим отказом. Он приготовился сказать бодро: «Ну, пора на боковую!» Но не успел.

— А вы, дядя Олифер, тоже бросили тех ребят, — напряженным голосом сказал Генка.

— Каких ребят?

— Тех, из Кукуевки…  И про эти дома могли подсказать:

— Ну ты…  я смотрю, тоже знаток выискался, — возмутился Олифер. — Давай-ка спать, не тебе в таких вещах копаться.

Но заснуть не мог долго. Хотя и убеждал себя, что его вины никакой нет. Ну кто может предвидеть, что произойдет через десять лет? Что ж, сразу бить тревогу? Да и кому он мог сказать, что этим домам скоро придет конец? Только своим знакомым. А они простые работяги. Кто его послушает, кто он такой, чтобы указывать?.. Олифер ворочался на своем брезенте. Опять тяжело прорезалась неуютная мысль, часто посещавшая в последние годы, — слишком много скопилось вокруг него незавершенного, громоздкого, неуклюжего, и уже ничего не успеть, а потому он и бежит, бежит…

Утром, когда Генка проснулся, Олифера не было. Генка вскочил, быстро натянул сапоги, плащ и спустился по лестнице. Но Гудкова не догнал. У мостка — большого дерева, занесенного поперек промоины, там, где у воды кончалась тропка среди тальника, — одна ветка была сломлена. Вокруг под ударами дождя танцевали узенькие серебряные танцорки, а по зеленым изнанкам поникших листьев этой ветки капли стекали медленно и тяжело.

На чердаке Генка обнаружил то, что в спешке не заметил. На брезенте, где спал Олифер, желтела кучка крупных помидоров, в целлофановом мешочке была молодая картошка, лежало что-то завернутое в газету. А рядом — записка: «Геннадий, не забудь проверить наш вал. Если подмывает, забей колья глубже. Может, что и выйдет из этой затеи. Возвращайся домой. Олифер Гудков».

Content

Твой единственный брат

ВИТАМИНЫ ДЛЯ ПРОВИДЕНИЯ

ПОСЛЕДНИЙ РУЧЕЙ

ТВОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ БРАТ

ДОМ