Хэзер Дьюи Макадэм

Их было 999. В первом поезде в Аушвиц

© Heather Dune Macadam, 2020

© Г. Л. Григорьев, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Фотография на обложке Silvio Abreu Photo / Shutterstock.com предоставлена Shutterstock/FOTODOM

* * *

Эдите

в память о Лее и Аделе

В истории культуры Аноним – почти всегда женщина.

Вирджиния Вулф

Главный критерий оценки любого общества – его отношение к женщинам и девушкам.

Мишель Обама

Женщина должна писать самое себя: должна писать о женщинах и привлечь женщин к писательству… Женщина должна вложить себя в текст – как в сущий мир и человеческую историю…

Элен Сиксу

Предисловие

Никто не знает – и никогда уже не узнает – точного числа людей, депортированных в Аушвиц[1] и погибших там в период между 1941 и 1944 годами; большинство исследователей сходятся на цифре примерно один миллион. Но Хэзер Макадэм знает наверняка, сколько именно женщин из Словакии ехало в первом «еврейском» транспорте, прибывшем в лагерь 26 марта 1942 года. Благодаря скрупулезной работе с архивными материалами и интервью с уцелевшими узницами, ей известно, что весной 1942 года без малого тысячу юных евреек – некоторым еще не исполнилось и 16-ти – насильно собрали по разным словацким городкам, заверив их, будто они всего на пару месяцев едут на «общественные работы» в недавно оккупированную Польшу. Вернулись лишь немногие.

Макадэм в своем исследовании отталкивается от списков из иерусалимского музея Яд Вашем[2], от интервью, собранных в видеоархиве Фонда Шоа, от материалов из Национального архива Словакии, а кроме того, ей удалось разыскать нескольких бывших узниц, которые на тот момент еще были живы, и поговорить с ними, с их родственниками и потомками. В результате она сумела не только реконструировать жизнь и быт женщин из первого эшелона и их семей до депортации, но и детально воссоздать их повседневную жизнь в Аушвице, а для некоторых – и обстоятельства смерти. Находки Макадэм тем более впечатляют, что ее задача осложнялась отсутствием многих исторических документов, ей пришлось столкнуться с разными версиями имен и прозвищ, с разным их написанием, – и кроме того, после Второй мировой войны прошло уже слишком много лет. Как справедливо отмечает автор, писать о холокосте нелегко. Но, прибегнув к приемам художественного вымысла, вообразив и дописав отдельные сцены и диалоги, она смогла добиться в своей книге эффекта присутствия.

В феврале 1941 года «И. Г. Фарбен»[3] решил разместить один из своих крупных новых заводов по производству искусственного каучука и синтетического бензина рядом с Аушвицем. Это решение было обусловлено удобным местоположением лагеря: наличием крупного железнодорожного узла, ряда предприятий по добыче сырья, богатых водных ресурсов. Нацисты отвели Аушвицу свою роль в «окончательном решении еврейского вопроса» – он был не просто лагерем рабского труда, но и местом, оборудованным для оперативных массовых убийств и не менее оперативного избавления от тел. В сентябре 1941 года был проведен эксперимент, в ходе которого 850 узников были «успешно» умерщвлены газом «Циклон Б», производимым на основе синильной кислоты, и первый комендант Аушвица Рудольф Гесс разглядел в этом газе эффективный «ответ» на «еврейский вопрос». Лагерные медики заверили его в «бескровности» такого метода убийства, и он заключил, что газ оградит его подчиненных от неприятных травмирующих сцен.

Но лагерь еще предстояло построить. Проект разрабатывал архитектор Ганс Штосберг. На прошедшей 20 января 1942 года Ванзейской конференции Главное управление имперской безопасности (РСХА) доложило, что оккупированные страны Европы, по его оценкам, могут предоставить в общей сложности около 11 миллионов евреев. И всем им, выражаясь словами шефа РСХА Рейнхарда Гейдриха, второго в иерархии СС после Генриха Гиммлера, «в ходе окончательного решения еврейского вопроса нужно найти наилучшее применение». Те, кто для работы слишком слаб, слишком юн или слишком стар, подлежали немедленному уничтожению. Заключенные посильнее должны будут сначала отработать, но потом, в свое время, все равно умереть, «поскольку те, кто прошел естественный отбор, при освобождении могут стать зародышевой клеткой для возрождения еврейского общества».

Словакия была первым государством-сателлитом, чьих евреев ожидала депортация. Она стала отдельной страной лишь в 1939 году, под протекторатом Германии; до этого, в течение более чем тысячи лет, являлась частью Венгерского королевства (а после окончания Первой мировой войны – Чехословакии). В своих отношениях с Германией она частично поступилась автономией в обмен на экономическую поддержку. Президент Словакии, бывший католический священник Йозеф Тисо, запретил все оппозиционные партии, ввел цензуру, сформировал националистическую гвардию и всячески разжигал антисемитские настроения, которые росли вместе с волнами евреев-беженцев, покинувших Австрию после аншлюса. Данные переписи показывали, что в стране проживает около 89 тысяч евреев, то есть 3–4 процента населения.

Приказ всем незамужним еврейкам в возрасте от 16 до 36 лет зарегистрироваться и явиться с вещами к пункту сбора поначалу никого особо не встревожил, если не считать немногочисленных прозорливых родителей, которые попытались спрятать своих дочерей. Более того, некоторые девушки сочли вдохновляющей идею поработать за границей – к тому же им пообещали, что они вскоре вернутся домой. Тем более жестоким оказался шок, испытанный наивными в своей невинности девушками у ворот Аушвица: ведь подготовить их к грядущим ужасам было некому.

В тот же день в Аушвиц привезли 999 немок из Равенсбрюка, который к тому времени был под завязку переполнен: в лагере содержалось 5 тысяч заключенных, и новых узников он принять уже не мог. Немки прошли отбор на соответствие своим будущим функциям: им предстояло служить надзирательницами в рабочих бригадах евреек, занятых расчисткой территории, рытьем ям, перемещением грунта и стройматериалов, а также сельским хозяйством и скотоводством, освобождая рабочие руки узников-мужчин для выполнения более тяжелой физической работы по расширению лагеря. Выросшие в больших семьях в атмосфере любви и привыкшие к устроенной жизни и деликатному обращению, словацкие еврейки вдруг попали в условия, где на тебя орут, раздевают догола, налысо бреют, произвольным образом подвергают наказаниям, выгоняют на мороз, заставляют стоять на нескончаемых поверках, ходить босиком по грязи, бороться с другими узницами за пайки хлеба, работать до полного изнеможения, а нередко – и до смерти. Они голодны, больны, объяты ужасом. Комендант Гесс позднее напишет, что надзирательницы из Равенсбрюка «своей злобой, убожеством, мстительностью и развращенностью значительно превосходят коллег-мужчин». К концу 1942 года в живых оставалась лишь треть евреек с первого транспорта.

А сам Аушвиц продолжал расти. Туда по железной дороге свозили евреев со всей оккупированной Европы: из Франции и Бельгии, Греции и Югославии, Норвегии и позднее Венгрии. Темпы доставки постоянно увеличивались, доходя до трех составов за два дня, в каждом составе – 50 товарных вагонов, в каждом вагоне – по 80 и более узников. К июню 1943 года в лагере уже вовсю дымили четыре крематория, способные сжигать по 4736 тел в день. Большинство вновь прибывших целыми семьями, включая младенцев и маленьких детей, отправлялись в газовые камеры.

Те юные словацкие еврейки, которые на тот момент еще оставались в живых, превратились в закаленных телом и умом женщин, они продумали для себя стратегию выживания: кто-то добровольно шел на самые отвратительные работы, а кому-то удавалось получить место в относительно безопасных швейных или фермерских бригадах, в лагерной канцелярии. Они овладели искусством не попадать в число ежедневно уничтожаемых узниц – «слабейших», тяжело заболевших или утративших способность к труду из-за истощения. Это были – пишет Макадэм – «качели выживания». Самым удачливым повезло устроиться в «Канаду», как узники в шутку называли склады имущества, отбираемого нацистами у привезенных евреев: тем разрешалось взять с собой из дома 30–45 кг имущества, которое, как они думали, сможет им пригодиться. Одеяла, верхняя одежда, очки, посуда, медицинские инструменты, швейные машинки, обувь, наручные часы, мебель – огромные груды всех этих вещей попадали в целый комплекс сортировочных бараков, где посменно работающие бригады узников и узниц – тех, кто оказался удачливее или ловчее других, – непрерывно разбирали и паковали всё это для отправки в Германию. Согласно послевоенным оценкам, каждую неделю в Берлин уходило не менее двух тысячекилограммовых контейнеров с ценностями.

Семьи словацких евреек в течение долгого времени пребывали в полном неведении о том, куда увезли их дочерей. Немногочисленные открытки с зашифрованными сигналами в виде имен давно почивших родственников вызывали недоумение и зачастую выглядели столь странно, что многим родителям удавалось убедить себя: мол, дочери – в надежном месте, о них хорошо заботятся. Но время шло, страхи распространялись, а когда людей стали увозить целыми семьями, ситуация сделалась совсем тяжелой. В одном из самых душераздирающих эпизодов книги Макадэм рассказывает, как узницы с ужасом узнают во вновь прибывшей группе своих родных, прекрасно понимая, какая судьба ждет их родителей и братьев с сестрами.

Об Аушвице написано много: о борьбе за выживание, о тифе, о смерти в газовых камерах, о жутких и постоянно ухудшающихся условиях, о голоде, о жестокости, и Макадэм не отводит взгляд от этих кошмаров. Подобные книги чрезвычайно важны: они напоминают современному читателю о событиях, забывать которые нельзя.

Прекрасно описана предыстория словацкой депортации: жизнь еврейских общин в довоенной Словакии, нарастающие репрессии против евреев, наивность семей, отправлявших дочерей на депортацию. Не менее выразительно автор передает и горечь, которую испытали немногие уцелевшие узницы, вернувшись в родные городки и обнаружив, что их родителей больше нет, их магазины заколочены досками, а их собственность и дома захвачены соседями. Около 70 тысяч человек, или 80 процентов от довоенного еврейского населения Словакии, погибли. Послевоенный однопартийный режим наложил запрет на какое бы то ни было обсуждение темы холокоста. Девушки с первого транспорта покинули свои дома в совсем юном возрасте. Три с половиной года спустя они вернулись женщинами, которые гораздо старше своих лет: слишком многое им довелось повидать, вынести и выстрадать. Уже один тот факт, что они сумели выжить, вызывал подозрения. Мол, как им это удалось? Что именно они сделали, на какие моральные компромиссы пошли, чтобы не погибнуть вместе с подругами?

В финале этой превосходной книги есть образ, который надолго остается в памяти. Одна из уцелевших юных евреек по имени Линда едет домой. Она вырвалась из Аушвица, пережила марш смерти, унесший многие жизни тех, кого не убил лагерь, а затем преодолела огромные, погруженные в послевоенную разруху и хаос пространства, постоянно рискуя подвергнуться изнасилованию, и теперь она, наконец, сидит на крыше медленно ползущего поезда, куда забралась, поскольку вагоны до отказа переполнены беженцами. Она оглядывает с высоты окружающий ландшафт, где нет ни колючих проволок, ни вышек, ни охранников с винтовками. И только тут осознает, что она свободна, а вокруг – столько свежей зеленой листвы… это весна!

Каролина Морхэд

От автора

«Это теперь как мертвому припарки», – говорит по-немецки Ружена Грябер Кнежа. В трубке – треск. Мой муж, который в нашем разговоре за переводчика, пожимает плечами. На тот момент Ружена была единственной из еще живых узниц с первого транспорта, кого мне удалось разыскать; ее лагерный номер – 1649. За пару месяцев до звонка она с готовностью соглашалась дать интервью для моего документального фильма о первых аушвицких заключенных, но здоровье тогда помешало мне полететь в Швейцарию, чтобы с ней встретиться. А сейчас проблемы со здоровьем – у нее.

Я пытаюсь объяснить: мой главный интерес – поговорить с ней о Словакии, о том, как забирали ее и других девушек, как их предало собственное правительство.

«Мне не хочется перед смертью думать об Аушвице», – со вздохом отвечает она. Можем ли мы ее в этом винить? Ведь ей на ту пору было уже 92 года.

Я отправила Ружене благодарственную открытку, а потом нашла интервью с ней в Фонде Шоа[4] на немецком. Его можно перевести, но интервьюер из Фонда не задал ей вопросы, интересовавшие меня. Эти вопросы накопились у меня за годы, что прошли после работы с Реной Корнрах Гелиссен – узницей с первого транспорта, с которой мы больше четверти века назад, в 1992, написали книгу «Клятва». После выхода «Клятвы» меня стали находить члены семей других женщин с первого транспорта, они делились историями о своих двоюродных сестрах, тетях, матерях и бабушках, и у меня возникали новые и новые вопросы. Я снимала и записывала интервью с этими людьми, однако без живого общения хоть с кем-то из выживших узниц мои вопросы не получали ответов. Мне понятно стремление родственников оградить этих женщин (бывших узниц) от журналистского внимания: после трех лет ада в лагерях смерти, в столь преклонном ныне возрасте (за 90), кому хочется вновь переживать тот кошмар? Мне тоже не хотелось никого ранить своими болезненными вопросами, пробуждающими призраков прошлого.

Через год после телефонного разговора с Руженой я разослала семьям «второго поколения» электронное письмо с приглашением отправиться вместе со мной на мероприятия, посвященные 75-й годовщине первого транспорта, и повторить на поезде путь их матерей из Словакии в Аушвиц. Интерес проявили очень многие, но поехали мы в итоге небольшой группой, состоявшей из членов трех семейств: сыновья Эрны и Фелы Дрангер из Израиля (Ави и Акива), дочери Иды Эйгерман Ньюман из Америки (Тамми и Шарон вместе с детьми Тамми – Даниэллой и Джонатаном) и дочь Марты Ф. Гегор – Орна из Австралии. И вдруг, за пару недель до нашей встречи с остальными участниками, я узнаю, что в качестве почетного гостя на этих мероприятиях будет присутствовать девяностодвухлетняя Эдита Фридман Гросман (№ 1970). Через несколько дней мы уже говорили с Эдитой по Фейстайму. Контакт между нами возник с первой же минуты, и Эдита сказала, что в Словакии с радостью встретится со мной и моими операторами. Прошло две недели, и вот мы сидим в номере старой советской гостиницы с обшарпанными белыми стенами, и я задаю вопросы, которые нужно было задать Рене Корнрайх (№ 1716) 25 лет тому назад.

Эдита похожа на Рену: такая же энергичная, находчивая, остроумная. Маленький воробушек, одаряющий окружающих своей энергией. Время, проведенное нами вместе в Словакии, превратилось в вихрь событий: мы посетили бараки, где держали Эдиту и других девушек, станцию, с которой их депортировали. На мероприятиях по случаю годовщины мы познакомились с президентом и премьер-министром Словакии, с израильским послом, с детьми других выживших узниц. После слез и объятий группа «второго поколения», сопровождавшая меня, подружилась с семьями «второго поколения», живущими в Словакии. Под конец той недели мой муж сказал: «Тут документальным фильмом не обойдется. Придется писать книгу».

Писать об Аушвице непросто. Это не тот проект, за который берешься с легким сердцем, но, имея поддержку Эдиты, я решилась. Эта книга – не мемуары одной Эдиты, она посвящена всем женщинам с первого транспорта – точнее, тем из них, о ком удалось найти информацию. Я обнаружила, что в Канаде живет еще одна уцелевшая узница, Элла Рутман (№ 1950), и, решив свести этих двух женщин, отправилась в Торонто. Эдита и Элла помнили друг друга, но даже по прошествии стольких лет вели себя настороженно. Они заговорили по-словацки, и по ходу их беседы я поймала на себе страдальческий взгляд Эдиты. Теплой дружбы, которую рисовало мое воображение, не получилось, – как я поняла, в Аушвице Эдита Эллу недолюбливала. Их встреча проходила в атмосфере неловкости, отчужденности – до тех пор, пока две эти пожилые дамы не принялись в лупу разглядывать свои номера на левой руке.

– Моего уже почти не видно, – произнесла Эдита, – совсем стерся.

Воспоминания тоже со временем стираются. Но правду найти можно всегда, если знаешь, где искать. Рассматривая однажды старые фотографии Эдиты, я заметила на одной из них лицо Ружены Грябер Кнежи.

– Ты знала Ружену? – спросила я.

– А как же! – ответила Эдита, словно это разумелось само собой. – Мы учились в одном классе, а потом, уже после войны, близко дружили с ней и ее мужем Эмилем Кнежей. Он был писателем, как и мой муж. Мы навещали их в Швейцарии.

Круг замкнулся.

Многие из этих женщин были знакомы до Аушвица: жили в одном городке, ходили в одну школу или синагогу, но в интервью Фонда Шоа очень мало кто из них упоминает девичьи фамилии. Иногда рассказчица называет подругу детским прозвищем или просто описывает внешность, и из-за этого бывает трудно определить, имеется ли в виду та или иная девушка с первого транспорта. Интервью Марги Беккер (№ 1955) – один из редких примеров, где рассказчица почти всегда приводит полные имена девушек, с которыми она и Эдита вместе выросли, и Эдита сумела найти бóльшую их часть на школьной фотографии. Пока я не увидела это фото, мне бы и в голову не пришло спросить Эдиту про Ружену, поскольку в списке депортированных рядом с именем Ружены указан другой город. Я и не знала, что в детстве она жила в Гуменне. Как жаль, что я не начала это расследование, когда они все еще были живы!

Я уже вношу последние правки в этот текст, когда компьютер издает звук, извещающий меня о новом письме.

«Моя бабушка была в первом транспорте. Я помню ее рассказы. Она написала книгу о депортации, но потом сказала, что ей никто не поверит, и выбросила ее. У меня сохранился первый лист ее истории. Ее звали Корнелия (Ниха) Гелбова, она из словацкого города Гуменне. Родилась в 1918 году».

Я тут же открываю в «экселе» таблицу, где собрала все имена девушек с указанием городов и возраста, и вот пожалуйста – Корнелия Гелбова. В первоначальном списке, который хранится в Яд Вашем, она значится под номером 232. Примечательно, что ее сестру в своем интервью упоминает Ружена Грябер Кнежа. Они вместе были в Равенсбрюке. Обе девушки – на одной странице с тремя другими узницами, о которых вы вскоре узнаете, – с Эдитой и Леей Фридман и их подругой Аделой Гросс. И на той же самой странице – две девушки, с которыми некоторые из вас уже знакомы, – Рена Корнрайх и Эрна Дрангер.

В работе над этой книгой я изо всех сил старалась быть точной: установить даты всех описываемых событий, соблюсти корректную хронологию, обеспечить правильный временной порядок приведенных в тексте повествований. Эдита заверяет меня, что полной точности мне никогда не добиться. «Ни у кого не получится. Слишком огромный материал. Ну не нашла ты какую-то дату, ну и что с того? Главное в том, что это произошло».

Остается надеяться, что так оно и есть.

В этой книге много рассказчиков. Она строится на моих беседах с очевидцами событий, выжившими узницами, членами их семей, а также на интервью из Фонда Шоа. Чтобы полнее раскрыть каждую отдельную историю и подробнее описать атмосферу и политическую обстановку того времени, я пользовалась мемуарами, литературой, документами о холокосте. Я постаралась выстроить как можно более полную картину, повествующую о девушках и юных женщинах с первого «официального» еврейского транспорта, отправленного в Аушвиц.

Я глубоко признательна Эдите Гросман и ее семье, а также семьям Гросс, Гелиссен и Брандель за то, что приняли меня в свой узкий круг и относились ко мне как к почетному члену. «Ты нам как двоюродная сестричка», – сказала мне Эдита, когда мы праздновали ее 94-й день рождения. Вокруг нее сидели сын, невестка, внучки и двое правнуков. Это великая честь и привилегия – стать причастной к истории этих женщин, быть их покровительницей и летописцем. Их забрали в Аушвиц еще подростками. Вернулись из них лишь немногие. Их история, хроника их выживания – это дань почтения всем женщинам и девушкам мира.

Основные действующие лица

В списке узниц с первого транспорта – не только Магда и Эдита; там несколько девушек с фамилией Фридман. Это обстоятельство поставило меня перед необходимостью придумывать, как их назвать в тексте. Чаще всего я выбирала разные формы их имен. Наши главные персонажи получили свои реальные имена – или же те, которыми они сами представлялись, когда их заносили в список. По той или иной причине многие девушки называли свои прозвища, и в этих случаях их зовут здесь так, как они указаны в списке. В ситуации с совпадением имен у разных девушек я порой сама придумывала альтернативную форму (напр., Маргарита здесь – Пегги)[5]. Если одно имя встречалось более чем дважды – как в случае с Магдами и Эдитами, – я использовала фамилии или иные варианты. Я изменила имена в надежде на то, что читателю будет легче идентифицировать женщин, а значит, он сможет полнее им сопереживать, и надеюсь, что семьи с пониманием отнесутся к этой вынужденной мере.

Женщины с первого транспорта из Словакии

Гуменне

Эдита Фридман, № 1970

Лея Фридман, сестра Эдиты, № 1969

Гелена Цитрон, № 1971

Ирена Фейн, № 1564

Марги (Маргита) Беккер, № 1955

Рена Корнрайх (родом из Тылича, Польша), № 1716

Эрна Дрангер (родом из Тылича, Польша), № 1718

Дина Дрангер (родом из Тылича, Польша), № 1528

Сара Блайх (родом из Крыницы, Польша), № 1966

Рия Ганс, № 1980

Майя (Магда) Ганс, № неизвестен

Адела Гросс, № неизвестен

Жéна Габер, № неизвестен

Михаловце

Регина Шварц (с сестрами Цилей, Мими и Геленой), № 1064

Алиса Ицовиц, № 1221

Попрад

Марта Мангель, № 1741

Этта Циммершпиц, № 1756

Фанни Циммершпиц, № 1755

Пири Ранд-Слоновиц, № 1342

Роза (Эдита) Граубер, № 1371

Прешов

Магда Амстер, № неизвестен

Магдушка (Магда) Гартман, № неизвестен

Нюси (Ольга, или Олинька) Гартман, № неизвестен

Ида Эйгерман (родом из Новы-Сонча, Польша), № 1930

Эди (Эдита) Фридман, № 1949[6]

Элла Фридман, № 1950*

Елена Цукермен, № 1735

Като (Катарина) Данцингер (упоминается в письмах Герцки), № 1843

Линда (Либуша) Райх, № 1173

Йоана Рознер, № 1188

Матильда Фридман, № 1890*

Марта Ф. Фридман, № 1796*

Стопков

Пегги (Маргарита) Фридман, № 1019*

Берта Берковиц, № 1048

Ружена Грябер Кнежа, № 1649

Женщины со второго транспорта из Словакии

Доктор Манци (Манца) Швалбова, № 2675

Мадж (Магда) Геллингер, № 2318

Данка Корнрайх, № 2775

Часть первая

Карта Словакии в границах времен Второй мировой войны. Указаны некоторые города, откуда евреек депортировали в Аушвиц.

© Хэзер Макадэм; рисовала Варвара Ведухина.

Глава первая

Да, невеселые дела. Это, пожалуй, даже хуже, чем звезды, которыми они нас заклеймили… Ведь на сей раз жертвами станут наши дети.

Ладислав Гросман. Невеста

28 февраля 1942 года

Этот слух родился так же, как обычно рождаются слухи. Просто у кого-то появилось опасение. Нехорошее предчувствие. Но все равно – ведь это лишь слух. Разве можно сделать евреям еще хуже, чем сейчас? Даже погода, похоже, была против них. Зимы суровее здесь не помнили. Сугробы – выше человеческого роста. Обладай правительство хоть каплей здравого смысла, низкорослым уже запретили бы выходить из дома, чтобы они не утонули в снегу. Результаты разгребания завалов успели сказаться на кое-чьих задах: детишки тут же приспособили обочины для игр и за неимением санок съезжали со снежных гор прямо на своих мягких местах. Наряду с катанием по льду это сделалось новой национальной забавой.

За метелями шли морозы и порывистые ветры с Татр. Ветер насквозь продувал и хлипкие пальтишки, и толстые шубы; он не делал разницы между бедняками и людьми более состоятельными, одинаково безжалостный и к тем, и к другим. Он проникал сквозь любую одежду, пробирая до самых костей. Кожа на руках и губах трескалась, покрывалась корками. Чтобы носом не шла кровь, ноздри смазывали остатками гусиного жира. Ледяные сквозняки задували сквозь щели в окнах и под двери, и измученные родители девочек с радостью принимали у себя не менее изнуренных соседей, чтобы посидеть у огня и вместе попереживать по поводу тех самых слухов – ведь огонь в очаге горел далеко не у всех: раздобыть дров даже на растопку было непросто. Некоторые еврейские семьи жили впроголодь. Кому-то лучше, кому-то хуже, но плохо – всем.

Голос разума гасил вспышки беспокойства, рожденного неизвестностью. Если это не слухи, – говорили самые рассудительные, – и правительство впрямь заберет девочек, их же не увезут слишком далеко. А коли и далеко, то совсем ненадолго. Всего на весну, ежели она вообще наступит. И то – если это не просто слухи.

«Если» выглядело столь материальным, что его не смели произносить, дабы оно не обрушилось всем весом и не накликало беду. Это просто слухи, вот и все. Кому и зачем может понадобиться увозить куда-то девушек и девочек-подростков?

На улице заснежило, а еврейские мамы и в Гуменне, и по всей Восточной Европе тем временем готовились зажигать субботние свечи. Глава семейства Фридманов Эммануил появился в дверях, хлопая в ладоши и напевая: «Шаббат шалом! Шаббат шалом! Шалом! Шалом! Шалом!» Дети тоже захлопали и запели. Потом вся семья собралась вокруг субботнего стола посмотреть, как мать зажигает свечи. Три раза она обвела их круговыми движениями рук, затем легким жестом направила огонь в сторону своего сердца – ведь именно женщина должна нести в дом свет, – а потом накрыла ладонями глаза и почти шепотом произнесла благословение:

Барух ата Адо-най Эло-ѓэйну Мэлэх ѓаолам ашер кидшану бэмицвотав вэцивану леѓадлик нэр шель Шаббат кодэш. [Благословен Ты, Господь наш, Царь вселенной, освятивший нас заповедями Своими и заповедавший нам зажигать субботние свечи!]

Сестры Эдита и Лея благоговейно наблюдали, как мать трижды опускает веки, вознося безмолвную молитву. «Гут Шаббес!»[7] – Глаза матери теперь открыты. Дочери обняли ее, и каждую – в порядке старшинства, от старших к младшим – мать благословила поцелуем, но на лбах старших – Леи и Эдиты – ее губы задержались чуть дольше. Ведь бывали и другие слухи, – говорила она себе, прижимая дочерей к сердцу, – которые так и остались слухами. В своей тайной молитве она просила Бога, чтобы и эта молва оказалась ложной.

За окном громыхал гром, словно били в гигантский небесный барабан. Сверкали молнии. Снег валил сплошной стеной. Такой зимней грозы здесь не бывало с незапамятных времен.

К субботнему утру вьюга навалила целый фут снега, а к обеду его набралось уже по пояс. Как обычно в таких случаях, нашлись трудолюбивые люди, принявшиеся разгребать снег, рассудив, что лучше сделать дело в два приема, чем ждать, а потом потратить вдвое больше сил. Вход в табачную лавку был расчищен. Да что там – она и сама работала. Для заядлого курильщика погода – не преграда.

Чтобы городской глашатай выходил на площадь в субботу – такое случалось еще реже, чем гроза в метель. Обычно официальную информацию оглашали в базарные дни – в пятницу или в понедельник. Но в ту субботу после обеда у ратушей по всей Восточной Словакии забили барабаны, и, невзирая на вьюгу, некоторые неевреи из горожан остановились послушать. Сильный ветер и огромные сугробы заглушали бой барабана. В еврейских районах Гуменне на пологих берегах речушки, протекающей через южную окраину городка, этот бой не услышал никто. И всё из-за погоды, которая, конечно, той зимой вообще не баловала, но в тот день превзошла саму себя.

В жидкой группе, собравшейся вокруг глашатая, стоял и Ладислав Гросман (на то время ему был 21 год), который – по причинам, известным лишь ему одному, – оказался на площади, а не в синагоге или не дома с семьей. Ладислав был из тех людей, что скорее улыбнутся, чем нахмурятся, скорее рассмеются, чем заплачут. Темноглазый, с открытым лицом, поэт в душе, он, быть может, после семейной трапезы решил полюбоваться девственным белым покровом площади, морщась от морозных уколов снега на щеках. А может, просто вышел покурить. Так или иначе, Ладислав, заслышав барабан глашатая, поспешил присоединиться к тем немногим, кто брел, пробираясь сквозь снег, послушать последние новости.

Обычно глашатай, прежде чем сделать объявление, ждал, пока соберется толпа. Но на этот раз не ждал ничего. Он начал сразу, чтобы убраться поскорее из-под этого снега, который таял на воротнике и студил шею. Снег валил на головы и евреев, и неевреев крупными мокрыми хлопьями – верный знак, что снежная буря вот-вот закончится.

Но для некоторых она только начиналась.

Стараясь перекричать шум ненастья, глашатай провозгласил:

– Всем еврейкам от шестнадцати и старше! Незамужним девушкам следует явиться на регистрационные пункты. Подробности медицинского обследования и цели всего этого дела будут официально сообщены в надлежащий срок.

Сказанного им почти никто не слышал – ведь на улице бушевала вьюга. Но те, кто присутствовал, тут же переглянулись – мол: «Я же говорил».

Не обладая никакой иной информацией ни о датах, ни о конкретном времени, ни об адресах, глашатай подтвердил объявление финальным ударом по барабану:

– Вот это вот и все, и из-за этого весь сыр-бор. Вот и все новости, которые должна принять к сведению публика. Точка. Ende. Финал. Fin. А теперь – все по домам: в такую чертову погоду хороший хозяин и собаку на улицу не выгонит…

Не осталось больше никаких «если», «и» и «но» – слух оказался правдой. И на следующее утро – несмотря на то, что снегом завалило двери домов снаружи, – эту новость знали все. Объявление глашатая рухнуло людям на головы, словно лед с крыши, только с куда более роковыми последствиями.

Когда словацкое правительство начало вводить драконовские меры против евреев, оно, похоже, старалось переплюнуть даже немцев. Гардисты – юные молодчики, вступившие в ряды правого крыла нацистской Глинковой гвардии[8], – терроризировали и избивали еврейских юношей и мужчин постарше, которых теперь обязали носить нарукавные повязки с желтыми звездами. Надгробные памятники опрокидывали на землю или разбивали, а магазины и лавки покрылись антисемитскими лозунгами. В городах покрупнее националистические песни сопровождались летящими камнями, разбивающими вдребезги стекла. Газетные киоски распространяли Stuermer («Штурмовик») – пропагандистское издание, подпитывавшее расистскую идеологию клеветническими карикатурами, где носатые евреи насилуют словацких девственниц, готовят мацу из крови младенцев с перерезанными глотками, победоносно скачут верхом на земном шаре, словно на боевом коне, в то время как отважные немецкие солдаты изо всех сил бьются, чтобы одолеть дьявольского еврея, злого беса человечества.

«А рога где?» – однажды спросила Эдиту какая-то женщина на рынке. И была потрясена, когда Эдита продемонстрировала, что никаких рогов у нее нет. Как человек может быть настолько невежественным, чтобы поверить, что у евреев есть рога, что они пекут мацу с кровью младенцев или что они убили Бога? Ведь кто, как не евреи, этого Бога и придумали!

Как вообще можно верить пропагандистской газете?

В сентябре 1941 года словацкое правительство принялось за составление так называемого «Еврейского кодекса», сборника законов и установлений, которые в ту осень вводились все чаще и чаще, вплоть до того, что глашатай уже чуть не каждый день выходил на площадь с очередным объявлением о новых мерах против евреев.

«Настоящим мы доводим до общего сведения, что все евреи и все члены их семей в 24 часа должны зарегистрироваться в мэрии, а также подать список своего недвижимого имущества», – прочел глашатай в один из первых дней.

На следующий день:

«Евреи обязаны предоставить сведения по своим счетам в местных и иностранных банках, а также с сего момента им запрещается жить на центральных улицах. Они должны освободить свои дома и квартиры на таких улицах в течение семи дней».

Через неделю:

«Евреи должны носить на любой одежде повязки с желтой звездой размером 24×24 сантиметра.

Евреи не могут перемещаться между государствами и внутри страны без письменного разрешения Глинковой гвардии, стоимость которого составляет сто крон. Разрешение выдается только в том случае, если Глинкова гвардия сочтет причину запроса уважительной».

Но у многих ли евреев найдется сотня крон, а тем более – знакомый из Глинковой гвардии, который мог бы утвердить запрос?

«В двадцать четыре часа евреи обязаны сдать все свои ювелирные изделия в главное управление Глинковой гвардии.

Евреям запрещено иметь домашних животных – ни единой кошки! – а также радиоприемники и фотокамеры, дабы не распространять ложь, передаваемую «Би-би-си».

Евреи обязаны сдать все свои меха в главное управление Глинковой гвардии.

Евреи обязаны сдать свои мотоциклы, легковые и грузовые автомобили.

Больницам запрещено оказывать евреям медицинские услуги, включая хирургические операции.

Евреи не могут посещать старшую школу или делать какие-либо запросы в государственные учреждения».

Даже сегодня Эдита горько качает головой, вспоминая о тех законах, поставивших крест на ее образовании. «Мои братья и сестры еще не доучились до пятого класса. Когда они его закончили, то – по закону – должны были ходить в школу до 14 лет». То есть им пришлось трижды посещать пятый класс! А Эдита и Лея уже не входили в эту категорию, поскольку были старше, и, несмотря на их живой ум и тягу к знаниям, путь в старшую школу им был заказан.

Потом вышел еще один закон.

«Евреям нельзя появляться в общественных парках».

И еще один:

«Евреям нельзя нанимать на работу арийцев, общаться с арийцами, посещать театры, выставки или иные культурные мероприятия, а также собираться больше пяти человек. Евреям запрещено выходить на улицу позднее 21 часа».

Никто прежде и подумать не мог, что еврейских предпринимателей ждет аризация, которая позволит неевреям отобрать у евреев их бизнес, «а также любую деловую практику, дабы обеспечить скорейшую передачу указанного бизнеса арийским собственникам» на абсолютно законных основаниях.

«Евреям оставили только право на самоубийство», – говорила мать Ивана Раухвергера.

А теперь властям еще понадобились их дочери?

Какой в этом смысл? Если для работы, то зачем хоть кому-то девочки-подростки? Подростки ленивы и вечно перечат. Тем более девочки. Хуже вообще не придумаешь! Вот они хихикают, а вот они тут же уже рыдают. У них сплошные месячные и капризы. Их больше волнуют волосы и ногти, чем выполнение простых дел. Вон Пришку попросили подмести пол, и вы только гляньте на этот пол, это называется «подмести»? Или вон посуда – на тарелках так по бокам и остался кугель, ведь она вместо того, чтобы мыть, глазела в окно на Якоба, сына рабби. Если при ней не будет матери, которая научит, как правильно прибираться и гордиться своим трудом, девочка и пальцем не пошевельнет! Да и какой подросток любит работать?

Но тем не менее именно девочки вращают этот мир. Когда они милые и добрые, то милее и добрее них нет никого. Когда они обнимают тебя, то чувствуешь, что ты – самое ценное и любимое существо на планете. Даже звезды в небесах замирают. «Вы только посмотрите!» – говорят они. Мы все зависим от наших дочерей, от их света, их лучистости, их надежды. Их невинности.

Именно поэтому так трудно было поверить в этот слух, который разнесся по словацким городам и весям, слух, который воплотился в закон. Зачем хоть кому-то для общественных работ понадобились девочки-подростки? Почему не взять мальчиков?

– Да, невеселые дела… – то и дело повторяли все.

Глава вторая

Где словак, там песня.

Словацкая поговорка

Фридманы были чем-то вроде еврейского варианта известной семьи фон Траппов, этакой словацкой версией «Звуков музыки». В утренних заботах по дому Эдита и Лея всегда пели, украшая своим пением день, какая бы погода ни стояла на дворе. И зачем нужно радио, когда у девочек такие голоса?

Ганна Фридман слушала, как поют дочери, и с тревогой представляла себе безмолвие, которое настанет в их доме, когда правительство заберет девочек. Кто же будет выводить эти трели – мелодичные трели жаворонка Эдиты или гортанные трели воробушка Леи? Девочки не знали, с какими чувствами прислушивается сейчас к их песням мать, и пели себе на два голоса, пока мыли посуду после завтрака, подметали и протирали пол в кухне, а потом открыли входную дверь и впустили в дом немного свежего, морозного воздуха. С улицы уже доносились крики и смех детей, играющих в снегу. Выбив из пуховых одеял пыль и остатки ночного сна, Ганна сложила их возле кроватей, чтобы матрасы тоже проветрились.

Мир за окном после снегопада обретал сказочные черты. На снегу сверкали радуги: это солнечные лучи преломлялись сквозь сосульки, окаймлявшие крыши. Черные ветви деревьев принарядились в сказочное снежное кружево. Тусклое солнце проглядывало сквозь редеющие тучи, а на фоне еще более тусклого неба ветер рисовал снегом белые узоры.

В обычный базарный день Эдита и Лея отправились бы в центр города, взявшись с двух сторон за ручку корзины, куда они сложат покупки для Баби, как они называли свою бабушку. По пути поболтали бы с друзьями и соседями, узнали бы свежие сплетни, почитали бы объявления на специальной доске и в других местах на площади… Но сегодняшний день отнюдь не обычный. Во-первых, на рынке будет мало продавцов, поскольку фермеры еще явно не разгребли весь снег. А когда привезут товар на санях и санках, все по дороге уже успеет промерзнуть. Ну так это же зима! Однако сегодняшний день был непохож на другие даже не поэтому. Нынче все шли на рынок послушать, нет ли у глашатая дополнений к субботним сообщениям, – ведь тех объявлений почти никто не слышал, но всем пришлось поверить в их реальность.

Девочки ни о чем не знали. По крайней мере, пока. К тому же Эдите и Лее – после длившейся более суток снежной блокады – не терпелось увидеть подруг. Они выскочили из дверей и помчались вперед матери, таща раскачивающуюся между ними корзину.

По дороге к площади под их ногами хрустел свежий снег; вдоль всей улицы распахивались и захлопывались двери, из домов выбегали молодые мужчины и женщины, пробираясь сквозь сугробы по полурасчищенным дорожкам. До кого-то долетел чей-то еле различимый шепот, и единственным способом разузнать, что же происходит на самом деле, было докопаться до истины самим. Девочки услышали бы, как их окликает Анна Гершкович, одна из лучших Леиных подруг. В тот необычный базарный день Анна – в вязаной шапочке на пшеничного цвета волосах – захотела бы побежать на площадь вместе с сестрами Фридман.

Анна Гершкович была жизнерадостной, словоохотливой девочкой с огромными карими глазами и белоснежной кожей. Красавица из красавиц. В те времена, когда мир еще не повернулся к ним злой стороной, Анна с Леей любили ходить в кино. Как истинные киношницы, они постоянно копили деньги, чтобы не пропустить очередную премьеру – пока кинотеатры не вошли в число многочисленных мест, куда вход евреям заказан.

Березы вдоль узких берегов Лабореца в ту пору стояли, украшенные разноцветными бутылками на обрезанных ветках – для сбора сока, который пойдет с наступлением тепла. Из-за мороза в бутылках не было ни капли на донышке. Но потепление – не за горами, а пока бутылки лишь звенели на ветру, словно колокольчики, ожидая весенних струек сладкой, освежающей жидкости.

Мальчишки, конечно, выстроили форты из сугробов по бокам от железной дороги и пуляли друг в друга снежками, ведя в своем микрокосмосе сражение, вторящее большой европейской войне. Их битва, однако, завершится перемирием, лишь только обе воюющие стороны переберутся на санки. Проходящие мимо девочки вооружались снежками: будет, чем пригрозить, если кто из мальчишек вдруг решит атаковать. Но это не касалось девочек постарше, так что Эдита с Леей могли спокойно, без опаски идти через ведущий к городу мостик и свернуть за мостом влево, в сторону Штефаниковой улицы, перекинуться парой слов с подругами – Деборой и Аделой Гросс.

Штефаникову улицу все местные любовно называли «улицей Гроссов» – ведь одиннадцать домов на ней занимали многочисленные дети и внуки зажиточного лесоторговца Хаима Гросса. Причем на улице Гроссов жила и семья Ладислава Гросмана, которая никаких родственных связей с Гроссами не имела.

Если Ладислав вместе с братом Мартином в тот день разгребали дорожку от снега, они наверняка поздоровались с девушками – впрочем, Ладислав едва ли обратил бы внимание на Эдиту, худющего подростка. Все воскресенье семейство Гроссов, не тратя времени даром, занималось лишь одним делом – официальной помолвкой Мартина с Деборой. После того как сестры Фридман и их спутница Анна Гершкович поболтали с Деборой и Аделой, грядущая свадьба стала главной темой городской молвы.

Нетрудно вообразить, сколь оживленной могла быть беседа 19-летних девушек, которые не видели друг друга уже целые сутки. Добавьте к этому новость о свадьбе, и сами можете представить все эти объятия и «мазл товы». «Дебора не попадала под новый закон и как внучка богатого деда, и как член семьи Мартина», – вспоминает Эдита. – Двойная защита». Кроме того, забирали только незамужних. Приходило ли Лее в голову как-нибудь по-быстрому состряпать брак, или вся эта ситуация казалась недостойной лишней суеты? Наверное, странным казалось радоваться хорошим новостям, если их, словно аперитив, подали перед плохими.

В отличие от их сестер, Леи и Деборы, 17-летняя Эдита и Адела не были такими уж близкими подругами. Они не учились в одном классе, а разница в год – это граница, которую подросткам порой трудно пересечь. У Аделы – почти идеальный овал лица, обрамленный клубами рыжих завитушек, и полные губы, а у Эдиты черты более тонкие. У девочек их возраста, которым еще только предстояло по-женски расцвести, до брака обычно еще далеко.

Ирена Фейн, мечтательная, начитанная девушка, прежде работала ассистенткой в теперь ариизированной фотостудии. Ирена была увлечена фотографией и оттачивала мастерство, делая снимки друзей и подруг. И Адела с ее уверенной статью кинозвезды, каштаново-рыжими локонами и светлой кожей вполне могла представляться Ирене идеальной моделью. Так что очень может быть, что именно Ирена Фейн была автором фотографий, на которых Адела застенчиво улыбается, глядя в объектив «лейки», – всего за год до принятия «Еврейского кодекса», запретившего евреям иметь фотокамеры.

Адела Гросс, прим. 1940 г. Фото предоставлено Лу Гроссом.

Лу Гросс, прим. 1941 г. Фото предоставлено Лу Гроссом.

В семействе Гроссов Лу – трехлетний двоюродный брат Аделы – был вечно лишним. В тот день он понесся по снегу к старшим кузинам, упрашивая их поиграть с ним. Девочки наверняка со смехом его потискали, но роль нянек в их намерения не входила. Пусть даже тот день не был «базарным», но рынок все же работал. У девочек имелись свои планы.

Предчувствуя, что сейчас деревянная лошадка снова станет его единственным товарищем по играм, Лу на своих крепеньких ножках бросился к девочкам, называя их самыми ласковыми именами – «Аделинка! Дуци!» – драматично, но напрасно дуясь и оттопыривая нижнюю губу.

– Льяко! – няня назвала малыша его домашним именем и уволокла в дом, где укутала потеплее, так что он сделался круглым, как зефирина, а потом отправила назад во двор.

Не все юные женщины, спешившие в тот день на рынок в центре Гуменне, были словацкими еврейками. В 1939 году – после германской оккупации Польши – многие польские евреи отправили своих дочерей в относительно безопасную Словакию, где у евреев оставались еще кое-какие права, а еврейские девушки могли не опасаться изнасилования.

Дина и Эрна Дрангер были двоюродными сестрами из тихого польского местечка Тылич неподалеку от словацкой границы, которое сразу после начала оккупации наводнили немецкие солдаты. Первой в Словакию перебежала их лучшая подруга Рена Корнрайх. Следом отправились и сестры Дрангер. И у Рены, и у Эрны младшие сестры жили и работали в словацкой столице Братиславе. До Гуменне добралась, по меньшей мере, еще одна польская беженка – Сара Блайх, выросшая в Крынице – расположенном поблизости курортном городке с горными минеральными источниками, куда и сегодня можно «приехать на воды». Все эти девушки явно знали друг друга.

Нетрудно вообразить, как Эрна с Диной рука об руку идут на рынок по Штефаниковой улице, возбужденно обсуждая грядущую свадьбу Рены. Та занималась поисками достойной ночной сорочки для брачной ночи – из-за этого обстоятельства сестры, скорее всего, хихикали с румянцем на щеках. До Песаха оставалось всего пара недель, и девушкам не терпелось послать гостинцы – орехи с сухофруктами – родителям, которых они не видели уже больше года.

Польки были постарше сестер Фридман, к тому же они вращались в другом обществе. Будучи частью еврейской общины Гуменне и принадлежа к уважаемой местной семье, девочки Фридман вели устроенную жизнь, в то время как польские беженки обычно работали нянями у зажиточных людей. Но проходя мимо дома Гроссов, польки, завидь они кого-нибудь во дворе, наверняка помахали бы приветственно. Невозможно было не запомнить россыпь веснушек на Аделином лице, волны золотых волос, ее улыбку – ведь в синагоге девушки вместе сидели на хорах. Пусть сестры Гросс и происходили из весьма богатой семьи, они никогда не смотрели на других свысока. Они придерживались убеждения, что надо жить в мире нравственности и добродетели, в мире, где помогают нуждающимся – тем, кому повезло меньше.

Название «Гуменне» происходит от общеславянского слова, означающего «гумно», «задний двор». На свете нет, пожалуй, другого городка, которому бы так шло его имя. «Мы жили, как большая семья, – рассказывает Эдита. – Все знали друг друга. Все без исключения!»

Гуменне некогда был важным пунктом на торговом пути между королевствами, которые потом стали Польшей и Венгрией, культурным центром, известным своими ремеслами и ярмарками, своим рынком. Над коваными воротами особняка в конце площади подергивали каменными хвостами мраморные львы – правда, «площадь» – не вполне верное слово, ведь речь идет о вытянутом, прямоугольном бульваре, который считался сердцем города. Главная улица стояла немощеной: ее поверхность сглаживали с помощью конных катков с бревнами и цепями, которые вдавливали гравий в грязь. По одну сторону росли молодые деревца, а по другую стояли городские магазины и лавки. И эта площадь служила местом собраний, куда стекались местные жители – и евреи, и неевреи. На весь город имелся один-единственный автомобиль – такси.

По периметру площади на фоне высящихся сугробов стояли малочисленные, самые непоколебимые торговцы и фермеры. Ветер морозил голые руки мясника-нееврея, раскачивая последние висящие над ним палки колбасы. Головки сыра лежали, накрытые марлей. Весенних овощей еще не было – только картошка, брюква да пастернак. Словацкая военная полиция – то есть Глинкова гвардия – тяжелой поступью вышагивала среди сугробов с таким видом, словно обходить дозором снежные заносы для гардистов – святой долг. В сапогах, перетянутые ремнями, в черных шинелях и галифе, они всячески старались придать себе угрожающий вид. Но эти мальчики – совсем юные, некоторые еще даже не брились – не внушали ужаса ни Аделе, ни другим девушкам. Чего тут, собственно, бояться? Ведь они выросли вместе. А мальчики всегда любят играть в войну. Но все равно казалось странным, что в ответ на приветствия девушек их бывшие одноклассники либо делали вид, будто не слышат, либо обращали на них свирепый взгляд.

Мир в этих местах тесен. Не поздороваться с соседями – такое невозможно представить, но в последнее время приветствия стали осторожнее и сдержаннее, радушные оклики сменил шепот. «А потом вдруг неевреи вовсе перестали с нами разговаривать, – рассказывает Эдита. – Они даже не отвечали, когда моя мать с ними здоровалась!» Как можно быть столь неучтивыми с соседями? Но в то время все были постоянно на нервах.

В обычный базарный день Эдита с Леей беззаботно входили на рынок под звуки привычного стаккато торговцев, нахваливающих свой товар, и оживленной мелодии голосов торгующихся покупателей. Но сегодня базарный день был далеко не обычным. Хотя сестры все равно вполне могли быть в веселом настроении и хохотать на свежем воздухе: ведь они пребывали в счастливом неведении, не замечая исполненных сожаления взглядов, непрошеной слезы на чьей-то щеке, сочувствия во взгляде пожилого полицейского.

Когда после обеда евреям открывали доступ на рынок, мать Эдиты обычно ходила туда с матерью Ирены Фейн в сопровождении ее невестки, местной повитухи, с чьей помощью на свет появились и Эдита с Леей, и – наверняка – почти все дети семейства Гроссов. На рынке они часто встречали госпожу Беккер вместе с дочерью Марги. Юная Марги обладала острым умом и – вместе с Эдитой и Леей – играла в спектаклях, которые ставили в школе «Дом Иакова». Ее семья владела магазином на углу, рядом с домом Фридманов.

Несмотря на близкое соседство, Беккеры и Фридманы не особо дружили, поскольку Эммануил Фридман и Кальман Беккер в юности соперничали из-за девушки.

– Мать была не только писаной красавицей, – рассказывает Эдита, – но и самой умной девушкой в городе.

Ее сердце покорил Эммануил Фридман, и они поженились. Отец Марги после этого вовсе перестал разговаривать с отцом Эдиты. «И лишь раз в год, когда они встречались в синагоге для молитвы накануне Йом-Киппура, обменивались пожеланиями счастья, здоровья, богатства. Но в остальное время – ни звука», – усмехается Эдита.

Короче говоря, это была община в полном смысле слова. Люди могли ссориться и мириться, одни строго соблюдали религиозные традиции, другие придерживались более либеральных взглядов. Но всё это не имело особого значения. На рынке все друг друга знали. И потому госпожа Фридман наверняка поприветствовала страстно преданную идеям сионизма госпожу Рифку Цитрон во время общих попыток выудить хоть что-то из скудных остатков картошки – ведь картофельный сезон уже, считай, прошел. Цитроны были небогатой, но очень большой семьей. Некоторым из детей уже перевалило за 30, а другие еще и до 20 не доросли. Элегантный Арон и ослепительная Гелена вполне могли сойти за голливудских звезд – а слышали бы вы, как они поют! Сестра Гелены Ружинка недавно вернулась из Палестины с дочкой Авивой. Хоть ты еврей, хоть не еврей, но, глядя на семенящую за теткой четырехлетнюю Авиву, ты не смог бы сдержать улыбки. Копна белокурых кудряшек. Да и кожа у Авивы была куда белее, чем даже у большинства арийцев.

– Гитлер не знал бы, как тут быть, – смеялась мать Эдиты.

– Без шиксы в этом костре не обошлось, – подшучивали евреи.

Госпожа Фридман улыбнулась Гелене, которая обладала несомненным артистическим талантом и нередко играла в ежегодных школьных спектаклях вместе с Марги Беккер, Эдитой и Леей – в те времена, когда еще не приняли изменивший всё «Еврейский кодекс».

Когда они переходили площадь, юные гардисты вовсю глазели на них и ничего не могли с собой поделать. Круглощекая, с густыми темными волосами, Гелена, девушка в самом расцвете, внешне была абсолютной противоположностью племяннице Авиве. Сердца юношей испытывали муки даже без всякого флирта с ее стороны. Достаточно одного ее вида. А другая местная красавица, Адела Гросс, – если ей нравился парень, – лишь застенчиво улыбалась, потупив взор.

Где-то по пути между тележкой булочника и лавкой кошерного мясника Эдита могла встретить и бывшую одноклассницу Жéну Габер в компании с Марги Беккер. Поболтать со старой приятельницей всегда приятно, но беседа девушек прервалась, когда они заметили, что на стенах клеят какие-то объявления, а к помосту для оркестра приближается глашатай. Воздух заполнили удары его барабана, и гвалт еврейского рынка тут же стих. Замолкли даже торговавшиеся между собой продавцы и покупатели. Может, им, наконец, разъяснят новость, подсунутую втихомолку под покровом снежной бури? Теперь народу собралось более чем достаточно, и глашатай провозгласил свежую прокламацию, которую теперь прочно – дабы не сорвал ледяной ветер – приклеили на стены и где все было расписано черным по белому. Ну а для неграмотных глашатай прочел ее вслух. Дважды.

Восклицания и крики потрясенных людей перешли в сплошной вой. Те, кто раньше не верил слухам, бросились домой, а голос глашатая тем временем настойчиво лез в уши собравшихся, проникая сквозь шапки и платки: повторно и со всей определенностью сообщалось, что 20 марта все незамужние женщины в возрасте от 16 до 36 обязаны явиться в здание школы для регистрации и медосмотра, а после этого – отправиться на трехмесячные работы.

До указанного срока оставалось меньше двух недель[9].

Рынок всколыхнулся. Заговорили одновременно все – и раввин, и священник, и табачник, и фермеры, и покупатели, и девушки, – бросились задавать вопросы глашатаю, охранникам, полицейским, друг другу.

– Что за работа? А если за эти две недели выйти замуж? А куда повезут? Как одеться? Что взять с собой?

Какофония голосов состояла из путаных домыслов с примесью волнения и гнева. Новое указание никак не касалось ни домашних животных, ни ювелирных украшений, ни посещения магазинов или иных мест. Оно было неясным. Зачем правительству понадобились их дочери? Лея приобняла Эдиту. Марги Беккер подняла взгляд на Жéну Габер и пожала плечами. А что тут еще можно сделать? Гелена Цитрон оставила игры с Авивой и переглянулась со старшей замужней сестрой Ружинкой. Адела и Дебора Гросс сжали друг другу руки.

Из городков на востоке Словакии Прешов – самый крупный и богатый, и находится он всего в семидесяти километрах к западу от того места, где сестры Фридман и их подруги стояли, ошарашенные известием, которое переломит всю их молодость. Еще с начала XVII века в Прешове была крупнейшая в этих местах еврейская община, и там, неподалеку от центра города, располагалась Большая синагога. Это здание внешне выглядело обманчиво простым, но по размеру оно ничуть не уступало городскому готическому собору – окруженной белыми пихтами и темными пиниями церкви Святого Микулаша. Шпили церкви протыкали небо над городской площадью, а рядом с собором бил фонтан, установленный в честь того дня, когда евреев – сто с лишним лет назад к тому времени – пустили в Прешов. Фонтан подарил городу Маркус Холландер, первый еврей, которому позволили жить внутри городских стен, и с тех пор фонтан был главным местом встреч, где еврейская и нееврейская молодежь назначала свидания. А теперь – запрещено. Шестнадцатилетняя Магда Амстер любила тут посиживать, под звук бьющих струй предаваясь мечтаниям в ожидании своей лучшей подруги Сары Шпиры. Но теперь и этот парк, и даже центр города закрыты для евреев, а лучшая подруга уехала в Палестину[10].

Магда Амстер в Прешове, прим. 1940 г. Фото предоставлено семьей Беньямина Гринмана.

Сегодня главная улица в Прешове – по-прежнему основная артерия, вливающаяся в центральную городскую площадь, она завершается оживленным перекрестком с четырехполосным движением и сложной комбинацией светофоров. В сороковые годы именно на этом углу располагался городской рынок, и запряженные в сани или телеги лошади рысью бежали мимо евреев и неевреев, спеша доставить товар торговцам. Именно на этот перекресток указывает дочь Марты Ф. в попытках найти хоть какие-то следы прошлого. Вместо дома, где жила ее мать со всем своим немалым семейством, мы сейчас видим пешеходный переход. На выцветшей черно-белой фотографии, где ей лет примерно 13 или 14, она стоит на снегу, глядя в сторону узенького переулка. Этот переулок поразительно похож на сегодняшнюю Окружную улицу, которая ведет в исторический еврейский центр Прешова. Одетая в лучший свой наряд для Шаббата, Марта застенчиво улыбается в объектив – вероятнее всего, направляется в синагогу.

В наши дни прогулка по улочкам бывшего еврейского квартала удручает. Обшарпанная стена с граффити на словацком, а на ней – четыре ряда колючки, натянутой между ржавыми стойками. За этим забором виднеются ветхие строения с облупившейся краской и залатанными проволокой окнами. Почти невозможно вообразить, что раньше здесь были три синагоги, школа, детская площадка, лавка кошерного мясника и баня. Бродя там вместе с дочерями Марты Ф. и Иды Эйгерман, мы обнаруживаем домик смотрителя синагоги и стучим в дверь. Нам открывает плотный человек с мягкими чертами лица. Его зовут Петер Худый, взгляд у него глубок и печален, и он почти не говорит по-английски. На своем рудиментарном словацком Орна объясняет ему, что их матери были родом из Прешова и что увезли их в первом транспорте.

– И мою тоже! – тут же отвечает он. И вот мы уже сидим в его доме, разглядывая фото Клары Лустбадер – с косичками и в школьной форме. Это – фотография класса, где она вместе с Магдой Амстер.

Вскоре после знакомства Петер проводит для нас экскурсию по Большой синагоге, которая служит реальным свидетельством того, что здесь, в Прешове, некогда жила еврейская община: жила полнокровной жизнью и ходила в свой храм. От красоты убранства этого внушительного здания с двумя башнями захватывает дух. С бирюзового сводчатого потолка, чей бордюр замысловато украшен геометрическими и абстрактными мавританскими узорами, свисает медный канделябр тонкой работы. На хоры для женщин сверху смотрят затейливые орнаменты и золотые звезды Давида. В главном же зале мужчины молились перед изящным двухъярусным синагогальным ковчегом, ковчегом Торы.

Это – старейший в Словакии еврейский музей, где наверху, в бывшей женской части, посетители могут увидеть экспонаты из коллекции Баркани[11], артефакты средневековой еврейской диаспоры. Именно здесь Дьора Шпира на церемонии бар-мицвы[12] читал у бимы[13] Тору, здесь мать Орны Тукман, Марта, молилась на хорах вместе с Идой Эйгерман, Гиззи Глаттштейн, Йоаной Рознер, Магдой Амстер и другими двумястами двадцатью пятью юными женщинами до того, как их вывезли из Прешова[14].

Здесь хранится книга с именами прешовских семей, погибших во время холокоста. Орна Тукман листает страницы, а ее лицо отражается в стекле выставочной витрины под еврейской звездой.

– Ощущаешь всю реальность происходившего, – с трудом сдерживая слезы, произносит она, найдя имена своих дедов и бабушек. – Они действительно тут жили.

Выросшая в зажиточной семье, Магда Амстер была из тех девушек, которым необязательно было ходить за продуктами в базарные дни. Однако поход на рынок считался важнейшим светским мероприятием, и, стоило улечься вьюге, всем не сиделось на месте и не терпелось поскорее выйти из дому. С морозным румянцем на нежных белых щеках и в вязаном шарфе, обмотанном вокруг длинной шеи, обезоруживающе счастливая Магда спешила вниз под уклон по улице, чтобы поскорее встретиться с Кларой Лустбадер и другими девочками, которых знала по школе.

Теперь, когда еврейских подростков старше 14 лет в школу не допускали, базарный день для юношей и девушек остался одним из немногочисленных поводов собраться и поболтать без присмотра взрослых. 14-летний брат Магдиной лучшей подруги Сары, начитанный парнишка Дьора Шпира любил бывать в ее компании, поскольку Магда относилась к нему, как к собственному младшему брату. Черная оправа очков Дьоры обрамляла живые, умные глаза. Оказавшись вне системы школьного образования, он и его младший брат Шмуэль большую часть времени учились дома или подрабатывали, если подворачивалась такая возможность, стараясь избегать уличных шалостей. Мальчики видели, как умны их сестры и их подруги, и знали, по каким предметам каждая из них успевает лучше всего. Они были знакомы с их семьями и выросли, играя в догонялки с этими девочками, которые сейчас стремительно взрослели.

С трудом переставляя ноги по обледенелой брусчатке еврейской площади, к Большой синагоге шли и неологи[15], и ортодоксы, и хасиды[16], дабы присоединиться к минхе (пополуденному богослужению), и все они по пути обсуждали тревожные слухи. Никаких официальных объявлений в Прешове к тому времени еще не прозвучало. Новости распространялись быстро, но не настолько, чтобы о событиях в одном городе в тот же день становилось известно в другом. В Прешове, как и везде на востоке Словакии, официальные новости объявляли городские глашатаи.

Еврейская часть Прешова располагалась неподалеку от центра в неглубокой ложбине, защищенной от горных ветров. Некоторые младшие члены Большой синагоги решили сначала подойти к ратуше – взглянуть, не будет ли сегодня объявлений. У Дьоры и Шмуэля возникла такая же идея, и они, обгоняя спешащих к площади, направились в ту же сторону.

Трудно было поверить, что всего пару месяцев назад Дьора проходил бар-мицву в этом солидном двухэтажном здании и после этого праздновал совершеннолетие в доме Магды Амстер, где собрались 40 его друзей и подруг, одноклассников и одноклассниц. Амстеры всегда отличались щедростью, а близкая дружба их дочери с дочерью родителей Дьоры еще сильнее скрепила связь между двумя семьями. А теперь их дочерям грозит отправка на общественные работы, о которых повсюду ходят слухи. Спеша сегодня вместе с братом на Главную улицу, Дьора был встревожен и горел желанием защитить девочек. Среди магазинов на их пути была и корсетная лавка Гиззи Глаттштейн, в которой нашла себе работу польская беженка Ида Эйгерман.

Ида покинула свою семью в 1940 году и уехала из городка Новы-Сонч, где теперь евреи жили в гетто. В Словакии она поначалу пряталась у своего дяди в Бардеёве, неподалеку от польской границы, и работала у него в кошерной мясной лавке. На Клашторской улице, через дорогу от дядиной лавки, стояла синагога Бикур-Холим. Среди девушек, молящихся рядом с Идой на женских хорах, сидела наверняка и Рена Корнрайх, которая тоже пряталась у своего дяди, жившего за углом. Две польские беженки не могли не общаться друг с другом, пока Рена не уехала в Гуменне. У Иды были румяные щеки и гладкие черные волосы – она убирала их со лба и завивала, укладывая локон за ухом. День за днем она занималась тем, что обмеряла прешовских евреек из семей среднего достатка и побогаче, заказывавших корсеты и нижнее белье.

За корсетной лавкой, там, где улица спускалась к собору и стоял фонтан «Нептун», на краю площади, куда евреев теперь не пускали, бывало, сидела Магда Амстер в раздумьях о своей юной жизни. Она жалела, что нельзя ходить в школу, что нельзя завести кота. Но более всего она скучала по Саре, сестре Дьоры. Сара была столь решительно настроена уехать в Палестину, что объявила голодовку, когда отец отказался ее отпустить. Магда не обладала такой хуцпой, чтобы заставить себя голодать или не повиноваться желаниям отца, и потому осталась с семьей. Ее старшие сестра с братом тоже уже отправились в Палестину, и она видела, как отец хочет, чтобы хотя бы одна дочь жила с родителями, а будучи младшей в семье, она воспринимала это как свой долг. Но все равно тосковала по компании своей лучшей подруги, по сестре и брату. Через пару лет, когда она станет старше – обещал отец, – ей можно будет съездить в Палестину. Но для подростка пара лет – это целая жизнь. Из-за хлеставшего по лицу ветра из глаз выступили слезы. Улыбнулась она, лишь заметив, как сверху по улице к ней несутся Дьора и Шмуэль, а один из них размахивал письмом. Ветер пытался вырвать у Магды протянутое ей послание, но ее руки в перчатках покрепче вцепились в тонкие страницы нового письма от Сары.

«Жизнь прекрасна. Мир здесь просто совершенен. Он спокоен в своем счастье, которым наслаждается сам и которого не жалеет для других. Я получаю удовольствие от работы, и все тело поет. Пару дней шел дождь, но сейчас небосвод вновь ясен – синий и глубокий над серыми домиками. Вдруг появились овощи, яркие цветы, а между камней полез папоротник. Все по-весеннему освежилось и насытилось, и я тоже счастлива ощущать себя живой!»

Мечты Магды вдребезги разбил барабан глашатая, объявившего ту же новость, которую в Гуменне слышали Эдита и ее подруги. Члены прешовской еврейской общины поспешили в синагогу рассказать обо всем старейшинам, а подростки стали пробиваться сквозь толпу, чтобы самим прочесть объявление, которое глашатай, обильно смазав клеем, прилаживал на боковую стену ратуши. Эти объявления развешивались по всей Словакии и вслух зачитывались глашатаями под звон медного колокольчика или стук барабана. Единственная разница состояла в том, куда именно должны явиться девушки из того или иного городка – в пожарную часть, в школу, в ратушу, на автостанцию. Остальная часть текста была везде одинаковой:

«20 марта всем незамужним девушкам от 16 до 36 лет надлежит зарегистрироваться для медицинского освидетельствования в здании школы, после чего они будут отправлены на общественные работы. Каждая девушка может взять с собой на регистрацию личные вещи общим весом не более 40 кг».

– Зачем им девушки? – спросил Дьора Шпира.

Этим вопросом он будет задаваться до конца своих дней.

Глава третья

Почему Геродот начинает свое великое описание мира с ничтожного (по мнению персидских мудрецов) дела о взаимном похищении девушек?[17]

Рышард Капущинский

Пятница, 13 марта 1942 года

Министерство финансов – серое, мрачное сооружение с колоннами – стояло на углу напротив одного из красивейших братиславских зданий, выполненных в стиле ар-деко. Здание это возвели в девяностые годы XIX века по проекту австрийского архитектора Йозефа Риттнера для штаба армии Австро-Венгерской империи, а в сороковые годы ХХ века – при президенте Йозефе Тисо – в нем располагалось Министерство внутренних дел. Именно там вращались колесики правительства словацкой Национальной партии. Многочисленные купола и арки этого смотрящего на дунайские берега здания украшали древнеримские шлемы – дань пышному и помпезному прошлому империи. Министерство же финансов занимало более скромное строение, в котором проступали черты двадцатых годов. Между этими плохо сочетаемыми зданиями втиснулся въезд на перекинутый через Дунай мост Франца-Иосифа.

Там, на берегах, ниже шумных улиц с их неумолкающим троллейбусным звоном, и сегодня можно разглядеть рыбаков, сидящих у небольших костров, огоньки которых просвечивают сквозь речной туман. Кое-что, однако, с тех пор все же изменилось. В здании Министерства финансов теперь находится Министерство внутренних дел. За ним на той же улице построили торговый центр, а сама улица превратилась в четырехполосную магистраль. Но все та же широкая лестница ведет к массивным деревянным, метров десяти в высоту, дверям с медными ручками размером с лапу великана. Внутри, справа от мраморного вестибюля, расположен лифт-патерностер, установленный в сороковых годах; он с той же бюрократической деловитостью продолжает свое вечное движение. Кабинки без дверей безостановочно совершают предписанный им цикл. Они перемещаются непрерывно и мягко, как четки во время молитвы «Отче наш», в честь которой патерностер и получил свое название[18]. Впрочем, не сказать, что молитва сильно помогала входящим. Случалось, что в патерностерских ящиках с человеческой начинкой люди теряли руки-ноги и даже жизни, и все же в свое время эти лифты считались последним словом техники. Братиславский патерностер – один из немногих в Европе, доживший до наших дней.

Министр транспорта и глава Департамента по делам евреев, доктор Гейза Конка, уже наловчился ступать в проплывавшую вверх кабинку, привыкнув к скрипу пола и ворчанью лифта в ответ на его вес во время подъема в кабинет министра финансов, занятого составлением сметы депортации евреев.

Вместе с министром внутренних дел, нацистским политиком Александром Махом, Конка летом 1941 года участвовал в создании Департамента по делам евреев и, будучи теперь его руководителем, нес ответственность не только за программу депортации женщин, но и за координацию железнодорожной части этой программы. Вопросы финансирования и рентабельности лежали за пределами его компетенции, а программа требовала учета затрат на еду, жилье, охрану и топливо, поэтому Конка стал частым гостем у министра финансов. Словацкое правительство платило нацистам по 500 рейхсмарок (сегодня это примерно 200 долларов США) за «переселение» местных евреев в Польшу[19]. Вместо понятия «переселение» участники Ванзейской конференции ввели эвфемизм «эвакуация». Но смысл от этого не менялся. Даже в заказе на поставку пяти тонн «Циклона Б» (газа, который применялся для убийства евреев и других «нежелательных лиц») использовался термин «материалы для перемещения евреев».

Когда в 1941 году Словакия согласилась отправить в Германию 20 тысяч местных рабочих, Изидор Косо, возглавлявший канцелярию президента Тисо и министра внутренних дел Маха, предложил немцам взять евреев. То есть план привлечения 20 тысяч работоспособных лиц в возрасте от 18 до 36 лет к строительству в Польше сооружений для «безвозвратно перемещенных» евреев впервые возник в 1941 году. Косо, однако, понимал, что требуемого количества людей они не наберут, и снизил нижнюю возрастную планку до 16 лет. Ни в одном документе не оговаривалось, что из этих работоспособных лиц первые пять тысяч будут юными женщинами. «Не имеющую прецедентов в истории организационную задачу» впервые сформулировали на Ванзейской конференции, прошедшей 20 января 1942 года, исполняющий обязанности имперского протектора Богемии и Моравии Рейнхард Гейдрих и Адольф Эйхман, который в то время служил его помощником. В позднейшей сценической реконструкции на основе сохранившихся протоколов эсэсовцы и политики, сидя вокруг большого дубового стола, с полнейшим отсутствием эмоций обсуждают уничтожение европейских евреев – «окончательное решение еврейского вопроса». Среди эвфемизмов, звучавших за этим столом, было слово «шанс»: то есть евреям предоставлялась «возможность получить работу» – и, видимо, уработаться до смерти.

Встречи, где принималось роковое решение о депортации незамужних евреек, проходили за закрытыми дверями и без стенограмм. Кто выдвинул эту идею? Адольф Гитлер и Герман Геринг? Или Генрих Гиммлер? Но можно с уверенностью сказать, что среди авторов словацкой части плана были знакомые все лица: капитан СС Дитер Вислицены, вместе с ним – бывший глава Глинковой гвардии, а на тот момент министр внутренних дел Словакии Александр Мах, премьер-министр Войтех Тука, Изидор Косо и прочие. В этой группе высокопоставленных нацистов отсутствует доктор Гейза Конка. Лысый мужчина со стальным лицом и жестким взглядом, Конка не фигурирует ни на одной из групповых фотографий того времени, да и не сказать, что о нем часто писали. Но его имя тем не менее то и дело мелькает в документах – достаточно часто, чтобы поставить возле него жирный вопросительный знак.

Все присутствовавшие на этих закрытых встречах были наверняка единодушны в том, что аризация Словакии – вопрос первостепенной важности, но на пути словацкой Национальной партии стояли два препятствия – закон и Ватикан.

Прежде всего, депортация евреев противоречила законодательству, поскольку они все же считались гражданами страны. Для легализации подобного плана требовалось одобрение парламента, но соответствующий законопроект еще даже не вынесли на обсуждение. Девушкам объявили, что они должны явиться для отправки на работы. Им говорили не о депортации, а о том, что они получают «шанс» потрудиться на правительство. Разумеется, никого из тех, кто задумывал этот тайный план, верховенство закона особо не заботило. Александр Мах вообще считал парламентское голосование пустой формальностью. К тому времени, когда программа получила наконец одобрение депутатов, в Аушвице уже находилось более пяти тысяч женщин и несколько тысяч молодых мужчин. Словацкое правительство не зря называли «марионеткой Третьего рейха».

Необходимость изменений в законодательстве создавало, конечно, некоторые помехи, но возражения против депортации евреев со стороны Ватикана были проблемой куда более серьезной. К вящему огорчению правительств как Словакии, так и Германии, в ноябре 1941 года информация о планах отправки евреев в трудовые лагеря просочилась наружу. Папа Пий XII незамедлительно отреагировал на эти сообщения и отправил своего представителя Луиджи Мальоне с посланием от Святого престола словацким министрам о том, что еврейских граждан Словакии нельзя насильно помещать в трудовые лагеря, поскольку это «не по-христиански».

Идти против Святого престола – дело нешуточное. Многие министры были ревностными католиками. Но ведь Ватикан воздержался же от категорических протестов против «Еврейского кодекса», так что авторы плана депортации евреев слишком не беспокоились. Кроме того, Йозеф Тисо, прежде чем стать президентом-нацистом, служил священником. Насколько серьезно настроен Ватикан, если с его стороны не прозвучало никаких публичных порицаний в адрес Тисо?

С лица премьер-министра Туки не сходила характерная для него страдальческая мина, из-за чего его взгляд за круглыми очками казался не то удивленным, не то похожим на взгляд человека, который мается газами, – в то время как демонический красавец Александр Мах негодовал. Да как смеет Ватикан вмешиваться в их дела! Народную партию Словакии не волнуют вопросы христианской морали. Их президент – посредник между Богом и человеком, а не между Богом и евреями. Их президент-священник не любит евреев. Формальный протокол препятствует эффективности.

Ватикан же грозил пальцем и требовал сделать исключение для крещеных евреев. Евреи, имеющие заслуги перед словацким государством – владельцы фабрик, ферм, квалифицированные инженеры, – также не должны подлежать депортации. Так называемое «христианское милосердие» на евреев из бедноты не распространялось.

Считалось, что высылка евреев может сэкономить бюджетные средства – теория, построенная на противоречиях, но таков уж обоюдоострый меч пропаганды: с одной стороны, правительство утверждало, что из-за своей бедности евреи превратились в обузу для государства, а с другой – что евреи богатеют на горбу у бедных словаков. На парадоксальность подобной логики внимания никто не обращал. Суждения независимых экономистов, которые уже успели доказать несостоятельность этого проекта, в расчет также не принимались. У Александра Маха был собственный экономист, председатель Центрального экономического бюро Августин Моравек, которого он заставлял манипулировать цифрами, ловко игнорируя полный анализ всех издержек, куда вошли бы затраты не только на мобилизацию и транспортировку евреев в лагеря, но и на их содержание. Как быть, если работник заболеет? И потом, их ведь нужно кормить? Хотя девушки, по крайней мере, не так много едят.

Но главная экономическая ловушка сработала в июне 1941 года, когда Мах со своей шайкой обратился в РСХА, германское Главное управление имперской безопасности, предложив немцам забрать словацких евреев. В марте 1942 года премьер Тука доложил парламенту, что «представители немецкого правительства выразили готовность принять всех евреев». Но стоимость «переселения» одного еврея составляла 500 рейхсмарок. То есть это не немцы будут платить за рабочую силу, а, напротив, словаки еще и приплатят за то, что предоставляют им евреев-рабов. Любопытно, была ли включена указанная подушевая стоимость отдельной статьей в бюджет?

Министерству транспорта во главе с доктором Гейзой Конкой наверняка пришлось в поте лица биться над каждой мелочью – к примеру, в каких вагонах можно перевезти одну тысячу «лиц» по местности со сложным рельефом, вплоть до горных серпантинов. Вагоны для скота представлялись самым экономически оправданным средством; у немцев уже имелись замеры и расчеты, которые показывали, что в такой вагон помещается вдвое больше людей, чем лошадей или голов скота. На перевозку тысячи человек потребуется 20 таких вагонов, сцепленных в единый состав. Получится даже не просто состав, а настоящий транспорт.

Это был титанический труд. Требовалось не только реквизировать у железной дороги вагоны для скота, но и обеспечить автобусы для доставки «лиц» из дальних деревень в места временного содержания, которые должны быть достаточно крупными, чтобы разместить в них уже прибывших, в ожидании, пока не наберется столько людей, сколько необходимо, чтобы транспортировка в рабочие лагеря стала экономически эффективной. Кроме того, предстояло найти станцию, которая могла бы принять у себя как минимум 20 товарных вагонов на запасных путях. На востоке Словакии такая станция имелась в небольшом городке Попраде, она позволяла пропускать составы с юго-востока и северо-востока без помех для основного движения. Конке, опять же, нужно было место для содержания людей. А в Попраде как раз стояло надежно огражденное двухэтажное здание казарм. Задача решена.

Там и сегодня можно увидеть выглядывающие из-под кустов ежевики и поросшие травой старые рельсы, которые отходят вбок от действующих путей попрадской станции. Менее чем в метре от казарм, где держали девушек, эта линия сворачивает в сторону складской зоны с ржавеющими вагонами. Вдали виднеются вершины Высоких Татр, рисуя белоснежный орнамент на фоне синевы небес.

Организаторы, вероятнее всего, специально планировали отправку первых транспортов именно из сельской местности. Во-первых, если возникнут непредвиденные ситуации, они привлекут меньше внимания. А во-вторых, в случае протестов и беспорядков, гардисты смогут подавить сопротивление без широкой огласки. Правительство не хотело создавать поводов для беспокойства. Ведь парламент еще не принял закон, который придал бы депортации евреев легальный статус, и все должно было выглядеть по возможности обыденно. Де-юре, разумеется, никто никого не депортировал. В правительственных документах девушки назывались «работниками по найму».

Как и когда получилось, что целевым контингентом стали именно молодые незамужние женщины? Кто это предложил? Едва ли всю вину можно возложить на кого-то одного, но решение, несомненно, принимали мужчины. Интересно, они посмеивались, сочиняя официальную причину отправки первого транспорта – «обеспечение рабочей силой строительства жилья» для новых порций рабочих-евреев? Они сочли это удачной шуткой? Кому нужны 999 девушек на строительной площадке? В какой-то момент возник слух, что девушек везут работать на «обувную фабрику». В то время Словакия считалась одним из крупнейших в мире производителем обуви, а обувная компания T. & A. Baťa была в числе главных словацких работодателей. На самом деле, в Аушвице-Биркенау действительно создали обувное производство, его хозяином был Ян Антонин Батя, но – насколько мне известно – никто из этих 999 девушек там не работал. Мысль, что их дочерям предстоит трудиться на обувной фабрике, успокоила большую часть встревоженного народа. Но это был лишь шулерский трюк, правительство играло краплеными картами.

Следующим этапом неминуемого стало воплощение проекта в жизнь. Итак, немцы установили, что для одновременной перевозки сотен людей лучше всего годятся вагоны для скота. Конка со товарищи согласились с их выводами. Хоть кто-нибудь из них подумал, как холодно будет юным женщинам в платьях и юбках в продуваемых сквозняками товарных вагонах – особенно если это март, а дорога лежит через Татры и Карпаты? Кому пришла в голову идея собирать девушек в Шаббат? Или поставить в каждый вагон по два ведра, одно – с питьевой водой, а другое – пустое, в качестве параши. Кто-нибудь из этих мужчин принял во внимание, что у девушек бывают месячные? Разумеется, нет! Шла психологическая война, которая вскоре перерастет в геноцид. Организация перевозки была масштабной задачей, но, когда дело дошло до практической реализации, хоть один из организаторов вспомнил о собственных дочерях? Родных сестрах? Двоюродных? Разве кто-то из них хоть на миг задумался и сказал себе: «Все идет не так, как я себе представлял. А куда уродливее. Омерзительнее. Ведь это девочки»?

В слишком старом для лифтов здании Министерства внутренних дел никаких патерностеров не было, и доктор Гейза Конка добирался до собственного кабинета по лестнице своим ходом. Войдя в обшитое дубовыми панелями помещение, он звонком вызвал секретаря с последними документами на подпись. И вскоре на его столе уже ожидали окончательного утверждения новые приказы, свежеотпечатанные в трех экземплярах на папиросной бумаге под копирку.

Игнорируя тот факт, что депортируемые «лица» – это, на самом деле, женщины – причем женщины молодые, еще не успевшие выйти замуж, – он проверил документы на наличие орфографических ошибок:

«Братислава-Патронка, станция Лемец, вместимость – 1000 человек.

Середь: середьский трудовой лагерь для евреев, середьская станция на реке Ваг, вместимость – 3000 человек.

Новаки: еврейский лагерь, новакская станция, вместимость – 4000 человек.

Попрад: попрадская станция, 1500 человек.

Жилина: жилинская станция, 2500 человек».

Изначально словацкие чиновники планировали вывезти пять тысяч еврейских девушек всего за пять дней – грандиозная задача, даже нацисты еще не ставили таких рекордов. Но в документе, который собирался подписать Конка, содержались цифры еще более дерзкие: незаконная депортация 12000 «лиц». Заботило ли Конку в тот момент мнение Ватикана? Пару месяцев назад никаких сомнений по поводу «еврейского вопроса» у него не возникало, но сейчас, когда на документе будет стоять его имя, шевельнулись ли в его душе хоть малейшие угрызения совести? Допустим, на точку зрения папы ему наплевать, но как быть с точкой зрения Бога?

У Департамента по вопросам евреев (Департамент № 14) было всего две недели, чтобы довести до ума все оставшиеся детали и приступить к крупнейшей в истории человечества депортации. Но Всемогущий, в конце концов, сотворил этот мир всего за семь дней. На свете нет ничего невозможного.

За окнами кабинета Конки с замерзшего Дуная поднимался туман. Занося ручку для подписи, он, вероятно, считал, что его карьера движется по верной траектории. Обмакнув перо, он вывел: от имени министра д-р Конка, – и печатью скрепил судьбы тысяч молодых женщин.

Казалось бы, одна эта подпись обеспечивала Конке вечное место в анналах бесславия, но вскоре его имя вдруг перестало появляться в исторических документах[20] – на посту руководителя Департамента № 14 его сменил бывший зам, одиозный Антон Вашек, грузный, самодовольный, коррумпированный чиновник, который позднее получит прозвище «Царь Иудейский». Он с удовольствием брал взятки, продавая освобождения от депортации тем, кто заплатит больше, лишая таких освобождений словацких евреев, не сумевших собрать требуемую сумму. Как бы то ни было, от Конки осталась лишь одна эта подпись, а сам он фактически исчез через пару недель после отправки первого, вошедшего в историю, транспорта, – исчез в точности, как депортированные им тысячи девушек.

Глава четвертая

Чего вообще от них ждут? Ведь почти все они – просто дети.

Ладислав Гросман. Невеста

Эммануил Фридман гордился одаренностью дочерей и видел их образованными специалистами, хозяйками своей жизни: Лею – адвокатом, а Эдиту – врачом. Мужчины, с которыми он обычно молился, придерживались древних талмудических предписаний (гласивших, что женщина должна сидеть дома и заботиться о детях) и не одобряли его планы дать дочерям профессию. Эммануил же рьяно выступал за данное Богом право женщин на образование и вскоре сменил синагогу, найдя более либеральную общину. Но принятый правительством «Еврейский кодекс» запрещал учиться, так что Эдите и Лее пришлось оставить всякие мечты о профессиональной карьере. Другая девушка, Манци Швалбова, потратила годы, чтобы выучиться на врача, – когда приняли кодекс, ей до диплома оставался всего один экзамен. Манци на него не допустили.

Эммануила и Ганну Фридман тревожило, что девочкам не дадут даже закончить школу. О каком будущем успехе можно говорить, если у них не будет даже школьного образования? И теперь они еще должны работать на то самое правительство, которое лишило их права учиться?

Единственная хорошая новость: правительство пообещало сделать исключение для семей, чей бизнес признавался важным для государственной экономики или играл значимую роль в удовлетворении военных нужд, а Фридманы, скорее всего, могли считаться именно такой семьей.

У внучек Хаима Гросса, Аделы и Деборы, тоже были шансы на освобождение от работ. Когда Гроссы решили, что Дебора достигла достаточного возраста для брака с Мартином Гросманом, они рассчитывали тем самым обеспечить ей двойную защиту: с одной стороны – муж, с другой – дед. Адела, которой едва исполнилось 18, подобной двойной страховки не имела.

Гелена Цитрон, несмотря на свою редкую красоту, замуж пока не вышла, а ее семья богатством не отличалась. Едва ли Цитроны могли ожидать поблажек. Если Гелена не найдет мужа как можно скорее, ей придется отправиться на работы. Ее старшая сестра Ружинка Граубер была замужем и с ребенком, так что могла быть спокойна.

Ганна Фридман теребила фартук и хмурила брови. Претендовавшие на освобождение от работ семьи не могли не приветствовать это решение правительства, но у соседей Ганны тоже есть дочери. Что будет с подругами Эдиты и Леи? С Марги Беккер, с Жéной Габер, с рыжеватой блондинкой Анной Гершкович – хрупкой девочкой, не созданной для фабрики или фермы? А с добродушной, пухлощекой Аннý Московиц, которая всегда находила предлог заглянуть к Фридманам в хлебопечные дни? Аннý любила хлеб госпожи Фридман. Получит ли освобождение Ирена Фейн – ведь ее заработок в фотолавке так помогает семье? Почему все не могут просто остаться, где они есть, и работать на правительство дома? Пока дочери убирали со стола после ужина, Ганна не находила себе места. В следующий раз она непременно сделает чуть больше теста, чтобы испечь лишнюю халу для Аннý.

Со своего места у печи в «чистой комнате» Эммануил видел озабоченное лицо жены. Их дочь вполне «созрела для работ», тут и говорить не о чем.

– У Леи уже готовы документы для Венгрии, – напомнила Ганна супругу. – Пусть девочки будут там, где хоть немного поспокойнее. Когда Лея устроится, Эдита тоже сможет тайком перебраться к ней. Лучше уехать вовсе, чем на работы.

Эммануил не одобрял, когда кто-то увиливает от правительственных предписаний.

– Это закон, – ответил он жене.

– Это плохой закон.

– Но все равно – закон. – Когда закон нарушают еврей и нееврей – это две разные вещи. Эммануил опасался последствий.

Спор в доме Фридманов в миниатюре отражал дилемму, с которой столкнулись евреи по всей Словакии.

Снег перестал быть девственно-белой пеленой и превратился в серую грязь. Ветви сосен гнулись под тяжестью покрывшего их льда и ломались на безжалостном ветру. В ландшафте теперь доминировали заструги. По мерзлой земле бегали снежные змейки. По ночному небу проплывали огромные грозовые тучи и, минуя венгерскую границу, направлялись в сторону Восточного фронта.

Ни в одной еврейской семье в ту неделю не спали как следует.

В Прешове Адольфа Амстера заверили, что, поскольку у него важный бизнес, его семья непременно получит освобождение и младшая дочь Магда будет в безопасности. Гартманы, владельцы крупной молочной фермы, тоже ожидали поблажек. Послушать людей – казалось, что освобождения получат все: хозяева фабрик, искусные лавочники, фермеры. Любой семье, у которой есть свой преуспевающий и жизненно важный для словацкого правительства бизнес, разрешат оставить дочерей дома.

Документы на освобождение от работ состояли из множества листов, и наверняка секретарши в братиславском министерстве усердно их все перепечатывали. Но весь процесс был отнюдь не простым, а правительственная бюрократическая машина, которая и раньше эффективностью не отличалась, сейчас стала еще неповоротливее. В марте новость о принудительной отправке на работы дошла до Рима, и папа отправил еще одного своего представителя заступиться за евреев. Дабы противостоять давлению Ватикана, Эйхман послал в Братиславу свою правую руку, «специалиста и советника по делам евреев», в меру упитанного офицера СС Дитера Вислицены, чьей задачей было проследить, чтобы первый «официальный» еврейский транспорт отправился без задержек. Вислицены обсудил с Конкой сложные практические вопросы депортации первой тысячи девушек, и Конка заверил, что его «грандиозный» план по вывозу пяти тысяч евреек в пятидневный срок вполне осуществим.

Еврейские родители пребывали в неведении о том, какой политический хаос создают освобождения, и полагались на правительство в надежде, что они успеют получить обещанные документы прежде, чем их дочерям прикажут явиться для отправки на работы. Ганна Фридман каждый день с нетерпением ждала почту и вела себя беспокойно: ни с того ни с сего то вдруг обнимет дочерей, то погладит Лею по голове, то потреплет по щечке Эдиту. Занимаясь домашними хлопотами, она пела вместе с девочками.

Хаим Гросс посадил своих подчиненных дежурить у телефонов в ожидании звонка из Министерства внутренних дел. Приближалась свадьба Деборы. Ее-то уж наверняка освободят от работ: ведь у нее к тому же ювенильный ревматоидный артрит. Но как быть со второй внучкой, с Аделой?

Мэр Гуменне заверял своих самых важных евреев, что все обойдется, но без официальных документов его заверения ничего не стоили. Эммануил Фридман уже много лет знал чиновников из местной администрации, но в случае с этими освобождениями они и сами испытывали растерянность не меньшую, чем он. Никто не знал, когда должны прислать документы. Единственным, что знали все наверняка, было строгое, регулярно оглашаемое по всему городу предупреждение: «Если девушка, чье имя есть в списке, не явится на регистрацию, она будет арестована».

Значит, есть какой-то список?

Да, такой список действительно был.

Список девушек города Гуменне с датами рождения и адресами. Лея и Эдита – под номерами 15 и 16. Галочки означают, что они прошли регистрацию. Фото предоставлено Юраем Левицки.

После аннексии в Словакии были созданы местные «еврейские советы» – якобы для защиты своих общин. На самом же деле они, не обладая реальной властью и не неся никакой ответственности, занимались лишь сбором информации о еврейском населении. Поначалу эта «перепись» выглядела безобидной бюрократией. Но данные собирались для куда менее благовидных целей, и именно благодаря им Глинкова гвардия смогла успешно действовать против словацких евреев. Списки составлялись в алфавитном порядке и содержали дату рождения и адрес. Полиции оставалось лишь явиться по указанному адресу и арестовать не явившуюся на регистрацию девушку, если только ее имя не было официально вычеркнуто.

Утром 20 марта 1942 года Броды Слобода, выйдя из своей квартиры, столкнулся на площадке с соседом-чиновником.

– Ну и денек сегодня у евреев… – произнес тот.

– А что случилось? – спросил Броды.

– Видишь это? – он показал Броды список. – Сегодня еврейских девушек увозят в трудовые лагеря.

В верхней части списка стояло имя Юдиты Гассовой, одной из кузин Броды.

– Сделай одолжение, – попросил Броды. – Вычеркни ее, пожалуйста.

Сосед вынул карандаш и провел по имени Юдиты черту.

75 лет спустя сын Юдиты, Иван Слобода, продолжает порой задаваться вопросом: не из-за его ли матери женщин в составе было не 1000, а 999?

– Может, она стала бы «номером 1000»?

Но не исключено, что выбор числа 999 в этой истории обуславливался куда более зловещими причинами.

Глава пятая

Тет: ט

9: указывает на сокрытое в душе, обращенное внутрь милосердиe.

Грег Киллиан. Значение цифры «девять»

Руководители Третьего рейха были одержимы оккультным мистицизмом и не чурались никаких практик, если считали, что это поможет им победить. Гиммлер страстно увлекался астрологией. А Геббельс восхищался Нострадамусом и однажды поделился своими толкованиями его предсказаний с Гитлером, которого слова Геббельса «весьма заинтересовали». К началу сороковых годов в структурах рейха работали «ученые» астрологи, парапсихологи и даже целое подразделение специалистов, с головой погруженных в пророчества Нострадамуса и прогнозирующих падение Франции, а за ней – всей Европы[21]. «Будьте осторожны! Никому не показывайте Нострадамуса!» – наказывал Геббельс своим приближенным. Любопытно отметить, что у Нострадамуса встречается и число 999: «Даже если кого-то обвинят 999 человек на Страшном суде, он спасется, если за него заступится хотя бы один»[22]. За наших 999 девушек не заступился никто.

С помощью языческой мифологии Гитлер манипулировал массами, это подтверждено документально, и чем больше поддержки от «космобиологов» получала нацистская идеология, тем крепче становилась вера лидеров рейха в то, что «любой, сумевший вступить в контакт с [этим демоном], приводит в движение магию»[23]. Гиммлер считал астрологию «научно обоснованной и абсолютно истинной», и поэтому неудивительно, что у него был личный астролог, Вильгельм Вульф. Гиммлер настолько от него зависел, что без гороскопов не принимал никаких важных стратегических решений. В последние дни рейха он, глава внешней разведки СС, вторая по могуществу фигура в руководстве, советовался с Вульфом, «спрашивая, как быть дальше?».

Нумерология восходит к временам Древней Греции (и связана с именем Пифагора) или даже к еще более давним эпохам – к Вавилону, родине халдейской нумерологической системы. К ней нередко прибегают и астрологи, а поскольку сплав нацистской идеологии содержал в себе и астрологию, и Нострадамуса, и языческую мифологию, вполне логично задуматься, не повлиял ли один из этих элементов на наличие числа 999: ведь первый женский транспорт в Аушвиц формировался по личному приказу Гиммлера.

3 марта 1942 года Гиммлер посетил Равенсбрюк, дабы с тамошним комендантом Максом Кёгелем обсудить новую директиву, выпущенную после Ванзейской конференции, – создание нового концлагеря для евреев. Зачем для этой беседы понадобился Кёгель? Равенсбрюк был единственным женским концлагерем, и хотя у нас нет прямых доказательств того, что именно молодые женщины фигурировали в самом тексте директивы, но Гиммлер то ли уже знал, то ли сам решил: в первом словацком транспорте повезут только их. Однако в Равенсбрюке уже содержалось около пяти тысяч женщин, и новых узниц лагерь принять не мог. Требовался новый женский лагерь. В Аушвице.

Когда коменданта Аушвица Рудольфа Гесса известили о планах Гиммлера, он распорядился освободить блоки с пятого по десятый от узников-мужчин. Изначально в этих блоках содержалось свыше 20 тысяч русских военнопленных, но к марту 1942 года большинство из них либо умерли, либо были убиты. Выживших 900 пленных переместили в бывшие конюшни польской кавалерии, стоявшие в пяти километрах от лагеря. Теперь оставалось лишь построить забор между мужской и женской частями и найти подходящую надсмотрщицу.

42-летняя эсэсовка Йоханна Лангефельд была идеальной кандидатурой. С Гиммлером ее связывали давние деловые отношения, поскольку с 1939 года она служила в Равенсбрюке, и в деле создания нового женского лагеря Гиммлер рассчитывал на ее организаторские таланты. Она полагала, что телесные наказания – причем такие, которые сегодня назвали бы пытками, – это неотъемлемая часть процесса перевоспитания узниц, но при этом она брала под надежную защиту тех, кому симпатизировала. Новая политика, введенная Гиммлером после Ванзейской конференции, не составляла тайны ни для кого в СС, и Лангефельд прекрасно понимала, что в новом женском лагере евреек ждет рабский труд до полного изнеможения и смерти. Подобная политика противоречила ее религиозным убеждениям, но евреев она не жаловала и восприняла перевод в Аушвиц как долгожданное повышение. В Равенсбрюке они с комендантом Максом Кёгелем постоянно были на ножах, а тут ей вверяют целый лагерь, предоставляя возможность проявить себя перед Гиммлером. По крайней мере, она на это надеялась.

До нас дошла только одна фотография Лангефельд, где она – скорее всего, в Равенсбрюке – идет следом за Гиммлером и тремя другими офицерами гестапо вдоль оград с колючей проволокой. Гиммлер с перчатками в руке шагает впереди по заснеженной земле. На фоне гестаповских голиафов Лангефельд смотрится карлицей. На ней – однотонная шинель без всяких нашивок, застегнутая до самого воротника, на голове – узкая пилотка, седеющие волосы собраны в тугой узел на затылке. Обвисшая кожа под подбородком и осунувшееся лицо с жесткими губами выдают возраст этой угрюмой стареющей матроны.

Аушвиц вскоре состарит ее еще сильнее. Первый официальный транспорт прибудет всего через три недели, и до этого момента нужно многое успеть. Гиммлер приказал ей отобрать женский персонал из служащих СС, а также 999 узниц Равенсбрюка на роли капо.

Почему не тысячу? Случаен ли выбор числа 999? Делал ли Гиммлер хоть что-нибудь «случайно»?

Нумерология и астрология традиционно считаются «орудиями мудрости», которые помогают навести порядок в хаосе Вселенной. Каждому числу присваивается особое значение и особая сила, а когда число утраивается, то все его функции возводятся в куб. Не исключено, что и здесь три девятки служили некоей задуманной цели.

В пифагорейской нумерологической системе числа выстроены в циклы. Единица – число инициации. Девятка – кульминация. Завершение. Три девятки вместе указывают на судьбоносную конечную точку, в то время как десятка и 1000, которые, соответственно, следуют за девяткой и за 999, знаменуют новое начало – миллениум. Если девятка оказалась теневым числом[24], нумеролог попытается понять, какое намерение скрыто за ее использованием. В случае с холокостом три девятки могут указывать на явное желание что-то завершить. Кроме того, у девятки проявляется еще и особая мистическая математика: если число делится на девять, оно всегда сводится, достигая кульминации, к девятке.

9 + 9 + 9 = 27; 2 + 7 = 9

При работе с датами нумерологи-пифагорейцы разбивают числа, означающие месяц, день и год, на отдельные цифры, которые потом складывают, пока сумма не сведется к одной цифре. Если применить эту систему к 26 марта 1942 года, то получим девятку: 0 + 3 + 2 + 6 + 1 + 9 + 4 + 2 = 27 = 2 + 7 = 9.

Кроме того, в пифагорейской нумерологии каждая буква также имеет собственное числовое значение. В имени Генрих Луитпольд Гиммлер (Heinrich Luitpold Himmler) все три его составляющих дают девятки. Дата его рождения – 07.10.1900 – опять девятка. Могло ли быть так, что Гиммлер, запуская процесс «окончательного решения», включил в него последовательность чисел из своего имени и даты рождения, как бы пытаясь подтасовать колоду в игре против евреев? Ему вполне могло представляться, что сила чисел и гороскопов способна обеспечить успех в деле «окончательного решения». И с «еврейским вопросом» будет покончено. Раз и навсегда.

В своих дневниках Гиммлер не оставил серьезных свидетельств на этот счет, и нам поэтому трудно судить, во что на самом деле он верил или не верил, но факт остается фактом: количество женщин, прибывших в Аушвиц первым транспортом, было отнюдь не 1500, как указывалось в документе, подписанном Конкой 13 марта 1942 года, а 999, и это число в точности совпадает с количеством капо, которых Гиммлер десятью днями ранее приказал отобрать в Равенсбрюке.

Взглянем теперь на дату прибытия девушек с точки зрения астрологии. Страстный ее приверженец, Гиммлер заинтересовался гороскопами еще в 1928 году. Для астролога его собственный гороскоп выглядит «уникальным», – говорит астролог и нумеролог Молли Маккорд, которую я попросила составить гороскоп Гиммлера, не уточнив при этом, о ком идет речь. То есть Молли изначально понятия не имела, что я дала ей дату рождения одного из самых одиозных офицеров Гитлера.

«В его гороскопе встречаются очень редкие аспекты, они указывают на человека с острым умом, который совершит много великих дел, получит большую власть и станет выдающимся лидером», – сообщает Молли.

Полагаю, для нацистов он и впрямь совершил много великого. На пути по карьерной лестнице в рядах СС неутолимая жажда власти делала Гиммлера весьма опасным соперником и политическим оппонентом. Его «коньком» были игры с человеческой психологией и манипулирование людьми, а в закулисных интригах, призванных улучшить его положение, дать больше власти, он всегда стремился поставить шах и мат.

Гороскоп предопределяется стихиями – воздухом (интеллект), огнем (энергия), землей (практичность) и водой (эмоции).

«Перед нами гороскоп эгоистичного человека, которым движут исключительно собственные интересы и желание быть „номером один“, – продолжает Маккорд. – Его Луна – в нулевом градусе Овна, это указывает на отсутствие эмпатии, ему чуждо сострадание к людям».

Не исключено, что число 999 было частью метода проб и комбинаций. И это не так уж притянуто за уши, как может показаться. Ведь известно, что тот же Геббельс предавался толкованиям Нострадамуса, выискивая удобные ему совпадения. Если в числе 999 кроются какие-либо нумерологические смыслы, внимание к нему вполне вписывается в холодный расчет игры Гиммлера на шахматной доске «окончательного решения». Женщины служили ему пешками. Если 999 капо из Равенсбрюка – это первый ход, то, может, 999 евреек – второй? И специально ли он для этих ходов подбирал даты, указанные ему астрологами, даты, когда звезды наиболее благоприятно выстроятся относительно его гороскопа, суля абсолютный успех?[25]

Астролог-историк Роберт Уилкинсон в нашей с ним беседе отметил, что в дате и времени отправки первого транспорта присутствует ряд признаков «развилки на дороге рока».

«В астрологии, – объясняет он, – подобный набор септильных аспектов указывает на точки, где нужно принять решение, которое предопределит дальнейшую „судьбу“ происходящего, „необратимую, абсолютную судьбу“».

Неважно, как именно Гиммлер манипулировал знаками или как он их толковал, все равно маловероятно, что даты 20 и 26 марта случайны, что он вынул их из шляпы наугад, – как и выбор числа 999 вместо 1000 в его приказе о капо из Равенсбрюка. Для этого он был слишком помешан на контроле и к тому же – как и другие офицеры в высших эшелонах рейха – хотел иметь преимущества, которые, в его случае, якобы могла дать астрология.

В тот вечер, когда состав выезжал из Попрада, конфигурация планет создала замысловатую триаду с датой визита Гиммлера в Равенсбрюк и июльским днем 1941 года, когда Геринг «призвал к полному уничтожению еврейского населения Европы». Именно это требование Геринга запустило весь процесс – постановления Ванзейской конференции по «окончательному решению» и через пару недель оперативное начало их реализации, вылившееся в депортацию наших девушек.

Дата и время – ключевые элементы гороскопа. Нам известно, что состав покинул станцию в 20:20, а это, как отметил Уилкинсон, вполне соотносится с недавним визитом Гиммлера в Равенсбрюк. Утром 26 марта, когда оба транспорта с женщинами – с капо и с еврейскими девушками – прибыли в Аушвиц, Марс находился в Близнецах, что согласуется с лунным затмением 3 марта 1942 года – днем, когда Гиммлер в Равенсбрюке отдавал приказ об отправке капо в Аушвиц. Это затмение обладало так называемым «Мутабельным Тау-квадратом», который астрологи считают одним из самых сильных аспектов, способным произвести «сфокусированный конфликт». Ведомый Марсом Мутабельный Тау-квадрат создал Большой Мутабельный Крест, а это предполагает «серьезный разрыв». Когда Крест тянут в «разные стороны, он может причинить огромные разрушения». Так и вышло.

И наконец, существует корреляция между указанными датами и объявлениями городских глашатаев. 20 марта, ровно в восемь утра, когда девушки должны были пройти регистрацию и медосмотр, Солнце находилось в Луне Гиммлера, а та, в свою очередь, – в Овне, первом знаке зодиака, чей символ – Арес, бог войны и агрессии. Арес известен своей мощью и пробивной энергией. То есть, с точки зрения Гиммлера, тот момент как нельзя более подходил для старта. Это была война, и, заручившись поддержкой звезд, Гиммлер атаковал – ринулся в бой на юных евреек.

Глава шестая

Мои родители ни при чем. Откуда им было знать, что у меня так на роду написано.

№ 1271, Роза (Эдита Гольдман)

Шеф Департамента по делам евреев Гейза Конка выступал с идеей, что приказы о депортации должны быть доведены до каждого особо, причем в самый последний момент, чтобы никто не имел возможности сбежать или укрыться. Но, как мы знаем, перед первыми транспортами объявления вывешивались за две недели до отправки: Конка, скорее всего, отказался от своего замысла ввиду невыполнения запланированных квот. Однако при его преемнике депортацию порой успевали провернуть за несколько часов. Семьи в деревушках, где и двадцати жителей не набиралось, слыхом не слыхивали о происходящем в городах. Новость о том, что молодых женщин забирают на работы, еще не успела дойти до самых отдаленных уголков. Про то, что можно подать прошение об освобождении от работ, они, соответственно, тоже не знали – правда, едва ли у кого-нибудь из деревенских был важный бизнес или хватило бы средств заплатить за льготу.

Несмотря на заверения мэра Гуменне, что условия освобождения для дочерей Фридманов и других привилегированных местных семей вот-вот будут сформулированы, никаких документов пока так и не пришло. Законопослушным гражданам нелегко решиться на нарушение закона, поэтому большинство семей подчинились приказу и утром 20 марта отвели своих дочерей в пункты регистрации. Среди подчинившихся были и Фридманы. Им разрешалось взять с собой до сорока килограммов багажа, но у них столько и не было. Эдита вспоминает, что они с сестрой уложили свои лучшие вещи – по свитеру, по юбке, теплые чулки, – ведь, собираясь в дорогу, берешь с собой лучшее. Мать завернула в тряпку буханку домашнего хлеба и сунула ее в чемодан Леи. Они все делали хорошую мину, убеждая себя, что исполняют долг перед своей страной. Лея поцеловала сначала мать, а потом – Эдиту. Из дома они выходили, не сомневаясь, что вернутся через пару часов.

Мысль о том, чтобы уехать от родных и друзей на целых три месяца, страшила многих женщин, выросших в заботе и благочестии своих семей. Дьора Шпира вспоминает, как его мать и мать Магды мыли дочерям волосы дождевой водой, чтобы их длинные косы были мягкими и чистыми. С этих девочек, не способных сделать ничего дурного, родители пылинки сдували и пошли бы ради них на все.

Некоторые из девушек думали, что их ждет приключение. Марги Беккер признается: решив уехать «работать на обувной фабрике», она впервые открыто ослушалась мать. «„Тебе не надо никуда ехать“, – говорила мать. А мне хотелось быть с подругами. Подруги в этом возрасте очень важны. Я не хотела оставаться дома». Та же самая история – с Аделой и ее подругой Гиззи. Они не боялись работы и считали ее шансом показать словакам и немцам, как те ошибаются в отношении евреев. Показать, как сильны словацкие еврейки на самом деле.

Пири, Этта, Рена, Фанни, Ольга, Марта, Ида и сотни других юных женщин по всей Словакии стояли у зеркал или стекол, в которые можно смотреться, и причесывались, убеждая себя, что все будет в порядке: через несколько месяцев ты вернешься домой, потом закончишь школу, потом выйдешь замуж, потом у тебя начнется настоящая жизнь…

Разве есть повод кому-то сомневаться в услышанном?

«Регистрация» подразумевает, что тебя официально вносят в список, но при этом вовсе не обязательно отправят в тот же день. Поэтому девушки, собираясь на регистрацию, надеялись, что вернутся домой на Шаббат. Эту ловушку тщательно подготовил Конка: самое главное – застать врасплох.

Воспоминания о регистрации разнятся от городка к городку. Единственная общая черта – странная, сюрреалистическая атмосфера в пунктах, куда являлись девушки. В Гуменне пунктом была школа, в Прешове – пожарная часть, в Бардеёве – ратуша. Некоторые родители, не зная, чего ожидать, но пребывая в уверенности, что всё делают правильно, даже не пытались проводить дочерей до пункта регистрации. А тех, кто пытался, не пускали внутрь и заставляли стоять на улице – под мартовской изморосью, от которой таяли последние остатки февральской снежной бури.

Девушки из соседних деревень в сопровождении братьев или родителей приезжали на повозках или приходили пешком в ботинках, покрытых коркой снега и грязи. Из дома им пришлось выйти ни свет ни заря, дабы не опоздать к началу. К предстоящему Шаббату они, как и горожанки, были одеты во все самое лучшее. Далеко не все пришлые девушки были здесь чужими, у многих из них в городах жила родня. Большинство деревенских семей отправляли своих дочерей охотно, с благодарностью за то, что девушкам дают возможность поддержать обедневших родителей.

Местные же, замешкавшись дома со сборами, теперь торопливо шагали к пункту регистрации, и на всех улицах, по которым они шли, им со дворов махали матери. В числе этих девушек были дочь зажиточного рабби Клари Атлес, нескладная Жéна Габер, красавица Гелена Цитрон, шумная Марги Беккер, величавая Рия Ганс со своей младшей сестрой, кудрявой Майей, Леины подруги Анна Гершкович и Аннý Московиц, захватившая с собой буханку, испеченную для нее госпожой Фридман. Они нагнали Эдиту с Леей, которых знали всю жизнь, и все вместе, перейдя через пути, направились к старому школьному зданию.

Местный полицейский у дверей наказывал родителям оставаться на улице и ждать снаружи. Девушки сами выстроились друг за дружкой и пошли внутрь школы, куда их уже больше года не пускали учиться. Полицейский знал почти всех этих девочек еще с тех времен, когда они играли в пятнашки и держались за мамкины юбки. В конце концов, в Гуменне вообще все друг друга знают. Было ли ему известно что-то большее? Если и было, он не сказал. Шторы в школе опустили, чтобы никто не заглядывал в окна.

Мы можем представить, как они послушно входят в здание: рыжеватая блондинка Анна Гершкович, за ней – жгучая брюнетка Гелена Цитрон, следом – золотоволосая Адела Гросс. Волосы расчесаны и убраны, из-под зимних шляпок выбиваются кудряшки. Без старшей сестры Адела выглядит немного растерянной. Эдита держится поближе к сестре и опасливо посматривает по сторонам. Она уезжала из дома единственный раз – когда навещала дядю в Стропкове, и мысль об отъезде на несколько месяцев наполняла смятением. Но ведь она будет не одна, а с сестрой и подругами.

– Мы молодые и сильные. Ничего особенного не случится, – бодрилась одна из Аделиных подруг, и ее юная бравада вселяла в других оптимизм.

Перешептываясь, девочки медленно продвигались к двум длинным столам, где выпаливали свои имена, многие – с заготовленными заранее отговорками. В голосах девушек побогаче звучали хозяйские нотки – ведь для них обещали сделать исключение. В любую минуту на дороге могут появиться родители, размахивая документами, которые избавят их от трудовой повинности. Они были уверены, что с ними будут обращаться уважительно в силу положения их семей, и прятали свои сомнения и тревоги за напускным гонором. Среди девушек победнее кто-то смирился с судьбой, а некоторые протягивали клочки бумаги, где удостоверялся статус «кормилицы семьи», все еще пытаясь упросить, чтобы их отпустили. Никто из гражданских чиновников не реагировал на жалобы о тяготах и не обращал никакого внимания на социальное положение отцов.

Если кому и хватило самоуверенности прямо заявить об обещанном освобождении, так это девушке из самой богатой в Гуменне еврейской семьи. Адела Гросс бросила горделивый взгляд на устрашающего вида мужчин, вопросительно подняла брови и сообщила, что она – внучка видного лесопромышленника Хаима Гросса. И что льготу ему обещал лично президент Тисо. Но они смотрели куда-то сквозь нее.

– Следующая!

Когда мужчины не хотят, чтобы им докучала женщина, у них есть такой особый взгляд – настолько пренебрежительный, что женщина чувствует, как ее презирают… больше того, просто не видят, ее для них как бы не существует. Именно такой взгляд ловили сейчас на себе девушки. Многие из них впервые столкнулись с подобным расчеловечиванием.

Эдита обратила внимание, что за длинным столом рядом с гражданскими чиновниками сидят несколько гардистов и один эсэсовец. Это удивило ее. При чем тут СС?

Хороший вопрос. Знай они ответ, их родители, соседи, вся община, возможно, приложили бы больше усилий для освобождения своих дочерей. Но они не знали, и, хотя смышленые девушки вроде Эдиты молча удивлялись, они понимали, что задавать вопросы вслух здесь не стоит. Да и никто бы не ответил. Кто отвечает на вопросы девчонок?

Когда галочки стояли рядом со всеми именами в списке, девушкам велели назваться по профессии: швея, прислуга, модистка, фабричная работница. Подростков, живших с родителями, тоже записали как «прислугу». Ни у одного имени в графе с родом занятий не было слова «ребенок».

Теперь, когда все сто с лишним девушек стояли внутри здания, им приказали снять одежду для медосмотра. Девушки застыли. Никто из них прежде ни разу не раздевался перед мужчиной. Чиновникам, похоже, доставлял удовольствие несказанный ужас в девичьих глазах. Кто-то из мужчин рявкнул: «Раздеться!» Эдита и другие принялись медленно, нехотя расстегивать кофты и юбки.

На Марги Беккер было два пальто, чтобы не замерзнуть: одно – серое, полегче, а другое – ее лучшее, бежевое. Она смотрелась очень стильно – не менее, впрочем, стильно, чем остальные девушки из местных зажиточных семей. Она аккуратно свернула красивое синее платье и стояла, не решаясь положить его на пол, в нанесенную с улицы грязь. Другие девушки тоже колебались, озираясь в поисках крючков, куда можно было бы повесить платья.

– Это медосмотр! Снимайте всё! – рявкнул один из чиновников.

Они стояли в одних трусах и лифчиках, дрожа и пытаясь прикрыть тонкими ручками живот и грудь.

«Нам было так стыдно стоять раздетыми перед мужчинами», – вспоминает Эдита.

Вдоль ряда девушек вышагивал взад-вперед доктор из неевреев, рассматривая их расцветающие фигуры.

– Открой! – громогласно приказывал он, заглядывая в рот. – Высунь язык! – Он изучил язык.

«Это был не медосмотр», – насмешливо фыркает Эдита.

«Той регистрацией воспользовались как возможностью дешево и пошло развлечься, глядя, как девушки обнажаются по приказу», – годами позднее напишет Ладислав Гросман.

«Если они хотели полюбоваться грудями, то приказывали девушке снять лифчик, – подтверждает Эдита. – Моими никто не заинтересовался».

За доктором шел клерк, он перелистывал страницы списка, находил и отмечал имена. На одной странице – Цитрон. На другой – Гросс. Галочка. Ему полагалось делать заметки о состоянии здоровья девушек, но «весь этот медосмотр был обманом». Никого не волновало, здоровы они или нет. Требовалось создать лишь видимость внимания, а на самом деле никакой необходимости в этом не было.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил доктор у Эдиты.

– У меня часто кружится голова.

– Каждый месяц? – ухмыльнулся он.

Она ощущала себя не человеком, а скотиной с фермы. Сбившись вместе, словно заблудившиеся ягнята, девушки ежились под взглядами мужчин. И где же их школьные воспитательницы, почему не защитят их от нескромных чиновничьих взглядов? Где их родители? Утешала лишь мысль, что сейчас уже почти Шаббат, а, значит, через пару часов все это закончится и их отпустят в объятия матерей, в свет материнских свечей и благословений. Эдите хотелось одного – услышать, как отец поет «Шаббат шалом», и почувствовать, как он утешает ее, прижимая к груди.

Родители стояли на тротуаре у школы, притопывая, чтобы размять онемевшие от холода ноги. Прошло уже несколько часов. Все местные евреи и чуть не половина словаков столпились возле школы: кто в замешательстве, а кто – в смятении. То, что поначалу казалось лишь слухами, стало реальностью, а вопросы все равно оставались и появлялись все новые. Что делают с их девочками? Почему так долго? Неужели не дали даже перерыва на обед?

В толпе зазвучало беспокойство:

– Что с нашими девочками?

– Они отправляются работать.

– Что за работа?

– Говорят, обувная фабрика.

– Не может быть, чтобы всех – на одну фабрику.

– А надолго?

– Три месяца.

– А где эта фабрика?

Ответа никто не знал.

Сестры Фридман стояли рядом с подругами, которых знали всю жизнь. С одними дружила Лея, с другими – Эдита. Все они были знакомы по рынку, по синагоге, по речным купаниям в жаркий день. Но там было и больше сотни незнакомых друг с другом девушек – тех, кто приехал из деревень. Под похотливыми мужскими взглядами между девушками зародилось новое, невысказанное родство. В каждом бледном встревоженном лице проглядывали черты остальных. Классовая принадлежность их более не разделяла. Все теперь равны в своем страхе.

Одна из польских беженок, Рена, забыла чемодан в доме, где работала няней. «Тебя отведут за вещами», – сказал ей полицейский. Дина, кузина Эрны, решила спрятаться, но где-то уже после полудня она, нетвердо держась на ногах, вошла под охраной гардистов в школу с пылающим от унижения лицом и всклокоченными волосами. Ее нашли и арестовали.

Время еле тянулось, девочкам надоело ждать, их раздражение росло. Но вот шестерни правительственной машины стронулись наконец с мертвой точки. И вместе с шестернями – они. Пора одеваться. Двигаться. Чиновники – все они были мужчинами – орали:

– Взять свои вещи!

– Встать в колонну!

– На улицу!

Напуганные не столько самими приказами, сколько их грубостью, девушки, натыкаясь друг на друга, натягивали одежду и затем направлялись к открытой двери. В окружении вооруженных охранников они шагнули в вечерние сумерки.

На тротуаре у школы кто-то закричал, что девочек выводят через задний запасной выход. Толпа ринулась в переулок. Некоторые из родителей – в уверенности, что изголодавшиеся дочери вот-вот придут домой, – поспешили к себе готовить ужин. Остальные побежали за колонной девушек, выкрикивая их имена. Безмятежный воздух наполнился вопросами. Куда их ведут? Когда они вернутся?

Марги Беккер хорошо знала одного из гардистов и спросила его, можно ли попрощаться с матерью. Он тихонько выдернул ее из колонны и повел по улице. Мать стояла рядом с соседкой, «одной из родственниц», и теребила оконную занавеску. Она не желала плакать перед гардистом, которого помнила еще сопливым мальчишкой. А теперь именно он – кто бы мог подумать, дочкин друг детства – куда-то ее забирает. «Не буду плакать, не доставлю ему такого удовольствия…» – шептала она Марги, а слезы текли по щекам. Она сунула дочери немного еды на Шаббат – «халу, пару бутербродов» – и поцеловала ее на прощание. Следующий раз кошерную еду Марги попробует только через три года. А мать больше не увидит никогда.

Марги вернулась в колонну и продолжила путь, как и ее подруги, волоча за собой чемодан. Вдоль по главной улице. Мимо «улицы Гроссов». Чемоданы били по голеням и лодыжкам, их ручки впивались в ладони. Чемодан Эдиты весил едва ли не столько, сколько она сама. Домашние прежде шутили, что если ветер дунет посильнее, то ее сдует. Рука сестры потянулась к ручке чемодана, и они понесли ношу Эдиты вдвоем. Глаза щипало от слез. Что-то здесь не так. Эдита чувствовала это всем нутром, но бежать и прятаться уже поздно. Попыталась найти уверенность у взрослых в толпе, но услышала лишь горестные вздохи.

Новость о том, что девушек повели прямо на вокзал, мгновенно разнеслась по городу, и все население Гуменне, боясь опоздать, ринулось по Шевченковой улице к желто-красному оштукатуренному вокзалу.

Видя вокруг себя гардистов с равнодушными лицами, в черной форме, с ружьями, самые юные девочки разрыдались. Матерей, пытавшихся пробиться к колонне и обнять дочерей, охранники отпихивали назад. Эдита отчаянно всматривалась в растущую толпу, пытаясь отыскать родителей. Наконец нашла. Расплакалась еще сильнее. Звучали взволнованные крики: братья, матери и отцы, дяди и тети, двоюродная родня, дедушки, бабушки, друзья… Звучавшие в холодном воздухе имена перемешивались с молитвами. Сколько же девушек там было? Более двух сотен. А сколько слез? Не счесть.

«Мы были так напуганы, что в голову никакие мысли не лезли, – вспоминает Эдита. – Все вокруг нас плакали».

Оплакивание. Слезы и прощальные взмахи рукой. Прощание и слезы. С гор дул сильный мартовский ветер. Лея схватила Эдиту за руку, чтобы сестру не унесло ветром вместе с гниющими листьями и тоской.

На вокзале стоял готовый к отправке пассажирский поезд. Девушек завели на платформу, и они принялись карабкаться в вагоны, втаскивая чемоданы по металлическим ступеням. Они столпились у окон и махали на прощание своим родителям и родственникам. Лу Гросс был слишком маленьким и не запомнил, ходил ли он на вокзал прощаться с Аделой, но Дебора и все остальные члены семьи там были.

– Когда мы снова увидимся, я буду уже замужем! – кричала Дебора. – Я буду скучать по вам! Адела! Лея! Анна!

Высунувшись из приоткрытых окон, девушки кричали в ответ:

– Не волнуйтесь! Я скоро вернусь! Я вас люблю!

В толпе соседей, родственников и всего собравшегося там Гуменне Эдита расслышала голос матери: «О Лее я не беспокоюсь, она сильная. Но Эдита… Она же совсем хрупкая».

Прозвучал паровозный свисток. Состав тронулся. Глядя, как Гуменне тает вдали, Марги Беккер попыталась поднять подругам настроение, и другие последовали ее примеру. Клари Атлес, которая была повзрослее Марги, выступила с зажигательной речью, напомнив старшим девушкам, что они теперь должны взять на себя роль родителей и помогать младшим. Потом Гиззи Циглер немного подразнила Аделу. Кто-то затянул песню. К пению присоединилась Гелена, обладательница роскошного сопрано. Юный оптимизм взял верх, и к девушкам вернулся дух приключения. Они – на пути в большой мир. Они – вместе. Их просят выполнить какую-то работу для правительства. Они теперь взрослые. Вскоре все присутствующие почувствовали эмоциональный подъем, неведомое стало казаться не таким уж страшным. Даже мысль о том, что они, вопреки еврейским традициям, едут куда-то в Шаббат, придавала им уверенности в себе. В честь святого праздника Марги и другие девушки поделились едой, которой их снабдили матери, с подругами и с теми, кто ехал с пустыми руками, у кого весь день крошки во рту не было.

На одном из поворотов вдали показались высокие пики Швейцарских Альп. Величественные белые вершины сверкали в лучах заходящего солнца. Высунувшись из окон, девочки радостно закричали, указывая на Герлаховку[26].

Некоторые из деревенских видели Высокие Татры впервые. Исполненные патриотического подъема и ощущения высокой цели, девушки запели национальный гимн Словакии. Голоса Эдиты и Леи заглушали шум паровоза.

Над Высокими Татрами – молнии,

Раскаты грома гремят в горах.

Так остановим же их, братья!

Пусть навеки они уйдут.

Словаки воспрянут духом.

Словакия долго спала.

Но горные громы и молнии

Поднимут ее ото сна.

Уже почти стемнело, когда поезд вдруг резко остановился в Попраде. В бодром, жизнерадостном настроении девушки выгружались со своими чемоданами на платформу, где их ждала бригада гардистов со стеками в руках. Это были не те мальчики, которых они знали в детстве. Это были жестокие мужчины с каменными лицами. Криками и ударами плеток они погнали девушек вперед. Зазубренные пики Высоких Татр, которые еще недавно наполняли их сердца патриотизмом, теперь казались холодными и грозными. Все, что представлялось странным, теперь стало еще непонятнее. Впереди их ждали двухэтажные казармы. «По крайней мере, нам хотя бы скажут, что будет дальше», – подумала Эдита, почувствовав себя покинутой и усталой. Но их никто не встречал – никаких приветственных делегаций или воспитательниц, как в школе, – какая-либо организация здесь вообще отсутствовала. Девушки шагнули внутрь массивного здания, пытаясь в растерянности понять, где же они будут спать. Не дождавшись разъяснений, кое-как соорудили себе подвесные койки и свернулись в них калачиком. В опустившейся темноте пустой казармы звучало лишь эхо всхлипов, девушки так и проплакали, пока не уснули.

Глава седьмая

Женщины несут в мир жизнь и свет.

Каббала

Шаббат – суббота, 21 марта 1942 года

Где еще можно наверняка застать в Шаббат юную, незамужнюю, благовоспитанную еврейку, как не дома с родителями? Регистрация накануне Шаббата означала, что если девушка решит проигнорировать призыв и спрятаться, уклоняясь от выпавшего ей шанса поработать на правительство, то с утра ее без труда можно будет найти дома.

Решение спрятаться создавало ряд сложностей, но альтернатив было немного – особенно для тех, кто помоложе. Если девушка не состояла в браке, то автоматически становилась уязвимой, и потому некоторые семьи приложили все силы, чтобы выдать дочерей замуж до регистрации. Другие отправили своих девочек к родственникам в соседнюю Венгрию. Но семьи, которым правительство посулило поблажки, не считали подобные срочные меры необходимыми. Не получив обещанные документы, они могли выбрать лишь одно из двух – или повиноваться закону и дочерей отдать, или ослушаться закона и дочерей спрятать. Гроссы и Фридманы решили повиноваться. А Амстеры выбрали второй путь.

Ранним утром в субботу 21 марта местные полицейские в сопровождении гардистов подошли к дому Адольфа Амстера. Когда стучат в дверь ни свет ни заря, это может означать лишь одно. Мать Магды бросилась в спальню дочери и отправила ее в «тайник под крышей» их большого дома. Продрав глаза, господин Амстер открыл дверь, стараясь держать себя как можно непринужденнее. Стоящие у дверей встретили его не слишком приветливо.

Дьора Шпира вспоминает, как бывшие одноклассники, примкнувшие к Глинковой гвардии, на его глазах забирали своих друзей – одноклассники арестовывали одноклассников. Весьма вероятно, что, отворив тем утром дверь, Адольф Амстер обнаружил на пороге юношей, которые когда-то были теми самыми прыщавыми мальчишками, друзьями дочери, а теперь стояли с ружьями наготове. Он объяснил гардистам: мол, его семье пообещали освобождение, а, значит, им не было нужды утруждать себя визитом. Развращенные ощущением власти, которую давала им черная форма, парни выволокли хозяина на улицу и принялись охаживать дубинками.

Возможно, они выплескивали на него свой гнев и хотели прилюдно унизить, потому что он считался богатым евреем? Вышедшие из домов соседи в ужасе смотрели на происходящее. Амстер, весь в крови и синяках, умолял их прекратить. (Он был не настолько богат и важен, чтобы стыдиться умолять.)

Гардисты орали:

– Что это за дочь такая, которая смотрит, как отца избивают до смерти? Если бы Магда по-настоящему любила отца, то спасла бы его! Что это за дочь, если позволяет тебе так страдать?

В ловушку подложили приманку – любовь. Знать, что отца зверски избивают, и не вмешаться – это было выше Магдиных сил. Девочка-тростинка с нежным лицом вышла из дома. Отец обнял ее и стал упрашивать, чтобы ей позволили остаться. У него нет других дочерей. Она нужна дома. А как же его собственная служба правительству?

Парни грубо расхохотались. Они погнали хрупкую Магду, уводя ее по растаявшему снегу туда, где стояли другие девушки, которые тоже думали, что смогут спрятаться. Как же легко разыскать девушку, если она добродетельна!

Явившись к Рознерам, что жили в деревне в паре километрах от Прешова, гардисты дали их дочери Йоане два часа на сборы. Ее вместе с другими двадцатью тремя жительницами Шаришских Лук запихнули в грузовик, где они сидели в тесноте, «как сардины в банке», отвезли в город, высадили там у пожарной части, пометив в списке их имена. Было около десяти утра, и в пожарной части проходили регистрацию еще двести с лишним молодых женщин.

Несмотря на ранний час, Дьора Шпира с братом уже успели прослышать о случившемся у дома Амстеров и сейчас стояли у пожарной части, чтобы посмотреть, что будет дальше. Когда колонну девушек маршем вывели на дорогу, мальчики побежали, спотыкаясь, следом, выкрикивая имена Магды и Клары. Поскольку дело было ранним утром в Шаббат, некоторые члены еврейской общины еще не знали, что с девочками обращаются, как с обычными преступницами, лишая их последней материнской ласки, прощальных семейных поцелуев, и строем ведут на станцию. Дьору по сей день преследует вид этих убитых горем, растерянных юных женщин. «Главный ужас – это когда они ловили девочек и сгоняли их, как скот… Это был прообраз того зла, которое потом воспоследует».

Дьора Шпира в юношеские годы и в наше время. Фото предоставлено Дьорой Амиром.

Когда все увидели, что дочерей сажают в пассажирский поезд, люди укрепились в своей иллюзии, будто в последней прокламации речь и в самом деле шла лишь об общественных работах, – их тревоги, возникшие, было, когда забирали девочек, слегка поутихли. В утреннем свете девушки открыли окна и высунулись наружу, чтобы послать своим семьям воздушные поцелуи и получить ответные. Отыскав взглядом родителей, девушки окликали их. Звучали молитвы. Но лишь немногие были услышаны.

Ида Эйгерман могла помахать на прощание только своей тетке. Она задумалась об оставшихся в Польше родителях. Знай она, как все обстоит на самом деле, то, возможно, сбежала бы со станции. Ведь всего через пару дней в ее родном городе Новы-Сонч на еврейском кладбище соберут пожилых евреев и предпринимателей – как евреев, так и поляков – и всех расстреляют. Среди убитых в тот день были, скорее всего, и родители Иды, и родители Рены Корнрайх из Тылича.

Марта Ф., будущая мать Орны Тукман, выросла в большой семье, и все они сейчас махали ей с платформы. Вместе с ней в купе ехали ее хорошие подруги Минка, Маргита и тезка Марта. Им было уже слегка за 20, и они сейчас испытывали иные чувства, чем девушки помоложе, впервые оторвавшиеся от отцов и матерей. Эти молодые женщины уже работали, они жили отдельно. Трехмесячное отсутствие создаст трудности их семьям, которым они помогают, зарабатывая на жизнь. Да и их собственные судьбы – что будет с ними самими? Как юной женщине влюбиться и выйти замуж, если ее на три месяца увозят на работы? Какой молодой человек станет ждать девушку, если с ней теперь нельзя совершать долгие прогулки и нежно ворковать? Много ли будет на этой обувной фабрике симпатичных юношей-евреев?

Глава восьмая

Сексизм сродни расизму. Он расчеловечивает.

Вилма Мэнкиллер, вождь индейцев чероки

Наутро, проснувшись в попрадской казарме, Эдита с Леей обнаружили себя в чужом, незнакомом мире. Ни завтрака, ни песен, ни мамы. Глаза у Эдиты склеились от слез, смятения и бессонной ночи. А тут еще в довершение всех бед начались месячные. Бродя по коридорам, они с сестрой слышали гулкое эхо шагов и девичьи голоса в огромном пустом здании.

Из-за шока многие из выживших плохо помнят, что происходило в казарме. Марги Беккер припоминает, как она чистила картошку и протягивала еду одной из подруг, сожалея при этом, что «дает ей некошерную пищу». Девушкам, которых отправили тушить капусту на обед, приказали выдавать ровно по 150 граммов хлеба на человека – кусок размером с девичий сжатый кулак.

Другим велели заняться уборкой. Эдита с Леей, еле сдерживая слезы, ползали на четвереньках, скобля полы и стены.

«Нам так никто и не сказал, что мы тут делаем, – вспоминает Эдита. – Выдали тряпки со швабрами и приказали вычистить казарму. Ну мы и чистили. Мы спрашивали себя: вот это оно и есть? Та работа, которую мы должны выполнять? Не так уж и плохо, но казалось странным, что чуть не 200 девушек согнали чистить какие-то казармы. Зачем столько? Мы ничего не знали».

А потом из Прешова прибыли еще 224 девушки, семидесяти четырем из них, включая Магду Амстер, не было еще двадцати.

«Понимаете, – продолжает Эдита, – наше настроение описать довольно трудно, поскольку семнадцатилетняя девочка, если она не полная дура, смотрит в будущее с куда большим оптимизмом, чем женщины постарше. Несмотря на весь наш страх, на чувство незащищенности, мы все равно были настроены оптимистично».

Она и другие девушки, слушая приказы, размышляли: «Может, это и впрямь всего лишь работа? Может, что-то вроде особого задания? Такая вот работа, не слишком уж страшная и трудная? Мы же не знали. Откуда нам было знать? В то время никто еще не слышал об Аушвице. Его еще не существовало в природе!»

В группе из Прешова были две женщины средних лет, их звали Фанни Гроссман и Этела Вильдфор, обеим – по 45. Нам неизвестно наверняка, но они, скорее всего, поехали вместе с 18-летней Руженой Гроссман и 19-летней Мартой Вильдфор – вероятно, это были их дочери.

В правительственном указе ясно и недвусмысленно сказано, что регистрировать будут только молодых незамужних женщин. Тогда что же Фанни с Этелой – а вместе с ними еще 27 женщин средних лет, которые съехались в казарму к концу недели, – делали в первом транспорте? Причем прибыли они из разных мест. Семеро – из Прешова, четверо – из Гуменне, родного города Эдиты, трое – из Левочи, и одна – ее привезли на автобусе – из Стропкова.

Возможно, некоторые из них заранее решили, что отправятся вместе, но о мотивах остается лишь догадываться: то ли это был акт сопротивления (они поехали, дабы занять места дочерей или племянниц), то ли – акт солидарности (не хотели оставлять своих девочек без присмотра и защиты)? А может, эти женщины были не замужем и никаких родственных связей с девушками не имели. Нам это попросту не известно. Но все же поразительно, как они там оказались. Их имена стоят в списках, их зарегистрировали, и поэтому не исключено, что с их стороны это был маленький бунт, который могли учинить лишь женщины. У мужчин не вышло бы добровольно занять места дочерей или сестер. И когда они со своими чемоданами явились на вокзал или автостанцию, никаких возражений не последовало.

Тут возникает вопрос. Если их не было в изначальном списке, то как они зарегистрировались? Назвали имена дочерей или других родственниц, вместо которых собрались ехать? Или назвали свои настоящие имена и объявили о добровольном решении? В любом случае, когда список уже отпечатали и квоту выполнили, их никто не прогнал.

То есть эти благочестивые, религиозные женщины стояли перед гардистами… и называли свои имена и возраст: Этта Галатин, 40 лет; Маргита Глюк, 45; Ленка Нойман, 42; Фанни, Павла, Илона, Режи… 58-летняя Этела Ягер была самой старшей и самой одинокой – единственная в транспорте, кого звали по фамилии, и единственная из деревеньки, которой сейчас больше нет на карте[27]. Как она-то оказалась в эшелоне? Может, поехала вместо внучки?

Был ли это с их стороны акт сопротивления правительственным приказам, или же они ехали в знак солидарности с дочерьми, – нам об этом не известно. Тихое мужество этих женщин говорит об их духе, они совершили настоящий, хоть пока и не признанный, подвиг. Никто из них не выжил.

В истории первого транспорта был и другой акт сопротивления, о котором осталось куда больше документальных свидетельств. В пограничном городке Бардеёв 300 девушек должны были 20 марта явиться в школу и там переночевать. Однако накануне, 19 марта, рабби Леви обсудил с местными врачами, доктором Гроссвиртом и доктором Моше Атласом, одну рискованную затею. Он попросил их ввести некоторым девушкам двойную дозу вакцины от тифа, чтобы к утру у них началась лихорадка. Врачи так и поступили, объявив наутро об эпидемии тифа. Местные власти закрыли еврейский район Бардеёва на карантин, а все живущие в городской черте девушки были немедленно освобождены от регистрации на «работы». Им запретили даже приближаться к школе.

Субботним утром, после ночевки в школе, около 200 девушек из окрестностей Бардеёва сели в пассажирский поезд до Попрада. Но среди них не было ни одной – из самого города[28].

Но Конке по-прежнему требовалось обеспечить квоту по доставке девушек – пять тысяч в течение недели, – и этим можно объяснить тот факт, что глашатаи стали зачитывать прокламации даже в совсем крошечных городках.

«Глашатаи не всегда отличались расторопностью, – говорит Эдита. – Они ездили по деревням, стуча в свои барабаны, но деревень было слишком много, и для оглашения очередной новости им порой требовалось несколько дней».

Однако с первого объявления прошло уже две недели. Потерпев неудачу в Бардеёве, Конка со своей шайкой были вынуждены искать пригодных к депортации молодых, незамужних женщин в других местах.

Воскресенье, 22 марта 1942 года

Семьи в Гуменне, Прешове и других подобных городах располагали временем на подготовку – или на побег, – а вот по девушкам в городках поменьше удар наносился внезапно, и этот метод оказался весьма эффективным. В Стропкове бóльшую половину населения составляли евреи. У них имелась своя синагога с ешивой, а в самом городке – несмотря на повсеместную нищету в сельских районах – был оживленный рынок и собственный рабби. В окрестных долинах крошечные деревеньки порой состояли всего из одной-двух еврейских семей.

В Колбовце, деревне, где выросла Пегги, она знала всех и каждого – как-никак родня. В то воскресенье ее старшие братья вернулись с работы опечаленные и сообщили семье, что глашатай бил в барабан и что Пегги должна завтра явиться на регистрацию. Здесь есть и светлая сторона, – заверили братья родителей. Пегги сможет подзаработать. Если семья и впрямь получит хоть какое-то вознаграждение, это будет весьма кстати. Всем жилось непросто, но еврейским семьям – труднее всех, и любой малейший заработок лишним для них не был.

Что делала Пегги, собрав вещи? Возможно, остановилась у зеркала и, разглядывая свое лицо, подумала, каким взрослым оно вдруг стало. Или, чтобы выглядеть изящнее, разглаживала густые черные волосы, накрутив их на носки. Раньше ей ни разу не доводилось уезжать куда-то в одиночку, но от мысли о денежной помощи семье веяло чем-то зрелым и ответственным. Ее, как и большинство подростков, манила взрослая жизнь, ей хотелось ринуться туда сломя голову. Вздыхая от предвкушения, Пегги воображала, что ее ждет собственное приключение. Ей не терпелось отправиться в путь.

Когда в тот же день, но только в другой деревне, неподалеку от Стропкова, у дверей дома Берковицей появился местный полицейский со списком, их дочери уже сидели в тайнике. Мать Берты заявила, что дочери гостят у родственников, но полицейский уже устал слышать эту фразу и пригрозил, что, если с ним не пойдет хотя бы одна из дочерей, он заберет господина Берковица.

Бертины родители спросили, куда повезут девочек: им хотелось знать, чем будут заниматься их дочери, – а каким родителям не хотелось бы?

– Обувная фабрика, – ответил полицейский, и они решили, что это звучит не так уж страшно.

Госпожа Берковиц позвала 16-летнюю Берту. Младшая дочь Фанни осталась в тайнике.

– Не волнуйся, – успокаивала Берту мать. – Я пойду с тобой на регистрацию.

Полицейский подождал, пока они сложат кое-какие Бертины вещи в небольшую сумку. Когда Берта вышла на середину комнаты, отец жестом пригласил ее присесть на табуретку. С мокрыми от слез щеками он положил руки на ее голову и стал молиться: «Бог поможет тебе. Ты скоро вернешься». Она впервые видела, чтобы отец плакал. Это были его последние обращенные к ней слова.

– Не забудьте снять белье! – на выходе из дома крикнула мать Берты сыновьям. Заледеневшие рубашки и носки на веревке трепетали под порывами ветра, словно неуклюже прощаясь.

Госпожа Берковиц вместе с полицейским проводили Берту и ее лучшую подругу Пеши Штейнер в деревню Капишову, где им велели остаться на ночь. Утром девочек заберет автобус. Берта и Пеши переночевали у одной своей приятельницы вместе с другими девушками из окрестных деревень, которых тоже привели матери или отцы. Девушки спали на полу, и в их тревожных снах звучали сдавленные, исполненные ужаса голоса.

– Я плохо спала в ту ночь, – рассказывает Берта. – А мать вообще не сомкнула глаз. За одну ночь она состарилась лет на десять.

Наутро в понедельник полицейский пришел за Пегги. До города – два часа ходу, и мать завернула ей в дорогу бутерброды и кое-какие сладости. Пегги обняла на прощание братьев и родителей. Закутавшись потеплее, обмотав шею и плечи шарфом, она помахала рукой и отправилась навстречу приключениям.

Единственный путь из их долины – грязная дорога между заснеженных гор. Земля была твердой и промерзшей. По мере того как лимонного цвета солнце поднималось из-за вершин, утренние тени укорачивались, отклоняясь к лесу.

В следующей деревне под названием Брусница к Пегги примкнула Анна Юдова (21 год). Они обе выросли в словацкой фермерской глубинке среди соседей-неевреев, и внешний мир мало их заботил. В дороге с нетерпеливого лица Пегги не сходила широкая улыбка. Ее густые темные волосы были заколоты сзади под шляпкой, прикрывая уши, – чтобы не мерзли. Через час их конвоир забрал по пути еще одну девушку, Ружену Кляйнман[29]. Они шли втроем, помахивая сумками и жизнерадостно болтая на бодрящем утреннем воздухе.

Когда Пегги с Руженой и Анной дошли до автобусной остановки в Стропкове, они застали там еще 40 молодых женщин. Юные звонкие голоса галдели, обсуждая таинственные «общественные работы». Некоторым – как и Берте – сказали, что они будут работать на обувной фабрике, а другим – что на фермах. Водитель автобуса приветливо улыбался девушкам, но и он ничего не знал кроме того, что они едут в Попрад. Песах отпраздновали всего неделю назад, и девушки тут же принялись обсуждать, отпустят ли их домой на седер, ведь до Попрада – всего пара часов.

Мать Берты, госпожа Берковиц, относилась к Пеши Штейнер как к дочери. Когда все садились в автобус, она посмотрела на красивое лицо Пеши и взяла ее за руку. Остальные девушки, с которыми вместе они шли, остановились рядом.

– Обещайте, что будете заботиться друг о друге, – обратилась она к ним. – И не забывайте, что Берта – ваш ребенок. Присматривайте за ней, как за собственной младшей сестренкой.

В тот момент их связала сестринская клятва, они ощутили себя частью одной семьи. Целуя мать на прощание, Берта почувствовала, как что-то в глубине ее души вдруг изменилось. «В тот момент, – вспоминает она, – я сильно повзрослела».

Автобус прокашлялся и зафырчал. Из ржавой выхлопной трубы повалил черный дым, и в ноздри полез едкий запах бензина. Девушки возбужденно болтали и не ощущали совсем никакой грусти.

– Никто и подумать не мог, что мы видим родителей в последний раз, – говорит Берта. – Мы просто ненадолго уезжали и собирались вскоре вернуться.

– Мы смеялись и пели, – рассказывает Пегги. – Это было приключением. Водитель оказался очень милым, мы ели бутерброды, которые матери завернули нам в дорогу. Как на пикнике!

Даже водитель шутил и смеялся вместе с ними.

После двух часов поездки пейзаж за окном изменился: стали видны Высокие Татры, чьи пики, похожие на драконьи зубы и украшенные зимней белизной, величественно смотрелись на фоне морозно-синего неба. Как и их сверстницы из Гуменне, от зрелища Высоких Татр юные женщины в автобусе исполнились патриотической гордостью и – увидев вдали за очередным поворотом конечный, как они думали, пункт их поездки, – разразились песней.

Водитель подрулил к попрадским казармам, открыл двери, и девушки с энтузиазмом высыпали из автобуса. Озадаченно оглядываясь по сторонам, они улыбнулись шагнувшим навстречу мужчинам в черной форме и с плетками в руках.

«В тот момент, когда мы вышли из автобуса, все изменилось, – вспоминает Пегги. – Охранники орали на нас. Хлестали плетьми».

Бесцеремонно понукаемые грубыми сердитыми мужчинами, девушки остановились и посмотрели на водителя, ожидая помощи.

Но вид у него был не менее потрясенный, чем у пассажирок.

Растерянность девушек усугублял диссонанс между их недавним настроением и этой ситуацией. От беззаботности – надежды вкупе с готовностью слушаться – не осталось и следа.

За окнами казарм день сменился ночью. Бутерброды, которые они ели в автобусе, закончились. Матери дали их вместо обеда, думая, что ужином-то дочерей покормят. Но в казармах еду на вновь прибывших не приготовили. Эдита и те, кто прибыл туда вместе с ней, уже съели свою понедельничную порцию – по 150 грамм картошки. Крепкие деревенские стропковчанки увидели девушек с пустыми глазами и искаженными от шока и голода лицами, девушек из Гуменне, которые провели в казармах уже два дня. Их привезли сюда в пятницу, и с тех пор они ежедневно получали не более 150 грамм пшена, капусты, бобов или каши плюс порцию хлеба. Было трудно поверить, что это – те самые девушки, что еще пару дней назад по дороге в Попрад распевали патриотические песни. Никто больше не пел.

16-летний Иван Раухвергер приехал с двумя друзьями навестить землячек из Спишской Новы – городка, расположенного в 20 километрах от Попрада. Ивана ошеломило известие, что его любимую, как и многих других бывших учениц их школы, гонят на общественные работы. Почему они не привлекут молодых евреев, ведь те сильнее и лучше годятся для работы? Почему не привлечь его?

Иванова семья, как и все остальные члены местной еврейской общины, была потрясена внезапным предписанием правительства.

Иван Раухвергер в юности. Фото предоставлено Иваном Ярным.

«Страна не стала закрывать глаза на происходящее, – вспоминает он. – Многие предприниматели из словаков обращались к братиславским епископам с просьбой вступиться перед президентом Тисо за их еврейских друзей: ведь депортация юных незамужних девушек противоречит всему христианскому учению, особенно заповеди „возлюби ближнего своего“».

В тот понедельник Эвжения, мать Ивана, настояла, чтобы он навестил увезенных соседок. Один из Ивановых друзей взял у дяди машину, и они вместе с парой других приятелей отправились в попрадские казармы. Стоящее рядом с железнодорожными путями двухэтажное здание было хорошо заметно с главной дороги. Казармы окружала ограда, а ворота охранялись, но Ивану и его друзьям удалось уговорить охранников и пробраться внутрь. Их тут же обступили охваченные паникой, перепуганные девушки.

«Сердце разрывалось от их вида: обезумевшие от безысходности, с потеками туши на щеках, они были в отчаянии и умоляли нас принести им еды и лекарств».

«Мы все время плакали, – рассказывает Эдита. – Что с нами будет? Что мы здесь делаем? Охранники ничего нам не говорили».

На следующий день стали приезжать и другие парни навестить своих сестер и кузин, и охранники полностью закрыли доступ на территорию. Лудди, брат Йоаны Рознер, вновь и вновь пытался увидеться с сестрой, но безуспешно.

Эмиль Кнежа раздобыл армейскую форму у одного друга-словака, и ему позволили увидеться со своей молодой женой Руженой Грябер, которую Эдита знала по школе. Ружена пыталась отстоять свою свободу – ведь, будучи замужем, она не должна была привлекаться к работам, но чиновники не вникали в такие мелочи. Они с Эмилем вели отчаянный разговор, сплетя пальцы через сетку ограды.

– Вас повезут в Польшу, – предупредил он.

Они оба еще не знали, что это значит.

Девушки в казармах закипали от тревоги и нетерпения. У них было такое чувство, будто они чего-то ждут. Но чего? Тем временем автобусы из дальних городков все прибывали и прибывали.

Хозяйство на ферме Гартманов вели два двоюродных брата, Бела и Дьюла, которые ладили друг с другом и все делили поровну, как родные братья. Этот просторный дом с прилегающими угодьями они арендовали у одной венгерской аристократки. Их семьи жили каждая в своем крыле с собственными спальнями и кухней, а крылья соединяла общая гостиная, где их дети собирались по вечерам, пели, играли в настольные игры или спокойно читали при свечах. В доме – ни электричества, ни канализации, но это не воспринималось как неудобство: ведь так было у многих.

В пространствах дома Гартманов обитало шестеро детей. Дочь Белы, Магдушка, – темноволосая, хмурая девочка с улыбкой Моны Лизы – рано повзрослела. Жена Белы давно болела рассеянным склерозом. До войны, до принятия «Еврейского кодекса», за ней ухаживали словачки, но после запрета работать на евреев главной сиделкой матери стала Магдушка. Это был тяжкий труд – умывать ее и купать, помогать ей принимать пищу и ходить в туалет, – и Магдушка превратилась в гиперответственного подростка. Наверное, тем и объяснялась мрачность взгляда ее карих глаз, которым она пронзала тебя насквозь. 15-летний брат Магдушки Эвжен отличался не меньшей ответственностью и работал в поле вместе с отцом.

На долю их кузины Ольги выпали не столь обременительные заботы, но она, старшая из детей Дьюлы, несла ответственность за младших Бьянку, Валерию и Андрея (Бунди), любимца семейства, который то и дело норовил прошмыгнуть в сад и, забравшись на вишню, объедаться ягодами. Нюси – как называли Ольгу домашние – была живой девочкой 16 лет, она души не чаяла в своей старшей троюродной сестре Магдушке. Круглые, словно оладьи, щечки и широкая улыбка Нюси контрастировали со смуглой кожей и задумчивым лицом Магдушки. Нюси всегда ходила с таким видом, будто сейчас поделится шуткой, а Магдушка – словно она хранит тайну. Но несмотря на все различия, девочки были близки, как родные сестры. Они дружили с пеленок, и обе помогали родителям на ферме с того возраста, когда детей считают достаточно большими, чтобы доверить им принести яйца из-под курицы. Из 600 жителей деревни Рожковани только три семьи были еврейскими. Среди местных фермеров никто не проявлял антисемитизма, ведь все они зависели друг от друга в пору уборки урожая или в тяжелые времена. Эвжен и Андрей играли и со словацкими, и с еврейскими детьми и имели хороших друзей среди тех и других.

На солидной ферме братьев Гартман работали местные – и на скотном дворе, и на полях, где выращивали пшеницу, кукурузу, кормовые травы. Еще Гартманы держали овец, из молока которых делали сыр, а в их садах росли груши, яблони и вишни.

В ближайшем городке Липаны, километрах в трех от фермы, была небольшая синагога, куда Гартманы ходили молиться. Поскольку в такие глухие сельские уголки глашатаи пока не заглядывали, Гартманы имели лишь весьма смутное представление о новом указе про работы. Младшей сестре Нюси, Бьянке, уже исполнилось 15, и Дьюла от греха подальше отправил ее переночевать к своему другу из неевреев. Как и семейство Фридманов, Гартманы не хотели нарушать закон. Когда за девочками пришли, Нюси была дома.

Андрею, который наблюдал за сборами сестры, казалось, «будто она едет в летний лагерь», – вспоминает он сейчас. Она взяла с собой флягу воды, складной стакан, который легко помещался в кармане, зубную пасту со щеткой, карандаш и бумагу, чтобы писать домой. Пару практичной рабочей обуви. Лучшее пальто. Варежки. Шарф. Шляпку. Пижаму. Смену белья.

Магдушка никаких вещей не собирала.

– Да мы просто свозим ее в соседний город. Ее наверняка отпустят, – сказал полицейский, который хорошо знал их семью и понимал, что она – сиделка при матери. Беле лишь требовалось объяснить ситуацию.

– Ну тогда так и поступим, – ответил Бела, надевая пальто.

– До скорого! – попрощалась Магдушка, поцеловав мать и потрепав брата по голове.

«Все воспринималось очень легко, – рассказывает Эвжен. – Она просто съездит в соседний город». Никто не беспокоился. Она вернется, глазом моргнуть не успеешь.

В городе Бела, прибывший в компании с полицейским, дочерью и племянницей, увидел еще 17 таких же девушек. Все знали друг друга, но Элли и Корнелия Мандель были близкими подругами Нюси. Белу успокоило, что его дочь знакома с другими девочками, особенно имея в виду, что Магдушка не едет. Нюси пошла поболтать с сестрами Мандель, а он, взяв Магдушку под руку, твердым шагом направился к чиновнику, отмечавшему имена в списке, и принялся объяснять, сколь важные домашние обязанности лежат на дочери, которая служит сиделкой при матери.

Крючкотвор окинул господина Гартмана скептическим взглядом.

– Мать нам не нужна. Мы берем дочь.

– Но так нельзя! – воскликнул Бела. – У нас большая ферма, которая кормит армию, мой сын работает в поле. А ее мать прикована к постели.

– Это не наша проблема.

– Прошу вас! Магдушка необходима на ферме. Я не могу смотреть и за коровами, и за женой. Как мы сможем доить коров и овец, выращивать овес и пшеницу и одновременно ухаживать за инвалидом? Магдушка – наша няня.

– Значит, вам надо найти другую няньку. А эта должна явиться на общественные работы сроком на три месяца.

Магдушкино внешнее спокойствие пошатнулось. Ее глубокие темные глаза заволокли слезы. Как они справятся без нее? Она же даже не попрощалась.

Нюси вместе с сестрами Мандель пытались ее утешить. Своими огромными руками Бела обнял единственную дочь и прижал ее к себе. Он наказал девочкам написать при первой же возможности домой, чтобы семья за них не волновалась. Как только он узнает Магдушкин адрес – пообещал Бела, – то сразу вышлет вещи и кое-какие деньги, чтобы она смогла купить себе необходимое. Элли и Корнелию он тоже попросил писать.

Еще он наказал им заботиться друг о друге и помнить, что Бог всегда с ними. Время пролетит незаметно: не успеют они оглянуться, как все вместе уже будут праздновать Рош ха-Шану.

От его твердой уверенности на их лицах расцвели улыбки. Осеняя поцелуями глаза и лоб дочери, он, должно быть, подумал про себя, что, когда увидит ее в следующий раз, ей будет уже 17.

На сей раз предстояло ехать не на автобусе. Это была последняя группа – почти 40 юных женщин, их запихнули в грузовик вместе с багажом. Бела помог дочери с племянницей забраться в кузов и поцеловал на прощание. Оттуда до Попрада чуть больше ста километров. Чтобы укрыться от ветра, они присели на корточки под бортами.

Среди съежившихся в кузове была 18-летняя Линда Райх, которая «беззаботно отдыхала с семьей после ужина», когда «в дверь забарабанили гардисты».

Ошарашенные внезапным вторжением в спокойствие вечера, ни родители Линды, ни она сама не понимали, что происходит, «но гардисты сказали нам: „Мы забираем вас на работы в Германию, вы сможете помочь своим семьям, оказать им поддержку“».

Линда была еще совсем юной, она ответила:

– Это чудесно, здесь дела уже хуже некуда.

У Райхов не хватало ни денег на еду, ни дров для обогрева дома. Ее братья подрабатывали на фермах, но евреям трудно было получить хороший заработок, да и прошедшая зима выдалась суровой. Как и большинство девушек в кузове грузовика, Линда думала, что обязана помочь семье, и поездка сейчас на работы – тот минимум, который она в силах сделать для них.

– Мы сможем высылать домой деньги, – говорила она сидящим рядом.

Магдушка и Нюси молчали: деньги и еда – не то, в чем нуждались их семьи. Грузовик трясся по немощеной дороге в Попрад, в темноте натыкаясь на выбоины, и девушки в кузове то и дело валились друг на друга. Приехали они уже за полночь.

Среда, 24 марта 1942 года

В этом месте нашей истории нам придется домысливать, поскольку единственное имеющееся у нас свидетельство – бумажный документ, список всех девушек в эшелоне, датированный 24 марта 1942 года. Этот документ хранится в архиве иерусалимского Международного научно-исследовательского института холокоста Яд Вашем. Пожелтевшие от времени страницы с завернувшимися уголками столь хрупки, что прикасаться к ним разрешено только в белых перчатках. Там имена. Дети оставшихся в живых могут найти имена своих матерей, а родственники погибших – имена своих загубленных теток, сестер, кузин.

Воспоминания об этих казармах, о «лагере Попрад» в лучшем случае смутны. Некоторые женщины не помнят, что вообще там были, – потрясенные тем, как их вырвали из дома, заставили спать на полу или на подвесных самодельных койках, кормили минимальными порциями еды на грани голодной смерти, держали под надзором военной полиции. Все это не отпечаталось в каталоге тех ужасов, которые им еще предстояло пережить. Дни в казарме – утраченный эпизод, реже всего упоминаемый в устных свидетельствах. В туман забвения канул и сам процесс того, как список их имен печатали на пишущей машинке. Никто из уцелевших, с кем мне доводилось беседовать, этого не помнит.

Возможно, список составлялся перед раздачей бобов на ужин или еще раньше, днем, когда девушек выстроили в шеренгу для – как тут же выяснилось – строевой муштры. Так или иначе, это – документ исключительной важности, ибо без него мы никогда не узнали бы имена девушек из первого транспорта и они затерялись бы в истории навеки. Подходили они к столу уже в Попраде и называли свои имена, или же список составлялся на основе списков из их родных городов – машинописных из Прешова, Бардеёва и Гуменне и рукописного из Стропкова – нам это неизвестно. Как бы то ни было, 24 марта 1942 года вся информация была собрана в единый документ на 34 страницах. Печатали его явно после прибытия последней группы, в состав которой входили Магдушка и Нюси Гартманы вместе с Линдой Райх.

Вообразим себе стол с черной металлической машинкой «Мерседес» или, может, «Эрика». Печатающий сидит, выпрямив спину, весь собранный; слева от него – чистые листы бумаги, а справа он будет складывать готовые страницы текстом вниз. Первым ударом по клавише он отпечатывает номер первой страницы – 1, а потом набирает заголовок – Soznam darujúcich zmlúv.

Тут нужно сделать паузу и обратить внимание на фразу Soznam darujúcich zmlúv, которая означает «Список безвозмездных контрактов». Словацкие руководители не хотели, чтобы кто-нибудь прознал об использовании рабского труда, и официальная версия состояла в том, что девушки – это контрактные работницы-добровольцы, которые «безвозмездно выделяют» свое время для работы на правительство. Это позволяло правительству обойти незаконность депортации евреев.

Следующая строчка – Tábor Poprad, «Лагерь Попрад».

Далее печатающий устанавливает на каретке равные отступы и размечает таблицу – набирает заголовки колонок в верхней части страницы, затем выделяет их сплошной чередой нижних черточек. Все весьма эффективно и профессионально.

«Номер». Отступ.

«Фамилия, имя». Отступ.

«Год рождения». Отступ.

«Город». Отступ.

Таблица готова к заполнению.

Составлявшие список поначалу, похоже, придерживались некоей организационной модели. Первая девушка, Злата Кауфманова, – из села Малцова, за ней – две сестры из Беловежи, от которой до Малцова – пара километров. Большинство имен на первой странице – из городков, расположенных в 20–30 километрах друг от друга, неподалеку от польской границы и от Бардеёва с его фальшивой эпидемией тифа. На следующих страницах уже начинают закрадываться несоответствия. Иногда имена подруг или двоюродных сестер стоят в списке рядом, а иногда – нет. Там есть целые страницы с именами исключительно из Гуменне или из Прешова, и вдруг среди них оказывается непонятно откуда взявшаяся девушка из деревеньки, до которой полдня езды. Линда Райх, прибывшая только что, стоит в середине списка под номером 582. Отсюда мы можем заключить, что нумерация не зависела от порядка набора. Некая система составления подразумевалась, но строго ее не придерживались, и это объясняет, почему Дина Дрангер стоит далеко от ее кузины Эрны, в то время как Адела – рядом с Эдитой и Леей.

К восьмой странице печатающий внес в список уже более 200 имен.

Текст на этой странице расположен слегка косо, словно бумага соскользнула по копирке, когда печатающий торопливо всовывал в машинку новую пару листов, ставил номер страницы, возвращал каретку, устанавливал равные отступы и потом выстукивал по клавишам: T-á-b-o-r-пробел-P-O-P-R-A-D, возврат каретки и подчеркивание: _ _ _ _ _ _ _ _.

Вверху страницы под номером 211 значится Леина подруга Анна Гершкович, та самая рыжеватая блондинка с нежными кудряшками и взволнованным взглядом. За ней идут наши польки-беженки, сцена с которыми выглядела, должно быть, примерно так:

– Фамилия?

– Д-р-а-н-г-е-р-о-в-а.

– Имя?

– Э-т-е-л-а.

Почему Эрна назвалась Этелой? Ошиблась от растерянности или сознательно взяла псевдоним? Нам неизвестно.

– Год? Когда ты родилась?

– 1-9-2-0.

– Город? – печатающий бьет по клавише отступа.

– Гуменне.

Печатающий меняет регистр и бьет по «двойке», чтобы поставить знак ударения[30], но литера заедает, и отпечатывается «2». Однако человека за машинкой это, похоже, мало заботит.

– Следующая!

Эрна Дрангер отходит в сторону.

На ее место встает Рена и, следуя примеру своей лучшей подруги, называет себя прозвищем:

– Рифка Корнрайх.

Смена регистра срабатывает на этот раз как надо, и, когда Рена говорит, что она из Гуменне, над последней буквой появляется аккуратный знак ударения, прежде чем лист сместится на еще одну строку вниз.

Следующая строчка. Следующий номер.

Лист постепенно ползет вверх.

Следующая строчка. Следующий номер.

Лея подходит к столу 236-й. Эдита – 237-й. Адела Гросс – 238-й.

Печатающий театральным жестом извлекает из машинки завершенную страницу и складывает листы в две опрятные стопки, оригинал – в одну, а копию из-под копирки – в другую. Берет два чистых листа, прокладывает между ними копирку, вставляет между валиками, потом поворачивает валики, следя, чтобы бумага вошла ровно, затем возвращает каретку на начало и печатает цифру 9 – номер страницы.

Снова возврат каретки.

Л-а-г-е-р-ь-пробел-пробел-П-O-П-Р-A-Д. Каретка возвращается влево, и заголовок аккуратно подчеркивается: _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

2-3-9-.-пробел-Б-е-р-к-о-в-и-ц-о-в-а-пробел-Й-о-л-а-н-а-пробел-пробел-1-9-2-5…

Занятие – не на один час.

Текст на всех страницах выглядит практически одинаково, но заголовок «Лагерь Попрад» где-то выровнен точно по центру, а где-то сдвинут вправо – это может указывать на то, что печатающий торопился и потому нервничал, – то есть все говорит о ситуации, когда девушки по очереди выходят из шеренги и называют свое имя, год рождения, город… Если бы список печатали в тиши кабинета, форматирование было бы соблюдено лучше, ошибок допущено меньше и исправлялись бы они, скорее всего, не ручкой.

В какой-то момент ленту в машинке заменили, поскольку видно, как отпечатки литер становятся бледными и тонкими, а потом вдруг снова – черными и четкими. Не исключено, что печатали двое. На некоторых страницах нет заголовка, а текст расположен немного вкось.

По мере наполнения списка печатающий начинает уставать и число ошибок растет. Номера 377 и 595 вовсе отсутствуют, а, значит, в транспорте везли не 999 девушек, а 997. Две опечатки на страницах 16 и 17 исправлены ручкой: в одном случае hp в имени заменили на ph, а в другом – стерли название города и поставили вместо него кавычку – то есть город тот же, что и в предыдущем пункте. На странице 26 печатающий – с осоловелым к тому моменту взглядом и сбитыми пальцами – перепутал все порядковые номера с 754-го по 765-й. Когда он уже вынул эту страницу и напечатал 790 на следующей, кто-то, видимо, заметил ошибку. Номера перечеркнуты черной ручкой и исправлены: 755, 756, 757 – и так до конца страницы. А в номере 790 в начале следующей страницы – поверх «девятки» напечатана «восьмерка». И череда людей начинается снова: 780, 781, 782. На тридцатой странице имена Магдушки и Нюси Гартман (которая назвалась официальным именем Ольга), единственных представительниц крошечной деревеньки Рожковани, стоят вместе. А парой пунктов ниже сестры Гутмановы перепутаны с сестрами Бирновыми, и печатающему пришлось вернуться выше, зачеркнуть фамилии и впечатать новые. Неужели порядок расположения имен был так важен, что он не мог просто поменять их очередность?

Наконец вставлена завершающая страница, и в список вносятся последние две девушки – 19-летняя Гермина Нойвирт и ее сестра Гиза (25 лет) из Стропкова. Время, наверное, уже близилось к вечеру, когда в списке появилось финальное число – то самое, некорректное 9-9-9.

Глава девятая

История почти всегда обманывает ожидания простого человека.

Мин Чжин Ли

Попрад, четверг, 25 марта 1942 года

Телеграмма из министерства Конки по поводу «предварительного освобождения от работ» согласно поправке § 255 была адресована «всем главам районов, начальникам полицейских участков и руководителям организаций Братиславы и Прешова – лично в руки» и снабжена пометкой «конфиденциально и срочно». Эдита и Лея, Адела Гросс, Магда Амстер, Магдушка и Ольга Гартман – это лишь некоторые из девушек, кого эта поправка могла спасти.

«Не исключено, что евреям, подавшим прошение об освобождении в соответствии с постановлением, позволили [выделение наше] работать, и их имена были включены в списки.

В таких случаях главам районов об этих евреях известно, прошения для последующего рассмотрения подаются через их ведомство или через ведомство Президента.

Прошу должностных лиц не призывать таких евреев на работы и удалить их из списков как лиц, включенных в списки ошибочно».

Охране!

Доктор Конка, министр

Нельзя не обратить внимания на эвфемизм «позволили работать». Кроме того, из телеграммы видно, что президент Тисо на тот момент еще не утвердил никаких освобождений от работ. Не исключено, что местные списки значимых для экономики евреев в соответствии с § 255 были поданы мэрами и губернаторами соответствующих районов. Их, может, и отправили в Братиславу, но там процесс застопорился: президент Тисо должен был решить, кому «позволить работать». То есть мэр Гуменне, который говорил господину Фридману, что его дочери должны явиться для работ, поскольку этого требует закон, читал теперь прямо противоположное: их следует исключить из списка.

Но список-то уже напечатан. Девушек вот-вот депортируют.

Поначалу на телеграмму Конки отреагировало только районное отделение Еврейского центра в городе Левоча, которое направило Конке ответную телеграмму с просьбой освободить трех жительниц. Иван Раухвергер знал этих девушек.

Дата на телеграмме 75-летней давности со временем выцвела почти до неразличимости. На прямоугольном листе бумаги, который и сам уже вот-вот рассыплется, наклеены сморщившиеся полоски телеграфной ленты. Штампы стерты.

В Департамент 14 [sic]

Левоча

«Магдалену Браунову (род. 28 марта 1926 г.) забрали в Попрад на выполнение трудовой повинности, хотя 16 лет ей только должно исполниться.

Гермина Якубовицева (род. 14 августа 1921 г.) была на медицинском освидетельствовании 26 февраля 1942 г. и признана нетрудоспособной, но ее все равно 23.03.1942 забрали в попрадский лагерь.

Ленка Шенесова (урожд. Сингерова) – замужняя женщина, но ее увезли в Попрад.

Три перечисленные женщины были ошибочно отправлены для выполнения трудовой повинности, и настоящим мы просим внести соответствующие изменения и отпустить их домой».

Районное отделение Еврейского центра г. Левочи

Но потом на министерство обрушился шквал телеграмм от отчаявшихся евреев.

В Попраде велись совсем иные приготовления. На ужине в тот четверг девушки из Левочи (15-летняя Магдалена, нетрудоспособная Гермина и замужняя Ленка) вместе со всеми остальными стояли в очереди за так называемым «гуляшом», который с виду больше напоминал помои. В нем – как полагалось по пищевой инструкции – содержалась их подушевая недельная норма мяса – 100 граммов, меньше, чем банка кошачьих консервов. Это было последнее настоящее мясо, которое они попробуют в течение следующих трех лет. Если, конечно, останутся в живых.

Во второй половине дня охранники криками приказали всем собрать вещи и построиться на улице. Все испытали странное облегчение. После постоянного стресса от неопределенности, ощущения надвигающейся беды, многодневного ожидания в казармах девушек наконец куда-то ведут. Им не терпелось сдвинуться с места, заняться хоть чем-нибудь, они паковали свой нехитрый багаж и болтали друг с другом, гадая (им постоянно приходилось гадать): поедут ли они сейчас на фабрику? Скоро ли начнутся работы? Дадут ли им на фабрике еду получше здешней?

Когда нужно, чтобы тысяча человек выполнила какое-нибудь действие, неважно какое, это редко проходит спокойно. Среди девушек то и дело раздавались недовольные крики. Сестры и кузины подгоняли друг друга. Хаос.

Вещей все взяли с собой немного. Большинство юных женщин были в той же одежде, в которой вышли в последний день из дома. Шерстяные платья и костюмы, практичные туфли, теплые рейтузы, у некоторых городских – наверное, чулки. У деревенских девушек – вязаные свитера, а юбки – подлиннее. Головные уборы – самые разные, от модных шляпок до широких шарфов и платков.

В тот же день в Попрад прибыли по меньшей мере двое депортируемых врачей-евреев, которым приказали сопровождать эшелон с девушками. Предполагалось, что их будет семеро. На самом же деле врач был только один, доктор Изак Кауфман. Когда прибыл доктор Вешловиц, ему сказали, что в его услугах не нуждаются и что в транспорте, мол, врачей и без него более чем достаточно. Сочли, очевидно, что на 999 молодых женщин вполне хватит и одного.

В данных о наличии в транспорте доктора Кауфмана есть некоторая путаница. Некоторые считают, что он занял место одной из девушек в списке, 25-летней Гизы Нойвирт, но это не совпадает с документами из Яд Вашема. Он не мог находиться в казармах тайно, все бы запомнили присутствие единственного мужчины среди девушек, однако никто из оставшихся в живых о враче не упоминает. Эдита, по крайней мере, его точно не видела. А когда наш юный свидетель Иван Раухвергер поехал в Попрад навестить подруг, некоторые из них попросили в следующий раз привезти им лекарства. Будь в казармах доступна медицинская помощь, разве стали бы девушки обращаться к нему с такой просьбой?

Мобилизация доктора Кауфмана была одной из уловок властей, и он – как и доктор Вешловиц – наверняка приехал уже в день отбытия транспорта. В напечатанном 24 марта 1942 года списке из 999 девушек его имя нигде не значится. Его можно увидеть лишь в одном месте – в конце отдельного списка из 99 девушек, а рядом с его именем отмечено, что он – единственный врач на одну тысячу «человек».

Сколько времени нужно для погрузки тысячи женщин в эшелон вагонов для скота? Был еще день или наступил уже вечер, когда последняя девушка вышла из казармы, вдыхая бодрящий горный воздух и вознося благодарность Богу за то, что вызволил их из этих жутких бараков?

Но радость от передышки быстро сошла на нет, когда охранники криками приказали строиться и шагать к железнодорожным путям, протянувшимся рядом с казармой.

Столь длинной вереницы вагонов Эдита никогда раньше не видела. Даже составы, которые обычно везут скот на продажу, были короче. Длина эшелона наполнила души девушек трепетом. «Мы не думали, что это для нас», – вспоминает Линда Райх. Гардисты открыли вагоны и приказали девушкам лезть внутрь.

Кто в здравом уме добровольно полезет в такой вагон? Никаких эстакад там не было. Это для скота нужны эстакады, а людям – необязательно. Как им туда забраться? Ведь это очень высоко, особенно для девушек в юбках и с багажом. Никто не мог сообразить, как это сделать, да никто и не хотел. Эта идея им категорически не нравилась.

Охранники стали ругаться и орать.

– Эй вы, жидовские шлюхи!

– Куда вы нас повезете? – наивно спросила Регина Шварц, младшая из трех сестер.

– На фронт. Чтобы немецким солдатам было чем развлечься, – расхохотались гардисты.

Это были бесчувственные люди, безучастные к слезам девушек. За слезы полагалась плеть.

«Будто животное, – вспоминает Марги Беккер взгляд одного эсэсовца. – До сих пор помню пронизывающий взгляд его синих глаз».

Он высунул язык и, дыша на нее, сказал по-немецки: «Ваши языки тоже будут свисать изо рта». И проклятие, и угроза. Вскоре они совсем проголодаются и захотят пить.

«Это был кошмар».

Первый транспорт унесся в ночь тайно, но через неделю, когда готовился к отправке третий эшелон, родители девушек уже стали нанимать машины, дабы «быть с дочерьми», в отчаянии от предстоящей разлуки со своими детьми, – вспоминает Иван Раухвергер. – «Девушек грузили в вагоны для скота, на каждом – вывеска „8 лошадей или 40 человек“. Горюющие родители больше детей никогда не увидят. Девушки были в отчаянии и растерянности, многие плакали». Евреек из третьего транспорта, скорее всего, не били и не запихивали в вагоны так грубо: в отличие от первого транспорта, сейчас все происходило при многочисленных свидетелях – и словаках, и евреях, съехавшихся в Попрад, чтобы видеть, как увозят девушек.

«Мы пытались держаться, как подобает воспитанным девушкам, но забраться в состав в наших платьях и юбках было невозможно», – рассказывает Эдита. Чтобы не получить палкой по спине, они помогали друг другу вскарабкаться в вагон и втащить туда багаж без мужского содействия. Большинство молодых женщин постарше изо всех сил старались хранить самообладание и достоинство. Те, что помладше, истерически рыдали. Ведь они же – хорошие девочки! Девочки, чьи отцы платят налоги и подчиняются закону. Девочки, которые послушно явились на регистрацию – ведь их правительство так сказало, – хотя многие из них ни одного дня своей юной жизни не провели вдали от дома. Что им делать в вагонах, где обычно скот везут на бойню и где по-прежнему стоит запах навоза, мочи и страха?

Эдита с сестрой сидели, вцепившись друг в друга, но в памяти Эдиты эта поездка почти не сохранилась. Способности мозга не безграничны, и после стольких унижений ее юное сознание попросту перестало воспринимать весь этот ужас. Реальность превратилась в кошмарный сон, от которого Эдита никак не могла пробудиться.

Освобожденный от повинности доктор Вешловиц не сразу уехал со станции. Он с содроганием смотрел на колонны юных женщин, которых с багажом в руках пинками загоняли в вагоны для скота. После этого он помчался домой и сказал жене, что Словакия – «не место для ребенка». Им пришлось, пока не поздно, спасать своего 12-летнего сына Иегуду. Они тайком переправили его в Венгрию, где он прятался до конца войны. Иегуда пережил холокост. Его отец с матерью – нет.

Уже настал вечер, когда в вагоны забралась последняя группа девушек, и охранники пошли вдоль состава, проверяя, надежно ли сидят в своих пазах рейки-запоры. Изнутри доносились мольбы и причитания, пронзительные звуки голосов. Охранники глухо ударяли по вагонам и шли дальше. Завершив обход, они дали отмашку. Дежурный по станции дунул в свисток. Свет сигнала переключился с красного на зеленый. Двигатель стал наращивать обороты. Начальник станции перевел стрелку, и транспорт со скрипом двинулся к основному пути. Вагоны, не сбалансированные, так как груз был слишком незначителен, шли, раскачиваясь вправо-влево. «Отправление: 20:20» – записал начальник в станционном журнале.

Глава десятая

Почти дети, явились они из объятий своих матерей, пребывая в наивном неведении об уготованной им участи.

Доктор Манци Швалбова

Днем 25 марта 1942 года, вслед за телеграммой Конки, в Прешов пришло несколько документов по обещанным освобождениям. Как только Адольф Амстер услышал эту новость, он тут же вызвал своего шофера с машиной и бросился к губернатору забрать документ, дарующий его любимой дочери свободу. Сразу же после этого они отправились в Попрад. И если бы все прошло по плану, Магда через пару часов уже была бы дома.

В наши дни от Прешова до Попрада час езды по гладкой четырехполосной платной автотрассе. Даже старое узкое двухполосное шоссе сегодня покрыто асфальтом, хотя на нем по-прежнему можно порой встретить осликов или людей с повозками, идущих посередине, вдоль разделительной линии. В 1942 году дорога имела единственную полосу и была покрыта где гравием, а где – пропитанной дегтем щебенкой. Прошедшая зима, самая суровая за историю наблюдений, тоже оставила свой след в виде промоин и опасных канав.

Адольф Амстер был не единственным, кто гнал в тот день наперегонки с судьбой. Братья Гартман тоже получили документ об освобождении и, попросив у приятеля грузовик, поехали в Попрад вызволять Магдушку и Нюси. Были, наверное, и другие предприниматели во всех сферах – от лесозаготовок и банков до лавок и ферм, – которые тоже попытались спасти дочерей.

Но некоторые семьи ждали необходимые бумаги еще несколько недель, как было, например, в случае с Фридманами и Гроссами. Мэр Гуменне лично заверил отца Эдиты, что освобождения уже высланы, но своевременно они не пришли. Чиновничья машина сработала на максимуме своей неэффективности.

Солнце уже начало садиться за Высокие Татры, а машина Адольфа Амстера все еще гнала в Попрад. Его пальцы нетерпеливо мяли документ с правительственной печатью. Вот уже несколько дней как он не видит за завтраком милое личико дочери, не слышит ее веселую болтовню с матерью, не чувствует на своей щеке ее ласковый поцелуй – это ввергает его в смятение. Жена ходила из угла в угол, то и дело тревожно выглядывая из-за оконной занавески на сошедший с ума мир. В дождливую погоду она плакала от того, что не может вымыть волосы Магды дождевой водой. Больше всего на свете хотелось ей расчесывать у огня волосы дочери, пока они не станут лежать как следует.

Адольф Амстер, уверенный в себе, успешный бизнесмен, ни на секунду не сомневался, что добьется вызволения Магды. А потом он сделает все, чтобы загладить свою вину, – разрешит съездить в Палестину к старшим сестре и брату, к ее лучшей подруге Саре Шпире.

Над ледяными пиками горной гряды на северной границе Словакии небо уже залилось алыми и оранжевыми разводами, и Амстер нетерпеливо подгонял шофера, чтобы тот как можно сильнее жал на газ. Еще несколько минут, – и ландшафт успокоился, погрузившись в серые сумерки. Машина неслась, преодолевая вираж за виражом между поросшими дерном обочинами. А по полю, стоявшему под паром, за зайцем гналась лиса.

В темноте зловонного вагона девушки пытались отыскать своих подруг. Сквозь щели между досками они видели, как бледно-желтый свет снаружи становится сначала нежно-розовым, потом – лиловым, серым, черным. Состав шел, переваливаясь с боку на бок. Его груз был гораздо легче, чем при привычной перевозке скота на бойню, и поэтому вагоны раскачивало из стороны в сторону. Те, кого укачало, склонились над ведрами, их рвало, пока в желудках, кроме желчи, не осталось ничего. Да и что в них могло быть после пяти дней жизни впроголодь? Когда поезд ускорял ход, в щели со свистом задувал холодный ночной ветер. Девушки дрожали, стуча зубами. Рыдания и ужас – вот общее состояние, охватившее всех.

«И мы по-прежнему оставались в неведении, куда нас везут». – Голос Эдиты до сих пор пронзителен и исполнен негодования, хотя прошло уже 75 лет.

Адольф Амстер добрался до попрадских казарм, когда уже совсем стемнело, и застал лишь опустевшее здание. Остававшиеся там охранники – возможно, из местных, – которые видели хаос, творившийся перед отправкой состава, сказали ему, что девушек повезли в Жилину. Амстер поспешил к машине, и они с шофером взяли путь на запад, к последнему крупному железнодорожному узлу у границ Словакии с Польшей и Чехией.

Восточная ветка сначала шла по периметру крупного плато, а потом от нее отделялось несколько новых путей, расходящихся в разные стороны. В тех местах на плато, где железная дорога пересекалась с автомобильной, не стояло никаких шлагбаумов. Там не было даже никаких предупреждающих знаков. Лишь маленькие зеленые огоньки в ночи – глаза оленей, поднимавших голову от пастбища. Лучи фар буравили темноту. Фермерские поля остались позади, начинался длинный медленный подъем в гору между соснами, снежными змейками и черными наледями. Дорога на Жилину несколько раз пересекала железнодорожный путь, поэтому состав оказывался то со стороны водителя, то со стороны пассажира, шел то ниже машины, то выше. Если Адольфу Амстеру случалось подъезжать ближе к поезду, то сквозь мрак ночи он мог разглядеть, как луч прожектора заднего вагона мажет каменистые берега реки Ваг.

Из узкого ущелья поднимался туман. Состав катился мимо подгорий и девственных лесов, снижая скорость на крутых поворотах, медленно минуя подъемы и спуски на перевалах, до того места – сразу за городком Врутки, – где железная и автомобильная дороги стали вместе подниматься к коварным перевалам Малой Фатры. И тут поезд обошел своих соперников на дистанции: он сделал финт, нырнув прямо внутрь горы, в тоннель, чья темень вскоре поглотила свет его заднего прожектора. Пока шофер Адольфа Амстера и другие водители преодолевали горные виражи, время тикало против них. Состав вынырнул из тоннеля, который сэкономил ему добрых полчаса езды, всего в 20 минутах от жилинской развязки, оставив отчаявшихся отцов далеко позади.

Обычный пассажирский поезд едет быстрее машины, но скорость товарного состава с вагонами для скота заметно ниже, и это давало отцам шанс на победу. Но этому составу не требовалось делать остановки и брать новых пассажиров. Он просто слегка притормозил на станциях Штрба, Липтовски святы Микулаш и Врутки, оставляя за собой железнодорожные переезды, пока не доехал до Жилины. Там он остановился.

Крупная узловая станция Жилина была – и по сей день остается – местом пересечения железнодорожных веток, идущих на восток – в сторону Попрада, на запад – к Чехии и Германии, на юг – до Братиславы и Будапешта и на север – к Польше. Здесь прицепляют и отцепляют вагоны, а составы переходят с местных путей на магистральные, и наоборот.

После старта «окончательного решения» железнодорожное движение через Жилину стало еще более интенсивным, станция превратилась в главный центральный узел всей словацкой (а позднее и венгерской) депортации. Именно сюда прибывали все эшелоны с евреями и перенаправлялись затем на север.

Переход с одного пути на другой – небыстрый процесс, особенно для длинного, неповоротливого товарного поезда. Состав исполняет своего рода танец между путями – сначала медленно задом пятится по одному пути, потом ждет, пока переведут стрелку, и лишь после этого осторожно движется вперед, переходя на другой путь, затем тем же способом – на следующий и так далее. Сколько путей ему нужно сменить, прежде чем попасть на нужный, столько раз он и повторяет этот зигзагообразный танец.

Сквозь щели вагонов девушки наблюдали, как состав, лязгая и качаясь, перебирается через ромбовидные крестовины стрелочных переводов. Пункт назначения – неизвестен.

Не будь немецких и польских железных дорог, холокост не унес бы столько жизней. Для ликвидации двух третей еврейского населения Европы понадобилось всего две тысячи составов. В 1944 году каких-нибудь 147 поездов перевезут 450 тысяч венгерских евреев. Станция в городке Освенцим, обслуживающая концлагерь Аушвиц, станет одной из самых загруженных: 619 составов, работающих на маршрутах депортации по всей Европе. Никто из немецких чиновников-железнодорожников ни разу не отказался пропустить хотя бы один транспорт. Кстати сказать, СС платили Германским железным дорогам (Deutsche Reichsbahn) за перевозку каждого депортированного еврея плюс дополнительная оплата за чистку вагонов. Перевозка взрослых и детей старше десяти лет стоила 4 пфеннига за километр, дети младше четырех лет перевозились бесплатно. От словацкого приграничного города Чадца до польского Освенцима – 106 километров, то есть транспортировка одного взрослого от границы стоила примерно 4,24 доллара.

Через пару недель начнет расти число словацких составов, появятся французские составы, нагрузка на железные дороги усилится, и перевозка евреев в списке приоритетов сместится на самое последнее место. Самые важные – это военные эшелоны, далее за ними – транспорты снабжения, потом медицинские составы и платное пассажирское обслуживание; даже пустым поездам давался более высокий приоритет, чем еврейскому «грузу». Возможно, именно поэтому первый транспорт из Попрада отправили только в 20:20. Ночь – лучшее время для грузовых перевозок, и к тому же темнота обеспечивала завесу секретности.

Девушки и без того уже перенесли серьезную травму – их вырвали из родного дома, с ними обращались, как с преступницами, их морили голодом. Пребывание в попрадских казармах стало первым шагом в психологическом процессе «декультурации». Но когда тебя запирают в вагоне для скота и считают за груз – это уже касается не просто культурной идентичности, но и места среди человечества. Девушки перестали понимать, во что верить. Все их надежды с хрустом дробились под колесами этого транспорта.

Адольф Амстер бежал по жилинской платформе, вознося Богу гневные выкрики. Транспорт уже покинул станцию. Он стоял на пустом перроне, исполненный ярости и боли, – мужчина, оказавшийся неспособным быть настоящим отцом – защитником дочери, который всегда приходит на выручку. Как он будет жить без своей маленькой Магды?

Через 40 минут после отправления из Жилины состав вновь со скрежетом остановился. Внезапно пробудившаяся от звука резких немецких голосов, Линда Райх посмотрела в щель – снаружи были огни погранперехода. Веса в ней не набиралось и 50 килограммов, и она предложила девушкам повыше ростом поднять ее к вентиляционному окну. Оттуда она увидела, как гардисты вручают какие-то документы эсэсовцам. Она зачитывала вслух польские надписи на платформе, и весь вагон пытался разобраться, куда идет их состав. В другом вагоне точно так же поднесли к окну Рену Корнрайх.

– Может, нас из Польши отправят на работы в Германию? – предположила Линда.

Чего она не могла знать – так это того, что словаки только что передали весь состав в руки немцев. Шлагбаум поднялся, и состав покатился вперед. Потом шлагбаум вновь опустился, поставив на судьбах девушек окончательную печать.

Транспорт громыхал в ночи, усердно перемалывая остатки воли пассажирок. До места, куда их везли, прямого маршрута в те времена не существовало. Даже сегодня от Попрада до Освенцима на поезде – часов шесть, если не больше. Пока девушки беспокойно, урывками спали, состав шел, покачиваясь, по меняющемуся ландшафту. Горы становились все ниже, уступая место продуваемым ветрами полям, разоренным войной и нищетой. Это был чужой ветер, он насквозь пробирал и без того дрожащие тела. Жаждущие тепла и утешения девушки приникли к своим подругам и сестрам, уставившись в чернильную тьму вагона. Проезжая городки, чьих названий они никогда не слышали – Звардонь, Живец, Бельско-Бяла, Чеховице-Дзедзице, – состав замедлял ход, а когда путь лежал через лес – темные ельники и серебристые березовые рощи, засыпанные снегом, – он ехал еще медленнее. На заре жидкий свет раннего утра лишь едва коснулся бледных лиц.

Подобно африканцам, утрамбованным в чревах плывущих через океан кораблей, наши девушки стали объектом новой нарождавшейся работорговли. Все основные страны Европы, включая Британию, еще в начале XIX века наложили запрет на владение живыми людьми как частной собственностью и покончили с трансатлантической работорговлей. А теперь, больше века спустя, Германия попрала собственные законы, лишив этих девушек человеческих прав. Понятное дело – ведь евреи, как и африканцы, – не вполне люди, так что на гуманитарные аспекты можно закрыть глаза. Этот адский бизнес в одном только Аушвице за время своего существования принесет немецкой экономике 60 миллионов рейхсмарок (примерно 125 миллионов сегодняшних долларов). Но евреи в концлагерях никакой ценностью не обладали, и поэтому никто не утруждался продавать их или покупать.

Около одиннадцати утра состав с лязгом затормозил, доехав до польского городка Освенцим – это название раньше слышали лишь единицы из девушек. Вполне симпатичное местечко расположилось на берегах извилистой речки Солы под стенами живописного средневекового замка. Большая синагога и костел Успения Пресвятой Богородицы стоят неподалеку друг от друга, обращенные фасадами к реке. На окруженной белыми домами городской площади – никаких скульптур или фонтанов, но зато есть второй костел и была как минимум еще одна синагога. Дефицита в молельных домах здесь не испытывали. Евреи жили и трудились вместе с поляками, и поэтому акты сопротивления в городе не были редкостью. Арестованных содержали в местном тюремном лагере, куда нацистские оккупационные власти стали со временем свозить заключенных из других мест, привлекая тех и других к принудительному труду.

На несколько миль от города простирались гектары полей и пастбищ. Это был небедный город. Там имелись промышленные предприятия и казармы польской армии. Когда Германия после вторжения в Польшу столкнулась с необходимостью где-то держать политзаключенных и военнопленных, немцы решили, что стоявшие в паре миль от города бывшие казармы – идеальное место для будущего лагеря. Чтобы освободить и расширить территорию лагеря, жителей соседних деревень в 1942 году выселили. Их дома подлежали сносу.

Эшелон остановился в какой-то с виду глухомани. Там еще не стояло знаменитых «ворот смерти». Этот позорный символ не то что не построили, его еще даже не придумали. На месте будущего Биркенау были лишь конюшни и болота.

Когда двери вагонов для скота открыли, глазам девушек открылась панорама – серое небо и ровная, скучная земля. Вдоль горизонта тянулась полоса снега. Темно-серые пятна. Светло-серые. Буро-серые. Черно-серые. Пейзаж, напоминавший абстракции Марка Ротко. Эдита вместе с остальными девушками смотрела из вагона на природную версию его картин и чувствовала, как этот ландшафт засасывает ее. Пустота, какую и вообразить невозможно.

Зрачки у всех сжались. Боль и свет. Свет и боль.

«Там не было ничего, – вспоминает Эдита. – Ни-че-го!»

В Польше есть полудрагоценный камень, который производят под чрезвычайно высоким давлением из распространенного здесь известняка, и давление это столь велико, что кристаллы, затвердев, становятся неразличимы для человеческого глаза. Из-за мощного сжатия на поверхности этих камней образуются крошечные абстрактные пейзажи из серых и белесоватых полосок. После шлифовки на получившихся кабошонах мы видим как бы миниатюры, напоминающие образцы абстрактного экспрессионизма. Спиритуалисты говорят, будто эти камни помогают тем, кто одержим прошлым, но Эдите и другим девушкам для начала нужно было выжить. Им предстояло под экстремальным давлением пройти обработку принудительным трудом, призванным стереть их в каменный порошок.

Эсэсовцы приказали пригнанным к составу заключенным вытаскивать девушек из скотных вагонов. Орали мужчины. Лаяли собаки. Щелкали плети.

– Raus! Raus!

Мужчины в полосатых тюремных робах уставились на вагоны пустыми глазами. Это были поляки, арестованные как за мелкие нарушения вроде распространения листовок, так и за преступления посерьезнее вроде саботажа. Они не видели женщин с самого ареста, некоторые – уже почти два года. А сейчас они стояли под взглядами сотен девушек – прилично одетых, с прическами, хоть и утратившими первоначальную укладку, но все равно вполне еще аккуратными. Девушки, жмурясь, смотрели на них из скотных вагонов. Они стояли у дверей, теребя свой багаж и не зная, что делать дальше.

Первым порывом потрясенных мужчин было протянуть руки и помочь девушкам, но те, кто двигался медленно или проявлял доброту, тут же получали удары от эсэсовцев. Вагоны стояли высоко над землей, а под насыпью была канава. Одетые в платья или в узкие юбки девушки не могли решить, как им быть, – карабкаться вниз или прыгать? Они застыли у самого края своих вагонов. Эсэсовцы заорали еще сильнее. Наконец первые несколько девушек сбросили свои чемоданы и нерешительно спрыгнули на землю. Остальные, словно ягнята, стали прыгать следом. Они нетвердо держались на ногах, разглаживая складки на платьях и юбках. Горожанки постарше осматривали чулки – не спустилась ли где петля. Вскоре в поле стояла толпа девушек, обращающихся по-словацки к мужчинам, а те шепотом и по-польски их о чем-то настоятельно предупреждали. Нескольким прибывшим в этом эшелоне полькам было полегче – они хотя бы знали язык.

И всем им на головы сыпались и сыпались немецкие приказы.

Спрыгнувший из вагона доктор Изак Кауфман оказался в гуще этого хаоса и потребовал от эсэсовцев ответов на вопросы. Куда они приехали? Почему в вагонах не было одеял для девушек? И еды? И воды? Вопросы, которые задал бы любой врач.

Эсэсовцы смеялись ему в лицо, и он распалялся все сильнее. Линда Райх наблюдала, как доктор в смятении носится между эсэсовцами, пытаясь помешать им бить девушек и вопя о невыносимых условиях. Он хотел знать, кто за это отвечает и как президент Тисо мог одобрить подобное издевательство?

Поначалу эсэсовцы его дразнили, потом посыпались удары плетью – по спине, ногам, лицу. Он пытался защищаться. Но результат был предопределен. После очередного удара он рухнул наземь, и его забили ногами до смерти[31]. Доктор Кауфман в самом лагере так и не появился. Его имя не упоминается в исторических документах о погибших в Аушвице, но он фактически стал первой жертвой из первого еврейского транспорта. Или уже второй?

– Нам известно, что в том поезде одна из женщин умерла, – говорит крупнейший специалист по истории первого транспорта профессор Павол Мештян. Мы сидим у него в кабинете в братиславском Музее еврейской культуры. Выходные накануне мы провели на мероприятиях, посвященных годовщине первого транспорта и памяти этих женщин. В 2001 году доктор Мештян начал заниматься их историей и с тех пор посвящает ей немалую часть своего времени. Именно благодаря его стараниям словацкое правительство повесило в Попраде мемориальные доски на вокзале и на здании казарм (там сейчас школа), где держали девушек. На столе перед нами лежат редкие документы, найденные им за эти годы: продовольственный протокол, счет, выставленный СС и оплаченный словацким правительством за депортацию евреев… – документы, которые ему удалось раскопать в заплесневевших старых коробках Национального архива Словакии. Через его помощницу и мою переводчицу, доктора Станиславу Шикулову, я спрашиваю, известно ли имя погибшей?

Профессор качает головой.

Ходили слухи, что одна из девушек выпрыгнула из эшелона, когда тот проходил по территории Венгрии (границы в те времена отличались от сегодняшних). Но по дороге из Попрада в Аушвиц она никак не могла покинуть вагон. Эдита в этом абсолютно уверена, и я тоже. Выехавшие 25 марта из Попрада девушки прибыли 26 марта в Аушвиц в полном составе, это подтверждается двумя списками – словацким и немецким.

В архивах Яд Вашем есть словацкий документ, где упомянуто, что одна из женщин умерла в транспорте, но ее имя не называется. Есть комментарий в конце одного из списков, куда внесены имена 99 девушек из разных городов. Три девушки – уроженки Польши (одна из Кракова!) и еще две – из Будапешта, хотя в первоначальном списке указано, что они из Словакии. Все девушки, фигурирующие в этом непонятном документе, были в первом транспорте, их имена есть в списке от 24 марта 1942 года. Короткий список формально датирован 25 марта, но выясняется, что составлен он позднее, его автор – Йозеф Шебеста, «историк-любитель, который в 2003 году помог организовать первые мемориальные мероприятия в Попраде», – объясняют мне доктор Шикулова и профессор Мештян. Он «работал в словацком Чешском обществе и огромное количество времени провел, роясь в архивах и беседуя с оставшимися в живых», собирая информацию о том транспорте. Что же это за документ? Может, это выжившие, чьи имена Шебесте удалось установить после войны? Или он пытался составить перечень депортированных девушек, когда еще в германских архивах не обнаружили полный первоначальный список? Собеседники заверяют меня, что «нет оснований сомневаться в смерти одной из женщин, поскольку этот факт многократно упоминается в рассказах свидетелей, и Шебеста тоже наверняка от кого-то о нем слышал».

Очень многие документы о смерти женщин исчезли, похоже, навсегда, но в Sterbebücher – аушвицких «книгах регистрации смертей» – одно имя выделяется среди других. Йолана Сара Грюнвальд. Она родилась 14 июня 1917 года, а свидетельство о смерти датировано 27 марта 1942 года, то есть на следующий день после прибытия первого транспорта. Ей было 25 лет.

В конце составленного Йозефом Шебестой шестистраничного списка он пишет:

«Из Попрада депортировали одну тысячу женщин. Но в Аушвиц прибыли только 999. Одна умерла по дороге. В лагере женщинам присвоили номера – от 1000 до 1998. Под номером 1000 значился единственный депортированный врач, доктор Изак Кауфман, родившийся 4 февраля 1892 года в Беловеже…»

Подпись: Йозеф Шебеста[32]

Тут еще одна нестыковка: из Попрада выехали 997 девушек. Во втором списке, отпечатанном немцами в Аушвице 28 марта 1942 года, где имена расположены в алфавитном порядке, указаны те же самые 997 человек. Стали бы они включать девушку в список зарегистрированных в лагере, если она на тот момент уже была мертва?

Глава одиннадцатая

Чем страшнее опасность, тем ближе Бог.

Отец Этты Циммершпиц (№ 1756)

Девушек гнали по бескрайней и безжизненной польской равнине сквозь туман и непогоду. Впереди – как рассказывала Линда Райх – «мерцающие огоньки и какие-то коробки». Приблизившись, они увидели обнесенные колючей проволокой двухэтажные кирпичные бараки. Холод пронизывал до костей. Шквалы штормового ветра обрушивались на поля, покрывая их острогорбыми снежными наносами. Было около нуля градусов. Эдита дрожала и старалась держаться поближе к сестре. Если бы родители знали… если бы они только знали.

Неуверенно ступая по грязной дороге, девушки ковыляли прямо в этот апокалипсис. Отключившись от окружающего телом и сознанием, они плелись по промерзшей земле чужой страны. Над их хрупкими силуэтами поднялся окрашенный в красно-белую полоску шлагбаум, и они прошли под чугунными лживыми буквами, которыми Аушвиц встречает каждого заключенного: Arbeit Macht Frei, «Труд освобождает». Никто из девушек в тот момент не обратил внимание на перевернутую вверх ногами литеру «B» – ее так приварили в 1940 году польские узники – одна из первых акций сопротивления в этом месте, которое позднее поглотит их жизни.

При виде большого кирпичного строения с огромной трубой Линда прошептала подруге: «Это, наверное, и есть фабрика, где мы будем работать». На самом же деле это была газовая камера, которая на тот момент еще не функционировала.

Четыре родные и три двоюродные сестры Циммершпиц неуверенно вошли на территорию. Фрида, старшая из сестер, пробормотала, обращаясь к остальным: «Мы тут не останемся».

Не все 997 женщин были здесь иностранками. По иронии судьбы, девушки, сбежавшие из Польши в безопасную Словакию, теперь вернулись на родину – могли ли они подумать тогда, что возвратятся узницами? Проходя мимо своих земляков, они думали, что глазеющие на них мужчины похожи на умалишенных из клиники. На самом деле это были участники первой волны Сопротивления, которых схватили в 1939 году после оккупации Польши. Многие из них сделали бы что угодно, лишь бы помочь вновь поступившим узницам, особенно полькам. Словаков в лагере еще не было.

Прошагав по «лагерштрассе» между рядами двухэтажных кирпичных бараков, девушки приблизились к следующим воротам – в кирпичной стене, увенчанной кольцами колючей проволоки. Ворота распахнулись, и, пройдя через пост охраны – не такой внушительный, как первый, – девушки увидели там других женщин. Регине Шварц и ее сестрам – которым сказали, будто их везут развлекать немецких солдат, – вид женщин принес некоторое облегчение. Они хотя бы не будут секс-рабынями на фронте.

Впрочем, особой поддержки от этих женщин ждать не придется. Их самих привезли всего пару часов назад. Это были те самые 999 заключенных, отправленные сюда Гиммлером из Равенсбрюка, самого известного на тот момент германского женского концлагеря. Они представляли собой пеструю смесь из убийц, мошенниц, «политических» (коммунисток или антифашисток), сектанток (многие были из свидетелей Иеговы), проституток и «асоциальных» (то есть лесбиянок, которых на тюремном жаргоне называли «пуф-мамами»). Некоторые из их преступлений сегодня могут показаться смехотворными, но по тогдашним немецким законам подобные нарушения сурово преследовались. Еврейские же девушки были преступницами уже по самому факту своего появления на свет.

Равенсбрюкская политзаключенная Бертель Теге надеялась, что отбывать тюремный срок в Аушвице будет легче и что условия здесь будут лучше. Ее постигло жестокое разочарование. Глаза у нее бегали по сторонам, рот был перекошен. Лицо от этого выглядело недовольным и в то же время растерянным. Однако это лицо не умело фальшивить, оно отражало то, мимо чего большинство людей прошли бы, не успев осознать.

Ее ближайшей подругой была такая же, как и она, коммунистка 36 лет Луиза Мауэр, женщина с недоверчивой усмешкой и ищущим правды взглядом. Ее мало что могло напугать даже после пяти лет в Равенсбрюке.

По прибытии в Аушвиц вид «шести каменных зданий, способных вместить по тысяче человек», дал было женщинам надежду. Похоже, здесь не будет тесноты, места-то полно. Но пару часов спустя они впали в оторопь, увидев сотни молодых евреек («все хорошо одеты, с чемоданами, набитыми дорогими вещами, деньгами и украшениями, бриллиантами и едой. Им сказали, что они проведут здесь три месяца, и поэтому с собой нужно иметь все жизненно необходимое. Ну они и укомплектовались соответствующим образом, поверив нацистскому вранью»).

Глядя на этих благовоспитанных, еще недавно сытых, на вид здоровых, несмотря на заплаканные глаза, женщин, некоторые из новоявленных равенсбрюкских надзирательниц наполнились жалостью, иные же прониклись садистской ненавистью. Арестантки наблюдали за девушками с зоркостью лисы, подкрадывающейся к курятнику. Не ведающие о том, куда попали, девушки не представляли и того, какие беды им уготованы – в отличие от равенсбрюкских узниц, которые все прекрасно понимали. На этот раз жертвами будут не они, а, наоборот, это они теперь всем покажут, что такое жестокость. Отыграться на том, кто слабее, «отомстив» таким образом за собственные унижения, – в этом порочная натура (среди узниц из Равенсбрюка их немало) находит для себя некоторое удовольствие. И эти узницы вот-вот получат карт-бланш, они будут строжить, подгонять на непосильной работе, бить и убивать юных евреек. Ведь их же привезли в Аушвиц, поди, не в кабинетах сидеть.

Вот что написал о новобранках комендант Аушвица Рудольф Гесс: «Похоже, в Равенсбрюке как следует постарались отобрать для Аушвица „лучших“. Своей злобой, убожеством, мстительностью и развращенностью они значительно превосходят своих коллег-мужчин. Большинство из них были проститутками, уже неоднократно привлекавшимися к суду, некоторые – по-настоящему омерзительны. И эти жуткие женщины, разумеется, дали полную волю своим нечистым помыслам в отношении новых заключенных, оказавшихся в их власти… Они были бездушны и не испытывали совершенно никаких чувств».

Гесс, понятное дело, как-то забывает упомянуть здесь о собственном бездушии. Да и об СС – ни слова.

До 1990-х годов бывшие узники Аушвица и словаки называли «первым транспортом» состав, привезший в лагерь 999 евреек. Но потом, по какой-то причуде судьбы, историки изменили классификацию и удалили девушек из этой категории, заменив их единственным вагоном, который вез 40 евреев, арестованных гестаповцами за мелкие нарушения и в порядке эксперимента убитых 15 февраля 1942 года при испытаниях газа «Циклон Б». В праве войти в историю как «первый женский аушвицкий транспорт» девушкам тоже отказали, поскольку это место заняли 999 reichsdeutsche, этнических немок из Равенсбрюка. Почему этот статус присвоили немецким охранницам, среди которых были убийцы наших девушек?

Стандартное определение слова «транспорт» подразумевает транзитное перемещение грузов или людей, но в нацистской Германии оно значило гораздо большее. Оно было частью «окончательного решения еврейского вопроса». И вероятно, в определение «транспорта» новые смыслы были привнесены именно 26 марта 1942 года. «Груз» теперь означал евреев, а «транспорт» – смерть. Однако лишь в немногих книгах об истории холокоста, не говоря уже о сайтах, наши девушки и их эшелон включены в хронологические таблицы. Они даже в примечания попадают редко.

Но в Словакии девушки сохраняют свой исторический статус, там их место в истории признают и почитают. Да и сами специалисты по истории Аушвица называют тот эшелон «первым зарегистрированным массовым еврейским транспортом». В документах IVB4 (нацистского Департамента по вопросам эвакуации евреев) от 1942 года девушек называют первым «официальным» еврейским транспортом в рамках Эйхманова «окончательного решения». Именно так и нужно о них помнить, тут даже спорить не о чем.

С лагерной дороги девушки вошли на женскую территорию, отгороженную кирпичной стеной с колючей проволокой и запираемыми воротами, и удивились обилию мер безопасности. Может, проволока здесь для того, чтобы защитить их от тех сумасшедших мужчин по ту сторону стенки? Им даже не пришло в голову, что все эти меры призваны предотвратить их собственный побег. Ведь они приехали всего на пару месяцев.

За воротами девушкам приказали сложить багаж в кучу. В Равенсбрюке стандартная процедура требовала, чтобы у заключенных изымали вещи, тщательно их досматривали, а затем возвращали владелицам. Поэтому растерялись даже новые равенсбрюкские надзирательницы. Как еврейки найдут потом свои вещи в этой огромной груде? Некоторые девушки задали этот вопрос вслух, но в ответ услышали лишь угрозы. Тех, у кого оставалась хоть какая-то еда, заставили выложить и ее. Это выглядело особенно жестоко – ведь они со вчерашнего дня ничего не ели, но их самочувствие никого здесь не заботило. Домашние девочки, воспитанные и законопослушные, они привыкли беспрекословно выполнять все, что им велят, – поэтому они сложили свою еду вместе с багажом.

В нормальном мире человек после долгой поездки в грязном поезде рассчитывает на туалет, душ, смену белья и тарелку горячего супа. Вместо всего этого наших девушек заставили несколько часов стоять на холоде в снегу, пока новый комендант женского лагеря Йоханна Лангефельд с подчиненными ей эсэсовками пытались разобраться в ситуации. Они, похоже, не понимали, что делать, а ошибочная нумерация имен в списке, прибывшем из Попрада вместе с узницами, еще больше сбивала их с толку. Девушек вновь и вновь пересчитывали, но результат оказывался неизменным: 997, а не 999. Эсэсовки никак не могли найти объяснения этой разнице. Может, кто-нибудь сбежал? Наконец кто-то, видимо, заметил ошибки на страницах, и на попрадском списке появилась надпись красным карандашом: wäre zu nummerieren und alph. zuordnen («перенумеровать и расположить в алфавитном порядке»). Новый список напечатали 28 марта, и он подтверждает, что в Аушвиц прибыло ровно столько девушек, сколько загружалось в попрадский состав.

Когда дали команду «вольно», капо – так теперь называли новых охранниц из Равенсбрюка – открыли двери в блок 5 и приказали всем идти внутрь. Насквозь продрогшие, отчаявшиеся девушки бросились к дверям, толпясь и с трудом проталкиваясь сквозь проем под пинками капо, которые отгоняли их назад.

«Все толкались. Все вопили. Было жутко холодно», – вспоминает Линда. Распихивая знакомых и незнакомых, топчась по ногам соседок, они втиснулись наконец в помещение. «Нас мучила жажда. Хотелось в туалет».

Все стремились попасть внутрь, чтобы согреться, но внутри не оказалось ни света, ни коек, ни тепла. На полу валялась грязная солома. На без малого тысячу девушек – десять унитазов. Вода обнаружилась только в виде капель, падающих с подвальной грязной трубы, и девушкам пришлось их слизывать. Обезвоженные и изможденные, они не представляли, что теперь делать.

Ирена Фейн, ее подруга Гиззи Груммер и некоторые другие сели на несколько имевшихся лавок, остальные расположились на столах. Они были вымотаны и хотели отдохнуть, но «капо приказали нам лечь на грязную солому на полу». Стоило девушкам улечься на запачканную кровью солому, как «нас с головы до пят облепили миллионы блох. Этого одного хватило бы, чтобы сойти с ума. Мы так устали, и нам хотелось лишь одного – отдохнуть».

По ногам поползли клопы. Не успев улечься, девушки повскакивали со своих мест, они визжали и хлопали себя ладонями, а кусающиеся кровососы ползали по ногам и лицам. Словно Бог наслал на них десять казней египетских – «все десять в один день», как сказала Гелена Цитрон.

Одна из несчастных в истерике побежала к эсэсовцу, который стоял в дверях и безучастно наблюдал за происходящим.

– Я не хочу жить! – крикнула она ему в лицо. – Я уже вижу, что будет с нами!

Когда эсэсовец направил на нее презрительный взгляд, панические вопли вокруг стихли. Даже те, кто впал в истерику, теперь попятились от повысившей голос на эсэсовца девушки. Он жестом приказал ей следовать за ним. Она отступила назад.

Он открыл дверь и повторил жест.

«Все, кто хоть каплю соображал, понимали, куда ее увели, – рассказывает Гелена, – явно не туда, где лучше. Она была первая, кого забрали».

Это могла быть Йолана Грюквальд или Марта Корн – только эти две узницы значатся в книгах регистрации смертей Аушвица за март 1942 года. Как бы ту девушку ни звали, больше никто ее не видел.

Единственное, что Эдита запомнила четко, – это как она спрятала салфетки для месячных, закинув на кирпич над печкой, чтобы потом их оттуда забрать. А в остальном ее юные мысли всю ночь беспорядочно перескакивали с одного на другое – так перепрыгивают через грязную лужу, чтобы не забрызгать платье. Если девушки в итоге и заснули, то лишь утомившись от слез.

Глава двенадцатая

Нельзя говорить, что все люди одинаковы. Нет, думаю, всегда есть исключения. В любой беде непременно найдется хотя бы капля доброты. Должна найтись. Ведь только так из любого ада вернется хоть кто-то.

Марта Мангель (№ 1741)

В четыре утра гулкие удары прогнали подобие сна, и ворвавшиеся в блок капо принялись избивать всех, кто не успел вскочить с пола.

– Zählappell! Zählappell! Поверка! Поверка! Raus! Raus!

Все опрометью, бегом бросились на лагерштрассе. Там им приказали встать в шеренги по пятеро для ритуала, которому предстоит стать единственным способом удостовериться в своем существовании, – для пересчета. Всякий раз это будет занимать часы. В предрассветном тумане зубы у Эдиты стучали от страха, а тело дрожало от изнеможения. Наконец на заре 50 девушкам из передних шеренг велели идти внутрь. Остальные построились в линию и стояли в ожидании.

В бараке тем временем началась «санобработка». Первым делом всем велели раздеться. Полностью. Даже нижнее белье и лифчики отправились в общую кучу. Затем – к столу, где у них отобрали все украшения.

Одна из надзирательниц подошла и сказала:

– Снимайте сережки, часы, медальоны, кольца. Они вам больше не пригодятся.

Девушки выложили украшения на стол. «Мы продолжали верить, что все это несерьезно, – вспоминает Лаура Риттерова. – Какие пустяки! У нас же вся жизнь впереди. Мы говорили друг другу: „Заработаем денег и купим себе новые вещи“».

Но шутки кончились, когда те, чьи уши прокололи в раннем детстве, не смогли снять сережки. Среди таких девушек была Эдита. Одна из капо протянула руку, схватила ее за мочку и дернула изо всех сил, разрывая плоть. По шее Эдиты потекла кровь. Лея бросилась было на защиту, но что может сделать голый подросток против вооруженных взрослых? Не успела Лея сказать младшей сестренке что-нибудь утешительное, как они услышали вопль другой девушки.

«Так начался кошмар», – говорит Эдита.

Для юных девственниц, выросших, большей частью, в консервативных семьях еврейских ортодоксов, раздеться перед другими женщинами – уже было шоком. А перед мужчинами? Причем для многих – уже второй раз за неделю. Вообще неслыханно! Но это еще не самое ужасное. Обычной обработки – то есть когда обыскивают раздетую догола узницу, – равенсбрюкским арестанткам показалось недостаточно. Первые две сотни девушек подверглись грубому гинекологическому обследованию, которое проводили с деликатностью мясника, потрошащего цыпленка.

16-летняя Берта Берковиц была номером 48. Она рассказывает о том эпизоде, грустно пожимая плечами – а что еще тут можно сказать? Другие бывшие узницы из этих двух сотен вообще избегают воспоминаний о том насилии.

«Я никому не говорила, поскольку чувствовала себя опозоренной, – признается Йоана Рознер (№ 1188) более полувека спустя. – Когда эсэсовки осматривали наши внутренние органы, засовывая руку нам в интимные части, это было как изнасилование. – Она делает паузу. – У нас шла кровь. В то утро они проверили сто женщин и еще сто – накануне, а после этого прекратили: ведь они искали драгоценности. А когда ничего не нашли, то и прекратили свои осмотры». Как большинство девушек, Йоана держала пережитое в тайне. «Мне было жутко стыдно. Сейчас я уже старая и понимаю: а чего это я должна стыдиться? Ведь это они делали. У нас текла кровь, в нашу плоть вонзались кольца на их пальцах».

Данные расходятся в вопросе о том, кто именно лез своими руками в вагины девушек в поисках якобы припрятанных там ценностей – то ли там был мужчина-врач, то ли – несколько равенсбрюкских надзирательниц. А может, и то, и другое. Кровь струилась по внутренней части бедер насилуемых девушек. Эти гинекологические осмотры закончились, когда так называемый врач гаденько захихикал:

– Чего ради мы тут возимся? Они же все девственницы!

Группа равенсбрюкских капо взорвалась бурным хохотом. Лишенные девственности узницы поковыляли к очереди на следующую стадию обработки.

Они все рыдали. «И мы плакали вместе с ними», – говорит Ирена Фейн.

Девушки – будто издевательства от рук охранниц были недостаточным ужасом – стояли теперь голыми перед заключенными-мужчинами, которым велели их брить. Поляков это привело в не меньший шок, но они хорошо знали, что непокорных изобьют и все равно заставят подчиниться, и поэтому послушно делали, что им велят: брили сначала голову, потом – подмышки, лобки, ноги. Стоя на табуретках, куда им велели забраться, дабы облегчить мужчинам задачу, беззащитные девушки были легкой мишенью для гнусных взглядов и похотливых смешков эсэсовцев. А узники тем временем занимались своей работой, почти упираясь глазами в девичьи лобки.

Когда в комнату вошла Адела Гросс, все взгляды обратились на нее. Ее роскошные золотые кудри стекали по щекам. «У Аделы, моей подруги, моей сестры, были прекрасные густые рыжие волосы, – вспоминает Марги Беккер, – и эсэсовцы пытались отыскать в них спрятанные лезвия, ножи или что-то еще в этом роде». Когда эсэсовец вонзил в Аделины локоны ножницы, она, невзирая на унижение, стояла с гордо поднятым подбородком. Завершив свое дело, он перевел взгляд на ее рыжий лобок.

По его приказу она встала на табуретку, ее пах – прямо перед глазами мужчины, который будет ее брить. Всего пара минут, и Адела лишилась своей силы и уникальной красоты. Выбритая наголо, она выглядела неотличимо от других девушек в комнате. От ее знаменитых рыжих волос не осталось и клочка, одни лишь веснушки.

Потом их вытолкали из барака, где шла обработка, и они теперь обнаженными стояли по колено в снегу в ожидании дезинфекции. Они дрожали на мартовском ветру, прикрыв руками груди и покрывшись «гусиной кожей». Ни трусов, ни гигиенических прокладок – девушкам нечем было скрыть кровотечение. «Казалось, месячные начались у всех, – рассказывает Эдита. – Снег под ногами был красным от крови». Впередистоящие ступали босыми ногами по розовому снегу, медленно продвигаясь в очереди к огромной ванне с дезинфектантом.

– Зачем понадобилось нас дезинфицировать? – ворчали полушепотом девушки.

– Евреи нанесли в лагерь вшей, – отрезал эсэсовец.

«У нас никогда не было вшей, – восклицает Ирена Фейн. – Да и где бы мы их взяли? Нас ведь только что привезли». Но спорить с эсэсовцем было бесполезно. «Грязный жид» – стереотип, который нацисты считали истиной.

Сколько девушки простояли в снегу? Очень долго. Тепло их ног успело превратить снег в слякоть, а та успела превратиться в лед. Когда звучал приказ лезть в ванну, каждый раз туда забиралось по 50 человек, и неважно, идет у них кровь или нет. Ледяная жидкость обжигала выбритую плоть. После первой сотни «продезинфицированных» вода стала грязной. Ее ни разу не поменяли.

Вылезшие из ванны девушки бежали по снегу к последнему пункту – зданию, где их ожидали груды одежды, русской военной формы. Шерсть местами заскорузла от засохшей крови и кала и была вся в дырках от пуль. И никакого нижнего белья, которое защитило бы нежную кожу девушек. На форме мертвых солдат кое-где сохранились знаки различия. Линде досталась мужская рубаха – «такая большая, что волочилась по земле», – и пара галифе, чей верх доходил ей до головы. Подвязаться было нечем. Только тридцати последним девушкам выдали другую форму. Эдита, Лея, Гелена и Адела получили платья в полоску. Платья были без подкладки, и к ним не полагалось ни нижнего белья, ни рейтузов или шерстяных чулок.

Теперь их ждала груда обуви. Некоторые заключенные называли их башмаками, но это – слишком вежливое слово для «шлепанцев» из плоских деревяшек с приколоченными по бокам кожаными ремешками. Как сандалии без задников – но только еще без супинаторов и пряжек, которые можно подтянуть по ноге, и к тому же они не делились на левые и правые – все одинаковые. Их смастерили здешние узники-мужчины, но едва ли они представляли, что эта «обувь» предназначена юным девушкам, и поэтому не задумывались, как приспособить ее для маленьких, тонких ножек. Относительно повезло только стоявшим в начале очереди: они имели возможность порыться и подобрать хоть что-то более-менее подходящее по размеру. Тем, кто стоял в конце, выбирать уже было не из чего.

И наконец, девушкам раздали прямоугольные куски белой ткани с желтыми звездами и номерами, чтобы нашить их на форму. На первой бирке стоял номер 1-0-0-0. На следующих – 1-0-0-1, 1-0-0-2 и так далее. Регистрационные номера записывались рядом с именами девушек. По воспоминаниям свидетелей, в числе первых были сестры Фрида и Гелена Беновицовы из Модры-над-Цирохоу – села неподалеку от Гуменне. Пегги, которая два часа прошагала до стропковской автобусной остановки, получила номер 1-0-1-9, а 16-летняя Берта Берковиц – 1-0-4-8. Первой их рабочей задачей было пришить номера спереди на форму, чтобы их с ними сфотографировали.

Теперь, когда все были зарегистрированы и одеты для «работы», каждой выдали по красной миске и суповой ложке и потом выпустили назад на холод, приказав построиться и ждать. Шеренги по пять. Снова шеренги по пять. Вырванные из беспорядочной рутины домашней жизни девушки быстро превращались в вымуштрованных роботов.

№ 1974, имя неизвестно. Единственное дошедшее до нас фото девушки с первого транспорта из сделанных сразу после «обработки», примерно 28.03.1942. Из архива Музея Аушвица.

Выйдя из последнего барака, первые в шеренге девушки увидели своих подруг, которые еще только ждали начала «обработки» – в своих лучших одеждах, в практичной обуви, в пальто, перчатках и шляпках, – и закричали им, пытаясь предупредить:

– Выбрасывайте украшения!

Те, еще не бритые, не могли понять, что это за лысые оборванки, стоящие в снегу в чужих солдатских формах и открытых сандалиях, и что это они им кричат. Их не узнавали. Пока наконец до ожидающих обработки не дошло: вскоре они сами превратятся в лысых оборванок.

Рена Корнрайх сорвала с руки часы и затоптала их в грязь, сказав себе, что не позволит нацистам завладеть тем, что по праву принадлежит ей.

Большинство девушек из Гуменне шли ближе к концу очереди: Сара Блайх (1-9-6-6) была всего в трех номерах от Леи (1-9-6-9) и Эдиты (1-9-7-0). Гелена Цитрон значилась под номером 1-9-7-1. Когда на лагерштрассе вышли последние 30 узниц, уже опустились сумерки. Но девушкам все равно предстояло ждать, пока их пересчитают. Это был единственный раз, когда они стояли по порядку номеров. И последний раз, когда в живых еще были все.

Уже настала ночь, когда их повели в блок 10, в дальний конец женского лагеря. Они толкались, распихивали друг друга локтями, лишь бы поскорее уйти с холода и оказаться в относительном тепле барака. Им отчаянно хотелось внутрь, и обычные правила поведения уже начали забываться. Вежливость – это что-то из прошлого, ну или для друзей и родных. «У меня локти что надо», – вновь и вновь повторяет Линда Райх (№ 1173) в своем интервью.

Оказавшись внутри блока, без охранников и собак, девушки принялись искать подружек, выкрикивая имена:

– Адела! Магда! Лея! Эдита! Гиззи!

Бритые головы. Мужская форма. Все выглядели непохожими на себя.

«Мы не узнавали друг друга, – рассказывает Гелена Цитрон. – И тут, вместо того чтобы удариться в слезы, мы вдруг рассмеялись. Мы истерически хохотали, поскольку ничего больше сделать не могли. Мы хохотали, поскольку слезы уже кончились».

Спустя несколько часов, уже после унизительной обработки, Эдита прокралась в блок 5, чтобы забрать прокладки, которые спрятала на кирпичах большой печи, стоявшей там посреди помещения. Но кто-то их уже нашел. «Да мне они и не понадобились бы. Следующие месячные у меня начались уже после войны».

Так было у многих девушек. Для месячных в теле женщины должно быть определенное количество жировой ткани, и если ты получаешь с пищей меньше 1000 калорий в день, то жира не остается, чтобы женский организм функционировал нормально. Добавьте сюда немаленькую дозу успокоительных, которыми сдабривали утренний чай, чтобы девушки были податливыми и заторможенными. «Ты чувствуешь себя, как зомби. Они давали нам бром, чтобы отключить мозги. Думать нам не полагалось», – говорит Эди (№ 1949). Бром к тому же, угнетал половой инстинкт и подавлял менструальный цикл.

У некоторых из тех, кому уже было за 20, месячные еще какое-то время продолжались, но, чтобы получить салфетку, требовалось показать врачу, что у тебя идет кровь. Рена Корнрайх решила не подвергать себя этому унижению и пользовалась газетными обрывками, которые находила в лагере. С точки зрения гигиены сомнительно, но зато эти обрывки позволяли ей хранить свой секрет. Лишенные этого ритуала, символизировавшего для них женскую зрелость, некоторые девушки помоложе стали сомневаться в собственной принадлежности. Если они больше не женщины, то кто? Они хотя бы к людям-то относятся? «В гигиеническом смысле жить без месячных было легче, – признается Эдита. – В Аушвице никакой гигиены не существовало, а если ты не можешь следить за собой, мыться каждый день, то тебе только месячных не хватало. Но без них мы не чувствовали себя женщинами». Женская самоидентификация – это, понятное дело, последнее, чего хотели бы от них нацисты. Возможно, именно поэтому их и вырядили в форму мертвых русских военнопленных.

Двухэтажное здание блока 10 одной стороной выходило во двор, перегороженный кирпичной стеной. Через двор располагался блок 11, который узники-мужчины называли «блоком смерти». Там держали в одиночках и пытали политзаключенных, военнопленных, бойцов Сопротивления, шпионов, а потом их выводили во двор и расстреливали. Казнь – тяжкое зрелище. Рена (№ 1716) спала у заколоченного окна как раз на той стороне. По ночам она в щели смотрела, как расстреливают русских пленных. Один из узников потом рассказал ей, что на девушках – форма расстрелянных.

Через окна второго этажа блока 10 девушки пытались общаться с поляками со второго этажа мужского блока по другую сторону от стенки. Полякам страстно хотелось поговорить с новенькими, узнать новости из внешнего мира, послушать мягкие женские голоса, и они охотно помогали, чем могли, своим землячкам. Стосковавшись по звукам родного языка и человеческому общению, поляки – а некоторые из них сидели здесь еще с 1940 года – бросали польским еврейкам то лишнюю порцию хлеба, то веревку подвязать спадающие штаны, то любовные записки. Словацким девушкам такого обожания не доставалось.

На другой день в четыре утра девушкам дали чай. Некоторые из оставшихся в живых называют его «кофе». Из-за мерзкого вкуса было трудно понять, что это за напиток. Кроме этого жидкого «завтрака», девушки по утрам ничего не получали. Вскоре после прибытия Эдита с Леей обнаружили, что «чай» можно использовать для чистки зубов. Несмотря на ужасный вкус, никто эту жидкость не выплевывал. «Без еды плохо, очень плохо, жутко плохо, но без воды гораздо хуже, – рассказывает Эдита. – Жажда была невыносимой». И все же Эдита с Леей «расходовали по чуть-чуть чая, чтобы умыть лица и руки». После нескольких минут, выделенных на чай и туалет, девушки выстраивались в шеренги по пять. Стоять. Стоять. Никуда не двигаться. Этот ритуал постепенно впечатывался в их мозги намертво.

Пока эсэсовцы вместе с капо вели пересчет, вдали за крышами, заборами с колючей проволокой и сторожевыми вышками занималась заря. После переклички девушкам приказали убраться в своем бараке, а некоторых из женщин постарше назначили старостами блоков, «блоковыми». Будучи еврейками, они все равно оставались людьми второго сорта, но в своих блоках они тем не менее тут же сделались «шишками», выросли из человеческих отбросов в нечто чуть более важное. Поскольку их назначили ответственными за порядок, они будили узниц по утрам, раздавали еду, решали, кто останется сегодня на уборку, а кто отправится работать, кто получит больше хлеба. Первой блоковой-еврейкой в блоке 10 была довольно молодая женщина по имени Эльза. Ее фамилию никто, похоже, не запомнил. Она отличалась жесткостью и в первые же дни прославилась тем, что била девушек, опаздывающих на поверку или перечивших ей. Когда ей сказали выбрать помощницу, она взяла себе под бок свою сестру. Но можно ли ее за это винить? Кого выбрать, как не сестру?

Сегодня здание блока 10 закрыто для широкой публики, туда по особым разрешениям пускают только бывших узников, их детей, а также исследователей, которые заходят через боковую дверь осторожными, почтительными шагами. На первом этаже с цементным полом – коридор, по обе стороны которого – комнаты, где девушки спали. В передней части блока несколько грязных сломанных унитазов, а через коридор – помещение с длинным желобом для умывания, впрочем, мыло узникам не давали. В центре здания – дымоход, куда подведены дровяные печки с обоих этажей.

Ведущая вверх широкая лестница заканчивается просторной площадкой. Дальше – две каморки, где спали секционные старосты («штубные»[33]) и их помощницы. Остальная площадь – открытое пространство с единственной перегородкой. В 1942 году это помещение было уставлено двухъярусными койками с тонкими соломенными матрасами и еще более тоненькими шерстяными одеялами.

Узницы предпочитали спать поближе к подругам, сбивались в небольшие группы, чтобы поддерживать друг друга. Почти все – по крайней мере, в лицо – знали своих землячек. Ночью некоторые, лежа на койках, болтали о еде, доме, родителях. Некоторые молчали. Большинство – просто плакали, пока не уснут.

Вышедшая недавно замуж Ружена Грябер Кнежа (№ 1649) горько рыдала на своей койке, и тут капо по имени Анни Биндер подошла к ней и сказала по-чешски: «Не плачь. Тебе нельзя плакать, дитя мое. Ты должна быть сильной. Должна попытаться здесь выжить»[34]. Исторически равенсбрюкские арестантки пользовались ужасной репутацией, но, как рассказывает Ружена, «среди них встречались чудесные женщины». Одной из них была Анни Биндер; и еще две других: проститутка Эмма и коммунистка Орли Райхерт, которую назовут «Ангелом Аушвица», – их имена неоднократно звучали в показаниях разных узниц, обязанных им спасением очень многих жизней.

Новые капо и сами были заключенными, они знали, что такое тюремная жизнь при нацистском режиме, и старались предостеречь девушек. «Многие немецкие капо помогали нам, временами предупреждая шепотом, что если мы не будем работать, то держать нас не станут». Никто не знал, что стоит на кону или что значит «не станут держать». Некоторые думали – это значит, что если они не будут работать, то их скорее отошлют отсюда. На тот момент они еще не понимали, что реальная цель Аушвица – их уничтожение. Несмотря на отвратительные условия и на то, как с ними обращались, они все равно верили, что через пару месяцев вернутся домой.

Лицо Эдиты серьезнеет. «А потом девочки начали погибать».

Часть вторая

Карта Биркенау (Аушвица-2). В августе 1942 года, когда туда перевели женщин, немалая часть лагеря еще была не достроена. Знаменитые ворота смерти появятся только в середине 1943 года, а подъездной железнодорожный путь и площадка для выгрузки – в 1944. В 1945 стройка еще велась.

© Хэзер Макадэм; рис. Варвары Ведухиной.

Глава тринадцатая

28 марта 1942 года

Штаб; доктору Конке, Братислава

Липтовски святы Микулаш

«Прошу временно отменить приказ по Альжбете Стерновой, главному бухгалтеру ликерного завода в городе Липтовски святы Микулаш. У нее есть разрешение работать в нашей компании из-за отсутствия арийских работников, которые смогли бы ее заменить».

Как и в случае с Магдаленой Брауновой, телеграмма опоздала и не успела спасти Альжбету Стернову. Магдалена – вместо того чтобы отмечать свое 16-летие в кругу семьи, – смотрела, как в Аушвиц прибывает второй транспорт, который привез Альжбету и 768 других юных женщин.

Их, как и девушек из первого транспорта, сначала держали в перевалочном пункте[35], где они систематически голодали на изобретенной правительством диете. Когда транспорт сделал остановку в Жилине, к нему прицепили еще два скотных вагона с сотней женщин из восточных областей. Среди них были Манци Швалбова (№ 2675) и Мадж Геллингер (№ 2318).

Манци Швалбова была добродушной, практичной девушкой. Она готовилась к свадьбе и рассчитывала на освобождение. К счастью для Эдиты и многих других, она его не получила. Манци – это та самая студентка, которая осталась без диплома врача из-за недопуска к последнему экзамену, но, чтобы стать практикующим врачом в Аушвице, никаких дипломов не требовалось. Ей почти сразу разрешили заниматься врачебной практикой, и вскоре весь лагерь знал «доктора Манци Швалбову».

Мадж Геллингер работала воспитательницей в детском саду и тоже ожидала освобождения от работ. Но когда она отвергла домогательства местного полицейского, тот продал ее освобождение другой еврейке, прикарманил деньги, а Мадж отправил в Аушвиц. Она отличалась крепким телосложением, и со временем ее назначили старостой блока. На этом месте она изо всех сил старалась поступать по справедливости.

Сестру Рены Корнрайх, Данку (№ 2779), тоже привезли на втором транспорте, как и многих других сестер и кузин первых девушек. Но это было не то воссоединение семьи, которое хотелось отпраздновать. Рена и другие девушки в ее положении с ужасом ждали, что привезут кого-нибудь из родных. Когда вновь прибывшие вошли в лагерь, они приняли женщин с бритыми головами и обезумевшими глазами за пациентов клиники для душевнобольных. Родственниц никто не узнал.

«Мы подумали, может, наша работа в том и состоит, чтобы ухаживать за этими пациентами», – вспоминает Мадж Геллингер.

После «приветственной» переклички узниц из второго транспорта отправили в блок 5 с кровавой соломой на полу – этот момент уже выглядит чуть ли не частью ритуала знакомства новеньких с женским лагерем. Девушки были в панике и истерически рыдали, стряхивая с себя блох, клопов и вшей, набросившихся на их нежную плоть. Но равенсбрюкским капо, похоже, и этого было мало – они решили немного развлечься за счет новых узниц и заявили, что суп и чай якобы отравлены смертельным ядом.

Будучи старше большинства девушек, Мадж Геллингер взяла на себя риск первой попробовать чай – или, возможно, в ней говорил педагог. «Он был отвратительным, но я порекомендовала всем выпить хоть немного и объяснила младшим девочкам, что они обезвожены и что жидкость нужна им, чтобы не умереть. К несчастью, кроме чая с бромом, из жидкостей была только баланда из гнилых овощей, собранных с покрытых глубоким снегом полей, и из привезенного с русского фронта мяса дохлых лошадей.

«Суп был настолько мерзким, что его никто есть не мог», – подтверждает Эдита.

Многие девушки из ортодоксальных семей отказывались от некошерной баланды. У Марги Беккер (№ 1955) «не получалось ее проглотить». Девушки старались помочь – затыкали ей нос, чтобы ее не вырвало при попытке протолкнуть в пищевод еле теплое, вонючее варево, – но все бесполезно. «Я так им завидовала, что они могут это есть, а я не могу». Она была слишком чувствительной к запахам и в первые недели отдавала свой суп, невзирая на голод.

Правда, от супа отказывались и по другой причине. Он вызывал несварение и понос. Единственное, что успокаивало желудок, – это хлеб, но он был, мягко говоря, не в изобилии. Пять дней в Попраде они жили фактически впроголодь, и теперь начинали совсем чахнуть.

Выглянув из окон блока 5, новенькие девушки увидели полоумных, которые махали им и кричали: «Если у вас есть шарфы или носки, припрячьте для нас!»

«Они сказали, что найдут наши вещи, когда придут на уборку». Шарфы? Носки? «Мы решили, что они сумасшедшие». Зачем прятать собственные вещи? Смешно подумать! Но эта мысль казалась смешной только до следующего дня, когда у девушек из второго транспорта конфисковали все, что у них было с собой, и они теперь тоже тосковали по носкам, которые согрели бы их ноги, и по шарфам, которые защитили бы от холода их обритые головы.

Новеньких пустили к остальным заключенным лишь после того, как их догола раздели, обрили и продезинфицировали. И только тут они обнаружили своих родных и двоюродных сестер среди тех, кого поначалу сочли умалишенными, только тут вошли они – как выразилась доктор Манци Швалбова – в «насквозь извращенный мир» Аушвица.

Была ли разница между первым и вторым транспортом? Эдита утверждает, что была. «Ведь мы не знали, что будет дальше. А у девочек из других эшелонов уже были мы. Мы могли им рассказать. Мы пришли на пустое место. А девочки, которых привозили потом, имели возможность послушать нас. Мы показывали им, чему научились, чтобы они не так боялись. Им все равно было страшно, но не в такой степени, как нам. Мы ничего не знали. Ужасы шли один за другим. Но всего несколько дней прошло, а мы уже – старожилы». «Впрочем, – добавляет она, – „помощь “– не совсем то слово, ведь чем тут поможешь? Мы могли только посоветовать им соблюдать осторожность, не поднимать головы, не делать того, не делать сего. Это же не то чтобы мы рассаживались, проводили встречи, делились советами. Мы вообще не общались. Никогда. Только работа, работа. Усталость, усталость. Мы не болтали о музыке, литературе или школе. Единственные темы – „Что будет с нами дальше?“, „Как та или другая вещь нам поможет?“, „Как украсть хоть немного хлеба?“, „Как умыкнуть одеяло?” Славные девочки из хороших семей пытались научиться воровать у других славных девочек из хороших семей. Это было бесчеловечно. Нас оскотинили. Заставили обратиться против своих же, лишь бы выжить».

Будучи б’целем Элоким (сотворенными по образу Божию), евреи традиционно никогда не делают постоянных татуировок, поскольку телом владеет не человек, а Бог. В Аушвице эту последнюю часть достоинства у еврея отобрали без церемоний, отобрали право гордиться принадлежностью к Всевышнему, давшему тело, и к семье, давшей тебе имя.

Аушвиц – единственный лагерь, где маркировали заключенных. Эта уникальная система перманентной нумерации была эквивалентом регистрации, и это – одна из причин, почему современные историки стали называть первый официальный еврейский транспорт «первым зарегистрированным массовым еврейским транспортом». Татуировки начали наносить не в первый же день, но когда именно – здесь данные расходятся. Некоторые говорят, что это произошло на следующий день после «обработки», а другие – что после прибытия второго транспорта. Роз (№ 1371) помнит, что ей татуировку наносил словацкий друг ее отца – а, значит, это произошло не раньше, чем через несколько недель. Как бы то ни было, нам доподлинно известно, что, когда они нашили номера на свою форму, номера эти стали их именами, и татуировали на их телах те же номера. Если номер на униформе не соответствовал номеру на руке, узницу расстреливали.

Девушек вводили в уставленную столами комнату и толчком усаживали на стулья. Потом сильные мужчины хватали левую руку девушки, рывком подтягивали к себе и прижимали к столу. «Поторопись! Поторопись!» – орали эсэсовцы. Наводить красоту времени не было. Номера выходили грубыми, вкривь и вкось – это вам не художественная каллиграфия с росчерками и завитками. Единицы неотличимы от семерок. В случае описки татуировщик перечеркивал ошибочную цифру и под ней рисовал новую. Номера наносили на предплечье, под локтевым сгибом. Боль от иглы, втыкающейся в нежную кожу, то и дело выжимала слезы из глаз даже самых отважных девушек. Каждый укол обжигал, оскверняя Слово Божие.

Нанесение татуировки – практика поистине бесчеловечная, унижающая достоинство, но в ней крылся и еще один смысл, который поступающие сюда узники не могли позволить себе осознать. Вечная татуировка означает пожизненный срок. Жизнь может оказаться быстротечной, но она – все равно жизнь.

Если рабский труд можно назвать жизнью.

Однажды утром, вскоре после прибытия второго транспорта, одна из девушек выскочила из шеренги и встала перед трудовыми бригадами.

– Не работайте на нацистов! – закричала она. – Нас все равно убьют. Так пусть лучше просто пристрелят!

Из-за шеренги женщин прогремел выстрел. Девушка рухнула на землю.

Ее понесли в импровизированную палату, где к тому времени уже работала доктор Манци Швалбова, и уложили на стол. «Пуля прошла через легкие и брюшную полость», – пишет Манци. Эсэсовский врач отказался оказывать девушке паллиативную помощь, и Манци была вынуждена смотреть, как та умирает от потери крови. Ее имени она так и не узнала.

На ранних порах случались попытки сопротивления, оно принимало разные формы, но ни разу не принесло никакого результата. Девушка из второго транспорта по имени Лия решила объявить голодовку в знак протеста против тяжелых условий и мизерного питания. В нормальных обстоятельствах этот акт могли заметить, но в Аушвице это была лишь простая условность. Девушки и без того жили впроголодь. И потом, евреи все равно должны были умереть, а как именно это произойдет, тюремщиков мало волновало. Протесты практически не нашли отражения в исторических записях, но они остались в сознании свидетелей, они видели «личный протест девушек на грани безысходности, которым на такую жизнь стало наплевать, а в то, что наступит новая, верить они перестали». А во что еще здесь можно было верить?

Данных о смерти Лии, как и о смерти Йоланы Грюнвальд или Марты Корн, нет в «Хронике Аушвица» Дануты Чех, притом что в этом труде содержатся сведения – с соблюдением ежедневной хронологии – о смертях, убийствах, сжигании в камерах и вообще обо всем, что происходило в Аушвице с момента начала его функционирования и до самого закрытия. В сохранившейся части документов СС не зафиксировано ни единой смерти женщины вплоть до 12 мая 1942 года, когда одна из узниц покончила с собой, бросившись на проволоку под напряжением. 17 июня «на проволоке» нашли еще одну женщину. Будь они мужчинами, в записи включили бы их имена и номера. Но поскольку они были женщинами, то остались безымянными.

Мы не знаем, сколько женщин погибло до августа 1942 года, – только эпизоды из рассказов очевидцев и уцелевших узниц. Смерть мужчин регистрировали ежедневно и в конце каждого месяца подбивали суммарный итог, а смерть женщин нигде не отмечалась, и никаких итогов не подводилось – по крайней мере, в дошедших до нас документах. Из данных за период с марта по август 1942 года нам точно известно и общее число узников-мужчин, и число погибших по месяцам. А что касается женщин, мы располагаем только числом зарегистрированных в лагере, а также словами оставшихся в живых, которые с абсолютной уверенностью говорят, что девушки погибали – а, значит, это было, фиксировались их смерти или нет.

Гибель Марты Корн важна не только тем, что это первый известный нам смертельный случай среди аушвицких узниц, но и тем, что это – единственная официально зафиксированная смерть молодой женщины на раннем этапе истории лагеря. Кем она была? Может, той девушкой, которую – по воспоминаниям Гелены Цитрон – в первый вечер увел эсэсовец, когда она впала в истерику? Или Марта погибла в другой ситуации? Мы никогда не узнаем наверняка.

Исследователи полагают, что записи о смертях женщин были уничтожены вместе с документами, сожженными в январе 1945 года, когда русский фронт вплотную приблизился к лагерю. Но, поскольку Аушвиц находился под юрисдикцией Равенсбрюка, статистика смертей должна была вестись и там. Однако никаких данных о гибели аушвицких женщин в первые месяцы не было найдено и в Равенсбрюке. Все, что у нас есть, – это имена Йоланы Грюнвальд и Марты Корн в Sterbebücher (аушвицких «книгах регистрации смертей»). Только две эти смерти среди девушек из первого транспорта в первые недели после прибытия зафиксированы официально, при этом причины смерти нигде не указаны[36]. В необъятных архивах геноцида Йолана Грюнвальд (25 лет) и Марта Корн (21 год) – лишь два пункта в общей статистике, но эти две девушки – первые жертвы среди узниц Аушвица.

Уничтожение документов женского лагеря – факт, красноречиво говорящий сам за себя, поскольку в том, что женщины погибали, нет никаких сомнений[37]. Согласно документам, на конец февраля 1942 года – то есть до прибытия первого транспорта – в Аушвице содержалось 11472 мужчины; число погибших в том же месяце – 1515. В марте 1942 года лагерное население пополнили 2740 мужчин и 1767 женщин. Но несмотря на прибытие новых 4507 узников, уровень заполненности мужской части сократился до 10629, а, значит, в марте погибло 2977 человек[38]. До приезда 999 девушек в лагере ежемесячно погибало в среднем от 1500 до без малого 1800 человек. В марте же это число почти удвоилось. Может быть, этот скачок и объясняется смертностью среди девушек?

В апреле в лагере содержалось в общей сложности 14642 узника[39], включая 5640 женщин, но смертность снова упала до среднего уровня. Возможно, получилось так, что в хаосе, которым сопровождалось прибытие первого транспорта, погибших женщин поначалу зафиксировали вместе с погибшими мужчинами, а потом, начиная с апреля, женскую смертность исключили из общей статистики?

«Данные по заключенным женщинам отсутствуют, – пишет историк, летописец Аушвица Данута Чех. Но она находит гениальный ключ к решению задачи – анализ записей по мужской смертности, поскольку эти данные сохранились.

17 апреля 1942 года прибыл шестой словацкий транспорт, который привез 973 еврея – большей частью юношей. И далее Чех начинает в сносках делать примечания. Из депортированных на шестом транспорте «на 15 августа 1942 года в живых остается лишь одна восьмая часть; то есть за 17 недель погибло 885 человек». Через два дня седьмой словацкий транспорт привез 464 юноши и 536 молодых женщин, и Чех дает сноску: «К 15 августа 1942 года в живых остается только 10 из этих мужчин».

Чех вновь и вновь напоминает об отсутствии данных по женской смертности в первые месяцы 1942 года; но если женская смертность была близка к смертности среди мужчин-евреев хотя бы порядком, то можно заключить, что женщины погибали в огромных количествах. Важно помнить, что узники на тот момент могли умереть только от болезни и голода или стать жертвой непосредственного убийства, а массовое уничтожение людей в газовых камерах еще не практиковалось. Вычисления Дануты Чех и ее анализ смертности среди евреев-мужчин весной и летом 1942 года дают нам надежду на то, что пелена неизвестности вокруг истории первых месяцев заключения аушвицких женщин в итоге будет приоткрыта.

Глава четырнадцатая

История Исхода преподает нам великий урок человеческой солидарности, она учит, что нельзя вкушать изысканные яства, когда другим достается лишь хлеб угнетения.

Джонатан Сакс. Агада Джонатана Сакса

В четверг, 2 апреля, третий транспорт привез в Аушвиц 965 юных незамужних евреек. Их, так же как их предшественниц из первого транспорта, собирали на востоке Словакии и держали перед отправкой в Попраде; многие из них были родственницами или знакомыми наших девушек. Среди них ехала 16-летняя Эльза Розенталь, которая вскоре станет лучшей подругой Эдиты.

Когда солнце закатилось за горизонт, а сторожевые вышки зловеще потемнели, блок 5 вновь наполнили девушки, одолеваемые клопами и блохами. Этот день знаменовал собой неделю с момента прибытия первого транспорта и первую ночь Песаха, еврейской Пасхи. В честь праздника эсэсовцы отправили всех работать в «невиданную гнилую дыру», – рассказывает Марги Беккер. «Болотный наряд» состоял в вычистке грунта со дна прудов и протоков, окружавших территорию. Позже туда станут назначать в наказание, но сейчас, в начале Песаха, он служил просто очередным орудием «декультуризации». «Там была одна девушка, Ружена Гросс[40]… на ней вообще сухой нитки не осталось. Мы вернулись и легли, без одеял, без ничего. Мы еще никогда так не дрожали».

Вымокшая с ног до головы Клари Атлес, 26-летняя дочь одного из гуменнских рабби, встала со своей койки и обратилась к дрожащим, рыдающим девушкам.

– Дома все уже подхватили бы воспаление легких, – произнесла она, пытаясь поднять общий дух, как уже однажды сделала – в тот день, когда эшелон увозил их из родных мест. – Вот увидите, Бог нам поможет. Никто не заболеет.

Она говорила страстно, как ее отец, она рассказывала, как Бог освободит их, как когда-то вызволил евреев из Египта. Всевышний защитил евреев от казней египетских, защитит Он их и сейчас. Бог поразил угнетателей их предков, поразит Он их и на сей раз. Нужно лишь впустить Илию в свое сердце. Кабы было у них больше кружек, чтобы поставить одну для пророка. Кабы могли они отворить ему дверь без риска быть убитыми. Вскоре весь блок заразился убежденностью Клари, и некоторые девушки принялись отмечать у себя на койках свой маленький седер. А некоторые просто уснули.

У Берты Берковиц (№ 1048) откуда-то оказался еврейский молитвенник. Кошерного вина, правда, не было, как не было и нужды в горьких травах, – вкус рабства во рту и без них достаточно горек. Берта шепотом читала Агаду для Пеши Штейнер и других подруг, собравшихся вокруг нее на койках. В отсутствие отцов и братьев, которые провели бы церемонию, девушки заменили их и прочли кадиш, молитву, которую знали наизусть, благодаря освященной веками традиции. Некоторые из них, подняв во мраке над головами пустые красные миски, шептали: «Би-вѓилу йацону ми-Мицройим, ѓо лахмо аньо бней хорин. Поспешили мы из Египта с хлебом нашим скудным, [теперь мы] свободные люди»[41].

– Чем эта ночь отличается от других ночей?

Трудно представить, что могли ответить девушки на этот вопрос. Их слезы лились в темноте.

У них не было мацы – ни самим поесть, ни с ближним преломить, а какой без этого седер? Но Берта и другие праведные девушки всю неделю отказывались от дрожжевого хлеба. «Я не ела хлеб из уважения к родителям. Это был и мой мятеж, и единственное, что я могла для них сделать». Гадостную, некошерную баланду из конины есть все же пришлось, но Берта молила Бога о прощении.

Ритуал седера включает ответы на вопросы, призванные научить закону, морали и истории евреев. Вопросы задают четыре сына народа Израилева. Но в том аушвицком блоке были лишь дочери Израилевы, и поэтому первый вопрос – «Каковы порядки, законы и правила, которые заповедал вам Бог?» – вместо мудрого сына задавала мудрая дочь. Второй вопрос задает нечестивая дочь: «Что это за пасхальная служба у вас?». И здесь мы прерываемся, поскольку в нашей саге нечестивых девушек пока не было. Они еще только появятся. Это назидание напомнило Берте, Пеши и их подругам о том, как важно не держаться в стороне от тех, кого любишь, не проявлять отчужденность или антипатию, не обособляться друг от друга. Чтобы заслужить свободу, необходимо участвовать в жизни общины и помогать другим. Следование этим правилам поможет им уцелеть в Аушвице.

Последние два вопроса напоминают участникам, что не всем достает разумения и что таким людям нужна помощь – через Бога и семью найти ответы и освободиться из неволи. Если бы все было так просто.

В 1942 году еще не было понятия «Шоа». Лишь после Второй мировой войны в праздничный ритуал седера стали добавлять пятого сына, представляющего еврейских детей, которые не выжили, и, соответственно, пятый вопрос для размышлений.

Многие из девушек, праздновавших вместе с Бертой, да и другие девушки в лагерных блоках, могли вот-вот стать пятым ребенком… но вопрос они задавали уже сейчас:

– Почему?

Изнуренные чисткой болот, сносом домов, уборкой снега, тасканием навоза и рытьем ям, большинство из 997 девушек погрузились в сон задолго до последней пасхальной молитвы. На обычном седере такое тоже случается сплошь и рядом. Дети всегда засыпают на своих стульях, да и взрослые порой начинают клевать носом. Нежные голоса перечисляют казни египетские, пальцы окунаются в красные миски, где воды для окропления – с наперсток или ее вообще нет, а есть лишь воображаемые ритуальные капли, по одной – на каждую казнь и за тех, кто и сегодня продолжает страдать. Был ли в мире хоть кто-то, страдающий в тот момент больше, чем они? Слова Гелены Цитрон о том, что Аушвиц – это как «десять казней египетских в один день», отзывались в темноте песней «Дайену»[42] – «Нам и этого было бы достаточно», – которую пели усталые голоса без радости и энтузиазма и которая не могла исцелить раненый дух новых рабынь.

На традиционном седере участники успевают так проголодаться (а кое-кто – и немало подпить), что после завершения молитв все набрасываются на еду с огромным воодушевлением. В Аушвице молитвы закончились лишь усилившимся голодом и тщетной тоской по родным. «Мы бы жизнь отдали, лишь бы увидеть родителей хотя бы еще разок», – говорит Берта.

Там не было дверей, через которые узницы могли бы впустить в свое сердце Илию. Да и какой пророк пойдет в Аушвиц? Некоторые девушки, возможно, сосредоточили остатки энергии и предались медитации о грядущем пришествии мессии, но большинство забылись тяжелым сном обессилевшего человека. Берта, вспомнив отцовское благословение, принялась тихо нашептывать псалмы над спящими вокруг нее девушками:

Я радуюсь, что Бог услышал голос мой,

Моление мое.

Приклонил ко мне ухо Свое,

И потому буду призывать Его во все дни мои.

Объяли меня болезни смертные,

Муки адские постигли меня,

Я встретил тесноту и скорбь.

Тогда призвал я имя Господне:

Господи! избавь душу мою.[43]

В мрачную тишину блока 10 ворвались прогремевшие в ночи выстрелы, это у стены за окном расстреляли 11 польских узников. На следующее утро – в Великую пятницу – четвертый транспорт доставил в лагерь еще 997 молодых незамужних евреек. В воскресенье 5 апреля, на католическую Пасху, погибли 89 заключенных и 31 русский военнопленный. Нам неизвестно, были ли среди этих 89 жертв женщины, а если были, то сколько, но уже становилось понятно, что нацисты без малейших колебаний осквернят любую религию – хоть христианскую, хоть иудейскую.

Глава пятнадцатая

Больше всего я хочу стать последней девушкой в мире с такой историей, как моя[44].

Надия Мурад. Последняя девушка

Оставшиеся дома родители не находили себе места: они так и не получили от дочерей ни единой весточки. Мало того, через несколько дней после отбытия в неизвестном направлении попрадского состава местный путеец принес клочок картона с посланием от одной из девушек. Как ей удалось передать записку инженеру – неизвестно, очевидно, они хорошо знали друг друга, раз он отважился на риск отнести эту картонку родным.

Сделайте все, чтобы избежать депортации.

Нас здесь убивают.

Внизу – подпись.

Те словаки, у которых было сердце, потрясенные этой новостью, бросились помогать соседям. 19-летнюю Валику Эрнеёву из Попрада друзья родителей приняли в свою семью и выправили ей фальшивые документы. Семья Яна Кадлецика успешно прятала у себя до конца войны «Стефанию Грегусову, рожденную 24 марта 1923 года».

Новость о записке разлетелась по окрестным деревням, и семьи принялись прятать детей или переправлять их в Венгрию. Недоброе предчувствие было и у тех, до кого новость не дошла. Но им оставалось лишь надеяться, что их дочери благополучно трудятся на обувной фабрике.

Потом стали приходить открытки.

Когда девушек впервые заставили написать домой, был Шаббат. И поэтому Берта Берковиц отказалась это делать – за нее писали другие девушки. Лживый, фальшивый текст, который им продиктовали, был призван развеять страхи родителей и убедить будущих жертв, что у девушек все хорошо и что едят они досыта. С надеждой на скорую встречу…

К тому моменту узницы уже понимали смысл последних слов – их близких тоже привезут в Аушвиц. О таком ли «воссоединении» они мечтали?! Многие из них попытались на полях вставить хоть какую-то пометку на словацком, польском, венгерском или идиш, все что угодно, лишь бы предупредить свои семьи о смысле депортации.

Не все получили сообщения от дочерей. Капо Бертель Теге, собиравшей написанные открытки, велели выбросить сотни из них. Среди выброшенных были, наверное, и открытки Магдушки и Нюси – Гартманы так ничего от дочек и не дождались.

Когда через пару недель девушкам снова раздали открытки, их заставили писать несколько штук за раз и ставить дату будущим числом – через три месяца, шесть месяцев, девять. Благодаря этой уловке, семьи должны были поверить, что их дочери живы-здоровы. И дойди до них дурные вести, они бы сказали: «Как такое может быть? Ведь мы только что получили весточку!»

Родителей смущали марки на открытках. Как их дочери оказались в Польше? И интонация странная, куда подевался их обычный темперамент? Да и где вообще этот Освенцим?

Несмотря на бумажные свидетельства, многие матери, должно быть, в глубине души начинали чувствовать тревогу, боль и отчаяние. Недавно наука установила, что материнский мозг после рождения ребенка содержит в себе его ДНК.

Почти любой, наверное, сталкивался с ситуацией, когда его мать чувствовала, что он попал в беду, расстроен или занят чем-то предосудительным. Если ты получил плохие новости, попал в аварию или страдаешь от любовных неурядиц, и пары минут не проходит, как мать звонит тебе или шлет эсэмэс: Я тут сейчас вспоминала о тебе. У тебя все в порядке?

Это кажется случайным совпадением, но новые научные данные о нашем мозге и о ДНК наталкивают на мысль, что однажды, быть может, незримая связь между сознаниями матери и ребенка получит объяснение. Или взять бамбук. Он цветет редко, раз в 60, а то и в 100 лет, но когда начинает цвести материнское растение, его бывший отросток тоже расцветает, в какой бы точке мира он ни находился. Не исключено, что материнская интуиция подобна бамбуку. Куда бы тебя ни занесло, твоя связь с матерью сохранится.

Когда еврейские матери по всей Словакии молились за своих дочерей в первый Шаббат после их отъезда, может ли статься, что материнские молитвы как-то передавались дочерям через микрохимерические клетки и рождали цветы в виде сил и мужества?

Силы, мужество и твердость духа сейчас требовались девушкам, как никогда, поскольку начинались главные тяготы жизни в концлагере. Этот труд не был наполнен содержанием. Его целью было сокрушить тело, разум и дух. Но узницы поначалу об этом не знали. Когда они выстроились на распределение по бригадам, им сказали, что они могут заняться сельхозработами, готовкой, строительством или уборкой. Мадж Геллингер (№ 2318) подумала, что сельхозработы – занятие приятное, и устремилась в эту бригаду, но одна из немецких капо, которой Мадж приглянулась, выдернула ее оттуда, отвесила пощечину и объявила: «Эта мне нужна здесь».

Мадж, потрясенная пощечиной, сразу невзлюбила эту капо, хотя та назначила ее работницей по штубе, ответственной за уборку, раздачу чая и хлеба. Лишь в конце дня, когда вернулись остальные девушки, Мадж осознала, насколько ей повезло, что она осталась под крышей.

Линда Райх (№ 1173) называет сельхознаряд грязным, унизительным и выматывающим трудом. Девушек заставили раскладывать по земле навоз голыми руками, и они таскали охапки коровьего помета на замерзшее, покрытое толстым слоем снега поле, притом что на ногах у них не было ничего, кроме открытых деревянных «шлепанцев». Эдита с Леей нашли в лагере газетные обрывки и попытались закутать в них голые ступни, надеясь, что это поможет согреть пальцы ног, но шел снег, и влажная бумага сразу превратилась в клочки. Мерзкая работа! Особенно если учесть, что возможность помыться в конце дня отсутствовала.

Основной бригадой, где заставляли трудиться девушек, считалась «строительная». В чем заключалась работа? В сносе домов голыми руками. Буквально.

Эти дома конфисковали у местных поляков ради расширения Аушвица. «Мы выступали в роли машин для демонтажа домов под фундамент», – объясняет Гелена Цитрон (№ 1971).

Сначала узники-мужчины ослабляли строения взрывчаткой, а юные женщины после этого должны были «разрушить дома до основания… ударами очень тяжелых стальных стержней», – подтверждает Бертель Теге. Потребовалось 50 девушек, чтобы справиться с этими длинными, тяжеленными палками с приваренными к ним металлическими кольцами. Схватившись за эти «рукоятки», девушки «молотили по стене», – вспоминает Гелена Цитрон. «Рухнув, стена погребла под собой первый ряд девочек, раздавила их, они погибли».

Иногда девушки делились на две группы: одна группа забиралась на второй этаж ослабленного взрывчаткой дома и сбрасывала оттуда куски кровли и кирпичи, а вторая работала внизу, собирая обломки и одновременно пытаясь уворачиваться от летящих сверху. «Если ты, швыряя кирпичи, слишком осторожничаешь [и стараешься не попасть по девушкам внизу], капо, скорее всего, поставит другую, а тебя отправит вниз, под град кирпичей».

Очистка площадки от сброшенных обломков тоже входила в обязанности бригады. Чтобы погрузить кирпичи в кузова машин, девушки должны были везти их несколько миль в неповоротливых тележках на пустырь, где в деревянных лачугах ютилась небольшая группа пока еще живых русских пленных. Откуда девушкам было знать, что кирпичи эти пойдут на постройку новых блоков на открытом пространстве у опушки березового леса, – на постройку Биркенау.

Работа «строительных» бригад – для здоровых, крепких мужчин, а не для девочек и женщин, многие из которых и до пятидесяти килограммов еле дотягивали в весе при росте метра в полтора. Вечером они вернулись в блок все в ушибах и кровоточащих порезах. На снос зданий отбирали в основном тех, кто на утренней перекличке стоял в первых рядах. «Каждое утро мы подталкивали наших лучших подруг вперед, – сознается Гелена. – Мы очень быстро превратились в животных. Все заботились только о себе. Это было весьма печально».

Другие варианты работ были немногим лучше.

Берта Берковиц (№ 1048) вспоминает, как им приходилось строем шагать пять километров к месту, где они рыли ямы. «Понятия не имею, зачем им понадобились ямы, но это – наша работа». Хуже всего то, что девушкам не позволяли ни на секунду передохнуть. Стоило хотя бы на миг просто разогнуть спину, оторвавшись от тяжелой глины, из которой состоит польская почва, как ты рисковала заработать удар эсэсовской плеткой, а то и похуже. Эсэсовка Юана Борман с особым удовольствием спускала свою овчарку на девушку, если та замешкается хоть на мгновение. «Это был тяжкий труд, – говорит Линда Райх. – Рыть, рыть, рыть».

На дорогах оставалось еще много снега, и некоторых девушек отправляли его убирать. После работы в полях Эдита с Леей попали в эту бригаду. «Ни метел. Ни лопат. Всё вручную, – вспоминает Эдита. – Мы голыми руками загребали снег на картонки и старые газеты, а потом тащили к обочине». Вечером они с сестрой рухнули на свои соломенные матрасы – чуть живые, «замерзшие и настолько уставшие, что не хотелось даже вставать за хлебом». Более выносливая Лея заставила младшую сестру все же подняться и пойти получить свою пайку. Без еды им не выжить, а Эдита была и без того хрупкой. Лее приходилось все время заставлять сестру есть, пусть даже хлеб был сухой и безвкусный, сделанный – как предполагали многие – из опилок пополам с мукой.

Пайка хлеба, главного блюда в их «меню», была не больше женской ладошки – сантиметров восемь по диагонали. Поскольку женщинам давали лишь по одной в день (мужчинам полагалось две), некоторые придумали способ растянуть пайку, съедая половину вечером, а вторую половину оставляя на утро. Если перед чаем положить в желудок хоть что-то твердое, это помогает продержаться на столь скудном рационе.

Уборка снега подарила Эдите с Леей одну маленькую радость. Они подбирали выброшенные эсэсовцами окурки, добывали клочки старых газет и ссыпали в них собранный табак. По вечерам от огня печки они прикуривали свои самокрутки. Курение для них было не удовольствием, а имело вполне практическую пользу: «помогало приглушить голод».

Крепко сложенную Йоану Рознер (№ 1188) на первых порах поставили работать на кухне. Разумеется, в душе она тихо этому радовалась, надеясь, что там будет легче стащить хотя бы лишний кусочек. Но надежды не оправдались. Эсэсовцы зорко следили за девушками и били даже за морковный очисток. Да и сама работа была не менее чудовищной. Кухонная смена вставала в час ночи, чтобы успеть приготовить чай. Суп и чай варились в гигантских котлах. Две или три девушки должны были забираться по стремянке к бакам с водой, и оттуда, балансируя в неустойчивой позе, одна из девушек наполняла котлы, а остальные поддерживали их, не давая опрокинуться. Удерживать чугунные котлы на деревянных подставках – дело трудное, и девушки, наполняя их огромными ковшами, то и дело обжигались о горячий металл. Полный котел нужно было спустить вниз, а для этого – развернуться и, осторожно маневрируя, слезть со стремянки. Это был адский труд, и катастрофа не заставила себя ждать. Забравшись наверх, одна узница обожглась о раскачивающийся котел и рефлекторно отпустила его; котел опрокинулся, и содержимое выплеснулось на девушку, стоявшую внизу. Предсмертный вопль обваренной обеспокоил даже эсэсовских охранников: в тот же день было решено, что эта работа слишком тяжела для девушек, и «теперь туда стали присылать парней».

В строительной бригаде несчастных случаев было еще больше.

Одна из полек по имени Сара Блайх (№ 1966), стоя на крыше дома, ступила на шатающийся кирпич и упала, пролетев два этажа, на землю. Она лежала на завалах кирпичей и штукатурки, глядя в небо и гадая, конец это или еще нет. Ее парализовало. Правая рука была сломана. Она понимала, что стонать или плакать здесь не стоит, и просто ждала, когда ее добьет эсэсовец или разорвет на клочки собака. К счастью, ей попалась добрая капо, которая приказала отнести ее в недавно созданный лазарет. Манци Швалбова наложила на Сарину руку гипс и принялась за спину, чередуя пятнадцатиминутные теплые и ледяные компрессы. Через шесть недель Сара вновь могла ходить. К тому времени в Аушвице содержались уже тысячи молодых евреек, и стали привозить еврейских юношей. Несмотря на травмы, Сару снова отправили в строительную бригаду. Это была «очень суровая работа, для мужчин. Поставить на нее юную девушку вроде меня – бесчеловечно».

Через пару недель девушек, пострадавших при падении, лечить перестали. Под криками эсэсовцев, заставлявших двигаться живее и работать быстрее, с крыши сорвались еще две узницы. К ним, корчащимся на земле от боли, целеустремленной походкой подошел эсэсовец и вынул пистолет.

– Если прикончим их, нам дадут отпуск, – сказал эсэсовец коллеге. Он выстрелил в одну девушку. Коллега – в другую.

Глава шестнадцатая

Затянувшееся рабство женщин – мрачнейшая страница в истории человечества.

Элизабет Кэди Стэнтон

Их писали от руки и печатали на машинке на дорогой бумаге и на фирменных бланках. Некоторые сопровождались рекомендациями от неевреев – деловых партнеров, соседей, духовных лиц. Рабби в своих письмах сообщали, что те или иные члены еврейской общины жизненно важны для экономического благополучия Словакии, а позднее им пришлось просить об освобождениях уже для себя. Со времен той февральской снежной бури, когда объявили о регистрации молодых незамужних женщин для отправки на работы, Министерство внутренних дел засыпали охапки писем от еврейских семей с просьбами выдать освобождения – по-словацки они назывались «вынимками». Эти «вынимки» освобождали всю семью от «рабочей службы» и «переселения».

Когда все осознали, что депортация тысяч еврейских девушек – свершившаяся реальность – а к тому моменту уже начали забирать на работы и юношей, – стала нарастать волна слухов о грядущем перемещении целых семей. И по мере распространения этой новой молвы поток заявлений в министерство еще больше усилился. А рекомендации писали теперь даже правительственные чиновники. Известно, например, что своим еврейским друзьям и коллегам помогал министр образования и национальной культуры Й. Сивак. В Национальном архиве Словакии хранятся целые коробки этих заявлений. Тысячи бумаг. Их авторы просили об официальном признании и о справедливости, но в сущности – молили сохранить им жизнь.

Свобода стоила денег – даже если тебе посчастливилось заручиться рекомендациями. Какая ирония: евреи вынуждены выкупать себя из рабства! Это была новая экономика, и люди, собиравшие мзду, были теми же фашистами, которые депортировали евреев, конфисковывали их бизнес и собственность.

Первый транспорт не выполнил планов Конки. Не выполнил их и второй. И третий, и четвертый, и даже пятый. Собрать тысячи девушек оказалось труднее, чем он думал, – особенно в деревнях и селах. Когда у Конки не вышло обеспечить вывоз обещанных пяти тысяч девушек за пять дней, Александр Мах впал в ярость. Даже в пяти транспортах пяти тысяч не набиралось. Что о них подумают немцы? Конку уволили[45].

Новый глава Департамента № 14 Антон Вашек вскоре после назначения получил прозвище «Царь Иудейский». Пузатый бюрократ с пронзительным взглядом, с безудержной жаждой денег и власти, он намеревался заполучить и то, и другое, да побольше. Учитывая огромное число ежедневно прибывающих заявлений, его решение было товаром, стоящим недешево. Ходатайства теперь рассматривались не по принципу «первым пришел, первым получил», а решения по ним перестали быть прерогативой местных губернаторов или мэров. Все стало зависеть от того, кто быстрее занес больше денег. На продаже «вынимок» Вашек успел сколотить состояние, но при этом заплатившие ему семьи нередко так и не получали от него нужных документов.

Для еврейских семей эти бумаги были вопросом жизни и смерти, но в правительстве Тисо их заявления не считались вопросом первостепенной важности. Их рассмотрение проходило небыстро, а если отсутствовал финансовый интерес, то и того медленнее. Может, именно поэтому Фридманам освобождение пришло позднее, чем более зажиточным Амстерам? Впрочем, это никакой роли не сыграло: ни те, ни другие не получили документов вовремя и не смогли оставить дочерей дома.

Эммануил Фридман, похоже, не понимал, что деньги можно тайком просунуть чиновнику под столом или что безопасность его дочерей продается. Возможно, в начале марта взятки не стали еще повальной практикой. Но к маю, при Вашеке, освобождение окончательно превратилось в товар.

«Вынимки» смотрелись весьма странно. Во всю ширину заполненного листа были проставлены черточки, напоминающие азбуку Морзе, дабы исключить возможность что-либо дописать. В шапке заглавными буквами указывалось, что настоящий документ выдан Министерством внутренних дел и имеет юридическую силу, далее – район и город и, наконец, – номер департамента. То есть в данном случае номер 14. Ниже указывалось имя главы семейства, его профессия, адрес и дата рождения, а еще ниже – ссылка на § 22, согласно которому обладатель данного документа имел законное право оставаться в Словакии. Потом – дата выдачи, а за ней – словацкая версия немецкого «хайль Гитлер», символически отсылающее к режиму партии Глинки[46], принятое в то время в словацких официальных кругах универсальное приветствие «На страже!», и в самом конце – автограф министра с его чернильной печатью. Позднее на этом месте будет ставиться имя Антона Вашека, а в начале марта там пока еще была подпись Гейзы Конки.

Следующей важной частью документа был список членов семьи, на которых он распространяется, кем они приходятся главе семьи, даты рождения. Далее – исходящий номер и еще одно «На страже!». После того как эту часть проштамповывал представитель Министерства внутренних дел, освобождение отправлялось местным властям, где подлежало визированию со стороны губернатора или мэра. То есть на каждом таком документе стоят три важные даты. Проставленная в верхней части документа рядом с именем министра – дата выпуска документа братиславскими властями. Следующая дата – в нижней части, рядом с именем главы региона. И последняя ставилась поверх «шапки» документа вместе с подписью и резиновым штампом местного начальства.

В июле 1942 года оформление одной «вынимки» занимало не меньше недели, а чтобы оно началось, нужно было сначала получить одобрение под своим заявлением и собрать подписи от неевреев, подтверждающие статус семьи подателя и государственную важность ее бизнеса. В марте 1942 года задержки случались еще чаще, поскольку процесс был еще не отлажен, и, скорее всего, именно поэтому мэр Гуменне успокаивал Эммануила Фридмана, заверяя, что документы уже в пути.

Больше всего изумляет временной разрыв между датой мэрской подписи и датой рядом с местной печатью – ведь она лежала в том же здании, если не в том же кабинете. Таинственным представляется и тот факт, что освобождения для Амстеров и Гартманов дошли всего через пару дней после отъезда дочерей из дома и всего за пару часов до отправки состава из Попрада, в то время как Фридманы и Гроссы получили свои «вынимки» только две или даже три недели спустя. Около четырех сотен гуменнских евреев теоретически могли рассчитывать на получение президентского освобождения – они либо владели важным бизнесом, либо приняли католицизм до 1941 года.

Стекольная мастерская Эммануила Фридмана, как и другие еврейские предприятия и фирмы, подверглась аризации. Ею теперь управлял добродушный нееврей, господин Балдовский, чьи навыки в деле остекления до профессионального уровня недотягивали. Поэтому и германскому, и словацкому правительству Фридман все равно требовался. Это может поначалу показаться странным, но он в том числе выполнял и секретные подряды. Что же это за важные заказы, куда его отвозили на служебной машине с шофером, предварительно завязав глаза? А ездил он на военный аэродром, где требовалось чинить лобовые стекла бомбардировщиков. Господин Балдовский тем временем оставался в городе и выполнял более обыденные обязанности.

Обещанную «вынимку» Фридманы получили уже после еврейской Пасхи. То ли по марке на открытках от дочерей, то ли через связи в официальных кругах Эммануил Фридман выяснил, куда увезли Эдиту с Леей. И он пошел на шаг, который не рассматривали ни Амстер, ни братья Гартман. Он попросил господина Балдовского отправиться в Освенцим и освободить его дочерей[47].

Как большинство людей, Фридман продолжал верить, что Эдита и Лея работают на словацкое правительство и вернутся через три месяца, но они с женой сильно стосковались по дочерям. Почему бы не пойти к начальству рабочего центра и не попросить, предъявив документы, чтобы их отпустили? А может, вместе с ними – и Аделу Гросс.

Но господин Балдовский и Эммануил Фридман были не настолько наивны, чтобы не предусмотреть запасной план. Если с освобождением возникнут проблемы, то Балдовский должен будет разыскать их и помочь бежать. А когда они уже сядут в поезд, им грозить ничего не будет, поскольку у них на руках освобождения, а едут они в сопровождении нееврея. Таков был план.

Господин Балдовский, не мешкая, купил билет до Жилины, где пересел на другой поезд, ехавший к польской границе.

Сквозь метель сторожевые вышки казались мрачными великанами. На колючую проволоку налипли гроздья снега. В ореоле от горящих на вышках прожекторов двигались темные силуэты эсэсовцев. Снег падал стеной в темноте, забиваясь в глаза девушкам, которые нерешительно выходили на лагерштрассе и строились на утреннюю поверку. Никому не хотелось покидать помещения и идти под внезапный апрельский снегопад – ни эсэсовцам, ни собакам, ни капо. А новым узницам – и подавно. Их ноги, обутые лишь в разболтанные деревянные «шлепанцы», утопали в снегу по самые щиколотки. Ветер продувал сквозь дырки от пуль и пробирался по голым ногам под одежду. Они пытались выстроиться как можно ровнее, смаргивая снег с глаз и стараясь не дрожать. Вдоль шеренг с надменно-начальственным видом вышагивал комендант Рудольф Гесс, который появлялся в женском лагере нечасто. Снег не попадал внутрь его высоких ботинок, и, расхаживая туда-сюда, он свирепо наблюдал, как капо пересчитывают обездоленных девушек. Начало светать, но было все равно темно. «Нас еще пересчитывали, и я услышала, как эта эсэсовка [Йоханна Лангефельд] говорит ему: „В такую погоду их нельзя отправлять на работу“.

Гесс топнул ногой и заорал на нее: „Для евреев нет никакой погоды! “»

И этим все сказано. Эдита сердито уставилась в бушующую метель. Почему им нельзя сегодня заняться уборкой в блоках или еще чем-нибудь подобным? Как человек может быть таким жестоким? Или он отверг эту идею просто потому, что она принадлежала их начальнице? Борьба вокруг того, кто главный в женском лагере – Гесс или Лангефельд, – еще только начиналась. Этот раунд проиграла не только Лангефельд, но и ее узницы. Девушки строем по растущим сугробам отправились на работы.

Желая подкрепить волю коменданта, ответственный за открытие ворот эсэсовец рявкнул, чтобы девушки разулись: хлопки сандалий по босым пяткам раздражают его слух. Трудно поверить, чтобы за воем ветра он слышал хоть что-нибудь. Но в этом заключалась его привилегия – делать все, что заблагорассудится. Если комендант Гесс смог выгнать евреек на работу в метель, его подчиненные имели полное право заставить их идти босиком. Вопрос власти. Которой евреи не обладали. Девушки сняли свою так называемую обувь и молча пошагали под аркой с буквами задом наперед: ierF thcaM tiebrA.

Отныне все узницы, пересекающие лагерные ворота в любую сторону, обязаны были разуваться. Но вскоре снег начал сходить – теперь им хотя бы не приходилось идти босиком по снегу. Вместо него – ледяная грязь. А у девушек, работающих в полях с навозом, возникла новая проблема. Мокрая глинистая почва норовила засосать в себя их сандалии. Потеря «обуви» была равносильна смертному приговору. В один из первых дней оттепели это случилось с Линдой. Из страха остаться без «шлепанцев» остальные девушки в бригаде стали разуваться, прежде чем приступить к разноске навоза по жидкой, густой грязи.

По прибытии в Освенцим господин Балдовский узнал на станции дорогу к рабочему лагерю и направился к воротам Аушвица. Остановившим его охранникам он сказал, что хочет поговорить со старшим. Они недоверчиво посмотрели на него.

– Вы кто?

Он представился и помахал освобождениями.

– Я приехал за Леей и Эдитой Фридман из Гуменне, которых увезли по ошибке. Вот официальные документы об освобождении от работ.

Охранники расхохотались.

– Это на каком языке?

– На словацком.

– А мы – немцы.

Господин Балдовский пересказал им содержание документов.

– Они освобождены от работ! – воскликнул он.

– В Словакии, может, и освобождены. Но здесь – Большая Германия.

Да и в любом случае они понятия не имеют, о ком он говорит. Эдита? Лея? Фридман? Да он шутит!

– Какие у них номера?

– А у них есть номера?

– Здесь у всех есть номера!

Посетитель им уже надоел, и они, наставив на него ружья, приказали ему проваливать, а не то они будут стрелять. Господин Балдовский ретировался. Настало время для запасного плана. С сестрами Фридман он был хорошо знаком и не сомневался, что узнает их, а Аделу с ее рыжей гривой вообще трудно не разглядеть. А где Адела, там наверняка и Лея с Эдитой.

Он пошагал по дороге вдоль заборов с колючей проволокой, окружающих ряды кирпичных бараков под названием Аушвиц. В полях он заметил полубезумных с виду существ, бредущих босиком по снегу и грязи с навозом в голых руках. Их одежду, совершенно не подходящую им по размеру, то и дело распахивал ветер, и господин Балдовский обратил внимание, что на них нет нижнего белья. Почти лысые головы тоже были ничем не прикрыты. Явно женщины, но больше они походили на големов из еврейских легенд.

Господина Балдовского передернуло от их вида. Эти существа никак не могут быть благовоспитанными девушками, знакомыми ему по Гуменне. Он внимательно оглядел раскинувшееся до серо-бежевого горизонта пространство, но не увидел больше ничего и никого. Аушвиц – скорее всего, клиника для душевнобольных. Видимо, Эммануила Фридмана снабдили неверной информацией. Эдита с Леей никак не могут быть в этом аду.

Господин Балдовский вернулся в Гуменне с пустыми руками. «Эдиту с Леей наверняка увезли куда-то в другое место, – сказал он Фридману и его жене. – В Аушвице их однозначно быть не может. Это не рабочий лагерь, а психиатрическая клиника». Интересно, что бы подумал господин Балдовский, увидь он строительные бригады, где одни узницы сбрасывают кирпичи на головы другим?

«Представьте, – вздыхает Эдита, – приезжает обычный человек, осматривается по сторонам и видит бритых, полуодетых девушек. Бредут по снегу босиком и без чулок на ногах. Что он о нас подумает? Нормальными явно не сочтет».

Тем временем Аушвиц довольно быстро превращался в то, чем он показался господину Балдовскому. Многие девушки лишались рассудка. Их внезапно перенесли из теплой заботы родительского дома в атмосферу полной бесчеловечности, и эта травма вызвала тяжелые психические расстройства. Физическая и вербальная жестокость лишила юных женщин идентичности, эмоционально сломила, истощила, расчеловечила, и даже у самых волевых чувствовались проблемы с головой. Может, смерть уже наступила и они – в царстве мертвых? Может, за встающим над болотами туманом ничего нет?

Мадж Геллингер вменила себе в обязанность спать рядом с самыми хрупкими из девушек, которые бредили во сне. Подобно старшей сестре или матери, она утешала их, когда они беспокойно ворочались с боку на бок, одержимые кошмарами. Попадая при пробуждении в кошмар реальности, они слышали ее нежный, подбадривающий голос. Чувствовать утешение и связь с другим человеком было особенно важно для тех узниц, что оказались здесь без сестер. Забота подруги всего на пару лет старше тебя помогла сгладить ужас и шок первых недель.

Нанесенная обстоятельствами травма вела к распаду личности в смысле не только психиатрическом, но и этическом. Моральные устои девушек, прежде глубоко набожных, ослабевали по мере того, как росла цена выживания. Аушвиц – вроде жестокой игры для забавы эсэсовцев и капо, многие из которых обожали стравливать узников. Девушки старались помогать друг другу, но когда все стали разделяться на группы по принципу родства или знакомства, некоторые остались в одиночестве. Уцелеть удавалось не только самым приспособленным, но и тем, кому больше повезло при жесткой конкуренции за наиболее ограниченный ресурс – еду. Все девушки в лагере попали сюда, имея строгий религиозный моральный кодекс, но через несколько недель они уже стали красть друг у друга – пищу, одеяла, «всё, что не прикреплено к твоему телу».

– Нас заставили обратиться друг против друга. Это было ужасно, – говорит Эдита. – Тебя постоянно подстерегала опасность лишиться не только жизни, но и души. Чем дольше мы там находились, тем ближе к душе подбиралась эта бритва. Нравственные принципы – это такая штука, что если она в тебя впечатана, то от нее уже не избавиться, даже если ты вынуждена вести дурную жизнь. Думаю, некоторые из девушек предпочли умереть, отказавшись подличать против других.

Но «другие» вполне себе подличали.

«Я крала всё», – открыто признается Эди (№ 1949), которую привезли вместе с ее сестрой Эллой. Когда в лагерь поступили посылки с едой от Красного Креста, Эди (полную тезку нашей Эдиты) поставили на раздачу, и она решила, что поскольку в лагере две девушки с одинаковыми именами и фамилиями, то можно взять себе обе посылки. Нашей Эдите не досталось ни одной.

«Ты не представляешь заранее, на что сможешь пойти, чтобы выжить, пока не встанешь перед выбором – остаться голодной или поесть, замерзнуть или согреться, молиться или украсть. Конечно, прежде чем украсть, можно и помолиться. „Боже, прости меня за то, что я забрала у этой девочки одеяло, ведь кто-то забрал мое. Боже, прости девочку, которая украла мою посылку, ведь она поела, а я – нет“». В свои 94 года Эдита смотрит на тот инцидент под своеобразным углом: «Все эти годы я хранила обиду на нее. Она поела. А я осталась голодной. Нам обеим было по 17 лет. Мы обе остались в живых. Понимаете, дурные поступки против тебя с возрастом не забываются, но я рада сообщить, что уже достаточно стара и мне теперь наплевать. Никогда не узнаешь девушку, пока не поживешь с ней или – как в нашем случае – не посидишь с ней в лагере. Только тогда ты все поймешь – и не только о ней, но и о себе. В этом все и дело. Ведь мы были еще подростками. Мы не были взрослыми людьми. Мы не выросли еще из того возраста, когда хочется закатить истерику, полениться, посачковать, поспать подольше. Еще месяц назад мы с хихиканьем обсуждали последние сплетни нашей общины, а теперь мы видели, как умирают наши ровесницы, которым бы еще жить да жить, пока не станут бабками, как я сейчас, а они уже мертвы. И у тебя постоянно в голове вопрос: это ждет и меня? Я тоже скоро умру?»

Эдита не может простить еще одну вещь. Когда блоковых старост только назначили, они поначалу, скорее всего, делили хлеб и суп поровну между всеми узницами. Но со временем, когда их собственные животы ввалились от голода, многие стали подворовывать еду для себя, своих подруг и родных. «Блоковые должны были делить хлеб на четыре части, – объясняет Эдита. – Но они начали вырезать понемногу из середины каждого куска. Если нам, например, полагалось сто порций, блоковым доставалось сто дополнительных кусочков. Они съедали их сами или делились с родными или двоюродными сестрами, а мы оставались капельку голоднее».

Но можем ли мы их безоговорочно винить? Уверены ли мы, что повели бы себя по-другому? Если у тебя есть голодающая сестра, станешь ли думать о чужих людях? С этими дополнительными порциями или без них все равно все недоедали. «Ни один еврей в Аушвице никогда сытым не был, – говорит Эдита. – Пока сам не испытал голод, ты не можешь знать, на что окажешься способным в отношении другого».

Чем изнурительнее была работа, тем быстрее девушки слабели без еды. Кроме того, холод сжигает жир и калории, и первые несколько недель работ на открытом воздухе привели к серьезной потере веса. Выживание зависело от того, сможешь ли ты остаться работать под крышей или – если все же на открытом воздухе – попасть в бригаду, где меньше физических нагрузок, но внутри помещений можно было заняться разве что уборкой бараков, а это – задача блоковых и штубных. Остальным девушкам оставались лишь снос домов, навоз на полях и чистка дорог. «Мы очень быстро стали похожи на лапшу. Я весила килограммов, наверное, 30», – вспоминает Эдита.

Поскольку ключевым фактором выживания была пища, даром божьим считалось попасть в очередь к раздающей, которая размешивает суп в котле, прежде чем налить его в миску, – тогда мясо, пусть даже тухлое, и овощи, пусть даже гнилые, – оказывались наверху. Одна из уцелевших узниц вспоминает, что, если кому-нибудь из девушек выпадала удача найти в миске хоть что-то съестное, она радостно кричала: «У меня мясо!». Линда Райх (№ 1173) гордилась тем, что она всегда перемешивала суп, но большинство раздатчиц, наоборот, – старались наливать в миски только верхнюю жижу, и тогда все осевшее на дно «лучшее» доставалось им самим. Порой могло иметь смысл встать где-нибудь в хвосте, но, если котел опустошался слишком быстро, ты рисковала вовсе остаться без супа.

Линда вспоминает, как девушки наперегонки неслись за супом в так называемый «обеденный» перерыв – любой, кто замешкался и не успел встать в строй вовремя, мог получить эсэсовскую пулю. Для смерти особых причин не требовалось – раз, и тебя нет, зачастую без всяких предупреждений. Аушвиц – не выдуманное писателем общество из антиутопии. Он был «Голодными играми» в реальной жизни.

К наступлению сумерек, когда работа наконец заканчивалась, узницам приказывали строиться в шеренгу и шагать в лагерь. «Последние в шеренге должны были тащить трупы, поскольку их тоже считали». Никто не хотел становиться в конце, особенно в строительной бригаде, где гибли постоянно. После рабочего дня у девушек сил ни на что не оставалось, а тут еще неси труп. Нередко тело просто тащили волоком, и «на спине кожа сдиралась подчистую, – со скорбью в голосе вспоминает Линда. – Дорога постоянно была в крови».

Линда и другие девушки стали замечать, что некоторые из пострадавших на работе или заболевших девушек после вечерней поверки не возвращаются в блоки. Исчезают. «Нам это казалось странным, – говорит Эдита. – Если кому-то нездоровилось или у кого-то небольшая рана на ноге, таких девушек выводили из строя, собирали вместе, и больше мы их не видели». Куда же они пропадали? Поначалу никому даже в голову не приходило, что этих девушек убивают.

«Машина смерти» к тому времени уже работала на полных парах, – рассказывала политзаключенная и капо Луиза Мауэр, давая в 1945 году показания на судебных слушаниях по Равенсбрюку. – Если узницу признавали не пригодной для работы, или если она днем пряталась в блоке и ее обнаруживала там надзирательница [Йоханна Лангефельд], ее убивали». Мауэр и Бертель Теге получили приказ отбирать всех утративших способность работать и отправлять их в «санаторий». Как известно, «санаторием» называли уже запущенные к тому моменту газовые камеры. Обе капо решили, что «лучше сами умрут, чем станут помогать фашистским убийцам», о чем и сообщили своей руководительнице Лангефельд. Будучи истовой лютеранкой, Лангефельд нередко разрывалась между религиозными ценностями и жестокостью, которой требовали от нее должностные обязанности, и при этом уважала Теге и Мауэр за твердость моральных устоев. Она проявила к ним нехарактерное для нее милосердие и не донесла на них за неподчинение приказу и этим спасла, скорее всего, их жизни.

Обязанности отбирать женщин в «санаторий» передали кому-то другому, а Мауэр с Теге начали проводить «шепотливую кампанию» – тайком предупреждать блоковых, когда можно оставить больных работать под крышей, а когда нужно отправить на работы всех. Почему старосты должны выгонять больных девушек на работу, они объяснить не отваживались. Они не могли никому доверить этот секрет и рассказать, что отправка в «санаторий» означает смерть. В результате многие из заболевших узниц считали, что блоковые старосты поступают жестоко, не позволяя им отправиться в санаторий, и настаивали, чтобы их отпустили. Этих девушек забирали во время работ, и больше их никто не видел.

К концу апреля в Аушвице было зарегистрировано 6277 молодых женщин, в основном – евреек, включая 197 чешских и немногочисленных уроженок Польши, которые до лагеря прятались в Словакии. Остальные были словацкими еврейками. Это число превышало общее количество заключенных в Равенсбрюке. Нам неизвестно, сколько именно из них на тот момент оставались в живых и находились на территории Аушвица.

23 апреля восьмой словацкий транспорт доставил в лагерь сестру Эрны Дрангер – Фелу, которой присвоили номер 6030. Примерно в то же время в Аушвице появилась новая рабочая бригада для сортировки одежды, куда набрали в основном «старожилов». В нее вошли и Эрна с Фелой. Скорее всего, среди сортировщиц была и Магда Амстер, чей отец всю ночь ехал в машине, пытаясь ее спасти.

С тех пор как Линда Райх потеряла свою «сандалию», она на поверках все время пряталась в задних рядах, пытаясь избежать работы на голой земле. Она воспользовалась выпавшей возможностью примкнуть к сортировочной бригаде и первым же делом стащила на сортировке пару туфель своего размера. Сортировщицы не забыли о своих подругах и быстро придумали способ тайком проносить вещи к себе в бараки. Это называлось «организовывать».

Обувь считалась самой необходимой вещью, в которой нуждались девушки. Линда была не единственной, кто потерял в грязи деревянные «шлепанцы», а ходить босиком – верный путь к преждевременной могиле. Но в блоки попадали и другие вещи – лифчики, платки, носки, – они скрашивали жизнь узниц, помогали им вновь почувствовать себя женщинами. Для сортировщиц тайный вынос этих вещей был своего рода тихим бунтом. И способом чтить национальные традиции и культуру – ведь лучше сохранить эти еврейские вещи, чтобы их носили еврейки, а не молча смотреть, как их отсылают немкам. Никто не просил ничего взамен за эти подарки – по крайней мере, поначалу. Все просто хотели помочь друг другу чем могли.

«Там была одна девочка с нашего транспорта, которая добывала нам на кухне что-нибудь приготовленное – картошину, например, – вспоминает Эдита. – Она умела незаметно проносить еду через охрану – ведь там строго проверяли каждого, особенно девушек, которые имели дело с едой или одеждой.

Оставшиеся в живых, все без исключения, рассказывают похожие истории о том, как их подруги «организовывали» им еду или жизненно важные предметы одежды. Это как с теми польскими кабошонами, которые делают из земли под ногами: взаимовыручка укрепляла решимость выжить, давление формировало драгоценные камни взаимной поддержки.

Сортировочная бригада в то время была довольно малочисленна, но на ранних порах она помогла спасти многие жизни. Сортировка одежды – тем более под крышей – быстро стала одним из самых желанных назначений. Мало того что работа сама по себе сравнительно нетяжелая и не на холоде, она еще и дает возможность – когда не смотрит охрана – быстро кинуть в рот какой-нибудь найденный в карманах кусочек. Разумеется, если тебя поймают, то 20 плеток и – обратно на холод. Но «организовывание» стоило этого риска.

Одежда хранилась в одном из блоков. Линда и другие сортировщицы аккуратно складывали блузы, юбки, пальто и брюки, затем упаковывали их в свертки по десять штук. Затем эти упаковки перемещались в другой блок, где их собирали для отправки в пустых скотных вагонах в Германию. Чтобы не гонять порожняком вагоны, в которых привезли евреев, их набивали еврейскими вещами. Надпись на вагонах гласила: «Для семей, чьи сыновья воюют на фронте».

Продолжая пребывать в наивном недопонимании обстоятельств, в которых они оказались, некоторые узницы писали на клочках бумаги: «Achtung! Это одежда евреев из концлагеря!» – в надежде, что немецкая семья, получив вместе с одеждой такую записку, привлечет к ситуации внимание властей и поможет девушкам. Они не осознавали, что властям все прекрасно известно.

С наступлением весны поля, где девушки раскладывали навоз, теперь рыхлили и засаживали глазкáми картофеля. Эдиту с Леей поставили в новую бригаду – вычищать пруды и протоки по периметру Аушвица, удаляя со дна отбросы, среди которых порой попадались зарытые глубоко в грязи человеческие кости. Они входили в воду и вытаскивали весь мусор на берег, откуда его должны будут забрать. «Для лета не такая уж и плохая работа, но ранней весной и поздней осенью мы коченели. Мы ложились спать мокрыми и просыпались мокрыми. Мы никогда не высыхали».

Некоторых перевели в другие блоки. Ирена Фейн перешла в блок 8, где – как мы полагаем – то ли блоковой, то ли штубной могла быть Элла (№ 1950), сестра Эди. Элла никогда и нигде не говорила о том, что занимала в лагере какой-то из этих постов, но ее сестра служила блоковым писарем, а эта должность давала сестрам некоторую власть, укрепляла их положение в лагере. К этому времени в Аушвиц уже доставили на третьем транспорте их третью сестру Лилу. Если Эллу действительно назначили блоковой или штубной, это было очень важным повышением. Элла (21 года, более зрелая, чем многие девушки, к тому же успела отучиться в школе секретарш, приобретя там навыки, благодаря которым ей удалось выделиться и, в итоге получить важную должность в лагере. Всех, кто служил в администрации, включая блоковых и штубных, не заставляли больше брить головы.

Уничтожение вшей и бритье занимали каждое четвертое воскресенье. Некоторым узницам теперь приходилось стоять нагишом перед своими отцами или братьями. У вынужденных работать в спешке мужчин не получалось брить девушек, не оставляя на их плоти порезов неудобными электрическими ножницами – особенно когда они доходили до интимных частей, с которыми старались закончить еще быстрее. После бритья обязательно следовала дезинфекционная «ванна» в баке, куда обнаженные юные женщины, отстояв долгую очередь, погружались на пару минут – единственная за целый месяц возможность получить доступ к воде. Но дезинфицирующая жидкость не мыла их тела. Она лишь обжигала.

Глава семнадцатая

Сколь бы болезненной ни была история, ее уже не изменить, но нельзя закрывать глаза на происшедшее, чтобы оно не повторилось вновь.

Майя Анджелу

Тем временем среди евреев и неевреев Словакии росла тревога по поводу депортаций. 26 апреля 1942 года крупная группа словаков собралась у стен жилинского транзитного лагеря, где держали евреев и евреек в ожидании следующего транспорта. Они «ругались на чем свет стоит, недовольные, что евреев собрали тут в кучу и собираются депортировать. Дело едва не дошло до настоящей демонстрации. Сторожившие евреев гардисты не знали, что делать с этой толпой». Это был один из немногих актов публичного сопротивления, когда неевреи вступились за евреев. Другие акции не отличались массовостью, носили более частный характер и оставались без особого внимания гардистов и полиции.

Отец Ивана Раухвергера устроил сына работать на кожевенную фабрику – ею владел его школьный приятель, но позднее аризировал один благосклонный к евреям лютеранин. Работая на важном для военной экономики производстве, Иван мог не опасаться депортации. Но «наше человеческое достоинство систематически подвергалось унижениям со стороны как государства, так и католической церкви». За официальное освобождение пришлось заплатить частицей души. В 16 лет Ивану уже пришлось видеть, как его девушку отправляли в эшелоне на «работы». А теперь он наблюдал, как в вагонах для скота увозят из города друзей детства. «Мы, оставшиеся, продолжали жить, чувствуя себя опустошенными, радость жизни исчезла».

Его подруга Сюзи Хедь напустилась на гардистов, которые насильно запихивали ее в вагон. «Я ничего плохого не сделала! – кричала она. – Я еще и не жила, а вы собираетесь меня убить?»

Иван больше никогда ее не видел.

К 29 апреля 1942 года десять словацких транспортов незаконно вывезли 3749 юных евреев и 6051 еврейку в Аушвиц. Семьи пока не депортировали.

С польскими евреями все было совсем иначе.

Где-то в начале мая на утренней поверке Эдита и Лея, стоявшие в боковой шеренге, заметили, что посередине лагерштрассе установлен огромный холщовый тент. Мимо них прошел один из капо-мужчин. «Помню, на нем был нашит зеленый треугольник уголовника, и он спросил нас: „Знаете, что это за палатка? Там детская обувь. А знаете, где сами дети? Видите дым? Это дети“».

«Зачем он говорит дикости? – прошептала Эдита сестре. – В лагере не видели никаких детей». Им было странно слышать такие вещи. Здоровый мозг их не переваривал.

Сестры ему попросту не поверили.

Ставни на окнах в блоке 10 были заколочены гвоздями, чтобы девушки не смотрели во двор блока 11 и на расстрельную стенку. Но в ставнях на месте вывалившихся сучков образовались отверстия, которые давали возможность наблюдать за происходящим внизу. Однажды, когда девушек увели на работу, к капо Луизе Мауэр подошла староста блока 10 Эльза – мол, она хочет кое-что показать. По ту сторону ставней на окровавленной земле между блоками 10 и 11 эсэсовцы «безжалостно палили по женщинам и детям – и по еще живым, и по уже мертвым».

Это был не единственный подобный случай, свидетелями которого стали Луиза Мауэр и Берта Теге. Однажды, освободив, согласно приказу, лагерштрассе от узниц, они вернулись в кабинет Йоханны Лангефельд и выглянули из-за занавески в окно. «По лагерной дороге шли около трех сотен женщин, детей, мужчин, молодых, старых, здоровых, больных, некоторые – на костылях. Затем их погнали в подземное помещение, похожее на гигантскую картофелечистку с воздуховодами. Потом мы увидели, как двое эсэсовцев в противогазах опорожняют в воздуховоды канистры, в которых, как мы позже поняли, был тот самый «Циклон Б», отнявший миллионы жизней. Воздух наполнился жуткими воплями – дольше всех кричали дети, – сменившиеся стонами. Но и эти звуки минут через 15 стихли. Так мы поняли, что на наших глазах убили 300 человек». На самом деле число убитых было гораздо больше.

В период между 5 и 12 мая польские транспорты привезли в лагерь 6700 евреев – мужчин, женщин и детей. Их направляли прямиком в недавно запущенные газовые камеры, это были первые массовые казни в Аушвице. Поскольку крематории еще не работали, тела закапывали в огромных ямах.

Когда Лангефельд, «побледневшая и встревоженная», вернулась в кабинет, Мауэр и Теге признались ей, что всё видели. По ее словам, она «представления не имела о том, что здесь будут убивать людей. Она сказала, чтобы мы – под страхом смерти – ни в коем случае никому не рассказывали об увиденном». Уже одно это заявление содержит в себе парадокс двоемыслия, которого требовали убийства в Аушвице.

В Словакии нарастало возмущение – не только из-за девочек, которых забирали из тепла родительского дома, но и потому, что начали разлучать семьи. После апрельских протестов в Жилине процесс депортации несколько замедлился, дав президенту Тисо время, чтобы убедить общественность в том, что он – «добрый и цивилизованный человек и что он положит конец депортации незамужних девушек». Он повторял эти заверения в каждой радиопередаче, в каждой газете, на каждом массовом мероприятии. «Семьи нельзя разлучать, это базовый принцип христианской веры. И этот принцип будет соблюден, когда евреев переселят в новые места». В его ложь верили все, даже Ватикан, – или, возможно, хотели верить. На самом же деле, Тисо просто выжидал, когда законопроект, который легитимизирует «переселение» евреев, пройдет через парламент. И закон был принят 15 мая 1942 года, парламентские дебаты о легитимности депортации евреев завершились.

Пишут, что заседания парламента проходили под давлением: напротив «голосующих депутатов» выстроили гардистов для устрашения тех, кого беспокоила морально-религиозная сторона документа. К тому моменту, когда объявили голосование, большинство депутатов решили вовсе не отдавать свой голос и покинули зал. Закон приняли. В одно мгновение депортация евреев вместе с лишением их гражданства и собственности стала делом вполне легитимным. Отныне словацких евреев можно было не называть «вносящими свой вклад слугами общества». Неприкосновенность осталась только тем, кому удалось получить освобождения. В Министерство внутренних дел хлынула новая волна заявлений.

После принятия закона в Братиславу приехал сам Адольф Эйхман, дабы заверить правительство, что «словацкие евреи благополучно трудятся в своих новых домах. В следующие несколько месяцев в Аушвиц отправят 20 тысяч словацких евреев. Как и обещал Тисо, семьи будут вывозиться в полном составе. И разлучат их лишь в Аушвице или Люблине. Их разлучит смерть.

Когда истек трехмесячный срок их так называемой «контрактной работы» на правительство, девушки смотрели на прибывающие из Словакии эшелоны с мучительным отчаянием. Все было не так, как ожидалось, происходило нечто совсем иное. Юные женщины перестали быть главной мишенью. Некоторые из девушек были ошеломлены, обнаружив, что они больше не живут в разлуке с матерями, но обречены смотреть, как матери страдают вместе с ними. «Нас охватило чувство безнадежности, – пишет Манци Швалбова. – На глазах у заботливых дочерей их матери терпели побои и чахли под бременем тяжкого труда и бесчеловечных условий».

Расплакавшегося Лу Гросса оттащила за руку нянька, когда он ринулся было помочь с чемоданом бабушке своего друга. За те несколько коротких месяцев после отъезда Аделы он стал старше своих четырех лет.

14-летнему Дьоре Шпире посчастливилось получить освобождение – он работал у отца на складе пиломатериалов, – но он видел не только, как в Прешове депортируют людей целыми улицами, но и как оставшихся семьями сгоняют на площадь и там расстреливают. «Такова была судьба всех жителей улицы К.», – пишет Дьора. Несмотря на наличие освобождений, его отец все равно опасался, что мальчиков скоро заберут, поэтому он тайком переправил их в Венгрию. Брата Дьоры спрятали в сиротском приюте, а сам он устроился в подмастерья к электрику.

В Рожкованах Гартманы работали в полях и на пастбищах, пытаясь жить прежней, обычной жизнью. Эвжен трудился за двоих – ухаживал за матерью-инвалидом и помогал отцу. От Магдушки они так и не получили ни единой весточки. Ее отец мучился мыслью, что он так и не выполнил своего обещания и не отправил ей посылку, но он не представлял себе, куда ее нужно слать.

Поскольку у Гартманов, чья ферма считалась важной для продовольственного обеспечения страны, имелись освобождения, к ним съехались жить и другие члены их многочисленного семейства. Их двоюродная сестра Ленка Герцка осталась в Прешове, и в июне ее внезапно депортировали. К счастью, Ленкина сестра Лилли, ее мать (Магдушкина тетка) и племянница к тому моменту уже жили на ферме и чувствовали себя в безопасности.

В Аушвице в безопасности не чувствовал себя никто, но Ленке удалось пристроиться помощницей у одного из высоких чинов гестапо. В число ее привилегий входил доступ к почте. И в июле Гартманы получили от нее открытку из Аушвица. У них наконец-то появился адрес, куда можно слать посылки Магдушке и Нюси, и они тут же отправили Ленке ответную открытку с вопросами, которые не давали покоя всей семье.

Почему Ленка смогла им написать, а Магдушка и Нюси не могут? Ленка, разумеется, старше, она более взрослая, но Магдушка тоже всегда отличалась ответственностью. Неужели она так занята, что не может написать своей семье? Что с ней? Ведь открытки приходили и от других девушек, депортированных вместе с Магдушкой и Нюси. Почему же времени не нашлось именно у их дочерей?

Гартманы были образцом простодушия – они верили в то же, во что верили и другие семьи, полагая, будто их девочки живут где-то в общежитии, регулярно общаются друг с дружкой, вместе принимают пищу, получают из дома продукты, деньги, одежду, постельное белье и, самое главное, новости. Они и подумать не могли, что почти все отсылаемое ими в Аушвиц конфискуют эсэсовцы.

В замкнутом пространстве запертого вагона для скота, отправляющегося в Люблин, Рудольф Врба – который позднее прославится побегом из Аушвица, – слушал, как соседи обсуждают открытки от девушек из лагеря. Владелец мелкой зеленной лавки Захар сидел рядом со своей дочерью-подростком, деловито шлифующей ногти.

– Моя двоюродная сестра уехала в первом эшелоне, а давеча написала, что у нее все в порядке, – сказала она, оторвавшись от маникюра. – Еда нормальная, работа не слишком тяжелая. – По веснушчатому лицу пробежала тень. – Но я не поняла одну вещь. Она передает мне привет от своей матери. А ее мать умерла три года назад.

– В письме от сестры меня тоже кое-что удивило, – откликнулась женщина, нянчившая грудного ребенка. – Она написала, что старина Якоб Раков – в прекрасной форме. Но Якоб уже сто лет как разбился на машине.

«В воздухе повисла легкая паутинка сомнения», – пишет Врба.

Пассажиры принялись открывать чемоданы и перебирать открытки от девушек, работавших в каком-то польском лагере. И в самом деле, в других тоже обнаружились странности – «о давно умерших людях говорилось, как о живых, либо упоминались события, которые произойти не могли». Зачем их дочерям и сестрам писать такую бессмыслицу? Отдельная семья сочла бы подобную приписку случайностью и не обратила бы внимания, но теперь, когда стало понятно, что та же история – у многих, вагон охватило дурное предчувствие. Перечитывая открытки вслух, люди теперь по-иному воспринимали зашифрованные послания. Но они столь же быстро убедили себя, что волноваться все равно не о чем.

Семьи, получившие открытки, были обречены не разглядеть завуалированные предостережения, которые девушки не могли написать открытым текстом. Куда легче поверить заверениям президента Тисо и пребывать в убежденности, что их просто переселяют, чем осознать, что они погибнут, как Якоб Раков в разбившейся машине. Ведь Тисо, в конце концов, сдержал слово – теперь он депортирует евреев семьями, а не увозит только девочек, как это было в марте.

Когда отправка семейных эшелонов превратилась в систему, юный Иван Раухвергер вновь отправился в Попрад, чтобы помочь семьям, только что помещенным в те самые казармы. «Я увидел огромную массу расчеловеченных людей в душераздирающем горе и отчаянии. Макияж у женщин растекся по щекам, работает лишь пара водопроводных кранов, унитазы в большинстве сломаны, мужчины небритые, нервные, дети плачут, коек на всех не хватает. Меня осадили женщины, которые принялись умолять: „Прошу, сходи в мой кабинет, я оставила на столе диплом, а я врач и, может, им пригожусь“.

„Мне нужны очки. Я полуслепая, а очки забыла на тумбочке у кровати, прошу, привези их“.

„У меня диабет, а инсулин остался дома, мне без него не выжить“.

„Мои прокладки – в ванной. Прошу, мне они сейчас нужны“.

Я отправился назад, но все их дома стояли запертыми. Мы смогли только привезти им кое-какую еду, туалетную бумагу и женские прокладки».

Их домами и всем, что находилось внутри, завладели гардисты. «Мы наблюдали, как они с довольным видом входят в дома и квартиры наших друзей и выходят оттуда с охапками постельного белья, скатертей, одежды и других вещей. Потом они начали выходить с картинами, статуэтками, коврами, а ближе к вечеру стали подъезжать на телегах – за мебелью. Через месяц они стали законными владельцами всей этой собственности».

В открытке, которая однажды пришла из Аушвица в городок, где жил Иван, говорилось, на первый взгляд, все то же самое, что и в остальных: «Немцы принимают нас неплохо. Мы тут трудимся, но работа не слишком тяжелая. Еды достаточно, гигиена в бараках нормальная. Наша семья – почти в полном составе, если не считать дядю Малаха Гамавета. Надеемся, что и он скоро будет с нами». На иврите «Малах га-Мавет» означает «Ангел Смерти». Сюзи Хедь была права.

28 мая 1942 года Иван наблюдал, как его школьного друга, Буди Штейна, вместе с отцом вели через город, в руках они несли только самые необходимые вещи, которые им разрешили с собой взять. Отец Буди был архитектором из немецких евреев, он сбежал из Германии в 1934 году, когда нацисты стали приходить к власти и создавать Третий рейх. Штейны построили прекрасный дом в городе Спишска-Нова-Вес неподалеку от дома Ивановой семьи. А сейчас Буди с отцом шагают под дулами одетых в черное гардистов. Город вышел посмотреть, как по уличному гравию бредут люди с чемоданами, которые отправятся на «новое место». Как обещал президент Тисо.

«Я никогда не забуду взгляд Буди: „Как же так получилось – меня депортируют, а ты – на свободе? “ Этот взгляд до сих пор преследует меня», – с печалью в голосе рассказывает Иван Раухвергер, которому ныне 93 года. Буди было 17 лет, как и Ивану. Из Штейнов никто не выжил. Огромный транспорт с ними поехал из Словакии в Польшу, в Люблин. Следующая остановка после Люблина – Аушвиц.

Глава восемнадцатая

Чтобы снести такое бремя,

Сизифова упорства мало.

Да, силы духа мне хватало,

Но путь далек, и где взять время[48].

Шарль Бодлер. Из «Цветов зла».

Стихи, процитированные Ирен Немировски[49] в романе «Французская сюита»

4 июля – когда в Америке празднуют День независимости[50], – вновь прибывший эшелон окружили эсэсовцы, и прямо на разгрузочной платформе прошла первая селекция. Точное число словацких евреев в этом транспорте не сохранилось. Известно лишь, что из них только 108 женщин и 264 мужчины были зарегистрированы и отправлены на «работы». Выгруженных из транспорта людей разделяли по половому признаку и заставляли пройти мимо эсэсовского доктора и представителей лагерной администрации, которые отбирали молодых и физически крепких – пригодных для труда. «Пожилым людям, детям, матерям с детьми и беременным женщинам говорили, что их сейчас отвезут в лагерь». Отделенные таким образом от своих семей, они забирались в грузовики и махали рукой оставшимся. Их везли «в Биркенау, в бункер, где убивали в газовой камере». А остальных отправляли на «санобработку»: бритье, дезинфекция, номера-татуировки.

На селекциях, которые проводились на платформе, предпочтение неизменно отдавалось мужчинам. Причины очевидны. Эсэсовцам требовалась физическая сила, а, кроме того, женщины, в большинстве, и сами хотели остаться с детьми. Женщины не считались идеальными рабами. Но на выбор влиял и еще один фактор – переполненность женского лагеря.

У нас нет никаких официальных данных, и мы не можем сказать, ни сколько именно женщин прибыло в Аушвиц, ни сколько из них погибло, но нам известно, что на 12 мая 1942 года в лагере было зарегистрировано более 8000 женщин, евреек и неевреек, и еще порядка 5000 ожидались в скором времени. Но женский лагерь состоял всего из пяти бараков – на тысячу коек каждый. Для размещения вновь прибывших между двухэтажными кирпичными блоками поставили сборные «ниссеновские» бараки из гофрированного металла. Никаких дополнительных санузлов не предусматривалось, и гигиена, с которой и без того были трудности, теперь превратилась в острейшую проблему.

Девушки теперь боролись не только за лучшие места или добавку еды, но и против невидимого врага, который настигал быстрее эсэсовской плетки, – против тифа. Если не считать ежемесячных сеансов дезинфекции, у них не было никакой другой защиты от блох и вшей, главных разносчиков смертельной заразы. Тиф лавиной распространялся и в женском лагере, и в мужском, убивая без всякого разбора, поразив даже лагерного доктора – капитана СС Зигфрида Швелу – и по меньшей мере двух равенсбрюкских капо, Гертруду Франке и Хелене Отт. Согласно сохранившимся документам, в первые месяцы погибло около 77 процентов евреев-мужчин. Данных по женщинам у нас нет, но нам известно, что и в женском лагере тиф свирепствовал.

«Когда из Словакии пошли транспорты с евреями, [женский лагерь] заполнился по самую крышу всего за несколько дней, – писал комендант Гесс в своем дневнике. – Условия в женском лагере чудовищны, куда ужаснее, чем в мужском». Узницы «набиты битком под потолок. Все вокруг черное от блох».

«Женщины, – продолжает он, – деградировали быстрее мужчин. У женщин жизнь тяжелее в моральном и физическом отношении, поскольку бытовые условия у них несравнимо хуже. В блоках они утрамбованы плотнее, санитария и гигиена там – на заметно более низком уровне. Женский лагерь был переполнен с самого начала, это разрушало психику всей массы заключенных женщин, что всегда рано или поздно ведет к краху телесному».

«Катастрофическая перенаселенность, которая была там с самого начала, и ее последствия не давали навести в женском лагере должный порядок».

Разумеется, в отсутствии «должного» порядка Гесс винил не себя, а главного надзирателя Йоханну Лангефельд. В лагерной администрации бытовал явный патриархат, о чем Лангефельд жаловалась как начальству, так и подчиненным. Гесс, конечно, признавал, что женский лагерь «был гораздо перенаселеннее мужского», но отказывался брать на себя всякую ответственность за эту скученность и бесчеловечные условия, от которых страдали девушки. Более того, он обвинял во всем этом самих узниц: «Когда женщина достигает дна, она опускается окончательно».

Ну и парадокс: мужчина, ответственный за то, что женщины живут в невыносимых условиях, обвиняет их в том, что перед смертью они недостаточно хорошо выглядят. То, что он во всем винит узниц, – само по себе красноречиво иллюстрирует мизогинию, всеобщее презрение к женщинам, царившее в лагерной системе. Евреи в принципе людьми не считались, а быть еврейкой – ниже уже некуда.

Патриархальная идеология нацистской Германии работала против женщин как таковых, и Гесс не только винил узниц, но и с особым удовольствием находил промахи в действиях эсэсовок и капо из женского лагеря. Его критические заметки позволяют дать одно из возможных объяснений несоразмерно высокой смертности среди женщин: «И дня не проходило, чтобы в списках заключенных не обнаруживались те или иные несостыковки по цифрам. Надзирательницы снуют во всем этом бедламе туда-сюда, словно заполошные курицы, не имея представления, как со всем этим быть».

Глава девятнадцатая

Новенький солдат входит в казарму; ему очень грустно и страшно до дрожи. И тут он видит, что другие солдаты весело поют.

– Вам разве не страшно? – спрашивает он.

– Еще как!

– А что же вы тогда веселитесь?

– Да мы уж привыкли, что страшно.

Пересказ Эдиты из Ильи Эренбурга

Свыкшись с «безумными условиями» лагеря, узницы стали воспринимать здешнее существование почти как «жизнь». Они даже называли свои блоки «домом». «Мы знали, когда пойти в туалет, чтобы там было свободно, знали, когда там уборка, – рассказывает Эдита. – Знали, как не работать больше, чем позволяют силы, и умели сделать вид, будто мы вкалываем что есть мочи, но при этом экономить энергию. Мы привыкли бояться, и мы научились с этим страхом жить». Новенькие пока не научились.

Тем летом жара стояла такая, что кожа на бритых головах обгорела и покрылась волдырями. Опухшие ноги все были в мозолях и порезах от деревянных «шлепанцев». Из-за отсутствия дождей поднимались тучи пыли. Девушки кидали лопатой грязь, сносили дома, выковыривали со своего тела вездесущих вшей, а ручейки коричневого пота тем временем стекали по трещинам на коже.

Когда начали прибывать эшелоны с семьями, сомнения развеялись: здесь явно творится что-то не то – ведь на территории ни разу не видели ни одного ребенка. Женщины и дети сразу куда-то пропадали.

Сеть устных новостей работала быстро и четко, и по этому сарафанному радио Гелена Цитрон (№ 1971) услышала, что привезли ее брата. «Жди после работы у окна, он подойдет к окну со своей стороны забора», – обронил проходивший мимо узник. После вечерней поверки Гелена стояла у окна и увидела наконец, как в одном из окон на верхнем этаже здания по ту сторону стенки появился брат. Даже издалека она разглядела, насколько он потрясен ее видом. Неужели она так сильно состарилась? Ведь времени прошло всего ничего.

– Почему ты перестал прятаться? – спросила она.

– Подумал, что смогу приехать и спасти тебя.

Арон рассказал ей, что их вместе с родителями депортировали в Люблин. У их старшей сестры Ружинки арийские документы, и она живет в Братиславе вместе с мужем-инженером. Обрывки новостей вились в воздухе над колючей проволокой.

25 июля Эдита с Леей, выйдя на утреннюю поверку, увидели Арона висящим на электрических проводах, шедших по периметру лагеря. Его застрелили при попытке к бегству. Сестры беспокойно огляделись по сторонам, им не хотелось, чтобы Гелена увидела тело несчастного брата. В утреннем свете, пришедшем на смену серой заре, его окрашенный алыми лучами силуэт сиротливо выделялся среди сплетений черной проволоки. «Его тело оставили висеть до конца поверки», – вспоминает Эдита. Это было сообщение, которое ни один еврей не мог оставить без внимания.

Опасаясь, как бы эта новость не толкнула Гелену на самоубийство, сестры Фридман пытались сохранить ее в тайне. Но когда девушки строем выходили на работу, словаки из мужского лагеря окликнули Гелену: «Твоего брата больше нет!»[51]

Начали прибывать эшелоны, полные депортированных в Люблин семей. Гелена и другие девушки с отчаянием ловили сообщения от узников, тащивших багаж на сортировку. Мужчины предупредили их, что родители некоторых девушек направляются в лагерь. А что с остальными? Девушки были охвачены ужасом.

«От истошного вопля едва не разверзлись небеса, – говорит Гелена. – Я увидела, как моих родителей с младшими детьми ведут в крематорий». Но она хотя бы знала, что «через час или два их страдания закончатся. Бывают ситуации, когда смерть – воистину избавление от таковых». Теперь у нее оставались только сестра Ружинка и племянница Авива, скрывавшиеся где-то в Словакии.

17 июля 1942 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер посетил свои «поля смерти», чтобы проинспектировать работу объектов и выслушать доклады о планах их расширения. К 42 годам его щеки раздобрели, как у бурундука, а подбородок начал терять жесткость и обвисать. Над аккуратными усами на носу сидело круглое пенсне; он больше походил не на массового убийцу, а на самовлюбленного отличника, привыкшего на уроках получать сплошные «пятерки», а после уроков – тумаки от хулиганов-одноклассников. Но сегодня хулиган – это он сам, шагающий чеканным шагом по завоеванным Германией странам и по концлагерям, которых насчитывалось уже немало. И самый крупный из них – Аушвиц-Биркенау.

Непосредственно перед его приездом Йоханна Лангефельд пообещала пятерым своим равенсбрюкским любимицам походатайствовать перед Гиммлером о смягчении им наказания. Тому была причина. Лангефельд собиралась просить Гиммлера и о том, чтобы ее перевели в Равенсбрюк. Она понимала, что без ее протекции их статус здесь рухнет, особенно если учесть, что у новой надзирательницы будут свои фаворитки. Этот шаг позднее спасет ей жизнь. В 1947 году на судебных слушаниях по Равенсбрюку Эмми Тома, Тилли Леман, Луиза Мауэр и Бертель Теге выступят в ее защиту.

В тот же день на двух транспортах из Голландии в лагерь привезли 1303 мужчин и мальчиков и 697 женщин и девочек. На совещании, где присутствовали еще четыре должностных лица, Гесс представил общую информацию о комплексе в его теперешнем виде, а потом передал слово генералу-майору СС Гансу Каммлеру, который на чертежах и макетах продемонстрировал проект по строительству новых зданий, установок для отходов, газовых камер. Потом Гиммлера повели на экскурсию по сельскохозяйственным угодьям, кухням и медпунктам, где якобы проходили лечение жертвы эпидемии тифа, а также показали ему железнодорожную платформу, где к тому моменту выгрузка голландских евреев уже завершилась, и они со своим вещами стояли в беспорядочных очередях.

Гиммлер и его свита проследили, как проходит селекция, после которой 1251 мужчина и 300 женщин были допущены в лагерь. Оставшиеся – 399 женщин и девочек и 50 мужчин и мальчиков – погибли в газовой камере бункера 2. Поскольку крематории еще не действовали, Гиммлера особенно интересовал процесс освобождения камеры от тел и перемещения тел к ямам для массового захоронения. День выдался очень насыщенный.

Вечером в честь Гиммлера устроили прием, чтобы дать возможность офицерам СС лично познакомиться со своим рейхсфюрером и поднять тост за его здоровье. Затем последовал торжественный ужин у бригаденфюрера СС, гауляйтера Брахта, в Катовице, в 36 километрах от Освенцима. Офицеры ужинали с женами. По традиции настало время позволить женам уединиться в женской компании, чтобы мужчины за сигарами и виски обсудили прошедший день и планы на завтра. Главным пунктом программы был женский лагерь.

На следующее утро под уплотнившимся от зноя небом девушки стояли на поверке, когда ворота женского лагеря распахнулись и через них прошагал Гиммлер собственной персоной. К тому времени женская часть была уже настолько забита людьми, что – как вспоминает Линда Райх – «приходилось перешагивать через сидящих на земле». Сотни новых узниц спали прямо там, вповалку. Свирепствовал тиф.

Лангефельд не относилась к числу женщин, которые станут тратить время на завивку щипцами. Ее волосы были заколоты в пучок и убраны под пилотку, но зато черные ботинки надраены и блестели, как оникс. Уже опустилась жара, но Лангефельд не вспотела. Это не ее вина, что комендант Гесс набил столькими женщинами ограниченное пространство, позволяющее разместить не более пяти тысяч человек. Пусть Гиммлер своими глазами увидит, с какими проблемами ей приходится иметь дело.

Еврейские девушки наблюдали, как капо, которых они обычно боялись, теперь сами выстраиваются в аккуратные шеренги по пять. Плечи назад, подбородки вверх, взгляд вперед – капо стояли по стойке смирно, понимая, что по положению они выше только евреек, а в глазах остальных они – в самом низу, уголовницы, от которых можно избавиться так же легко и быстро, как и от их подчиненных-евреек. Гиммлер пристально разглядывал равенсбрюкских капо, шагая вдоль рядов, а Лангефельд объясняла, кто к какой категории относится – проститутки, убийцы, коммунистки. Они остановились у переднего ряда, где стояли ее любимицы.

Поравнявшись с Бертель Теге, Луизой Мауэр и тремя другими фаворитками, Лангефельд выдержала паузу и обратилась к своему рейхсфюреру:

– Герр Гиммлер, у меня к вам просьба.

Стоящие рядом эсэсовцы опешили, наверное, от такой наглости. Но эти два офицера СС были ровесниками, и Гиммлер к тому же постоянно хвалил организаторские способности Лангефельд.

– Эти женщины – самые старшие из здешних заключенных, – продолжила она, указывая на своих пятерых помощниц. – Они усердно трудились и, мне кажется, отработали свой тюремный срок с честью и достоинством. Я полностью полагаюсь на них, и никаких проблем с ними у меня никогда не возникало. Очень прошу вас признать срок их тюремного заключения завершенным.

Луизе Мауэр не верилось, что Лангефельд выполнит свое обещание. Луиза сидела в тюрьме с 1935 года, и за все это время ни разу даже на секунду не допустила мысли, что окажется на свободе при Третьем рейхе. Она считалась предателем родины, поскольку была коммунисткой. Гиммлер уставился своими совиными глазами на Мауэр и обратился прямо к ней:

– За что тебя посадили?

Мауэр выпятила грудь и ответила честно и без обиняков:

– Меня арестовали в 1933. Мой муж был членом совета КПГ[52] в Гессене. В 1935 году меня арестовали повторно и посадили на четыре года за госизмену. После суда отправили в Равенсбрюк, а этой весной – в Аушвиц.

– Ты была коммунисткой, – с отвращением произнес Гиммлер. – И ты ею остаешься?

– Да! – отважно ответила Мауэр, невзирая на возможные последствия.

Стоявший рядом офицер СС Максимилиан Грабнер опешил, услышав ее ответ, но Гиммлер продолжал:

– И что же ты сейчас думаешь о национал-социалистическом государстве?

– С 1933 года я вижу только тюрьму и концлагерь, так что к национал-социалистическому государству ничего, кроме отрицательных чувств, испытывать не могу.

– Тогда я дам тебе возможность познакомиться с новым государством. Я тебя освобождаю!

Мауэр обвела исполненным сомнения взглядом Лангефельд и окружавших их эсэсовцев.

– Но герр Гиммлер! – не сдержался Грабнер. – Она же неисправима и политически неблагонадежна!

Гиммлер скосил глаза на нос сквозь стекла пенсне и протер их.

– Тем не менее я ее отпускаю. Но прежде ей придется отработать в штабе войск СС. – Он повернулся к Лангефельд, задал еще несколько вопросов и вновь посмотрел на Мауэр. – Старшая надзирательница говорит, что ты – повар. Вот и поработай там поваром. – То есть он назначил ей испытательный срок.

На самом деле из этих пяти капо незамедлительно освободили еще только Бертель Теге, а остальным пришлось ждать освобождения от года до двух.

Когда Теге выходила из железных ворот с лозунгом Arbeit Macht Frei, она прекрасно понимала, что ей просто повезло стать одной из очень немногих, кому посчастливилось выбраться на свободу.

Гиммлер считал инспектирование женского лагеря важнейшим пунктом своего визита, так что это была отнюдь не обычная поверка. После осмотра их собственных рядов капо вновь примкнули к эсэсовкам, и они все вместе криками приказали девушкам раздеться донага перед рейхсфюрером СС. На малейшие колебания отвечали плеткой. Девушки стянули с себя грязную русскую форму и после команды «Шагом марш!» прошагали мимо Гиммлера, Гесса и других инспектирующих мужчин.

– Вытянуть левую руку! Держать прямо перед собой!

Страх прогнал всякое смущение. Взгляд вперед, зубы стиснуты, левая рука вытянута – ладонью в сторону Гиммлера. «Если бы нас заставили вытянуть правую руку, меня бы отправили на смерть», – говорит Йоана (№ 1188). У нее на правой ладони была «большая язва».

В ходе мероприятия лишились жизни 20 женщин из «свидетелей Иеговы» – единственные узницы, погибшие в тот день. На них продемонстрировали приемы порки. После того как их забили до смерти, Гиммлер одобрил порку в женском лагере.

После успеха с ходатайством за судьбу пятерых любимиц Ленгефельд воспользовалась случаем и обратилась к Гиммлеру с собственной просьбой – вернуть ее в Равенсбрюк, – ссылаясь на расхождения во взглядах с Гессом и на неуважение со стороны эсэсовцев-мужчин. В своих дневниках Гесс постоянно жаловался на Лангефельд, и весьма вероятно, что свое неудовольствие ею он уже успел высказать и лично рейхсфюреру. Гиммлер не только отклонил ее прошение, но и еще больше ослабил ее позиции в лагере, проинструктировав Гесса, что женщинам-капо следует разрешить «направлять свою злобу на заключенных».

Некоторым из этих капо доводилось убивать, за что они и попали в тюрьму, и Гиммлер фактически выдал им лицензию на убийство – убийство евреек.

В конце дня рейхсфюрер СС, завершая свой визит, побеседовал с Гессом с глазу на глаз, сказав коменданту, что операции зипо (полиции безопасности) нельзя прекращать ни при каких обстоятельствах, и уж тем более этому не должен препятствовать недостаток мест в лагерях. Он приказал Гессу побыстрее достраивать Биркенау и уничтожить всех не пригодных для работы евреек. И наконец, в признание заслуг и служебных достижений Гесса, Гиммлер присвоил ему звание подполковника СС.

В отличие от Бертель Теге, 999 девушек, которые на ее глазах прибыли в лагерь 26 марта – точнее, те из них, кто еще оставался в живых, – покидая Аушвиц, счастливицами себя отнюдь не чувствовали. Подполковник СС Рудольф Гесс выполнил обещанное им при повышении – практически завершил истребление русских пленных и строительство новых кирпичных блоков. Через три недели после визита Гиммлера он решил, что Биркенау готов принять женщин-заключенных.

Глава двадцатая

1 августа 1942 г. Как показывает утренняя поверка, заполненность мужской части Аушвица-Биркенау – 21421 мужчина, включая 153 русских военнопленных. Заполненность женской части неизвестна; поскольку соответствующие документы отсутствуют, ее установить невозможно.

Данута Чех. «Хроника Освенцима, 1939-1945»

8 августа над лысыми головами девушек еще только всходило солнце, но уже успела опуститься жара. Мухи липли к немытым телам узниц, стоявших на поверке вплотную друг к другу. Начинался обычный день. Девушки – сомнамбулы в русской форме – привычно разбились на рабочие бригады, но тут они увидели, как по ту сторону ворот целую секцию узниц развернули куда-то не в ту сторону. Оставшиеся повернули головы и с тревогой наблюдали, как их сестры и подруги идут по длинной грязной дороге. Доведется ли им снова увидеться?

Тех, кто сейчас шагал в неизвестном направлении, выдернули из заведенного распорядка абсолютно неожиданно. Около получаса они устало плелись вдоль картофельных полей, то и дело перебираясь через железнодорожные рельсы, пока вдали не показались силуэты ограждений, – тогда всем стало ясно, куда их ведут. Над головами, каркая и хлопая крыльями, кружили вóроны.

Сегодня пеший путь между двумя лагерями лежит через эстакаду, с которой виден тупик действующих железнодорожных путей станции Освенцим, расположенной неподалеку от Государственного музея Аушвиц-Биркенау. Посетители музея преодолевают это расстояние на автобусах или такси за считаные минуты, им не обязательно тащиться больше получаса пешком. Причем, чтобы пересечь всю территорию Биркенау, времени потребуется примерно столько же. Большинство заключенных были вынуждены преодолевать это расстояние дважды в день – на работу и с работы – после 10-12 часов тяжкого труда. У них не было с собой бутылок с водой или подкрепляющих шоколадок. Они жили на корке хлеба в день, зловонном чае и баланде из конины и овощей – большей частью гнилых.

Стоя на эстакаде, трудно представить пустоту сельской местности, царившую здесь в 1942 году. Картофельные и прочие поля – вероятно, те же, что и в то время, – окружают лагерную территорию и по сей день, но сегодня здесь есть и жилая застройка. Машины со свистом проносятся мимо зловещих ворот смерти, которые проступают, словно призрак из прошлого, на унылом, одноцветном фоне. В 1942 году, когда девушки шагали через поля к Биркенау, всей этой кирпичной инфраструктуры, которая ассоциируется с Биркенау сегодня, еще не существовало. Они входили через укрепленные колючей проволокой ворота, а по степи гулял ветер. Здесь не было надписи Arbeit Macht Frei. Лишь несколько нововозведенных деревянных вышек. На этом обширном пространстве вообще мало что было, если не считать 15 кирпичных домов в три ряда и километров колючей проволоки. Еще – пара одноэтажных административных зданий для СС и функционеров. Но в основном – низенькие прямоугольные кирпично-деревянные дома для узников.

В последующие два года Биркенау сильно разрастется и станет самым большим в истории лагерем смерти. Размеры Биркенау, по площади равного 319 футбольным стадионам, даже сегодня кажутся невообразимыми. С высоты птичьего полета он больше похож не на лагерь смерти, а на поле для игры в «монополию» с аккуратными рядами пластиковых под кирпич домиков. Пройти его из конца в конец – дело весьма утомительное, но Эдите и другим девушкам приходилось пересекать эту территорию по нескольку раз в день – сходить в туалет, порыскать в поисках съестного или – уже позднее – пробраться в медпункт, которого вначале еще не было.

Женская секция, с созданием которой Гиммлер поторапливал Гесса, располагалась слева от входа. Справа от главной лагерной дороги стояли зеленые деревянные бараки для узников-мужчин, которым не хватило места в старом лагере с новым названием Аушвиц I.

В Аушвице I оставшиеся девушки тем временем испытывали тревогу за ушедших. Куда их повели? Вернутся ли они? Те несколько капо, которые сохранили человечность, в ходе своей «шепотливой кампании» заверили девушек, что исчезнувших перевели в новый лагерь. На следующее утро, когда еще часть бригад направилась в том же направлении, девушки уже отнеслись к этому спокойнее, хоть и с некоторой подозрительностью. Полный перевод женского лагеря из Аушвица I в Биркенау занял четыре дня. Линда вспоминает, что узницам, слишком больным и слабым для ходьбы на такие расстояния, позволили доехать в кузове грузовика. «Эти девушки стали первыми, кого в августе 1942 года отправили в газовые камеры». Их смерть нигде не зафиксировали.

Во время переезда возникла проблема с нумерацией. Женщины с новых словацких транспортов проходили «обработку» и регистрацию в Биркенау сразу по прибытии. Но некоторые из прибывших в июле регистрировались и получали номера еще в Аушвице I, и номера таким образом дублировались. Для наведения порядка в нумерации потребовалось несколько дней, и как именно это происходило – нам неизвестно. Возможно, старый номер перечеркивали, а под ним делали новую татуировку, но об этом нигде ничего не говорится. Представляется более вероятным, что носителей номера-дубликата попросту изымали из лагерной системы – иными словами, уничтожали.

Биркенау был пустыней в буквальном смысле. «Там все было голое, – говорит Линда. – Никаких дорог, лишь грязь да пыль. Ни единого зеленого листочка. Ни-че-го». Жившие там русские пленные ели траву. Девушки вскоре после переезда тоже стали ее есть.

Почва в Биркенау глинистая, и под палящим солнцем она затвердевала, как цемент. На дожде глина размокала и начинала засасывать ноги заключенных – от нее сводило мышцы, гнила плоть, и даже это не самое страшное. Девушки из Голландии в своих деревянных «шлепанцах» пошли к кухне в надежде разыскать что-нибудь съестное, но глина повела себя коварно. «Они утонули в грязи, – рассказывает Марги Беккер. – Никто и пальцем не пошевелил. Они просто утонули в грязи. Они были слишком нежными, слишком красивыми», чтобы выжить в Аушвице-Биркенау.

В блоке 13 размещались многие девушки из Гуменне, включая Эдиту с Леей, Гелену Цитрон (№ 1971) и Ирену Фейн (№ 1564). Берту Берковиц (№ 1048) вместе с ее землячкой и лучшей подругой Пеши Штейнер определили в блок 27. На тот момент они, вероятно, еще не были знакомы с Марги Беккер (№ 1955) из Гуменне и Еленой Цукермен (№ 1735) из Попрада, но вскоре они станут товарками по рабочей бригаде и подружатся.

Войдя в новый «дом», Эдита увидела грязные полы и «едва присыпанные соломой доски. Летом мы будем снимать с себя что-нибудь из одежды и подкладывать под голову вместо подушки». Кто бы мог подумать, что они будут скучать по тонким и неудобным соломенным матрасам Аушвица! Или по стертым одеяльцам. Сейчас у них не было ничего, кроме тряпок, оставшихся, скорее всего, после русских солдат, погибших здесь на строительстве этих склепов.

Блок разделяла на две половины кирпичная стена. Трехъярусные деревянные полки-койки были вмонтированы в секции размером с лошадиное стойло, протянувшиеся вдоль стен по обе стороны грязных проходов. Блоки имели ту же планировку, что и конюшни польской кавалерии, где содержались русские пленные. В оригинальном виде каждая конюшня могла вместить 18 лошадей. У входа располагались два просторных помещения: в одном животных кормили, а в другом держали инструменты для ухода за ними и для уборки стойл. Теперь в таком же помещении поселили людей. В двух комнатах при входе жили блоковые и штубные, которые распределяли утреннюю и вечернюю еду и назначали узниц на разные мелкие работы, вроде уборки блока. Также они должны были скрупулезно документировать жизнь – и смерть – девушек в блоке. На первых порах в каждом блоке размещалось по 500 девушек, но недолго пришлось ждать того момента, когда это число перевалило за тысячу, и спальную норму увеличили с шести девушек на койку до десяти. В холодном, сыром помещении, когда температура зимой могла опускаться до –30˚, устроиться на ночлег поближе к чугунной дровяной печке было делом исключительной важности.

При всех его ужасах в Аушвице I бытовал общинный дух – почти как в небольшом городке. А в Биркенау ты чувствовал себя, как в пустыне, каковой он, впрочем, и являлся. Единственный кусочек растительности находился в дальнем конце лагерштрассе – березовая рощица, от которой лагерь и получил свое название[53]. В Аушвице I были и другие вещи, которых в Биркенау сильно не хватало. Там, например, в подвалах капала вода, а в каждом здании стояли раковины и унитазы. Здесь же девушкам приходилось идти через весь лагерь, чтобы попасть в так называемую уборную – сколоченное из досок сооружение с 58 дырками над выгребной ямой. «Можете себе представить, как тысячам девушек дают пять минут сбегать в уборную и чтобы кто-то при этом не хотел идти? Хотели все!»

Умывальник состоял из металлического лотка и 90 кранов, но вода из них текла грязная, и всякий, кто отваживался ее пить, заболевал дизентерией. Позднее появятся десять бараков с унитазами и раковинами, но в первые месяцы их еще только строили. Проблему с перенаселенностью Аушвица I временно решили, чего нельзя сказать о проблемах с гигиеной. Девушкам не разрешали посещать уборную ночью, и, когда возникала крайняя надобность, им приходилось пользоваться своими красными мисками, а потом наутро – пока не принесли чай – оттирать их грязью. Чтобы успеть в уборную перед поверкой, нужно было встать до побудки и успеть раньше тысяч других девушек. «Это был сущий кошмар – ни сантехники, ни туалетной бумаги, вообще ничего. Мы порой отрывали клочки от рубашек. Невообразимо».

Из-за тухлой баланды вновь прибывшие страдали все от тех же проблем с желудком, но они теперь ходили в платьях без всякого нижнего белья, и, поскольку туалета поблизости не было, «по ногам у них стекал понос». За то, что ты обделался, могли убить, но утаить случившееся с тобой было невозможно. Прибытие новеньких с очередного транспорта означало, что несколько сотен девушек сейчас одновременно ринутся в туалет. Некоторые из них в суматохе проваливались в выгребную яму и погибали, утонув в жиже. В Аушвице можно было погибнуть множеством разных способов, но умереть, провалившись в туалетное очко, – такой смерти Берта боялась больше всего на свете.

Для многих девушек Биркенау стал последним ударом. При всех ужасах жизни в Аушвице I, там все же присутствовал легкий налет надежды, подкреплявшейся религиозной верой. Здесь же никаких надежд не осталось. В Аушвице девушки, решившие свести счеты с жизнью, могли выброситься из окна второго этажа. Здесь их лишили и этой возможности, и выход оставался лишь один. «Многие из самоубийц бросались на проволоку под напряжением, – рассказывает Эдита. – По утрам ограда была, как рождественская елка. Обугленные, черные тела, свисающие с проводов».

Аушвиц I был лишь чистилищем перед адом Биркенау.

Глава двадцать первая

Учатся ли мужчины чему-нибудь у женщин? Сплошь и рядом. Признаются ли они в этом вслух? Весьма редко, даже сегодня.

Элена Ферранте

В городе Голич находится самый восточный в континентальной Европе комплекс дольменов времен неолита, «словацкий Стоунхендж». Еврейская община Голича была небольшой: до войны там жило около 360 евреев, но к 15 августа 1942 года, когда город готовился отметить ежегодный праздник урожая, всех их, вероятнее всего, уже «переселили». А иначе почему президент Тисо решил присоединиться к празднующим именно в этом скромном по размерам приграничном городке в 80 километрах от Братиславы?

Тисо – толстая бульдожья шея и церковный воротник, выглядывающий из-под двойного подбородка, – выглядел свирепо и харизматично. У собора стояли фермеры с кукурузными початками и снопами пшеницы. Девушки с длинными косами в белых кружевных сорочках, расшитых юбках и венках стояли и приветствовали своего президента «хайль-гитлерами». Даже мужчины вырядились в национальные костюмы. Год выдался на славу. Благосостояние росло, и президент Тисо хотел убедиться, что христиане его страны понимают, почему все складывается столь успешно. Взойдя на трибуну, он обвел суровым, отеческим взглядом смотрящих на него с обожанием горожан.

«Меня спрашивают, по-христиански ли мы поступаем? – проревел он, обращаясь к жителям Голича, недавно избавленным от еврейских соседей. – Не обычное ли это мародерство? – В микрофоне треснуло. – Но я задам вопрос: разве это не по-христиански, если словацкая нация хочет повергнуть своего вечного супостата, еврея? Не по-христиански? „Возлюби себя“ – это заповедь Божья, и эта любовь велит мне избавиться от всего, что наносит мне вред и угрожает моей жизни. Полагаю, никого здесь не надо долго убеждать в том, что словацко-еврейский элемент всегда угрожал нашим жизням. Не думаю, что кому-то из собравшихся нужны доказательства этого факта!»

Горожане одобрительно загудели и помахали снопами.

«Не вычисти мы от них свои ряды, разве не стало бы еще хуже? И ведь мы сделали это в согласии с Божьими заповедями. Словаки, избавьтесь от самой больной своей язвы! … Что обещали англичане евреям перед Великой войной, пытаясь стрясти с них побольше денег? Они обещали им государство, но ничего не получили взамен. А сейчас сами видите – Гитлер дарит им государство и при этом ничего у них не просит!»

Этим «государством» были лагеря смерти в Польше.

Фальшивые новости уже не просто «набирали обороты». Никаких других новостей, кроме фальшивых, теперь вообще не было, и распространялись они через «Гардисту», пропагандистскую газету Глинковой гвардии. В ноябре 1942 года, например, там опубликовали статью «Как евреи живут в новых домах на востоке». На главной фотографии – улыбающиеся в камеру юные еврейки в платках и белоснежных передниках. Подпись: «Они не похожи на страдальцев». Соседнее фото: «Еврей-полицейский гордится тем, что попал в кадр». Эта риторика была сплошь манипулятивной, и ее проглатывали даже далеко не самые наивные читатели – возможно, им попросту очень не нравилась мысль, что их теперешнее благосостояние построено на бедствиях бывших друзей и соседей. Один словак-пенсионер настолько проникся статьей из «Гардисты» о благополучном «переселении» евреев, что отправил министру внутренних дел Александру Маху открытку с жалобами – мол, с пожилыми евреями обходятся лучше, чем с ним, немолодым гражданином Словакии. Он просил, чтобы к нему отнеслись так же, как к ним.

Способность людей безоглядно верить в то, что правительство не подвергает меньшинства никакой расовой дискриминации или несправедливостям, не была уникальным явлением, характерным исключительно для периода Второй мировой. Позднейшие режимы не менее преступно подавали и продолжают подавать геноцид в упаковке миграционной политики, религиозных убеждений, этнической чистоты, экономических соображений. Общий фактор всегда один: первые жертвы всегда самые уязвимые – и наименее «ценные» в глазах аудитории расистской пропаганды. К 15 августа 1942 года в новых газовых камерах погибли тысячи женщин и детей. В живых пока оставались лишь самые приспособленные женщины и те, кому повезло.

В тот же день, когда президент Тисо с гордостью разглагольствовал о христианских ценностях, в Аушвиц прибыли 2505 мужчин, женщин и детей из Польши и Голландии – и из них в лагере были зарегистрированы только 124 мужчины и 153 женщины. За десять дней, прошедших после переезда девушек в Биркенау, население женского лагеря выросло почти на две тысячи человек. На смену «старожилам» – изнуренным девушкам, которые пробыли здесь уже пять месяцев, – пришла свежая рабская сила.

В «Хронике Освенцима» нет конкретной даты первой селекции для отправки в газовую камеру узниц, но со слов выживших нам известно, что ее провели вскоре после перемещения в Биркенау. Из аушвицких «книг регистрации смерти» мы знаем, что по меньшей мере 22 девушки из первого транспорта погибли 15 августа. Впервые столь много смертей среди зарегистрированных узниц зафиксировано в один день. Это доказывает, что первая селекция прошла именно 15 августа, сразу после утренней поверки.

По шеренгам пополз шепот. Почему их не отправляют на работу? Что происходит? Это хорошо или плохо? Никто не знал, что значит «селекция». Если это «отбор», то с какой целью? Вынужденные стоять под палящим солнцем девушки чувствовали, как на голых головах и шеях появляются новые волдыри, но укрыться в тени им было негде. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу и оглядываясь по сторонам.

Многие из тех, кто жил здесь с марта, – вспоминает Линда, – «не могли держаться прямо. У многих на телах были шрамы, синяки. И тут вдруг им пришлось раздеваться». Многие из уцелевших – даже те, кто решился опубликовать свои воспоминания, как Рена Корнрайх, например, – избегают упоминаний об этом факте: на селекциях девушки стояли нагишом. Голые не могут скрыть открытые язвы или раны, скелетоподобное тело или сыпь. 18-летняя Фрида Беновицова училась в школе вместе с Эдитой. И вот она вместе с сестрой Геленой (которой 23 года) выходит в передний ряд. Рена Корнрайх (№ 1716) стояла всего в паре шеренг от них и видела, как эсэсовцы скомандовали одной сестре идти направо. А другой – налево.

– Умоляю! Не разлучайте меня с сестрой! – взмолилась одна из них, рухнув на колени. Никто не знал, что значит «направо», а что – «налево». Но как бы то ни было, сестры все равно хотели быть вместе. Эсэсовец посмотрел сверху вниз на умоляющую его девушку и махнул ладонью. Фрида бросилась к Гелене и крепко ее обняла.

Держась за руки, обнаженные сестры направились к грузовику, и их грубо затолкали в кузов. Рена не знала этих девушек, но она их помнила по первому транспорту и была почти уверена, что их номера – 1000 и 1001. Она знала, что куда бы девушек ни повезли, «ничто хорошее их там не ждет».

Лишь через 75 лет после этого удалось разыскать их семью[54] и узнать их имена.

Глава двадцать вторая

Мои слова ты слышишь, но внемлешь ли ты чувствам?

Гертруда Кольмар[55]. Женщина-поэт

Переселение в Биркенау подкрепило страхи девушек. Никаких улучшений ждать явно не приходилось. Единственным способом спастись самим и спасти друг друга было найти «приличную работу». Хотя и «приличная работа» тоже вполне могла оказаться опасной и отвратительной.

Марги Беккер прослышала, что в рамках leicherkommando («трупной команды») создается бригада для перемещения тел и что туда набирают добровольцев. Она обратилась за советом к своей подруге Гинде Каган, 17-летней дочери одного из гуменнских рабби-хасидов: стоит ли ей браться за работу, где придется постоянно иметь дело с мертвыми телами. Гинда посмотрела на нее с удивлением:

– Да о чем ты вообще? Просто представь, что это кирпич. Какая разница?

Когда Марги уже было совсем собралась с духом, Гинда предложила ей план получше. Эдита Энгельман – тоже из Гуменне и тоже с первого транспорта, – работавшая в медпункте вместе с доктором Манци Швалбовой, прослышала, что администрация собирается расширять швейную бригаду. Она знала Гиндину семью и хотела помочь ей получить «приличную работу». Место швеи могло спасти жизнь. Оно было под крышей, и, самое главное, больше никаких селекций.

– Сегодня оставайся дома, – сказала Энгельман Гинде. – Постараюсь устроить тебя в швейную бригаду.

Выпавшую удачу всегда хочется разделить с друзьями, и Гинда предложила Марги:

– Давай, ты тоже не пойдешь на работу. Спрячемся в блоке, а потом нас вместе запишут в швейную бригаду.

Марги рассказала еще одной подруге.

Это почти как прогуливать уроки – правда, если поймают, последствия могут быть куда более катастрофичными, но девушки сочли, что шанс устроиться в швейную бригаду стоит этого риска.

После пересчета капо кинулись их искать и явились в блок, где они прятались. Марги с подругой поймали, а Гинду не нашли. Двух пойманных девушек поставили в самую последнюю бригаду, которой руководила одна из капо, сидевших за убийства, – она любила бить и даже убивать узниц просто ради забавы. Это была «худшая бригада». А поскольку девушек отобрали сюда последними, их поставили и последними в строю; эсэсовские собаки кусали их за пятки и драли зубами одежду, а сами конвоиры похлестывали плетками, наказывая за попытку увильнуть от работ. В течение всего 12-часового рабочего дня они подвергались избиениям, травле собаками и угрозам. «Мы все время рыдали», – говорит Марги.

По возвращении в блок после вечерней поверки они узнали, что днем прошла селекция. Всех, кто не пошел на работу, отправили в газовые камеры. Гинда Каган исчезла.

«Эдита Энгельман хотела оказать Гинде услугу как дочке рабби, да она знала и саму Гинду по Гуменне. Она хотела помочь, но вот как вышло».

Гинды не стало.

«Это башерт[56]», – говорит Марги. То есть, воля Божья.

Присутствовал ли вообще в Аушвице Бог со Своей волей? Марги в это верила – а как иначе она смогла уцелеть? Религиозная вера в истории выживания Марги играет важную роль: ей суждено было остаться в живых, чтобы рассказать о судьбе Гинды Каган. Какой фатально тяжелый, суровый урок!

На следующий день Марги пощипала себя за щеки, дабы придать им здоровый вид, и решила попытаться получить «привилегию таскать трупы». Одна из подруг Марги тоже вызвалась туда добровольцем, и она, дабы казаться здоровее, повязала на голову платок, «но у нее опухли глаза, она была явной „кандидаткой“ и сошла с дистанции». «Кандидатка» (на газ) и «сошла с дистанции» – эти слова то и дело звучат в рассказах оставшихся в живых узниц, словно речь идет о спортивном забеге. В некотором смысле это не так уж далеко от истины: турнир на выживание выигрывали лишь самые приспособленные и те, кому повезло. Добежать до финишной черты означало избежать смерти.

В числе других претенденток на «приличную работу» в «трупной команде» была Берта Берковиц (№ 1048). Даже дома Берта постоянно мерзла. Если не найти работу под крышей, зиму ей ни за что не пережить. Несмотря на нежный возраст – ей было всего 16, – у нее хватало зрелости и ума, чтобы продуманно действовать ради жизни. Она взвесила все «за» и «против». Хватит ли у нее сил поднять мертвое тело? Сможет ли она касаться мертвой плоти девушек, которых знала живыми? Стоит ли такая работа добавки хлеба? Иными словами – достаточно ли она сильна физически и морально для выполнения таких задач?

Окончательное решение она приняла после первой массовой селекции – когда узнала, что члены «трупной команды» от селекций освобождены. Эта работа поможет ей остаться в живых. Хоть это и «было отвратительно». Вместе с Бертой на места в команде претендовали Марги Беккер (№ 1955), Елена Цукермен (№ 1735) и, вероятно, Бертина подруга детства Пеши Штейнер. Работа в «трупной команде» была худшей из «приличных», где требовался физический труд. Будь у этих девушек малейшая возможность попытаться найти место в прачечной, швейной, почтовой или фермерской бригаде, они непременно бы ею воспользовались. Хотя уход за животными на ферме куда легче в психологическом и физическом смысле, но тяжелое испытание, которое следовало выдержать, чтобы попасть туда, могло стоить жизни.

У Розы (№ 1371) были тонкие черты, свежий цвет лица, словно у цветка, давшего ей имя, и темно-русые волосы, она заплетала их в длинные косы, пока ее не обрили. Роза не производила впечатления очень уж крепкой девушки, но она выросла на ферме и умела работать. С самых первых дней в лагере она трудилась на строительстве фермы в Харменже, в паре километров от обоих лагерей. Условия в их бригаде считались одними из самых суровых. Надзирателем у них был эсэсовец, предпочитавший форме белый костюм и вселявший в девушек ужас. Развлекался он тем, что бросал какой-нибудь предмет за пределы рабочей площадки и приказывал его принести. Это была игра без выигрыша: если узница отказывалась, он стрелял в нее за непослушание, а если повиновалась – то за попытку побега. И он не один прибегал к этой уловке: подобную забаву любила Юана Борман, прозванная «дамой с собаками», только в девушек она не стреляла, а травила их своими овчарками.

Когда стройка в Харменже завершилась, эсэсовцы придумали экзамен, дабы подобрать самых годных, заслуживающих работы на ферме девушек. По словам Розы, претенденток заставили весь день неподвижно стоять под открытым небом. Погода выдалась особо холодной, а им при этом то и дело давали дополнительные задания. В какой-то момент, например, им приказали вытянуть руки и держать их перед собой в течение неопределенного времени, и если у какой-нибудь девушки руки начинали дрожать или она их опускала, то ее отправляли «на газ». В конце дня их заставили прыгать через канаву. Зато прошедшие все эти испытания были вознаграждены: их переселили в новенький барак и поручили работы по ферме. Роза смотрела за кроликами и фазанами. Она понимала, как сильно ей повезло: даже капо им попалась добрая. Но самое главное – те, кто работал в Харменже, прямо на ферме и жили: в бараках поменьше и потеплее лагерных. Да и еда у них была получше. Роза вспоминает богатый витаминами, ярко-зеленый крапивный суп.

Из спасительных вариантов бывшие фабричные работницы и девушки без специальных навыков могли претендовать разве что на сортировку – если удастся занять место в бригаде так называемых «красных косынок» или «белых косынок». Эшелоны с заключенными приезжали со всей Европы, и количество вещей, нуждающихся в сортировке, непрерывно росло, а вместе с ним увеличивалось и число рабов, необходимых для сортировки. Главная сложность состояла в том, чтобы в эту бригаду попасть. У узниц здесь была своя «форма»: они носили косынки – кто красные, а кто белые. Существовало лишь два способа заполучить такую косынку: либо украсть, либо выменять на хлеб.

Лучшие варианты работы в лагере требовали квалификаций, которыми фабричные девушки не обладали. От кабинетных «функционерок» требовались умение печатать на машинке и стенографировать, знание языков или красивый, аккуратный почерк – то есть то, чем не могли похвастаться ни девушки с ферм, ни большинство девочек-подростков. Словацкие еврейки прожили в лагере дольше других; те, что постарше и поопытнее, вполне годились на работу в эсэсовской канцелярии и с самого начала претендовали на эти должности. Возраст и диплом о школьном образовании имеют свои преимущества, но у Магдушки и Нюси Гартман, у Эдиты, Аделы и Магды Амстер и других девушек помладше отняли возможность закончить школу. И если они не попадали в швейную, фермерскую или сортировочную бригаду, им оставалось только одно – тяжкий физический труд.

Передано в дар от Эвжена Гартмана в память о Ленке Герцке. Музей еврейского наследия, Нью-Йорк.

У нас очень мало сведений о Ленке Герцке, двоюродной сестре Магдушки и Нюси Гартман, и о том, как она работала на одного из высоких чинов гестапо. Знаем лишь, что должность позволяла ей регулярно отправлять своим близким открытки и письма, а порой и телеграммы; ответную корреспонденцию она тоже получала. В ее почтовых отправлениях содержатся в основном разные бытовые подробности и просьбы прислать что-нибудь из продуктов, перемежающиеся зашифрованными сообщениями о встреченных в лагере родных и друзьях. Ленкины открытки не были механически переписанной ложью, которую надиктовывали другим узницам, а некоторые из них даже не просматривались цензорами. В ответных письмах чувствуется, что семья до конца не понимает, где она и что с ней, в них постоянно звучат вопросы, на которые она не могла ответить.

Переписка между Ленкой и Гартманами продолжалась два года. Одним из первых ей написал восьмилетний племянник Милан:

«Дорогая Ленка! Тебе написали уже все, теперь и я попробую. Мы живы-здоровы. Жаль только, что наша тетя [то есть сама Ленка] не с нами. Мы все время говорим о тебе и Магдушке.

Как хотелось бы прислать тебе что-нибудь. Пишите вместе с Магдушкой. Мы тебя все целуем.

Твой Миланко».

Ленку, как и всех остальных канцелярских функционерок, разместили за пределами огороженной колючей проволокой территории Аушвица I и Биркенау, в подвальном помещении под штаб-квартирой СС. Там имелись настоящие двухъярусные кровати, одеяла и даже душ. Поскольку они жили и работали в окружении эсэсовцев, то должны были всегда быть опрятными, хорошо одетыми и привлекательными. Поэтому их не брили наголо. «Некоторые даже носили чулки». Хотя их работа не требовала больших физических затрат, они получали дополнительные порции хлеба. Кое-кому удалось набрать в весе.

Выполнявшим тяжелую работу узницам было тяжело смотреть, как те же девушки, которые приехали сюда в марте вместе с ними, теперь ходят по лагерю с видом превосходства, с уложенными в прическу волосами и в гражданской одежде, которую отобрали у евреев. «Мы видели, что есть те, кто живет лучше нас, – вспоминает Эдита. – Кто имеет возможность починить обувь или одежду, кто сидит и работает в кабинетах». Им повезло – если это слово вообще применимо к кому-нибудь в Аушвице.

Некоторые функционерки работали за колючей проволокой: блоковые и штубные старосты, блоковые писари. «На работу ты должна была шагать с песнями, – говорит Эдита. – Даже если у тебя жар, тебе все равно приходилось идти вкалывать, а они всегда оставались под крышей. Все блоковые уцелели. Все до единой».

Блоковые старосты оказались в непростой ситуации: им, как и их коллегам-капо, нужно было угодить эсэсовцам, поэтому они применяли физические наказания к девушкам, со многими из которых выросли вместе. Эдита тоже получила «пару шлепков» от своей блоковой – хотя они ехали с ней в первом транспорте. У этой старосты и ее сестры была жуткая репутация, но даже 75 лет спустя Эдита не желает называть их имен из опасений, что это бросит тень на их детей и на других членов семьи. Ведь «если ты с первого транспорта и осталась в живых, значит, ты совершила нечто исключительное – причем не всегда хорошее».

«Самым важным [для функционерок] было занять место, возвышающее их над массой и дающее им особые привилегии, – сообщал Гесс в своем дневнике, – работу, которая, в известной мере, оградит их от непредвиденных ситуаций и смертельных опасностей, улучшит физические условия их жизни». Аушвиц сам по себе был беспощадным местом, и его беспощадность в полной мере проявлялась и в среде функционерок. Малейшая оплошность – и тут же донос, разжалование, и – назад в Биркенау, если не хуже. По словам Гесса, женщины «не гнушались ничем, шли на самые отчаянные шаги, лишь бы освободилась безопасная должность и они смогли бы сами ее занять. Победа обычно доставалась самым неразборчивым в средствах мужчинам или женщинам. „Нужда всему научит“, а здесь это был насущный вопрос жизни и смерти в прямом смысле».

Получая заветную должность, ты спасаешь себя, но когда при этом ты бессилен спасти других – особенно тех, кого любишь, – это порождает сложные психологические проблемы[57]. И далеко не все хотели занять это важное место. Рена (№ 1716) отвергла выпавший ей шанс стать штубной, поскольку ей претила моральная двойственность, которую подразумевает подобная роль. «Я не смогла бы отбирать хлеб у таких же, как я, голодных, и бить таких же, как я, несчастных». В чем бы твои функции в Аушвице ни состояли – будь это тяжелый физический труд или обязанности старосты, эсэсовской секретарши, – все равно «для выживания тебе требовалась „крепкая броня безразличия“».

«Нередко бывало, что получившие эти спасительные должности люди, стоило им узнать о смерти близких родственников, вдруг теряли хватку, сникали. И это происходило без всякой на то физической причины – болезни или плохих условий». Гесс определенно видит в этом еврейскую неполноценность: «Все евреи отличаются сильными семейными чувствами. Если умер кто-то из близких, еврей начинает думать, что и ему жить теперь незачем, а значит, и бороться за жизнь не стоит». Но ведь в таком случае число «сдавшихся» в Аушвице должно было быть больше.

С одной стороны, функционерская должность предоставляла возможность помогать другим, но с другой – вызывала не самое доброжелательное отношение со стороны прочих узников. Да как тут быть доброжелательным? Им дают больше еды, рабочий день у них короче, им не приходится проходить селекции. Функционерки сталкивались еще и с моральной дилеммой: они работают на ту самую систему, которая уничтожает их семьи, их общины, их культуру. Хотя многие пользовались своим положением, чтобы по мере возможности оказывать ту или иную помощь, печальная истина состоит в том, что не все они вели себя этично или нравственно. Основное население лагеря насмехалось над ними и презирало их отнюдь не без причины. В Аушвице понятия выживания и нравственности зачастую входили в противоречие.

Говоря о тех привезенных в первых эшелонах, кому удалось получить функционерские должности, доктор Манци Швалбова пишет: «Это нередко были девушки, чьи семьи полностью погибли, и некоторые из них в самый трудный период лагерной жизни потеряли голову, не устояв перед соблазном. Некоторые действительно находили удовольствие в том, чтобы вершить данную им власть. Но к счастью, таких было немного». Она тут же добавляет, что «в любой лагерной сфере всегда находились женщины, готовые без колебаний рисковать жизнью ради спасения других».

Сама доктор Манци Швалбова – одна из них. У евреев-медиков был жизненно важный доступ к лекарствам и к дополнительной еде – иначе как они смогли бы помочь заключенным остаться в живых? Летом бушевала малярия, и требовался хинин. Больные тифом нуждались в покое и в восполнении потери жидкости; лимонная вода – лучшее, чем узник мог разжиться. Появилась подпольная сеть с участием функционерок, которые с риском для жизни добывали для госпиталя лекарства и еду. Одной из самых важных в этом отношении бригад была та, что работала на «сортировке посылок, приходивших в адрес уже погибших женщин». Работницы тайком выносили оттуда «невостребованные» медикаменты и продукты, передавая их врачам для больных.

Блоковые старосты тоже имели возможность доставать лекарства для своих девушек. Разумеется, не бесплатно: то есть если девушке требовалось что-нибудь элементарное, скажем дезинфицирующая мазь для пореза, она оставалась голодной. Ничего просто так не давалось.

Больше всего страданий выпадало на долю тех, кто не мог продвинуться вверх по лестнице к спасительным должностям и тяжко трудился без крыши над головой – сносил дома, прокладывал дороги, копал глину для кирпичей или делал эти самые кирпичи. Лея с Эдитой продолжали работать в одной из худших бригад: они чистили болота и сточные канавы, стоя по колено в воде. С наступлением осенних холодов и у Эдиты стало болеть колено, и боль не унималась.

Глава двадцать третья

Биркенау реально превратился в лагерь смерти.

Эдита Гросман

Генетик и профессор анатомии Мюнстерского университета[58], доктор Иоганн Пауль Кремер, глубоко непривлекательный, смахивающий на монстра лысеющий человек с диким взглядом, прибыл в Аушвиц 2 сентября на место одного лагерного врача, заболевшего тифом. Знакомясь с лагерем в первый день, он понаблюдал за тем, как очищают «Циклоном Б» от вшей один из блоков, убивают больных инъекциями фенола, «газуют» людей из французского транспорта – 545 мужчин и мальчиков и 455 женщин и девочек[59]. Он педантично вел дневник, и в тот вечер на первозданно белой странице появилась новая запись: «В 3 часа ночи впервые участвовал в спецоперации. В сравнении с ней Дантов „Ад“ кажется чуть не комедией. Недаром Аушвиц зовут лагерем уничтожения!» Судя по всему, увиденное его ни капли не взволновало.

Пару дней спустя, в полдень, доктор Кремер с гарнизонным врачом, старшиной Тило, отправились в блок 25, где рядом с бараком «прямо на земле сидели» похожие на скелеты женщины и девочки. С их тел свисали грязные, ветхие гимнастерки русских солдат. В ужасе от увиденных им живых призраков с пустыми взглядами доктор Тило повернулся к коллеге: «Мы здесь возле anus mondi [ануса мира]». Это он говорил о женщинах.

Узников в безнадежной степени истощения – таких, как «ходячие трупы» из двора блока 25, – называли «мусульманами». Этих больных, изголодавшихся мужчин и женщин больше побаивались, чем жалели. Никто не хотел приближаться к живому напоминанию о том, во что может превратиться каждый – в голема, в современный вариант зомби, в существо, на глазах теряющее все человеческое. Опьяненные властью обесчеловечивать и уничтожать, эсэсовцы говорили о них: «жуткое зрелище», «мертвее призраков». Узницы, которых вид этих женщин-скелетов приводил в не меньший ужас, пытались быть добрее и называли их «ни живыми ни мертвыми». В глубине души у них жил страх стать такими же – немощными физически и уничтоженными духовно, – примкнуть к тем, из кого «без остатка высосали дух, который вдохнул в них Бог». Они боялись, что это заразно. И в самом деле – к деградации узниц приводили в основном болезни.

Доктор Кремер наблюдал, как этих живых мертвецов запихивают в грузовики и вывозят из женской секции в сторону газовых камер. В отличие от остальных евреек, которым позволяли соблюсти достоинство и перед «душем» воспользоваться раздевалкой, их заставили раздеться прямо у входа, поскольку их вещи не дезинфицировали, а сжигали. И тут у них, абсолютно обнаженных снаружи, внутри проснулся какой-то остаток духа, и они взмолились.

– Сжальтесь! – со слезами умоляли они эсэсовцев.

Их загнали в камеру и «газовали».

«Девушки умирали десятками и сотнями в день», – говорит Эдита. Даже если узница не могла встать на ноги, ей все равно полагалось выйти на поверку и пройти пересчет, и лишь потом ее забирали на газ. «Одну мою знакомую по Гуменне привезли на пересчет в тележке, в таких тележках мы вывозили кирпичи из домов». Ее имени Эдита не запомнила.

Если у узницы не хватало сил подняться, ее били блоковые и штубные. Одну девушку избили, и она осталась сидеть на койке, прислонившись к стене. Ее сосчитали и даже не поняли, что она уже мертва. Марги Беккер рассказывает, что покойница так и просидела с открытыми глазами несколько дней. Никто даже не заметил.

Осенние ветры убойной силы неслись по пустынным полям, продувая бараки насквозь через все щели, а щелей этих в Биркенау было куда больше, чем в Аушвице. Ветер свистел в трещинах штукатурки, кусая нежную плоть толком не защищенных одеждой девушек. Не встречая на своем пути никаких природных преград, завывающий ветер неотступно преследовал узниц даже во время их тяжелого, больше похожего на забытьё, сна. Вытертыми одеяльцами – одним на троих – как следует не укрыться. Пытаясь согреться, они жались друг к дружке, и достаточно было хоть раз кашлянуть на одеяло, чтобы инфекция распространилась дальше. Вши переползали с одной девушки на другую, перенося болезнь, которая убивала, не делая различий между узниками и эсэсовцами.

Тиф паразитирует на войнах, голоде и массовых бедствиях, и Аушвиц был как раз тем местом, где вся совокупность факторов позволила эпидемии разбушеваться в полную силу, – скученность плюс антисанитария плюс вши. «Борьба с паразитами считалась важнейшим вопросом, – вспоминает капо Луиза Мауэр, – вши были смертельным врагом». Не имея возможности принять душ, помыться, выстирать грязную форму, заключенные оказались полностью в их власти. Ежемесячная дезинфекция не спасала, тиф все равно продолжал нарастать, переходя с крысы на узника, с узника на другого узника, с того – на тюремщика. «В Аушвице целые улицы болеют тифом, – записал доктор Кремер в дневнике. – Сыпным тифом заболел оберштурмфюрер Шварц».

«Женскому лагерю досталось больше всех. Бедолаги были с ног до головы покрыты вшами и блохами», – полтора года спустя напишут в своем «Аушвицком отчете» Рудольф Врба и Альфред Ветцлер. В лагере отсутствовала подходящая сантехника, особенно для такого количества женщин. Питьевая вода была только в «единственной маленькой уборной, куда обычные узницы доступа не имели».

Больных и умирающих было столько, что их выбрасывали из бараков, складывая позади больничных блоков. Эти несчастные девушки и женщины лежали там, словно груда дров, для загрузки в крематорий. Однажды, вскоре после перемещения в Биркенау, Марги Беккер услышала, как из штабеля умирающих на земле под палящим солнцем кто-то зовет ее по имени:

– Воды, умоляю…

На фотографии их класса, сделанной в 1938/39 учебном году в гуменнской школе, Жéна Габер стоит в центре заднего ряда, возвышаясь над остальными ученицами. Она слегка наклонилась неуклюже вперед – видно, что она стесняется своего роста и тела. В те времена, вероятно, не было принято улыбаться на фото, поскольку почти все позировали с серьезными лицами. Руки сцеплены на коленях или убраны за спину. Лишь у Эдиты, стоящей в заднем ряду рядом с Жéной, руки открыты, и она касается ими сидящей впереди девушки, ее подруги, чьего имени она уже не помнит. Светлые кудри Жéны убраны назад. Подбородок опущен, и кажется, будто она уставилась, не мигая, в камеру, но чуть приподнятые уголки губ позволяют предположить, что, щелкни фотограф секундой позже, на ее лице уже цвела бы улыбка.

«Она была миловидной, высокой девочкой, – вспоминает Марги. А сейчас ее подруга детства, ровесница, лежала тут, умирая.

Стоял жаркий день. Солнце обжигало кожу. У Жéны на теле были нарывы, а на губах – язвы. Ни воды. Ни милосердия. Лишь юная красивая женщина умирала от жажды и болезни в отвернувшемся от нее мире. Марги охватило отчаяние и чувство вины: она не могла ничего предложить Жéне, ничего для нее сделать. И она боялась дотронуться до нее. А вдруг заразится? Разрываясь между чувством самосохранения и желанием помочь подруге, она извинилась и поспешила прочь.

Тиф начинался внезапно, и это нередко случалось прямо во время работы. У Йоаны Рознер вдруг страшно разболелись суставы. Она на секунду перестала копать, чтобы перевести дух, оперлась на лопату, и тут ее руки и ноги пронзила жгучая боль.

– Выпрямись! – прошептала одна из подруг.

Йоана (№ 1188) попыталась разогнуться, но сил не хватало.

– Фас! – скомандовала эсэсовка. Послышалось быстрое шлепанье собачьих лап по грязи. Горячее, зловонное дыхание плеснуло Йоане в лицо, и на руке, которую она рефлекторно подняла, чтобы защитить горло, сомкнулись челюсти. Она пыталась отбиться, но зубы овчарки впились в бицепс. Тут эсэсовка по неведомым причинам отозвала собаку, и это спасло Йоане жизнь. Шея и рука кровоточили, но Йоана вернулась к лопате и изо всех сил принялась копать. Склонив голову вниз. Рыть. Рыть. Не останавливаясь. Через боль. Кровь стучала в висках. Рыть. Рыть. В горячке. В конце дня, когда Йоана шла через ворота, никто не приказал ей выйти из строя, и она, добравшись до койки, рухнула на нее и провалилась в сон, не дожидаясь хлеба. Посреди ночи она села на койке.

– Пойду домой. – Она сползла на пол.

– Йоана! Ты куда? – окликнула одна из подруг.

– Меня в вагоне ждет мама, – спокойно, как ни в чем не бывало, ответила она и вышла из барака.

Покидать блок после отбоя было опасно. Ее соседка по койке разбудила нескольких девушек, и они бросились вслед за Йоаной, которая целеустремленно двигалась к электрической ограде – туда, где, по ее мнению, стоял вагон с матерью.

Они схватили Йоану, пытаясь не дать ей приблизиться к проводам. Она в горячечном бреду отбивалась.

– Где мама? – спросила она.

– Что ты тут забыла?

Она огляделась по сторонам. Вышки. Прожектора.

– Где я?

Под покровом ночи ее тайком провели в госпиталь. Она нуждалась в мази от собачьих укусов, в лекарствах, в холодном компрессе, чтобы сбить горячку, терзавшую ее рассудок. Селекции еще только начинали входить в их жизнь, и девушки, вероятно, не знали, что Йоану могут убить, пока она поправляется в больнице. Но зато им было известно, что ее точно убьют, если она попытается утром выйти на работу.

Тут в дело вступила Манци Швалбова. Манци по-особому относилась к этим словацким девушкам и старалась сделать все, что в ее силах, лишь бы им помочь. На тот момент единственным доступным для еврейских узников медикаментом был активированный уголь. Мы «принимали уголь от всего», – говорит Йоана. Но ей повезло, что нашелся хотя бы он: уже в октябре всякую медицинскую помощь евреям вообще запретят.

Хоть в госпитале и не смогли дать Йоане нормальных лекарств, но она зато отдохнула на настоящей кровати, восполнила потерю жидкости в организме. Раны от собачьих укусов ей зашили, лихорадка спала. Но в Аушвице ничего нельзя было загадывать заранее. Не успела Йоана почувствовать себя лучше, как в палату явился один из докторов и, отобрав десятерых девушек – в том числе Йоану, – повел их в свой кабинет, на опыты. К счастью, стоило им подойти к кабинету, отрубилось электричество. Доктор отправил девушек обратно в госпиталь и приказал вернуться завтра.

Йоана была больна, но не настолько! Она поняла, что в госпиталь возвращаться нельзя, что от этого зависит ее жизнь, и отправилась прямиком в блок, чтобы затеряться там в анонимной многотысячной толпе. Благодаря небольшому отдыху, Йоана немного оправилась, но еще несколько недель ее подругам приходилось помогать ей, когда они шли мимо эсэсовцев на воротах, – те, словно стервятники, выискивали взглядом больных узниц, дабы скормить их газовой камере. У Йоаны было пять подруг, на которых она могла положиться. Они всегда держались вместе, всегда помогали друг другу. В своем рассказе она не называет их имен.

«Было очень важно, чтобы за тобой кто-нибудь присматривал, – говорит Марта Мангель (№ 1741). – У каждой узницы был кто-то, кто о ней заботился. Для Марты таким человеком станет ее старшая двоюродная сестра Франциска Мангель-Так, та прибыла на четвертом транспорте и почти с самого начала получила должность блоковой старосты, как и ее кузина Фрида Циммершпиц. Обе были привлекательны, умны и хитры. Этта Циммершпиц (№ 1756) рассказывает, что вскоре после приезда в лагерь Фрида пожаловалась одному из эсэсовцев, что капо украли у нее еду, и тот тайком принес ее ветчину. «Мы плакали, – вспоминает Этта, – но ели».

Фриду поставили старостой блока 18, и она пристроила всех трех своих сестер: кого штубными, кого – блоковым писарем. Их двоюродная сестра Франциска на посту блоковой не задержалась. Она стала одной из очень немногих в Аушвице капо-евреек, и эта должность снискала ей дурную славу среди заключенных.

Рош ха-Шана, еврейский Новый год, и Дни трепета[60] наступили вместе с появлением первых красок осени. Золотые березовые листья, покачиваясь в воздухе, падали на землю, укрывая желтым одеялом массовые захоронения. Стаи скворцов парили над измученной людской массой. Благодаря вновь прибывающим, девушки-старожилы узнали, когда начинается Йом-Киппур. Солнце скрылось за сторожевыми вышками, и многие узницы, невзирая на грызущий желудки голод, начали пост.

«От какой пищи я воздерживалась? – удивляется Берта Берковиц (№ 1048). – У нас и так был пост круглый год, но я все равно постилась».

Пост возродил в них веру и дух, дал мужество сопротивляться искушению отчаяния. Несмотря на всю несправедливость, с которой они имели дело ежедневно, у них оставалась вера – то, что эсэсовцы отобрать у них не могли.

Именно в еврейские праздники эсэсовцы нередко устраивали массовые жестокости, чтобы осквернить священные традиции евреев. Через пару недель после Йом-Киппура наступил Суккот. Это – радостный еврейский праздник урожая и изобилия, а значит – идеальный момент собрать урожай евреев. Три дня, начиная с первого октября, женский лагерь на работы не выходил. Вместо работ девушек заставляли весь день стоять нагишом по стойке «смирно» в ожидании своей очереди прошагать мимо селекционного комитета, чье решение выносилось большим пальцем: вправо или влево, жизнь или смерть. К концу Суккота в Аушвице «газовали» 5812 женщин. Госпиталь полностью опустел.

Глава двадцать четвертая

Узы между ними были нерушимы. Это необыкновенные женщины. Они всегда спасали друг друга.

Орна Тукман, дочь Марты Ф. Грегор (№ 1796)

Работать в «трупной команде» было тяжело как в эмоциональном плане, так и физическом. Одна Бертина подруга как-то спросила ее:

– Зачем ты за такое взялась?

– Я боюсь зимы, – объяснила Берта.

И бояться было чего. В «трупной команде» ей, по крайней мере, больше не приходилось вкалывать от рассвета до заката. Ей определили двойную порцию еды и освободили от утренних и вечерних поверок. Она жила в блоке 27, который стоял по соседству с госпиталем, и близко сошлась с Манци Швалбовой и другими врачами-еврейками. Они внимательно следили за состоянием девушек из «трупной команды», поскольку их работа была связана с повышенным риском. К счастью, один доктор-эсэсовец влюбился в еврейскую коллегу, и та убедила его, что девушкам, которые возятся с мертвыми телами, нужно выдавать перчатки. И что они должны мыть руки с мылом. Поэтому им разрешили пользоваться умывальной комнатой, где был кран с пригодной для питья водой. В ситуации, когда ты целый день имеешь дело с зараженными трупами, следить за здоровьем жизненно необходимо.

Но больше всего Берте запомнилось умывание не как гигиеническая мера. Проработав целый день с мертвыми телами, она ощущала на коже жирный налет от оседающего дыма и золы из крематорских труб и от пыли из-под колес грузовиков, везущих в крематории трупы, и ничего не хотелось ей сильнее, чем вымыть лицо чистой водой. «Вы даже не представляете, что это такое – умыть лицо».

Марги Беккер (№ 1955) как-то «организовала» емкость и набрала воды. Потом принесла ее «домой» в блок и поначалу спрятала, чтобы потом ежедневно мыть руки и лицо: ей очень важно было чувствовать себя чистой. «Но у меня не хватило духа. Люди умирали от жажды. Я не могла просто брать и тратить воду на умывание». И Марги отдала ее тем, кому повезло меньше.

Распорядок дня «трупной команды» сильно отличался от режима остальных бригад. По утрам перед поверкой stubenmädchen («горничные») сваливали тела у блоков, где их потом подсчитывали. После того как остальные бригады отправлялись на работы, команда собирала тела и перемещала их к leichenhalle – площадке под навесом за блоком 25, откуда их позднее отвозили на грузовиках в крематории.

Процедуру регистрации женских смертей ввели в августе, вскоре после перевода девушек в Биркенау. На утренних обходах «трупную команду» сопровождал писарь, записывающий номера умерших, чтобы их потом удалили из лагерных журналов. К следующей поверке эсэсовцы уже знали, сколько именно заключенных живет и работает в лагере на сегодняшний день.

Тела тех, кто ночью «пошел на провода», собирали, лишь дождавшись, когда все до одной бригады выйдут из лагеря и на оградах для этой цели отключат главным рубильником ток. Требовалось разжать смертельную хватку пальцев, застывших от трупного окоченения, и отделить от проводов обугленные тела подруг и незнакомых заключенных.

Тела самоубийц не были податливыми, они свисали с ограждения в жестких, гротескно застывших позах, словно марионетки. Их нельзя было аккуратно уложить в тележки. Конечности торчали во все стороны под разными углами, ни в какую не желая меняться. Согласно Талмуду, лишение себя жизни противоречит еврейской традиции, но самоубийства все равно совершались часто. «Я потеряла много подруг на проводах», – говорит Линда Райх (№ 1173). Быть свидетелем подобного очень тяжело, но девушки в конечном счете не винили своих подруг, выбравших такой способ покинуть лагерь. Других способов оставаться хозяином своей жизни в лагере практически не было – лишь приняв решение умереть.

Когда газовые камеры были перегружены, больных свозили в блок 25, находившийся под усиленной охраной СС. Обычно он был забит девушками и женщинами, которые не смогли попасть в госпиталь или пытались затаиться, чтобы не идти на работы. «Больной блок» – как называли блок 25 – был на самом деле блоком смерти.

Один из самых тяжелых аспектов работы в «трупной команде» – находить тела своих друзей или родных или, того хуже, обнаруживать их при смерти в блоке 25. Члены команды были заводскими рабочими в индустрии, где побочный продукт – смерть, но они изо всех сил старались отдавать дань уважения мертвым подругам. «Мы очень бережно обращались с их телами, – говорит Берта. – Я просила у умершего человека прощения, прежде чем мы швырнем его в крематорский грузовик». Поначалу она пыталась запоминать даты смерти знакомых: «а вдруг я останусь в живых и смогу тогда назвать дату их родным, чтобы они имели возможность почтить их память в годовщину смерти».

Не все поступки девушек из «трупной команды» были достойны восхищения. Марги признается, что порой тайком уносила с собой вещи мертвых девушек, а потом обменивала свитера, носки или обувь на лишнюю порцию хлеба или маргарина. Однажды, убирая тела из блока 25, Марги услышала со стороны умирающих голос Клари Атлес.

– У меня нет одеяла, – произнесла Клари, когда Марги подошла поближе. Она с трудом узнала ту самую дочь рабби, которая в первые лагерные дни пыталась своей пламенной верой поднять их дух. Глядя снизу вверх на Марги с ласковым состраданием, Клари прошептала: – Жаль, что мы не знали друг друга дома.

Гуменнская община была тесной, но Клари и Марги принадлежали к разным социальным слоям, и едва ли у них могло появиться много поводов для знакомства. Да и по возрасту они различались, а кроме того, Клари училась в будапештской частной школе, куда ее отправили родители. Марги же и гуменнскую школу окончить не успела. «Мы были из разных миров, у нас не было ничего общего». Но сейчас они ровня, они обе – ничто. У смерти нет ни сословий, ни статусов.

Бессильная чем-то помочь Клари или найти ей одеяло, чтобы не так знобило, Марги искренне заверила ее: да, ей тоже жаль, что на воле им не довелось подружиться и проводить больше времени вместе. Все, что у Марги было, – последнее утешение человеческой близости.

Закончив утренний сбор тел умерших за ночь, девушки из «трупной команды» могли перевести дух: они получали свою дополнительную порцию хлеба и суп. В два часа к задней части блока 25 подъезжали мужчины на грузовике забрать тела, скопившиеся в leichenhalle. Пока они ждали, девушки поднимали трупы и загружали их в кузов. Работали они быстро. Leichenhalle был не тем местом, где хочется задержаться на лишний миг, но если девушки обнаруживали среди тел кого-то из знакомых, они все прерывались на молитву. «Мы просили прощения и читали кадиш на идише, прежде чем отправить их тела в крематорий».

Их последняя смена была в конце дня, когда заключенные шеренгами возвращались с работ. Тела тех, кто за этот день умер, был убит или погиб от несчастного случая, оставляли за воротами для пересчета. Потом их увозили или прямо в крематорий, или в leichenhalle. Селекции теперь «проводились все время». «И перед работой, и после – у нас селекция. Хоть ты высокая. Хоть ты красивая. Они могли отобрать кого угодно». Эсэсовцы зачастую отбирали на селекции целые группы здоровых девушек просто оттого, что имели власть убить кого пожелают.

Работа в «трупной команде» давала, конечно, девушкам лишний кусок хлеба и избавляла от селекций, но она не могла уберечь их от тифа. Блок 25 был пропитан инфекцией, и, несмотря на доступ к воде и возможности умыться, девушки не могли спрятаться от разносящих болезнь вшей, которые заползали на них во сне. Однажды Марги, проходя мимо окна, мельком увидела в темном стекле свое отражение. «Я выглядела на 200 лет. Старее выглядеть невозможно. Я не могла поверить, что это мое отражение».

Когда она почувствовала тифозный жар и тошноту, девушки из блока спрятали ее. «Разумеется, я отдавала им свой хлеб, поскольку сама есть не могла». К счастью, работа Марги защитила ее, она не попала на селекцию и выздоровела. Позднее она ответит взаимностью и поможет тем, кто сейчас помог ей.

Глава двадцать пятая

Барак теперь битком набит женщинами самых разных национальностей – сплошной базар, гвалт и споры. Как сейчас вижу: еврейки из Польши, Греции, Словакии; тут и польки, и смуглые цыганки, и маленькие темненькие хорватки. Они не понимают друг друга. У них борьба за пространство, за одеяло, за миски, за стакан воды. Постоянные крики и брань на разных языках. Заснуть тут совершенно невозможно.

Северына Шмаглевска (№ 22090)

В 1942 году сортировочный склад находился в «материнском лагере», в Аушвице I, и занимал он теперь не один барак, а четыре. Он был «настолько переполнен одеждой со всей Европы», что эсэсовцам постоянно приходилось его расширять. Поскольку тюки упакованных вещей вывозились из лагеря, заключенные называли это место «Канадой» – по имени страны, далекой от охваченной войной Европы. Страны, остававшейся свободной.

После того как мужчины доставляли багаж с транспортов, девушки в белых и красных косынках открывали чемоданы и принимались сортировать вещи. Девушки в белых косынках занимались в основном верхней одеждой. Девушки в красных косынках – всем остальным.

Линда Райх (№ 1173) отвечала за сортировку нижнего белья, она была известна тем, что умела тайком вынести пять пар за раз и доставить их в Биркенау, дабы девушки, которые носили платья, могли соблюдать пристойность и чувствовать хоть какой-то комфорт. Все, что могла, она раздавала узницам в своем блоке, но «знаете, сколько можно вынести предметов за один день? Три. А девушек – тысячи и тысячи. Однако старалась дать что-нибудь любой нуждающейся». Главным платежным средством к тому времени стал хлеб, и доведенные до отчаяния девушки с готовностью обменивали свои дневные порции на белье. Линда была одной из редких работниц «Канады», которая за предметы первой необходимости не брала ничего. Остальные не отличались таким великодушием, если, конечно, речь не шла о землячках из их города или деревни. Хлеб – это, может, и валюта, но дружба – это жизнь. Чтобы выжить, требовалось и то, и другое.

После перевода девушек и женщин в Биркенау смертность среди них резко возросла – и не только из-за губительной антисанитарии, а еще и из-за массовых селекций, проводившихся раз, а то и два раза в неделю.

– Завтра утром будь наготове, встанешь в шеренгу белых косынок, одна из них сейчас при смерти, – сказала Гелене Цитрон ее давняя подруга, сунув ей в ладонь белую косынку. – Утром ее уже вынесут к стенке.

В нормальном мире такое сообщение стало бы поводом для скорби, но в Аушвице это была хорошая новость – по крайней мере для Гелены.

После поверки Гелена повязала косынку на голову и поспешила туда, где строилась сортировочная бригада. Некоторые девушки в таких же косынках посмотрели в ее сторону, но никто ничего не сказал. Та, которую она заменила, уже ушла в область воспоминаний.

От Биркенау до Аушвица I – три километра. И каждое утро девушки в белых и красных косынках выходили из ворот и шагали к старому лагерю, где дотемна сортировали одежду и прочие вещи, а потом возвращались в Биркенау, прошагав еще три километра. Работавшие в «Канаде» заключенные-мужчины подметили, что «на место выбывших девушек назавтра ставили новых».

На бетонной дороге за воротами Биркенау Гелена шла шаг в шаг вместе с остальными. Голова – вверх, подбородок – вперед. Она ничем не отличалась от других девушек в строю, кроме одной детали – «шлепанцы» на ногах. Если на тебе деревянные «шлепанцы», ты никак не можешь быть одной из «белых косынок», и внимание капо по имени Рита привлекло гулкое хлюпанье дерева по грязи.

– Ты кто? – жестко спросила капо.

Гелена показала номер на руке.

– 1971.

– Ты не отсюда. Я о тебе доложу.

Нервы Гелены напряглись до предела. Каждый звук шлепанца о грязь сопровождался свирепым взглядом капо и ощущением, будто все тело пронзает электрический разряд. Когда девушки прибыли к сортировочному бараку в Аушвице I, их снова пересчитали, и Рита приказала Гелене следовать за ней в кабинет, где за столом сидел главный надсмотрщик бригады. Капо сообщила, что в бригаду тайком проникла узница № 1971.

Унтершарфюрер СС Франц Вунш взорвался. Он отругал капо за то, что она сразу не отослала Гелену назад в Биркенау, и обвинил ее в неисполнении обязанностей.

«[Глядя на мое лицо, когда я слушала их перепалку,] вы бы решили, будто жизнь у меня – само блаженство», – рассказывает Гелена.

– Я обнаружила ее уже в пути! – оправдывалась Рита.

– Как ты поняла?

– На ней шлепанцы! – она показала на Геленины полубосые ноги. У Гелены внутри все опустилось.

– Завтра же! Чтобы она завтра же была на болотах!

Болота, где мучились Эдита с Леей, быстро становились местом наказания: туда сбрасывали тела вместе с пеплом, и работа в этой въедающейся в кожу грязи нередко заканчивалась смертельной болезнью.

Гелену отправили к сортировочному столу, но смертный приговор Вунша остался в силе. Все вокруг жалели ее и как можно мягче показывали, что нужно делать, пытаясь подбодрить ее и обнадежить – лишь бы не дать ей все бросить и разреветься. Стоя перед грудой одежды и чувствуя, как ее поглощает отчаяние, Гелена все равно старалась сосредоточиться на швах и складках. Как может такая безделица, как косынка, стоить ей жизни?

Ведь она хотела всего-то работать под крышей, подальше от ветра, дождя и снега – складывать одежду, а не делать кирпичи, копать глину, толкать по грязи повозки или рыться в болоте, будучи обреченной на медленную, но верную смерть. Девушки вокруг нее тайком припрятывали кусочки найденной в карманах еды. Можно ли ей осмелиться что-нибудь украсть? Ведь она и так умрет. Или из-за лишнего куска ей полагается умереть дважды?

Утро тянулось долго. Гелена взглядом уже просверлила дырку в одежде, которую складывала. Опустив голову. Медленно и тщательно. Не смея поднять глаза на остальных работниц. В полдень принесли котлы с супом, и девушки с мисками в руках выстроились в очередь. И в этой точке нить повествования раздваивается[61]. Согласно первой версии, в тот день Вунш отмечал день рождения, и Рита хотела, чтобы для него кто-нибудь спел. Но Вунш родился 21 марта, а из интервью Гелены и со слов других свидетелей нам известно, что в «белые косынки» она попала осенью. Как же все было на самом деле?

Возможная версия такова. Устраивая развлечения для эсэсовцев, капо тем самым пытались заслужить их расположение, и поэтому очень даже может быть, что, пока девушки хлебали свою баланду, Рита объявила: нужны, мол, артистки развлечь Вунша, – после утренней взбучки ей хотелось восстановить добрые с ним отношения. В общем, требовались девушки, умеющие петь и танцевать. Она приказала им доедать побыстрее, чтобы успеть порепетировать, прежде чем приятно удивить Вунша в его кабинете. Геленины подруги знали, какой у нее прекрасный голос, и хотели помочь ей остаться в их рядах. Они сообщили, что Гелена хорошо поет.

Рита окинула № 1971 критическим взглядом.

– Ты умеешь петь?

– Нет, – произнесла Гелена, не отрывая глаз от пола.

– Спой, спой, – шепотом подбадривали ее девушки.

– Будешь петь! – отрезала Рита. И все тут.

«Гелена была настоящей красавицей, – вспоминает Эдита, – и обладала великолепным голосом. Как и все Цитроны». Учитывая прекрасные вокальные данные самой Эдиты, эта похвала в ее устах многого стоит.

Гелена слышала от немецких евреев одну романтическую песню и решила петь ее. Пока она ждала в сторонке, группа девушек исполняла танцевальный номер, а потом опустилась тишина. Гелена прочистила горло и нежным голосом запела песню, которой научилась от немецких узников, песню о любви. Что такое любовь в этом пристанище смерти? Что такое жизнь? Но она все равно пела от всего сердца. Последняя нота повисла в воздухе. Смахнув застлавшую глаза пелену слез, она стояла, стараясь не дрожать перед человеком, отправившим ее умирать на болотах.

– Wieder singen, спой еще раз, – сказал Вунш, а затем совершил неслыханное. – Пожалуйста, – произнес он.

Оторвав глаза от пола, Гелена посмотрела на знаки различия на его форме, на медные пуговицы, отполированные так, что в них отражалось ее лицо. Она не могла ответить, у нее словно отнялся язык.

– Пожалуйста, спой эту песню еще раз.

Она спела.

В конце рабочего дня Гелена сложила на свой стеллаж последние пальто и вздохнула. Вот и все. Ее жизнь окончена. Тут промелькнула тень проходящего мимо унтершарфюрера СС. На стол рядом с ее руками упала записка.

«Liebe. Люблю».

Потом он приказал Рите проследить, чтобы № 1971 завтра вышла на сортировку.

Приказ щелкнул над головой, словно кнут. Капо вынуждена ему подчиниться. Гелена теперь должна работать в рядах «белых косынок», даже если больше этого не хочет.

Подобно большинству эсэсовцев, Вунш был капризен и вспыльчив. Гелена боялась и ненавидела его. Но если отвергнуть офицера СС – это может привести к куда худшим последствиям, чем если принять его ухаживания, – недолго и на тот свет отправиться. В тот день Гелена выходила с работы в ужасе: над ее милой головкой висел новый смертный приговор. Она встала перед настоящей дилеммой.

«Я думала, что лучше умру, чем свяжусь с эсэсовцем, – говорит Гелена. – Во мне потом еще долго жила лишь ненависть. Я не могла даже смотреть на него».

Молодцеватый, со смазливым лицом и проникновенным взглядом, Вунш был на год младше Гелены, и любая немецкая девушка, несомненно, не оставила бы его без внимания. После ранения на русском фронте Вунша перевели в Аушвиц. Поскольку «одна нога у него была короче другой», он хромал, и узницы легко его узнавали.

В следующие несколько недель они обменялись лишь парой слов. Порой он «видел мои опухшие глаза – ведь меня сильно избивали или говорили слова, впивавшиеся в мозг, словно нож, – и спрашивал: „Что с тобой случилось? “»

Гелена боялась, что если скажет ему, кто бил ее или оскорблял, то обвинят ее саму и отправят на газ, и поэтому никогда на этот вопрос не отвечала. Вунш определенно не станет отчитывать эсэсовку или капо за то, что сам должен делать и делал – но в отношении других заключенных.

Нельзя не задаться вопросом о цене, которую девушки платили, отвергая сексуальные домогательства со стороны эсэсовцев – да и эсэсовок. Среди девушек – бритых и болезненно тощих – лишь у единиц оставалась какая-то привлекательность, но и остатки их красоты порой служили источником непрошеного внимания и непристойных посягательств.

Тайной остается вопрос: что именно случилось с рыжеволосой красавицей Аделой Гросс? В тот осенний день, когда Адела вышла перед самозваными богами-эсэсовцами на одной из массовых селекций, один из больших пальцев проголосовал против нее. Здесь не демократия: один палец против, и тебя лишают жизни. Но почему этот офицер решил отправить Аделу на газ? Она была молода, на ее прекрасно сложенном теле еще оставалась плоть. Она была здорова. «Под настроение они могли отобрать целую группу здоровых девушек». Неужели так произошло и в случае с Аделой – просто выбор наугад? Некоторые эсэсовцы и в самом деле получали удовольствие, отправляя здоровых и красивых девушек на газ. Или же дело в том, что она отшила какого-нибудь эсэсовца и за верность своим моральным принципам платила теперь самую страшную цену?

Рена Корнрайх (№ 1716) на всю жизнь запомнила, как Адела гордо шагала от того места, где стояли живые, к грузовикам с девушками, обреченными на смерть. Она пыталась некоторых утешить. Помогала забраться в кузов тем, кто от страха лишился сил. Человеческое достоинство Аделы навсегда осталось в душе и в памяти Рены.

Номер Аделы нам неизвестен. И мы не знаем, в какой именно день она погибла. По словам Эдиты, это произошло вскоре после перевода в Биркенау, но как Аделу отбирали – этого она не видела. В лагере находились тысячи девушек, и невозможно было заметить всё. Выживание – это борьба, поглощавшая все силы. Однажды ты вдруг замечала, что кого-то из знакомых давно не видно, и только тогда понимала, что случилось. Вот она была, и вот ее нет. Как это произошло? – думать об этом было невыносимо. Куда она делась? – ответ очевиден. Лу Гросс лишь через 70 лет узнал, что стало с его двоюродной сестрой Аделой.

К тому времени многим из девушек-«старожилов» уже посчастливилось найти себе «приличную работу», но Эдита с Леей к их числу не принадлежали. Они так и продолжали работать под открытым небом: чистили дороги и пруды. Ноги мерзли, а кожа потрескалась. Настал момент, когда подошва на «шлепанцах» Эдиты совсем стерлась. «Подошвы не стало, я ходила по голому камню и не могла даже „ойкнуть“ перед эсэсовцем». Отчаянно нуждаясь в помощи, она обратилась к Гелене с просьбой вынести ей с сортировки пару какой-нибудь обуви.

– Не знаю, как это сделать, – ответила Гелена. – Я ужасно боюсь.

Тогда Эдита предложила Гелене попросить кого-нибудь из мужчин.

– Ну да, а после войны он захочет жениться на мне – из-за твоих туфель!

«В этом вся Гелена, – говорит Эдита, качая головой с легкой брезгливостью. – Слишком уж сосредоточена на себе».

И Эдита пошла с той же просьбой к Марги Беккер.

Марги «организовала» Эдите и Лее не только обувь, но и носки. В обычном мире обувь представляется небольшим атрибутом комфорта, но в Аушвице она могла спасти жизнь. В обуви работа под открытым небом сразу стала более сносной и безопасной. Их ноги теперь были защищены от ушибов и порезов, а также – учитывая, что на горизонте уже маячила зима, – от снега и обморожений, которых не смогут избежать те, кто по-прежнему ходил в «шлепанцах».

По возвращении с работы на входе в лагерь девушки все чаще подвергались селекции. Эсэсовцы стояли на воротах Биркенау и зорко следили за шагающими мимо узницами, выдергивая их из строя за малейший огрех. Растущая случайность выбора ужасала. Стоило лагерфюреру СС Марии Мандель заметить, что какая-либо узница хотя бы мельком на нее посмотрела, как та была обречена. Старожилы никогда не поднимали головы. А из новеньких, которые не соблюдали эту меру предосторожности, не уцелел никто.

Но даже пройдя ворота, ты не была в безопасности. Однажды вечером девушка из первого транспорта просто шла к своему блоку, как ее окликнул эсэсовец: «Стоять!»

«Она была здорова, но им плевать, – вспоминает Эдита. – Они хватали просто проходящих мимо, чтобы выполнить квоту».

То есть существовала квота? Да, существовала.

Глава двадцать шестая

Фото открытки из интервью с Эвженом Гартманом, 1996 г. Фонд Шоа; sfi.usc.edu.

Через восемь недель после своей августовской речи о христианских ценностях президент Тисо решил снизить темпы депортации. Само собой, к тому моменту две трети с лишним евреев Словакии уже или погибли, или в качестве рабов содержались в многочисленных словацких и польских лагерях, а правительство задолжало Третьему рейху миллионы рейхсмарок за их «переселение». До словацкого парламента дошло, что такая цена «наносит серьезный ущерб государственным финансам» и препятствует дальнейшему экономическому развитию.

Приостановка депортации принесла облегчение тем, кого не успели увезти и кто продолжал пребывать в уверенности, что находится под защитой президентской бумаги об освобождении. Гартманы благополучно жили на семейной ферме и продолжали переписываться с Ленкой Герцкой. Одна из ее первых открыток написана карандашом. На ней – лиловая немецкая почтовая марка с фюрером и красный штемпель «Auschwitz Oberschleisen» («Аушвиц, Верхняя Силезия») – польский регион, где располагается лагерь.

28 ноября 1942 г.

Мои дорогие! Прежде всего шлю вам пожелания ко дню рождения, пусть еще рановато, но добрые пожелания со временем лишь становятся лучше. Еще я желаю вам крепкого здоровья и радости, и чтобы Всевышний дал вам сил работать. У нас на подступе зима, и дома, наверное, она тоже уже скоро настанет. Вечерами я мысленно брожу по городу и вспоминаю старые, знакомые места.

Ленка

Буквы полустерлись, и первая строчка с обращением почти неразличима, но открытка адресована дяде Ивана Раухвергера – Адольфу. Ивану неизвестно, откуда Ленка знала его дядю.

Работа в «Канаде» не освобождала узниц от болезни или смерти, но зато она давала возможность прятать заболевших подруг. Для выздоровления порой хватало небольшой передышки. Ида Эйгерман (№ 1930) подхватила тиф, работая в одной из «косыночных» бригад.

При проходе через охрану на воротах хитрость состояла в том, чтобы подруги спереди и сзади шли вплотную к больной, поддерживая ее в вертикальном положении. Так можно было проскользнуть мимо эсэсовцев, которые, всячески стараясь выполнить квоту по газу, изымали из строя больных и немощных, а тех потом заменяли новыми рабами-евреями из французских, бельгийских, греческих, голландских и прочих гетто.

Когда Ида добралась до сортировочного барака, ее спрятали под ворохами одежды, чтобы она смогла там хорошенько выспаться и набраться сил. Весь день девушки проверяли, как там она, тайком передавали то воду, то какой-нибудь найденный в карманах кусочек. В конце дня они, улучив момент, когда эсэсовцы не смотрят, помогли ей подняться, а позже – пройти через фильтрацию на входе в Биркенау. Если они сами не защитят друг друга, то кто? Это был единственный способ выжить. Так женщины спасали женщин. И мужчин.

Осенью 1942 года Рудольф Врба таскал багаж из эшелонов в сортировочные бараки, где познакомился со многими «белыми» и «красными» косынками. Когда в женском и мужском секторах лагеря разразилась эпидемия тифа, Руди стал одной из ее жертв. Болезнь поразила его неожиданно и беспощадно, как раз когда он нес на сортировку очередную порцию чемоданов. Три утра подряд его друзьям удавалось провести его на работу, подпирая своими телами. Как только эсэсовский кордон оставался позади, его тайком вели к словацким сортировщицам. Девушки прятали его так же, как Иду, – под огромными грудами одежды.

В горячке, обезвоженный, он плохо осознавал, что происходит, а девушки весь день по очереди приносили ему по глотку воды с лимоном и сахаром. Они даже «организовали» какие-то пилюли. Тиф – как русская рулетка, он забирал, кого захочет, не делая никаких различий. Через пару дней его положили в изолятор, и настоящее лечение сбило лихорадку. Но словацкие девушки подкрепили его духовно, они возродили «то немногое, что оставалось от моего морального духа».

Все началось с головной боли и ломоты в мышцах – от судорог Эдита и рукой не могла пошевелить. Ее одновременно тошнило и знобило, а все тело жгла лихорадка. Если бы какой-нибудь эсэсовец велел ей высунуть язык, он увидел бы характерные пятна и отправил бы ее на газ. Она не могла есть и впала в ступор. Болело всё, даже глаза. «Я помню, как сейчас. Очень живо. Стоит об этом заговорить, как я ощущаю все это физически. Я вижу себя. Вижу, как Лея тянет меня на работу: „Стой прямо! “» Эдитин желудок не принимал ничего, кроме жидкого, и Лея отдавала ей свой чай и суп, а взамен брала ее хлеб. «Лихорадка у меня была, наверное, 41 градус. А мне – таскать наверх кирпичи».

Организм Эдиты сражался с инфекцией несколько недель, пока однажды утром она не поняла, проснувшись, что снова наконец жива. Пелена лихорадки ушла. И ей жадно хотелось съесть что-нибудь твердое. Глядя на деревянные балки над головой, она пыталась вспомнить, какой сейчас месяц, и ее лицо озарила легкая улыбка. Она повернулась к сестре и шепотом поделилась хорошей новостью:

– Лея! Я снова хочу есть!

Бледная Лея посмотрела на младшую сестру остекленевшими глазами.

– А я – нет.

Теперь они поменялись ролями. Настал черед Эдиты отдавать Лее чай и суп, а самой есть ее хлеб.

Тиф передается от человека к человеку не напрямую, а через вшей. Впрочем, есть и другие штаммы. И в таком месте, как Биркенау, любой из них можно было подцепить на раз, поскольку присутствовали все три возможных переносчика: вши, крысы, клещи.

В первые две недели по дороге на работу Эдите приходилось все время поддерживать сестру в вертикальном положении. Она сама-то еще толком не оправилась, а тут нужно каждое утро поднять Лею с деревянной полки-«кровати», помочь ей отстоять поверку, а потом вести ее на рабочее место – на болота. Работа, куда грозили отправить Гелену в качестве наказания, для сестер Фридман была обычным делом и не могла пройти для них даром. Их руки сводило судорогой, когда они в холодной воде выкапывали из ила клочки бумаги и бутылки. Если шел дождь или ударял мороз, они подтыкали платья выше колен, но ткань все равно мокла. В конце работы на подолах образовывались сосульки. А зима еще только приближалась.

Порой можно было попытаться увильнуть от работы, спрятаться на верхних полках, пролежать там целый день под худыми одеялами. Если повезет, блоковые со штубными тебя не тронут. Но если не повезет, с осмотром придут эсэсовцы и отправят в блок 25 или прямо на газ – как в случае с Гиндой Каган.

Лея болела уже две недели, но силы к ней так и не возвращались, она становилась только слабее, и Эдите, умолявшей сестру встать и идти на работу, требовалось все больше настойчивости. Однажды настало утро, когда Лея вовсе не смогла поднять голову. Ее покинула воля к жизни. Любой, кому довелось столь тяжко болеть, знает это чувство. Ты не в силах пошевелиться, тело – тяжелее камня, и тебе ничего больше не нужно. Ты не способен ни на какие действия. Но отдых был роскошью, евреям недоступной.

Напуганная отказом сестры вставать, Эдита взмолилась:

– Лея, тебе обязательно нужно подняться. Ну же, давай.

У Леи едва хватило сил, чтобы отрицательно помотать головой.

«Возможно, мне надо было лучше стараться». – Эдите до сих пор не дает покоя эта мысль. Но тогда она была подростком, оказавшимся один на один с враждебным миром, не приспособленным для выживания. Она не могла придумать, что сделать для Леи еще, кроме как отдать свой чай. Свой суп. Посвятить ей свои молитвы. Ее детский разум был уверен, что Лея просто обязана выздороветь. Ведь из них двоих сильная – это Лея. А Эдита – лишь хрупкая тростинка, о которой всегда волновалась мама.

Гелена и некоторые другие девушки из «белых косынок» тоже жили в блоке 13 – вместе с Эдитой и Леей. Наверное, одна из них заметила, как тяжко приходится Эдите, и добыла ей косынку – пропуск в сортировочную бригаду. У Эдиты на ногах уже была приличная обувь, так что можно было не опасаться непрошеного внимания со стороны капо Риты.

Эдита очень нуждалась в работе полегче, чтобы восстановить собственные силы. К тому же ей требовалась дополнительная еда для сестры и – пожалуй – еще одна белая косынка. Если бы только удалось протащить Лею в сортировочную бригаду, она бы, глядишь, и выздоровела. Но времени совсем не было. Достаточно одному эсэсовцу нагрянуть в блок и обнаружить там Лею. Исполненная планов по спасению сестры, Эдита наутро встала в шеренгу вместе с Геленой и отправилась в Аушвиц I, где они занялись сортировкой верхней одежды. По крайней мере, одна из них.

До Эдиты доносились слухи, что у одной из девушек роман с эсэсовцем. И сейчас, стоя у длинного стола и освобождая карманы от еды и прочих лежащих там вещей, она увидела, как Гелена строит глазки миловидному юному офицеру, надзиравшему за их бригадой. Во взглядах, которыми обменивалась парочка, проскакивали искры. Когда Гелена отбежала от сортировочного стола и исчезла в районе высокой полки за горами лежавшей вокруг одежды, все сделали вид, что ничего не заметили, сосредоточившись на работе. Через пару мгновений в ту же сторону проследовал и офицер Вунш. Эдита была потрясена: ведь она знала Цитронов как строго ортодоксальную семью. Но кто она такая, чтобы судить? «Она любила этого парня, – говорит Эдита. – Они оба любили друг друга».

Есть фотография, где изображенная анфас Гелена в полосатой лагерной робе широко улыбается, глядя в камеру. Густые темные волосы – до плеч. На ее щеках больше не видно следов истощения или голода. Позади нее – аушвицкие бараки. Это, пожалуй, единственное на свете фото, где узник Аушвица-Биркенау улыбается от всей души. Она выглядит не просто счастливой. Она выглядит влюбленной.

В конце дня Эдита припрятала в карманы пару кусочков, но Лея нуждалась не только в еде. Требовались лекарства. В то время даже у Манци Швалбовой были проблемы с медикаментами для больных евреев.

Когда Эдита возвращалась в блок, в ее голове роились идеи о том, как помочь сестре. Можно, например, обменять добытую еду на ломтик лимона или чистую питьевую воду. Или заставить наконец Лею приподнять голову, чтобы положить ей в рот хоть крошку хлеба. Но Леина койка оказалась пуста. Эдита в панике бросилась к блоковой Гиззи.

– Где моя сестра? Где Лея?

Ее забрали в блок 25.

– Как они могли? – взвыла она. – Почему ты их не остановила?

Это была неразрешимая проблема для узниц Аушвица. Блоковые и штубные, с одной стороны, позволяли девушкам укрываться от работ, но, если в блок являлись эсэсовцы или капо, старосты вынуждены были отправлять спрятавшихся узниц в блок 25 – то есть на верную смерть. Как только номер узницы регистрировали в блоке 25, выбраться оттуда она уже не могла. Двери строго охраняли эсэсовцы, а внутри настороже сидела блоковая. Как же Эдите удалось попасть внутрь, поговорить с сестрой, а потом выйти? И не один раз, а дважды?

«У нас были свои способы, – говорит Эдита. – Но уж кто-кто, а Цилка точно не помогла».

Цилка служила в 25 блоковой. Несмотря на свой возраст – всего 15 или 16 лет, – она была безжалостна. Одна из тех, кому – по выражению Манци Швалбовой – власть ударила в голову. Цилка была последней, от кого можно было дождаться помощи.

«Может, кто-то из „трупной команды“ дал мне повязку», – пытается вспомнить Эдита. Если так, то этим человеком, вероятно, была Марги Беккер, но через столько лет очень сложно вспомнить все одолжения, которые девушки оказывали друг другу. «А может, в своей полосатой форме и белой косынке я казалась достаточно важной персоной, чтобы меня впустить». Короче говоря, она точно не помнит.

Блок 25 от блока 13 отделял всего один барак; Эдита добежала туда очень быстро. Под покровом ночи она проскользнула внутрь. 25-й был настоящим морозильником смерти – черное, замкнутое пространство без окон. Тела валялись повсюду, из темноты слышался непрерывный стон. Эдита произнесла имя сестры и замерла в ожидании ответа. Она нашла Лею лежащей на грязном полу. «Я взяла ее за руку. Поцеловала в щеку. Я знала, что она меня слышит». В глазах Леи стояли слезы, Эдита поняла это, протирая ее лоб. «Я сидела рядом, смотрела на ее красивое лицо и чувствовала, что на ее месте должна быть я. Ведь я болела и выздоровела. Почему же у нее не вышло?» Во тьме неосвещенного блока сновали крысы. Воздух пропитался запахом смерти и поноса. Ледяной холод. Эдита попыталась скормить Лее добытые кусочки, но Лея не могла есть. Свернувшись калачиком рядом с сестрой, Эдита старалась хоть как-то согреть ее теплом своего тела. Она оставалась рядом столько, сколько это было возможно, а потом тайком, в темноте, прокралась в свой блок. Ее ждала ночь бесплодных сновидений и тревожного забытья.

Глава двадцать седьмая

Дело в том, что если сердце кровоточит, оно не всегда отдает себе в этом отчет.

Ципора Тегори (Гелена Цитрон; № 1971)

По состоянию на 1 декабря 1942 года «население женского лагеря в Аушвице-Биркенау – 8232». Но женщины, которым в тот день наносились татуировки, имели номера с 26273 по 26286. Куда делись остальные? В октябре за три дня на селекции были отобраны более шести тысяч женщин и девушек, однако без надежных данных по численности населения лагеря на конец месяца невозможно сказать, сколько именно женщин жило там в период до декабря. Если цифра в «Хронике Освенцима» верна, то события, которые случатся вскоре, просто не укладываются в голове.

5 декабря 1942 года по еврейскому календарю выпало на ханукальный Шаббат, а по христианскому календарю на эту дату приходится канун Дня святителя Николая, когда послушных детей хвалят за хорошее поведение в уходящем году и дарят им подарки. Ханукальный Шаббат имеет «глубокий каббалистический смысл, отражающий духовную энергию участников празднества». Ритуал начинается с зажжения свечей – ведь после начала Шаббата нельзя ни зажигать свечи, ни выполнять иную работу: суть Шаббата – славить «человечность через акт отдохновения». Ханука, в свою очередь, это праздник света, возвращения Храма и спасения Богом избранного народа от уничтожения. Чтобы Лее уцелеть, ей и Эдите сейчас требовалось чудо Хануки.

Перед утренней поверкой Эдита, вновь рискуя жизнью, проникла в блок 25. Ей нужно было на работу, но ее терзала мысль о том, что она бросает сестру в одиночестве.

«Лея лежала там на самом нижнем ярусе. На полу. В грязи. Она угасала. Там стоял жуткий холод. Она уже впала в кому». Эдита не знала, слышит ли Лея ее слова, ее молитву о спасении сестры. Рядом с ними в сумраке умирала от тифа близкая подруга детства Дьоры Шпиры, дочь Адольфа Амстера, Магда. Она лежала во тьме, и ее было некому утешить даже простым поцелуем.

Когда небольшая группа привилегированных узниц в белых и красных косынках выдвигались в тот день из Биркенау на работу в Аушвиц I, остальной состав женского лагеря продолжал стоять на поверке. Стоило сортировочной бригаде пересечь черту ворот, как оставшимся в лагере женщинам приказали снять униформу, и они остались без всякой одежды на снегу. Эсэсовцы решили провести сегодня по всему насквозь промерзшему, затерянному миру Биркенау массовую селекцию по тифу.

Трещал мороз.

– Вот бедолаги! – сказал Рудольфу Врбе сын польского рабби Моше Зоненшейн. – Мороз их убьет. В такую погоду они умрут от переохлаждения.

Сорок грузовиков поджидали, готовые увезти отобранных, не прошедших селекцию, на газ.

Среди тех, кого заставили простоять весь день голышом на морозе, были по меньшей мере три девушки с первых транспортов: сестры Рена и Данка Корнрайх и Дина Дрангер. При всей своей цепкой памяти, при своем внимании к деталям Рена ни разу не упомянула ни тот мороз, ни то, что им пришлось целый день стоять голыми в снегу. Может, она опустила этот факт, дабы не смущать ни себя, ни нас? Или ей было невыносимо вспоминать об этом? Порой наступают минуты, когда память отказывает перед всем этим ужасом.

Погода была беспощадна, но им пришлось стоять до самой темноты, пока на смерть не отобрали последнюю девушку. Когда грузовики, забитые тысячами женщин, тронулись в направлении газовых камер, в толпе обреченных поднялся «вой банши», «пронзительный вопль протеста, остановить который могла лишь смерть». И тут одна из девушек спрыгнула с заднего борта грузовика. За ней – другая. Они не намеревались покорно ехать, подобно ягнятам, на бойню. Решив последний раз вцепиться в жизнь, они совершили отчаянную попытку к бегству. Эсэсовцы с собаками и плетками ринулись за беглянками.

– Бога нет! – закричал Моше Зоненшейн. – А если есть, то я проклинаю Его! Проклинаю!

Голод не способствует ясному, сосредоточенному мышлению, но Эдита весь день упорно молилась о чуде, способном спасти ее сестру. Возясь с карманами и подкладками одежды умерших евреев, она верила в силу этого праздника: ведь какой еще день, если не Ханука, напоминает о том, что «есть на свете вещи, достойные борьбы, отмечает конец войны и свободу от тирании», а Шаббат славит «мир без битв, отдых от работы и освобождение от рабства».

Эдита цеплялась за идеалы Хануки и Шаббата, но в них почти невозможно верить, когда твоя сестра при смерти. Лея обязана выжить. У Эдиты не было свечей, которые озарили бы самый темный час ее юной жизни. Все, что у нее имелось, – это крупица надежды на чудо.

В угасающем свете зимнего дня Линда, Гелена, Эдита и другие сортировщицы вернулись с работы в Биркенау. На воротах их остановили эсэсовцы и приказали раздеться. «На обратном пути нас заставили пройти через ворота голыми». Без одежды на пронизывающем ветру, босиком в снегу, девушки одна за другой должны были пройти мимо эсэсовцев, укутанных в длинные, темные шерстяные шинели, в ботинках, шапках и кожаных перчатках. Они стояли по обе стороны от дрожащих девушек и выискивали на каждой тифозную сыпь. Осмотр проводился скрупулезно, и всех, у кого находили малейшее пятнышко или прыщик, отправляли направо – в сторону административных бараков. Там кто-то из лагерных писарей фиксировал номера, а затем их «запихивали в грузовики и отправляли в газовые камеры».

Слева был женский лагерь, жизнь. «Если можно назвать рабский труд жизнью, – произносит Линда со вздохом. – У кого находили что-нибудь на теле, кто выглядел слишком истощенным или вообще перестал быть похожим на человека», – те все отправлялись направо. Девушки, у которых еще вполне хватало сил, вопили что есть мочи, протестуя против несправедливости неизбежного.

«К курам и то относились лучше», – говорит Марта Мангель (№ 1741). У Эдиты сыпь к тому моменту, слава богу, прошла, и ее пропустили. Она натянула свое полосатое платье, схватила обувь в руки и босиком побежала вдоль бараков к блоку 25. В сгущающейся темноте что-то показалось ей странным. Но что именно? Времени на раздумья не было. Она должна найти Лею. Оказавшись у блока, она с легкостью проскользнула в ворота. Ни эсэсовцев. Ни Цилки. Во дворе пусто. Она отворила скрипнувшую дверь и шагнула внутрь. Ни на полу, ни на полках – ни единой девушки. Эдита развернулась, выбежала из блока и, обогнув угол, обвела взглядом «улицы» Биркенау. Там же должно быть полно женщин. Она задрожала, затряслась всем телом. Ее зубы стучали. От холода. От страха. Куда все подевались?

В сумерках появилась Цилка.

– Где они? – резко спросила Эдита.

– Увезли. Всех увезли.

Когда Линда вошла в свой блок, в темноте виднелись лишь несколько лиц, бледных, словно призраки. Из тысячи девушек, бывших здесь еще утром, осталось лишь 20. По всему лагерю девушки из сортировочной бригады, вернувшись, застали свои блоки пустыми. Среди живых у Линды осталось лишь девять подруг. У Эдиты – одна.

Леи больше нет.

Берты Шахнер – 27 лет – нет.

Леи Фельдбранд – 19 лет – нет.

Алисы Вейсс – 21 год – нет.

Нашей длинношеей красавицы Магды Амстер – 19 лет – тоже нет.

На этом пепелище проступали слова из палестинского письма Сары Шпиры: Жизнь прекрасна. Мир здесь просто совершенен. Ах, если бы они могли оказаться там, в объятиях мира Сары!

Селекция 5 декабря – одна из единичных задокументированных селекций, проведенных среди женщин в 1942 году, но, несмотря на всю педантичность, которой так славились нацисты, официальные данные СС сильно разнятся от цифр, называемых выжившими свидетелями. Согласно документам, на газ отправили приблизительно «две тысячи молодых, здоровых, работоспособных женщин». А свидетели – мужчины и женщины, причем многие годы спустя и независимо друг от друга, – утверждают, что в тот день погибло десять тысяч женщин и девушек. В числе свидетелей – Рудольф Врба и его друг Моше Зоненшейн, которые наблюдали за селекцией со стороны мужского лагеря; женщины, простоявшие весь день на той селекции, но оставшиеся в живых; Рена и Данка Корнрайх; а также около трех сотен сортировщиц, которые вернулись в опустевший лагерь.

«Лагерь был перенаселен. А нацисты, эсэсовцы, ожидали новых поступлений. Поэтому от нас решили избавиться, – буднично констатирует Линда. – Утром мы проснулись, а лагерь практически пуст. Мы слышали, что ночью сожгли десять тысяч тел. Мы вышли на поверку. И увидели там всего несколько знакомых лиц». Всего несколько.

Поскольку данные о женщинах, по всей вероятности, были уничтожены, мы, наверное, никогда не узнаем точных цифр ханукальной селекции. Что достойно большего доверия – откровенно некорректные эсэсовские документы или слова оставшихся в живых, которые видели все это собственными глазами?

Какой бы ни была окончательная истина, в лагере примерно за восемь месяцев погибло почти 20000 женщин, и большинство этих смертей пришлось на период с 15 августа по 15 декабря 1942 года. По словам Манци Швалбовой, из одного только «госпиталя» на газ отправили 7000 женщин и девушек.

«После этого большинство оставшихся девушек с первого транспорта уцелели, – говорит Эдита, – кроме тех, кто умер от тифа или не перенес марш смерти». Это была последняя массовая селекция, когда девушек-старожилок отправили на газ. Дело в том, что в январе 1943 года Мария Мандель, сменившая Йоханну Лангефельд на посту главной надзирательницы женского лагеря, приказала на селекциях не трогать обладательниц четырехзначных номеров – особенно начинавшихся на единицу. Кроме тех, кто серьезно болен, разумеется. «Мило с ее стороны, что она так распорядилась, – ведь из 1000 нас оставалось всего 300», – говорит Берта Берковиц. Это был, пожалуй, единственный «милый» поступок, когда-либо совершенный Мандель.

Глава двадцать восьмая

Дар Эвжена Гартмана в память о Ленке Герцке. Институт еврейского наследия, Нью-Йорк.

12 декабря 1942 г.

«Дорогая Ленка! Ты, наверное, еще только получила мои открытки, поэтому сообщаю, что пишу я каждую неделю и от лица всех. Все присоединяются к моим словам. Теперь мы чаще собираемся вместе. Мы мысленно с тобой и со всеми вами. С нетерпением ждем вестей от Магдушки. Дай знать ее отцу, как только сможешь. Мы все здоровы и много работаем.

С любовью, М [мама]»

Штаб СС был крупным трехэтажным зданием из белого кирпича с внешней стороны Аушвица I. Сзади него – кухня и макаронный цех: оба этих дома стоят по сей день пустые и заброшенные. Их окна с разбитыми стеклами глядят на плоское пространство, которое когда-то называлось trockenplatz, площадка для сушки эсэсовского белья. В самом штабе в наши дни – школа, на ее лестницах сейчас полно беззаботных подростков. А когда-то по этим же ступеням ходили наши девушки, но при совсем иных обстоятельствах.

В подвале располагались прачечная, швейная мастерская и спальный отсек с двухъярусными койками, где спали работницы канцелярии и девушки из обслуги. Именно здесь Ленка Герцка получала открытки с фермы Гартманов и с нежностью читала новости о племяннике, сестре и матери. Восьмилетний Милан написал, что ее открытка была лучшим подарком ему на день рождения. Он, правда, хотел бы, чтобы Магдушка тоже что-нибудь написала. Он не по годам остро чувствовал отсутствие хмурой темноглазой старшей сестры и ее жизнерадостной кузины Нюси. Он наверняка слышал, как семья, собравшись после долгого рабочего дня, обсуждает отсутствие девочек. В одной праздничной открытке Ленкина мать пишет, что семья послала им и Ленке по 250 крон. Кто шлет деньги в Аушвиц? Родные, вероятно, представляли себе, что – как любые другие занятые на правительственных работах люди – они могут потратить их в лагерной лавке.

Очевидно, семья понятия не имела, в какое место попали Ленка и их девочки. Все были уверены, что никого не разлучили – как и обещал президент Тисо, – и представляли себе, как Ленка работает рядом с двоюродными сестрами и как в обеденный перерыв они встречаются в столовой. В своих открытках Ленка не могла открыть им суровую правду, а от Магдушки и Нюси вообще никаких вестей не было. Тем временем другие члены семьи и друзья, узнав, что Ленка пишет из Биркенау, начали тоже ей писать.

«[Мать] сообщила мне, что ты там вместе со многими нашими родными, – писал Ленке ее брат Герман. – Будь другом, напиши, виделась ли ты с Алиской, Ренкой, Маркусом Б. и с другими.

Чем они занимаются? Здоровы ли? Йозеф Эрди тоже там был, но, скорее всего, уже уехал – так написал Роберт, который работает в столярной мастерской. Еще он пишет, что с ним все в порядке, и хочет узнать, где сейчас его жена… Расскажи Магдушке, что Марк уже женился. Люблю и целую.

Герман Герцка»

Под словами кузена Роберта о том, что Йозеф Эрди «уже уехал», подразумевалось, возможно, что его отправили на газ. Впрочем, если Роберт был в лагере новичком и не успел еще разобраться в реальной ситуации, он мог и в самом деле верить, что Йозефа Эрди куда-то перевели. Тот факт, что Роберт справляется о жене, может указывать на то, что ему еще ничего не известно.

В письме Германа упоминается Марк, парень, по которому, похоже, вздыхала Магдушка и у которого теперь уже есть жена. В Аушвице у нее не было надежды даже на поцелуй, не говоря уже о будущей любви. Поделись с ней Ленка новостью о Марке, она, наверное, разбила бы ей сердце, но Ленка, судя по всему, своих кузин в лагере пока не встречала. Ни в одной из первых открыток Ленки о них ничего не говорится. Они определенно не работали вместе с ней в штабе.

Гартманы недоумевали. Магдушка и Нюси уехали «работать» в Аушвиц на несколько месяцев раньше старшей кузины. Неужели они действительно так заняты, что у них нет времени даже черкнуть пару строчек своей семье?

1 января 1943 г.

«Дорогая Ленка!

Я получила твои поздравительные открытки, огромное тебе спасибо! Мы положили много всего в ботинки Милана [аналог традиции с рождественским носком. – Прим. авт.]. На этот раз я снова пишу от лица всех нас. Ты уже наверняка получила нашу открытку из Рожкован. Девочкам [Магдушке и Нюси] хорошо бы взять с тебя пример. Помоги им с этим. Еще мы послали денег Магдушке. Всех любим и нежно обнимаем.

Мама»

На своей безопасной, уединенной ферме рядом с деревенькой Рожковани Гартманы, видимо, жили – до поры до времени – в состоянии полунаивности. Они не могли не знать об отправляющихся из Прешова эшелонах с семьями, но отдаленность сельской глубинки оградила их от жутких сцен, происходивших на глазах у горожан. Они наверняка слышали об облавах – ведь многие члены их собственной семьи вынужденно покинули Прешов и жили теперь с ними, помогая на ферме. Гартманы считались важными поставщиками продовольствия для словацкого народа и для армии, но на работу они по-прежнему могли нанимать только евреев. Помощь родственников пришлась очень кстати, а те взамен получали накрытый стол. Братья Гартман не скупились и посылали овечий сыр и прочие непортящиеся продукты из своих запасов Магдушке с Нюси и их подругам Элли и Корнелии Мандель, которых увезли вместе с ними в первом транспорте.

Все прекрасно знали, что из блока 25 можно выбраться только в виде трупа на носилках или в тележке, откуда твое тело закинут в грузовик, отправляющийся в сторону газовых камер и крематориев. Из узников свободный доступ туда имели только лагерный писарь и члены «трупной команды». Для контроля доступа им выдавали специальные нарукавные повязки.

Манци Швалбова вместе с другими врачами занималась тем, что заменяла в карточках номера больных девушек из блока 25, имевших шансы выздороветь, «номерами женщин, которые уже умерли в своих блоках, поскольку только номера и должны были совпадать». Элла (№ 1950) не вдается в подробности этих манипуляций, но, как писарь, она явно могла принадлежать к числу тех немногих женщин, кто мог ей помогать с подменой номеров. Элле сейчас 95 лет, ее организм уже очень слаб, но ясность мысли в ней порой просыпается. «Да, я спасла некоторых», – признает она, отвечая на этот вопрос. Одной из «некоторых» была Ирена Фейн (№ 1564).

Ирена отморозила пальцы ног, и из-за хромоты ее отправили в блок 25. Дабы меньше контактировать с заразными больными и умирающими, она стояла во дворе, стараясь придумать, как оттуда выбраться, и тут в блок со своим ежедневным рейдом пришла «трупная команда», включая Марги и Берту. Марги вспомнила Ирену по Гуменне и поняла, в какую беду та попала. Элла тоже узнала Ирену, поскольку – по словам Ирены – была у нее блоковой в Аушвице I. Между девушками с первого транспорта существовала особая связь. Они бы все равно не смогли спасти Ирену, будь та тяжело больна, однако Ирена была здорова. Просто слегка прихрамывала. Заносить номера вновь поступивших в журнал блока 25 входило в обязанности Эллы, а, значит, она могла их и не заносить.

У Эллы «имелась [лишняя] покойница, – рассказывает Ирена, – поэтому ее они внесли, а меня вытащили».

«Поколдовав» с регистрационными карточками, Элла заменила номер Ирены на номер мертвой девушки. Теперь предстояло Ирену вытащить. Когда они вывозили одно из мертвых тел, Ирена взялась за ручку каталки и пошла рядом.

«Никто из остальных, разумеется, не сказал ни слова», – вспоминает Берта. А эсэсовцы не заметили, что возле каталки на одну девушку больше.

Ирена помогла погрузить тело в кузов, но теперь ей предстояло решать новую задачу. Ей требовалось время на поправку, но так, чтобы не попасться на глаза эсэсовцам и чтобы о ней не доложили. Элла поместила ее в свой блок – тот, где должность секретаря занимала ее сестра Эди (№ 1949), в чьи обязанности входило пересчитывать жительниц блока и сообщать, сколько из них ушло на работу и сколько осталось. «Моя обязанность – подавать рапорт, но этим все и ограничивалось», – объясняет Эди. В Аушвице не бывало простых решений, но Эди, по крайней мере, могла хоть что-то сделать для девушек, если хотела. Теперь у Ирены было укромное место, чтобы спрятаться, пока она не сможет нормально ходить. Но тут возникла еще одна проблема. Мизинцы на ногах почернели от гангрены.

Чресплюсневая ампутация – операция несложная, но откуда Ирена узнала, что именно нужно делать? Может, ее проинструктировал кто-то из врачей? Маловероятно, поскольку она не пользовалась никакими хирургическими инструментами. После отбоя она под покровом ночи выскользнула из блока в поисках осколка стекла достаточных размеров, чтобы его можно было крепко держать. Найдя наконец такой осколок, она закусила зубами тряпку, чтобы не заорать от боли, и вырезала омертвевшие части пораженных гангреной пальцев. После этого обернула раны газетой[62].

Через пару недель, когда Ирена вышла наконец в «шлепанцах» на поверку перед работой, газету она снимать не стала. И ее почти сразу остановил эсэсовец Антон Таубе – известный своей жестокостью палач, чьей излюбленной забавой было заставить узника выполнять в грязи разные упражнения, а потом убить его, раздавив ногой череп.

– Номер 1564, что ты там прячешь?

– Пальцы зудели, и я их сильно расчесала, поэтому пришлось перевязать, – солгала Ирена.

– Не заживет к следующей селекции, отправишься в печь! – ответил он.

Через пару минут на «повязку» Ирены обратила внимание эсэсовка Дрешлер и тростью указала ей отправляться на газ.

Ирена показала ей свой номер в надежде, что принадлежность к первому транспорту ее спасет.

– Офицер Таубе сказал, что на газ я пойду в следующий раз, если не заживет. Но не сейчас!

Дрешлер недовольно скривила свои мерзкие губы, но позволила Ирене остаться в шеренге.

Одно стало понятно наверняка: Ирене срочно требовалось найти кого-то из сортировочной бригады, чтобы «организовать» обувь, которая защитит ее не только от погоды, но и от назойливых взглядов эсэсовцев. Так или иначе, но обувь она раздобыла. Даже малейшее проявление доброты к человеку могло изменить его жизнь, а то и не только его. Может, это тоже «башерт», в который верила Марги Беккер? Если так, то именно благодаря спасению Ирены выживет в итоге и Эдита.

Способность не утратить нравственные ориентиры перед лицом кошмара питала дух людей, у которых хватало на это стойкости. Бертой и другими подобными ей девушками двигал некий духовный императив, уверенность в том, что хорошая работа в лагере дарует им свыше возможность помогать, – когда представлялся случай, – другим узницам. Порой помощь могла выражаться в лишнем куске хлеба для девушки, которая обменяет его на заживляющую раны мазь, или для изголодавшихся мужчин за рулями крематорских грузовиков. Порой – в том, чтобы утешить или поддержать. А порой – чтобы пожертвовать частью себя.

Когда вокруг столько отчаявшихся женщин, всем помочь невозможно. Есть узкий круг людей, на которых ты сосредоточена, но иногда в твою орбиту может попасть и кто-то со стороны. Тогда твоя рука становится рукою Господа. Многие ли функционерки делали хоть что-то ради помощи случайным людям? Можно понадеяться, что в той или иной степени – все, но когда в помощи нуждаются тысячи, скромные поступки единиц теряются в такой массе.

Оставшись без сестры, Эдита барахталась в болоте отчаяния. Вопросы по поводу смерти Леи преследовали ее, затаскивали в трясину бессмысленности. Почему она до сих пор жива, а сестры больше нет? «Сестра смогла спасти меня, а я ее – не смогла. И потеряла ее. Я не могу это описать. Слишком много воспоминаний. Я была младше. Слабее. И тем не менее – здесь я, а не она». Это казалось нелепым, но в Аушвице нелепым было все.

Трудно вставать по утрам, трудно покорно стоять на поверке, трудно есть, трудно жить. Но умереть – проще простого. Смерть всегда находилась под боком – электрические провода, охранники, собаки, плетки, вши, газовые камеры. Если бы Эдита захотела, она могла просто выйти из шеренги, и ее бы пристрелили. Но жажды смерти у нее не было. «Понимаете, я любила сестру, безумно любила, я ходила к ней, сидела с ней, сколько могла. Но жалела ли я, что осталась жить? Нет. Я была рада, что выжила. Это так. Порой я слышу: „Что за дух был в тех, кто выжил?“ Я не знаю, где был Бог во время холокоста. Я вообще не верю, что Бог существует в виде личности. Но я верю в уцелевших».

Некий внутренний механизм срабатывал в ней и держал на плаву, но одной силы воли было мало. Ей требовался друг. Эльза Розенталь стала Эдитиной «сестрой по лагерштрассе» – так узники называли людей, ставших родными друг другу, как члены семьи, – ведь из тех, кто в Аушвице оставался сам по себе, не выживал никто.

Марги Беккер рассказывает историю одной своей кузины, чья сестра не прошла селекцию, а сама она выжила. Сестрам Беновицовым в свое время позволили умереть вместе, но позднее «садизм достиг такого уровня», что эсэсовцы зачастую специально разлучали членов семьи, одних отправляя на газ, а других оставляя в живых. Обе кузины Марги были здоровы, но по прихоти эсэсовцев младшую сестру отобрали на смерть «без всяких видимых причин, просто из жестокости». Младшая еще ждала по ту сторону ограды, когда ее загрузят в кузов и повезут к газовым камерам, а старшая уже бросилась к Марги.

– Давай будем сестрами! – взмолилась она.

Потерять сестру – это как остаться без руки, ноги или жизненно важного органа. Между узницей и ее сестрой – или сестрами – существовала не просто физическая взаимопомощь, но также глубокие духовные узы, связь душ. Сестры растут от одного корня, они – как цветки на одном стебле. В таком омуте зла, как Аушвиц, не имея духовного якоря, уцелеть невозможно.

Марги это понимала. Когда дальняя кузина попросила ее стать ей «сестрой по лагерштрассе», она сразу согласилась. То же самое сделала для Эдиты и Эльза. Какой смысл жить без Леи? А Эльза хотела, чтобы Эдита жила. Она побуждала Эдиту продолжать работу в «белых косынках». Спала под боком, ограждая от холодных сквозняков отчаяния. Вытирала слезы, которые текли по ее щекам. Заставляла есть. Стоять прямо на поверках. Напоминала Эдите, что если она сдастся, то они умрут вместе.

– Я без тебя не выживу, – говорила ей Эльза. Сострадание и постоянные слова поддержки приносили плоды. Где-то в глубине себя, в самой душе, Эдита нашла мужество жить. Но вскоре нашлась и другая причина.

Девушки в сортировочной бригаде теперь носили нечто среднее между передником и рабочим халатом. Каждое утро они проворно надевали эти передники с желтой звездой и номером узницы – как и на лагерной форме. Разбирая однажды одежду из транспорта с бельгийскими евреями, Эдита нащупала что-то твердое под подкладкой в подоле черного кашемирового пальто. Поначалу она решила не обращать внимания. Но потом подумала: «А вдруг это что-то ценное, вдруг это сможет пригодиться подполью?» Она разорвала шов и выдавила из-под подкладки тонкий футляр. Убедившись, что рядом нет эсэсовцев, она быстро приоткрыла крышку. В темноте складок пальто мерцали «огромные, уже ограненные алмазы». «Они наверняка стоили не один миллион». Даже одного того, что она просто на них смотрит, было достаточно, чтобы отправить ее на газ, но если бы удалось как-то передать их подпольщикам, она могла бы считать это местью за смерть Леи. Футляр прекрасно лег в карман передника, и никаких выпуклостей снаружи.

Это была суббота, последний рабочий день недели. К концу работы из-за ворохов одежды появилась Гелена, она теперь проводила там почти все время с Вуншем. «Ей больше не надо было работать», – рассказывает Эдита, но Гелене все равно полагалось стоять по стойке смирно на пересчете перед возвращением в Биркенау. И тут эсэсовцы приказали повесить передники на крючки и оставить их там до понедельника. Новое правило застало узниц врасплох – ведь у многих в карманах лежала добыча, которую они собирались обменять в лагере на хлеб и прочие необходимые вещи.

– Начиная с сегодняшнего дня все передники будут оставаться здесь! – объявил один из офицеров.

Эту меру ввели для борьбы с кражами и инфекцией.

Стараясь унять дрожь в руках, Эдита повесила передник на крючок, но изъять из него футляр она не могла. Придется подпольщикам подождать до понедельника. И она оставила алмазы на месте.

Когда на следующий день доставили обеденный суп, один из узников, несших котлы, прошептал Эдите:

– Эсэсовцы обыскали твой халат и нашли алмазы. Тебя наверняка допросят.

Эдита задрожала, словно листик на ветру. Что же теперь делать? Даже за кражу картофелины положено 25 плеток. А что будет за алмазы? Как она могла так сглупить? Впрочем, при всей своей юной наивности Эдита обладала доставшейся ей от матери смекалкой, практичным и логическим складом ума. Хорошо, что ее предупредили. Теперь оставалось сочинить правдоподобную историю.

Наступило неизбежное утро понедельника. По дороге на работу Эдита почувствовала, как ее левая нога стала немного волочиться, отяжелев от страха. У сортировочных бараков женщинам приказали построиться в очередь на допрос. Даже Гелене пришлось там стоять. Допрашивал их не Вунш, а его начальник, офицер СС Амброс. Объявляли номер, и его обладательница проходила в кабинет, где с ней беседовали за закрытыми дверями. Потом она выходила. Некоторые девушки после допроса отправлялись на работу. А некоторые – в противоположную сторону. Эдита была не единственной, у кого что-то лежало в кармане. Ей пришлось собрать в кулак все свое самообладание, чтобы коленки не стучали друг о друга. К концу допроса она осталась последней. Вот ей и выпал шанс воссоединиться с Леей.

– 1970-й!

Ей сделали знак проходить внутрь, и она, шагнув в кабинет, встала там по стойке смирно перед угрюмым эсэсовцем.

– В твоем фартуке нашли футляр. Почему ты его не сдала?

– Я не могла доверить его охранникам.

– Почему?

– Он довольно крупный, и я подумала – а вдруг там что-то важное? – Она выдержала паузу для пущего драматизма. – Еще я подумала, что если отдам лично вам, то, может, получу за это кусочек колбасы или еще что-нибудь, и приберегла его для вас.

– Если ты врешь, я отправлю тебя на газ.

Она безразлично кивнула.

– Ты заглядывала внутрь?

– Я говорю вам правду, – лгала ему в глаза Эдита, – я решила, что вам лучше самому посмотреть.

– Я увижу, если ты лжешь.

Она снова кивнула.

Он устремил на нее пронзительный взгляд. Потом оглядел с ног до головы. Ее миниатюрное сложение сыграло ей на руку. Как такая малютка может быть угрозой, даже если она – грязная жидовка?

– Я смотрю на нее и вижу, что она говорит правду, – заключил он. – Эта мелкая невиновна.

«Всех так удивило, что меня не отправили прямиком на газ! Но я никогда не забуду, как Амброс на меня смотрел. Беспримесная алчность. Он не хотел отдавать эти алмазы Германии, он хотел оставить их себе. Через неделю он взял отпуск, поехал домой и открыл там фабрику». А свой кусочек колбасы она так и не получила.

Работа на сортировке в «Канаде» приобрела такую популярность, что все принялись «организовывать» себе косынки, лишь бы туда попасть. Даже Линду, которая работала там с самого начала, порой оттесняли от стола, хотя «локти у нее были что надо». Миниатюрную Эдиту отпихивали с легкостью, а она чувствовала себя слишком подавленной, чтобы пытаться пролезть обратно к столу. Для сражений у нее не хватало энергии, и она вернулась на мороз – разгребать голыми руками дороги. Зимой было опасно. Обморожения случались сплошь и рядом, а тезис «для евреев нет никакой погоды» никто не отменял.

Лишь несколько девушек из первого транспорта продолжали работать на открытом воздухе. Кроме Эдиты и Эльзы, среди этих несчастных были Рена Корнрайх с сестрой Данкой, их подруга Дина Дрангер и Йоана Рознер. «У нас не было ни носков, ни пальто, вообще ничего, – рассказывает Йоана (№ 1188). – Если мы находили тряпку, то обматывались ею, чтобы хоть как-то согреться. В лагере жило по тысяче девушек на блок, и мы крали друг у друга одеяла. В человеческом языке нет слов, чтобы описать, как это было ужасно. Ноги оледенелые. Пальцы на ногах оледенелые. Голая голова. Мы работали под дождем, а потом ложились спать в мокром».

Чтобы не было тифа, форму узниц по воскресеньям собирали на обработку от вшей. Согласно процедуре, девушки полностью разоблачались и несли свои вещи кипятить в прачечную. Не имея никакой другой одежды, они после этого лежали в своих блоках под тоненькими одеяльцами, прижавшись друг к дружке и пытаясь согреться. Зимой форма сохла долго, а когда ее приносили, она обычно была каменной от мороза. В одно из таких январских воскресений Эдита проснулась от нестерпимой боли. Колено раздулось, как воздушный шарик. «Я не могла ступить на ногу».

Поскольку дело было в выходной, они еще могли успеть что-то предпринять, пока Эдиту не увидели эсэсовцы, и Эльза помчалась в госпиталь за Манци Швалбовой.

Манци глянула на колено и покачала головой.

– Ну что тебе, Эдита, сказать. Это туберкулез. – Туберкулез – смертный приговор даже при самых благоприятных обстоятельствах. – Ты очень и очень серьезно больна. Не знаю, можно ли это вылечить в наших условиях. Но слушай, селекция в госпитале была вчера. Сейчас там спокойно. Я забираю тебя на операцию. А там посмотрим, сколько я смогу тебя у нас держать.

В тиши воскресного дня Манци сделала пункцию, чтобы снизить давление на колено. Поскольку никаких обезболивающих средств не имелось, Эльза с медсестрой что есть сил держали Эдиту, не давая ей корчиться от боли, пока весь зловонный гной не вытек. После процедуры Манци наложила на рану горячий компресс, дабы она не затягивалась и продолжала очищаться. Эдита спала, как в сказке, а через подполье ей «организовали» кое-какую еду.

Она успела пролежать в постели всего три дня, когда посреди ночи ее разбудила Манци:

– Тебе надо уходить. Как можно быстрее. Они придут завтра и людей заберут.

– Но ведь я не смогу не хромать. Стоит ступить на ногу, как у меня звезды перед глазами.

– Сделай все, чтобы идти ровно. Хромать нельзя! – предупредила Манци. – Ты должна.

На выручку пришла Эльза. Она поддерживала Эдиту, когда они проходили через ворота мимо эсэсовцев, чьи натренированные глаза зорко выискивали больных и немощных, и Эдите как-то удалось простоять весь день, не привлекая к себе внимания. Возможно, «эту мелкую» защитило распоряжение Мандель о первых номерах, но, скорее всего, Эдита была слишком миниатюрной, и начальство ее попросту не заметило. Ей пришлось работать три дня, прежде чем доктор Швалбова вновь смогла взять ее к себе.

Это были настоящие качели выживания. Три-четыре дня отдыха, а потом – вновь бежать в блок накануне госпитальной селекции. В спасении пациентов важнейшую роль играли канцелярские работницы. Новости об очередной селекции попадали в госпиталь из эсэсовских кабинетов, где работали функционерки, участвовавшие в подпольной сети Сопротивления. Получив предупреждение, Манци и другие еврейские врачи «быстро прятали самых уязвимых пациентов или „маскировали“ их под рабочий персонал». Эдите и самой несколько раз пришлось притворяться тамошней рабочей.

У Манци Швалбовой в то время было забот – не продохнуть. И тиф, и туберкулез, а тут еще среди самых юных узниц вспыхнула эпидемия менингита. Как врач она находилась в чрезвычайно сложном положении: пыталась укрыть тех, кого могла спасти, но тех, кого она спасти не могла, Манци была вынуждена отдавать в лапы доктора Кремера и менее известного доктора Клауберга, который специализировался на опытах со стерилизацией.

Стерилизация евреек была частью программы «окончательного решения», и доктор Клауберг в декабре 1942 года приступил к экспериментам с разными быстрыми и дешевыми способами стерилизации молодых женщин. Его абсолютно не заботило здоровье или восстановление жертв, так что выживали из них лишь единицы.

Глава двадцать девятая

Дар Эвжена Гартмана в память о Ленке Герцке. Институт еврейского наследия, Нью-Йорк.

Почти одновременно, но в противоположных направлениях – навстречу друг другу – шли два письма. В одном из них Ленкина мать недоумевала, почему так редко приходит почта. Откуда ей было знать, что узница Аушвица, получающая почту, – явление само по себе редкое, мягко говоря.

8 марта 1943 г.

«Дорогая Ленка!

Мы пишем тебе каждые 10 дней и по почте, и через Еврейский совет. Ты пишешь, что получила только две открытки. Твою январскую открытку мы не получили, как и письмо от 15 февраля. Нам так хотелось бы что-нибудь тебе отправить! Мы часто говорим о тебе – и за едой, и при любом удобном случае… Еще мы послали тебе деньги, и Магдушке тоже. Родители Магдушки и Нюси расстраиваются, что их дочки не дают о себе знать. Хорошо бы они хотя бы в твоих письмах добавили пару строчек от себя… Если это разрешено, пожалуйста, всегда пиши, как там наши родные и знакомые. Мы все живы-здоровы. С нетерпением ждем твоих писем и нежно целуем.

И от меня поцелуи. Милан.

Целую. Дедушка.

И я тоже. Мама»

Ленка тоже волнуется о почте. Несмотря на все привилегии, которые давала ей работа на одного из высших чинов гестапо, письма она получала не всегда.

2 апреля 1943 г.

«Мои дорогие!

Мамочка, прежде всего, с днем рождения тебя, пусть и немного запоздало! Желаю всем здоровья и счастья и чтобы мы следующий день рождения праздновали вместе. Боюсь, на этот раз от меня не будет обычного подарка, но надеюсь, что вы меня простите. Я получила Лиллину открытку от 9 марта. С тех пор я жду новых писем, но, увы, никак не дождусь. Почему вы не пишете чаще? Еще мне можно послать немного колбаски и сыра. А так – у меня ничего нового. Работаю там же и, слава богу, пока здорова. Люблю вас всех и обнимаю.

Ленка»

Первая годовщина первого дня прибытия узниц в попрадские казармы совпала с днем рождения офицера СС Франца Вунша. Ему исполнялся 21 год. Ровно год назад девушки рыдали в голос, когда их, точно стадо, угоняли, оторвав от родителей и близких. А сейчас они уже едва замечали, как приезжал очередной транспорт. Сегодняшний привез из Греции 2800 мужчин, женщин и детей, из которых 2191 отправились на газ. 192 женщины, зарегистрированные в тот день в лагере, получили номера от 38721 до 38912, а номера у 417 мужчин начинались со 109371. Во время сортировки багажа греков Рита – капо у «белых косынок» – вновь объявила, что требуются артистки. Забавные обезьянки. Невольницы труда и зрелищ.

Никто не посмел отказаться.

Из отобранных узниц-певиц лишь одна пела искренне: исполняя имениннику традиционную песню, она вдохновенно и задорно выводила: «Как славно, что ты появился на свет, нам так бы тебя не хватало! Как славно, что мы сейчас вместе! Поздравляем!»[63]

Неужели Гелена, распевая у всех на виду посвящение Францу Вуншу, не чувствовала в этих словах скрытый смысл? Неужели ее и впрямь так радовало, что они сейчас вместе и что он появился на свет? Неужели не могла представить себе жизни без него? Понятие «стокгольмский синдром» тогда еще не появилось, но сам феномен определенно существовал. Справедливости ради – Гелена действительно влюбилась в юного эсэсовца, и он тоже ее полюбил. Ее фотографию, которую он сам сделал, Вунш будет носить в бумажнике до самого последнего дня. И все же – бесспорно – их отношения определялись властью – его властью. У нее тут выбора не было. Если она, конечно, хотела выжить.

Само собой, безумная страсть Вунша к Гелене наделяла ее более высоким статусом, чем у остальных, и давала ей власть над ними. «Стоило мне лишь сказать, как он [Франц] спас бы меня, все женщины злились. Но у них были на то причины. Одно мое слово, и четверть из них исчезла бы[64]. Но я ничего подобного не делала». Обладать такой властью, а тем более признавать этот факт – дело весьма необычное, но Гелена тут же подчеркивает, что никакой физической близости у них с Вуншем ни разу не было. В более ранних интервью она утверждала, что они попросту иногда обменивались мимоходом парой слов. Но через несколько лет созналась, что «в конце концов по-настоящему его полюбила».

В ответ на вопрос, видела ли она когда-нибудь Гелену на работе, Эдита смеется. «Я нечасто ее видела. Да и его тоже. Они проводили время где-то на верхних полках над грудами одежды. Она была зациклена на себе и на своей любви к этому парню».

Те, кто критиковал Гелену, считали, что она «осталась жива» лишь благодаря Вуншу. Но он далеко не всегда был рядом, не всегда мог ее защитить. «Меня могли убить 20000 раз в других местах», – говорит она. И если бы новость об их романе дошла до его начальства, Вунша бы сурово наказали. А она бы, само собой, лишилась жизни. Тем не менее, среди узниц их отношения не были трепетно хранимой тайной. Многие из выживших упоминают в своих интервью о Вунше и Гелене. «Нас всех это возмущало», – говорит Этта Циммершпиц (№ 1756).

По прошествии года – объясняет Эдита, – их организм приспособился. «Ничего не улучшилось, но наши тела стали привыкать к определенным условиям – погодным условиям, условиям жизни. Когда нас только привезли, мы не знали ничего, но теперь мы научились выживать». Голод сказывался на остроте ума и физической силе, но как только организм адаптируется к нехватке пищи, он сам находит способы себя поддерживать – по крайней мере, на какое-то время.

Женщин в лагере насчитывалось 15000 с небольшим, в то время как номера при регистрации новых узниц уже приближались к 40-тысячной отметке. За один год из зарегистрированных в лагере женщин и девушек более 24000 погибли, и большинство из них – еврейки. Из 15000, зарегистрированных на тот момент, 10000 были сочтены «непривычными к труду», а 2369 – «недееспособными», то есть подлежали помещению в госпиталь или в блок 25. В то время стали наконец вести статистику женских смертей на конец каждого месяца, и сегодня из пепла их истории вырисовывается более четкая картина. Цифры за март 1943 года – катастрофические: 3991 женщина умерла в лагере и 1802 – в газовых камерах. То есть 1589 женщин погибли от болезней, голода, медицинских экспериментов и насилия.

Эпидемия тифа продолжала бушевать, комендант Гесс распорядился тщательно дезинфицировать весь транспорт, на котором узников вывозили из лагеря. Одежда вывезенных также подлежала дезинфекции. Читая между строк приказа, мы понимаем, что речь идет о грузовиках, доставлявших узников в газовые камеры. Откуда еще взяться одежде, требующей дезинфекции, если она не была надета на человека?

Поляки, что водили грузовики и помогали девушкам из «трупной команды», тоже нуждались хоть в какой-то дополнительной еде, и девушки, когда появлялась такая возможность, от всей души с ними делились. От водителей они получали информацию извне, и, когда зима пошла на убыль, те сообщили им – включая Берту, – что до Песаха осталась всего пара недель.

По понятным причинам не все узницы могли поддерживать в себе веру. «Кому там была нужна религия? – спрашивает Эди (№ 1949). – Нам она не полагалась. Нам вообще ничего не полагалось. Кого там могло это волновать?»

Волновало, как минимум, Берту. Они с подругами решили рискнуть и отметить седер, оповестив об этом других обитательниц блока 27, чтобы те начали «организовывать» еду. Одна из девушек стащила в «Канаде» изюм, а другая с помощью кухонных работниц «организовала» лимон и немного сахара. Теперь они располагали всеми необходимыми ингредиентами для изюмного вина[65] – кроме воды.

Доступ к питьевой воде имелся у девушек из «трупной команды», но им некуда было ее налить. Скорее всего, они взяли ту самую емкость у Марги. Посреди ночи виноделки поставили эту емкость на дровяную печь в центре блока и стали ждать. Когда смотришь на воду, она никогда не закипает, а если от этого зависит твоя жизнь, то процесс и вовсе становится бесконечным.

В настороженной лагерной тишине слышались то выстрелы, то беспокойный стон спящего, то чей-то предсмертный хрип, то крысиная суета. Но в блоке 27 той ночью в темноте опустилось таинство. Это была Божья работа. Она наполняла их жизнь смыслом. Играла ту же роль, что Сопротивление – для духа.

Когда вода наконец закипела, они положили в нее изюм, лимон, сахар и накрыли емкость косынкой, чтобы туда ничего не падало. Потом поставили ее повыше в углу одной из коек, куда не доберутся крысы, и оставили вино бродить, а сами легли спать.

Каждые 24 часа кто-нибудь из девушек помешивал вино своей ложкой. Уже на второй день сверху появились первые пузырьки, а к третьему дню изюминки поднялись, стали двигаться вверх-вниз у поверхности и терять цвет. А жидкость, наоборот, окрасилась в светло-янтарный. Получилось! После недели брожения вино сделалось темно-коричневым – не самый аппетитный цвет, но зато – вино. Девушки процедили его через чистую тряпку в свои миски, а затем слили назад в емкость, накрыли ее и поставили обратно на койку, чтобы вино спокойно стояло там до Песаха.

У доктора Клауберга на Песах были свои планы. Для своих опытов по стерилизации он отобрал Пегги и «еще четыре или пять девушек из Польши, тоже старожилок». «Нас нарядили в красивые платья в полоску, длинные кардиганы, милые косынки. У меня на голове уже чуть-чуть отросли волосы». Утром они ждали у дверей, когда их заметила Эрна, одна из словацких врачей, работавших с Манци Швалбовой.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Пегги.

Эрна отправилась прямо к Клаубергу в кабинет.

– Зачем проводить эксперименты на девушках, которые в Аушвице уже год? – обратилась она к нему. – Там уже не с чем экспериментировать. У них давно нет месячных. Ничего нет. Лучше возьмите новеньких из последних транспортов.

Через десять минут она вышла из его кабинета.

– Девочки, возвращайтесь в свой блок. Сегодня будете работать.

Изящно сложенной красавице Марте Ф. (№ 1796) из Прешова такой удачи не выпало. 1 апреля 1943 года комендант Гесс передал блок 10 основного лагеря в распоряжение бригадного генерала СС, профессора Карла Клауберга для экспериментов по стерилизации.

В этом году седер был не таким, как в прошлом, когда Берта по вдохновению читала подругам молитвы. И это касалось всей Европы: евреи в лагерях, в гетто, в укрытиях и евреи, пока остававшиеся на свободе, если ее можно было так назвать, – все они втайне отмечали седер. Эта древняя традиция связывала Берту и ее подруг с большим миром – миром невидимым, духовным. В Аушвице они были не одиноки. Они молились вместе с тысячами своих соплеменников, многие из которых сейчас были в такой же беде, как девушки с первого транспорта год назад, а некоторые – и того хуже. Они все равно молились. «Ты рискуешь своей жизнью ради того, чтобы совершить нечто подобное, – объясняет Берта, – но оно того стоит». Если их наказывают за то, что они евреи, то и вести себя следует так, как подобает евреям.

Когда стал опускаться вечер и тени на земле вытянулись, обитательницы блока 27 расселись на койках. Одна из женщин была учительницей иврита, и, взяв на себя роль рабби, она давала наставления, объясняла смысл ритуалов, напоминала о молитвах. Изюмное вино разливали по красным мискам и передавали дальше через головы сидящих. Одна из девушек «организовала» картошку. Мацы у них не было, но зато – настоящая картошка! Ритуал питал их души и наполнял Богом их полную бедствий жизнь. Если Бог смог вывести их предков из рабства, как же Он оставил их в Аушвице? «В темноте мы молились о свободе».

Глава тридцатая

Фото открытки из интервью с Эвженом Гартманом, 1996 г. Фонд Шоа – Институт визуальной истории и образования; sfi.usc.edu.

6 мая 1943 г.

«Дорогая Ленка!

Сегодня получили твою открытку. Мы теперь будем писать тебе каждую неделю по очереди – и верь мне, мы делаем это с искренней любовью. Я соберу тебе посылку, но, увы, сейчас все так трудно и неопределенно. Хочу выслать тебе одежду и чулки. У нас все в порядке. Единственное, что омрачает нашу жизнь, – тревога за тебя. А в остальном все хорошо. Мы получили кое-что от Нюси [неразборчиво], но от Магдушки так ничего и не слышно! Еще мы читали открытки от сестер Варман [их тоже везли в первом транспорте из Прешова. – Прим. авт.], с их родителями мы сейчас часто видимся. Передай, пожалуйста, им от нас сердечные пожелания.

ЦЕЛУЕМ ТЕБЯ!

Пипапио [Дедушка], Лилли, Милан»

Почти в то же время по почте шло письмо от Ленки к ее брату Симону, которое позволяет нам больше узнать о ее жизни на функционерской должности[66]. Она сообщает ему, что почту узникам доставляют по пятницам, и извиняется за то, что «не смогла написать в декабре», поскольку «пару недель проболела». То есть после болезни ей позволили вернуться на работу, – этот факт многое говорит об уровне ее должности. «Здесь есть девушки из Прешова, и нам порой выпадает возможность пообщаться в свободное время, – пишет она. – Новые подруги у меня тоже появились». Понятно, почему семьи так недоумевали. Если она встречается с разными девушками из города, то где же ее младшие кузины? Правда, это ее первая открытка, куда она включила и зашифрованное сообщение: «Нюси и Золя – с нашей кузиной Женкой».

Мама и Лилли ответили незамедлительно. «Мать Магдушки [Ирма] очень больна, Бела измучился без Магдушки и жалуется, что ты ничего о ней не пишешь. Еще мать Нюси спрашивает … Кто такая Женка?»

Узники порой были так осторожны со своими закодированными сообщениями, что их было не расшифровать. Но мы можем предположить, что к маю 1943 года жизнерадостная Нюси Гартман уже погибла. Полученную от нее открытку отправили после смерти: это была одна из тех открыток, которые датировали будущим числом. Когда и при каких обстоятельствах умерла Ольга Гартман (Нюси), нам неизвестно. Судьба Магдушки тоже остается тайной.

«Дрешлер – уродина». Так говорили все. Огромные зубы торчали, даже когда она старалась плотно сжать губы. Из-за любви Дрешлер к избиениям и прочим издевательствам узницы боялись ее и ненавидели. Гневный окрик с твоим номером из ее уст был не желаннее смертного приговора. Эдита с Эльзой как-то услышали такой окрик. От одного звука ее вопля у Эдиты словно в шею колючки вонзились. Что на этот раз?

– 1970! Почему здесь?

Номер будто повис в горячем выдохе самой уродливой эсэсовки на свете. Эльза в ужасе смотрела на Эдиту. Ответить надзирательнице или броситься наутек? А куда тут убежишь, особенно с Эдитиной хромотой? Медленно, не отрывая взгляд от земли, Эдита повернулась.

Дрешлер тыкала в них пальцем и чуть не била блоковую своей тростью.

– Почему у тебя эти заключенные до сих пор выходят на работу? – Она направила палец на миниатюрную фигурку Эдиты и на Эльзино до смерти перепуганное лицо. – Они здесь давно. И заслужили работу полегче, а не вкалывать тут под дождем и снегом! Дай им хорошую работу!

Блоковая Гиззи – она тоже была с первого транспорта, но не могла назваться добрым или справедливым человеком – посмотрела на девушек с презрением.

– Быстрее! – рявкнула Дрешлер блоковой в лицо.

– Ты! 1970! Будешь штубендинсткой![67] – приказала Гиззи.

Эдита стояла в нерешительности. Эльза замерла.

– Ты тоже! – махнула Гиззи Эльзе. – Марш в блок!

Забыв про пересчет, Эдита с Эльзой сломя голову бросились к блоку, пока Дрешлер не передумала.

Если не считать краткой передышки в «белых косынках», Эдита проработала под открытым небом полтора года. Лишь очень немногим это оказалось под силу, не говоря уже о тех, кто прибыл сюда на первом транспорте. Эдита не верила своей удаче. В их жизни вдруг хоть что-то изменилось к лучшему. Им не придется теперь работать под ежесекундным надзором СС и постоянно быть под прицелом эсэсовской плетки. Хотя, конечно, абсолютной безопасности у них и тут не было: не пройдет и пары недель, как Эдита от дрешлерского кулака улетит к ограде и приземлится всего в считаных сантиметрах от проводов под напряжением.

Получив места штубендинсток, Эдита с Эльзой «ощутили себя, словно в новой эре». Они вставали теперь раньше всех, чтобы успеть встретить грузовик и принять баки с чаем. Перед поверкой они разливали чай для уходящих на работу узниц, потом прибирали в блоке: приводили в порядок койки, вычищали золу из печки, подметали грязный пол, а вечером раздавали хлеб вернувшимся девушкам.

В первый такой вечер одна из новых коллег Эдиты и Эльзы позвала их в комнату блоковой и протянула несколько дополнительных кусочков хлеба. Им показали трюк – как нарезать хлеб на четвертинки, чтобы середина оставалась нетронутой и ее можно было бы потом разделить между внутриблоковыми работницами. Эдита слишком долго проработала снаружи, чтобы не думать о тех, кто вынужден заниматься тяжким трудом. Почему девушки, которые днем тратят гораздо меньше сил, должны получать больше хлеба?

– Не хочу! – резко выпалила она. – Это краденый хлеб. Может, какая-нибудь узница в эту секунду лежит при смерти от голода. Такой хлеб не для меня. – Она посмотрела на девушку, на чьих костях мяса оставалось больше, чем у других в комнате. – И не для тебя.

– Что?! Думаешь, ты не возьмешь этот кусочек, и это все прекратится? – возмутилась девушка. – Ты не сможешь ни на что тут повлиять!

– Это на твоей совести, – зашипела в ответ Эдита. – Ты делай, что хочешь, но и мы тоже будем поступать, как захотим.

Эльза кивнула в знак солидарности:

– Мы не хотим этот хлеб.

Они ограничились положенными им кусочками, отвернувшись от алчности менее совестливых. Отказ от добавки хлеба не всем дался бы легко, но для Эдиты и Эльзы это был акт духовного сопротивления. А для нас – еще один пример того, как юные женщины изо всех сил старались сохранить верность своим нравственным ценностям и поступать по-человечески перед лицом всеобщего обесчеловечивания.

В воскресенье мужчины принесли баки с супом на обед, и Эдита с Эльзой впервые участвовали в его раздаче. Впервые оказались в ситуации, когда их положение позволяло как-то помочь окружающим. Прежде чем налить суп в очередную красную миску, Эдита и Эльза перемешивали его, поднимая черпаками гущу со дна, и узницам не понадобилось много времени, чтобы это заметить. По очередям пополз шепот: «Эльза и Эдита перемешивают суп. Вставайте к ним». Девушки переходили в их очередь и благодарили за то, что всем одинаково достаются овощи с кусочками мяса. Голод делает людей жадными. И он заставляет помнить каждую обиду. Оставшиеся в живых не забыли тех, кто крал у них еду, и каждый лишний кусок они тоже помнят очень хорошо.

Должность штубендинстки поначалу, может, и казалась облегчением, но от кошмаров в лагере никуда не денешься. Однажды Эдита, выполнив какое-то поручение, вернулась в блок и застала там истерически рыдающую Эльзу. Какое-то время назад одна из прибывших в лагерь женщин прошла регистрацию, хотя она была беременна. Такое порой случалось. Живот у женщины не сильно торчал, и его никто не заметил; позднее его скрыла тюремная одежда, а таких селекций, где все стало бы ясно, пока не проводили. Когда у нее начались схватки, Эльза бросилась за Манци Швалбовой. Принимать роды в лагере было опасно. Плач новорожденного мог привлечь внимание эсэсовцев или стукачей. Все причастные отправятся на газ. Таков был ужас жизни в лагере смерти – жизнь здесь не разрешалась. А тем более новая жизнь. Существовал единственный способ спасти мать – избавиться от ребенка.

Грузовики, которые в два часа дня собирают трупы у блоков, еще не приехали. На долю Эльзы выпала задача спрятать младенца под этими трупами – ведь если его найдут эсэсовцы, то проведут осмотр всех женщин в лагере. Когда она его там оставляла, он плакал.

Вся взбудораженная, в истерике, с глазами, воспаленными от потоков слез, Эльза поведала Эдите о случившемся. Обнявшись, они рыдали вместе. Мать лежала на средней полке – неспособная пошевелиться, отрешенная от мира без своего малыша. По ее грудям стекали капли молока, которое так никто и не попробовал.

При рассказе о том происшествии глаза Эдиты краснеют и наполняются слезами. «И как только я смогла это пережить?» – резко спрашивает она, всхлипывая от нахлынувших переживаний.

Наверное, так же, как смогли остальные.

Верная своему слову, что не останется здесь, Фрида Циммершпиц (№ 1548) – с самого первого дня, когда ее с сестрами привезли в лагерь, – обдумывала план побега. Позднее в Аушвиц доставили их младшую сестру Маргит вместе с четырьмя кузинами. «Мы были в лагере одной большой семьей, и нам не хотелось, чтобы кто-то из нас в чем-то нуждался. Поэтому некоторые из семьи [как минимум капо-еврейка Франциска Мангель-Так. – Прим. авт.] устроились в разные места, чтобы защитить остальных, – говорит Этта Циммершпиц (№ 1756). – Это сложно объяснить…» Но несложно понять. Родственники помогали друг другу, и Франциска Мангель-Так позаботилась о том, чтобы сестры, не получившие функционерских должностей, работали в «Канаде».

Этта, ее сестра Фанни (№ 1755) и их кузина Марта (№ 1741) жили в одном блоке с другими своими кузинами. Казалось бы, это должно было играть на руку всей семье, но четыре сестры создали своего рода закрытый кружок, куда доступ посторонним – включая кузин – был заказан. Староста Фрида правила всем блоком так, словно это – семейная вотчина Циммершпицев. Вели они и кое-какие дела на стороне. «Сестры стали очень популярны», – рассказывает их кузина Франциска Мангель-Так. Популярны, возможно, среди эсэсовцев, но не среди узниц. Фриду считали эсэсовской шпионкой.

«Они были отнюдь не милыми», – говорит Ружена Грябер Кнежа (№ 1649). Одна из сестер однажды заорала на Ружену, топнув ногой: «Ты еще не померла? До сих пор здесь? Я думала, ты уже сто лет как покойница».

По словам Этты Циммершпиц, сестры никогда ни с кем не делились хлебом, который присваивали. Они олицетворяли худшую разновидность лагерных функционерок: кичились своей должностью перед менее удачливыми и заправляли черным рынком через сортировочную бригаду, меняя хлеб на золото, бриллианты и украшения.

Эсэсовцам «нравилось, что [Фрида] на них шпионит», – пытается объяснить Франциска Мангель-Так в своем восьмичасовом интервью для Фонда Шоа. Но ведь «она шпионила против них». История, которую рассказывает Франциска, мудреная и путаная. Она излагает ее так, будто мы должны хорошо знать всех, о ком она говорит, и поэтому сложно следить за разными нитями и участниками повествования. Но при сопоставлении интервью с рассказами ее кузин и других выживших перед нами начинает вырисовываться более четкая картина деятельности Фриды и ее сестер. И в центре этой картины – алчность. Эсэсовцы хотели тайком получать «контрабандные» вещи с «Канады», чтобы пересылать их домой, и сестры собирали ценности, которые приносили им девушки из сортировочных бригад в обмен на еду, а сами потом меняли добычу узниц на привилегии со стороны эсэсовцев.

Девушки в «Канаде», рискуя жизнями, тайком проносили ценности в карманах и обуви, а потом бежали в блок к Циммершпицам, где обменивали все это на еду и медикаменты. «То, что они делали, – отвратительно, – говорит Ружена Грябер Кнежа. – Продавать хлеб голодающим девушкам». Но золото несъедобно, а, значит, по меркам Аушвица, дешевле хлеба.

В конце концов кто-то из высоких чинов СС вычислил, что одна из сестер работает на подполье. «Там была одна немка из Равенсбрюка, бывшая мадам в борделе, и Маргит… что-то ей сболтнула», – рассказывает Франциска Мангель-Так. Видимо, именно мадам и донесла эсэсовцам. «Там такие большие дела творились!»

Размах этих «дел» не могли себе вообразить ни мадам, ни даже эсэсовцы. Сестры не только помогали подполью, но и готовили собственный побег. Фрида – та самая, которую считали стукачкой, – однажды кивком пригласила младших кузин Марту, Этту и Фанни зайти в комнату к сестрам. Те усадили кузин и дали им наставления – заботиться друг о друге и беречь себя. Это был редкий момент откровенности. Этта и Фанни были признательны за то, что старшие кузины – обычно относившиеся к ним с презрением, вплоть до грубости, – наконец-то признали их своими. Тем вечером на работе Этта с сестрой и Марта чувствовали бóльшую уверенность в том, что они смогут пережить лагерные лишения.

Наутро Фрида, Ружена, Мальвина и Маргит исчезли. Проснувшиеся девушки недоуменно осматривались по сторонам. Куда делись их кузины? Они гуськом пошли за чаем, а потом встали на поверку, но все вокруг было как-то не так. Эсэсовцы с топотом носились туда-сюда и на всех орали. Один из эсэсовцев направил палец на Этту и Фанни.

– 1755 и 1756! Выйти из строя!

Их приказали немедленно доставить в Аушвиц I.

«Мы подумали, кто-то из родных приехал нас забрать», – вспоминает Этта.

В сопровождении капо девушки направились к лагерным воротам, как тут к ним подлетела другая капо, их кузина Франциска Мангель-Так.

– Не сознавайтесь, что вы – родственницы наших кузин, – предупредила она их по-словацки. – Они ищут всех с фамилией Циммершпиц.

– Почему? Что случилось? – спросила Фанни.

– Просто молчите, – сказала Франциска. – Не говорите ни слова! – И ушла.

Ее приказ проник глубоко в душу Этты. По дороге из Биркенау в Аушвиц сестры извелись от волнения. «Не сознавайтесь, что вы им родственницы» – что Франциска имела в виду? Не проронив в пути ни звука, Этта и Фанни дошли до Аушвица, где их тут же отправили на допрос в гестаповский блок 11, «Блок смерти». Там обычно содержали политзаключенных и русских пленных, но сейчас туда попали четыре молодые женщины. Этту и Фанни от расстрельной стенки отделяло лишь предупреждение Франциски. Из недр тюрьмы доносились вопли, там кого-то пытали. Судя по всему, женщину.

Одетый в черную форму с отполированными медными пуговицами эсэсовец оценивающе изучил девушек и спросил, знакомы ли они с сестрами Циммершпиц?

Этта открыла было рот, но слова застряли в горле. Она лишилась дара речи.

– Мы живем с ними в блоке 18, – ответила Фанни.

– И?

– И ничего. Одна из них – блоковая, остальные – штубные. Они ужасно ко всем относятся.

– Вы с ними в родстве?

– Нет.

– Ну как же не родственники? – настаивал он, указывая на Этту. – Она же вылитая Роза.

Отвечать на все вопросы должна была Фанни. Этта – словно язык проглотила.

– Мы, может, и однофамилицы, но родственных связей между нами нет! – произнесла Фанни. – В Аушвице-Биркенау полно Циммершпицев!

Да взять хотя бы всех Фридманов в лагере.

– Мы не получали от них никаких привилегий, даже добавку хлеба ни разу не дали, – продолжала доказывать Фанни. – Спросите любого. Они с нами обращаются хуже некуда.

Этта согласно кивала. Все, мол, так и есть. Ни единого лишнего кусочка.

Очевидно, эсэсовец хорошо знал об их репутации, и слова Фанни выглядели правдиво. Со всей очевидностью, им с Эттой ничего не известно. Обеих сестер отпустили назад в Биркенау. Никогда еще земной ад не был столь желанным.

Как схватили, разоблачили сестер Циммершпиц? Этот вопрос остается загадкой.

Ружена Грябер Кнежа говорит, что об их планах прознала одна полька, которая донесла эсэсовцам в надежде на смягчение условий. Франциска винит во всем мадам из борделя.

Этта через много лет после войны познакомилась в Израиле с поляком, который рассказал, что был «контактом» сестер на воле и пытался им помочь бежать. Эта стратегия была вполне оправданной, поскольку эсэсовцы славились тем, что принимали услуги, а потом оставляли узников ни с чем. Старая история: чтобы купить свободу, ты должен заплатить эсэсовцу или кому-то на воле. Но дело в том, что если эсэсовец сорвет побег или поймает узника при попытке, ему за это полагается недельный отпуск или даже повышение по службе.

Так или иначе, никто из девушек не догадывался, что жестокость сестер была маской, уловкой для защиты родных и знакомых на случай, если их поймают. Прояви они к кому-нибудь доброту, эта узница после их побега окажется в опасности и подвергнется допросам. Поэтому своим грубым и подлым поведением они защищали других, включая своих кузин. А «богатство», которое сколачивали сестры Циммершпиц, все шло в подполье. Их «алчность» работала на свободу.

Нам неизвестно, почему ни в одном документе ни слова нет о том, как они пытались бежать, как их схватили и казнили. Единственное, чем мы располагаем, – это интервью с родственницами и с другими заключенными. Может, эсэсовцы постыдились признать, что их в итоге обвели вокруг пальца четыре юные еврейки? Сбежать из Аушвица-Биркенау удалось лишь единицам. А из евреек – практически никто и не пытался.

В «Хронике Освенцима» обстоятельно зафиксированы попытки побега среди мужчин – их номера, имена, – но нет ни единого упоминания о попытке сестер Циммершпиц и об их казни. В документах Яд Вашем они тоже не фигурируют, если не считать списка перевода из Биркенау в Новый Берлин. Ничего нет и в аушвицких книгах регистрации смертей. Имена сестер Циммершпиц оказались вычеркнуты из исторических документов.

В надежде что какая-нибудь из сестер сломается и выдаст остальных, их пытали так, чтобы каждая слышала, как обходятся с ее подельницами. «Их резали на куски, – рассказывает Франциска. – Это был кошмар». Офицер Таубе, по всей видимости, избил Фриду и выволок ее продемонстрировать стоящим на поверке в качестве примера. Но сестры Циммершпиц оказались крепкими орешками. Эсэсовцам ничего не удалось их них выбить. Даже «стукачка» Фрида не проронила ни слова. Ее казнили последней из сестер.

Глава тридцать первая

Фото из архивов Яд Вашем.

16 сентября 1943 года

Открытка от Лилли, как всегда, жизнерадостна и полна мелких новостей, которые сейчас приводить уже бессмысленно. Кто с кем поженился, у кого какие проблемы со здоровьем, разные сплетни. Но из нее мы видим, что жизнь еврейской общины на востоке Словакии шла своим чередом, несмотря на трагическую судьбу многих друзей и родных. Ферма Гартманов держалась, но на ней – «совсем некому помогать», как писала Ленкина мать. Почта ходила с перебоями. Ленкины письма от 15 июля и 15 августа пришли почти одновременно. Да и сами письма теперь цензурировались почти всегда. Целые фрагменты открытки и в середине, и по бокам могли оказаться попросту вырезанными, что затрудняло понимание написанного. Но наивную фразу «Вся наша надежда – на твое возвращение» зачастую пропускали.

Доктору Манци Швалбовой жизнью обязаны многие девушки. Но заключенным помогали и другие еврейские врачи и медсестры. Польская узница Сара Блайх (№ 1966) работала в «красных косынках» – работа относительно нетяжелая, хотя «разбирать лохмотья с узников… было довольно противно, вся одежда – в грязи и крови». Как и Ида Эйгерман, Сара заразилась тифом. Правда, в 1943 году узниц уже лечили не так, как в 1942. Саре позволили остаться на больничной койке, и она пролежала там почти три недели, когда прибывший в конце мая новый доктор, «дьявол собственной персоной», пошел по палатам отбирать женщин на газ.

Одна женщина-врач сгребла Сару с койки и спрятала в бочку, прикрыв сверху одеялом. «Так она сохранила мне жизнь». Сара была в числе первых, кто избежал когтей доктора Йозефа Менгеле. Если бы не сильные и мужественные врачи, спасавшие девушек от прочесывавших госпиталь серийных убийц, из узниц вообще мало бы кто уцелел.

«При взгляде на красавца Менгеле вы бы ни за что не поверили, что он занимается такими жуткими вещами, – рассказывает Этта Циммершпиц (№ 1956). – Там был один молоденький мальчишка, так он заставил его заниматься сексом, а сам стоял и наблюдал». Все, как могли, старались не попадаться на глаза Менгеле, этому современному Франкенштейну, который находил удовольствие в истязании людей и в опытах на мужчинах, женщинах, близнецах. Но некоторым функционеркам – как, например, Элле (№ 1950) и ее сестре Эди (№ 1949) – приходилось работать лично с ним, причем на постоянной основе.

Секретарские навыки и красивый почерк Эллы сразу же привлекли внимание Менгеле, и он «повысил» ее до писаря в «сауне» – так называли место где начиная с 1943 года вновь прибывших раздевали донага, обыскивали, дезинфицировали и нумеровали татуировками. В ее задачи входило записывать номера и имена новых узниц. На должности писаря при докторе Менгеле Элла изо дня в день видела своими глазами неумолимые свидетельства того, сколь эфемерна жизнь любой женщины в Аушвице; в ее аккуратных, каллиграфических списках документировались номера женщин, отобранных на смерть или на опыты. В конце концов ее еще раз повысили – до татуировщицы. Элла выполняла свои татуировки «очень маленькими, четкими» цифрами и старалась наносить их только на внутреннюю сторону предплечья.

Элла никогда не обсуждает то, как ей удавалось справляться со стрессом, в котором она постоянно жила, работая на Менгеле. Даже ее сестра Эди, излишней молчаливостью не страдающая, начинает запинаться, стоит ей вспомнить о Менгеле. «Всех трясло, когда он входил [в кабинет]. Мне даже не описать. Смотришь на него, и сразу видишь эту его внутреннюю злобу. Эту темную… темную пустоту. Ужас!»

В то время, когда Менгеле приехал в лагерь, Рия Ганс (№ 1980) работала в госпитале. Он с руганью заставлял ее вводить иголки в скелетоподобных «мусульманок», делая им смертельные инъекции фенола. Эдита рассказывает, что Рию поймали, когда она пыталась спасти жизнь одной женщине. «В наказание ее на шесть месяцев поместили в „стоячую камеру “ в блоке 11».

Много лет спустя, когда выжившие узники оформляли заявления на компенсацию от германского правительства, один из них, пожелав остаться анонимным, написал, как Хорст Шуман и Йозеф Менгеле ставили на нем свои опыты. «Они вводили в меня разные вирусы, чтобы посмотреть на реакцию организма, – брали анализы крови и наблюдали за моими мучениями. Малярия от их укола меня не взяла, но мне пришлось перенести брюшной тиф и другие заболевания, названий которых я не знаю. Все эти шесть месяцев прошли для меня, как в тумане, ведь я постоянно находился в тяжелейшем состоянии».

В 1943 году те девушки из первого транспорта, которые до сих пор продолжали работать под открытым небом, тоже постепенно смогли устроиться получше. В состав особой прачечной бригады вошли Ружена Грябер Кнежа, Рена Корнрайх с сестрой Данкой и Дина Дрангер – их перевели в подвал под штабом СС, где они поселились вместе с Ленкой Герцкой и другими девушками из канцелярии. Живя отдельно от основной массы заключенных, девушки из прачечной и швейной бригад были ограждены от опасных эпидемий, бушевавших в лагере. На горизонте их безрадостной жизни появилась полоска надежды. Перевод в одну из этих бригад – нечто вроде повышения, которое, казалось бы, должно пробуждать в человеке милосердие и доброту. Тем бóльшим было потрясение Ружены Грябер, когда однажды воскресным утром к ним в подвал прокралась мать одной из работавших там девушек.

Несчастная женщина рухнула на колени и потянулась к рукам Терезы – так звали ее 22-летнюю дочь.

– Я там рою могилы! – рыдала она.

У нее был очень жалкий вид. С тела, покрытого ядовитой грязью Биркенау, свисало стертое до дыр тряпье. Съежившись от отвращения, Тереза отпрянула от походившей на скелет женщины, которая еще не совсем превратилась в «мусульманку», но уже приближалась к этой точке невозврата.

– Как я могу тебе помочь? – заорала она на мать. – Убирайся отсюда, пока тебя не поймали и нас обеих не убили!

И она вышвырнула мать из блока.

«Не знаю, обладала ли она возможностями или храбростью, чтобы помочь ей, – рассказывает Ружена, – но я видела, как она обошлась с матерью. Перед глазами до сих пор эта жуткая картина. В нормальных обстоятельствах она наверняка была милым, славным человеком – вот как низко могут опуститься люди, вот до чего можно людей довести».

Помощь другим была чревата наказанием. Роза (№ 1371) уже полтора года проработала на ферме в Харменже – разводила фазанов и кроликов, следила за чистотой в крольчатниках и вольерах. Она трудилась усердно и гордилась своей работой. Капо даже однажды оставила Розу за старшую, когда ей понадобилось отлучиться. Как-то раз, когда Роза пришла в госпиталь Биркенау, медсестра попросила захватить с собой в Харменже важную записку и передать ее одному узнику. Засовывая письмо в ботинок, Роза не знала, что стоящая неподалеку украинка – эсэсовская стукачка и что та тут же обо всем донесла. Когда Роза уже выходила из ворот, она услышала леденящий душу окрик:

– 1371, стоять!

Роза замерла.

– Разувайся!

Записка была адресована от одного члена подполья другому. Розу на месте арестовали и бросили в блок 11, «Блок смерти», где допрашивали, пытали и, чаще всего, казнили политзаключенных, бойцов Сопротивления и пойманных беглецов, таких как сестры Циммершпиц. В блоке 11 она проведет долгие месяцы и выйдет оттуда лишь в октябре 1944 года.

Бригада, в которую входили Ирена Фейн (№ 1564) и еще шесть девушек, занималась тем, что по вызову эсэсовских жен выполняла в их домах мелкие ремонтные работы. Иногда они стирали белье или приводили в порядок дома, откуда недавно съехали жильцы, и это занятие было самым любимым, поскольку давало возможность – пока охранники-эсэсовцы стоят снаружи – поживиться в кладовках остатками съестного. Когда ты изголодался, все вращается вокруг еды, и практически любой узник оценивает качество той или иной бригады по количеству пищи, которую удается «организовать» или получить в порядке вознаграждения.

Ирена вспоминает, как они пришли в один из домов, где хозяйка «готовила капусту грюнколь с картошкой». Девушки принялись за стирку и уборку, и фрау попросила Ирену помочь ей повесить шторы.

– Ja, gnädige Frau. Да, конечно.

Ирена залезла на стремянку и стала цеплять шторы, которые снизу подавала ей хозяйка.

– Как живется в лагере? – спросила женщина. – Ты там счастлива?

Ирена заколебалась. Как может эта женщина всерьез думать, будто в Аушвице можно быть «счастливой»?

– Пожалуйста, не надо задавать мне такие вопросы.

– Почему? Мне любопытно, как там живут. Нас туда не пускают.

– Мне нельзя это обсуждать.

– Но почему же?

– Потому что вы расскажете мужу, и меня убьют. Извините.

– Неужели все так ужасно?

Ирена не ответила. Она прицепила последний крючок и спустилась с лестницы. Подобная беседа может закончиться газовой камерой, а эта немка слишком наивна для понимания таких вещей. Тот разговор послужил горьким откровением. «Даже их жены не знали, что там творится». За стенами домов, всего в паре десятках метров убивают газом и заживо сжигают женщин и детей. Но эта дама растит собственных чад и живет в мире, где массовых убийств либо вовсе не существует, либо под них подведена такая база, что преступлением они не считаются. Как можно жить под клубами дыма над головой и не иметь представления о зверствах, которые совершают твой муж, его коллеги и весь этот режим? Их неведение – от простодушной наивности или же оттого, что они не хотят видеть истину, которая стоит прямо у них перед глазами?

Женщина поблагодарила ее за работу, хотя и не была обязана этого делать. Ирена не поверила в искренность этого жеста, но кивнула в ответ, произнеся дежурное «bitte».

У Ленки менялся адрес, и она предупредила об этом семью. На открытке теперь значилось «Новый Берлин». Возможно, имелась в виду новая территория, которую заключенные называли «новыми блоками»[68], куда в 1944 году перевели прачечную бригаду. Ленка, видимо, уже поняла, что ее сообщения цензурируются, и каким-то образом 15 октября 1943 года отправила дяде и тете телеграмму:

«Огромное спасибо за ваши нежные слова, я была счастлива, читая их. И я жду не дождусь посылку, о которой вы писали. Ее можно передать с поездом. Отправьте что-нибудь небьющееся и непортящееся: сыр, сардельки, копченую колбасу, кислую капусту или сардины в банках. Если получится, нельзя ли послать португальских сардин через UZ [Еврейский совет]? Если будете писать тете, то скажите, чтобы и папа[69] что-нибудь написал, а то я давно ничего от него не получала. Очень жаль, что мы с ней не работаем вместе, но я знаю, что она вам тоже пишет. Слышала, Нюси так и не пришла к Herz tete.

По-прежнему пытаясь как-то сообщить им о смерти Нюси, Ленка на этот раз назвала себя «Herz», то есть «сердце». И ее поняли.

Вскоре она получила отпечатанное на машинке письмо от Эрнеста Глаттштейна[70], где он справлялся о родных и соседях:

«Я буду очень признателен, если напишешь, где сейчас моя сестра Илона Грюнвальд, мой шурин Марцель Дроды, дядя Цейг Лефковиц и его сын Роберт, а еще доктор Краус Бела, который жил напротив вас? Они с Региной и Дунди? И приехали ли они вместе с Нюси?»

Вопрос о том, приехали ли они вместе с Нюси, был для Эрнеста единственным способом узнать о судьбе своих близких. Через пару строчек он упоминает некоторых девушек из первого транспорта: «Передавай привет всем, кого я знаю – Сери Вакс, Маргит Варман, Элле Фридман, Эди Фридман»[71].

В декабре на ферме Гартманов получили открытку от Элли и Корнелии Мандель, сестер, которых увезли вместе с Нюси и Магдушкой. Это одна из немногих несохранившихся открыток, но брат Магдушки Эвжен помнит ее наизусть:

«Дорогой господин Гартман!

Спасибо за вашу посылочку! С нами все хорошо. Мне пришло письмо от вашей дочки Нюси и племянницы Магдушки из gan ‘edn[72]. У них тоже все хорошо. Они просят вас почаще навещать дядю Кадиша[73]».

Магдушки больше нет! Эта новость разорвала сердце Белы и до глубины души потрясла ее младшего брата Эвжена. Матери Магдушки они не стали ничего говорить. Всех теперь терзало чувство вины. Ведь они, можно сказать, бранили девочек за то, что те не пишут. Что подумала о них Ленка? Да и знала ли она о Магдушке? В открытке больше ничего не сообщалось, да это было бы и невозможно. Когда умерли девочки? Как это случилось? Никто не знал. Их смерть по сей день висит над семьей вечным, нестираемым вопросительным знаком, и никакие ответы уже не поднимутся из могил Аушвица.

Глава тридцать вторая

Фото из архивов Яд Вашем.

1 декабря 1943 г.

«Дорогая Ленка!

Получила ли ты письмо от Вилли и картинку Миланко? Кофту, салями и лекарства вышлем позже. Вчера отправили туфли и простую колбасу – надеемся, что ты скоро напишешь, удалось ли передать все Като [Катарине Данцингер (№ 1843)]. В ноябре мы послали одежду и 500 крон, ты, наверное, их уже получила. И еще две посылки – 3,5 и 2 кило, мы так забегались – вы их получили? Уточни у Като. Вилли надеется, что вы виделись с его невесткой. Бела очень плох, все время оплакивает Магдушку.

Все наши мысли – о вас. Держись!

Целую, Лилли».

Вот уже 15 месяцев как Берта трудилась в «трупной команде», и доктор Манци Швалбова сказала ей и остальным ее товаркам по команде, что им пора подыскать другую бригаду. И эти-то 15 месяцев продержались далеко не все, но Пеши Штейнер, Елена Цукермен и Марги Беккер продолжали там работать. Все небольшое влияние, которым она располагала, Манци употребила на то, чтобы девушек перевели в «Канаду», – больше года таская трупы, они заслуживали работу хоть немного полегче.

«Канада», впрочем, не была раем, каким ее все воображали. «Мы имели возможность перекусить в течение дня, но на селекции все равно ходили, – говорит Берта. – А я в первый день подвернула лодыжку, и меня унесли на носилках. Я думала, в крематорий». Ее спасло то, что она была в числе любимиц Манци, и ей разрешили продолжать работать. На сортировке много ходить не требуется – пока можешь стоять и разбирать вещи, тебе позволяют оставаться в живых. В «Канаде» удача Берте не сопутствовала. Однажды она решила умыкнуть что-нибудь и подарить своей новой подруге, девушке из Франции. Она видела, как другие узницы быстро натягивают на себя какую-нибудь вещь, а потом спокойно выходят из барака, и никто их не ловит. Разве сложно? Перед концом работы Берта запихнула под форму припрятанную кофту и направилась на поверку.

– 1048! – крикнул один из эсэсовцев.

У Берты было бесхитростное, честное лицо. Ее щеки сразу ярко вспыхнули. Эсэсовцу этого было вполне достаточно, чтобы понять: он не ошибся.

– Снимай форму!

Она медленно сняла рабочую куртку, затем – собственную кофту, и мятая вещица, которую она пыталась тайком пронести, вывалилась прямо на пол. В отличие от Йоаны Рознер, которая в свое время за подобную провинность получила 25 плеток, Берте повезло. Но она все еще оставалась подростком и лелеяла свое подростковое самолюбие, так что назначенное наказание было для нее гораздо хуже плеток. Ей обрили голову.

До того момента ее брили наголо всего семь раз. Но когда она вошла в состав «трупной команды», к ее волосам больше не притрагивались. Волосы считались чем-то вроде почетного знака отличия, выделявшим тебя символом статуса. А сейчас на ее лысом черепе то тут, то там торчат лишь редкие клочки, словно колючки ежевики. Она чувствовала себя уродиной. Хуже того, она уродиной и была! Травма оказалась даже еще более серьезной – она вдребезги разбила дух Берты, которая «непрестанно рыдала» и погрузилась в полнейшее отчаяние. «Это был единственный раз, когда мне по-настоящему захотелось свести счеты с жизнью».

Для религиозной еврейки бритье головы – обычная часть супружеской жизни. В первый день, когда их только привезли, Берта была одной из тех девушек, которых подвергли жестокому гинекологическому досмотру и грубо лишили девственности. Берте казалось, что ее теперешняя бритая голова всем рассказывает о ее изнасиловании и позоре. 15 месяцев волосы Берты никто не трогал, а сегодня кошмар первого дня вновь нахлынул на нее. Боль. Кровь. Орущие девушки вокруг. Ее собственные вопли.

Она потеряла все: семью, дом, девственность. Волосы оставались последней соломинкой – и сейчас Берта безутешно и безостановочно рыдала. И стала подумывать о том, чтобы пойти на провода и со всем этим покончить. На выручку пришла Пеши Штейнер. Пеши любила Берту. Она обняла ее, успокоила. Спасла свою подругу, решившуюся на самоубийство.

В документальном фильме 1981 года Берта стоит в блоке 27, прислонившись к их с Пеши койке. «Здесь Пеши Штейнер спасла мне жизнь», – говорит она. Произносит она эти слова с глубокой печалью, поскольку сама оказалась не в силах спасти жизнь Пеши. «Она очень сильно заболела». Больше Берта не говорит ничего.

Когда Пеши заразилась смертельной инфекцией, на помощь наверняка позвали Манци Швалбову, но чудес в Аушвице ждать не приходилось. От множества грозных болезней, включая менингит, таившихся в каждом грязном уголке, вылечить удавалось далеко не всех. Пеши и Берта были почти сестры. Душа Берты, оставшейся без лучшей подруги детства, вновь погрузилась во тьму. Как и Эдита, она потянулась к другим девушкам, которые помогут ей выбраться из бездны скорби. Одной из таких девушек была Елена Цукермен (№ 1735).

Берте работа в «Канаде» удачи не принесла, а у Марги Беккер все сложилось наоборот. Марги была прирожденной контрабандисткой, «артисткой в своем деле», – говорит она с озорным огоньком в глазах. «Однажды я пронесла ночную кофточку в ботинке! Чуть не померла, он так жал!» Она даже открыла свой мелкий черный рынок: меняла одежду на еду.

Впрочем, подругам она отдавала вещи бесплатно. Однажды Марги познакомилась с девушкой, которая говорила не на таком идише, как она. Они принялись сравнивать свои диалекты и подружились на этой почве. Новая подруга попросила Марги помочь ей устроиться на хорошую работу. Марги «организовала» ей «пару шерстяных рейтузов со свитером» и вскоре услышала, что ту взяли служанкой в одну эсэсовскую семью. Все потому, что она была как следует одета. «Хорошая одежда могла изменить твою жизнь. Им всегда нравилось, когда кто-то прилично одет, – говорит Марги, качая головой. – Этим гнидам!»

Марги даже нашла как-то раз золотое кольцо и спрятала его в ботинке, надев на палец ноги, а потом использовала, как сберегательный счет, и обменяла в итоге на хлеб и маргарин, которые разделила между подругами. Найденные девушками безделушки и ценности помогали выжить, но слишком нагло воровать было нельзя. Однажды у Йоаны Рознер (№ 1188) на глазах девушка получила пулю в лоб при попытке спрятать в карман какие-то украшения.

Манци Швалбова услышала о неприятностях Берты в «Канаде» и устроила ее посыльной в госпиталь, где могла присматривать за девушкой и защищать ее. Берта носила документы и служебные письма между лагерями, а свободное время проводила у заднего входа госпиталя в ожидании поручений. Ей также велели помогать с разноской еды лежачим больным, и за свои услуги она «получала немного добавки». Это была последняя работа Берты в Аушвице-Биркенау. И своих старых подруг по «Канаде» она тоже больше не видела.

В начале нового года девушек из «Канады» разместили отдельно от остального населения женского лагеря. Саму «Канаду» к тому времени перевели в Биркенау, и теперь она занимала не несколько бараков, а целых 20. Дабы пресечь пронос одежды и ценностей в лагерь, эсэсовцы поселили сортировщиц в двух бараках внутри «Канады». Ее территорию не стали ограждать проводами под напряжением. «Там была обычная колючая проволока, – вспоминает Линда Райх (№ 1173). – В первых двух бараках мы жили, а в остальных восемнадцати – работали. У мужчин по другую сторону был только один барак. Нас полностью изолировали от остальных заключенных. Мы больше никак с ними не общались».

Глава тридцать третья

Говорят, у ангелов есть крылья.

Но у моих ангелов были ноги.

Эдита Фридман

Прошло два года со дня депортации, к этому времени те девушки из Словакии, кто работал в «Канаде», трудились посменно по 12 часов в день, но зато после работы имели возможность немного прогуляться по лагерной дороге. Иде Эйгерман пришло в голову, что поскольку сауна совсем рядом, можно туда тихонько пробраться и принять душ. Самостоятельно, в одиночку. Оказавшись владычицей вентилей, Ида довела воду до обжигающей температуры. Она скребла свою плоть и вдыхала пар, пока не почувствовала, что ее легкие свободны от копоти, масла и смерти. Вода каскадами стекала по лицу, волосам, груди, бедрам. Она вымыла те места, которые ни за что не посмела бы мыть под взглядами эсэсовцев. Она нежилась в спокойствии, уединении, умиротворении от воды, плещущейся на цементном полу под ее усталыми ногами.

Снаружи раздался сигнал отбоя. Полотенец не было. Быстро никак не просушиться. Она натянула форму прямо так и выбежала на улицу.

– Что ты тут делаешь? – заорала на нее эсэсовка.

Ида стояла с мокрыми волосами. Во влажной одежде. С чистым лицом.

К ней зашагали два эсэсовца. «У них были вот такие ручищи! Никогда не видела настолько огромных рук». Один из эсэсовцев заехал ей по лицу так, что у нее во рту брякнули зубы.

– 1930! Получишь двадцать пять! – приказала эсэсовка.

25 плеток.

Ида жутко боялась следующего дня, когда придет начальник и вызовет ее номер для наказания. «Но тем временем капо Шмидт понадобилось, чтобы кто-нибудь сходил в штаб». Ида сразу вызвалась и тем самым избежала плетей. В подвале штаба СС она обнаружила свою старую приятельницу Рену Корнрайх (№ 1716). Четыре года прошло с тех пор, как они обе тайком перебрались через словацкую границу и спрятались у своих дядек в Бардеёве. Сейчас уже нет ни дядек, ни теток, нет их родителей, и большинства их кузин тоже больше нет. Как же они сами-то еще живы – при том что находятся в Аушвице с самого начала?

Ворота смерти грозно высились над продуваемым всеми ветрами пространством вокруг Биркенау. Там, где еще два года назад не было ничего, кроме полей, теперь проложены железнодорожные пути, – они проходят под этими воротами, чтобы доставлять человеческий груз прямо в пасть ада.

Номера мужчин уже перевалили за 175000, а женщин – за 76000. Никаких сомнений в том, что женщины имели куда меньше шансов попасть на регистрацию в лагерь, а не прямиком в газовую камеру. Согласно записям за тот апрель, 21000 женщин находились тогда в Биркенау и 46000 мужчин – в обоих лагерях.

7 апреля мужчин станет на два человека меньше: именно на эту дату Альфред Ветцлер и Рудольф Врба запланировали свой знаменитый побег. Это будет один из единичных случаев удачного побега из Аушвица – и при этом самый важный, поскольку мир получит первые конкретные данные о планировке лагеря смерти, о расположении газовых камер, крематориев и о примерном числе евреев, убитых с помощью этих орудий. Их доклад также откроет миру правду о девушках с первых транспортов, об ужасах, которые те пережили по прибытии в лагерь, и о том, что их количество «сократилось до 5 процентов[74] от изначального числа», то есть примерно до 400 человек.

Как это ни прискорбно, история откажется выделить этих девушек среди жертв, и более того, союзники не воспользуются информацией, предоставленной Врбой и Ветцлером. Несмотря на то что текст доклада отослали в Швейцарию, США, Англию и Ватикан, союзники думали, что, разбомбив подъездные пути и крематории, можно «в значительной степени добиться спасения». Они ошибались. Евреи считались сопутствующими потерями в мировой войне, а Аушвиц к тому времени превратился в супермашину убийств, способную умерщвлять и кремировать 20000 человек в день.

Рудольф Врба и Альфред Ветцлер искренне надеялись, что их доклад поможет предотвратить истребление венгерских евреев, а тем временем в Аушвиц прибыл первый транспорт из Венгрии, состоявший из «40 или 50 товарных вагонов». Число убитых мужчин, женщин и детей с этого транспорта в официальных бумагах не отражено. Однако оно было задокументировано куда более наглядным образом.

Глава аушвицкой фотолаборатории, гауптшарфюрер СС Бернгард Вальтер, и его ассистент, унтершарфюрер СС Эрнст Гофман, снимали на пленку, как высаживаются из транспорта венгерские евреи из Подкарпатья. Их снимки, на которых вдоль путей идет многолюдная толпа, в березовой рощице у газовых камер и крематориев стоят дети, а в «Канаде» девушки с задорными улыбками сортируют вещи, были частью фоторепортажа, подготовленного для Красного Креста, чтобы показать, как хорошо здесь заботятся о еврейских заключенных, и развеять слухи о лагерях смерти. Это – леденящий душу фотоальбом массового убийства, сделанный самими убийцами.

Одетая в белую кофту и подпоясанные на талии темные брюки, Линда Райх склонилась над грудой кастрюль и сковородок из багажа вновь прибывших, которых в эту минуту ведут на газ. Все утро она с ужасом наблюдала, как мимо «канадских» ворохов вещей проходят тысячи венгерских евреев.

– Улыбку! – рявкнул на нее Вальтер, наводя резкость.

Как ей только удалось – под нацеленной в голову винтовкой – сделать лицо, будто она только что услышала смешной анекдот? Ее улыбка вспыхивает на камеру. Щелчок – и кадр готов. Эсэсовцы идут дальше. А у Линды чувство, будто из нее только что высосали дух. Она ни капли не истощена от голода. Волосы аккуратно убраны назад. Одежда чистая. Она выглядит, как обычный человек, занятый сортировкой кастрюль и сковородок, а не как раб, разгребающий тысячи вещей, чьи бывшие владельцы сейчас задыхаются от газа в 15 метрах отсюда, прямо за спиной фотографа.

Девушки из «Канады» в безмолвном оцепенении смотрели, как венгры шагают на смерть. Работа рядом с газовыми камерами отнимала все душевные силы. Некоторые девушки подсказывали матерям, чтобы те отдавали своих детей женщинам постарше. Зачем – они не объясняли.

Многие из уцелевших работниц «Канады», включая Эрну и Фелу Дрангер из польского Тылича, никогда не говорили об этой части пережитого. Работать и жить в двух шагах от газовых камер – об этом невозможно рассказать. Никогда.

«Там стояли четыре крематория в ряд, а метрах в пятнадцати от них начинались сортировочные бараки», – объясняет Линда. Там она и работала вместе с Геленой, Иреной, Мартой Ф., Эрной, Фелой, Пегги, Мирой Гольд и многими другими девушками. Вокруг здания с газовыми камерами не было никакой ограды. «Кирпичный красный дом, вокруг него – зеленая травка на симпатичных газонах». Работницы из «Канады» невольно служили обманкой для идущих на смерть евреев. Хорошо одетые девушки прямо у них на глазах разбирают какие-то вещи и выглядят похожими на «человеческих существ», а не на рабынь.

В некотором роде это напоминало извилистые коридоры для прохода скота на бойне, которые позднее изобретет Тэмпл Грандин[75]. Идея Грандин состояла в том, что корова при входе в такой коридор видит спокойно идущих впереди других коров и не чувствует угрозы. Так и евреи – они выходили из эшелонов, не зная, что направляются к финальной точке жизненного пути, но, завидев юных работниц «Канады» думали: „Это ждет и нас“.

На самом же деле «95 % из них шли прямиком на газ». Из окон девушки «денно и нощно видели высоко в небе отблески пламени… ощущали эту вонь и оседавший на наших лицах пепел – черный, маслянистый, жирный».

Огромные груды вещей из шедших один за другим венгерских транспортов требовали разборки, и сортировочные бригады пополнили еще 300 новых девушек. Теперь в «Канаде» посменно работали 600 узниц. Из багажа, который мужчины перетаскивали от вагонов, вырастали горы. Девушкам приказали внимательно осматривать все без исключения: «Там было очень много еды. Они [евреи] прятали ценности. Поэтому нам приходилось доставать и проверять каждую вещь». Выбрасывать не разрешали ничего, даже сломанные очки. «Лакомые кусочки – вяленая колбаса, сыр, непортящиеся продукты, упакованные сладости – это все выкладывали в одну сторону». А битое стекло или фаянс – в другую. Ходили слухи, что стекло потом перетирали в порошок и добавляли в хлеб, которым кормили в Биркенау.

Линда наблюдала, как к ним постоянно наведывались эсэсовцы – прихватить что-нибудь из венгерских богатств для себя. «Канада» у них служила чем-то вроде магазина деликатесов. Линда знала языки, да и ушки у нее всегда были на макушке, так что она мысленно отмечала всех, кто рылся в вещах в поисках мехов и украшений, и мысленно поклялась, что если выживет, то однажды заставит их всех за это заплатить.

В июле 1944 года планы Эйхмана отправлять на газ по четыре транспорта евреев в день оставались нереализованными, но число эшелонов и убийств резко увеличилось. Вместе с летней температурой росло и нервное напряжение. «Толпы, жара, очереди – бесконечные. Бес-ко-неч-ны-е. Буквально – смотришь, и конца не видишь, – вспоминает Линда. – Люди стояли вымотанные. И они кричали по-венгерски девочкам в «Канаде»: „Viz! Viz! Воды! Воды! “»

Что-что, а доступ к воде в «Канаде» имелся. «Одна из моих товарок не выдержала. Она взяла бутылку из груды нашей сортировки, набрала воды и бросила через ограду. К бутылке побежал какой-то маленький ребенок».

Симпатичный 23-летний эсэсовец Готфрид Вайсе внешне не производил впечатления человека, способного на хладнокровное убийство, а его близко поставленные глаза и серьезный нос придавали лицу выражение честности и искренности. Он погнался за ребенком, вырвал у него из рук бутылку и отшвырнул ее прочь. Ребенка он подбросил вверх и поймал на штык, а потом схватил его за руку и «размозжил голову о стену». Раздался женский крик. И повисла тишина.

– Кто это сделал? – взревел Вайсе. – Кто бросил воду этим жидам? – Он прошагал в сортировочный барак, направил на девушек пистолет и приказал построиться в шеренгу. – Кто это сделал?!

Никто не сказал ни слова.

– Если ты не выйдешь, я буду убивать каждую десятую. Их смерти будут на твоей совести!

Никто не двигался. Он выстрелил в первую девушку.

– Кто это сделал? – Десять шагов. Выстрелил в следующую.

– Кто бросил воду этим жидам?

Молчание.

Еще десять шагов. Выстрел.

Из-за одной бутылки воды погибли 60 девушек. На следующий день в «Канаду» пришли 60 новых работниц. Среди них, скорее всего, была совсем юная девочка по имени Юлия Бирнбаум – ее родителей с другими детьми на ее глазах только что увели на газ. Их привезли 24 мая 1944 года, и она получила татуировку с номером «А-5796». Отец посмотрел на нее и произнес: «Поляки не врали. Все так и есть». Мать сказала, что они всегда будут вместе, но тут обходительный, утонченный мужчина, чей указательный палец поглаживал одну из медных пуговиц на форме, обратился к Юлии:

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, – зачем-то солгала она.

Доктор Менгеле жестом приказал ее выйти из очереди. И Юлия в первый же день, прямо с «обработки», отправилась на сортировку. 14-летняя девочка теперь трудилась в «Канаде» вместе с Линдой, Геленой и другими старожилками.

Глава тридцать четвертая

Некоторые завершают свой жизненный путь задолго до смерти, и оставшийся им срок – лишь видимость жизни. Ты сделала последний шаг два дня назад… и теперь ты обрела свою вечную гармонию.

Манци Швалбова (прощаясь с Альмой Розе, дирижером аушвицкого женского оркестра, которая умерла 5 апреля 1944 года)

Гелене Цитрон во сне явился отец. «Твоя сестра Ружинка – сказал он ей, – пряталась, скрывая, что она еврейка, и ее поймали». На следующий день в обеденный перерыв Ирена – да и другие гуменнские девушки – из окна сортировочного барака увидели сестру Гелены. Они было засомневались, поскольку та шла среди людей из венгерского транспорта, но их внимание, скорее всего, сначала привлекла белокурая Авива, а потом уже они заметили и ее мать, Ружинку, с новорожденным младенцем на руках.

– Гелена! Глянь! – закричали подруги. – Там Ружинка!

Сон оказался вещим.

Сраженная горем и болью, Гелена спряталась за грудами одежды. Она не хотела видеть свою сестру, обреченную на смерть. Какой в этом смысл? В ее душе разгорелся спор между разумом и сердцем. Как ей пережить еще и это? «Я прекрасно знала обо всех уничтоженных людях: моя семья, три брата, родители, старшая сестра с тремя чудесными малышами, но Ружинка – моя последняя сестра».

Тут что-то щелкнуло внутри, и она устыдилась своего малодушия. От чего она пытается спрятаться? Ее удивила собственная реакция. Она бросилась к окну. Увидела белокурую головку Авивы. Старшая сестра Гелены Ружинка вела Авиву за руку и несла младенца. Гелена, оказывается, снова стала тетей, а она и не знала. Каждая клеточка ее тела наполнилась эмоциями. Она же не животное. Она человек! И все, что в ней было человеческого, заставило ее кинуться к выходу и заколотить в двери барака.

– Что надо? – рявкнул открывший дверь эсэсовец. Для него она была просто заключенная № 1971.

Стоя перед ним в своей робе, она взмолилась:

– Прошу, не стреляйте в меня. Там моя сестра, я не видела ее все эти годы. Я хочу умереть вместе со своей сестрой.

Эсэсовец опешил, но не все ли ему равно? Он винтовкой махнул ей на выход. Гелена бросилась к раздевалкам. Прямо у входа стояли доктор Кремер и доктор Менгеле. Ружинка с Авивой уже исчезли внутри, когда один из эсэсовцев крикнул:

– А ты что здесь делаешь?

По номеру Гелены было видно, что она не из этого транспорта, и ни разу не случалось, чтобы хоть один узник доходил до дверей газовой камеры и оставался после этого в живых.

Гелена остановилась в шести шагах от него – таково правило. Никогда не подходи к эсэсовцу ближе, иначе тебя пристрелят. Гелена прекрасно знала все порядки. И умереть она не боялась.

– Я здесь уже не один год, – обратилась она к Менгеле с Кремером. – Мне довелось пройти через многое, но там моя сестра… – Она задыхалась. – Мы сгорим вместе. Позвольте мне умереть с ними.

Откуда возьмется у нее желание жить, если в мире не останется ни одного родного человека?

– Ты в хорошем состоянии? – спросил Менгеле.

– Нет, – ответила Гелена. Она понятия не имела, о чем он спрашивает.

– Ну тогда вы нам обе ни к чему – ни ты, ни она. – Они с Кремером расхохотались над шуткой, а потом достали свои пистолеты и направили на нее.

Вдруг откуда ни возьмись рядом возник Франц Вунш.

– Это моя заключенная! – заорал он на старших по званию. Потом схватил ее за плечо. – Она уже давно работает на меня, и она нам нужна. С такими номерами здесь осталось не так уж много, она ценный работник[76].

Он бросил ее на землю и принялся отчитывать.

– Что ты здесь забыла, грязная жидовка? Вам сюда запрещено! А ну марш на работу!

Демонстративно осыпая Гелену тумаками, он отволок ее в сторону от несостоявшихся палачей и, не отрываясь от «избиения», вполголоса спросил:

– Быстро говори, как зовут сестру, а то я не успею.

– Ты не сможешь. Она с двумя детьми.

– Дети – это другая история. Дети здесь жить не могут.

Очевидная истина, произнесенная столь будничным тоном, полоснула ей сердце.

– Ружинка Граубер, – прошептала она.

– Марш на работу! – заорал он.

Затем он сделал то, что мог сделать только офицер СС: проскользнул между Менгеле и Кремером и нырнул в раздевалку перед газовыми камерами.

Приходилось ли ему быть свидетелем этого момента раньше? Видеть, как сотни обнаженных женщин аккуратно складывают одежду, поторапливая детей:

– Снимай туфельки. Давай маме свою курточку. Последи за ребенком, пока я переоденусь.

– Ружинка Граубер! – прокричал он над головами женщин. – Кто здесь Ружинка Граубер?!

Овал лица и миндалевидный разрез глаз – такие же, как у сестры. Он бы заметил семейное сходство и в любом другом месте. Она уже успела снять всю одежду и теперь помогала раздеться Авиве. Худенькая девочка посмотрела в его сторону. Он знаками показал Ружинке, чтобы она сквозь толпу пробралась к нему.

Она, разумеется, шарахнулась от него. Что понадобилось этому врагу от нее и ее детей? Глядя на смазливого офицера, который не давал ей идти в «душ», она покрепче прижала к себе дочку и сына. Погладила девочку по светлым волосам и взяла ее за руку. Младенец расплакался. Поднеся его ближе к налитым молоком грудям и не отпуская руку Авивы, она сделала неуверенный шаг сквозь плотную массу женщин и детей, которые уже двигались в направлении «душевых». Бесстрастным и властным голосом Вунш сказал ей, что снаружи ждет сестра. У Ружинки был дикий вид от испуга и растерянности. Вокруг них стоял шумный хаос. Она чувствовала себя выжатой.

Еще минута, и комната опустеет, войдет зондеркоманда. Если он не вытащит Ружинку немедленно, ее будет уже не спасти. Как он будет смотреть в глаза Гелены, если явится без ее сестры?

– Если хочешь увидеть сестру, нужно идти прямо сейчас.

– А позже нельзя?

– Нет.

– Мама, иди, – предложила Авива. – Я за ним пригляжу.

Положив младенца, которому исполнилось всего два дня, на руки своей семилетней дочери, Ружинка оценила, что пару минут Авива справится. Она попросила одну из стоявших рядом женщин присматривать за ними. Та дежурно кивнула в ответ. Ружинка поцеловала дочь в мокрую от слез щеку.

– Веди себя хорошо.

Вунш прикрыл Ружинку своим черным плащом и повел ее к выходу прочь от детей. Авива понесла маленького братика в «душ». Дверь за ними захлопнулась.

– Она мне нужна, – бросил Вунш Кремеру и Менгеле, выводя Ружинку из газовой камеры, и повел ее в «сауну» на обработку. Это был неслыханный поступок, Гелена – и та признает, что Вунш «вышел за все рамки». Но он сделал бы ради нее даже невозможное. И сделал.

Когда Вунш вернулся в сортировочный барак, все головы повернулись к Гелене. То, что начиналось как страстное физическое влечение, теперь превратилось в нечто более мощное – в жизнь и смерть, выросшие из проклятия их любви. Гелена отошла от стола и медленно пересекла комнату. Все лагерные звуки – шорох перекладываемой одежды, топот ног, шмыганье носов – в один миг исчезли, стоило Гелене с Вуншем скользнуть за груду еще не разобранных вещей. Он отвел прядь ее волос, провел губами по нежному изгибу ее уха и прошептал, что сестра – на обработке.

Из ее глаз хлынули слезы – горячие и тяжкие, смесь облегчения и горя. Ее сестра жива. Племянница с племянником сейчас умирают. Прижавшись к Вуншу, она содрогалась от рыданий в его объятиях. Их союз был заключен не на небесах, а в аду. Их судьбы и судьба ее сестры были скреплены поцелуем.

В «сауне» встревоженная и сбитая с толку Ружинка искала глазами сестру, но видела лишь эсэсовцев и немногочисленную очередь женщин на обработку, дезинфекцию и регистрацию. В числе тех, кто регистрировал новых узниц и наносил татуировки была, вероятно, и Элла Фридман (№ 1950)[77].

Ружинка встревожилась не на шутку. Где же Гелена? Или офицер ее разыграл? Ведь он заверил, что она увидит сестру сразу после обработки. Из набухших грудей капало молоко.

– Когда приведут моих детей? – спросила она окружавших ее женщин.

Никто не ответил.

Ружинка запаниковала и заметалась по комнате. Ей пора кормить младенца. Где Авива? Где ее малыш? Обнаженная, она ходила взад-вперед, словно животное в клетке, она требовала ответов на вопросы, за которые любая другая еврейка уже получила бы пулю в лоб. Но Ружинка теперь – под личной защитой Вунша. Никто не мог даже пальцем ее тронуть.

Неясно, когда именно Ружинку привели в «Канаду» – ведь новые заключенные обычно сначала сидели в карантине. Когда ее поселили в блок сестры, все вокруг, наверное, подивились могуществу Гелены, сумевшей развернуть сестру прямо от дверей смерти.

Ружинка, чья новенькая форма запачкалась кровью от татуировки, обезумела от тревоги и изнеможения. Ей обещали, что она уходит лишь на несколько минут, но минуты превратились в часы, а потом – в дни. Она сказала детям, что вернется. Неужели она их обманула? Подобно тому материнскому бамбуку, который вдруг начал бы ронять свои лепестки в самый разгар цветения, она, должно быть, чувствовала беду всем своим существом. Ее ДНК утратила контакт с ДНК детей. Связь между ними пропала. Но, не зная, что такое Аушвиц, могла ли она доверять своим инстинктам?

– Где Авива? Где малыш?

Гелена признается, что сказать сестре правду было выше ее сил. «Ведь она поначалу не знала, что ее детей убили, и, пока ее не перевели ко мне – а перевели не сразу, – я все время обещала ей, что дети живы. Это было ужасно трудно».

Ружинка без умолку рассказывала о том, как Авива выросла и повзрослела. «И ты еще не видела своего племянника! Он такой пухленький и постоянно хочет есть! Сейчас, наверное, уже орет. Глянь на мое молоко». От одного упоминания о ребенке на ее форме появлялись мокрые пятна. «Авива, наверное, перепугана. Ведь она не ела несколько дней. Как считаешь, ее покормили? Кто нянчится с малышом?»

Женщины в блоке косились на Гелену. Ждали, пока она хоть что-нибудь скажет.

Наконец кто-то не выдержал:

– Да скажи же ты ей уже!

Ружинка уставилась на лица в сумерках. Бледная кожа. Лишь глаза мерцают во тьме.

Никто из женщин не смел произнести правду.

«Вунш сделал великое дело», – говорит Гелена.

Но реальность Ружинки сильно отличалась от реальности ее младшей сестры. Ее тяжкие всхлипы разрывали на части сердца всех обитательниц блока. Большинство девушек в «Канаде» никогда не были замужем и не имели детей, но они чувствовали весь ужас утраты, постигшей эту мать. Ужас выбора, перед которым встала Гелена. Ирена тоже горевала по своей сестре, но та, по крайней мере, не горевала о своих детях.

Следующие две недели Ружинка, больная, провела в бреду. Она все время молчала. Почти ничего не ела и непрестанно рыдала. Молоко высохло, и груди болели. Гелена делала все, что в ее силах, носила ей кусочки из карманов отправленных на газ евреев. Она прижимала к себе голову сестры и пыталась заставить ее поесть. Она молилась за сестру. Молилась за себя.

Можно ли считать спасение сестры эгоистичным поступком? Не попытайся Гелена ничего предпринять, смогла бы она жить дальше в мире с собой? С дилеммой Гелены ни один человек не должен сталкиваться никогда. Ружинка лежала, не отрывая остекленевших глаз от голых балок на потолке. Видела в темноте лицо дочери. Вдыхала воздух с ее пеплом. Тень Авивы была повсюду.

Глава тридцать пятая

Фото из архивов Яд Вашем.

13 июля 1944 г.

«Дорогая Ленка!

Нашей дочке уже два месяца. У нас все хорошо. Ждем тебя в гости, ведь мы уже давно об этом говорим. У нас уже есть дом во Влашках, мы просто пока еще не знаем, когда [переедем]. Все работают на ферме. Ирма [мать Магдушки] лежит в больнице. Лиза часто ее навещает. Получила ли ты наши посылки? Как твое здоровье? Нам очень хотелось бы знать. Напиши! У нас нет адреса Эллы. Поцелуи… от Лилли».

Эта была последняя полученная Ленкой открытка от сестры. Тем летом возобновились депортации словацких евреев, и теперь не щадили даже семьи с освобождениями. Гартманов предупредил местный полицейский, и они спешно покинули ферму. Ленкина семья – мать и сестра Лилли со своими мальчиком и девочкой – уже переехали в другой город. Им не успели сказать, что Гартманы собираются спрятаться. Бела и Дула с семьями разделились. Дулу с женой и дочерью, младшей сестрой Нюси, схватили. Они не выжили. Оставшихся детей, Бьянку и Андрея, спасли и спрятали в лесу их дядя с теткой. Три с половиной месяца «мы пролежали, как сардины в банке», в подземном убежище вместе с другими членами семьи.

Жена Белы Ирма находилась в больнице, и из всей семьи она, похоже, была единственным человеком, которому ничто не угрожало: эсэсовцы не искали евреев в больницах. Бела с Эвженом (братом Магдушки) убежали в горы. Один деревенский священник, который «знал обо всех, где и кто прячется», наставляя в своих воскресных проповедях прихожан, говорил что их долг – «„помогать нуждающимся “. Слово „евреям “ он не добавлял, но все прекрасно понимали, о ком речь, и вся деревня помогала евреям», – вспоминает Эвжен.

Кузена Аделы, Лу Гросса, которому уже исполнилось шесть лет, однажды подняли среди ночи и спрятали на сенокосе. Когда ты «родился в привилегированной семье», а теперь «вынужден бегать, спасаясь от некоего невидимого врага», – такое трудно уразуметь, особенно маленькому ребенку. Его отец ушел в партизаны драться с нацистами, и матери то и дело приходилось уводить семью из одного безопасного места в другое, всякий раз оказываясь на шаг впереди беды.

Русский фронт вплотную подходил к Словакии со стороны восточной части польской границы, и словацкие партизаны – евреи и неевреи, коммунисты и не коммунисты – продолжали вести невидимую войну против режима Тисо. 29 августа 1944 года они организовали мятеж, который потом назовут Словацким национальным восстанием. Под его влиянием тысячи словаков дезертировали из армии Тисо и присоединились к партизанам.

Восточную Словакию затопили реки крови. Ситуация на Восточном фронте обострялась по мере того, как немецкие войска оттесняли партизан назад в Татры и Карпаты, где Иван Раухвергер с друзьями в течение почти двух лет готовили пещеры, чтобы те могли служить тайными убежищами. Юные словаки и даже словачки, включая, например, бывшую одноклассницу Эдиты, Зузану Зермер, сыграли важную роль в подготовке входа советских войск, поскольку знали в горах все ходы и выходы и могли свести русских солдат с симпатизирующими им словаками, готовыми восстать.

Первой мишенью возмездия немцев за Словацкое восстание стали евреи, которым законодательно запретили жить вблизи восточной границы. Этот закон был последней отчаянной попыткой Тисо – он решил переместить евреев на запад от Попрада и там их «сконцентрировать», дабы потом решить «окончательный вопрос» по-своему.

Продолжая ремонтировать лобовые стекла немецких бомбардировщиков, Эммануил Фридман считался важным работником и жил в относительной безопасности под защитой словацкого правительства. Но закон о переселении не делал исключений ни для кого, и Эммануил не мог больше рисковать тем, что его дети попадут в руки немцев. Кто знает, где сейчас Эдита с Леей? Словацкое восстание освободило территорию в центральной части страны. Туда и бежали последние остававшиеся в Гуменне евреи. 5 сентября 1944 года Фридманы вместе с семьей Ладислава Гросмана сели на поезд и отправились в Ружомберок, городок в районе Липтова.

Когда семья Ладислава вынужденно покидала Гуменне, его самого там не было: он служил в еврейском военизированном отряде («черная форма, но без оружия»). Фридманы, Гросманы и еще несколько семей прибыли в Ружомберок в качестве беженцев, они понятия не имели, как им быть дальше. Там не было никаких специальных комитетов по встрече переезжающих. И никакого Красного Креста.

Фридманы стояли под станционным навесом, и вдруг Рути, младшая сестра Эдиты, потянула мать за рукав. «Хочу пить», – пожаловалась она. Фридманы отправились в кафе, где можно было спросить совета у местных. Через несколько минут после их ухода немцы полностью разбомбили вокзал. 22 члена семьи Гросманов остались там лежать, погребенные под руинами. Жажда Рути спасла Фридманам жизнь.

Следующие несколько месяцев они вместе с другими еврейскими семьями прятались в горах. Брат Эдиты, Герман, несмотря на свой юный возраст, ушел в партизаны. «По ночам дети [Хильда, Рути и Иштак] спускались в деревни и просили у сельчан еды, а те знали, что это дети евреев, и охотно им помогали».

После оккупации Венгрии Дьора Шпира вместе с братом вернулись в Прешов к своей семье. Шпиры всегда жили бедно, но теперь ситуация стала совсем отчаянной. Их взял под свое крыло сильно состарившийся Адольф Амстер, у которого отняли дочь Магду. Дьора с братом со своей стороны делали все, чтобы помочь Амстерам во время вынужденного переселения в западные районы. Той осенью им удастся избежать последних депортаций, но зимой 1945 года они все равно будут вынуждены – подобно Гартманам и Гроссам – укрыться в лесу.

Словацкое восстание долго не продержалось, и ответ со стороны СС и Глинковой гвардии был жестоким.

«Они входили в деревни вместе с местными фашистами из Гарды и выискивали там замужних женщин, которые жили без мужей, – вспоминает Иван Раухвергер. – Если женщина не могла доказать, что ее муж воюет в армии Тисо или работает по найму на Германию, ее допрашивали, пытали и чаще всего убивали».

«Люди из Ваффен-СС[78] были даже менее кровожадны, – саркастически добавляет он. – Они обычно просто убивали евреев, порой – целыми семьями, ну а партизан – само собой. В июне сорок пятого рядом с военным аэродромом в Спишской Новой Веси, в моем родном городе, я лично присутствовал при эксгумации тел, порядка двадцати, все уже истлевшие. И там рыдали горько скорбящие женщины из местных деревень. Видимо, в могиле были их мужья, которых схватили за участие в партизанском движении или за поддержку восстания».

«Регулярная армия – вермахт – действовала строго по инструкции. Они расстреливали партизан. Если попадались евреи, то их забирали и передавали словацким фашистам. Поэтому евреев, которых схватили между октябрем 44-го и февралем 45-го, часто отправляли в немецкие лагеря».

Именно это и случилось с Ивановой семьей, включая мать и сестру. Он в то время сражался в горах вместе с партизанами и не мог знать, что всю родню схватили и депортировали. Его мать Эвжения погибнет в Равенсбрюке, а 16-летняя сестра Эрика останется в живых[79].

Когда Иван воевал в партизанах, семья пряталась в пещере, «где жизнь была невыносимо трудной, – вспоминает он. – Ни костер разжечь, ни помыться. Спали прямо в зимней одежде, а чтобы найти место и сходить в туалет, приходилось пробираться сквозь глубокие сугробы. Снаружи –15 градусов мороза». Ему удалось найти лесника, который согласился приютить его семью на три-четыре дня, пока сам Иван не вернется, – а он был одним из сменных связных между русскими и французами. «После вахты я набил вещмешок грязным бельем, которое мама обещала выстирать». Задняя калитка у лесника стояла распахнутой, и там были два немца внутри, которые рявкнули, требуя предъявить документы. Иван бросился наутек. Мать и сестру схватили и сразу депортировали.

Совершая в сентябре 1944 года последний отчаянный рывок в деле освобождения Словакии от евреев, гардисты с эсэсовцами арестовывали всех подряд. За два месяца было депортировано около 12600 человек – большей частью в Аушвиц. Наказывая словацких евреев за восстание, нацисты почти никого из них не оставляли в живых. Вместе с венгерскими евреями они все шли в газовую камеру – по две тысячи человек за раз.

День за днем наблюдая, как неуклонно нарастающие, словно приливная волна, толпы венгерских и других евреев безостановочно бредут на газ, ты становишься другим человеком. Даже самые религиозные девушки в «Канаде» изменили своей вере. В 1944 году после Рош ха-Шана никто из первого транспорта уже не постился на Йом-Киппур. Но некоторые из новеньких, и в их числе Юлия Бирнбаум, пост соблюдали. Перед заходом солнца Юлия спрятала хлеб в карман фартука. К завтрашнему закату кусков станет уже два – в честь Бога, родителей и всего ее народа.

На видео из Фонда Шоа Юлия по-прежнему смотрится красавицей – высокие скулы и мягкие черты лица. Прикрыв глаза, она описывает сцену, которая – вне всяких сомнений – всю жизнь крутится в ее мыслях, словно кино.

Решившие поститься девушки расселись тем вечером на своих койках, готовясь вознести молитву и раскачиваясь взад-веред, как велит еврейский обряд. В самый разгар молитвы в блок ворвался Франц Вунш. «Он был в полном исступлении, в истерике».

– Идиотки! – заорал он на них. – Вы что, до сих пор верите в Бога? После всего, что видели в этом пламени?

Он схватил плетку и принялся хлестать девушек «направо и налево». Сорвал с их голов косынки и порвал в клочья. «У него на губах выступила пена. Он был не в себе». Девушки бросились на пол, спасаясь от его плетки. Отбесновавшись, он убежал.

Гелена всегда утверждала, что их роман изменил Вунша, что он стал по-другому относиться к ее народу. Так что же тогда это была за сцена с плеткой? Может, его преображение – лишь иллюзия? Или ему попросту приказали наказывать всех, кого он застанет за молитвой в святой вечер? То Вунш спасает Геленину сестру, а то – пары месяцев не прошло – уже хлещет молящихся девушек. И вскоре совершит еще одно злодейство, которое будет преследовать его уже после войны. Какие бы события ни предшествовали его появлению с плеткой на Йом-Киппур, Вунш все равно оставался эсэсовцем, обязанным подчиняться должностным инструкциям, в которых благосклонность к евреям не числилась.

Глава тридцать шестая

30 сентября 1944 года. Занимаясь багажом из первого почти за два года словацкого транспорта, работавшие в «Канаде» словаки узнавали в прибывших своих родных, друзей, бывших соседей. Сестра Ленки Лилли с двухлетней племянницей, чье рождение она уже не застала, и Ленкина мать – которая старалась подбодрить ее открытками, сардинами и мысленными поцелуями, – стояли теперь в очереди на газ. По неизвестным нам причинам Милана рядом с матерью не было.

Словачек из «Канады» терзали в тот момент убивающие душу муки. Те немногие оставшиеся на Земле родные, их единственная надежда на то, что будет к кому вернуться домой, двигались по ту сторону ограды навстречу верной смерти. Ирена Фейн увидела сестру с детьми. Возник ли у нее внезапный порыв, как у Гелены, ринуться им на выручку? Осмелилась бы она? Ирена смотрела, как последние близкие ей люди исчезают в кирпичном здании, откуда нет возврата.

Достаточно одного мгновения, чтобы поднять взгляд и увидеть кого-то из знакомых или чтобы увидели тебя. Разрываемые между двумя желаниями – спрятаться и посмотреть на людей, которых девушки знали и помнили, – они по одной подходили к окну, выходившему на очередь в газовые камеры. В своем роде воссоединение семей – но одностороннее, полное горечи и безысходности.

Стоящие в очереди родители Клари Атлес заметили Марги Беккер – она разбирала вещи.

– Хорошо выглядишь, Марги! – окликнул ее рабби Атлес. Девушка была одета в джинсы и симпатичную блузку. Волосы уже отросли почти до плеч. – Ты не встречала здесь нашу дочь Клари?

Вполне закономерный вопрос. Ведь они знали, что Марги увезли на одном транспорте с Клари. Марги застыла, не находя в себе сил ответить.

– Значит, ее больше нет? – с печалью в голосе произнес отец Клари.

До крематория оттуда – пара шагов. «Еще две минуты, и вас тоже не станет», – подняв на них взгляд, подумала Марги.

Ранним утром 7 октября, когда дневная и ночная смены ожидали пересчета, готовясь к передаче вахты (одни – работать, другие – спать), строгую атмосферу «Канады» вдруг потряс мощнейший взрыв. Воздух наполнился дымом и пылью. Раз в кои-то веки пыль состояла не из пепла сожженных людей, а из бетона. Одна из газовых камер взлетела на воздух.

Девушки насилу сдержались, чтобы не крикнуть «ура!» в честь «мальчиков из зондеркоманды». Им нельзя было даже улыбнуться, хотя их сердца радостно пели на фоне взвывших сирен.

Через несколько минут в «Канаду» ворвались поспрыгивавшие с грузовиков и армейских автомобилей эсэсовцы. Они окружили «Канаду». Двигались вдоль стен. Спины убегающих мальчиков мелькали между деревьев – прекрасная мишень, как белый хвост оленя. И эсэсовские пули знали свое дело.

Некоторые юноши вбежали в сортировочные бараки и зарылись в груды одежды. Эсэсовцы держали девушек на мушке, пока их коллеги искали преступников. Воздух был наполнен криками, воплями, лаем, рычанием. Девушки успели привыкнуть к тому, что люди умирают тихо. А мальчики умирали громко. Каждый выстрел рикошетом отдавался в сердцах юных женщин. Отлетающие в небеса души «мальчиков из зондеркоманды» превратили утро в хаос. Одно утешение: погибнуть от пули лучше, чем от газа.

Рыская по сортировочным баракам, эсэсовцы тыкали штыками в груды одежды. Одного из юношей обнаружил Франц Вунш. Другого нашел его сослуживец Отто Граф. Они выволокли найденных парней наружу и избивали ногами, пока их переломанные, изувеченные тела не испустили последний вздох.

«Мы понимали, что нам – конец, – рассказывает Линда. – Полный конец». Они слишком много видели. Их казнь вслед за зондеркомандовцами – лишь вопрос времени: они должны унести с собой в могилу тайны Аушвица, хранящиеся в немом пепле его серой земли. Никто и ни за что не позволит им остаться в живых.

На следующее утро вместе с чайным котлом прибыла сарафанная сводка новостей: схватили четырех юных женщин. Одна из них – Роза Робота – тоже из «Канады». Их пытали много часов, но они не выдали ни одного имени. Подполью ничто не угрожало.

Попивая еле теплый чай, девушки передавали новости друг дружке, пряча улыбки под красными мисками. История об узницах, которые сумели тайком добыть порох для повстанцев из зондеркоманды, исполнила других узниц гордостью, мужеством и тайной волей к сопротивлению. Возможно, им суждено погибнуть, но они, по крайней мере, не сидели сложа руки. Этот взрыв был адресован всем, и все его услышали. Может, им каким-то образом удастся выжить. Может, мир однажды узнает всю правду.

К сожалению, взрыв полностью уничтожил лишь одну камеру. Едва ли он остановит машину убийств в ее движении к «окончательному решению».

Часть третья

Маршруты марша смерти узников и узниц Аушвица. На укрупненном элементе внизу: маршруты узниц из первого транспорта после марша смерти, когда их распределяли по германским и австрийским лагерям. ©Хэзер Макадэм; рис. Варвара Ведухина.

Глава тридцать седьмая

Это моя боль

и я

честна

значит

неуязвима

Наира Вахид, «Соль»

Розу (№ 1371) выпустили из блока 11 осенью, но на ферму в Харменже уже не вернули. Вместо фермы ее поставили в бригаду по вывозу обломков взорванной газовой камеры Это был тяжкий труд, но ей все равно повезло, что довелось выйти живой из «блока смерти».

По мере наступления русского фронта эсэсовцы, готовясь к возможной эвакуации, перемещали заключенных вглубь германской территории. Берту 28 октября в числе других 1038 узников перевели в лагерь Берген-Бельзен. Весьма вероятно, что в том же самом транспорте везли тогда еще никому не известную голландскую девочку Анну Франк. В Бергене-Бельзене было «хуже всего. Сил у нас больше никаких не осталось, пища совсем несъедобная, и никакой работы». Берта в итоге работу получила – ее снова поставили в госпиталь, «где мертвые тела лежали штабелями».

Еще через пару недель вывезли Йоану (№ 1188), Эллу (№ 1950) и сестер Эллы – Эди (№ 1949) и Лилу (№ 3866). Их отправили в Райхенбах, городок в двухстах километрах от Аушвица, где у немцев было оружейное производство.

Для узниц в Аушвице единственным источником информации из внешнего мира оставалось лагерное сарафанное радио – последние новости доставляли вместе с баками утреннего чая. Доставщики чая сообщали новости разливающим, а те, в свою очередь, передавали их девушкам, когда те подходили со своими красными мисками. «Они рассказывали нам, что есть люди, они связаны с подпольем, борются с немцами», – вспоминает Линда. Самое важное из услышанных посланий: «Держитесь, не сдавайтесь, и нам, быть может, повезет выбраться отсюда!»

Многое менялось на глазах. Гиммлер – хотя узники об этом, конечно, не знали – приказал «не применять „Циклон Б“ в газовых камерах Аушвица». Новые транспорты тоже больше не прибывали, но «убийства продолжались – только другими методами. Людей расстреливали. Они брали, скажем, человек по 30–40, и их убивали. Некоторые шли по своей воле. Но массовые убийства прекратились». «Канадские» девушки продолжали отрабатывать свои 12-часовые смены, разбирая одежду и все остальное. Среди эсэсовцев там царила чуть ли не суматоха, они пробирались в сортировочные бараки и «воровали оттуда вещи, украшения, драгоценности. Это была золотая жила». Подобно белкам, запасающимся на зиму орешками, эсэсовцы тащили «все без разбора», пытаясь обеспечить свое будущее.

Зима 1944/45 года вновь наслала на Европу арктические циклоны. То, что девушки дожили до своей третьей зимы в Аушвице, уже было невероятным подвигом, но их надежды омрачались тучами, не сходившими с серого горизонта. «Мы то и дело находили обрывки газет. Видели, что конец войны близок». Бóльшую часть Европы уже заняли войска союзников, а над головой все время летали самолеты. «Они непрерывно бомбили, но не сам лагерь, – вспоминает Линда, – и мы все время молились».

Несмотря на то что к докладу, который Руди Врба и Франк Векслер написали еще прошлой весной, прилагались планы лагеря, пострадали лишь два здания – казармы с «коричневыми рубашками». Это были не эсэсовцы, а молодые солдаты, которые даже флиртовали с юными еврейками и угощали их немецким хлебом, хорошим хлебом, какого узницы не пробовали уже несколько лет. Они дали девушкам хлеб, и буквально через пару минут бомбы сровняли их казармы с землей. Блоки с заключенными остались целы. Со штаба СС, с оград под током, с железнодорожных путей и крематориев с газовыми камерами тоже не упало ни единой пылинки. Запертые внутри лагеря узники с ужасом поняли, что до конца войны они могут и не дожить.

– Клянусь, – сказал один эсэсовец девушкам, в числе которых была Линда, – на свободу вы попадете только через эту трубу.

Эдита прослышала, что несколько гуменнских девушек работают в швейной бригаде. «Я сказала Эльзе: надо непременно постараться тоже туда попасть». Так ей говорило шестое чувство. Они, конечно, и сами работали под крышей, прибирали в блоке, но выбраться из Биркенау – умный шаг, поскольку среди капо и эсэсовцев нарастала нервозность. Чем хуже для немцев шли дела на войне, тем сильнее это отражалось на заключенных. С помощью одной из подруг Эдита с Эльзой попали в швейную бригаду, где они «целый день большей частью штопали носки». В бригаде Эдита нашла двух своих знакомых по Гуменне, сестер Корнелию и Этельку Гельб. Это была ее последняя работа в Аушвице.

Незадолго до Рождества Линда работала в ночь, и на пересменке обе смены – и дневную, и ночную – выстроили перед столом, за которым сидели две медсестры. «Ряд за рядом, по пятеро» они подходили к столу, и сестры брали у них кровь из вены. Запас немецкой крови для раненых истощился, и теперь немцы пополняли его кровью рабынь. Морщась при виде входящей в плоть иглы, девушки наблюдали, как стеклянные трубки наполняются их кровью ради спасения их же врагов.

Странно: ведь тюремщики уже столько времени считают узниц неприкасаемыми, существами третьего сорта, обращаются с ними, как с недочеловеками, – и тут вдруг внезапно выясняется, что их кровь вполне можно смешать с арийской, что для спасения немецких жизней она вполне пригодна. «Сперва они выкачивали из нас жизнь, дюйм за дюймом. А теперь выкачивают нашу кровь». Девушкам вручили вознаграждение – хлеб и немного колбасы. «Единственный положительный момент во всем этом деле, – подумала Линда, – то, что война, стало быть, и впрямь на исходе, а иначе зачем еще немцы стали бы унижаться до того, чтобы брать „жидовскую“ кровь?» «И никакими „донорами“, – настаивает Линда, – они себя не считали. Никто из девушек не согласился бы сдать свою кровь нацистской армии добровольно. Немцы называли евреев „кровососами“, ну и кто же из нас теперь кровосос? – спрашивает Линда. – Во всяком случае, не евреи. Когда настал конец, немцы высосали нашу кровь в буквальном смысле – причем силой».

– У нас праздничный сюрприз! – объявил эсэсовец, вошедший в блок вечером накануне Рождества. Он громко хлопнул в ладоши и приказал всем отправляться в сауну. Линде, Пегги и другим их товаркам не хотелось покидать относительно безопасный «канадский» барак, они были уверены, что отправляются на верную гибель. «Сауной» называли помещение, где узники проходили «обработку» и дезинфекцию, но после уничтожения крематория-5 прошел слух, что она теперь служит и потайной газовой камерой. Девушки переглянулись со смертельным ужасом в глазах.

«Вот и все», – подумала Линда. Хоть одно хорошо – она не потеряет свою лучшую подругу Пегги (№ 1019), ведь они идут туда вместе.

Внутри большого полупустого помещения, где обычно все раздевались, теперь стояла сцена. «Довольно симпатично оформленная». Перепуганные девушки недоуменно оглядывались по сторонам. В зале этого самодельного театра на стульях сидели эсэсовцы, включая доктора Менгеле, доктора Кремера, одиозную Ирму Грезе и главную надзирательницу Марию Мандель. Девушки молча пристроились у задней стенки. Раз здесь эсэсовцы, то их, по крайней мере, не собираются газовать.

На сцену вышли работавшие в «Канаде» гречанки Сюзи и Лючия. В вечерних платьях их было не узнать. Сюзи прочистила горло. Негромко взяла ноту. Лючия пропела ту же ноту в тон с ней. И после этого Сюзи запела в полный голос:

Che bella cosa na jurnata ’e sole…

Их голоса взвились над цементом сауны и ворвались в сердца девушек из «Канады». Ни Линда, ни остальные ее подруги не знали итальянского – и тем более неаполитанского диалекта. Слов песни они понять не могли. Они даже не знали, что эта песня – о любви. Но когда Сюзи посмотрела в глаза Лючии и Лючия подхватила припев, слушательницы сразу поняли, что песню поют для них.

Ma n’atu sole

Cchiù bello, oi ne’.

’O sole mio…

Голоса певиц витали над всеми в комнате – и над эсэсовцами, и над еврейками. Все они сейчас дышали одним воздухом, в них текла одна кровь, они вместе наслаждались музыкой, наслаждались моментом. Два сопрано пели серенаду таким же, как они, узницам, и сами исполнительницы всей душой понимали свою песню, чувствовали ее слова. Сколько лет миновало с тех пор, когда им могла прийти в голову мысль: Как прекрасно, когда светит солнце?! Когда они могли порадоваться спокойному, посвежевшему после бури воздуху?

Все они потеряли родных и двоюродных сестер и братьев, друзей, матерей, отцов, дочерей и сыновей. Комнату захлестнули воспоминания о лучащихся солнцем лицах, которых больше нет. Может, слушая песню, Ружинка увидела ангельское личико Авивы? А Гелена бросила украдкой взгляд на Франца Вунша? А Линда – может, тоже вспомнила кого-то, по кому тосковала все эти годы, или она уже успела забыть, что это вообще такое – грезы о любви? Суждено ли хоть одной из них дожить до того мгновения, когда в ночной тиши она увидит лицо любимого?

Голоса певиц звучали с нарастающей силой – все выше и выше. Сердца и надежды девушек воспаряли вместе с ними – на целые октавы. Лица певиц превратились в солнце, а их пение открыло дорогу в дальние дали. Там, где песням о любви положено сгинуть навеки, романс O Sole Mio, несмотря ни на что, продолжал жить.

В новогодний вечер эсэсовцы поднимали праздничные тосты, а лагерные узники не знали, чего им ожидать. Если конец близок, то насколько именно? Каким будет 1945-й – станет ли он последним годом их молодой жизни или началом новой эпохи? В честь наступления первого дня нового года рядом с бывшим крематорием-5 расстреляли сто полек и сто поляков – политзаключенных, которые, вероятнее всего, участвовали в Варшавском восстании. «Канадские» ночные работницы вздрогнули при звуке залпов. Те, кто еще спал, проснулись. Небеса над головой предвещали недоброе. Будут новые казни. Новые переводы в другие лагеря. Новые утраты. За первые четыре дня нового года население женского лагеря в Биркенау уменьшилось более чем на тысячу. Скорее всего, их перевели, но из документов неясно, куда именно, и к тому же под «переводом» нередко подразумевалось кое-что совсем иное.

Американцы теперь постоянно проводили разведполеты над лагерем, делали аэрофотоснимки комплекса, но Аушвиц все равно оставался непрекращающимся кошмаром. 6 января ближе к вечеру швейной и прачечной бригадам приказали выйти из барака и построиться. Там были Эдита с Эльзой, Рена Корнрайх с сестрой Данкой, их подруги Дина, Ида Эйгерман, Ружена Грябер Кнежа и некоторые другие узницы из первого транспорта. Все, что выбивалось из рамок обычного распорядка, вызывало тревогу, а когда их колонной погнали в Аушвиц I, девушки заволновались не на шутку. Команда остановиться прозвучала возле эшафота.

Две разверстые пасти петель поджидали своих жертв. На эшафот ввели двух из тех самых четверых девушек, что снабдили зондеркоманду порохом для взрыва крематория, став легендарными героинями среди узников. Эдита точно не помнит, кого именно казнили в тот раз, но там был кто-то из трех: Элла Гартнер, Регина Мафир, Эстера Вайсблум.

– Смотреть! – орал эсэсовец. – Это будет уроком любому, кто решит идти против нас!

Любому, кто отведет взгляд, грозила смерть.

– Всех предателей ждет такая же участь! – взревел оберштурмфюрер СС, шутцхафтлагерфюрер Франц Гесслер, когда зачитали приговор и головы девушек засунули в петли.

«„Да здравствует Израиль!“ – выкрикнули девушки и стали в унисон читать еврейскую молитву, – вспоминает Рена Корнрайх (№ 1716). – Скамейки выбили из-под ног, и их голоса оборвались».

Через пару часов перед работницами «Канады» казнили еще двоих – Розу Роботу и четвертую девушку. Линда, Пегги, Марги, Гелена, Эрна и Фела Дрангер, которые работали бок о бок с Розой, ели вместе с ней, спали рядом, теперь ее оплакивали. Быть может, ей повезло. Висеть лучше, чем гореть. Быть повешенной лучше, чем отправиться на газ, быть забитой до смерти или умереть от голода. Если тебя вешают, ты – отдельная личность. Эти юные женщины бросили вызов эсэсовцам, помогли организовать удар по газовым камерам, который вселил больше страха в тюремщиков, чем в узников.

«Лица этих девушек все время стояли у нас перед глазами», – говорит Эдита.

Команды подрывников снесли часть женских бараков и приступили к демонтажу крематориев. Под надзором эсэсовцев канцелярские функционерки «погружали в машину папки с делами, документами, книги учета смертности».

Длинными январскими ночами в небе под грузными тучами то и дело посверкивали красные и оранжевые сполохи. В 60 километрах от Аушвица пылал Краков. «Война шла уже совсем рядом, мы постоянно слышали стрельбу». Теперь, когда фронт приблизился к ним вплотную, Линда вместе с другими «канадскими» работницами опасалась, что им уготована судьба последней группы, которую отправят на газ или расстреляют – ведь они слишком многому успели стать свидетелями. Их лучше кормили, они работали под крышей и были поэтому в лучшем состоянии, чем большинство девушек в лагере. Но под стоящими, словно в немом карауле, покрытыми пятнами сажи трубами крематориев с трудом верилось в реальность свободы. И все же ежедневные полеты над лагерем авиации союзников воодушевляли узниц, вселяли в них надежду «увидеть завтрашний день. Он может принести перемены».

Приносившие баки с утренним чаем узники шепотом передавали новости: «Готовьтесь». Сарафанное радио полнилось слухами о грядущей эвакуации и о планах СС сжечь лагерь:

«Все, кто останется, сгорят заживо»

«Эсэсовцы разольют бензин по периметру, включат ток, запрут ворота и подожгут».

СС строило планы, как использовать узников в качестве живого щита и для этого погнать их пешком в Германию, а участники аушвицкого подполья получили тем временем свежее сообщение:

«В рядах пьяных эсэсовцев царят хаос и паника. Мы используем все политические средства, чтобы выход из лагеря прошел с наименьшими потерями и чтобы спасти от уничтожения оставленных на территории инвалидов».

Маршруты марша смерти разрабатывались «наверху», но поступавшие оттуда приказы постоянно менялись, и лишь одно было ясно наверняка. «Такого рода эвакуация неизбежно приведет к гибели по меньшей мере половины заключенных».

Глава тридцать восьмая

Если бы море стало чернилами, а небо – бумагой, не хватило бы их, чтоб описать то, что нам сейчас приходится переживать.

Мальчик из краковского гетто[80]

Канцелярские функционерки закончили набивать машины коробками с папками и теперь выносили из эсэсовских кабинетов «разные лагерные документы», подлежавшие сожжению. Среди уничтоженных огнем бумаг были фотографии сотен тысяч заключенных и основная часть данных о женском лагере – статистика численности населения, цифры смертности, отчеты о селекциях и казнях.

Слухи об эвакуации множились, и Манци Швалбова старалась побыстрее поднять на ноги потенциально ходячих пациентов. Гелена тогда тоже была среди этих больных, и Вунш по секрету предупредил ее, что эвакуироваться нужно непременно. Сарафанное радио предупреждения такого рода подхватывает немедленно и распространяет с быстротой молнии: если Вунш считает, что Гелене нужно эвакуироваться, то любой, способный двигаться, тоже должен сделать все возможное, чтобы покинуть лагерь. Началась очередная «шепотливая» кампания: «если способен стоять на ногах, спасайся». Никому не хотелось оказаться запертым в Аушвице, из которого собираются сделать гигантский крематорий.

Заключенные, имевшие доступ к запасам «Канады», принялись таскать оттуда вещи в пустых баках из-под супа. Рена Корнрайх вместе с ее товарками по прачечной бригаде получили обувь, перчатки, теплую верхнюю одежду и сахар. Вунш лично позаботился, чтобы Гелена и ее сестра были одеты и обуты. Последний «добрый» поступок ради любимой женщины.

– Я вернусь на фронт, а ты иди со всеми. Если что-то в мире пойдет не так, и мы проиграем войну, ты поможешь мне, как я помог тебе? – спросил он.

Гелена пообещала. Сестра – нет.

Манци Швалбова и ее коллеги изо всех сил старались помочь пациентам, которым здоровье не позволяло встать с больничной койки, но, будучи еврейками, они перестали считаться «ценными заключенными»; они теперь – такая же безликая масса перед наступающими русскими войсками, как и все остальные.

Узницы отчаянно пытались «организовать» все, что только могли, лишь бы пережить финальный смертоносный шаг эсэсовцев. Все, кто вышел на марш смерти в лохмотьях, погибли от обморожений. «Канадские» работники и работницы пытались вынести как можно больше одежды и обуви. Люди из кухонных бригад забирали сахар, хлеб и другие нескоропортящиеся продукты для своих друзей.

Тем временем на заснеженном ландшафте пылали костры, превращая в пепел лагерные документы, брошенные в пламя забвения.

Эдита понимала, что марш ей не пережить.

– Скажи мне, – говорила она Эльзе, – как я с туберкулезом в ноге смогу пройти сотни километров по снегу? Это невозможно.

– Если не идешь ты, то не иду и я. – Эльза была непреклонна.

– Эльза, прошу! Ты должна идти. – Эдита упала бы перед подругой на колени, но левая нога не сгибалась. – Спаси себя. Ступай со всеми! Ведь ты же в порядке. Иди!

– Без тебя я никуда не пойду!

И Эдите пришлось встать в колонну вместе с Эльзой, она исполнилась решимости сделать попытку выбраться.

18 января в час ночи прошла последняя поверка. Оставив в госпитале своих пациентов и превратившись в безымянный номер, доктор Манци Швалбова примкнула к эвакуационным колоннам, она встала рядом с Эдитой, Эльзой и Иреной Фейн (№ 1564). Тут же стояли и другие девушки, прибывшие вместе с Эдитой на первом транспорте. В той же колонне были, наверное, и узницы, работавшие на тот момент в «новых блоках»: Ружена Грябер Кнежа, Рена и Данка Корнрайх, Дина Дрангер, Ида Эйгерман и, скорее всего, Ленка Герцка.

В отдельной колонне к эвакуации готовились девушки из «Канады» – Линда, Пегги, Ида, Гелена, Марги, Регина Шварц со своими сестрами Цилей и Мими, Елена Цукермен, Этта и Фанни Циммершпиц вместе с кузиной Мартой Мангель и еще многие другие.

«С нас Аушвиц начался, нами и заканчивался», – говорит Эдита.

Марш смерти станет последним занавесом для многих участников, включая узниц с первого транспорта. Но для одной из них он опустился еще до его начала. Рия Ганс (№ 1980) работала в госпитале, где часто помогала пациентам выйти из палаты и укрыться от нагрянувших эсэсовцев, которые могли забрать их на смерть. Одной из пациенток, оставшихся к 18 января в больничной койке, была ее младшая сестра Майя. «Она лежала с туберкулезом и ослабла настолько, что не могла даже подняться». Рия не могла просто так оставить сестричку, обрекая ее на сожжение заживо. Остаться при ней, чтобы умереть вместе, ей бы тоже не позволили. Рия украла ампулу морфия и ввела в вену сестры дозу безболезненной смерти. Это был единственно доступный в ее ситуации акт милосердия.

Встав в колонну вместе с Манци и Эдитой, Рия не могла смотреть в глаза окружавшим ее женщинам. Девушки из Гуменне искали глазами ее сестру. Где же Майя? Рия молчала.

Несмотря на юный возраст, они превратились в очень взрослых людей. В зрелых женщин. И теперь еще одна ушла от них навеки. Майя не дожила и до двадцати. Смерть сестры висела на сердце Рии тяжким бременем. Как она теперь сможет поднять ногу, сделать шаг, а за ним – второй? Как сможет переступить хотя бы через один сугроб при такой утрате? Как сможет жить дальше, совершив такой поступок?

«Все сердились на нее, – рассказывает Эдита, – но она ведь пыталась уберечь Майю от страданий. Откуда ей было знать, что эсэсовцы не подожгут лагерь? Да и кто мог надеяться, что русские подоспеют вовремя и она будет спасена?»

Подготовка к эвакуации заняла весь день, и к тому времени, когда женщинам приказали наконец шагать, они были уже без сил от бесконечного ожидания на ногах. Снег валил плотной стеной. Еще недавно он доставал лишь до лодыжек, а теперь его стало по колено. Под суровым надзором эсэсовских охранников женщины миновали похожие на зловещих призраков вышки. Колонны выпускали одну за другой с небольшими интервалами. Мужчин вывели на несколько часов раньше, и те протаптывали дорогу среди завалов снега.

Установка «Для евреев нет никакой погоды!» еще никогда не была столь актуальна. Первая вышедшая из Аушвица колонна женщин исчезла за стеной метели. Ирена вспоминает, что, когда их «выдвинули из лагеря», она, увидев эсэсовские костры, приняла их за обещанный поджог и решила, что все оставшиеся узники в этот момент горят заживо. На самом же деле сворачивание лагеря заняло еще не один день, и, несмотря на приказ «ликвидировать» всех больных заключенных, штурмбаннфюрер СС Франц Ксавер Краус так и не бросил роковую спичку в разлитый по периметру бензин. Вдоль оград установили мины-ловушки, но они никакой роли не сыграли, и через девять дней Аушвиц был освобожден.

Где-то вдали звучали выстрелы, но женщины шли в противоположном направлении – прочь от наступающих русских войск и надежды на свободу.

«Снега навалило на целый метр, если не на два», – рассказывает Линда. У нее была обувь – правда, от разных пар. «Но это неважно. Главное, что обувь». И еще – теплые носки. Многие узницы ничего этого не имели. На женщинах «из лагеря [Биркенау] была только тоненькая, легкая одежда, а на ногах – деревянные башмаки». В такой одежде не выжить.

Узниц разбили на несколько групп и погнали к немецкой границе разными маршрутами. Поэтому рассказы девушек различаются: разные факты, разное время в пути.

«Те, кто прошли перед нами, протоптали дорогу для остальных. По бокам нас конвоировали эсэсовцы». Некоторые конвоиры ехали верхом, направив ружья на колонну. «Того, кто не мог больше идти, пристреливали на месте». Линда, Пегги и Мира Гольд (№ 4535) старались держаться как можно ближе к хвосту колонны. «Мы шагали по трупам». Линду передергивает от этих воспоминаний. Ее голос дрожит. «Если на трупе было что-то полезное – ботинок или свитер, – мы снимали. Но у нас не оставалось сил, чтобы отволочь тело в сторону. Понимаете, они лежали под снегом, а мы на них наступали. Вся дорога была вымощена трупами». Колонне Линды выпал один из самых длинных переходов – на север через Польшу в сторону гор, – он занял неделю. Основную же часть повели на запад.

«Снег был алым, как в наш первый аушвицкий день, – вспоминает Эдита. – Но тогда кровь текла от наших месячных. А теперь – от пуль». Близился вечер, метель не утихала, а натоптанный снег, перемешанный с кровью, превращался в лед. Манци Швалбова поскользнулась и упала. Эдита с Эльзой успели тут же поднять ее на ноги, пока эсэсовцы не застрелили. Какое-то время спустя они наткнулись на тело доктора Розы, коллеги Манци, которая вместе с ней помогала Эдите. Ее настигла пуля. Убили даже врача. Даже если ты выполнял в лагере особую, важную работу, это никого больше не интересовало. «Никакого почтения ни к кому».

«Я с трудом поднимала ногу из снега, – рассказывает Ружена Грябер Кнежа. – Мои промокшие ступни тонули в снегу».

Рия Ганс «была чуть жива от усталости». Каждый шаг усугублял и без того тяжкое бремя скорби по младшей сестре.

Шагая по занесенным снегом мертвым телам, девушки обращались по именам к тем, кого потеряли в этой вьюге и тьме.

– Где ты? Слышишь ли меня?

Их голоса и сами были словно звуки призраков – отделенные от тела, невидимые, сливающиеся в своем плаче с воющим ветром. «Мы слышали, что наши подруги целыми шеренгами…» – Гелена не может закончить фразу.

«Ружинка полностью изнемогла, – вспоминает Гелена. – У нее не осталось ни мужа, ни детей. Она дважды садилась на землю. У меня уже тоже кончились все силы. У нее не было ничего, ради чего стоит жить. Она не хотела подниматься».

Ружинка подняла взгляд на Гелену.

– Ты молодая. Иди! – сказала она Гелене. – А мне жить не для кого. Ступай!

При всем, что им довелось вместе пережить, и при всей силе любви Гелены к сестре – «в тот миг я утратила способность думать. У меня кончились мысли. Мы превратились в нечто, не имеющее в этом мире объяснения. Чаша переполнилась до самых краев».

Эсэсовцы были всего в паре рядов от того места, где Ружинка рухнула в снег и ждала теперь, когда ее навеки утешит выстрел в голову.

Но подруги, у которых и у самих-то сил уже почти не осталось, подхватили Ружинку и поволокли дальше. Благодаря их помощи, она получила те самые несколько минут, о которых рассказывали и другие участники марша смерти: духу порой требовалось всего чуть-чуть времени, дабы воспрянуть, а вместе с духом в тело возвратилась жизнь.

Как удалось пережить марш смерти Эдите? Она сама в это не верит. «С моей-то ногой, всю дорогу хромая, как вышло так, что я выжила, а другие, здоровые, – нет? Это – чудо, которого я объяснить не могу. Думаю, это Бог».

Одним из орудий, которыми Бог творил чудеса, была Ирена Фейн: «Я волокла за собой девушку из Гуменне. Она была совсем молоденькая. И не могла идти».

– Я не могу. Не могу. Не надо мне помогать, – повторяла девушка.

– Нет, ты можешь! У меня у самой были отморожены ноги! – прикрикнула на нее Ирена, напомнив, что два года назад она потеряла два пальца на ногах от обморожения. И если даже Ирена может сейчас идти, то могут и все остальные. Она продолжала тащить девушку, заставляла ее идти. «Иначе ее бы пристрелили», – говорит Ирена.

Ту девушку звали Эдитой.

«Снег был единственной пищей. Мы заледенели. Вымокли». В первые две ночи колонны делали привал на крупных фермах, где им разрешали хоть чуть-чуть передохнуть в сараях. Солома немного грела, но они все промокли до нитки. Те, кому не хватило места, ночевали прямо на снегу. «Понимаете, все промокшие, все жмутся друг к другу, – рассказывает Линда. – И тут одежда на тебе начинает превращаться в лед. Многие отморозили носы, ноги. Мне было не снять мокрую обувь, я не смогла бы потом ее надеть. Носки промокли. Промокло все».

Рена Корнрайх (№ 1716) прокралась к задней двери дома фермеров. «У меня здесь сестра, и мы обе ужасно голодны. Мы из Тылича. Если у вас найдется картофелина, я отдам ей половину. А если у вас найдется две, то мне достанется целая». Жена фермера сунула ей две теплые вареные картошки и два крутых яйца.

Когда смотришь интервью с Региной Шварц (№ 1064), вся жестокость травмы, нанесенной маршем смерти, ощущается физически. Она заламывает руки, приходит в возбуждение, ее охватывает тревога. Во взгляде нарастает паника. Она в замешательстве. Интервьюер не устает задавать вопросы. А ведь здесь надо было просто помолчать. Порой бывает, что когда ты слушаешь историю уцелевшей женщины, нужно просто прикусить язык и взять ее за руку, – слезы на твоих собственных щеках скажут лучше слов. О некоторых вещах вспоминать бесконечно тяжело. У каждой из выживших есть моменты, о которых они говорить не в состоянии. Но такие моменты у всех разные. И именно поэтому столь важно услышать воспоминания и Линды, и Эдиты – ведь они могут поведать нам о том, о чем другим – не то что рассказывать, – даже помнить невыносимо, и мы не можем никого к этому принуждать.

Когда вьюга начала стихать, небо расцветили русские ракеты, «словно дождь пуль над головой». Фронт надвигался, но их гнали прочь – все дальше и дальше от свободы. Немудрено, что многие отказывались продолжать путь и просто садились в снег.

Дорога заняла от двух до семи дней – в зависимости от маршрута колонны, и поэтому непросто разобраться в историях, которые потом рассказывали девушки. 20 января первая группа дошла до расположенного у немецкой границы города Водзислав-Слёнски. Их оставили ночевать под открытым небом рядом с вокзалом. В эту группу входили не только еврейки, но и этнические польки. На следующий день туда пригнали еще несколько тысяч женщин. «С утра до поздней ночи на станции собирали составы из товарных вагонов для угля, без крыш, куда и загрузили узниц – еле живых, в полубессознательном, горячечном состоянии».

Изнуренные и изголодавшиеся, девушки рухнули в черную пыль, толстым слоем покрывавшую пол угольных вагонов. Металлический пол высасывал из них остатки тепла. Когда снова начался снегопад, Рена Корнрайх собрала в руку с борта вагона свежий снег – хоть какая-то влага. У остальных не хватало сил даже для этого. Все жались друг к другу в поисках тепла, но где его взять, это тепло, когда вся их одежда промокла от снега. В дороге те, кто совсем ослаб или лежал, припертый к металлическому борту, умерли от переохлаждения.

В царившей на станции сумятице многие девушки были оторваны от подруг, – все в итоге оказались в четырех разных составах, каждый из которых двигался в своем направлении: в Гросс-Розен, Заксенхаузен, Равенсбрюк и Бухенвальд.

Когда транспорт с двумя тысячами женщин доехал до Гросс-Розена, тамошний комендант станции отказался его принять из-за переполненности. В Заксенхаузене история повторилась, и состав отправился в Равенсбрюк, куда прибыл 27 января – дорога заняла целых пять дней. Транспорт до Бухенвальда ждала та же судьба, и его перенаправили в Берген-Бельзен. В числе его пассажирок была Ирена Фейн.

Последняя колонна узниц – в ней шла Роза (№ 1371) – доковыляла до Водзислава-Слёнского 22 января. Там им сказали пойти по домам и найти себе место для ночлега, а утром явиться на станцию. Приказ может выглядеть странным. Ведь узницы, казалось бы, могли сбежать. Многие наверняка и попытались, но в форме с нарисованными на ней крестами шансов на свободу было куда меньше, чем на то, что тебя схватят и расстреляют на месте.

Розе в ту ночь приснилось, что пришли эсэсовцы и расстреляли ее, подруг и семью, которая их приютила. Она проснулась в ужасе – ведь в такой одежде их всех переловят – и убедила подруг прийти на станцию, как велели. Может, рефлекторное подчинение приказам оказалось сильнее, чем тоска по свободе? Или в кабале их удерживал страх смерти? Как бы то ни было, они не воспользовались шансом бежать. Не исключено, что, измученные голодом, холодом и усталостью, они попросту разучились давать волю подобным мыслям.

Роза вместе с четырьмя подругами пришли на вокзал и забрались в открытый угольный вагон, заполненный узниками-мужчинами. Поначалу девушки перепугались, но мужчины вели себя с ними по-доброму и, когда состав остановился, посоветовали сказать, что они-де залезли в этот вагон по приказу. По пути Роза по направлению движения видела, что они едут на юг, и надеялась, что это будет Словакия. Транспорт и в самом деле задел западный краешек Словакии, но потом пересек границу и продолжил свой пыхтящий шаг уже по Австрии, доставив девушек в концлагерь Маутхаузен. У Розы внутри все оборвалось. Неужели она так и не увидит воли?

Тем временем еще две или три тысячи узниц, среди которых была Линда, продолжали марш. Они шагали уже почти неделю, но в итоге их тоже привели в Водзислав-Слёнски и погрузили в открытые угольные вагоны. Некоторые из девушек заползли под состав, к месту стыка с локомотивом – там теплее, но главное – не это. Главное – вентиль с капающей горячей водой, а воды у них в организме почти не осталось. «У нас ничего другого не было». Линда вместе с другими узницами жадно глотали эти капли.

После недели марша по снежным заносам практически без пищи большинство девушек окончательно превратились в бессильных, беспомощных существ. В один из угольных вагонов запихнули сотню узниц, включая и Линду. Там можно было только стоять. «Многие погибли». Остававшиеся в живых не могли одновременно заботиться и о мертвых, и о собственном выживании. У них не было иного выбора, кроме как скидывать тела за борт вагона.

Сегодня это может прозвучать цинично, но мертвые тела крали тепло у живых. «Мы, само собой, снимали с них все, чем можно воспользоваться», лишь бы согреться. Они не сомневались, что умершие девушки сами бы хотели, чтобы оставшиеся взяли их вещи. «Я не знаю, сколько мы ехали. Не могу сказать. Но голод – вы даже не представляете… насколько это мучительно. – Голос Линды надламывается. В глазах стоят слезы. – Это хуже, чем болезнь. Голод – это очень мучительно…» Линде требуется время, чтобы успокоиться. Она возобновляет рассказ, продолжая плакать, запинаясь, с трудом сглатывая комок, отведя взгляд в сторону: «Этот… этот транспорт от Водзислава до Равенсбрюка, это было худшее, что я когда-либо испытывала – когда ты до смерти замерз, когда тебе приходится выкидывать тела своих товарок, которые вынесли три года в Аушвице». И все ради того, чтобы добраться до Равенсбрюка, где для них не было места. Не было еды. Не было ничего.

27 января – в тот же день, когда транспорт Линды доехал до Равенсбрюка, – русские вошли в Аушвиц и Биркенау. Незадолго до этого немцы подожгли 30 складских бараков «Канады». По прибытии русских остатки домов еще тлели, и «в шести не сгоревших дотла бараках нашли свыше миллиона предметов мужской и женской верхней одежды». Также в лагерях обнаружили «более 600 мертвых узников и узниц, либо расстрелянных, либо погибших иной смертью в последние несколько дней». Из 5800 заключенных, остававшихся на тот момент в Биркенау, – 4000 женщин. Был ли среди них кто-нибудь с первого транспорта, неизвестно.

Выживешь ты или нет после марша смерти, во многом зависело от того, в какой лагерь попадешь, и из тех лагерей, куда распределяли узниц, самым смертоносным был Берген-Бельзен. «Очень плохой лагерь, – рассказывает Ирена. – Все болели, все спали на полу. Просто голый пол. Нам давали хлеб с водой и больше ничего».

Ирене повезло – ее узнала и тайком забрала в свою секцию давняя знакомая, с которой их вместе везли в первом транспорте и которую, вероятно, перевели в Берген-Бельзен в октябре вместе с Бертой. Скорее всего, Ирена смогла там уцелеть именно благодаря доброте Ружены Бороковиц. Во время депортации в Аушвиц в 1942 году Ружене было 19.

Эрика, сестра Ивана Раухвергера, прошла марш смерти от Равенсбрюка до Берген-Бельзена, и она рассказывает, как они выкапывали из-под снега и ели мерзлую траву. Ее спасли две землячки. Одна из них работала на кухне, она принесла Эрике три вареные картофелины. «Вторая была женой учителя младших классов, который преподавал у Эрики, и она как-то смогла устроить ее в детский барак». В детском бараке не нужно было рано вставать на поверку, где эсэсовцы убивали узников направо и налево, но самое главное – там меньше болели. «Не прошло и недели после этого», как обе женщины, помогавшие ей, умерли от тифа. Среди детей, которые находились в то время в лагере вместе с Эрикой, был и Милан, племянник Ленки Герцки.

К концу января в Равенсбрюк привели 9000 женщин. Одной из групп – скорее всего, той, в которой шла Линда, – пришлось шагать две недели и преодолеть около 300 километров, после чего их погрузили в угольные вагоны, а довезя до Равенсбрюка, оставили там под открытым небом на 24 часа, «поскольку места для них в лагере не было». Линда и немногие оставшиеся с ней подруги не смогли даже забраться под навес. «Мы думали, что живем последние минуты. Ни еды, ни-че-го. И при этом поток новых заключенных не иссякал». Когда они наконец протиснулись под навес, «там была сплошная грязь». Лечь на землю не позволяла теснота.

Эдита раздвинула ноги, чтобы показать всем, как можно усесться наподобие костяшек домино – «женщина садится на холодную землю между ног сидящей сзади и откидывается назад на ее грудь».

«Жить в Равенсбрюке было физически невозможно. Буквально – как селедки в бочке. Лечь мы не могли. Они согнали огромную массу людей со всех польских лагерей, а места, чтобы всех поместить, не хватало. Это было жутко тяжело. Столько людей – и все немытые, запущенные. Не помню, кормили ли нас вообще. – Эдита делает паузу. – Чтобы я хоть раз стояла там в очереди за едой – такой мысленной картинки у меня не возникает». Пережить марш смерти – задача сама по себе невыполнимая. Но теперь навалилась новая беда – голод.

Ситуация делалась все более безнадежной. Когда толпа изголодавших узников ринулась к бакам с баландой, капо утратили контроль и баки опрокинулись на землю, их содержимое разлилось по мерзлой земле. Линда со слезами вспоминает, как она на четвереньках «слизывала еду со льда».

Порой случались и трогательные моменты – когда давно не видевшиеся женщины вдруг встречались там. Этелька Гельб, например, заметила в толпе свекровь Ружены Грябер Кнежи, «сломленную пожилую женщину», и подозвала подругу. В сердце у Ружены, которая была уверена, что они больше никогда не встретятся, все всколыхнулось. «Наша радость была огромна. Но скорбь – еще сильнее». Свекровь ласково гладила Ружену и нашептывала ей благословения. «Если выживешь, пусть твоя жизнь сложится счастливо». На следующий день ее отправили на газ. Но тот момент укрепил решимость Ружены. «Ее слова в самом деле стали для нас благословением».

– Послушай, Эльза, – обратилась Эдита к своей сестре по лагерю. – Если им понадобятся добровольцы, давай пойдем. Мы не для того пережили марш смерти, чтобы медленно умереть от голода.

Эльза в ужасе схватила Эдиту за плечи.

– А вдруг это окажется пропуском в газовую камеру?

– Ну же, Эльза! Думаю, даже газовая камера лучше, чем то, что сейчас.

В лагерь въехали грузовики, и в них посадили тысячу женщин. Неужели повезут на газ? Но даже Эльзе уже было наплевать. Как выяснилось, новых узниц переселяли в лагеря-спутники Равенсбрюка, которые подготовили для их приема, – Ретцов (куда отправили Эдиту с Эльзой), Мальхов и Нойштадт-Глеве.

Ружена Грябер Кнежа (№ 1649), Алиса Ицковиц (№ 1221) и Ида Эйгерман (№ 1930) оказались в Мальхове. Его строили для размещения одной тысячи узниц в десяти небольших бараках, но сейчас туда привезли 5000 женщин. Одна радость – среди тамошних узниц оказалась Орли Райхерт (№ 502), бывшая главная капо из аушвицкого женского госпиталя. В Аушвиц ее привезли в тот же день, что и первых девушек, – 26 марта 1942 года, а в тюрьму ее посадили за коммунистическую деятельность, ей тогда было 22. Белоснежная кожа, длинные черные ресницы, обрамлявшие темно-карие глаза, – Орли была настоящей красавицей, и она делала все, что в ее силах, для спасения узниц-евреек. Завидев женщину, которую называли «Ангелом Аушвица», девушки радостно захлопали в ладоши: «Наша Орли снова с нами!»

Некоторых пассажирок первого транспорта перевезли в Нойштадт-Глеве, расположенный в 120 километрах от Равенсбрюка, еще дальше вглубь Германии. Их погрузили в кузов столь поспешно, что многие подруги оказались разлучены. В числе оставшихся были Линда Райх и Дина Дрангер. А в кузовах грузовиков тем временем тряслись Марги Беккер, Пегги, Гелена с Ружинкой, Этта и Фанни Циммершпиц, их кузина Марта Мангель, Регина Шварц со своими сестрами Цилей и Мими, Юлия Бирнбаум (№ А-5796), Магда Московиц (№ 1297) и еврейки из Польши – Сара Блайх и Рена Корнрайх с сестрой Данкой.

В новом лагере радоваться было решительно нечему. Там не было «Ангелов Аушвица», но это еще полбеды – хуже то, что их поджидал сам дьявол во плоти – жуткая Дрешлер с ее торчащими зубами.

Эти подлагеря Равенсбрюка официально не считались лагерями смерти, но девушки все равно там погибали. Заключенным назначали рацион в последнюю очередь, а запас пищи был скуден. И кроме того – насилие. В Нойштадт-Глеве одной из главных капо служила настоящая убийца, которой доставляло наслаждение забивать ногами до смерти тех, кто попался на краже еды. Но еды в лагере было крайне мало, и потому рискнуть стоило. Когда Рена Корнрайх стащила пару картошин, та самая убийца гналась за ней с доской, чтобы прихлопнуть на месте. Рене удалось укрыться в первом попавшемся блоке, где ее в своей койке спрятала какая-то узница – скорее всего, тоже с первого транспорта.

Когда группу узниц, в том числе и Линду, перевели из Равенсбрюка, их заперли в абсолютно пустом, голом бараке. Там даже не на что было сесть, и, стоило двери захлопнуться, девушки запаниковали. «Мы не сомневались, что нас привели в газовую камеру». Они выбили оконные стекла, выбрались наружу и побежали к лесу.

Эсэсовка, раньше служившая в Аушвице, бросилась за ними.

– Вернитесь! – кричала она. – Мы не собираемся вас убивать! Если вас найдут, то расстреляют!

Девушки не знали уже, чему верить, но тут отчего-то поверили и нехотя вернулись. Раз в кои-то веки СС их не обмануло. И их в самом деле не убили. Точная дата этого небольшого мятежа нам неизвестна, но произошло это после начала переговоров между Гиммлером и шведским правительством, когда он согласился выдать «заложников» и в марте издал приказ «не убивать заключенных евреев и предпринять все меры, дабы снизить среди них смертность». Этот приказ, наверное, и спас Линду, как и остальных. Их перевели в Ретцов, где к тому времени уже месяц работали Эдита с Эльзой.

Ретцов располагался к югу от Равенсбрюка, неподалеку от Берлина, и там был аэродром, который постоянно бомбили, чтобы не дать немецким самолетам садиться для заправки. Узниц определили трудиться на аэродроме – латать воронки и убирать неразорвавшиеся бомбы. Это была опасная работа, но умереть от американской бомбы лучше, чем от руки эсэсовца. И к тому же, когда эсэсовцы прятались от бомбежек в бункерах, девушки получали возможность хозяйничать в лагере, включая кухню. Впервые за три года Эдита ела хоть что-то, кроме баланды и хлеба. Когда начинали завывать сирены и над головой появлялись бомбардировщики союзников, эсэсовцы бросались в свои бункеры. А узники – на кухню. «Жизнь стала лучше, – говорит Эдита. – Появилась еда. Порой даже манка на молоке. И чистая вода – мы могли теперь хорошенько умыться».

Первым лагерем смерти, куда пришло освобождение, стал Берген-Бельзен. Там вовсю бушевал тиф, и эпидемия уже успела унести тысячи жизней. 15 апреля – через 15 дней после того, как там от тифа умерла Анна Франк, – Берген-Бельзен передали британским и американским войскам. В четыре часа дня эту новость огласили через громкоговоритель: «Мы здесь. Мы пришли. Пришли вас освободить». Узницы не верили своим ушам. «К семи вечера в лагере уже было полно еды». Но жизнь впроголодь и болезнь дали себя знать: многие погибли, с жадностью набросившись на армейские пайки. Берте повезло – ее рвало от любой пищи.

С февраля в лагере погибло 28000 человек, и освободители придумали для эсэсовцев и капо специальное наказание, принудив их сносить тела в вырытые для массового захоронения ямы. Они заставили доктора Фрица Кляйна и коменданта Йозефа Крамера ползать по горам трупов, не кремированных и не похороненных.

В борьбе с разносящими тиф вшами сжигали целые блоки. Женщин обрабатывали специальными пестицидами и установили для них душевые. Вот как описывал лагерь журналист Би-би-си Ричард Димблби: «Акр земли, где полным-полно мертвых или умирающих людей. Отличить мертвого от еще живого невозможно… Этот день в Бельзене был самым кошмарным днем в моей жизни».

В жизни Берты и Ирены этот день был самым чудесным.

Слезы признательности заполняют глаза Берты, когда она вспоминает освободителей. «Они были так великодушны! Столько сострадания, столько понимания». Сохранились снятые Би-би-си кадры, где Берта в юбке и чистой белой блузке ведет из крематориев двух подтянутых английских солдат. Они проходят мимо «лагерфюрера». «Пленником теперь был он. А я – свободной женщиной». Она – классическая красавица с пронизывающим взглядом. Это не взгляд жертвы. Это взгляд юной женщины, видевшей худшие проявления человеческой природы, которая выжила и теперь несет в душе силу открывшейся ей истины.

Гиммлер начал вести переговоры со шведами о выдаче еврейских узников еще в марте 1945 года. Главным переговорщиком с противоположной стороны был вице-президент шведского комитета Красного Креста, граф Фольке Бернадот, который также участвовал в освобождении шведских, норвежских и датских заключенных.

В силу нарциссизма и склонности к самообольщению, Гиммлер неоднократно пресекал попытки Бернадота, но для спасения собственной шкуры ему требовались деньги. Дабы склонить шведов к переговорам, он предложил освободить тысячу заложниц, а если сделка не состоится, угрожал их смертью. Среди узниц, чья свобода стала предметом торговли, были Элла (№ 1950), Эди (№ 1949), Лила (№ 3866), Йоана (№ 1188), а также – весьма вероятно – Эрна (№ 1715) с Фелой (№ 6030) Дрангер и, наверное, Матильда Фридман (№ 1890).

Йоана работала в районе Порта-Вестфалики, на фабрике в глубокой горной пещере, куда их спускали на подъемнике. Они собирали там проводку для бомб и прочих боеприпасов. Из всех работ, с которыми ей приходилось сталкиваться, эта «была самая жуткая». «Мы представляли, что не выберемся отсюда никогда». Больше всего Йоана страшилась, что их запрут внутри горы навеки и никто так никогда и не узнает ни где они, ни что с ними приключилось.

Элла, Эди и Лила тем временем рыли окопы на подходах к Порта-Вестфалике, когда вдруг собственной персоной объявился главный массовый убийца с бурундучьей мордой. Тысячу узниц из Порта-Вестфалики погрузили в скотные вагоны и отправили на север. В какой-то момент транспорт остановился и поехал обратно. Девушки в вагонах понятия не имели, что происходит. Им неоткуда было знать, что они – часть масштабных переговоров между Гиммлером и шведским Красным Крестом. Постоянные перемены направления истрепали девушкам все нервы. «Они не знали, что с нами делать», – рассказывает Йоана. Это была игра в перетягивание каната, где роль самого каната играли женщины.

Граф Бернадот не мог предоставить Гиммлеру всего, что тот хотел, – тем более, Гиммлер свои требования постоянно менял, и перспектив у соглашения почти не осталось. Когда переговоры зашли в полный тупик, эсэсовцы открыли скотные вагоны и, размахивая автоматами, приказали всем выйти.

– Raus! Raus! – орали они. – На выход! На выход!

Добро пожаловать назад в 1942 год! Узницы с трудом вываливались из вагонов. С виду их высадили на забытой богом пустоши. Хотя на самом деле это было совсем рядом с Людвигслюстским дворцом.

Девушкам приказали встать группами вплотную к вагонам, а перед ними растянулась плотная шеренга эсэсовцев, которые то наставляли на них свои автоматы, то опускали оружие. Так они весь день и простояли глаза в глаза: юные женщины – перед палачами, а эсэсовцы – перед перепуганными жертвами. Проходили часы.

«Мы думали, это конец», – всхлипывает Йоана.

Ближе к вечеру – когда эсэсовцы уже приготовились хладнокровно скосить тысячу узниц, – через поле промчалась, сигналя, машина, чей водитель размахивал белым флагом.

– Стойте! – кричал сидевший за рулем немецкий солдат. – Не стреляйте в них!

Гиммлер уступил. Граф Бернадот и шведское правительство выторговали свободу юных женщин.

Вермахтовцы, которых еще называли «коричневыми рубашками», были не эсэсовцы, а обычные немецкие солдаты, которым поручили заниматься транспортом. Простые немцы. Они протягивали девушкам руки, помогая забраться обратно в вагон. С доброй улыбкой они касались их рук, угощали хлебом, заверяли, что когда двери вагонов откроются в следующий раз, это случится уже не в Германии. Они будут свободны.

Словам человека в немецкой форме верилось с трудом.

Когда состав ненадолго остановился в Гамбурге, Йоана услышала выкрики мальчика с газетами:

– Hitler ist tot! Гитлер умер!

Через щели вагона она увидела черную рамку на первой полосе газеты. Значит, в самом деле. «Невозможно поверить».

Через пару часов, как и обещали немецкие солдаты, двери вагонов отворились и девушки ступили на датскую землю. «Там были монахини, Красный Крест, люди бросали нам из окон хлеб».

– Вы свободны! – кричали они. – Вы свободны!

Глаза привыкли к свету воли за несколько минут. Разуму потребовалось гораздо больше времени. Они шли по улице вдоль толп людей, им протягивали «шоколад, сигары, белый хлеб. Нас уже тошнило от этого!». Для приема освобожденных заложниц установили палатки. Врачи и медсестры сразу осматривали бывших узниц. Самым важным было избавиться от кишащей вшами одежды. Девушки уже поняли, что таков порядок. Они снимали одежду и ждали, когда их осмотрят.

Бросая спичку на облитую бензином груду одежды, работники Красного Креста не могли подумать, что совершают нечто неделикатное. Когда вспыхнуло пламя, девушки запаниковали и даже бросились было бежать. Вопли. Плач. Они вцепились друг в друга от страха. «Мы стояли голыми, считая, что отправимся в огонь вслед за тряпками. Мы не знали шведского и не понимали, что шведы пытаются нам сказать… Мы не верили, что костер разожгли не для нас».

Благонамеренные шведы увели девушек прочь от костра к душевым, где произошел новый взрыв ужаса. Откуда им было знать, что девушкам – после трех лет в Аушвице – любая бытовая мелочь могла показаться сулящей смерть? В итоге кто-то объяснил на немецком, что в душах – лишь вода, а пар – это не газ, а просто потому что вода теплая. Не избавившись до конца от страха и дрожи, в душевые вошла первая группа. Их дезинфицировали и избавили от вшей. Им дали чистую одежду без лагерных полосок. Один из врачей предупредил по-немецки, что их желудки сильно уменьшились в размерах, и поэтому нельзя сразу набрасываться на еду, это может плохо кончиться. Но они и сами выучили урок Берген-Бельзена, а освободители, в свою очередь, очень аккуратно выбирали, что и сколько можно давать. Девушки принимали витамины и ели кашу. Горячую овсянку. «Крим оф Уит»[81]. «Это было божественно».

Но для многих других девушек с первого транспорта, которые находились сейчас за много миль оттуда, шансы на свободу висели на волоске. Когда в Ретцове аэродром вместе с лагерем закрыли, часть заключенных, включая Линду, погнали к Берлину. Немцы-гражданские тоже бежали туда, пытались спастись от наступающих русских войск. Бомбардировщики союзников сбрасывали ящики с едой. Узницам, само собой, не позволяли к ним прикасаться. Все забирали эсэсовцы. Линде достался лишь «большой кусок мыла „Айвори “. Ни еды, ничего».

Эдита с Эльзой оказались в группе, которую вели в ином направлении. В конце дня после долгой ходьбы они плелись в хвосте колонны. Эсэсовцы были где-то далеко впереди, приближался вечер, тени все больше вытягивались. Девушки приметили маленькую, одинокую избушку. Эдита, Эльза и еще девять узниц кинули взгляд на крошечное убежище и в тот же миг приняли решение: с них довольно.

Решение далось им легко: «Это последнее место, куда мы входим как заключенные. Внутри мы будем уже свободны». Они рухнули на пол и заснули как убитые.

Эдита проснулась от легкого жужжания над ухом. На щеке чувствовался легкий ветерок от работающих крыльев. В золотом утреннем свете, льющемся из окон, с жужжанием летали миниатюрные ангелы. Девушки ночевали на пасеке.

Снаружи послышался скрип шагов по дорожке. Запор приподнялся. В избушку вошел широколицый, бородатый немец, не ведавший, что застанет там спящих на полу незваных гостей. Эдита села и протерла глаза.

– Что вы тут делаете? – спросил мужчина.

– Мы спали, – ответила она.

– Ваши уже ушли. Я покажу куда, и вы еще сможете их нагнать!

Девушки медленно – чтобы не тревожить пчел, – поднялись и выскользнули за дверь. Они неторопливо пошли примерно в том направлении, которое указал пасечник. Оказавшись вне его поля зрения, они тут же нырнули в ближайшую канаву. Утреннюю тишь то и дело нарушали выстрелы. Может, это эсэсовцы стреляли по узникам? Или русские – по эсэсовцам? Прижавшись к земле, девушки оставались в канаве, пока стрельба не стихла. Две из них – одна из первого транспорта, а вторая из второго – решили выйти на разведку. Они вернулись с хорошими новостями.

– Мы нашли пустую конюшню. С соломой.

Это было идеальное место, где можно отсидеться днем и попытаться тем временем оттереть красные кресты со своей формы. Кресты рисовали жирными слоями яркой краски на спине и на бедрах, с двух сторон – легкая мишень для эсэсовцев, разыскивавших беглецов. Оттереть эту краску с рубашек и штанов – на это как раз ушел почти весь день.

Ночью они пробрались к пасечнику и украли там курицу. Многие немецкие фермеры в страхе перед наступлением русских побросали свои хозяйства вместе со всеми животными, так что девушкам удалось подоить коров, набрать яиц в курятниках и соорудить себе первый ужин на воле.

На следующий день мимо на велосипеде проехал один из знакомых им эсэсовских офицеров, но у их конюшни он не остановился. Жившие в одном из соседних домов двое поляков, фермерских работников, приметили, как девушки качают у колонки воду.

– Хотите есть?

Эдита думала, ей никогда уже не доведется почувствовать, что такое набитый желудок, но ту кучу еды, которую принесли им поляки, они даже не смогли доесть. К счастью, на кухне в Ретцове им уже доводилось лакомиться кашей и прочими продуктами, так что их желудки смогли принять этот пир. Теперь оставалось только наслаждаться счастьем, которое дарит сытость.

Когда первые лучи солнца просочились в открытые окна и пронзили висящую в воздухе пыль с пыльцой, они услышали с улицы женский голос:

– Der Krieg ist vorbei! Войне конец!

Девушки бросились к окну, и Эдита увидела немку на велосипеде с белым флагом капитуляции.

– Мы свободны! Свободны! Kostenlos! Zadarmo! Fray! – закричали они на трех разных языках, обнимая друг друга. Со слезами радости. Которые сменились слезами скорби.

Глава тридцать девятая

Художественный роман на этом бы и завершился. В финале счастливые персонажи, которым больше ничто не угрожает, ехали бы домой к близким и любимым. В беллетристике так можно. А в литературе нон-фикшен – нельзя. В реальной жизни войны этим не заканчиваются.

Это были беззащитные юные женщины, одинокие в мире мужчин-солдат, переживших годы суровых боев и теперь жаждавших вознаграждения. Ни одна из женщин не чувствовала себя в полной безопасности.

Если послушать русских солдат, то секс с вызволенными узницами они считали актом братской любви, прославления жизни. А секс с немками – местью. Но будь ты узница или капо, немка или еврейка, полька или словачка, француженка, голландка или итальянка, изнасилование все равно остается изнасилованием. После того как Орли Райхерт (№ 502), «Ангел Аушвица», совершила побег из Мальхова, ее вместе с другими бежавшими с ней женщинами изнасиловали освободители из Красной армии.

«Нас освободили, но свободными мы не были, – объясняет Эдита. – Ни поездов, ни машин, ни мостов. Все разбомблено и разрушено. Вокруг солдаты с винтовками, а мы – вообще без ничего. Мы очень боялись. Мы могли предъявить им лишь номер на предплечье, но их больше интересовали нижние части наших тел».

Девушки, в числе которых была Эдита, подобрали с земли флаг со свастикой и порвали его на тряпки. Свастику выкинули, а из тряпок сделали красные косынки, чтобы русские принимали их за коммунисток. Тем вечером явились одиннадцать русских солдат с ведрами еды – яйца, молоко – и приготовили девушкам ужин. Поначалу все было весело и по-доброму, а потом возникла неловкость. Солдаты наблюдали, как девушки едят. «Мы доели и не знали, как быть дальше, к тому же очень устали, и поэтому сказали, что хотим лечь».

– Мы тоже, – хихикнул кто-то из солдат и приобнял одну из девушек – ему казалось, что это добродушный дружеский жест.

– Нет! – Она с силой оттолкнула его.

– Но мы же вас накормили.

– Мы никогда не были с мужчинами. Мы еще девушки.

– Но мы вас накормили.

Такова была их мужская логика. Солдаты всячески склоняли девушек переспать с ними, но все как одна держали оборону.

И тут появился офицер.

– Убирайтесь! – приказал он солдатам. – Оставьте их в покое!

Солдаты исчезли в темноте, и девушки с облегчением вздохнули. Офицер повернулся к ним, окинул их взглядом и улыбнулся:

– Ну что, кто хочет пойти со мной?

– Но вы же только что их выгнали.

– Да, но я офицер, и у меня больше прав, – объяснил он.

– Вы, может, и офицер, но мы все равно еще невинны, – заявила самая старшая из них. – Вы тоже должны уйти!

С недовольным видом он отбыл в ночь. Девушки заперли дверь сарая и свернулись калачиком на соломе, прижавшись друг к другу, словно щенята. Утром они рассказали о случившемся работникам-полякам.

– Они вернутся, – предупредили поляки. – Если они не добились своего вчера, то явятся и сегодня, и завтра, пока не получат, чего хотят. Вам нельзя здесь оставаться.

Поляки решили отвезти их на станцию рядом с границей.

Они привели с пастбища двух лошадей, запрягли их в телегу и помогли девушкам туда забраться. Примостившись в телеге, Эдита подняла взгляд на небо – синее и чистое, без бомбардировщиков. Вокруг бушевала весна. Все краски мира сделались сочными, насыщенными. Зеленое стало зеленéе. Красное – краснéе. Благоухание цветов – слаще. Мир превратился в чудо. Каждый аромат, каждый оттенок, каждое дыхание ветерка дарили невероятные ощущения. После трех лет жизни без единой радости Эдита почувствовала, как включились ее органы чувств, и все ее тело пробудилось и запело.

В вишневом саду поляки распрягли лошадей, чтобы напоить. Девушки забрались на деревья. Эдита уселась верхом на ветку, протянула руку и сорвала первый плод на воле. Вскоре ее пальцы, губы и зубы окрасились в бордовый цвет. По подбородку тек сок. Она в шутку принялась плеваться в подруг косточками. Зазвучал смех. Они смеялись. Потом смолкли. Переглянулись. И расхохотались с новой силой. Эдита набирала полные горсти вишен – словно пригоршни самой жизни – и, сколько могла, отправляла их в рот, в карманы.

Когда они снова сидели в телеге, мимо верхом проезжал русский офицер. Он окинул их взглядом.

– Еврейки? – спросил он.

Они кивнули.

– Когда стемнеет, прячьте их, – предостерег он поляков, – а то могут изнасиловать или убить.

Они так и поступили. И каждый вечер находили неподалеку от дороги какой-нибудь сарай, чтобы укрыться в соломе и спокойно переночевать. Так и доехали до станции.

Но теперь возникла новая проблема. Как добраться до дома без денег и документов? Этот вопрос задавали себе тысячи беженцев по всему континенту. Но был и еще один вопрос: «А нужно ли вообще ехать домой?» Для многих выживших евреев ответ был отрицательным.

«У меня не осталось семьи, – со слезами рассказывает Йоана годы спустя. – Только троюродная сестра. К этому не привыкнуть». У нее была еще тетка, сестра матери, и адрес в Бронксе. Йоана написала ей из Швеции и среди узниц с первого транспорта стала одной из первых, кто эмигрировал в Штаты.

Девушки из Польши все как одна решили не возвращаться домой. Рена Корнрайх с сестрой Данкой уехали в Голландию, их подруги Эрна и Фела остались в Швеции, Дина Дрангер отправилась во Францию. Сара Блайх в итоге эмигрировала в Аргентину. У Марги Беккер была тетка в Америке, которая, получив известие от племянницы, сразу выслала ей телеграфом сто долларов. Марги купила себе приличное платье и села на поезд в Восточную Словакию. В поезде она познакомилась с будущим мужем, Соломоном Розенбергом, который тоже возвращался из лагерей.

Дорога домой для многих стала путешествием эпических масштабов, настоящей одиссеей с разными препятствиями в пути. Где-то автостопом, где-то на поезде, где-то приходилось проситься в попутные телеги, а где-то – много миль шагать пешком. Эдите даже довелось перейти мост, раскачивавшийся над темными паводковыми водами реки Ваг, бурными от тающего в горах снега.

У некоторых девушек – как, например, у Като (№ 1843), подруги Ленки Герцки по Прешову, – была карточка от Красного Креста, дававшая право на бесплатный проезд в поезде. А другие – в том числе Эдита – ничего подобного не получили.

Линда со слезами вспоминает момент, когда в лагерь для перемещенных лиц, где они с подругами сидели на карантине, приехала международная комиссия, которая объявила, что они теперь считаются «гражданами мира». Им выдали документы, позволявшие ехать, куда захотят. Но хотели они одного – вернуться в Словакию. «Я уже знала, что всех моих истребили – и брата-близнеца, и сестру, и других братьев. Но мне все равно хотелось домой».

В Братиславу раз в неделю ходил поезд из Праги. Чтобы сесть на него, Линде с подругами пришлось пешком прошагать 318 километров до Праги из Берлина. Придя, они обнаружили, что поезд до отказа набит беженцами. Поэтому Линде с Пегги и другими девушками пришлось взгромоздиться на крышу.

«А почему бы не прокатиться наверху? Ведь я была молода». И жива.

С крыши поезда перед глазами разворачивался мир. Далекие зеленые горы, голубое небо с белоснежными пятнами облаков – это была свобода. Безотрадные серо-бежевые тона Аушвица растворились в ярком свете чисто вымытого небосвода. Никаких колючих проволок, ни единой вышки, сколько видит глаз. Ветер в волосах, сладкий весенний воздух, цветущие деревья – это была свобода. Солнце припекало, грело их усталые кости и мышцы, затвердевшие от труда, голода и страха. И вот напряжение растаяло и ушло в металл вагонной обшивки. Проезжая мимо городков и деревень, беженцы махали руками из окон и с крыш. Местные жители радостно махали в ответ. Как и три с лишним года назад, девушки громко запели. Но в этот раз – не гимн Словакии.

Возвращение

Дорогу в тысячу километров от Германии до родного Гуменне Рия Ганс (№ 1980) прошла пешком. Она добралась туда в августе 1945 года и весила на тот момент 39 килограммов. За эти месяцы на воле она уже успела немного набрать вес. «Я была вся больна. Моя кожа – мне даже укол не могли сделать. Мое тело все высохло, мама готовила мне ванны с кокосовым маслом». Рия принадлежала к числу тех немногих счастливиц, чьи родители остались живы. У ее отца была ферма, и, когда «в городе дурно запахло», семья переехала туда. Они стали одеваться, как словацкие фермеры, и водить детей в церковь, чей священник с ними дружил. Как и Лу Гросс, братья и сестры Рии вызубрили «Отче наш» и научились выдавать себя за католиков. Так семья Гансов и выжила.

Когда освободили Берген-Бельзен, сестра Ивана Раухвергера весила 38 килограммов. Приехав к Ивану после двух месяцев реабилитации в британском военном госпитале, «она все равно весила всего килограммов сорок. Она была без волос, без зубов». Иван даже поначалу ее не узнал. Проблемы со здоровьем не отпускали ее почти всю жизнь – «множество операций, пересадка кожи, неработающие почки».

Но лишь очень немногим девушкам было куда вернуться. Пегги знала, что ее братья и сестра погибли в газовых камерах Аушвица, но надеялась, что на родине хоть что-нибудь осталось. Она два часа прошагала от Стропкова до своей деревушки, но обнаружила, что там все заброшено, а их ферма сгорела дотла. Обратная дорога до Стропкова оказалась еще длиннее – на Пегги теперь висел груз утраты и воспоминаний. В последний раз она на этой дороге прощалась со своей семьей, не предполагая, что больше они никогда не увидятся; она тогда была вместе с Анной Юдовой (№ 1093) и Руженой Клейнман (№ 1033). Подруги тоже уцелели, но где они сейчас? Она присела на обочину в еврейском квартале Стропкова и расплакалась. Без гроша, без крыши над головой, без семьи – одна-одинешенька во всем мире. Молодая вдова-еврейка, чей муж прятал ее с дочерьми-близняшками от немцев в подземном убежище, остановилась рядом с Пегги и спросила, что случилось.

– Я не знаю, как мне теперь жить! – рыдала Пегги.

– У меня есть кровать и диван, – сказала вдова. – Будешь спать с одной дочкой на диване, а я с другой – на кровати.

В этой созданной на ходу новой семье Пегги стала няней девочек и постепенно вернулась в мир живых.

Линда у родительского дома обнаружила, что вокруг все осталось, как было в день ее отъезда. Молясь, чтобы хоть кто-то из семьи оказался живым, она постучала в большие деревянные ворота. Открыл украинец со стальным лицом и уставился на нее.

– Что тебе надо?

Как можно вести себя так грубо с изящной юной женщиной, а тем более – с такой хрупкой и миловидной, как Линда?

– Это наш дом, – произнесла, запинаясь, Линда, она не нашлась, что еще сказать. – Я хочу вернуться в свой дом.

– Он мой. Я купил его за доллар, – отрезал украинец. – Убирайся, откуда пришла! – И ворота перед ее носом захлопнулись.

«Так меня встретили дома… Я чувствовала себя призраком, вернувшимся из собственной могилы».

В Аушвице ей довелось изведать немало злодеяний – жестокость, смерть, убийства, – но ее все равно до глубины души потрясло, что гардисты отобрали всю их семейную мебель, все памятные ей предметы из детства, все фамильные вещи матери, да и сам дом они тоже украли. У нее не было семьи. Не было наследства. Лишь обрывки памяти, которые не занесло песком за годы рабства.

Она вернулась в Братиславу, где у нее оставался кое-кто из подруг, и вскоре нашла свою сестру – во время войны та жила по фальшивым документам, притворяясь католичкой. А потом она в хлебной очереди познакомилась с Фредом Бредером, и в 1946 году они поженились. Теперь она больше не одинока. Чтобы вернуть семейный дом, понадобилось 20 лет, но она боролась за него с тем же упорством, с каким в лагере боролась за жизнь. Но, как нам известно, к тому моменту, когда дом вернули их семье, сама Линда уже жила в Америке.

Алиса Ицовиц (№ 1221) приехала в Словакию на телеге в компании других девушек. Подойдя к одной ферме, она обратилась к хозяину-словаку с традиционным словацким приветствием:

– Dobrý deň k požehnané Ježišovi Kristovi! Добрый день, чтобы славить Христа!

– Navždy! – откликнулся тот. – Во веки веков!

Как славно было оказаться на родине, говорить на родном языке, и Алиса улыбнулась жене фермера, которая вышла к калитке посмотреть, кто там.

– Пожалуйста, не могли бы вы дать нам немного молока? – попросила Алиса. – Мы едем из концлагеря и очень хотим пить.

Супруги поняли, что Алиса с подругами – вероятно, еврейки, и теперь смотрели на них с ужасом.

– О боже! – воскликнули они. – Вас же травили газом и сжигали. Сколько вас там еще осталось!

«Совсем забыла, ведь я же в Словакии, – рассказывает Алиса, качая головой. – Нельзя сказать, чтобы мы гордились таким приемом». Они с подругами развернулись и, «отряхнув прах со своих ног», ушли.

Эдита тоже столкнулась с подобным на рынке через пару дней после приезда. Одна женщина узнала ее и сказала:

– Вас возвращается больше, чем уехало.

Для некоторых приземление прошло мягче.

Ида Эйгерман (№ 1930) оказалась в лагере для перемещенных лиц в немецком городе Поккинг, откуда ее забрали чехи, приславшие автобусы для чешских и словацких беженцев. «Могу сказать, это был самый счастливый день в моей жизни. Мне… мне удалось убежать от смерти. И чехи были очень добрыми. В дороге нас кормили – и молоко с пирожками, и бутерброды с колбасой, и еще много чего. Столько и не осилить. Когда так долго голодаешь, разучиваешься есть».

Этта и Фанни Циммершпиц (№ 1756 и 1755) вместе с кузиной Мартой Мангель тоже в итоге добрались до Праги, но пешком. Поезда оказались забиты, влезть в вагон было практически невозможно, но они прослышали, что группа поляков и словаков решила собрать уцелевших узниц родом из Словакии и стать их эскортом по дороге домой. 300-километровый путь занял больше недели, но девушки чувствовали себя под надежной защитой, о них заботились.

Поднявшись по крутому холму в старую часть Попрада, Этта, Фанни и Марта обнаружили, что от их семей остались лишь пустые, полуразрушенные дома. Соседка со своего двора помахала Марте, подзывая ее, и открыла ей дверь.

– У меня для тебя кое-что есть.

Она взяла лопату и повела Марту на зады, где выкопала испачканный землей фланелевый сверток. Незадолго до того, как забрали Мартину мать, та пришла к соседке с мольбой: «Сохрани это для Марты, если она когда-нибудь вернется».

– Вот и ты. А вот и они, – сказала она, вручая Марте фамильные ценности.

Дрожащими руками Марта развернула старую фланель и увидела потускневшее серебро материнских шаббатных подсвечников. Это все, что оставалось у Марты. Ее дочь Лидия пользуется ими по сей день.

Этта рассказывает похожую историю. Когда они с сестрой вернулись в Попрад, их узнал один словак.

– Мне нужно с вами поговорить, – обратился он к ним. До войны их отец ссудил ему 20000 крон. – Я не хочу этих денег.

И он вернул свой долг с процентами.

Берта (№ 1048) после освобождения Берген-Бельзена через одного армейского капеллана разыскала свою сестру Фани в соседнем лагере. Их воссоединение сопровождалось потоками слез. «Это было и радостно, и грустно… – рассказывает Берта. – Мы не виделись три с половиной года». Фани рассказала сестре, как немцы охотились за евреями и как они вломились в дом, где тогда жила их старшая сестра Магда. Она спряталась в чулане, но немцы там ее нашли. Когда пришли за Фани, она забралась под кровать. Солдаты спихнули матрас на пол, пытаясь разглядеть, нет ли под ним кого-нибудь, но Фани лежала не дыша, и ее не заметили, схватили ее только в сорок четвертом. Магду же отправили прямиком на газ.

В Берген-Бельзене американцы выдали им удостоверения личности и организовали грузовик для тех, кто хочет отправиться на восток, в Прагу. У Берты и Фани не было денег на билет, но они предъявили свои номера, и их пустили в поезд. На платформе Фани заметила Михаила Лаутмана, который во время войны жил по фальшивым документам. Она представила его Берте, и они втроем поехали в Словакию. В Братиславе «Джойнт» (Американский еврейский объединенный распределительный комитет)[82] «поселил нас в гостиницу – не „Хилтон“, конечно, но очень приличную! Там была даже кошерная кухня».

Через других беженцев девушки узнали, что один из их братьев, Эмиль, воевал в партизанах и остался жив. Они послали ему открытку. Вскоре он приехал в Братиславу, чтобы взять на себя заботу о младших сестрах. «Он был для нас папой, мамой и вообще всем, а мы были его маленькими дочками». Берта с Фани целый месяц ничем не занимались – только восстанавливали силы. Михаил Лаутман тем временем то и дело к ним наведывался, узнать, все ли в порядке. «Через пару месяцев он стал моим мужем», – улыбается Берта. На их свадебной фотографии сзади Берты стоит Елена Цукермен (№ 1735).

Ружена Грябер Кнежа, добравшись до Братиславы, остановилась у старых друзей, Корнфельдов. Ее муж Эмиль, который находился тогда на другом конце страны, услышал, что она жива, и тут же ринулся на ночной поезд. Он пришел к Корнфельдам в восемь утра, когда Ружена еще не проснулась. «Я была очень слабой и усталой. Его провели в комнату, где я спала. Он разбудил меня, и мы молча смотрели друг на друга. Перед глазами вдруг пронеслось всё, все эти долгие годы. И потом хлынули слезы».

Близился конец длившейся уже месяц одиссеи, но, когда до Гуменне оставалось каких-то 35 километров, поезд Эдиты вдруг встал на станции Михаловце и двигаться дальше, судя по всему, не спешил. В этом городке когда-то жили Алиса Ицовиц и Регина Шварц с сестрами. Алиса в тот момент сидела в телеге, а сестры Шварц восстанавливали здоровье в Штутгарте. Эдита ехала одна.

Эдита нетерпеливо вышагивала взад-вперед по платформе, ожидая, когда дадут свисток. Так близко от дома и в то же время так далеко. Она уже начала было подумывать, не пойти ли снова пешком.

– Вы, случайно, не дочь Эммануила Фридмана?

Эдита с платформы посмотрела вниз на произнесшего эти слова мужчину, одного из немногих оставшихся здесь евреев, – тот, прищурясь, тоже уставился на нее, не веря, похоже, своим глазам.

– Да, это я.

– Ваш отец здесь! В синагоге!

Ах да, сейчас же Шаббат! Когда ей в последний раз выпадал день отдыха? Она так давно не соблюдала Шаббат, что уже успела забыть, что это такое.

– Прошу, – взмолилась она, – вы не могли бы дойти до синагоги и сказать ему, что я здесь, в поезде? – Ей не хотелось покидать платформу, ведь состав в любой момент мог тронуться.

Мужчина бросился к синагоге и, влетев внутрь, закричал поверх голов:

– Эммануил! Твоя дочь Эдита вернулась из лагерей!

Эммануил поспешил на станцию, где поезд все еще ждал свистка и собирался, кажется, стоять там вечно.

– Папа! – Эдита бросилась к отцу, собираясь упасть в его объятия, которые развеют этот кошмар, и она почувствует себя заплутавшим ребенком, вернувшимся домой.

Но он не мог прикоснуться к ней. Или не хотел? Воздух между ними затвердел. Он молчал. Не произносил ни слова. И это так ее встречают дома?

– Папа, почему ты такой странный?

Он словно робел перед собственным ребенком.

– У тебя вши? – спросил он.

Вина за решение отправить Эдиту и Лею на «работы» висела тяжким бременем на сердце Эммануила, и он не мог смотреть в глаза своей выжившей дочери. Между ними зияла бездонная пропасть войны.

Она видела, что в душе он рыдает. Его голос звучал сбивчиво от скорби, и он не знал, что сказать. Собственная дочь была ему чужим человеком.

– Не волнуйся, папа. Все в порядке. Поехали домой. Давай найдем маму и устроим ей сюрприз.

– Сейчас Шаббат. Мне нельзя ехать.

Эдита посмотрела на отца, не веря своим ушам.

– Папа, я прошла через ад и знаю, что ты можешь поехать со мной. Богу нет до этого никакого дела. – Она поманила его рукой, приглашая в поезд. Он шагнул внутрь, но к Эдите так и не прикоснулся.

Поезд тронулся, отец с дочерью сидели в вагоне, окруженные облаком неловкости. Поезд еле тащился, тяжело переваливаясь из стороны в сторону. Даже машине локомотива было наплевать на то, как сильно спешит Эдита к цели своего трудного путешествия. Самый короткий отрезок ее пути домой оказался самым долгим.

Она уехала из дома ребенком, а возвращалась взрослой женщиной – искалеченной женщиной. Неужели мать будет себя вести так же странно, как отец? Эдита понятия не имела, чего ей ожидать. Наивное желание застать все, как раньше, продолжало жить в тайниках надежды. Но Гуменне стоял опустевшим. Из двух тысяч еврейских семей, некогда здесь живших, осталась хорошо если сотня.

В Прешове Дьора Шпира узнал, что из его одноклассников уцелели только трое, включая его самого. Ему выдали новое удостоверение личности – номер 15. Из 4000 здешних евреев лишь 14 вернулись раньше него.

Среди возвратившихся после войны в Гуменне была и семья Лу Гросса. Они почти два года то прятались в горах, то притворялись словаками-неевреями, и теперь, когда они шли по Штефаниковой улице, даже шестилетний Лу понимал, что ее никогда больше не будут называть «улицей Гроссов». Слишком мало осталось Гроссов. Но зато в числе выживших был дедушка Хаим – и это главное чудо из чудес.

Эту историю по сей день рассказывают за семейным столом на Песах. Когда гардисты пришли за дедушкой Хаимом, чтобы забрать его в Аушвиц, они застали его сидящим на крыльце у семейного дома. На нем была красивая молитвенная накидка, «талит», вручную расшитая кремовыми, бирюзовыми и серебряными нитями.

– Я никуда не еду, – сказал он гардистам.

Они пригрозили застрелить его, но он лишь пожал плечами.

– Значит, так тому и быть.

Они еще долго сыпали угрозами и шумели, но в итоге так и оставили Хаима на крыльце – «на него и пули жалко». Дедов талит принадлежит теперь Лу, и он надевает его по особым случаям.

Фридманы жили теперь в другом месте. Они переехали в квартиру в том же доме, где жила сестра Ладислава Гросмана, пока почти вся его семья не была стерта с лица Земли при бомбежке. В послеобеденные часы Ладислав частенько останавливался у этого дома, скорбя по родителям, сестре, дядям, тетям, их детям. Он как раз стоял на том самом месте, когда услышал свисток поезда, и из дверей выбежала Ганна.

– Госпожа Фридман, куда вы так торопитесь? – крикнул он ей.

– Это, кажется, приехала моя Эдита!

Кто мог поверить?

Ганна добежала до станции за считаные минуты. Она пробиралась через людей на платформе, выкрикивая имя дочери и лихорадочно ища глазами ее лицо.

Вышедшей из вагона Эдите казалось невероятным, что она наконец снова в Гуменне. Вытянув шею, она заметила мать и неистово замахала руками.

– Мама! Мама!

Ганна прямо на платформе упала в обморок.

Она пришла в себя. Гладила и гладила лицо дочери. Ее волосы. Ее руку. Она целовала Эдитины пальцы, ладони. Мокрые от слез щеки. Благодарила Бога и целовала Эдиту – снова и снова.

Рука об руку они пошли к выходу на улицу. Наша главная героиня была совсем юная девушка, которой в том году только исполнялось 20. Она вернулась с войны, вся покрытая шрамами – в памяти, в душе, на теле, – но она вернулась. А очень многие ее подруги и их семьи – нет. В еврейском квартале стояли пустые витрины. Пустые сады. Пустые улицы. Пустые дома.

Тут была кофейная лавка, где родители Марги Беккер продавали свою выпечку, а теперь она заколочена досками. Беккеров больше нет. А там был дом Московицей, где жила Анну. Никогда больше Анну не заглянет к ним в хлебопечный день за теплой халой Эдитиной матери. Вон там жила Анна Гершкович. Никогда больше Анна не зайдет за Леей, чтобы взять ее в кино. Никогда больше Адела не встряхнет рыжими волосами на ветру и не будет позировать для фотографий Ирены. Жéна Габер никогда не превратится из нескладного переростка в высокую стройную даму. Гинда Каган и Клари Атлес никогда не выйдут замуж, не родят детей и не состарятся. Племяннице Гелены Авиве никогда не исполнится восемь. Призраки из Эдитиного детства подступали и не спешили уходить.

Эдита хромала по дороге, словно вернувшийся с войны солдат, ее картина мира была раздроблена, сюрреалистична. Неужели ее талию сейчас обнимает мамина рука? И неужели голос, который говорит ей сейчас о том о сем, – это голос мамы? Неподалеку от их теперешнего дома она приметила Ладислава, который смотрел на нее, вытаращив глаза, «словно хотел увидеть, как выглядят девушки». Девушек осталось так мало, что его можно было понять.

Интересно, глядя на этого юного красавца, она уже предвидела будущее? Подумала ли она: «Вот мой будущий муж»? Или все было проще? Самое обычное приветствие?

– Привет, Гросман! Я тебя знаю.

– И я тебя.

И это действительно было так.

Что было потом

Если чему и учиться у этих женщин, так это – смотреть в будущее, не довольствуясь сиюминутными решениями, думать о детях и внуках.

Кара Куни. Когда миром правили женщины

«Он был любовью моей жизни». После трех лет существования с ежедневными мыслями о том, что этот день может оказаться последним, Эдита вдруг ощутила себя свободной, живой – и влюбленной в Ладислава Гросмана. «Я была вся исполнена надежд. Надежд, что все теперь изменится к лучшему – мир, человечество, – надежд на наше будущее. Вот теперь и придет мессия, думала я. Мир преобразится навеки. Теперь все будет другим… Вышло не так, как я думала».

Начать с того, что она была серьезно больна – туберкулез костей. Лечение в швейцарском санатории отняло еще три года ее молодой жизни. После операции ее коленный сустав утратил подвижность, нога перестала сгибаться, а врачи, объяснив Ладиславу всю тяжесть Эдитиного случая, посоветовали ему «дать ей спокойно уйти». Но Эдита никогда и ничего не делала «спокойно».

Она спросила Ладислава, насколько ему будет в тягость хромота его молодой жены. «Мне будет в тягость, только если захромает твоя душа», – заверил он ее. Сердце Эдиты запело. Они поженились в 1949 году. Оправившись от туберкулеза, Эдита закончила изучение школьной программы и продолжила образование на биологическом факультете. Врачом она не стала, выбрав научную работу. Ладислав тем временем получил степень доктора философии и стал писать книги и пьесы, в том числе один киносценарий. Картина по его сценарию «Магазин на площади» получила в 1965 году «Оскара» как лучший фильм на иностранном языке. Они в то время жили в Праге.

Вскоре после этого их близкий друг Рудольф Врба объявил, что уезжает «в продолжительный отпуск». «Вам тоже вскоре придется уехать», – предупредил он. Для обеих семей это был рискованный шаг, но – как сказал Эдите Ладислав – «если нацисты не смогли удержать Руди в Аушвице, то Советы и подавно не смогут удержать его в Чехословакии». Гросманы вслед за семьей Врбы отправились на Запад в «длительный отпуск»[83], и потом поселились в Израиле, где Ладислав продолжил писать. Незадолго до его смерти к Гросманам в Хайфу приезжали представители Нобелевского комитета, рассматривая, очевидно, Ладислава в качестве кандидата на премию по литературе. Но через несколько дней он скончался от сердечного приступа, так и не получив международного признания, которого заслуживал[84].

Благодаря литературному мастерству Ладислава, его роману «Невеста», я глубже поняла и прочувствовала, насколько драматичной была история первого транспорта для маленьких городков, этот роман вдохновил на сцены, изображенные мною в первых главах этой книги.

«Пражские друзья моих родителей были типичными центральноевропейскими еврейскими интеллектуалами, – рассказывает сын Ладислава и Эдиты, Джордж Гросман, который, пойдя по стопам отца, посвятил себя искусству: он стал джазовым музыкантом и композитором. – Лингвисты, социологи, писатели, врачи. В выходные они приходили к нам в гости или мы шли к кому-то из них. Общение поддерживалось постоянно. За бесконечными чашками сладкого турецкого кофе, в густейшей пелене дыма дешевых сигарет – в те времена курили все, – речь всегда рано или поздно заходила о войне. В нашей семье о ней говорил обычно отец, в его опыте было много тяжелых моментов, но все же не настолько страшных, как у матери. Я позднее узнал, что в первые десятилетия после войны он не любил, когда мать заводила разговор об Аушвице. Я вырос в Праге, в коммунистической Чехословакии, и ни разу не слышал, чтобы она рассказывала о своей аушвицкой жизни. Подробности мне были неизвестны, но я видел татуировку с номером у нее на руке и понимал, что над ней – и над нами – висит черная туча невыразимого ужаса. В основном именно из-за этого – не сомневаюсь – я всю жизнь испытываю экзистенциальную тревогу – то и дело накатывает чувство, будто всё вокруг слегка свихнулось, что мир не столь однозначен, как кажется, что в воздухе висит какая-то опасность, даже если она остается неназванной. Наверное, мы все – как бы вторичные жертвы концлагерей».

Доктор Манци Швалбова (№ 2675) вернулась в Словакию, где продолжила заниматься медициной. Правда, со своим женихом она не воссоединилась. В одном из депортационных лагерей он влюбился в мужчину. У Манци, судя по всему, и у самой был роман – с политзаключенной-капо. Хоть Гитлер и ненавидел гомосексуалов не меньше, чем евреев, – смеется Эдита, – «но именно он превратил Манци и ее жениха в евреев-гомосексуалов!».

Эдита рассказала еще один мало кому известный факт: в 1943 году Манци выпал шанс покинуть Аушвиц: ей предложили выехать в Палестину. Но Манци ответила начальству, что она нужна здесь и поэтому останется. Прими она другое решение, эта история могла бы иметь совсем иной конец.

Манци закончила учебу в Карловом университете в 1947 году и стала дипломированным врачом. Будучи профессором педиатрии, она работала в Детской больнице Словацкого медицинского университета. Ее книга воспоминаний «Погасшие глаза», вышедшая в 1948 году, стала первым опубликованным рассказом о первом транспорте. Вторая ее книга называлась «Я жила жизнями других». Эти книги так и не переведены на английский. Манци скончалась 30 декабря 2002 года в Братиславе.

Увы, выжившие в своих интервью нигде не называют фамилии других женщин-медиков, и я поэтому не могу рассказать подробнее ни о них самих, ни о том, как они помогали узникам в тех бесчеловечных условиях.

Линда Райх Бредер (№ 1173) давала показания как минимум на двух судах против эсэсовцев. На первом, который проходил в 1969 году в Вене, подсудимыми выступали Франц Вунш и Отто Граф. Во время того процесса возникла напряженность между бывшими узницами-израильтянками, поскольку Гелена Цитрон, которая к тому времени давно вышла замуж и сменила в Израиле имя на Ципору Тегори, полетела в Вену свидетельствовать на стороне защиты Вунша.

«Я ей этого не простила», – отмечает Этта Циммершпиц Нойман (№ 1756). Эдита рассказывает, что Гелена очень боялась обвинений в коллаборационизме и высылки из Израиля, это был один из главных ее страхов. Линда наверняка знала, что Гелена прилетела выступить на венском процессе, но в интервью для Фонда Шоа она об этом не упоминает.

И Вунша, и Графа признали невиновными. «Это были садисты, – говорит Линда. – Я в суде все рассказала, и другие свидетели тоже. Но это ни на что не повлияло… Их отпустили. Они так и не сели в тюрьму. Все миллионы, которые они вытащили из Аушвица, – они все это переправили в Вену. Они наняли с десяток адвокатов, и их не посадили».

Через 20 лет – когда Линда в Германии давала показания против еще одного бывшего эсэсовца, Готфрида Вайсе, – все прошло по-другому. Узники прозвали его «Вильгельм Телль»: он любил практиковаться в стрельбе, поставив пустые консервные банки на головы и плечи маленьких мальчиков. Сбив банки, он стрелял мальчику в голову. Одно такое убийство Линда видела собственными глазами, и она была среди тех девушек, на чьих глазах Вайсе насадил на штык венгерского ребенка, которому одна из работниц «Канады» бросила воду, а потом расстрелял каждую десятую узницу в стоявшей по стойке «смирно» шеренге.

«Это было что-то несусветное, – рассказывает мне Даша Графиль, дочь Линды. – Телекамеры, репортеры, даже старшеклассники пришли послушать мамино выступление». Обвиняемый «производил впечатление богатого промышленника – ни за что не подумаешь, что он убивал людей».

Линда волновалась, что все закончится так же, как с Вуншем и Графом. Заседание суда началось с того, что Линду – как и тогда в Вене – мурыжили три или четыре часа. Судья и адвокаты засыпáли ее бесчисленными вопросами, но дело-то в том, что она знала об Аушвице больше, чем любой другой из присутствующих в зале. «Я помню все [sic], что случилось 52 года назад, а вчерашний день не помню и вряд ли смогу сказать, что ела на обед». У нее было мрачное чувство юмора.

Работая в «Канаде», Линда своими глазами видела, как эсэсовцы таскали оттуда ценности ради обогащения себя и своих семей. Большинство словацких девушек говорили по-немецки, и Линда прекрасно понимала разговоры эсэсовцев.

На суде ее в какой-то момент попытались подловить вопросом: когда она видела Вайсе – утром или вечером?

– Не могу сказать, утром или вечером: газ шел круглые сутки, – ответила Линда, – но зато могу сказать, зимой или летом: по запаху грязи от земли.

Наконец судья спросил, хочет ли она еще что-нибудь сказать суду.

Настал Линдин час. Эта миниатюрная, седая женщина – наша Линда Райх – встала и устремила взгляд в зал.

– Да, я хочу сказать кое-что всем присутствующим, – произнесла она. – Я ждала этого всю свою жизнь. Ждала, когда встану здесь, перед вами, и укажу пальцем. – Она подошла к Вайсе и ткнула в него – так, чтобы все видели. – И никто из вас, черт побери, не сможет ничего с этим поделать.

И после этого вышла из зала. При этом воспоминании у ее дочери к горлу подступает комок.

«Немецкие школьники побежали из зала вслед за матерью, они принялись ее обнимать. Не волнуйтесь, мол, такое больше никогда не повторится».

Вайсе признали виновным, но выпустили под залог, и он сбежал в Швейцарию. Через три месяца его снова арестовали. Он сел в тюрьму, но в 1997 году его выпустили по состоянию здоровья. Умер он в 2002.

В 1950-е годы Рия Ганс Элиас (№ 1980) переехала в Израиль, и вскоре после приезда одна из бывших узниц обвинила ее в жестоком обращении с заключенными, утверждая, будто в лагере Рия ее избила. Рию арестовали, и ей пришлось защищаться. Эдита называет те обвинения вопиющей несправедливостью: ведь если кто и помогал другим, так это Рия. «Она стояла на стороне добра». Но иск был серьезным. Заявительница не просто обвиняла Рию в избиениях. «Она утверждала, – объясняет Рия, – что я, мол, не могу быть еврейкой, поскольку такие номера присваивали только немцам». Она показывает свою татуировку. В Израиле жили и другие бывшие заключенные с первого транспорта – по крайней мере несколько человек, включая Гелену. Но большинство из выживших словацких узниц попали в Аушвиц в 1944 году, а эсэсовцы к тому времени начали ставить перед номером букву, и поэтому та женщина заявила, будто четырехзначный номер Рии, начинающийся с единицы, означает, что она была капо.

Номера бывших узников Аушвица символизируют принадлежность к своего рода иерархии. Чем меньше номер, тем выше твой статус среди выживших, тем больше тебя уважают, но, с другой стороны, небольшие номера вызывают подозрение. В воздухе повисает вопрос: а как ты ухитрился выжить?

Рия наняла адвоката и смогла снять с себя обвинения, но, прежде чем ее оправдали, ей все же пришлось посидеть в израильской тюрьме – какая ирония судьбы, ведь в Аушвице ей тоже довелось побывать в камере для наказаний!

В интервью для Фонда Шоа 47 лет спустя Рия призналась, что она на самом деле не может сказать с уверенностью, что и как было в лагере: в памяти все перепуталось. «Еще неделю или две назад, – говорит она, – я была абсолютно уверена… я могла поклясться, что не била ее. Но сегодня – я теперь не знаю, ведь когда я начинаю думать об Аушвице… я была… внутри я была мертва».

Заступаясь за Рию Ганс, Эдита непоколебима. «Если она кого и стукнула, так это только для их же защиты. Новенькие не знали ни как себя вести, ни где подстерегает опасность. А Рия знала. Держу пари, Рия спасла той женщине жизнь, а та даже не подозревала об этом».

Пегги Фридман Кулик (№ 1019) и Линда Райх Бредер остались подругами на всю жизнь. Дочь Линды Даша рассказывает, что мать вместе со своими товарками по Аушвицу и «Канаде» смеялись, вспоминая, как они тайком проносили мимо эсэсовцев разные вещи. Некоторые полагают, что выжившим узникам не пристало смеяться. Но после стольких лет мук и ужасов они заслужили этот смех. У всех бывших узников, с которыми мне довелось познакомиться, – превосходное чувство юмора.

На молодых фотографиях Пегги – юная женщина, обожающая корчить смешные рожицы, несмотря на все невзгоды, выпавшие ей во время и после войны. Большинство из них не могли зачать или выносить плод. Почти у всех, кто смог зачать, беременность заканчивалась либо выкидышем, либо – ради спасения их жизни – искусственным «прерыванием», как в те времена называли аборты. У Пегги случился выкидыш, когда она носила двойню. Двух мальчиков. «Эсэсовец пнул меня ногой в спину и повредил матку». Позднее она родила сына, который появился на свет на четыре недели раньше срока.

Женщинам, выросшим в больших семьях, нелегко было смириться с тем, что у них всего один или два ребенка. Для их детей здесь тоже был повод для грусти, но по своим причинам.

«Наше поколение выросло без дедушек и бабушек, – говорит Сара Коэн, дочь Данки Корнрайх Брандель (№ 2779), племянница Рены. – Тетей, дядей, двоюродных братьев-сестер у нас тоже было очень мало. Лишь войдя в семью своего мужа, где все наши родственники с его стороны (дяди и тети – больше дюжины и несметное число их детей) собирались вместе, я узнала, как это бывает в других семьях. Когда у меня появились собственные дети, и я увидела, сколько бескорыстной любви и мудрости дарят им бабушка с дедушкой, я поняла наконец, чего лишалась в детстве».

Берта Берковиц Лаутман (№ 1048) эмигрировала в Кливленд, штат Огайо, где у нее родился сын Джеффри, которого она потом несколько раз возила в Аушвиц. Всю жизнь Берта не жалела сил на распространение знаний о холокосте среди молодежи. «Очень важно, чтобы дети ездили в те лагеря в сопровождении бывших узников, которые могут рассказать им, что холокост – это не выдумки. Нужно учиться изо всех сил, нужно постоянно исследовать эту тему. Активно работать в организациях. Когда я умру, обо всем этом позабудут. Кто тогда вспомнит?»

Ты, дорогой читатель. Ты вспомнишь.

Берта сохраняла дружеские связи со многими из девушек, которых знала по Аушвицу, и жила всего в паре кварталов от одной из своих лучших подруг, Елены Грюнвальд Цукермен (№ 1735). Елена была второй женщиной, с которой мне довелось побеседовать, и она подтвердила все то, что рассказывала Рена Корнрайх Гелиссен о попрадском транспорте и что мы с Реной изложили в нашей книге «Клятва». Во время работы над «Клятвой» я представления не имела, жив ли кто-то еще из тех девушек: Ренины ближайшие подруги Эрна и Дина на тот момент уже умерли.

Однако Елена всю жизнь предпочитала сохранять анонимность, и я потеряла связь с ней. Уже завершая эту книгу, я получила от дочери Елены электронное письмо и фотографии, где ее мать вместе с Бертой – старшеклассницы с учебниками в руках.

«Нам с братом казалось, что мать слишком много нас критикует, любой наш выбор, любое наше решение, – рассказывает дочь Елены. – Я порой называла ее „Железной леди“. Но потом поняла, что она таким образом старалась оградить нас, направить на путь к лучшей жизни, к новым перспективам. Это, несомненно, результат перенесенных травм – ее практичность, осторожность, то важное значение, которое она придавала семье. В свои 17 лет она стала первой из родных, кого оторвали от дома, ей довелось перенести ужасы и лишения лагерей, а потом вернуться и обнаружить, что она – единственный выживший член некогда большого семейства. Мать непрерывно о чем-то беспокоилась, но она сумела перевести энергию своих волнений в продуктивное русло – управлять жизнью семьи и поддерживать связи с целой сетью друзей – бывших заключенных и беженцев. Я всегда чувствовала, что мы отличаемся от других людей, что мы, пожалуй, даже особенные – из-за тяжелого опыта родителей, из-за того, что они потеряли свои семьи. Я читала об общей травме, которая передается через поколения, но я верю, что сила, решительный настрой, воля к преодолению тоже могут передаваться».

Бывшие узники концлагерей страдали от посттравматического стрессового расстройства, хотя самого этого понятия в 1940-е и 1950-е годы еще не существовало. Йоана Рознер Вейнтрауб (№ 1188) выразительно описывает, как посттравматический синдром отразился на всей ее жизни. «Я боюсь собственной тени. Если я за рулем и вижу сзади полицейскую машину, меня начинает трясти. Стоит увидеть форму, сразу пугаюсь до смерти».

«С виду мы нормальные, но это только с виду», – говорит Эдита. Да и как может быть иначе? «У меня украли образование – самая крупная утрата в моей жизни. Я потеряла здоровье, вернулась с покалеченным телом. Эльза вернулась здоровой, но она боялась всего на свете. Страх ее в итоге и убил».

У Эдиты внутри тоже живет страх, просто она лучше его скрывает. Чаще всего. Но панику может вызвать даже незначительный инцидент. У них в семье это называют «грибной историей»: она иллюстрирует незаживающую рану, от которой страдали выжившие.

Когда Эдита с Ладиславом и их сыном решили навестить ее родственников, в 1950-е годы эмигрировавших в Израиль, за несколько дней до отъезда они услышали новость о семье израильтян, которые нечаянно набрали ядовитых грибов и, ни о чем не подозревая, их съели. Вся семья умерла. Их имена в новостях не сообщили. Гросманы сначала несколько дней добирались от Праги до парома, на котором прибыли на Святую землю. «Когда мы приплыли в порт, – вспоминает Джордж, – нас никто не встречал. Мать запаниковала. Она словно лишилась рассудка».

Эдита решила, что грибами отравилась именно ее семья. Джордж с отцом пытались успокоить ее – всю в слезах и истерике. Но она была убеждена, что это ее родные все умерли. «И тут появляется клан Фридманов в полном составе!» – говорит Джордж. У них по дороге спустила шина. Было много радости и смеха, но тот момент – напоминание о травме, от которой страдали бывшие узники лагерей, – даже если им удавалось скрывать это от своих детей и любимых.

Я – в польском городке Тылич вместе с сыновьями Эрны и Фелы Дрангер (№ 1718 и № 6030), которые прилетели из Израиля погулять по здешним местам и посмотреть, не осталось ли что-нибудь от их семьи или от евреев вообще в деревне, которая сегодня затерялась среди лыжных курортов. Из колонок на телеграфных столбах вдоль лыжных спусков гремит американская поп-музыка 1980-х.

«Мы – потомки особых женщин, бывших узниц. В таком месте не всякий сможет столько времени выживать». Ави – высокий и спокойный, у него глубокие, добрые глаза. «Знаю, что, когда она [его мать Фела] меня родила, у нее был нервный срыв». На его глазах выступили слезы. Старший кузен протягивает руку и похлопывает его по бедру. Они друг другу хоть и двоюродные, но близки, словно родные братья, поскольку Ави первые два года жизни растила тетя Эрна, пока его мать в больнице восстанавливала душевное здоровье. «Когда мне было 14, у нее случился второй срыв». Его голос дрогнул. «Она выбегала в прихожую и кричала, что сейчас за ней придут и ее убьют».

«Моя мать была сильнее, – вступает в разговор сын Эрны Акива. – Я ни разу не видел, чтобы она срывалась или плакала. Ни единого разу».

Она никому из семьи не рассказала, что ей довелось пережить. Дети и в самом деле – «вторичные жертвы концлагерей».

«Мы все были не в себе, – подтверждает Эдита. – Мы выбрались оттуда, но раны, полученные нами, нашей психикой, были куда серьезнее, чем физические болезни. Мы никогда и ни при каких обстоятельствах не сможем избавиться от ущерба, который понесли наши души, и изменить свой взгляд на мир, на людей. Это – самый серьезный урон, нанесенный нам войной».

Если ты выжил в Аушвице, это влечет за собой целый сложный комплекс эмоций, психологических интерпретаций, домыслов. «Я никогда не чувствовала себя виноватой ни в чем, – говорит Рена Корнрайх. – С какой стати? Я не сделала ничего дурного. Это они сделали. Виноваты – они».

Эдита же считает иначе. «Чувство вины выживших – всегда с ними». Как мы знаем, Эдита потеряла Лею, свою сестру. А Рена – нет.

«Ни дня не проходит, чтобы я не вспомнила Лею. Все, что я делаю, я делаю для нее. И так было всегда. Ее не видно. Никто не знает, что она здесь, но она – здесь. В моей душе, в моем сердце она всегда здесь». Эдита стучит по своей хрупкой груди и качает головой. И я готова поклясться, что в свете, струящемся в окно, я вижу дух Леи, стоящий за спиной сестры.

Вина – это, возможно, главная неразрешимая задача, которая мучит выживших. Будучи биологом, Эдита подводит под вопрос выживания логическую, научную базу. «А вдруг я уцелела из-за того, что какая-то крошечная частичка в моей ДНК – не такая, как у сестры? – задается она вопросом. – Вдруг у нас, у тех, кто остался в живых, есть какой-то ген выживания, которого не было у других?»

Многие из оставшихся, видимо, заключили сами с собой некий внутренний договор. Рена запоминала все, что с ней случилось, чтобы потом однажды рассказать матери. Когда она осознала, что мать стала жертвой холокоста, она все равно держалась за свои воспоминания в надежде, что настанет день и она сможет ими с кем-нибудь поделиться. Этим человеком в итоге стала я.

«Как я могу помнить все мелкие инциденты? – говорит Йоана Рознер Вейнтрауб. – Это за пределами человеческих возможностей. Сколько было одних побоев! Мы что-то сделали, им это не понравилось, мы получаем по 25 плеток. Ты можешь пережить 25 плеток? Единственное, ради чего я сейчас живу, это дочь и внуки». Многим из этих женщин смысл жизни подарили именно дети.

Глаза Ави вновь наполняются слезами, когда он произносит слова благодарности в память о своей матери. «Когда мы понимаем, в какой невероятно трудной ситуации они смогли остаться в живых, мы по-настоящему гордимся ими, гордимся всеми теми юными женщинами, которые уцелели и которые погибли, – ведь наши мамы сделали все возможное, чтобы вновь поднять головы. Их победа – в том, что у них теперь богатое потомство: внуки, правнуки, праправнуки».

Элла Фридман Рутман (№ 1950) со своей сестрой Эди Вало (№ 1949) вернулись в Словакию, где выяснилось, что выжили пятеро их дядей – единственные из всей семьи. Они обе какое-то время оставались в Словакии, а потом уехали в Канаду (страну), где Элла нянчила детей Эди. «Я никогда не хотела своих детей, – говорит Элла. – В лагере я постоянно думала, что меня убьют. Ближе к концу появилась надежда на освобождение, но я решила, что на воле у меня не будет детей, ни за что. Я не хотела, чтобы мои дети когда-нибудь прошли через то, что прошла я». Ей было уже за 30, когда судьба преподнесла ей сюрприз – дочь. «Лучший сюрприз в моей жизни. Без Розетты это вообще была бы не жизнь».

«Я еще совсем маленькой знала, что мои родители отличаются от других людей, – рассказывает Донна Штейнгорн, дочь Магды с первого транспорта (№ 1087), кузины Эллы и Эди. – Из-за этого мне всегда хотелось их оберегать, вылечить глубокие раны, которые они пытались скрыть от меня. Сделать все, что в моих силах, лишь бы они были счастливы». Точно так же и матери хотели сделать все, что в их силах, лишь бы счастливы были их дети, и потому никогда не рассказывали им о событиях холокоста. Правда, не все разделяли такой подход. Одной моей знакомой девочке начиная с самого раннего детства рассказывали о холокосте – слишком много и часто, и у нее в итоге развилась викарная травма. Геноцид просто так не проходит. Он продолжает преследовать выживших и не в меньшей мере влияет на жизни тех, кто с ними живет и кто их любит.

Мать Орны Тукман, Марта Ф. Грегор (№ 1796), никогда не говорила с дочерью о пережитом. Орна поэтому решила сама все разузнать, и в итоге мы вместе в 2016 году оказались в Словакии и в Аушвице. Мы посетили городки, откуда забирали девушек, ходили в старые синагоги и ратуши, пытаясь найти то, что могло остаться от их семей, и в 75-ю годовщину первого транспорта повторили на поезде маршрут от Попрада до Аушвица. Мы стояли на втором этаже в обширном пустом пространстве блока 10, куда поместили девушек в первый день и где позднее на них проводили опыты по стерилизации. Обведя глазами помещение, Орна призналась: «Маму, видимо, здесь и стерилизовали. Я – приемный ребенок». Орна узнала, что она – не родная дочь, только после смерти матери. Все выжившие вместе с Мартой женщины сохранили ее тайну.

Дать новую жизнь – это, пожалуй, величайший акт исцеления. На встрече Рены со студентами-психологами в Университете Брауна ее спросили, как ее психике удалось оправиться от Аушвица? «Я родила детей», – ответила она. После того как первая беременность закончилась выкидышем, рождение дочери Сильвии казалось настоящим чудом. Взяв малышку на руки, исполненная счастья, Рена посмотрела на мужа и произнесла: «Я люблю тебя, Джон». Потом перевела взгляд на врача и медсестру. «И вас, доктор. И тебя, сестричка. Я люблю весь мир – даже с немцами».

Рождение ребенка. Сотворение жизни. В этом была их сила. Их наследие выживших.

Марта Ф. Грегор удочерила Орну, и ее решение понятно.

Пережитое Мартой Ф. умерло вместе с ней, превратилось в одну из многих историй, что так и останутся толком не рассказанными, но другие женщины порой прибегали к искусству как средству отыскать смысл пережитого.

После эмиграции во Францию Дина Дрангер (№ 1528) вышла замуж за прославленного участника французского Сопротивления Эмиля Вайду. Они жили и растили сына в Провансе. Дина постоянно вела записные книжки – в основном на польском и иногда на оставлявшем желать лучшего французском. Записи ее размышлений сопровождаются тревожными, зловещими акварелями.

Сын Дины – Даниэль Вайда – поддерживает очень близкие отношения со своими израильскими родственниками-ровесниками, но чувствует себя в основном оторванным от опыта матери:

«Вам известно, что всю мою семью депортировали и что в живых остались лишь единицы. Мама тоже была среди депортированных, и из-за этого я оказался полностью отделенным от своих корней. Я тоже стал перемещенным лицом в этом мире. Даже сайт Яд Вашем мне не слишком помог. Я пытался вновь отыскать имена родных по тем записям, которые когда-то вел. Список на самом деле получился очень короткий, когда я собрал все записи вместе. Но в юности мне не хватило мужества на это исследование, а сегодня, в мои 68, уже не хватает энергии».

Матильда Фридман Грабовецка (№ 1890) написала книгу «Рука с татуированным номером» и стала героиней французского документального фильма и пьесы «Последняя женщина с первого транспорта» – правда, последней она не была. Матильда скончалась в 2015 году. По сей день живы по меньшей мере шесть женщин с первого транспорта. Но могут быть еще и другие.

Магда Блау Геллингер (Мадж, № 2318), которую привезли в Аушвиц на втором транспорте, эмигрировала в Австралию, где издала книгу воспоминаний. Ну и, как нам известно, Рена Корнрайх стала соавтором нашей с ней книги «Клятва», а в данный момент мы вместе с Эдитой работаем над настоящей книгой и документальным фильмом. «Эта книга, – сказала мне Эдита, когда я начинала работу, – должна быть обо всех нас, а не только обо мне одной». Такой она и получилась.

Оставшиеся в живых словацкие еврейки с первых транспортов несут на себе тяжкое бремя, которое сегодня трудно понять. Ариэла Нойман, дочь Этты Циммершпиц (№ 1756), рассказывает, что «в Израиле все упрекали женщин из Словакии за то, что те выжили». Поэтому они предпочитали молчать и никому ничего не рассказывать. «Но когда они все же начинали об этом говорить, – продолжает Ариэла, – мы сразу: „О нет! Только не про Аушвиц“. Сегодня нам стыдно, что мы не хотели их слушать. А сейчас они почти все уже ушли и спросить нам больше не у кого».

В этом и состоит важность архива видеодокументов Фонда Шоа. Там хранятся эти истории, пусть даже качество не всегда на высоте. Уже немолодые бывшие узники склонны путаться в хронологии, а интервьюеры зачастую упускают возможность прояснить важнейшие подробности. Уточнить, например, девичью фамилию той или иной узницы, ее номер или номер самого рассказчика. В Аушвице номер – это как календарь: он указывает, в какой день и на каком транспорте ты прибыл, сколько людей привезли вместе с тобой, скольких отправили на газ. Без номера мы не можем соотнести выживших или не выживших с исторической документацией, скрупулезно составленной Данутой Чех в «Хронике Освенцима».

Отношения с умершими несут с собой груз, тяжесть которого трудно вообразить. Останься Нюси Гартман в живых, Сьюзан Гартман Шварц, дочь Андрея (Эндрю) Гартмана, была бы ее племянницей. «Холокост чаще всего описывается абстрактным понятием – „шесть миллионов“, – пишет Сьюзан. – Я порой сижу и думаю: в первом транспорте везли мою тетю. Нюси не была просто одной из шести миллионов, или одной из полумиллиона, или даже одной из девятисот девяноста девяти. Она была моей тетей. Сестрой моего отца. Любимой дочерью. Она была человек, живой человек. Она наверняка о чем-то мечтала, как любая шестнадцатилетняя девчонка. Ее родители не знали, что это такое – первый транспорт. А она сама – знала ли? В свои 16 лет она наверняка была до смерти напугана. Сказали ли ей что-нибудь немцы, а если сказали, то что именно? Если не считать ее двоюродной сестры Магдушки, подружилась ли она в первом транспорте с кем-то еще? Помог ли кто-нибудь хотя бы чуточку успокоить ее страх? И я ничего не могу с собой поделать, эти вопросы живут во мне. А будь она хоть немного старше? Может, смогла бы тогда выжить? А если бы смогла, какие у нас с ней были бы отношения? Я скучаю по Нюси, какой я себе ее представляю».

Я тоже скучаю.

Многие бывшие узники получили финансовую компенсацию от германского правительства. Но для этого требовалось подать заявление с указанием лагерного номера, медицинскими документами и рассказом о пережитом. После смерти одной из таких женщин ее дети нашли историю болезни, которая прилагалась к заявлению. Из документа следовало, что их мать лечилась у психиатра, – ее одолевали суицидальные мысли и депрессия. Муж сохранил ее лечение в тайне от них.

Те, кто вернулся жить в Словакию, столкнулись с проблемой: в отличие от уехавших на Запад, они не могли подать заявление на компенсацию. К тому времени, когда Эдита с мужем бежали из коммунистической Чехословакии, крайний срок подачи заявлений уже истек. Будучи инвалидом, она решила, что у нее хорошие шансы выиграть это дело в суде. Германский суд согласился, что она заслуживает компенсации, но постановил, что закон изменить нельзя. «Это плохой закон», вспомнила она слова матери перед их отправкой, и вновь очередной «плохой закон» преследует ее.

«Никто в Аушвице с такими небольшими номерами [№ 1930] не выжил!» – отрезал немецкий чиновник, когда дочь Иды, Шарон Ньюман, заполнила формы заявления матери. Но они выжили. Правда, компенсации получили не все – одни не хотели возни с бумагами и лишних хлопот, а другие – как Эдита и Линда – не могли подать заявления из-за того, что жили при коммунистическом режиме. Да и сумма компенсации была не бог весть какая – $0,32 за час работы.

«Они не расплатились за то, что отняли, – говорит Пегги Фридман Кулик (№ 1019). – А отняли они всё. Они не могут расплатиться за то, что было у моего отца, за то, что было у меня. Заплатить за отнятые жизни денег не хватит. Я провела в концлагере 38 месяцев. Они заплатили мне за работу? Нет. Я не получила ни гроша». И она к тому же потеряла двойняшек в результате выкидыша.

Многие из выживших ни за что не хотели посещать ни Аушвиц, ни даже Польшу. «Наши матери не желали, чтобы мы туда ездили», – говорит Акива Корен, сын Эрны Дрангер. Но другие – включая Гелену Цитрон и Берту Берковиц – возили туда молодежь, проводили экскурсии. Ничто не заменит личного знакомства и разговора с бывшим узником. А совместная прогулка по лагерю вообще может изменить твою жизнь. В течение почти трех лет это место было их домом. Они прекрасно его знают. Но для некоторых подобная поездка – выше их сил. На снятой в 1990 году фотографии Рена стоит под надписью Arbeit Macht Frei и выглядит она одинокой и потерянной – как, должно быть, в тот день, когда ее туда привезли. Она собиралась пойти в Биркенау и там, в газовой камере, прочесть Кадиш в память о родителях, но под воротами смерти ей стало дурно. «Поехали домой», – взмолилась Рена. И они с мужем сели на ближайший самолет до Америки. Больше она в Аушвиц не возвращалась. В 2017 году я сделала за нее то, что она сделать хотела, но не смогла.

Почему одни женщины уцелели, а другие погибли? Этот вопрос возникает вновь и вновь. Можно ответить: мол, надо было оказываться в нужном месте в нужное время, и наоборот – не оказываться в ненужном месте в ненужное время, – и во многих случаях так оно и есть. А чем же еще объяснить, если не простым везением? Но у этого ответа есть свои вопросы. «Разве можно говорить, что мне повезло, а другой девушке – нет? – спрашивает Рена Корнрайх. – Это что же – за мной Бог присматривал, а за ней – нет? Ни в коем случае! Я не лучше ее, так почему же выжить выпало мне?» Некоторые так и считают, что это – «башерт», воля Божья, Судьба.

«Они все были очень маленького роста!» – говорит Лидия Марек, дочь Марты Мангель (№ 1741), племянница сестер и кузин Циммершпиц. Такое объяснение может показаться шокирующей шуткой – неужто все так просто? «Моя мать была метр сорок шесть, и все ее кузины тоже до метра пятидесяти недотягивали», – объясняет Лидия. Их организму требовалось меньше пищи, и к тому же низкорослые девушки теряли в весе медленнее, чем их подруги повыше. Кроме того, на селекциях они были ниже направления взгляда охранников и не бросались в глаза эсэсовцам, отбиравшим узников на газ. И потом, чем меньше девушка, тем безобиднее она выглядела.

Невысокий рост, разумеется, не может служить единственным объяснением выживания, он никак не связан с болезнями, насилием, несчастными случаями, обморожением и с массой других опасностей. Однако это и в самом деле могло играть свою роль. Все дети уцелевших узниц, с которыми я беседовала, сходились во мнении: их матери отличались очень маленьким ростом. Рена шутила, что она была самой высокой в семье – аж метр пятьдесят восемь.

Орна думает иначе. «Этих женщин связывали нерушимые узы. Они все спасли друг друга». Это было высочайшим проявлением сестринства в самую суровую годину.

Фэй Шапиро и Джеффри Лаутман придерживаются этой же точки зрения. «Я называла мать и Берту Берковиц „сестрами по духу“, – написала мне Фэй в электронном письме. – Они заключили соглашение, что, если выживут, то всегда будут рядом при любом радостном поводе, – и у них так и получилось. Когда я была ребенком, мы постоянно таскались к ним в Кливленд на „Грейхаунде“, или они приезжали к нам в Балтимор. [Стоило нашим матерям встретиться] их было друг от дружки не оторвать!»

Орна, живущая на другом конце света, в Австралии, вспоминает примерно то же самое. «Маме повезло сохранить связь со многими женщинами, которые были с ней в Аушвице. Семеро из них жили не так далеко, в Мельбурне. Они регулярно встречались. Точное содержание их бесед мне неизвестно (они говорили на языках, которых я не понимала), но речь, помнится, частенько заходила об Аушвице, и хотя при этом лилось немало слез, меня по сей день поражает, что они много смеялись и хихикали, вспоминая, как им удавалось перехитрить эсэсовцев и остаться в живых. Даже в детстве меня восхищало, что они хохочут, несмотря на весь тот ад, через который прошли».

Не исключено, что смех по поводу лагерной жизни – свойство, присущее именно работницам «Канады»: ни Рена, ни Эдита никогда не упоминали, что вспоминают с друзьями забавные истории из Аушвица. Но «Канада» сильно отличалась от остального лагеря, и неудивительно, что для девушек, которые так мастерски научились облапошивать эсэсовцев и под самым носом у охраны протаскивать разные необходимые другим узницам вещи, эти их акты сопротивления превратились в дорогие сердцу воспоминания. Многие ли могут похвастаться, что ухитрились запихнуть ночную кофточку в ботинок, как это однажды сделала Марги Беккер?

«Канада» давным-давно сгорела дотла. В поле на месте сортировочного склада, где работали, пытаясь изо всех сил продержаться, многие из выживших узниц, сохранились лишь ряды остатков цементного фундамента. Там, где должны быть руины крематория-5, теперь голая земля. Рядом – та самая сауна, куда прокралась Ида Эйгерман, чтобы принять душ.

Идины дочери, Тамми и Шарон, стоят посреди обширного пространства бывшего «канадского» склада и гадают, над какой из цементных плит спала их мать, а над какой – работала. В сауне они вспоминают душ, ради которого она рисковала жизнью. Мы разглядываем фотографии на мемориальной стене, и тут на нас внезапно обрушивается группа шведских старшеклассников. Зал наполняется юными лицами и голосами.

– Их мать была одной из выживших узниц с первого женского транспорта, – говорю я учителям. – Среди тех, кого в нем привезли, было 297 подростков примерно одного возраста с вашими учениками.

Школьники сразу окружают сестер – представительниц второго поколения. Среди белокурых шведов есть дети африканских беженцев, и сестры рассказывают собравшимся о том, что довелось их матери пережить после войны, как она была беженкой, как эмигрировала в другую страну. Во время рассказа юные экскурсанты обнимают африканок, а те плачут вместе с остальными.

Через пару часов мы присоединяемся к Орне Тукман и Идиной внучке Даниэле у блока 25, где в 1942 году Берта, Елена и Марги возили на тележках мертвые тела. Где Элла спасла Ирену. Где Эдита оплакивала Лею. По традиции для Кадиша, еврейской поминальной молитвы, требуется десять мужчин. Нам пришлось составить миньян[85] из женщин. Взявшись за руки, мы начинаем молиться. Это – молитва за Лею Фридман, за Магду Амстер, за Аделу Гросс, за Магдушку и Нюси Гартман – за всех юных женщин с первого транспорта, со всех транспортов, которые сгинули здесь, в Аушвице.

Слово напоследок

Дорогой читатель!

Пожалуйста, прошу, ты должен понять, что в войнах нет победителей. Даже выигравшие войну теряют детей, теряют свои дома, теряют свою экономику, теряют все. Это не победа! Война – худшее, что может случиться с человечеством! Мне хотелось бы, чтобы после моих слов ты осознал произошедшее в те годы, чтобы ты услышал это не ушами, а сердцем.

О катастрофе под названием «Холокост» можно создать тысячи книг, но и они не смогут описать ее в полной мере. Никогда. Я была там. Я это прожила. И я живу с этим уже 78 лет. Я видела, как мои подруги – каждая по-своему – делали все, чтобы это вынести. У кого хватило сил на надежду? Кто продолжал бороться – не физически, а психологически? Как нам удалось сохранить свою душу? Сказать по правде, я не верила, что выживу. Но я сказала себе: я сделаю все, что смогу.

И я до сих пор жива.

Эдита Фридман Гросман (№ 1970)

Семьи Гросман и Гросс (слева направо): Ладислав Гросман, Дебора Гросс (сестра Аделы), Эдита Гросман (№ 1970), Анна Гросман (дочь Деборы), Зузка (сестра Ладислава) и ее муж, доктор Бела Шпигель, Юрай Гросман (сын Деборы) и Джордж Гросман (сын Эдиты). Фото предоставлено семьями Гросман и Гросс.

Источники

1. Adler, David. “Two Kinds of Light: The Beauty of Shabbat Chanukah.” Chabad.org. Chabad-Lubavitch Media Center. Accessed 12 October 2018. chabad.org/ holidays/ chanukah/ article _cdo/ aid/2406289/ jewish/ Two-Kinds-of-Light-The -Beauty -of-Shabbat-Chanukah.htm.

2. Amir, Giora. A Simple Life. Amazon Media. 8 September 2016.

3. Amir, Giora. Personal interview. Israel, 30 March 2017.

4. Amsel, Melody. “The Jews of Stropkov, 1942–1945: Their Names, Their Fate.” Excerpted from Between Galicia and Hungary: The Jews of Stropkov. Avotaynu, Inc. Bergenfield, NJ.: 1999–2018, JewishGen, Inc. jewishgen.org/ yizkor/ stropkov1/ stropkov.html.

5. Auschwitz: The Nazis and “The Final Solution.” Directed by Laurence Rees and Catherine Tatge. Reported by Linda Ellerbee, Horst-Gunter.

6. Marx, Klaus Mikoleit. United Kingdom: BBC-2, 2005. Television. December 2005. Accessed 12 August 2018. bbc.co.uk/ programmes/ p00tsl60/ episodes/guide. Note: Episode 2: Corruption.

7. Auschwitz-Birkenau: The Death Marches. “The Death Marches.” 1998. Accessed 27 September 2018. www.jewish virtual library.org/ the -death -marches.

8. Auschwitz Death Books [Sterbebücher]. “Prisoner Records.” Memorial and Museum Auschwitz-Birkenau. First accessed 18 May 2014. ausch witz. org/ en/museum/auschwitz-prisoners.

9. Bauer, Yehuda. Jews for Sale: Nazi-Jewish Negotiations 1933–1945. New Haven, CT: Yale University Press, 1996.

10. Belt, P., Graham, R. A., Martini, A., Schneider, B. Actes et documentes du Saint Seige reltifs a la seconde guerre mondiale. Vol. 8. Liberia Editrice Vaticana, 1974.

11. Biswas, Prasun, Sukanya Chakraborty, Smritikana Dutta, Amita Pal, and Malay Das. “Bamboo Flowering from the Perspective of Comparative Genomics and Transcriptomics.” Frontiers in Plant Science. December 15, 2016. Accessed 18 May 2018. www.ncbi. nlm.nih.gov/ pmc/articles/PMC5156695.

12. Blau, Magda (née Hellinger). From Childhood to Auschwitz-Birkenau. Melbourne, Australia: 1990.

13. Blau, Magda. Interview 19441. Segments 39–59. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 12 February 2018.

14. Breder, Linda. From talk: Recollection of Holocaust Part I. 1995 and 2005.

15. Breder, Linda. Interview 53071. Tape 1–4. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1990. Accessed 12 February 2018.

16. Breder, Linda. Interview 22979. Tape 1–9. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 12 February 2018.

17. Breitman, Richard. “Plans for the Final Solution in Early 1941.” German Studies Review, 17, no. 3 (1994): 483–93. doi: 10.2307/ 1431895.

18. Cesarani, David. Final Solution – The Fate of the Jews 1933–1949. London: Macmillan, 2016.

19. Collingham, Lizzie. The Taste of War: World War Two and the Battle for Food. New York: Penguin, 2012.

20. Conway, John S. “The Churches, the Slovak State and the Jews 1939–1945.” The Slavonic and East European Review, 52, no. 126 (1974): 85–112. jstor.org/stable/4206836.

21. Cuprik, Roman. “We Were Joking Before the Trip, Women From the First Transport to Auschwitz Recall.” Slovak Spectator. Accessed 27 March.

22. 2017. spectator.sme.sk/c/ 20494128/ we-were -joking -before-the-trip -women-from-the-first-transport-to-auschwitz-recall.html

23. Czech, Danuta. Auschwitz Chronicle:1939–1945. New York: Henry Holt, 1989.

24. Dimbleby, Richard (writer). “Liberation of Belsen” In Home Service. 19 April 1945. BBC News Archive. 15 April 2005. Accessed 12 August 2018. news.bbc.co.uk/2/hi/in_depth/4445811.stm.

25. Dimbleby, Richard (writer). “Richard Dimbleby Describes Belsen.” In Home Service, produced by Ian Dallas, BBC News. BBC News Archive. 19 April 1945. Accessed 12 August 2018. www.bbc.co.uk/ archive/ holocaust/5115.shtml.

26. Drali, Rezak, Philippe Brouqui, and Didier Raoult. “Typhus in World War I.” Microbiology Society. May 29, 2014. Accessed 5 August 2018. micro biology society.org/publication/ past-issues/ world -war -i/ article/ typhus -in-world-war-i.html.

27. Dwork, Deborah; van Pelt, Robert Jan. Holocaust: A History. W.W. Norton, 2002.

28. Eisen, Yosef. Miraculous Journey. Chabad-Lubavitch Media Center: Philadelphia. 1993–2017.

29. Eizenstat, Stuart. “Imperfect Justice: Looted Assets, Slave Labor, and the Unfinished Business of World War II.” PublicAffairs, 26 May 2004.

30. Elias, Ria. Interview 25023. Transcribed Sections: 94, 100–25, 150, 199. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1997. Accessed 23 August 2019.

31. Elling, Hanna. Frauen in deutschen Widerstand, 1933–1945. Frankfurt: Roderberg, 1981.

32. Engle Schafft, Gretchen. From Racism to Genocide: Anthropology in the Third Reich. University of Illinois Press, 2004.

33. Ferencik, Irena. Interview 14682. Tape 1–4. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 12 February 2018.

34. Fialu, Fritza. “Ako Ziju Zidia v Novom Domove Na Vychode?.” Gardista (Bratislava, Slovakia), November 7, 1942.

35. Fiamová, Martina. “The President, the Government of the Slovak Republic, and the Deportations of Jews from Slovakia in 1942.” Uncovering the Shoah: Resistance of Jews and Efforts to Inform the World on Genocide. Žilina, Slovakia, 25–26 August 2015.

36. “Five postcards sent by Berta Berkovits from Birkenau to Emmanuel Moskovic in Hrabovec and Salamon Einhorn in Kapišová, and a postcard sent to Berkovits in Kosice by Nathan Weisz in Bratislava, 1946.”

37. O.75/1749: The Document Archive. Yad Vashem: The World Holocaust Remembrance Center. Jerusalem, Israel.

38. “Forged Certificate with the name Stefania Gregusova issued to Vliaka Ernejová, and a list of young Jewish women deported from Poprad to Auschwitz.” Yad Vashem Archives. O.7/132.

39. Forstater, Tammy. Personal interviews regarding her mother, Ida Eigerman. Prešov, Slovakia, and Oświęcim, Poland, 20–27 March 2017.

40. Frankel, Adam, MBBS, Ph.D. Toe Amputation Techniques. 20 September 2018. Chief Editor: Erik D Schraga, Medline.

41. Gelissen, Rena Kornreich, and Heather Dune Macadam. Rena’s Promise: A Story of Sisters in Auschwitz. Boston: Beacon, 1995 and 2015.

42. Gigliotti, Simone. The Train Journey: Transit, Captivity and Witnessing the Holocaust. Oxford: Berghahn, 2009.

43. Gilbert, Martin. Auschwitz and the Allies: A Devastating Account of How the Allies Responded to the News of Hitler’s Mass Murder. Rosetta, 2015.

44. Gilbert, Martin. Endlösung: Die Bertreibung und Vernichtun der Juden – Ein Atlas. (Reinbeck/Hamburg, 1982), 110–12; Czech, 165 (secondary).

45. Glancszpigel, Sara (née Bleich). Family Papers. Buenos Aires, Argentina. 30 December 1971.

46. Greenman, Benjamin. Email correspondence with the author (including correspondence regarding his cousin, Magda Amsterova), 2012–19.

47. Grosman, Edith (#1970, née Friedman). Multiple personal interviews. Slovakia and Toronto, 25 March 2017–2019.

48. Grosman, Ladislav. The Bride. Trans. by Iris Urwin. Garden City, NY: Doubleday, 1970.

49. Grosman, Ladislav. The Shop on Main Street. Trans. by Iris Urwin. Garden City, NY: Doubleday, 1970.

50. Gross, Louis, MA-BCD. Flight for Life: The Journey of a Child Holocaust Survivor. USA: 2002.

51. Hartmann, Andrew. Interview 4916. Segments: 3, 27, 34, 59–63. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 23 August 2019.

52. Hartmann, Eugene. Interview 17721. Segments: 8, 59, 60, 79, 120–27. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 23 August 2019.

53. Helm, Sarah. Ravensbrück: Life and Death in Hitler’s Concentration Camp for Women. New York: Nan A. Talese, 2015.

54. Höss, Rudolf. Commandant of Auschwitz. London: Phoenix, 2000.

55. Hoffmann, Gabriel, and Ladislav Hoffmann. Katolícka Cirkev A Tragédia Slovenských Židov V Dokumentoch. 16 March 2016.

56. Holokaust na Slovensku: Obdobie autonómie. Dokumenty. [Zv. 1–6] / [Ed.]: Nižňanský, Eduard. Bratislava: Nadácia Milana Šimečku–Židovská náboženská obec, 2001, 362 [Holocaust and Slovakia. Period of Autonomy [1938–45], Documents, Volumes 1–6. Ed. Nižňanský, Eduard. Bratislava, Milan Šimeček Foundation – Jewish religious community, 2001; 362 pages].

57. Hudek, Peter, Ph.D. Personal Tour of Bardejov. Slovakia, 21 March 2017.

58. Isenberg, Madeleine. “Poprad.” Encyclopaedia of Jewish communities, Slovakia (Poprad, Slovakia). Jerusalem: JewishGen, Inc., and the Yizkor Book Project, 2003.

59. Jarny, Ivan. “To Explain the Unexplainable.” Personal unpublished papers. Melbourne, Australia.

60. Jarny, Ivan.. Personal interview and email correspondence. March 2016–March 2019.

61. Kamenec, Ivan. “The Deporation of Jewish Citizens from Slovakia, 1942.” The Tragedy of the Jews of Slovakia, 1938–1945: Slovakia and the “Final Solution of the Jewish Question.” Auschwitz-Birkenau State Museum and Museum of the Slovak National Uprising (Oświęcim-Bankà Bystrica, 2002), 111–38.

62. Kapuscinki, Ryszard. Travels with Herodotus. Trans. Klara Glowczewska. New York: Vintage Books, 2007.

63. Klein, Julia. Interview 37605. Tape 1–6. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1998. Accessed 23 August 2019.

64. Knieža, Ruzena. Interview 33231. Tape 1–6. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1997. Accessed 12 February 2018.

65. Knoch, Habbo, ed. Bergen-Belsen: Wehrmacht POW Camp 1940–1945, Concentration Camp 1943–1945, Displaced Persons Camp 1945–1950. Catalogue of the permanent exhibition. Wallstein, 2010.

66. Koren, Akiva, and Avi Ischari. Personal interviews regarding their mothers, Erna and Fela Drangerova. Tylicz, Poland, 21 March 2017.

67. Kousal Mangel, Frances. Interview 19894. Sections: 36, 37, 43, 55. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 23 August 2019.

68. Kulik, Margaret. Interview 36221. Tape 1–4. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1997. Accessed 12 February 2018.

69. Langbein, Hermann. Menschen in Auschwitz. Ullstein; Auflage: 1 (1980).

70. Langer, Eva. Personal email correspondence. 26 March 2017–2018.

71. Lasker-Wallfisch, Anita. Inherit the Truth, 1939–1945: The Documented Experiences of a Survivor of Auschwitz and Belsen. London: Giles De La Mare, 1996.

72. Lautman, Bertha (née Berkowitz). Tomorrow Came Much Later: A Journey of Conscience. Producer: Alan R. Stephenson; narrator: Ed Asner. Lawrence, KS: Centron Films. Aired: 28 April 1981, WVIZ, Cleveland, OH. DVD.

73. Lautman, Bertha. Interview 22590. Tape 1–5. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1997. Accessed 12 February 2018.

74. Lautman, Bertha. “Oma’s Journey.” April 17, 2011. Accessed 27 June 2018. www.you tube.com/watch?v=blvu2XaXr2g. Michael Naftali Unterberg.

75. Legal documentation from the trials held in the Slovakian State Court of Law in Bratislava against Nazi war criminals of Slovakian origin, 31/10/1946–15/05/1947. M.5/136 Yad Vashem. (created 31/10/1946– 15/05/1947) p. 188.

76. “Letters received and written by Hertzka, Lenka, in Auschwitz regarding the welfare of friends and acquaintances and the receipt of parcels in the camp.” O.75/770. Yad Vashem: The World Holocaust Remembrance Center. Jerusalem, Israel.

77. “Lists of Jews from Slovakia transferred via Žilina transit camp to Poland between 03–10/1942.” M.5/110; 42–76. Yad Vashem: The World Holocaust Remembrance Center. Jerusalem, Israel.

78. Mandel, Louis. The Tragedy of Slovak Jewry in Slovakia. Pamphlet published by the American Committee of Jews from Czechoslovakia. Online: Jewish Virtual Library: A Project of AICE, 1998–2017. American-Israeli Cooperative Ent.

79. Marek, Lydia. Recorded interview, 12 October 2018.

80. Marta Marek. Virginia Holocaust Museum. February 22, 2016. Accessed 20 April 2018. youtube.com/watch? v=9 WMK JhD Hs YQ. Zimmerspitz cousin, née Mangel, Martha (#1741).

81. Martone, Robert. “Scientists Discover Children’s Cells Living in Mothers’ Brains.” Scientific American, December 4, 2012. Accessed 13 March 2016. www.scientificamerican.com/ article/ scientists-discover -chil drens -cells-living-in-mothers-brain/?redirect=1.

82. Ministerstvo vnútra, fond 166.1942, 14. oddelenie, Box 179; ministerstvo vnútra, fond 562.1942, 14. oddelenie, Box 205; ministerstvo vnútra, fond 807.1942, 14. oddelenie, Box 214; ministerstvo vnútra, fond 807.1942, 14. oddelenie, obeznik MV z 23.3.1942, Box 214; ministerstvo vnútra, fond 876.1942, 14. oddelenie, Box 215. Slovak National Archives. Bratislava, Slovakia.

83. McCord, Molly. Telephone interview with author. 10 July 2018. www.con scious coolchic.com.

84. Mešťan, Pavol. Personal interview with author, 28 March 2018.

85. Národný súd, fond 17/46 A. Vasek, Tnlud, Boxes 110 and 111. Slovak National Archives. Bratislava, Slovakia.

86. Neuman, Ariela. Telephone interview with author, 28 October 2018.

87. Newman, Edie. Interview 23821. Tape 1–5. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1997. Accessed 02 October 2019.

88. Newman Ehrlich, Sharon. Personal interviews regarding her mother, Ida Eigerman. Prešov, Slovakia, and Oświęcim, Poland, 20–27 March 2017.

89. Némirovsky, Irène. Suite Francaise. Trans. Sandra Smith. London: Vintage Books, 2007.

90. Nižňanský, Eduard, ed. Holokaust na Slovensku, Obdobie autonómie (6.10.1938–14.3.1939). Bratislava, Slovakia: Nadacia Milana Simecku, 2003.

91. Nižňanský, Eduard, and Ivan Kamenec. Holokaust na Slovensku 2. Prezident, vláda, Senát Slovenskej republiky a Štátna rada o židovskej otázke (1939–1945). Bratislava, Slovakia: Nadacia Milana Simecku, 2003.

92. Odze, Margaret. Interview 2553. Segments 49–52. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 23 August 2018.

93. Posmysz, Zofia. Chrystus oświęcimski. (The Christ from Auschwitz.) Fundacja na rzecz MDSM w Oświęcimiu. (International Youth Meeting Center Foundation.) 2014.

94. Pretter, Regina. Interview 19099. Tape 1–6. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 12 February 2018.

95. Princz, Katharina. Interview 8300. Tape 1–4. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 02 January 2019.

96. Rajcan, Vanda. “Anton Vašek, Head of the Interior Ministry’s 14th Department, His Responsibility, and Information about the Deportees.” Uncovering the Shoah: Resistance of Jews and Efforts to Inform the World on Genocide. Žilina, Slovakia, 25– 26 August 2015.

97. Rokytka, Roman. “The Kolbasian Tragedy: The Eternal Memento of the Nonsense of Human Hate.” Dolný Zemplín Korzár, September 28, 2004. Accessed December 7, 2017. dolnyzemplin.korzar.sme.sk/ c/ 4560457/ kolbasovska-tragedia-vecne-memento-o-nezmyselnosti -lud skej -nenavisti.html#ixzz4z9RF7M3m.

98. Rosenberg, Margaret Becker. Interview 14650. Tape 1–6. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 12 February 2018.

99. Rotkirchen, L. The Destruction of Slovak Jewry. Jerusalem: Yad Vashem, 1961.

100. Rutman, Ella. Interview 17381. Tape 1–4. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 12 February 2018.

101. Safarty, Maya. Director of HaYaffa BaNashim (The Most Beautiful Woman). 2016. Facebook chat. 10 June 2018.

102. Scheib, Ariel. Slovakia: Virtual Jewish History Tour. Jewish Virtual Library: A Project of AICE 1998–2017, American-Israeli Cooperative Ent.

103. Shik, Naama. “In a Very Silent Screams [sic] – Jewish Women in Auschwitz-Birkenau Concentration Camp.” SemanticScholar.org (2011).

104. Šikulová, Stanislava. Personal interviews and emails. zástupca riaditeľa, kultúrno-propagačný manažér; Múzeum židovskej kultúry v Bratislave [Museum of Jewish Culture, Bratislava], Slovakia, 2017–18.

105. Šimkulič, Marián, Anna Šimkuličová, and Viliam Schichman. Zvečnené V Slzách a Pote Tváre: Návrat Rodáka Ladislava Grosmana. Humenné: ADIN, 2016.

106. Sloboda, Ivan. Personal interview regarding his mother. London, UK, 15 April 2016.

107. Špiesz, Anton, Ladislaus J. Bolchazy, and Dušan Čaplovič. Illustrated Slovak History: A Struggle for Sovereignty in Central Europe. Bolchazy Carducci, 2006.

108. Svitak, Peter. Personal email correspondence. March – December 2018.

109. Strzelecki, Andrzej. Marsz Śmierci – przewodnik po trasie Oświęcim-Wodzisław Śląski [Death Marches: Guide to the Oświęcim – Wodzisław Route].) Katowice, 1989.

110. Teege, Bertel. “Hinter Gitter und Stacheldraht,” ARa 647. Archiv Mahan-und-Gedensstatte, Ravensbrück.

111. Tehori, Tsiporah. Interview 33749. Tape 1–7. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1997. Accessed 12 February 2018.

112. Tuckman, Orna. Personal interviews regarding her mother, Marta Friedman. Prešov, Slovakia, and Oświęcim, Poland, 24 and 27 March 2017.

113. Twenty Years of Jewish Women Association Ester. Directed by L’uba Kol’ova. Slovakia: International Council of Jewish Women (ICJW), 2016. DVD.

114. Urad Propagandy (propaganda office) of the Hlinka Guard, including a collection of anti-Jewish propaganda proclamations, announcements, and booklets, 1938. M.5/46 Created 1938–1945. YV (images).

115. Vajda, Daniel. Personal interview regarding his mother, Dina Drangerova. France, 14 May 2014.

116. Valo, Edith. Interview 17457. Tape 1–5. Visual History Archive, USC Shoah

117. van Pelt, Robert Jan, and Deborah Dwork. Auschwitz: 1270 to the Present. London: Yale University Press, 1996.

118. Viets, Jack. “S.F. Woman’s Return to the Holocaust: Testimony at Nazi Trial in Germany.” San Francisco Chronicle, June 11, 1987.

119. Vrba, Rudolf. I Escaped Auschwitz: Including the Text of the Auschwitz Protocols. London: Robson, 2002.

120. The Wannsee Conference. Munich: Infafilm, 1984.

121. Ward, James Mace. Priest, Politician, Collaborator: Jozef Tiso and the Making of Fascist Slovakia. Ithaca: Cornell University Press. 2013.

122. Weintraub, Joan. Interview 20213. Tape 1–4. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1996. Accessed 23 August 2019.

123. Wilkinson, Robert. “Astrology Class in May 2016–The Mutable T-square Is About to Become the Great Fracturing of 2016, part 2.” Aquarius Papers.com. May 2016. aquariuspapers.com/astrology/2016/05/ astrology -class-in-may-2016-the-mutable-t-square-is-about-to-become -the-great-fracturing-of-2016-pt-2.html.

124. Wilkinson, Robert. Personal email correspondence, 2018.

125. Wirtschafter, David Rabbi. Personal email correspondence, 14 June 2018.

126. WIZO Anniversary. DVD. Múzeum židovskej kultúry v Bratislave [Museum of Jewish Culture, Bratislava], Slovakia, 2012.

127. Yong, Ed. “Foetal Cells Hide Out in Mum’s Body, but What Do They Do?” National Geographic, September 7, 2015. Accessed 13 September 2015. www.nationalgeographic.com/science/phenomena/ 2015/09/07/ foetal-cells-hide-out-in-mums-body-but-what-do-they-do.

128. Zilberman, Raquel. “Edith Goldman.” Hans Kimmel Competition essays: 1979–2007. Darlington, N.S.W.: Stern, Russell, and Sophie Gelski. Australian Jewish Historical Society, 2011.

129. Zimmer, Carl. “A Pregnancy Souvenir: Cells That Are Not Your Own.” New York Times, September 10, 2015. Accessed 13September 2015. www.nytimes.com/2015/ 09/15/science/ a -pregnancy -souvenir-cells-that-are-not-your-own.html.

130. Zimmer, Carl. “Bamboo Mathematicians.” National Geographic, May 15, 2015. Accessed 18 May 2015. www.nationalgeographic.com/ science/ phenomena/2015/05/15/bamboo-mathematicians.

131. Zimmerspitz, Samuel. Interview 35662. Tape 1–6. Visual History Archive, USC Shoah Foundation, 1997. Accessed 02 October 2019.

Благодарности

Слово «благодарность» не способно описать мои чувства и всю глубину признательности, которую я испытываю к семьям, вверившим мне истории своих матерей, теток и кузин. Я искренне благодарю их за оказанную честь. В 1992 году после моего знакомства с Реной Корнрайх Гелиссен я представления не имела, что четверть века спустя лично встречусь с семьей Аделы Гросс, установлю имена сестер Беновицовых или отважусь сесть за работу над второй книгой о холокосте.

Эта книга не появилась бы на свет без Эдиты Гросман. Она нашла в себе мужество вернуться в прошлое, поведать перед камерой историю своего выживания, согласилась на наши с ней бесчисленные личные интервью. Сохраняющая в свои 95 лет неутомимость и острейший ум, Эдита терпеливо сносила мои расспросы и помогла создать цельную картину из судеб отдельных девушек, которых она знала по лагерю. Я вечно буду благодарна ей за те часы, которые мы провели за содержательными беседами, исполненными смеха, слез и пения. Спасибо тебе за то, что впустила меня в свою жизнь и приняла в свой дом, в круг своей семьи. Жаль, что я не могу лично выразить признательность покойному мужу Эдиты Ладиславу Гросману, но я очень благодарна ему за его романы о родном городе, дух которых наполняет первую часть этой книги.

Начать работу над книгой меня подтолкнула история Аделы Гросс. Это произошло благодаря Йоане, супруге Лу Гросса, которая, обнаружив в «Клятве» рассказ об Аделе, вышла на связь со мной. В результате Лу и остальные члены семьи Гроссов – через 70 лет после исчезновения Аделы – наконец узнали, что произошло с его рыжеволосой красавицей-кузиной.

Также автор выражает благодарность:

Ивану Ярному (Еврейский центр Холокоста, Мельбурн, Австралия), который, невзирая на почтенный возраст, в течение трех лет фактически выполнял функции ассистента-исследователя;

Паволу Мештану и Станиславе Шикуловой (Музей еврейской культуры, Братислава), которые помогли разобраться в хитросплетениях словацкой политической жизни начала 1940-х; а также за приглашение принять участие в мероприятиях на 75-ю годовщину первого транспорта;

литературному агенту Скотту Менделу, без которого работа над этой книгой не смогла бы состояться, и сотрудникам издательства «Цитадель Пресс» Микаэле Хамилтон и Артуру Мэйзелу;

покойной Ирене Стржелецкой (Государственный музей Аушвиц-Биркенау) за ее работы, связанные с женским лагерем Аушвица;

Ивану Каменецу, чьи исследования помогли определить направления поисков в Национальном архиве Словакии;

профессору Эдуарду Нижнянскому (Университет Коменского, Братислава) за составленный им многотомный каталог документов Министерства внутренних дел и судебных документов времен правительства Тисо; Мареку Пучику за содействие в работе с фондами Национального архива Словакии;

научным сотрудникам и архивистам из Государственного музея Аушвиц-Биркенау – Петру Сеткевичу, Дорете Ныч, Ванде Хутны, Магдалене Габрысь и Катаржине Колонко;

специалистам из Фонда Шоа – Криспину Бруксу и Джорджиане Гомес; из музея Яд Вашем – Реут Голани, Марисе Файн и Алле Кучеренко, а также директору британского подразделения музея Саймону Бентли; Лилии Мейерович из Мемориального музея Холокоста (США);

сэру Мартину Гилберту и его вдове, леди Эстер Гилберт, за поддержку и содействие;

Ивану Слободе за перевод исторических документов о рационе узниц Аушвица;

Орне Тукман, Тамми Форстейтер, Шарон Ньюман Эрильхман, Ави Корену, Акиве Исахари, Даниэлле и Джонатану Форстейтер за участие в поездке в Словакию и Польшу;

кинорежиссеру и дорогому другу Стивену Хопкинсу, запечатлевшему поездку на пленку и снявшему документальный фильм об узницах с первого транспорта;

всем, кто помогал с расшифровкой записей и с переводом: Мартине Мразовой, Кэтлин Фьюри, Гэбриелу Барроу, Эстер Матье, Джонни Бэуру, Педро Оливейре, Шекару Галоту, Саре Исахари;

Саре Гордон, Оливеру Пэйну, Синди Лейтнер и Китри Краузе, помогавшим в работе с рукописью на разных стадиях;

родственникам девушек с первого транспорта, поделившимся своими историями и предоставившим фотоматериалы: Бени Гринману (кузену Магды Амстер); Петеру Худому (сыну Клары Лустбадер); Андрее Гланцшпигель (внучке Сары Блайх); Даше Графиль (дочери Линды Райх); Иланне Лефковиц (дочери Серены Лефковиц); Донне Штейнгорн (дочери Марты Фридман); Силии Преттер и Белль Лисс (дочерям Регины Шварц); Джудит Голд (дочери Перель Фридман); Джеффри Лаутману (сыну Берты Берковиц); Наоми Ицковиц (племяннице Берты Берковиц, дочери Фани); Рут Вайс (дочери Елены Цукермен); Вере Пауэр (дочери Регины Вальд); Розетте Рутман (дочери Эллы Фридман, племяннице Эди и Лилы); Паволу Хеллу (племяннику Гертруды Клайнбергер); Эве Лангер (племяннице Фриды и Гелены Беновицовых); Ивану Слободе (сыну Юдиты); Сильвии Ланье, Джозефу и Роберту Гелиссен (детям Рены Корнрайх); Сьюзан Гартман Шварц (племяннице Нюси Гартман, дочери Эвжена Гартмана); Диане Янг (племяннице Магдушки Гартман, дочери Андрея Гартмана); Алене Гише (подруге Ружены Грябер Кнежи); Шерил Меткаф (от имени семей Копловиц и Цайглер); Майе Ли (дочери Магды Геллингер); Саре Коэн (дочери Данки Корнрайх Брандель) и Норману Бранделю; Сюзанне Ковациковой (племяннице Манци Швалбовой);

своему мужу Саймону Уорролу, «который и заставил меня написать эту книгу и которому приходилось потом порой об этом жалеть. Спасибо за перевод расшифровок с немецкого, за переговоры от моего имени с архивистами из Равенсбрюка, за то, что был моим первым читателем и редактором, прикрывал тылы, занимаясь готовкой ужина и мытьем посуды, сносил мои непредсказуемые перемены настроения, которые случались посреди облака скорби, опускавшегося над моим рабочим столом. А самое главное – спасибо, что „танцуешь со мной до конца времен“».

Вкладка

Сестры Лея и Эдита Фридман, разница в возрасте – два года.

«Это был какой-то праздник – может, пасха, – говорит Эдита. – Им с виду – лет четырнадцать, так что год – примерно тридцать шестой». Девушки на фото – компания подруг, но Эдита не всех помнит по именам. Слева направо: неизвестная девушка, Анна Гершкович, неизвестная девушка, Лея Фридман, Дебора Гросс (сестра Аделы).

«У нас была большая семья». Дети Фридманов. Прим. 1936. Слева направо: Герман, Эдита, Хильда, Рути, Лея и Иштак.

Светлой памяти

Лучшей подругой Магдушки Гартман была ее старшая двоюродная сестра Нюси (Ольга) (крайняя справа). Также на фото – сестры и брат Нюси: Андрей, Бьянка (крайняя слева) и Валика (в центре сзади). Ольга, Валика и их родители погибли.

Магдушка Гартман выросла на семейной ферме вместе с братом Эвженом и детьми дяди.

Аннý Московиц (слева) жила на одной улице с Эдитой и Леей Фридман. Она любила навещать их в хлебопечный день. Зузана Зермер (справа) дружила с Аннý и Эдитой. Укрывшись от нацистов, она примкнула к партизанскому движению.

Майя (Магда) Ганс была младшей сестрой Рии Ганс. Рии пришлось принять трагическое решение, чтобы не дать сестре погибнуть от рук эсэсовцев.

Фото, отправленное американской родне. О Розалии и Терезии Циглер(задний ряд) нам известно лишь то, что они были в первом транспорте и что все их близкие погибли.

Рыжеволосая Адела Гросс. Лишь спустя семьдесят лет ее родные узнали о том, как Адела погибла в Аушвице.

Лея Фридман (слева) и Анна Гершкович любили вместе ходить в кино.

Снимок сделан в прешовской частной школе для девочек (прим. 1938 г.). Вторая девушка в заднем ряду – Клара Лустбадер. Крайняя справа в переднем ряду – Магда Амстер, подруга Дьоры Шпиры. Имена остальных девушек неизвестны, но почти все они окажутся в первом транспорте.

6 декабря 1945 года в Колбасово (Словакия) бандеровцы жестоко расстреляли пятнадцать молодых евреев – в том числе одну из узниц с первого транспорта Гиззи Груммер (в центре). Слева – Ирена Фейн. Снимок сделан до войны.

Женщины из Гуменне

Гелена Цитрон (№ 1971; Техори) и ее сестра Ружинка Граубер (Орнштейн) в Риме с итальянскими солдатами. Ноябрь 1945 года. На пути в Палестину через Италию.

Ирена Фейн (№ 1564; Ференчик). Мечтала стать фотографом. Дружила с Аделой и Деборой Гросс, с Марги Беккер, Леей и Эдитой.

Эдита (№ 1970; крайняя слева) стоит, скрестив руки на груди. Рядом с ней сидит Марги Беккер (№ 1019). Справа от учительницы (она в белом) – Лея с вуалью. Группа участниц ежегодного театрализованного представления в школе «Дом Иакова». Гуменне. Прим. 1940 г.

Рия Ганс (№ 1980; Элиас). Шесть месяцев провела в «стоячей камере» блока 11 за попытку спасти жизнь одной из узниц.

Школьный класс Эдиты. Из девяти евреек выжили лишь трое. Задний ряд, слева направо: Эдита (вторая слева), Жéна Габер (высокая девушка в центре), Ленка Трейл (вторая справа). Средний ряд: Маргита Анис (вторая слева), Зузана Зермер (крайняя справа), рядом с ней – Эйхерл. Передний ряд: Шрулович (крайняя слева), Ружена Борухович(в платье в горошек), Ирена Гринбергер (справа от учителя). (Остальные девушки на фото – не еврейки).

Женщины из Польши

Девушкам из Тылича порой приходилось идти семь километров до Крыницы за водой из минеральных источников. Слева направо: Данка Корнрайх, Дина Дрангер, медведь, Рена Корнрайх (прим. 1938 г.).

Фото сделано на прованской ферме, где Дина Дрангер (№ 1528; Вайда) жила после войны. Эрна и Фела Дрангер были ее двоюродными сестрами.

Ида Эйгерман (№ 1930; Нойман), родом из Новы-Сонча. Работала на сортировке в «Канаде».

Рена обещала матери заботиться о младшей сестре. Данка и Рена Корнрайх (№ 2775 и № 1716; Брандель и Гелиссен) в Голландии через несколько месяцев после освобождения.

Эрна Дрангер (№ 1718; Корен) – лучшая подруга Рены Корнрайх в Тыличе.

Фела Дрангер (№ 6030; Исхари). После войны несколько раз попадала в больницу с психическими расстройствами.

Сара Блайх (№ 1966; Гланцпигель). Родом из Крыницы. После войны эмигрировала в Аргентину. «Никогда не видела у нее такой улыбки, – написала ее внучка. – Неужели девушка на фото – это она? Так мы чтим ее память».

Женщины из Прешова

Магда Московиц (№ 1297; Биттерманова). После войны вернулась в Словакию.

Йоана Рознер (№ 1188; Вейнтрауб). Была среди заложников, спасенных графом Фольке Бернадотом в результате переговоров с рейхсфюрером Генрихом Гиммлером.

Матильда Фридман (№ 1890; Грабовецка). Автор книги «Рука с татуированным номером».

Клара Лустбадер (№ 1808; Худа). После войны жила в Прешове рядом с Большой синагогой.

Ружена Грябер Кнежа (№ 1649) после войны вместе с мужем, писателем Эмилем Кнежей. В Гуменне училась в одной школе с Эдитой.

Перел Кауфман (№ 1461; Фридман). Была одной из подопытных доктора Менгеле. Он заражал ее малярией и другими инфекциями.

(Слева направо) Эди Фридман (№ 1749; Вало), Элла Фридман (№ 1750; Рутман) и неизвестные девушки в Капушанах. Прим. 1938.

Магда Фридман (№ 1087; Циглер). Двоюродная сестра Эллы и Эди Фридман.

Минка Фридман (№ 1174; Вайсс). Была близкой подругой Марты Ф. (№ 1796; Грегор).

Клара Герц (№ 1354; Баумеглова). Вместе с Бертой Берковиц была в Берген-Бельзене. После войны дружила с Кларой Лустбадер.

Като (Катарина) Данцингер (№ 1843; Принц) с мужем и дочерью. Послевоенное фото.

Марта Ф. (№ 1796; Грегор). Медицинские опыты в лагере сделали ее бесплодной. Ее дочь Орна Тукман уже взрослой узнала, что она – приемная.

Линда Райх (№ 1173; Бредер). В газовых камерах Аушвица погибли ее родители, сестра и трое братьев (в том числе, брат-близнец).

Юные девушки из Стропкова и окрестностей

Семейство Берковиц с друзьями. Приготовление мацы перед Песахом. Прим. 1940 г. Выжили лишь двое из запечатленных на фото. Слева в белом переднике – Пеши Штейнер, лучшая подруга Берты. Рядом с ней сзади – сама Берта (№ 1048). Далее – неизвестная девушка, сестры Берты Лили и Магда, сестра Пеши в белом переднике и со скалкой в руке. Впереди девушек стоят мать Берты (в черном) и мать Пеши. Мальчик с тазом в руках – Вольви, брат Берты. Кроме самой Берты выжил лишь Гершель Эйнгорн, он – в кепке и с вызывающей улыбкой. Среди присутствующих нет Фани, единственной уцелевшей сестры Берты, и ее брата Эмиля.

Невеста – Регина Танненбаум (№ 1397; Вальд). Первая после войны еврейская свадьба в ее родном городе.

Девочка на переднем плане в центре – Пегги Фридман (№ 1019; Кулик). Прим. 1935 г. Из ее родных не выжил никто.

Семейство Кляйнманов в Брезнице. Прим. 1935 г. (Задний ряд, слева направо): Ружена (№ 1033; Гуттман), которая вместе с Пегги Кулик шла на первый транспорт и с которой они остались подругами после войны. Далее в ряду – братья и сестры Ружены: Йозеф, Тонци Берковиц, Макс, Мальвина и Адольф. На переднем плане – их родители, Арон и Эстер. Адольф, как и Ружена, пережил войну. В живых остался и их брат Ирвинг (на фото его нет).

Женщины из Попрада

На этом довоенном фото Эдите (Розе) Граубер (№ 1371; Гольдман) около пятнадцати лет. Девочка с косичками возвышается над своими двоюродными сестрами, тетями и дядями. Крайняя справа – ее мать Гермина. Никто из близких родственников не выжил.

Фанни и Этта Циммершпиц (№ 1755 и № 1756) прятали в туфлях ампулы с ядом на случай, если после селекции их отправят в газовую камеру. Этта внешне была очень похожа на Розу Циммершпиц (фото внизу), из-за этого ее едва не арестовали в лагере за попытку побега. Снимок – прим. 1946 г.

Пири Рандова-Слоновицова (№ 1342; Скргова). Родилась в Левоче, городке в восьми километрах от того места, где жил Иван Раухвергер. Ее депортировали в шестнадцать лет.

Соседка Марты Мангель (№ 1741; Марек), которая у себя на заднем дворе зарыла серебряные подсвечники Мартиной матери и после войны отдала их Марте. Семья Марты по-прежнему достает эти подсвечники на традиционные праздники. Довоенное фото.

Роза Циммершпиц (№ 1487). Ее вместе с тремя сестрами казнили в 1943 году.

Детское фото кузин Циммершпиц, которых казнили за попытку побега. Слева направо: Мальвина, Маргит, пес Гектор, Фрида (№ 1548). Прим. 1926.

Женщины из Михаловце

Дети семейства Шварц рано остались без матери. На этом довоенном фото – у ее могилы. Слева направо: Магда (Мими), Циля, Гелена, Игнац, Регина (сидит). Гелена и Игнац погибли.

Регину Шварц (№ 1064; Преттер) депортировали в шестнадцать лет.

Алиса Ицовиц (№ 1221; Бурьянова) со своей семьей. Она – крайняя справа. Из ее близкой родни никто не выжил.

Доктор Манци (Манца) Швалбова (№ 2675) делала все возможное, чтобы спасать аушвицких узниц. Здесь она – с юной пациенткой (своей племянницей Зузаной) в Детской больнице Словацкого медицинского университета. 1960-е годы.

«Ангел Аушвица» Орли Райхерт (№ 502; Вальд). Ее арестовали в 1936 году, и она оставалась политзаключенной следующие девять лет. В лагере ее заставили работать при докторе Менгеле. В Германии о ней написаны две книги. После войны страдала от тяжелой депрессии, многократно пыталась покончить с собой.

Пропагандистское фото. «Уборочная команда заключенных у склада в Аушвице-Биркенау разгружает и сортирует вещи с еврейского транспорта из Подкарпатья». Линда Райх (№ 1173; стоит в центре, наклонившись). Эсэсовский фотограф заставил ее улыбаться, чтобы снимок можно было продемонстрировать Красному Кресту.

Чехи Франтишек и Бедржих взялись сопровождать группу выживших словацких узниц, чтобы по пути из Праги на родину оградить их от возможного сексуального насилия. В числе этих женщин – Фанни и Этта Циммершпиц (№ 1755 и № 1756, крайние справа в третьем и пятом ряду) и их кузина Марта Мангель (№ 1741, крайняя справа в переднем ряду). Возможно, здесь присутствуют и другие девушки с первого транспорта. Май или июнь 1945 г.

15 апреля 1945 г., день освобождения Берген-Бельзена. В центре – Берта Берковиц (№ 1048; Лаутман).

Лагерь для перемещенных лиц в немецком городе Поккинг. Ида Эйгерман (№ 1930; Ньюман) – девушка в черном платье с белым воротником, сосредоточенная на вязании. «Мама всегда вяжет», – говорят ее дочери.

Гелена Цитрон (Ципора Тегори) со своим первенцем.

Елена Цукермен (№ 1735; Грюнвальд, справа) после войны. Слева – Марта (фамилия неизвестна), а в центре – возможно, Сара Блайх (№ 1966; Гланцшпигель).

Берта Берковиц (№ 1048; Лаутман) и Елена Цукермен (№ 1735; Грюнвальд), как и многие другие бывшие старшеклассницы с первого транспорта, после войны решили окончить школу.

Марги Беккер (№ 1019; Розенберг) вышла замуж в лагере для перемещенных лиц в австрийском городе Браунау («родине, между прочим, Гитлера», – говорит она).

Эти бывшие узницы после войны уехали в Австралию и там ежемесячно встречались. Слева направо: Магда Блау (№ 2318; Хеллингер), Йозефа Шнабель, Марта Фридман (№ 1796; Тукман), Минка Фридман (№ 1174; Вайсс), Вера Райх (№ 1967), Мириам Лейтнер и Магда Райх. Последние две женщины – со второго транспорта.

Ружена Грябер Кнежа (№ 1649) с сыном в Праге. После войны они с Эдитой продолжали поддерживать дружеские связи.

«Мы вместе были в Аушвице. Все шесть – с первого транспорта». Слева направо, задний ряд: Серена (возможно, Штерн), Роза (Ливерман или Амсел), Маргарита Фридман (№ 1019; Кулик). В центре – невеста Лили Фридман. Передний ряд: Малка Таннебаум (Гетц), неизвестная женщина и «единственный в городе выживший ребенок». 1948 год.

Перел Кауфман (№ 1461; Фридман) со своим первенцем. После войны эмигрировала в Израиль.

Маргарита Фридман (№ 1019; Кулик) с Линдой Райх (№ 1173; Бредер) и Мирой Гольд (№ 4535) на кухне у Маргариты в Монреале. 1970-е годы.

Сестры Фридман, которые были среди заложников, спасенных графом Фольке Бернадотом. Снимок сделан через десять дней после освобождения. На нем – Лила (на переднем плане), Элла и Эди Фридман (№ 3866, 1949, 1950).

Фото из семейного альбома Фридманов. Шведское общежитие, где освобожденных держали на двухнедельном карантине. Крайняя слева за койкой – Йоана Рознер (№ 1188; Вейнтрауб).

Эдита Фридман (№ 1970) провела три года в швейцарском санатории, где лечилась от туберкулеза. После операции нога перестала сгибаться, и Эдиту беспокоило, что ее хромота будет Ладиславу Гросману в тягость. «Мне будет в тягость, – ответил он, – только если захромает твоя душа». Это – свадебная фотография Эдиты и Ладислава. 1948 г.

Семья Фридманов в 1963 году. Слева направо: Герман, Эдита (с высунутым языком), Маргита (старшая сестра Эдиты), Рути, Хильда, Иштак. В центре – родители Эдиты Ганна и Эммануил.

Эдита с правнуками Элиасом (12 лет) и Атласом (2 месяца). 2019 г.

Свое девяностолетие Эдита отмечала вместе с сыном Джорджем Гросманом и внучками Ханной и Наоми. 2015 г.

Примечания

1

Немецкие купцы, а впоследствии нацисты называли Аушвицем и сам польский город Освенцим, в котором находился концлагерь. В этой книге Аушвиц используется как название лагеря, Освенцим – обозначение города. – Прим. ред.

2

Музей в Иерусалиме; ивритское слово «яд» означает здесь «место памяти». – здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

3

Крупнейший немецкий концерн, объединявший практически все основные химические и фармацевтические компании Германии. Тесно сотрудничал с нацистским правительством, активно использовал рабский труд узников концлагерей, где его специалисты также проводили многочисленные опыты на людях. В числе продуктов концерна – «Циклон Б», применявшийся для убийства заключенных в газовых камерах. – Прим. пер.

4

Видеоархив интервью с очевидцами холокоста (более 56 тысяч видеодокументов). Основан Стивеном Спилбергом в 1994 г. Часть финансирования составили кассовые сборы от показа его фильма «Список Шиндлера». Главный партнер Фонда Шоа с 2006 г. – Университет Южной Калифорнии, на территории которого Фонд располагается в настоящее время. – Прим. пер.

5

В переводе в большинстве случаев оставлены английские формы имен. – Прим. пер.

6

Не имеют никаких родственных связей с Эдитой и Леей Фридман.

7

(Идиш) Хорошего Шаббата!

8

Андрей Глинка (1864–1938) – словацкий священник и политик-националист. Создатель Глинковой словацкой народной партии. – Прим. пер.

9

5 и 6 марта – то есть еще до публичных объявлений о призыве девушек на «работу», – рабби обратились к президенту Тисо с петициями, где умоляли о милосердии. Похожее письмо – причем от лица еврейской общины, – отправил и епископ Павол Янтауш из Трнавы. «Тисо отказался отвечать». «Реакцией министерства внутренних дел стали допросы некоторых подписантов петиций с целью выяснить, откуда им стало известно о грядущих депортациях».

10

Амир (Дьора Амир и Дьора Шпира – это одно и то же лицо; как многие, Дьора после войны изменил имя) и Беньямин Гринман (сын Ирены, старшей сестры Магды Амстер). Ирена и Шани (старший брат Магды) избежали холокоста, поскольку в 1942 г. уже были в Палестине. Полное имя сестры Дьоры Шпиры – Магдалена (Магда) Сара Шпира; в Израиле она приняла имя Илана Цур (Шпира). Она умерла в 2018 г. В электронном письме от 13 февраля 2017 г. Беньямин написал: «Магдалена (Магда) Мириам Цирл родилась 8 декабря 1923 г. в Прешове. Родители – Адольф Абрахам и Этель Амстер. Магда была доброй, благородной, мирной девочкой. Она очень хорошо успевала в школе. 20 марта Глинкова гвардия начала охоту на еврейских девушек старше шестнадцати – в соответствии со списками из Братиславы. Магда скрывалась на чердаке, но, когда жандармы принялись избивать ее отца, который не хотел ее выдавать, она спустилась и сдалась гардистам. Девушек из Прешова и окружающих деревень собрали в пожарном депо [и потом отправили в Попрад]. Там их держали до 25 марта, а затем погрузили в вагоны на Аушвиц. Отцу Магды удалось выхлопотать освобождение, но, приехав на станцию, дочь он уже не застал. Он пытался обогнать поезд и доехал на машине до Жилина, но не успел… В лагере она работала в сортировочной бригаде… Скончалась 5 декабря 1942 г. от тифа».

11

Эвжен Баркани (1885, Прешов–1967) – коллекционер артефактов, связанных с историей и культурой словацких евреев, основатель и директор первого в стране еврейского музея (1928–1939). – Прим. пер.

12

Бар-мицва – в еврейской традиции достижение подростком религиозного совершеннолетия (13 лет и 1 день для мальчиков, 12 лет и 1 день для девочек). – Прим. пер.

13

Бима – стол в синагоге для публичного чтения фрагментов из Торы и книг пророков (Гафторы), а также возвышение, на котором этот стол находится. – Прим. пер.

14

Часть прешовских евреев принадлежали к более либеральной неологической общине. Семья Дьоры Шпиры посещала неологическую синагогу на Конштантиновой улице (сегодня в этом здании расположен магазин). Но по праздникам или во время проведения важных обрядов они тоже ходили в Большую синагогу.

15

Неологический иудаизм – крупное религиозное течение, возникшее среди венгерских городских евреев во второй половине XIX в. Неологи были склонны к модернизму и бо´льшей интеграции в венгерское общество, в то время как ортодоксы считали их позицию неприемлемой. – Прим. пер.

16

Хасидизм – течение в иудаизме, зародившееся во второй четверти XVIII в. в Подолье и получившее широчайшее распространение на западе Украины, в Венгрии, Польше и России. Хасиды известны особым вниманием к соблюдению религиозных и нравственных предписаний иудаизма и усердием в изучении каббалы. – Прим. пер.

17

(Пер. Юрия Чайникова).

18

Pater noster (лат.) – Отче наш. В новолатинских текстах так называли четки, и патерностеры, вообще говоря, получили свое название именно от слова «четки», а не от названия молитвы. – Прим. пер.

19

«500 рейхсмарок за одного депортированного человека в пересчете на 90 тысяч словацких евреев вылились в общую сумму 45 миллионов – 80 процентов от годовой суммы налогов, выжимаемых словацким правительством из евреев. С цинично экономической точки зрения словаки ничего не выиграли». Иегуда Бауэр.

20

Первый транспорт отправился позднее запланированных сроков. Срыв планов привел в начале 1942 г. к серьезным кадровым перестановкам в правительстве. Александр Мах, по всей вероятности, уволил Конку за неспособность обеспечить требуемые объемы депортации: например, второй транспорт, отправившийся из концлагеря в Патронке, вез 770 девушек вместо запланированных «1000 на один эшелон».

21

Имеется в виду один из многочисленных отделов крупной официальной псевдонаучной организации «Аненербе» («Наследие предков»), работавшей в Третьем рейхе в 1935–1945 гг. – Прим. пер.

22

В книге Уильяма Уэсткотта «Оккультная сила и мистические свойства чисел» (первое издание – 1890 г.). – Пер. Анны Блейз.

23

Полная цитата: «Планеты и их зодиакальные символы – это не что иное, как дух Гений, демон. Любой, сумевший вступить с ним в контакт, приводит в движение магию». Слова Вильгельма Критцингера, нацистского государственного деятеля, участника Ванзейской конференции. – Прим. пер.

24

Как объяснила мне астролог и нумеролог Молли Маккорд, если число – теневое, то в нем заложен негативный смысл.

25

«Марс отправленного 25 марта транспорта был близок к Юпитеру предыдущего визита Гиммлера в Равенсбрюк (3 марта), и позиция Солнца во время того визита в точности совпадала с проходом Марса (планеты войны) 10 июля 1941 года» (Уилкинсон).

26

Герлаховски-Штит – самая высокая гора Высоких Татр, наивысшая гора в бывшей Чехословакии и Венгрии. – Прим. пер.

27

Этот случай нельзя назвать исключительным. Некоторые другие женщины тоже были единственными представительницами своих деревень. Многие деревни исчезали: их либо снесли, если население состояло целиком из евреев, либо они с годами поглощались более крупными селами.

28

Список бардеёвских девушек, не поехавших в тот день в Аушвиц, опубликовала в 2017 г. местная газета на 75-ю годовщину отправки первого транспорта. Они либо спрятались, либо сбежали в Венгрию. К сожалению, мы ничего не знаем об их дальнейших судьбах. Некоторых из них наверняка схватили и депортировали позднее, но некоторым удалось скрыться и пережить холокост.

29

В июне 2019 г., укладывая в конверт гранки с корректурой этой книги, я получила электронное письмо от сына Ружены Кляйнман (№ 1033) вместе с фотографией матери и ее семейства. Еще он сообщил, что Анна Юдова (№ 1093) тоже осталась в живых. И как вы думаете, кто организовал нашу с ним связь? Не кто иной, как дочь Миры Гольд, подруги Пегги, Маргарет Фридман Кулик (на фото во вкладке – они вместе Линдой Райх Бредер). Фотография Ружены размещена на сайте «999».

30

Словацкое написание – Humenné.

31

В одном из собираемых Яд Вашем «листов свидетельских показаний», который был заполнен в 1977 г., сообщается, что доктор Кауфман погиб в газовой камере, отказавшись принимать участие в селекциях. Эти данные внесены одним из родственников уже после войны, и они недостоверны. Селекции стали проводиться далеко не сразу, не в марте 1942 г., когда прибыли первые эшелоны. Начались они в июне. А в марте газовые камеры еще не функционировали, они только строились и проходили испытания.

32

Этот текст я получила 19 июля 2019 г. в электронном письме от профессора Мештяна и доктора Шикуловой. В списке Шебесты определенно есть имена выживших – Эдита Роз (№ 1371), Елена Цукермен (№ 1735), Этта и Фанни Циммершпиц (№ 1756 и № 1755), но есть в нем и сестры Циммершпиц (Фрида, Мальвина и Розалия), которые погибли в 1943 г.

33

«Штубами» (от нем. Stube – спальное помещение) в лагере называли секции в блоках. – Прим. пер.

34

Анни Биндер служила секретарем в Министерстве иностранных дел при президенте Бенеше. Когда нацисты вошли в Прагу, ее арестовали как политическую преступницу и посадили в Равенсбрюк, откуда перевели в Аушвиц в качестве капо. Она осталась в живых и после войны сохранила тесные дружеские связи с Руженой Грябер Кнежей.

35

Второй транспорт прибыл в Аушвиц из Патронки, восточнословацкого городка, расположенного неподалеку от Братиславы.

36

В 2014 г. мы проанализировали изначальный список и составили собственную базу, сравнивая данные из Яд Вашем и Аушвица. Не исключено, что с тех пор были найдены другие документы.

37

Как указывается в исследованиях Дануты Чех, неоднократные попытки разыскать в музейных архивах Равенсбрюка полные записи о гибели женщин в Аушвице результатов не принесли.

38

580 из них были русские военнопленные (по данным Дануты Чех).

39

В том числе 1305 русских военнопленных (по данным Дануты Чех).

40

Ружена Гросс была 26-летней девушкой из Гуменне. Она погибла 18 октября 1942 г. Все «Книги регистрации смертей» (Sterbebücher), которые хранились в политотделе лагеря, дошли до нас лишь частично. В 46 томах содержатся данные о 69 тысячах «узников, зарегистрированных в лагере и погибших в период от 29 июля 1941 г. по 31 декабря 1943 г.». Их имена можно найти в электронной базе данных на сайте Музея Аушвица. В 2014 г. мы впечатали имена всех девушек из хранящегося в Яд Вашем попрадского списка от 25 марта 1942 г. в базы данных Яд Вашем и Аушвица.

41

Из пасхальной Агады, сборника молитв, песен и комментариев к Торе, который читают на седер. – Прим. пер.

42

«Дайену» – традиционная песня, исполнение которой – часть празднования седера. В ней перечисляются 15 даров Бога, благодаря которым евреи спаслись из Египта, и говорится, что любого из этих даров было бы достаточно. – Прим. пер.

43

Псал. 14:1–4.

44

Пер. О. Перфильева.

45

На вопрос судьи, за что он уволил Конку, Александр Мах ответил: «По состоянию здоровья». Но Дитер Вислицены, лейтенант Эйхмана, занимавший в Словакии пост советника по еврейскому вопросу, в 1946 г. показал, что, насколько ему известно, «Конку сместили неожиданно. Он якобы был замешан в каких-то коррупционных делах, расследование по которым на тот момент еще не завершилось» (Из доклада Ванды Райцан).

46

Это приветствие времен Первой Словацкой республики изначально появилось в рядах националистической Глинковой словацкой народной партии и Глинковой гвардии (стражи). – Прим. пер.

47

Достоверно неизвестно, но представляется весьма вероятным, что Фридман попросил Балдовского увезти вместе с дочерьми и Аделу Гросс. Эти две семьи были очень близки. (По словам Эдиты Гросман, в беседе с автором.)

48

Пер. Е. Кожевниковой.

49

Ирен Немировски (Ирина Немировская, 1903–1942) – французская писательница русско-еврейского происхождения. Умерла 17 августа 1942 г. в Биркенау. Официальная причина смерти: грипп. Но в лагере такой диагноз ставили всем заболевшим брюшным тифом. Рукопись «Французской сюиты» была обнаружена ее дочерью Дениз Эпштейн и опубликована 64 года спустя после отправки Немировски в Аушвиц. 11 июля 1942 г. Ирен написала в своем дневнике: «Вокруг меня сосны. Я сижу, подобрав ноги, на своем синем свитере среди жухлых и мокрых из-за вчерашней грозы листьев… Мои друзья шмели, очаровательные насекомые, похоже, довольны собой и важно, басовито гудят… Сейчас я попробую вернуться к затерянному пруду» (Пер. Е. Кожевниковой). Не пройдет и часа после этой записи, как ее арестуют.

50

Нацисты любили совмещать свои акции с важными датами. Как я заметила, самыми страшными днями были еврейские праздники. Я вижу иронию в том, что первая селекция выпала на американский День независимости. Д. Чех отмечает: «К 15 августа 1942 года лишь 69 из этих мужчин были еще живы: то есть за шесть недель погибло почти три четверти из них».

51

Арона Цитрона вместе с 400 другими мужчинами доставили в Аушвиц 30 июня 1942 г. из Люблина. Д. Чех в сноске на с. 189 «Хроники Освенцима» отмечает, что «к 15 августа 1942 г., то есть 6 с половиной недель спустя, лишь 208 из них остались в живых. Почти половина – 192 человека – погибли». В интервью для Фонда Шоа Гелена называет брата Моше, но в аушвицкой записи о его смерти он значится как Арон Цитрон (№ 43994), дата смерти – 25.07.42. Ему было 18 лет.

52

Коммунистическая партия Германии.

53

Birken (нем.) – березы. Биркенау – немецкий вариант названия польской деревни Бжезинка («Березовка»), рядом с которой построили лагерь. – Прим. пер.

54

Первую селекцию описала Рена Корнрайх в «Клятве», своей книге воспоминаний. В 2017 г. Ева Лангер, племянница Фриды и Гелены, которая родилась уже после их смерти, увидела связь между рассказом Рены и историей, которую передала из лагеря на волю одна из узниц, знавшая девушек и тоже видевшая, как их отобрали и увезли.

55

Гертруда Кольмар (Гертруда Кяте Ходцизнер, 1894–1943) – немецкая поэтесса еврейского происхождения. Погибла в Аушвице. – Прим. пер.

56

Башерт (идиш) – букв. судьба, предопределение. – Прим. пер.

57

Оставшиеся в живых из тех, кто в лагере занимал функционерские должности, после войны зачастую держали это в тайне, опасаясь травли. Особую осторожность в этом вопросе соблюдали эмигрировавшие в Израиль.

58

Более корректное название – Вестфальский университет им. Вильгельма. – Прим. пер.

59

Д. Чех: «Из 1000 мужчин, женщин и детей, привезенных из французского концлагеря Дранси, в лагере остались только 12 мужчин и 27 женщин».

60

Десять дней между Рош ха-Шана и Йом-Киппуром. – Прим. пер.

61

В интервью из Фонда Шоа даты нередко перепутаны. У заключенных не было календаря, и с годами в личные истории постепенно вкрались хронологические ошибки. Но это не значит, что рассказ недостоверен. Просто то или иное событие произошло в другое время. Но оно точно произошло.

62

В своем интервью Ирена Фейн ни разу не упоминает об ампутации. Как-то раз, уже после освобождения, они с Эдитой оказались босиком на футбольном поле в Гуменне. Эдита спросила, что у нее случилось с пальцами. Ирена рассказала эту историю.

63

По словам Эдиты и других выживших узниц, Гелена трудилась в «белых косынках» с 1942 г. – то есть день рождения Франца Вунша, 21 марта 1943 г., не был первым днем ее работы. К тому моменту она уже работала там и уже была влюблена в него. Скорее всего, она пела для него не один раз, но эту сцену я написала, основываясь на ее интервью, где Гелена сама рассказывает, как пела на его дне рождения. Эсэсовцы и капо любили заставлять узниц исполнять для них разные номера, так что Гелена явно выступала неоднократно. Следует отметить, что девушки чувствовали стыд и унижение оттого, что их принуждают петь и танцевать там, где столько людей страдают и умирают. Взгляд узниц описан в рассказе Рены Гелиссен (Корнрайх), участвовавшей в этих представлениях.

64

Гелена имеет в виду только работниц «Канады», которые знали об их отношениях с Вуншем.

65

Я последовала найденному в интернете кошерному рецепту и соблюла указанные две недели. Увы, у меня получился уксус. Я попробовала другой рецепт, и уксуса у меня стало больше.

66

В этом фрагменте объединены выдержки из двух разных открыток Ленки, поскольку она сообщала в них примерно одни и те же новости.

67

Stubendienste (нем.) – дежурный по помещению.

68

Они были разрушены во время бомбежки и поэтому на территории сегодняшнего музейного комплекса отсутствуют.

69

Отец Ленки к тому времени умер, но семья решила ей пока не сообщать.

70

Эрнест был, вероятно, родственником Гиззи Глаттштейн, подруги Иды Эйгерман.

71

Сери Вакс было 30 лет, когда ее увезли из Прешова на первом транспорте; Маргит Варман – 26.

72

גןֶ עֶןד (ивр.) небеса.

73

Имеется в виду, «читать Кадиш, поминальную молитву». – Прим. пер.

74

Это точная цитата из «Отчета Врбы – Ветцлера» (1944 г.). В позднейшей информации приводятся другие цифры, но, как мы уже видели, документальные данные о женщинах как минимум не вполне точны. Кроме того, нужно иметь в виду, что указанный процент учитывает женщин на всех первых транспортах (а не только на самом первом), а их было свыше 6 тысяч.

75

Тэмпл Грандин (р. 1947) – американская женщина-ученый, профессор животноводства, одна из крупнейших в мире специалистов в области поведения животных. – Прим. пер.

76

Гелена не помнит, что было дальше. «Я вообще не осознавала, что происходит, мне хотелось одного – быть с сестрой. Я была словно где-то в другом месте», – говорит она в интервью для Фонда Шоа.

77

В 1944 г. для венгерских евреек ввели новую систему нумерации: их номера начинались буквой «А». Правда, 113 евреек, привезенные 19 октября 1942 г. из словацкого городка Середь, получили номера А-22528–А-25640. Номер Ружинки нам неизвестен, и мы поэтому не можем точно определить дату ее прибытия.

78

Военное подразделение СС. – Прим. пер.

79

Мать и сестра Ивана попали в Равенсбрюк в январе 1945 г. «Маму избили, а потом бросили в барак. Сестра попыталась раздобыть бинт или какую-нибудь аптечку. Безуспешно. А когда вернулась в барак, мамы там уже не было, как и очень многих других. Эрике сказали, что вечером приходил доктор Фриц Кляйн, и он всех убил уколом фенола прямо в сердце. Потом фенол кончился, он стал вводить бензин». Это случилось 25 февраля 1945 г.

80

«[Польский мальчик из гетто] пишет письмо родителям, поскольку, когда его схватили, их рядом не было. „Здесь жуткое место. Я босой. Очень голодный. Единственное мое желание – быть с вами, но всего не напишешь. Если бы море стало чернилами, а небо – бумагой, не хватило бы их, чтоб описать то, что нам сейчас приходится переживать“». Из архива Музея истории евреев.

81

Американский бренд смесей для приготовления каши. – Прим. пер.

82

Крупная американская благотворительная организация, оказывающая помощь евреям за пределами США. Создана в 1914 г. – Прим. пер.

83

Гросманы покинули Чехословакию после ввода советских войск в 1968 г. – Прим. пер.

84

Ладислав Гросман умер 25 января 1981 г. – Прим. пер.

85

От ивр. «число». В иудаизме – кворум (не менее десяти взрослых мужчин), необходимый для публичного чтения некоторых молитв. – Прим. пер.

Content

Хэзер Дьюи Макадэм
Их было 999. В первом поезде в Аушвиц

Предисловие

От автора

Основные действующие лица

Женщины с первого транспорта из Словакии

Женщины со второго транспорта из Словакии

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Часть третья

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Возвращение

Что было потом

Слово напоследок

Источники

Благодарности

Вкладка

Примечания