Новый перевал

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лесное предание. — К «белому пятну» Сихотэ-Алиня. — Начальник экспедиции. — Совещание. — Отъезд.

Есть одно старинное предание о хорских лесах. Удэгейцы рассказывают так…

Давным-давно, когда не было еще ни одного удэгейца и зверь еще не водился в долине, кругом стояла вода. Над водой летали большие птицы. Откуда-то издалека, из заморских стран, они таскали сюда по кусочкам землю. До тех пор таскали, пока не появились тут горы.

Добрый дух, охранявший леса и горы, однажды послал на Хор самую большую птицу и велел ей узнать: что там есть? Птица слетала, узнала и говорит:

— Ничего там нет. Только один старый Хор бушует, сердится, что земля его потеснила.

Тогда добрый дух сказал птице:

— Лети в холодную сторону, принеси оттуда семена еловых деревьев и сбрось их на землю. Пусть вырастет там густой, темный лес.

И вот птица полетела. Когда она возвращалась назад, от реки поднялся белый туман. В тумане столкнулась она с другой птицей. Та летела из-за теплых морей с семенами южных растений. Стукнулись они клювами и рассыпали все, что несли. С тех пор в горах Сихотэ-Алиня стал расти смешанный лес…

В этом предании, хотя и наивно, представлена творческая лаборатория природы, но возникло оно не случайно. Контрасты хорских лесов удивительны. Здесь рядом с могучей елью тянется к солнцу изящный ствол амурского бархата; по соседству с белой березой растет актинидия, плоды которой у нас называют «кишмишем». Жители юга и жители севера сошлись на одной земле, не споря друг с другом. Виноградные плети взбираются кверху по кедрам, по пихтам и, цепляясь за их мохнатые ветви, образуют пышные заросли. Осенью к синим гроздьям протягивает лапу медведь.

Чего только не увидишь в хорской тайге! Вот ясень вперемежку с липой и кленом. А вот маньчжурский орех, — длинные листья его покачиваются на ветру, как перья сказочной птицы. Надо высоко запрокинуть голову, чтобы рассмотреть вершину старого кедра, увешанную смолистыми шишками. Бывает так, что белка не сумеет удержать наверху свою ношу. Шишка стукнется о сучок, упадет на землю и станет добычей лесного кабана.

В глуши, над протоками с быстрой, певучей водой, смыкаются ветви размашистых вязов, черемухи, тополей. Тяжело раздвигая кусты сирени, сюда приходит на водопой сохатый. Белые лепестки сыплются, как снег, заметая глубокие следы от копыт. Трудно пробираться сквозь заросли. Тут и ольховник с темными серьгами, и опутанная лианами высокая лещина, и карликовая «пальма» уссурийских лесов — аралия с кургузыми и колючими ветками. Можно стать под ее листьями, как под зонтиком, и укрыться от солнца. Лес живет своей настороженной жизнью. Иногда в тишине прозвенит красноперая кукша, свистнет ястреб, под сопкой ухнет сова; передразнивая медведя, протяжно взревет кабарга. И вдруг, как гром, прокатится по тайге тяжелый вздох. И тогда все живое в лесу притаится, замрет и слушает, как под мягкими прыжками полосатого зверя хрустит валежник.

Все в тайге переплелось и смешалось, как будто в самом деле кто-то допустил величайшую путаницу. А между тем это закономерно. И если отсталые лесные люди, с незапамятных времен обитавшие в этих местах, на протяжении многих лет довольствовались наивным представлением о природе, то лишь потому, что удэгеец был весь во власти ее глубоких тайн и непонятные явления природы совсем не склонен был приписывать близости моря, законам климата.

В долине Хора я уже бывала не раз, когда ходила к удэгейцам. Их село Гвасюги расположено в среднем течении Хора, ближе к низовьям. Вверх по реке, до самых ее истоков, на сотни километров тянется безлюдная, глухая тайга. Никто из охотников-удэгейцев не заглядывал так далеко. Помню, я спросила у них: откуда берет начало Хор? И услышала в ответ:

— Э-э… кто тебе это скажет? Наши люди туда боятся ходить. Хор там сердитый, горы отодвигает, деревья с корнями выворачивает. Далеко, наверно, вершинка Хора. Туда не попадешь…

Кто же разгадает тайну рождения Хора? До революции дважды туда снаряжались экспедиции, но, терпя большие лишения, вплоть до человеческих жертв, возвращались, не достигнув цели. Так рассказывают географы.

А что, если поспорить с природой? Пойти туда, где леса с облаками вровень, где светлыми струями с гор сбегают ключи, где зверя еще не тревожил охотничий выстрел и птичий свист не перекликался с тягучими удэгейскими песнями. Пойти навстречу быстрой волне, сквозь тайгу, пересеченную медвежьими тропами. Развести костры там, где они еще никогда не горели. Пусть свет их зовет к себе строителя, потому что нет ничего прекраснее на нашей земле, чем труд человека, преображающие эту землю.

Я давно мечтала о таком путешествии. И вот мне представился случай пойти с экспедицией в центральную часть Сихотэ-Алиня. Это была не совсем обычная экспедиция. Дело в том, что для такого похода в нормальных условиях потребовались бы месяцы подготовки, как это бывает всегда, когда снаряжаются большие государственные экспедиции. Но в нашем распоряжении оказались только дни, весьма скромные средства и готовность участников преодолеть любые трудности. По традиции русских исследователей, группа любителей географии хотела поставить еще одну точку на карте.

Надо было открыть путь в такие места, где еще не ступала нога человека, пройти на «белое пятно» Сихотэ-Алиня. А если иметь в виду, что в этом походе готовились принять участие люди различных профессий — от климатолога, ведущего наблюдения за погодой, до художника, пишущего ландшафты, — то путешествие представлялось интересным и значительным событием. Редакция «Тихоокеанской звезды» решила сделать его достоянием читателей и предложила мне отправиться с экспедицией в качестве специального корреспондента.

Нечего и говорить о том, как я обрадовалась возможности снова побывать в Гвасюгах. Там ждали меня мои смуглолицые друзья — удэгейцы. Там жил песенник Джанси Кимонко — первый писатель маленького лесного народа. Там много осталось незаписанных сказок, недослушанных песен. Удэгейцы, конечно, пойдут с нами до перевала. Ведь они превосходные следопыты и охотники.

Радостное и тревожное чувство охватило меня, как только я внесла в комнату свой рюкзак и стала с пристрастием осматривать его потертые ремни. Начались сборы: шитье, починка, хождение по магазинам, поиски необходимой литературы. Все надо было предусмотреть до малейшей вещицы, до иголки, без которой тоже не обойдешься. В длинном списке походного имущества уже зачеркнуты все названия, и все-таки надо подумать: не забыто ли что-нибудь?

В распахнутые окна льется весна. За стеной серебряным потоком журчит, вырастает и крепнет знакомая музыка. Это играет сестра.

Я смотрю на сваленное в углу таежное обмундирование. Под белым пологом — накомарником — спрятаны мои кирзовые сапоги, рюкзак, пара ботинок, небольшой деревянный ящик, набитый книгами, бумагой, фотопринадлежностями. Из всего этого что-то в пути окажется лишним, что-то износится, изорвется, бросится, но сейчас я не могу отложить в сторону ни одной вещи и думаю только о том, как бы чего не забыть. Музыка за стеной смолкает. В комнату входит сестра.

— Можно к тебе?

— Конечно. Садись, пожалуйста. Ты так хорошо играла, что я подумала: уж не дразнишь ли ты меня музыкой?

Сестра молча садится напротив меня. Скрестив на столе руки и опершись на них подбородком, смотрит не мигая куда-то в одну точку. Молчание сестры кажется мне опасным — я не люблю слез. В окно из соседнего сада долетает тоскующий голос птицы. И я заговариваю о том, что каждый год в одно и то же время дрозд находит здесь пристанище. Но сестра не слушает меня, она спрашивает:

— Значит, ты все-таки решила итти?

— Да. Это очень важное и интересное задание.

Сестра поднимается со стула, подходит к окну, перебирает листочки жасмина. В прошлом году я принесла этот цветок из тайги и посадила в горшок. Никто не верил, что жасмин расцветет. Но вот белые звездочки облепили его зеленые ветки. Сестра подбирает опавшие на подоконник цветы. Она сердито смотрит на меня.

— Нет, я теперь вижу: ты сама напросилась. И это очень странно. Ты женщина, а готова бродить по лесам всю жизнь, как будто у тебя нет ни детей, ни семьи.

— Видишь ли, дорогая, ты напрасно сердишься. Иди-ка сюда, присядь и послушай. Помнишь, в прошлом году к нам приезжала путешественница — географ Василиса Михайловна? Так вот, она всю жизнь провела в походах, тряслась в седле по горам Тянь-Шаня, ходила в тундру, плавала по рекам. Она целиком отдалась науке и даже не вышла замуж. Так и осталась одинокой. Когда я у нее спросила: «Почему же?» — она сказала, что иначе не смогла бы посвятить себя любимому делу. А я не думаю, что наука выиграла бы, если бы ее двигали вперед одинокие девы и вечные холостяки. Точно так же нельзя представлять себе материнство единственным уделом женщины в нашей стране. Это просто смешно… Ты думаешь, легко мне оторваться от семьи, от нашего дома, от этой вот комнаты с книгами? Но я не могу иначе. Я давно мечтала о таком путешествии. И вдруг… отказаться от него? Ни за что!..

— Ну хорошо, оставим наш разговор. Он бесполезен, я вижу. Ты даже не считаешься с больной матерью. Посмотри, как она переживает.

— Мне жаль ее. Но от того, что я останусь дома, вряд ли что-нибудь изменится. Мама отлично все понимает. В гражданскую войну она оставила нас у бабушки, а сама ушла в партизанский отряд вместе с отцом. А тогда действительно было опасно. Мне же в экспедиции нечего бояться, тем более, что я не одна…

— Как хочешь. Дело твое, — вздыхает сестра, рывком вставая со стула.

Она разглядывает мой накомарник, и я вижу, как светлеет ее подобревший взгляд.

— Я тебе хочу починить кожаную куртку. Возьми ее. Пригодится. Да! — спохватившись, восклицает она. — Совсем забыла: тебе ведь звонили. Сегодня у вас какое-то совещание в четыре часа.

Через полчаса, когда я уходила из дому, сестра уже сидела с иголкой в руках, склонившись над моей курткой, а из соседнего сада в окно рвался одинокий, протяжный крик дрозда, прилетевшего на новоселье.

Совещание участников экспедиции проходило в Хабаровском филиале Географического общества. Нас пригласили туда для того, чтобы окончательно определить маршрут. Фауст Владимирович Колосовский (так звали начальника экспедиции) явился в тот момент, когда все уже были в сборе, но совещание еще не начиналось. Прикрыв за собою дверь, он на какой-то миг задержался, снимая кепку, оглядел всех так, словно извинялся, но, убедившись, что не опоздал, плавной, мягкой поступью прошел к столу. Стенные часы ударили четыре раза.

— Я не вижу здесь наших медиков, — тихо сказал он, усаживаясь за столом рядом с представителями Географического общества, и еще тише прибавил, обращаясь к председателю:

— Нечаева тоже нет?

Оказалось, что трое участников экспедиции во главе с геоботаником Нечаевым смогут пойти лишь после того, как закончат занятия в институте.

— Ах, вот как! Ну что же… — Колосовский пожал плечами. — К сожалению, мы не можем задерживаться. Пусть они догоняют нас. — Он встал из-за стола и, подойдя к окну, распахнул его настежь. — Вы посмотрите, какая весна! Сейчас самое милое время итти, пока дождей нет. Имейте в виду: по нашим прогнозам, лето будет дождливое.

Фауст Колосовский был старшим инспектором Хабаровского управления гидрометслужбы. За двенадцать лет работы у него накопился немалый опыт путешественника. Почти всю жизнь он проводил в тайге. Он открывал и строил метеорологические станции в самых глухих местах, куда еще не вели никакие дороги. Он прошел от устья до истоков горную капризную красавицу Бурею, быстрый извилистый Кур, холодную торопливую Селемджу, золотоносную злую Амгунь, веселую каменистую речку Урми от устья до Талакана, знаменитую Керби, где летчица Марина Раскова когда-то разводила сигнальные костры; он побывал на Тугуре, зажатом скалистыми сопками; ходил на Удд, отмеченный славой Чкалова; путешествовал по озерам Хасан и Ханка. Не раз ему приходилось переваливать через водораздельные хребты, плавать на лодках, ездить на нартах в собачьей упряжке, на оленях, но большей частью — итти пешком.

Высокий, худощавый, в том возрасте, который принято связывать с расцветом сил, Колосовский казался старше своих лет. Лицо его потемнело от загара. Ветер и солнце не пощадили его в походах. Тонкие морщинки лучами залегли у глаз, двумя резкими скобками окружили губы. Он многое видел и перенес. Когда горожане прятались от холода в теплых квартирах, он шел по замерзшим рекам на лыжах, ночевал у костров. Глядя на его стройную, легкую фигуру в превосходном черном костюме, на гладко зачесанные кверху темные волосы, на весь его облик, в котором соединились внешний лоск горожанина и суровая подтянутость таежника, я с удивлением думала об этом человеке. Исхоженное им расстояние уже перевалило за двенадцать тысяч километров и все-таки не утомило его, не отпугнуло опасностью когда-нибудь не вернуться домой. Было что-то юношески непокорное в его карих глазах, смотревших из-под темных бровей то упрямо и насмешливо, то доверчиво и ласково.

В нашей экспедиции ему предстояло вести маршрутную съемку и все метеорологические наблюдения для составления физико-географической характеристики района. Колосовский привык дорожить каждым днем. Малейшее промедление с отъездом поставило бы его в затруднительное положение. Ведь ему предстояло еще обследовать работу таежных станций. Поэтому он решил отправиться из Хабаровска раньше всех. Вот об этом-то и говорил он сейчас, стоя у распахнутого окна.

В городском парке играл оркестр. Прохладный ветер с Амура ворвался в комнату, шевельнул на столе бумажки. Усаживаясь на прежнее место, Колосовский прихлопнул их широкой ладонью и стал внимательно слушать напутственную речь председателя.

— Итак, вы идете в центральную часть Сихотэ-Алиня. Почему именно сюда? Может быть, выбор сделан случайно? — говорил председатель, берясь за указку. (На стене висела большая карта Дальнего Востока.) — Нет, выбор этот сделан не случайно.

Известно, что пятилетний план восстановления и развития народного хозяйства нашей страны предусматривает тщательное исследование малоизученных территорий Советского Союза, особенно его восточных окраин. Это очень важно для экономического расцвета когда-то отсталых, оторванных от центра областей. Что касается нашего края, то его огромная площадь имеет до сих пор еще немало таких «белых пятен», где скрыты исключительные по величине запасов и по ценности природные богатства.

Вот, посмотрите на карту! С северо-запада, от нижнего течения Амура, на восток, к Татарскому проливу, между 47 градусом 40 минутами и 48 градусом 45 минутами северной широты и между 130 градусом 10 минутами и 137 градусом 50 минутами восточной долготы протянулась большая и неисследованная территория. Вы видите здесь реки, обозначенные пунктиром? Они пересекают во всех направлениях район истоков Хора, Анюя, Самарги Второй. Значит, там не был исследователь. В научной литературе об этом районе имеются крайне скудные сведения, между тем он заслуживает тщательного исследования и описания. Можно считать, что верхняя часть долины Хора является «белым пятном». В самом деле, не известно, откуда берет начало Хор. Какова длина этой реки? Что за растительность в долине? Есть ли удобные перевалы через Сихотэ-Алинь в долину Анюя? Я считаю, что если вы пройдете туда хотя бы с рекогносцировочной целью как разведчики, это будет уже достижением.

А теперь, — заключил председатель, — я хочу еще раз напомнить вам три заповеди знаменитого исследователя Дальнего Востока — Владимира Клавдиевича Арсеньева. Помните, что говорил Арсеньев? «Исследователь должен, во-первых, уметь приготовиться к путешествию; во-вторых, уметь собрать научный материал и, в-третьих, его обработать. Каждое из этих требований в отдельности есть фикция, и только все три вместе создают нечто реальное и ценное…» Должен вам сказать, что зимой предполагается географический съезд в Ленинграде, так что наша экспедиция организована весьма кстати. Все ли достаточно ясно представляют маршрут?

— Да ведь кто как… — медленно, нараспев заговорил художник Алексей Васильевич Шишкин. — Я, например, в деталях его не вижу и, собственно говоря, полагаю, что не мешало бы послушать еще раз.

Колосовский достал крупномасштабную карту Сихотэ-Алиня, аккуратно расправил ее на столе.

— Прошу вас сюда, поближе, товарищи! Алексей Васильевич, прошу!

Стулья сдвинулись у стола полукругом. Над картой склонилось сразу несколько человек. Шишкин стоял рядом с Колосовским, нахмурившись, впивался глазами в каждое движение его руки. Колосовский меж тем не спеша вел нас по карте, четко и отрывисто произнося каждую фразу:

— Наше путешествие начинается очень просто. Мы выезжаем из Хабаровска на автомашине до села Бичевая. Вот это село. Оно стоит на берегу реки Хор. Следовательно, отсюда мы будем плыть уже по воде. Ясно, да?

— На чем? — осведомился Шишкин, пощипывая подбородок.

— Говорят, что сейчас, пока большая вода, можно подняться на катере до удэгейского селения Гвасюги. В крайнем случае будем искать лодки. В Гвасюгах нам придется задержаться. Вот Гвасюги. Видите? Это единственное удэгейское селение в долине Хора. Там будем готовить транспорт, подбирать лодочников, чтобы оттуда двинуться вверх по Хору. Пойдем на лодках до тех пор, пока это будет возможно…

— А дальше? — воспользовавшись паузой, спросил Шишкин.

— Дальше? — Колосовский улыбнулся. — Пешком к перевалу. Это будет самое трудное. Мы перевалим через Сихотэ-Алинь на Анюй. Если позволит время, достигнем второго перевала — на Самаргу. Возвращаться придется тем же путем. Вот и все. В походе будет тяжело, еще раз предупреждаю. Комаров там до бисова батька! — неожиданно заключил он, махнув рукой. — Так что, если кто-нибудь из вас думает спасаться от них кисеей, то это совершенно напрасно…

Колосовский сказал последние слова, ни на кого не глядя. Лидия Николаевна Мисюра, сидевшая у окна, как-то сразу потупила взгляд, посмотрела на свои туфельки с высокими каблуками, чему-то втайне улыбнулась, но в ту же минуту порывисто тряхнула светлыми кудряшками, и в синих прищуренных глазах ее замерло выражение решимости.

Мне нравилась эта женщина тем, что она не боялась трудного похода, хотя была хрупкой на вид. С простодушием неопытной путешественницы она доверчиво записала однажды под диктовку Колосовского необходимые для похода вещи, не заметив шутки. А потом догадалась и прибежала ко мне встревоженная: «Скажите, неужели в тайгу надо брать двенадцать пар белья, тюфяк, калоши, простыни?»

Лидия Николаевна была сотрудницей краеведческого музея. В экспедиции ей поручили заниматься сбором экспонатов для отдела природы и этнографии. Она впервые отправлялась так далеко и основательно готовилась к своим новым обязанностям. Иногда мне казалось, что она даже опасалась, как бы не остаться в стороне от такого замечательного дела.

Пока мы бегали по городу в поисках снаряжения, Лидия Николаевна уже успела упаковать свое походное имущество: инструмент для препарирования зверей и птиц, бутылки с химикалиями, коробки с крахмалом, всевозможных размеров баночки, гербарные сетки, бумагу… Одним словом, она приготовилась для серьезной работы гораздо раньше, чем Колосовский предупредил об этом. Сейчас Лидия Николаевна уловила в словах Колосовского намек на свою неопытность, но не смутилась.

— А я, признаться, думаю так… — прервал молчание Шишкин, опускаясь в кресло. — Каждый год в тайгу уходят исследователи, в том числе и женщины. Работать им приходится в тяжелых условиях. И, представьте, работают, да еще как! Неужели мы не выдержим в экспедиции, Василий Николаевич, а? — Он обратился к своему коллеге Высоцкому с явным желанием вызвать его на разговор.

Тот степенно покуривал трубочку, слушал. В ответ на слова Шишкина удивленно повел бровями. Широкое, румяное лицо его сразу преобразила улыбка.

— Я не участвовал ни в каких экспедициях. Но пять лет армейской жизни, будьте уверены, — хорошая закалка! Считаю разговор о накомарниках пустым делом. Для нас с вами, Алексей Васильевич, важнее другое: сможем ли мы пройти по всему маршруту со своей тяжелой артиллерией? У нас же рулоны бумаги, подрамники, мольберты, палатка… Все это на себе не понесешь, верно? А главное: нужно какое-то время для того, чтобы освоить натуру. Пейзаж на лету не схватишь.

— Да… вот именно, — оживился Шишкин. — Я вот об этом как раз и думал, когда интересовался маршрутом. — Что вы скажете, Фауст Владимирович?

— Но ведь мы уже говорили с вами, товарищи, что, поскольку вам предстоит дать ландшафт Хорской долины, вы можете ограничить свою задачу наиболее характерными видами. Итти с нами до перевала вам не придется.

— Да, вот ведь что еще! — спохватился вдруг Шишкин вставая. — Если действительно лето будет дождливым, то надо как-то очень серьезно позаботиться о том, чтобы не пострадали вещи, экспонаты…

— А вы поделитесь опытом, Алексей Васильевич, — робко вставила Мисюра.

Лидия Николаевна несколько дней назад проходила мимо дома, в котором живет художник. Лил сильный дождь. Шишкин стоял под водосточной трубой в клеенчатом комбинезоне и покорно принимал на себя потоки воды. Вокруг толпились ребятишки, не понимая: как этот пожилой высоченный дядя может предаваться таким забавам? Лидия Николаевна остановилась, приподняв над головой зонтик. Заметив ее, Шишкин отошел от трубы. «Испытываю свой костюм, — сказал он, поздоровавшись. — Вот уже два часа стою здесь. И ничего. Великолепно…»

Рассказывая об этом сейчас, Шишкин возбужденно разводил руками, пригибался, как будто снова стоял под трубой, и когда мы все засмеялись, он удивленно пожал плечами:

— Вы напрасно смеетесь! А как же иначе? Мы же собираемся работать при любой погоде. Я бы советовал всем, всем, товарищи, подумать хотя бы о плащах. Кроме того, потребуется, вероятно, брезент. Я не знаю, есть ли у нас брезент.

— Есть, — отозвался Колосовский, все еще улыбаясь, — брезент есть. И все-таки, уверяю вас, за лето мы очень много раз промокнем и столько же раз обсохнем. Что у нас с палатками, друзья? — меняя тон, спросил он студента. — Привезли?

— Привезли четыре палатки, — ответил Дима Любушкин вставая.

Высокий, тонкий, с копною светлых кудрей, с пухлыми яркими губами, Дима порозовел от смущения. Глядя на него, я думала о том, что отвечать за судьбу каждого человека в походе — нелегкая обязанность. Студент географического факультета Дима Любушкин был самым юным нашим спутником. Он с увлечением собирался путешествовать, беззаботно глядя вперед и готовясь пойти навстречу всем невзгодам. Три дня назад Дима лежал в бреду. Прививка против страшной болезни — таежного энцефалита — оказалась для него серьезным испытанием. Пришлось звать врача среди ночи. Дима был единственный сын у матери. Я долго не могла забыть, как она плакала, склонившись над его изголовьем. Но утром Дима явился ко мне озабоченный тем, что у него не было хороших сапог.

Когда закончилось совещание, Дима догнал Колосовского на лестнице.

— Фауст Владимирович! Вы знаете, что нам сказали в Геологоуправлении?

Колосовский остановился. Юноша торопливо изложил суть дела. Оказывается, геологи смогли бы на своих самолетах забросить наш груз в верховья Хора. Колосовский махнул рукой.

— Это совершенно бессмысленно, — ответил он, шагнув по ступенькам лестницы вниз. — Неизвестно, сколько времени мы будем подниматься по реке: может быть, месяц, а может — и два. Сбросить продукты с самолета в тайгу — это значит: надо строить там лабаз. А кто будет строить? У нас каждый человек на учете, и почти все заинтересованы в том, чтобы пройти пешком по маршруту. Мы не можем заниматься исследовательской работой с самолета. Нет, это для нас не подходит, — решительно сказал Колосовский, открывая дверь, и уже на улице, щурясь от яркого солнца, закурил. — Я попрошу вас вот о чем, — продолжал он, извлекая из планшета какую-то бумажку: — поезжайте сейчас на склад. По этому требованию вы получите там сапоги и ватные куртки для всех. Машина уже, вероятно, ждет вас. Не опоздайте.

Дима зашагал через площадь.

По дороге в редакцию Колосовский сказал:

— У вас, как у замполита, много обязанностей. Имейте в виду, завтра я отправляюсь в Бичевую. Через три дня, ровно через три дня, вы должны быть там. Последите, пожалуйста, чтобы все наше имущество было в порядке.

Весна уже окутала скверы и парки веселой зеленью.

Из палисадников на тротуары ветер бросал розоватые лепестки яблонь. Колосовский видел все это глазами человека, привыкшего спорить с весенним ветром на таежных тропинках, на волнах горных рек, едва отзвеневших льдинами, на высоких гольцах, еще покрытых снегами. Впервые за многие годы он задержался в городе до такой поры. И что говорить! Он, конечно, тревожился: мы упускали золотое время.

В редакции к моему отъезду люди относились двояко: одни считали, что я напрасно удаляюсь от горячих газетных дел; другие видели в этом трудное и суровое испытание.

— Будем ждать от вас интересных материалов, — говорил мне на прощанье редактор.

Он только что закончил читать гранки и пригласил меня для беседы. Всякий раз, отправляясь в командировку, я сидела вот так и слушала напутственные слова. Пока редактор закуривает, я невольно перевожу взгляд с одной вещи на другую. На столе бронзовая пепельница — медведь, лежащий около озера. В это озеро, на моей памяти, сыпали табачный пепел четыре редактора. Сколько тут было сказано волнующих, резких и страстных речей! Здесь рождались смелые замыслы, и здесь они, воплощенные в очерки, статьи, фельетоны, заметки, получали право на жизнь. Все в кабинете знакомо до мельчайших подробностей. Широкий стол с точеными ножками, круглыми, как наплывы на стволе кедра. Зеленый бархат кресел… В простенке между окнами большой портрет. Сколько раз за годы войны и после мы испытывали на себе взгляд великого человека!.. Думая о нем, кто из нас не пожелал бы взвалить себе на плечи ношу потяжелее!

Редактор продолжает отечески-мягким голосом:

— Расскажите читателю о природных богатствах долины, о том, как живут сейчас удэгейцы. Пишите об участниках экспедиции, вообще о людях, с которыми повстречаетесь. Ну, и что пожелать вам? Если будет тяжело, не падайте духом. Не отрывайтесь от коллектива. Это очень важно. Вас назначили замполитом?

— Да. И, знаете, это меня очень тревожит, потому что я ведь не имею опыта.

— Это ничего! Опыт не просто дается. Он приобретается. Будьте поближе к людям. Сколько у вас коммунистов?

— Я одна…

— Тем более надо помнить, что вы у всех на виду. Я себе представляю, что это значит. В пути у вас, может быть, не все будет гладко. А вы старайтесь выполнить задачу при любых обстоятельствах. Не забывайте, что путь к человеку иногда труднее, чем путь к перевалу. И, наконец, последнее. — Редактор прошелся по кабинету и в двух шагах от меня остановился, поблескивая очками. — Нам, конечно, приятно видеть вас в такой ответственной роли… — заговорил он медленно, с расстановкой, снял очки и снова надел их. Так он делал всегда, когда готовился сказать что-нибудь важное. — Все это так. Но плохие очерки, даже если они будут написаны рукою замечательного замполита, мы печатать не станем. Не обижайтесь. Я говорю это к тому, чтобы вы не забывали о главном. От души желаю вам успеха!

С высокого крыльца редакции я сошла под возгласы друзей, бросавших мне напутствия:

— Ни пуха тебе, ни пера!

— Возвращайся в тигровой шкуре, на худой конец — хотя бы в собственной!

— Убей медведя!

Мне всегда было жаль расставаться с редакцией, когда я надолго куда-нибудь уезжала. На этот раз как-то особенно приветливо шелестели у крыльца тополя, и голоса моих насмешливых, усталых и добрых друзей зазвучали так ласково, что я пошла вперед не оглядываясь…

Перед отъездом я еще раз пересмотрела вещи. Выбросила из рюкзака то, что казалось лишним. В походе ведь можно стирать. Поэтому двух пар белья было вполне достаточно. Когда я откладывала в сторону теплую шаль, заменив ее легким большим платком, в дверях появился Юра. Он прошелся по комнате с гордым видом и стал перед зеркалом, любуясь своим отражением. На нем был мой таежный костюм. Брюки он подвязал на груди, и все-таки они путались у него под ногами. Охотничий нож в чехле болтался сбоку, выглядывая из-под куртки. Белое головное покрывало, расшитое удэгейским узором, закрывало его до пояса. Концы покрывала соединялись на подбородке, стянутые завязками, и явно мешали ему. Он отвел их руками в обе стороны и задумался.

— Мама! А зачем тебе такое покрывало? Зачем удэгейцы носят его? Скажи.

Я объяснила, что в тайге это очень удобно. Когда охотник идет по лесу, головное покрывало не дает листьям с деревьев, хвое и снегу сыпаться за ворот.

— Как это называется, «помпу»? Да?

— Нет. «Помпу» — по-удэгейски зимнее покрывало. А вот такое, летнее, называется «мотулю».

— Как смешно! Мотулю, мо-тулю! — запел Юра, гримасничая перед зеркалом, и вдруг вспомнил, что пора приступить к главному. — Когда же ты возьмешь меня с собой в тайгу? — В голосе его зазвучали капризные нотки. — Ты же обещала…

— Сейчас это невозможно, мой мальчик.

— Невозможно! — с обидой сказал он, сбрасывая покрывало. — Почему-то Вера Константиновна в прошлом году не побоялась взять Леню с собой. Леня ведь меньше меня и плавать даже не умеет.

— Вера Константиновна — геолог. Ей не нужно было тогда совершать никаких походов. Она добралась до места и работала. Леня сидел на таборе. А у нас совсем другое дело.

— Ну, возьми меня хотя бы к удэгейцам. Джанси Кимонко говорил, что научит меня плавать на оморочке[1]. Он сказал, что сам сделает мне острогу. Мамочка… — Юра обвил мою шею руками. Голубые глазенки его стали круглыми, как две пуговки.

— Нет, Юрочка. Джанси не сможет с тобой заниматься. У него много работы. Он пишет книгу, ты ведь знаешь. Тебе в Гвасюгах покажется скучно. Лучше ты поедешь в пионерский лагерь. А на будущий год мы с тобой обязательно поедем к удэгейцам. Не плачь. Я принесу тебе из тайги живого ежика.

Дверь в соседнюю комнату приоткрылась. Мама шопотом позвала меня:

— Иди-ка посмотри, чем тут занята дочь.

Юра шагнул следом за мной, косясь на бабушку. Ему не понравилось то, что она говорила:

— Вот лежу, слушаю, и прямо голова кругом идет. Семейка, нечего сказать!

Разложив на полу игрушки, девочка командовала куклами. Она переставляла их с места на место и так увлеклась игрой, что никого не замечала.

— Вот твоя лодка. Садись сюда. А ты стой здесь. У тебя есть ружье? Сейчас придет медведь. Прячьтесь.

Ольга сидела на маленьком стуле спиной к нам. Светлые, как лен, косички торчали в разные стороны. Трудно было удержаться от желания схватить ее на руки и закружиться по комнате. Я наклонилась к ней сзади. Она поймала меня за руку.

— Мама, ведь сохатый тоже медведь? Правда?

— Нет…

Мы засмеялись. Юра хохотал громче всех, с явным сознанием своего превосходства над сестренкой.

Мне было тяжело расставаться с ними. Завтра чуть свет за мной придет машина. И не стану я будить детей. Пусть им снятся хорошие, светлые сны…

ГЛАВА ВТОРАЯ

В путь-дорогу! — Секретарь райкома. — Бичевая. — Художники. — Первый переселенец. — Василий Кялундзюга. — Вверх по Хору.

Безветренное, ясное утро встретило нас за городом. В отрогах древнего Хехцира[2] лес еще дышал свежестью охлажденной за ночь листвы. Далеко впереди маячили сопки, почти сливая свою волнистую линию с небом. Над распадками воздух был такой синий, что его хотелось трогать руками.

В первые минуты не верилось, что мы уже в пути, что можем спокойно сидеть на вещах, покрытых брезентом, и, провожая взглядом улицы родного города, думать о том, как много впереди неизвестных дорог. При всей скромности наших запасов машина оказалась нагруженной доотказа мешками с провизией, ящиками, железными банками, свертками. Без претензий на первоклассное оснащение, наша экспедиция имела все необходимое для того, чтобы существовать в тайге три месяца, как намечалось по плану. С быстротой, на какую только способен тяжелый «ЗИС», мы мчались навстречу солнцу, вставшему из-за гор. И вот за двугорбой сопкой уже скрылся город с широкой полосою амурской воды, с заводскими корпусами и дымными трубами, с красными, белыми, серыми боками зданий, горделиво вздымающих ввысь этажи. Из открытого кузова машины был виден и близко и далеко необъятный, закрывший холмы и низины лес…

Путь на юго-восток от Хабаровска по великолепному, словно отполированному шоссе, всегда заманчив, особенно сейчас, когда весна распахнула все живое. Стройные ильмы в косматых папахах, кудрявые клены с прозрачной, нежной листвой, приземистые, куполообразные ивы проплывали навстречу нам, чередуясь с высокими кедрами и тополями. Тонконогие березы бежали, запутавшись в густой траве, в перистых папоротниках. У самой дороги мелькали кусты таволги, покрытой розовыми цветами.

— Какой красивый лес!.. — задумчиво проговорила Лидия Николаевна, оглядываясь по сторонам. Она сидела рядом со мной, пристроившись на ящике. Встречный ветер трепал ее волосы, светлые, почти в один тон с соломенной шляпой. — Смотрите! — Она взмахнула рукой. — Вот в этих местах когда-то ходил Пржевальский.

Дима, к которому адресовала свои жест Мисюра, и без того следил за каждым новым видом, открывавшимся впереди. Он полулежа расположился на мешках у заднего борта. Вместо фуражки он надел круглую, с большими полями шляпу-накомарник.

— Пржевальский был здесь восемьдесят с лишним лет назад, если не ошибаюсь. Так, кажется? — спросил Дима, приподымаясь на локте.

— Да, — ответила Лидия Николаевна. — И помните, он писал, что Хехцирский хребет представляет такое богатство лесной растительности, какое редко можно встретить в других, более южных частях Уссурийского края.

Во времена Пржевальского здесь была непроходимая глушь. Огромные изменения, происшедшие с тех пор, не уменьшили красоты природы. Наоборот, извилистая колея железной дороги, раздвоившая горы, и сверкающая гудроном лента шоссе, по которой мчатся автомобили, только подчеркнули прелесть пейзажа. Ничто так не оживляет природу, как присутствие человека. Тропинка, мелькнувшая в заповедных лесах, пестрый шлагбаум на полустанке, цинковый круг ветряка над колхозным двором… И вот уже сопки не кажутся угрюмыми, и древние леса приветливо зеленеют под синим, высоким небом.

Через два с половиной часа мы были в Переяславке. Это центр района имени Лазо — огромного по своей территории района, еще не достаточно исследованного и представляющего собой интересный лесной уголок страны. Из Переяславки во все концы расходятся дороги. По этим дорогам, по тропам уже не раз меня вели командировки то в колхозные села, то в леспромхоз, то к удэгейцам. Сотни километров изъезжено, исхожено по району, и все-таки, оказывается, большая часть его оставалась неизведанной. Обширная, богатая лесная сторона! Здесь заготовляют прекрасный строевой лес, тут в изобилии произрастает бархатное дерево, кора которого высоко ценится; в тайге повсюду — маньчжурский орех, амурский виноград, лимонник и множество ягод, а охота на пушного зверя приносит государству огромное количество ценного сырья. «Белое пятно», куда направлялась наша экспедиция, лежало в пределах района имени Лазо.

Я попросила остановить машину около здания райкома партии. Вчера вечером, связавшись по телефону с секретарем райкома, я предупредила его о своем приезде.

Он встретил меня добродушной улыбкой, поднялся из-за стола, протягивая руку, заговорил, как всегда, не повышая тона, мягко и проникновенно:

— Завидую вам, честное слово! Какое интересное путешествие предстоит, а?

Это был средних лет человек, весьма энергичный, немного мечтательный и необычайно подвижной. Не раз мне приходилось бывать вместе с ним в колхозах, слушать его деловые речи, всегда устремленные к действию. Он работал в этом районе много лет. Секретарь райкома часто удивлял людей своим неожиданным появлением. На лесные деляны он мог приехать с попутным трактором, в отдаленный колхоз пробирался по горной тропе верхом на лошади; к удэгейцам плыл на глиссере. Многих удэгейцев он знал по имени. К нашей экспедиции он относился с особым вниманием. В архивах Географического общества, вероятно, и теперь хранится его письмо, которое сыграло немалую роль в организации нашего похода. Секретарь райкома партии обратился к краеведам с вопросом: почему они до сих пор оставляют в стороне центральную часть Сихотэ-Алиня? Нельзя ли снарядить туда экспедицию, хотя бы с целью разведки: что там? Какие леса, какие охотничьи угодья, реки? Ведь надо же знать, чем мы располагаем!

— Выходит, что основная часть маршрута у вас пройдет по территории нашего района? — заговорил он, когда я развернула перед ним карту и высказала опасение, что могут возникнуть трудности с переброской груза. — Это что же, придется вам пройти по тайге сотни километров, причем населенных пунктов за Гвасюгами вы ведь уже не встретите. Да, район у нас действительно большой, необжитый. Какое-нибудь европейское государство можно проехать в два счета, а вот попробуйте обойти наш район. Что же, в добрый путь!.. Если потребуется помощь, не стесняйтесь, вызывайте меня по радио.

Он уже направился вслед за мной к двери, но телефонный звонок заставил его вернуться к столу. Звонили из отдела пропаганды.

— Вот что, — сказал он, повесив трубку, — попрошу вас взять с собой пакет в Гвасюги. И потом в отделе пропаганды сейчас готовят туда посылочку: плакаты, красочные лозунги, кое-какую литературу. Придется вас нагрузить. Это же удэгейцам! — воскликнул он.

— Только, пожалуйста, побыстрее.

— Успеете. — Он взглянул на часы. — К вечеру все равно доберетесь до Бичевой. Дорога хорошая. Вы все ли предусмотрели? Оружие есть? Надо бы вам карабин взять. Есть? Впрочем, с вами ведь будут охотники. Передайте Джанси Кимонко, что план охотничьих угодий колхоза находится сейчас на утверждении в крае. Ну что же? В добрый путь!

Через несколько минут машина снова двинулась по дороге.

День был жаркий, хотя вверху клубились белые облака и по временам закрывали солнце. Дорога вела вглубь лесов. Рядом с ней плавно струилась тихая Кия, приток Уссури. Над спокойной гладью воды томились от зноя ивы, теснимые зарослями ольхи, черемухи. Иногда лес разбегался в стороны, уступая место колхозным лугам. И тогда река несла отражение кучевых облаков, а копны скошенного сена по-левитановски гляделись в ее голубое зеркало.

К вечеру вид тайги изменился. Над широколиственным лесом, над сквозящей светлой зеленью стали все чаще вздыматься темные, косматые шапки кедров. Вскоре на горизонте обозначилась знакомая линия сопок, окаймляющих Хорскую долину.

Вот и село Бичевая, одно из тех дальневосточных сел, которые строились по берегам рек, на приволье, с широкими улицами, с просторными усадьбами, не терпящими тесноты.

— Большое село…

— Это здесь помещается Хорский леспромхоз, да? — интересовались мои спутники, оглядывая далеко уходящие улицы и переулки.

Машина мчалась по главной улице мимо магазинов и почты, мимо школьного, клубного зданий в соседстве с большими домами.

Нас встретил Фауст Колосовский. Он стоял, заложив руки в карманы, и ждал. Непривычно было видеть его в таежном костюме, в высоких сапогах и, главное, в таком живописном головном уборе, как удэгейское мотулю, с крыльями, откинутыми назад.

— Все в порядке? — спросил он здороваясь. — Давайте быстрее выгружаться, товарищи!

На лугу, просторном, как футбольное поле, на зеленой траве уже белела его единственная палатка. Вскоре около нее появились и наши полотняные жилища. Художники приехали сюда вместе с Колосовским и, не теряя времени, работали.

— Кто у нас сегодня дежурит по кухне? — Колосовский хитро улыбнулся, повидимому не рассчитывая на ответ.

— Я дежурный, — живо отозвался Дима. — Но я не знаю, где можно разжечь костер.

— Костер будем разводить вот здесь, посредине. — Фауст Владимирович взмахнул рукой, очертив в воздухе круг перед палатками. — Но сегодня ужин готов.

Когда мы уже сидели за столом, пришли художники. Они только что вернулись из лесу. Шишкин сбросил шляпу и закрыл руками припухшие веки.

— Вы знаете, что творится в лесу? — проговорил он с отчаянием. — Комары совершенно заедают. Надо что-то придумывать, друзья мои!

Высоцкий засмеялся:

— Вы так сейчас говорите, Алексей Васильевич, как будто впервые узнали, что такое комар.

— Но тут не только один комар. А мокрец? Это же удивительная дрянь! Он лезет в глаза, в уши, в нос, забирается под воротник. Работать невозможно!

— Ничего тут не поделаешь, — заметил Колосовский, — привыкать надо.

После ужина мы прошли к радисту Владимиру Викторовичу Джиудичи. Он только что снял наушники, отложил в сторону микрофон и после передачи не сразу смог отдышаться. У него одно легкое. В годы войны он был стрелком-радистом в авиации и однажды во время боевого вылета получил сквозное ранение в грудь. Колосовский посмотрел на него сочувственно:

— Знаете что, Владимир Викторович, я думаю, вам не нужно работать на передаче с микрофоном.

— Ничего, — улыбнулся Джиудичи. — Зато живой голос не то, что ключ. Давайте-ка послушаем вашу станцию.

Коротковолновая радиостанция, отданная на вооружение нашей экспедиции, стоит на столе. Она очень удобна при переноске, проста в управлении и питается от ручного генератора. Прекрасная настройка ее позволяет работать на расстоянии до девятисот километров. Джиудичи откинул крышку футляра. На передней панели управления расположена вся ее несложная арматура. Кто-то взялся за ручки генератора, комната наполнилась ровным гудением. Ожили приборы, заговорил репродуктор, послышался знакомый голос хабаровского диктора.

— С такой станцией можно итти далеко, — заметил кто-то. — Только вот рабочую силу нужно иметь, чтобы вертеть эту машину.

— Значит, ваши позывные Тайга? В случае чего будем выручать вас, — подмигнул Джиудичи. — Тайга. Это хорошо.

Утром собрались все участники экспедиции. Чтобы послушать радио, Шишкин и Высоцкий сегодня дольше обыкновенного задержались с выходом в лес. Обычно с утра, нагрузившись этюдниками, подрамниками, мольбертами, они уходили на целый день.

В первые дни, когда они появились в Бичевой, было ненастье. Художники писали в дождь, развернув, на удивленье местным жителям, свои огромные брезентовые зонты, до двух метров в диаметре. Между прочим, зонты эти, подготовленные еще ранней весной, неоднократно были испытаны под проливными дождями, под водосточными трубами. Художники готовились к экспедиции тщательно. Предусмотрели все необходимое для похода — от складных стульчиков до палаток и специальной одежды. Теперь их усердие вознаграждается при любой погоде.

— Ах, проклятые комары! Мешают работать. Понимаете? — Шишкин надел фетровую шляпу. — Я вот попробовал усовершенствовать свой головной убор, но, знаете, все-таки не то.

«Усовершенствование» состояло в том, что к полям шляпы он пришил белое полотно. Спускаясь на плечи, оно прикрывало шею со всех сторон. Концы соединялись на подбородке. Оставались открытыми только глаза и нос.

— Могу предложить вам сетку, — шутя отозвался Колосовский.

Но Шишкин уже не слышал. Его высокая, чуть согнутая под тяжестью поклажи фигура, преображенная таежным костюмом, вызывала добродушную улыбку всякий раз, когда он отправлялся «на этюды». Рядом с ним шагал Василий Николаевич Высоцкий, низкорослый, коренастый, точно так же обвешанный сумками, этюдниками, в такой же фетровой шляпе, только без всяких приспособлений. Он считал для себя вполне удобной черную, наглухо застегнутую косоворотку.

— Меня комары не кусают, может быть, потому, что я на них не обращаю внимания. Понимаете? — говорил Высоцкий час назад, глядя, как Шишкин, пристроившись на верхней ступеньке лестницы, шил себе нарукавники.

Днем я увидела их за работой… Недалеко от села, вниз по Хору, сверкнула широкая галечниковая коса. Она как бы сбежала с крутого обрыва и полукругом уперлась в воду, шумящую на перекате. Напротив косы, у подножья живописной сопки, — устье Матай — реки, берущей начало в отрогах Сихотэ-Алиня. Эту сопку художники назвали «сопкой Надежды». Смысл названия был прост. Первые хорские пейзажи, навеянные ее прекрасным видом, обещали плодотворное лето.

Еще издали можно было заметить два больших зонта, отстоящих друг от друга на почтительном расстоянии. Под их широкими полотняными куполами художники писали этюды. Увлеченные своим занятием, они забыли о костре. Чайник давно вскипел. Шишкин первым поднялся из-за мольберта.

— Как вам нравится этот угол тайги? Вы знаете, я сегодня решил задержаться здесь допоздна, — говорил он, снимая чайник с почерневшей рогатины. — Хочу понаблюдать хорскую ночь. Изумительное здесь освещение! Чаю не хотите?

Мастер дальневосточного пейзажа, известный своими превосходными этюдами, прозрачными и тонкими акварелями, он любил природу той особой любовью, которая не терпит пустого восторга. Он приучил себя заставать ее врасплох и радовался, когда осенью ему удавалось «схватить» последний трепет листвы, и сердился, если не поспевал к ней весною на праздник. В такие дни он ходил по городу с одним желанием — скорее попасть в тайгу. «Боюсь опоздать, — говорил он, озабоченный приобретением тента или палатки. — Вы знаете, на Хехцире сейчас самое интересное время: лес начинает одеваться. Обидно опаздывать, просто обидно!..» В поисках темы он не раз бродил в распадках Хехцира, бывал на Анюе, в Сучанской тайге. Он мог по нескольку часов сидеть за мольбертом.

Предложение участвовать в нашей экспедиции Алексей Васильевич принял с радостью. Единственное, что его беспокоило, — это боязнь потерять независимость. Едва заходила речь о маршруте, он настораживался.

— А что, если в пути, предположим, я найду интересный для себя материал, смогу ли я располагать собой? — спросил он как-то начальника экспедиции. — Как поступите, если мне захочется написать какую-нибудь протоку или утес?

— Придется высадить вас где-нибудь на косе. Потом будете догонять нас, — не то шутя, не то серьезно ответил Колосовский.

Шишкин задумался, вопрошающе посмотрел на него, словно говоря: «Как это понимать?» Но тут же услышал в ответ:

— А вы не удивляйтесь, Алексей Васильевич, я говорю это совершенно серьезно. На вашу творческую свободу посягать не собираюсь. Но прошу помнить, что вы участник экспедиции.

В то время Колосовский и сам не знал, как он поступит, если действительно возникнет необходимость оставить художников в пути. У него не было подобного опыта. План исследователей, стремящихся как можно скорее пройти расстояние по маршруту, никак не совпадал с творческим настроением художников. В то же время их участие в экспедиции было очень полезно.

— Я знаю только одно, — говорил в эти дни Колосовский, — самое интересное для вас впереди.

На готовых этюдах можно было узнать «сопку Надежды», высохшую протоку. А вот и живая хорская волна, наделенная оттенками, которые способен передать только живописец. Этюды, написанные обоими художниками, лежали рядом, однако по стилю, по манере письма это были разные вещи.

Василий Николаевич Высоцкий работал не отрываясь. В трудолюбии, в упорстве он не уступал своему старшему другу. Он тоже любил тайгу и не был здесь новичком. Вчера, поднявшись на «сопку Надежды», Высоцкий встретил дерево с собственной отметкой. Белила и кадмий, уцелевшие на коре ствола, напомнили ему о том, как шесть лет назад он впервые увидел отсюда хорскую панораму. Война прервала его творческие замыслы. Пять лет Василий Николаевич пробыл в армии. И вот в первое лето после демобилизации он снова за мольбертом. Прямо перед ним, шагах в пятидесяти, громадное кладбище деревьев, принесенных сюда рекой. Залом — это обычное для Хора явление — приковал внимание Высоцкого. Он пишет с увлечением, не выпуская изо рта погасшей трубки. Справа от него сверкает узкий заливчик с тихой, нагретой за день водой.

— Разве что-нибудь подобное можно увидеть в городе? — говорит он, кивнув в сторону заливчика, окаймленного кустами пышноцветущей таволги. — А вот и Лидия Николаевна идет!

Из-за кустов шагнула Мисюра. Она собирала береговую растительность. В руках у нее была гербарная папка. Мне показалось уместным заметить, что художник и в пейзаже не должен забывать человека.

— Безусловно! Я, например, думаю сейчас о большом полотне, — сказал Шишкин, — и напишу для него эскизы.

Лес дышал зноем. От камней, раскаленных солнцем, струился горячий воздух.

— Как вы можете сидеть здесь, товарищи? Ведь вы же добровольно уселись на горячую сковороду! — воскликнула Мисюра. — Моя сегодняшняя экскурсия дала мне пока что интересный папоротник. Что касается других видов растительности, то они здесь те же, что и в окрестностях Хабаровска. Вот если бы удалось найти иллекс-рогозу!..

— Это что еще за рогоза? — пробасил Шишкин.

— Иллекс-рогоза, или остролист, — это вечнозеленое растение. У него острые, продолговатые листочки, чуть сдавленные по краям. Растет оно в Приморье и, наверное, есть в верховьях Хора. Это растение вполне может заменить чай.

Мы пришли к палаткам вечером. Горел большой костер. Сидевший возле костра старик Василий Григорьевич Петрук, оказывается, был первым поселенцем Бичевой.

— Зверь тут лютовал, помню, — рассказывал старик. — Поодиночке за водой к реке боялись ходить. Так и шли гужом друг за дружкой. У нас там, на родине-то, в Каменец-Подольской области, лесов таких не было. Ну вот. А тут вон какая тайга. Видали, что делается? Мясо-то небось варите с той коровы, что волки вчера задрали?

Ему, первому жителю села, название для которого привезли с собой каменец-подольские крестьяне из деревни Бичевой, было что рассказывать. Он вспомнил, как протаптывали здесь первые тропы, как обживали тайгу. Летом к берегу приставали длинные узкие лодки, управляемые неизвестными и странными обитателями глухих лесов. По внешнему облику они походили не то на китайцев, не то на индейцев. И мужчины и женщины имели длинные косы, носили халаты с застежками на боку. Но, в отличие от китайских, халаты эти были расшиты цветной каймой с замысловатыми узорами, особенно у женщин. Во время движения по реке женщину всегда можно было видеть на корме бата[3]. Изо всех сил она отталкивалась шестом, продвигая лодку вверх по течению. Русскому человеку не могло не показаться странным, что женщины из племени орочен, как тогда называли здесь удэгейцев, несут основную тяжесть в пути, однако сами удэгейцы оправдывали это как обычное разделение труда. Так давным-давно повелось, что куда бы ни плыл бат, мужчина бьет острогой рыбу, а управлять батом не его дело. Жили эти люди раньше на морском побережье, потом пришли на Хор через перевалы Сихотэ-Алиня. Жизнь их была нелегка. Один ученый лесовод, до революции побывавший на Анюе, рассказывал, что видел целые стойбища удэгейцев, вымиравших в течение нескольких дней от эпидемии черной оспы.

— Долго потом, уже и при советской власти, с этими удэгейцами трудно приходилось, — продолжал старик. — Темный, дикий народ был. Сейчас, понятное дело, не то. Видел я их только что. В сельпо приехали. Там есть один молодой парень ихний. На фронте, говорит, был. Так что и в самую Германию входил…

Я решила пойти в сельпо и узнать, кто приехал из Гвасюгов, нет ли знакомых. Удэгейцы сидели во дворе на опрокинутых кверху днищами батах. Среди них я сразу узнала того, о ком только что говорил старик. Василий Кялундзюга был в синей сатиновой рубашке. На груди поблескивал гвардейский значок. Задорно откинув чуб, юноша поднялся, шагнул навстречу, здороваясь по-удэгейски:

— Багдыфи![4]

Мы познакомились с ним прошедшей зимой в Хабаровске, когда он вернулся с фронта и, едва повидавшись со своими родными, пришел в город. Тогда он был одет в армейскую шинель, держался несколько важно, и красивые охотничьи унты на ногах придавали его поступи плавную мягкость. Он то ходил по комнате, то останавливался, широко расставив ноги и жестикулируя.

— Вы понимаете, я книги читать люблю. Стихи люблю. Вообще литература нравится. «Радугу» Ванды Василевской читали? Я тоже читал. Я видел Ванду Василевскую. Она к нам на фронт приезжала. В нашей части была. Она и еще какой-то писатель, не помню фамилии. Говорила речь. Очень так хорошо, горячо говорила. Потом командир части назначил меня сопровождать их. Командир сказал: «Что-нибудь случится, головой отвечать будешь». А что случится? Василий Кялундзюга через воду, как это говорят, через огонь проведет. Верно?

Сказав это, он рассмеялся, обнажив ослепительно белые зубы. Василий был сыном знаменитого катэнского охотника Дзолодо, о котором удэгейцы говорили, что он реки и леса насквозь видит. Отец позаботился о том, чтобы сын его, с детства приученный к остроге и оружию, был ловким. На войне это пригодилось Василию, когда он шел в разведку на лыжах, переплывал реки, стрелял с высокого дерева.

— Немножко ранила пуля немецкая, — говорил он, ударяя себя по ноге. — Левый бок немножко тоже задела. Ну, это ничего. Хуже бывает. Охотиться все равно можно.

Еще тогда мы говорили с ним о том, что летом, если мне придется побывать в Гвасюгах, хорошо бы походить по тайге, порыбачить, посмотреть, как охотятся за пантачами-изюбрями. И вот теперь мы встретились с ним в Бичевой. Его привели сюда новые обязанности колхозного завхоза.

— Экспедицией идете? На Анюй, через перевал? О, далеко! Однако, интересно будет, а? — спрашивал Василий.

— А ты бы хотел пойти с нами?

— Конечно. Только не знаю, как решит правление колхоза.

Дела Василия Дзолодовича складывались сейчас таким образом, что он мог двигаться вместе с нами на катере до Гвасюгов.

Рано утром все засобирались в дорогу. Леспромхоз дал нам катер. Перед тем как отправиться на берег, я зашла к радисту, чтобы передать корреспонденцию для редакции. Джиудичи работал, связавшись с таежниками, находившимися на Черинае. Тоненький голосок, раздававшийся из репродуктора, говорил:

— Пускай привезут хлеба! Хоть одну булку. Надоели пресные лепешки. Слышите? Хлеба пускай привезут.

Джиудичи пояснил:

— Есть у нас такая девушка — радистка, Валя Медведева. Она сейчас на базе одна. Я сказал ей о вашей экспедиции. Обрадовалась. Вы ведь, наверное, зайдете на Черинай?

В полдень мы покинули Бичевую. Медленно отшвартовавшись, катер пошел вверх по Хору, таща за собой халку с грузом и пассажирами. Кроме нашей экспедиции, на катере были местные работники: муж и жена Ермаковы, учитель и два удэгейца.

По нашим расчетам, мы должны были прийти в Гвасюги на третьи сутки. Однако старшина катера, опытный лоцман Бебко, скептически заметил:

— Это только ваши мечтанья. При такой мелкой воде мы еще посидим на перекатах.

В самом деле, продвигаться вперед стоило немалых трудов. Катер на Хоре в мелководье вообще явление исключительное. Хор — река быстрая, капризная, со всеми особенностями горно-таежных рек. Левые и правые притоки ее, рожденные в горах, многочисленные ключи, безобидные в обычное лето, вздуваются после дождей и наводняют долину. Хор выходит из берегов и после большой воды нередко меняет русло. Однако уровень воды в нем поднимается так же быстро, как и падает. И вот в мелководье даже плоскодонные катера застревают на перекатах.

Старшина катера был прав. Два часа мы стояли на месте, не в силах преодолеть первого переката. Пришлось возвращаться в Бичевую. Наутро снова двинулись в путь, миновали злополучный перекат и опять натолкнулись на мель.

— Надо итти назад, — угрюмо сказал старшина, — снимем винт, увеличим шаг.

Три раза, испытывая силу мотора и собственное терпение, мы покидали Бичевую. За это время дважды оставляли халку с пассажирами у берега. Шишкин успел сделать несколько карандашных набросков. Удэгеец Эргену, увидев свой портрет, долго удивлялся:

— Как здорово, понимаешь!

Наконец идем без остановок. Идем со скоростью не более двух-трех километров в час. Живописные берега медленно плывут навстречу, меняя свои очертания. На перекатах все берутся за шесты: приходится отталкивать катер шестами, чтобы не сесть на мель.

Было уже темно, когда мы причалили к берегу для ночевки. Быстро поставили палатки, развели костер. Но ужинать почти никто не стал. Из травы тучами поднимался мокрец. Невозможно было открыть глаза. Все жались к огню. Тем временем Колосовский настроил радиостанцию, которую он развернул поблизости на косе. Нужно было связаться с Гвасюгами. В лучшем случае катер мог довезти нас до Ходов. Требовались баты.

— Я — Тайга! Я — Тайга!-слышался голос Колосовского. — Слушайте меня. Я — Тайга!

Через несколько минут он подошел к костру и объявил, что баты будут высланы.

Прежде чем устроиться с ночлегом, из палаток надо было выкурить мокреца. Брали дымящие головешки от костра, выкуривали. Потом в палатке пахло дымом, а мокрец все равно не давал покоя до утра.

— Кажется, справедливо было бы называть его «огнец», — заметил Шишкин, усаживаясь поближе к костру. На нем был теперь смешной белый капор, спущенный до бровей. — Он ведь жжет как огонь.

Весь следующий день катер шел без остановок. Изредка попадались навстречу плывущие бревна, кое-где на косах дымились костры сплавщиков леса.

В среднем течении Хора по берегу расположены участки леспромхозов. Иногда поселки лесорубов подходят к самому берегу, если он достаточно высок и ему не угрожает наводнение. Один из таких поселков, Ударный, вызвал у нас немало восторгов. Как будто взбежавшие на высокий холм, примкнули к тайге дома и едва выглядывают из-за деревьев. В распадке сверкает ключ, разделивший поселок надвое. Мы все сошлись во мнении, что здесь хорошо бы построить дом отдыха. Художники волновались: они оставляли позади еще один интересный пейзаж.

— Я бы хотел здесь остановиться, — сказал Высоцкий, всматриваясь в синеющий вдали утес. — Но как это сделать? Вот вопрос.

Высоцкий попыхивал трубкой.

Когда мы подходили близко к утесу, все вышли на палубу. Василий Кялундзюга, весь день сидевший в кубрике с книжкой, пристроился на спардеке. Бинокль стал переходить из рук в руки. Удэгеец дольше всех держал его перед глазами, переводя то на синие складки гор, то на прибрежные кустарники. Наконец он обернулся назад и воскликнул:

— О, Шишкин фотографирует!

За вспененным потоком кипевшей от винта воды тащилась халка. Алексей Васильевич был там. Впоследствии он объяснил, что не мог пропустить эти великолепные виды, не воспользовавшись хотя бы «лейкой».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Стрелковый утес. — Дзингали. — Ходы. — Неожиданный попутчик. — На батах. — Встреча на берегу. — История Гвасюгинской школы.

Долина реки стала приобретать более резкие очертания. Лесистые сопки, ограничивая берега, проплывали то справа, то слева. Когда-то это были громадные горы. Тысячелетняя работа стихии сгладила их формы. Теперь над всей грядой отлогих сопок с неглубокими седловинами возвышается один утес, поднявший свою угловатую вершину. Внизу простирается весь многообразный и противоречивый по своему составу растительный мир, всегда вызывающий удивление тем, что в нем так свободно смешались южные и северные виды растений. Тут рододендрон, который у нас называют багульником, там лиственница… Маньчжурский орех распростер свои перистые листья над кустами бересклета и жимолости. В пышном покрове то и дело мелькают высокие, в человеческий рост, папоротники — страусоперы.

— Вот утес интересный, — сказал Василий Кялундзюга, усаживаясь на прежнее место. — Стрелковый утес называется. Про него старики много всяких сказок знают.

Мы подплывали к утесу. Темная громада, казалось, заслонила полнеба. Красноватый каменный бок ее отразился в воде. Недалеко от берега торчали округлые, отполированные водой камни. Поток разбивался о них, пенясь каскадом.

— Дело было такое. Жил здесь тигр, — заговорил Василий. — Большой тигр. Караулил утес. Никто не мог проплывать мимо. Боялись. Один Егдыга, парень значит, сильный, здоровый был. Решил убить тигра. Рано утром вышел на берег. Стал кричать. Три раза крикнул — и превратился в орла. Полетел орел. Сел на утес. Смотрит: тигр по тропинке идет, спускается к реке. «Ага, — думает Егдыга, — теперь я убью тебя…» Пока тигр пил воду, орел кружился над тропой. Потом стал настораживать стрелы. Расставил много стрел. Когда тигр обратно пошел, стрелы стали вонзаться в него. Сперва одна, потом другая, третья… Зверь упал и покатился вниз. Последнюю стрелу Егдыга пустил ему в сердце. Ну вот, после этого пришел парень в стойбище. «Люди! Я убил тигра, — сказал Егдыга, — теперь не бойтесь, идите на охоту мимо утеса». Но люди испугались. «Ты убил нашего сородича, — сказали они. — Это грешно. Горный дух потребует жертвы. Ты должен умереть, или мы все погибнем». Егдыга задумался. На другой день умер его отец. Потом стали умирать в каждой юрте по нескольку человек. «Что делать?» — думает парень. Пошел на Хор и бросился в воду. Вот такая сказка. Не слыхали? Наши старики и теперь не подходят к утесу близко. Видите камни? Это когда тигр падал, свалил камни сверху. А я недавно совсем близко на оморочке проходил. Ничего! — засмеялся Василий.

— Почему же он называется Стрелковым, этот утес?

— О, это немножко другая история! Говорят, что давно здесь наши люди пробовали свои стрелы. Раньше ведь удэ жили где попало. Юрту поставит на берегу — и порядок…

О том, что прежде удэгейцы кочевали по всему Хору, свидетельствуют названия рек и даже некоторых селений. Есть недалеко отсюда река Дзингали. Когда-то удэгейцы, по старому обычаю, устраивали борьбу на палках. Для этого выбиралось определенное место, подальше от жилищ. Борьба нередко заканчивалась кровопролитием. Предметом ее была родовая вражда, возникавшая чаще всего из-за женщин. Огнестрельное оружие, однако, не разрешалось пускать в ход. Пользовались палкой с железным наконечником. По-удэгейски эта палка называлась «дзинга». Теперь, когда вместе с диким обычаем дзинга исчезла из обихода не только как предмет, но и как слово, обозначающее оружие родовой вражды, осталось лишь название реки Дзингали, напоминающее удэгейцам тяжкую старину.

— А я даже не знал об этом, — сказал Василий, выслушав историю маленькой речки. — Вот Юмо, деревня, которую мы будем скоро проезжать, знаю, почему так называется. По-нашему «юнмо» значит — юрта.

Он умолк, затем что-то вспомнил, быстро спустился в кубрик и вернулся оттуда с книгой в руках. Перелистывая страницы, воскликнул:

— Интересное дело нашел! Смотрите. Орочский словарь. По-нашему «би» тоже «я», «си» тоже «ты». Понимаете? Общие слова есть. «Ому» по-удэгейски тоже «один», «дю» — два, «ила» — три. Скажите, почему другой раз говорят: орочи, удэгейцы — все равно один народ? По-моему, это неправильно. Общие слова есть, а язык все равно разный. Я на фронте ороча встретил. Друг друга не понимали, по-русски разговаривали.

Книга Штернберга, известного ученого этнографа-лингвиста, полжизни посвятившего изучению народов Дальнего Востока, привлекла внимание молодого удэгейца еще вчера, когда мы просматривали свою походную библиотеку. Он читал всю дорогу. Повидимому, интерес к истории своего народа пробуждался у него не впервые. К сожалению, в историко-этнографической литературе трудно найти ответы на очень многие вопросы, связанные с историей удэгейского народа. Исследователи нередко смешивали удэ с орочами: одни потому, что находили сходство в языке орочей и удэ, другие объединяли их по хозяйственно-экономическим признакам.

Углубившись в чтение, Василий Кялундзюга находит у Штернберга негидальский словарь и вдруг вскакивает с места, пораженный открытием.

— Вот, пожалуйста, смотрите, тоже общие слова есть! Я вам скажу, и нанайский язык имеет некоторые похожие слова. Почему же нанайцев и удэ не перепутают?

В рассуждениях Василия хотя и сквозила наивность, однако они были интересны тем, что таили в себе критическое отношение к книге, которую он держал в руках. Штернберг, оставивший объемистые труды в области этнографии, обошел удэгейцев, механически присоединив их к орочам. Обращаясь к глубокому историческому прошлому нанайцев, ульчей, негидальцев, он утверждает, что все они, в том числе и орочи, когда-то вели оленеводческое хозяйство. Об этом свидетельствуют их предания, сказки. Но интересно, что ни в одной удэгейской сказке нет и намека на то, что удэ имели раньше оленей. Наоборот, их легкие одежды, расцвеченные ярким орнаментом, в котором преобладает растительный узор, их длинные долбленые лодки, напоминающие по форме индейскую пирогу, наконец их многочисленные сказки, в которых часто речь идет о теплых морских берегах, о больших птицах, об островах, — не говорит ли все это о том, что удэгейцы представляют самобытное южное племя?

…Весь день палило солнце. С утра безоблачное небо к вечеру стало заволакивать тучами. Река потемнела. В долину пополз туман. Белую полоску его катер разрывал, как ленточку финиша, много раз.

В сумерках, когда мы вошли в устье Ходынки, на западе блеснули зарницы. По левому берегу реки тянулось селение Ходы. Кстати, не многие из теперешних жителей села знают историю его названия. Между тем оно интересно. С давних пор удэгейцы приходили сюда ставить заездки — «ха». Проплывая по Хору, охотники, еще издали завидев рыбацкие сооружения, восклицали: «Хаудэ!» (заездок удэгейцев). Так постепенно люди привыкли называть устье неизвестной реки. Со временем слово претерпело изменения. Сначала был вытеснен звук «у», появилось «Хадэ», затем «э» превратилось в «ы». На некоторых картах еще можно встретить старое написание «Хады», но теперь слово обрусело настолько, что нередко его объясняют происхождением от глагола «ходить».

В Ходах живут сейчас лесорубы. Не много потребовалось времени для того, чтобы разгрузить халку. На берегу оказались помощники. Еще издали заслышав шум мотора, люди вышли к реке. Приход почтового глиссера или катера здесь всегда радостное событие. Сбежалась толпа ребятишек. Где-то на краю села оборвалась песня. Пока мы расчищали место для палаток, ставили антенны, разводили костер, участниками нашего новоселья оказались многие местные жители. Радиостанция привлекла немало народу. Хотя начальник экспедиции развернул ее с единственным намерением вызвать Гвасюги, пришлось настраиваться на хабаровскую волну. Все с удовольствием слушали последние новости.

На следующий день пришли баты. Сначала четыре, потом три и еще три. Громко разговаривая, удэгейцы высаживались на берег. Вскоре по всему берегу задымились костры. Поляна превратилась в живописный табор. Около каждой палатки вились дымокуры. Женщины, сидя на корточках перед костром, готовили обед, мужчины обстругивали шесты. Поблизости резвились их дети. Василий Кялундзюга только что вернулся с рыбной ловли и теперь угощал своих земляков ленками.

К вечеру пришел еще один бат. Колосовский удивился: зачем так много? Девяти батов было достаточно, чтобы разместить груз экспедиции, десятый предназначался для Ермаковых. Одиннадцатый, выходит, лишний? Колосовский подошел к батчику. Пожилой удэгеец Маяка, протягивая руку, здоровался со всеми по очереди.

— Я вниз иду жень-шень искать, — заявил он.

Вместе с женой Маяка отправлялся на поиски драгоценного корня по заданию сельпо. В Ходах они решили заночевать.

— Ах, вон что! — сообразил Колосовский. — Ну вот и прекрасно. Где наши художники? — спросил он кого-то из студентов. — Позовите сюда Шишкина и Высоцкого.

План был таков. Вместе с Маякой художники завтра поедут вниз до села Ударного, о котором так много было разговоров в пути. Им представляется возможность поработать неделю. За это время мы рассчитывали сделать все необходимое.

— Это, знаете ли, весьма заманчиво, — проговорил Шишкин после некоторого раздумья, — но как мы оттуда выберемся?

— Боитесь, как бы не остаться в тайге?

— Нет, но мы должны знать, чем располагаем. Кто повезет нас обратно? — возразил Высоцкий.

Колосовский не дал ему договорить:

— В вашем распоряжении будет бат.

— Ну, тогда другое дело, — весело подхватил Высоцкий.

Утром мы расстались.

Десять батов друг за дружкой потянулись вверх по реке. Замелькали белые шесты. Лес огласился звонкими голосами женщин, перекличкой детей, свистом, хохотом удэгейцев, следивших за тем, как собаки бросались вплавь, вслед за лодками, а потом, оставшись где-нибудь на заломе, скулили. В полдень ударил ливень. Все торопились пристать к берегу, укрыться от дождя. Последним причалил бат Ермаковых. Промокшие до нитки, оба они работали шестами, как заправские лодочники. Долголетняя служба в тайге приучила их пользоваться всеми видами транспорта.

— О, Федя! Твоя все равно удэгеец! Хорошо ходи, — восхищался старик Вакули спустя несколько минут, когда Федор Иванович присел с ним рядом на валежине.

— Да ну! — воскликнул Ермаков. — А вот Маруся не верит, — смеясь, кивнул он в сторону жены. — Маруся говорит, что она лучше умеет. Как тебе думай? — нарочито ломая речь, спросил он старика. — Папиросу хочешь, отец?

— Моя так думай. Его, Маруся, тоже немножко хорошо есть, — ответил старик с достоинством. Он взял папиросу, размял ее и набил табаком трубку.

Федор Иванович Ермаков был высок ростом, худощав. В его одежде городской стиль смешивался с таежным. Всем видам обуви он предпочитал в тайге удэгейские улы, зимой ходил в унтах. Он мог надеть ватную телогрейку и фетровую шляпу. Очки придавали ему солидность, на которую трудно рассчитывать в двадцать пять лет.

Удэгейцы любили Ермакова за веселый нрав и в общении с ним находили удовольствие. Он же, зная их отзывчивость на шутку, не упускал случая посмеяться.

— Га! — крикнул вдруг Ермаков. — Поехали! Га! — еще раз повторил он удэгейское восклицание, означающее: «Идем! Поехали!» — и стал собирать шесты.

Через несколько часов мы достигли удэгейской заимки. До Гвасюгов было недалеко. Отсюда можно было итти через тайгу. Почти все члены экспедиции сошли на берег и, доверяясь лесной тропе, гуськом зашагали в стойбище. Лес еще не успел отряхнуться после дождя. Стоило пробежаться ветру по глухо сомкнутым вершинам, как сверху начинали падать частые капли. На тропе держалась вода. Трудно было итти, не задевая мокрых кустов. На весь лес хором пилили сойки, предвещая непогоду. Казалось, тропе не будет конца. И вдруг слева появилась изгородь, потом избушка, другая.

Мы очутились на левом берегу реки Гвасюгинки. Гвасюги по-удэгейски значит — протоки. Здесь было до десятка домов с традиционными удэгейскими амбарчиками на сваях. Кстати сказать, сваи эти теперь удэгейцы уже вкапывают в землю, забыв о старом обычае строить амбарчики (цзали) на живых деревьях, которые надо было сначала отыскать в таком сочетании, чтобы они составили две пары, затем срубить на высоте двух метров от комля и тогда уже возводить это любопытное сооружение, напоминающее сказочную избушку на курьих ножках.

На правом берегу — основная часть села. Чувство недоумения возникает всякий раз при виде такого расположения. Кроме того, что люди расселились по обеим сторонам протоки, они еще построили дома на острове, между протокой и горной речкой Були, через которую перекинут горбатый деревянный мост. Через Гвасюгинку нет никаких переходов, так что люди иногда по нескольку раз в день переправляются туда и обратно на батах или оморочках. Впрочем, это мало стесняет их. Даже дети свободно чувствуют себя на воде, ловко орудуя шестами.

Едва мы показались на берегу и еще не успели подать знак, чтобы нам помогли переправиться, как из-за островка уже показались две оморочки. Загорелые удэгейские мальчики охотно предлагают свои услуги в качестве перевозчиков. Пока мы переправлялись в шатких челнах, с опаской поглядывая на быструю воду, около магазина по ту сторону реки стал собираться народ. Здесь я увидела своих старых знакомых. Раскуривая трубки, охотники беседовали. В их негромкой и певучей речи то и дело слышалось: «луса» (русский), «экспедиция».

— Багдыфи! Багдыфи! — повторяли они свои приветствия, пожимая нам руки.

Шумно стало на берегу. Вот идет Амула, превосходная охотница, во время войны не раз ходившая по рекам добывать соболей. Она в черном шелковом платье. На груди выделяется медаль «За доблестный труд». Опираясь на палочку, шагает вслед за ней секретарь комсомольской организации, здешний избач Хохоли. Всегда спокойное, слегка бледное лицо его выражает почти детскую радость.

— Здравствуйте! — по-русски говорит он здороваясь. — Ждем вас давно. Джанси Батович сегодня вспоминал, беспокоился.

По мосту шагает молодой удэгеец Зинцай. Он в национальном костюме. Бархатная тэга[5], расшитая орнаментом на подоле, на рукавах и круглом воротнике, легкие лосевые туфли, опушенные мехом выдры, и нарядные чулки, на четверть не доходящие до колен, — весь этот подчеркнуто праздничный вид выделяет его среди окружающих. Зинцай недавно демобилизовался из армии.

— Электрическую станцию надо построить в Гвасюгах. Верно? — заговорил Зинцай в ответ на замечание Колосовского, что селение не узнать, так изменилось оно за восемь лет. Когда Колосовский впервые пришел на Хор, в Гвасюгах было несколько изб, школа и магазин. Теперь здесь восемьдесят домов.

— Мост надо вам построить хороший, — заметил Фауст Владимирович. — Разве это мост? Надо сделать перила, все как следует. Смотрите, какая высота!

Внизу, под мостом, проплывали наши баты с грузом. Все экспедиционное имущество пришлось поместить в сельповском амбаре. Удэгейцы помогали носить мешки.

Над рекой опускался туман. Тут и там возле изб дымились костры. Мы прошли через все село. Потом тропа повела по берегу Були, мимо пней, сквозь густые заросли цветущей сорбарии, орешника, бузины, уже свешивающей красные гроздья. У самой тропы невысокие папоротники, лабазник образуют пышный зеленый ковер. Где-то совсем близко на весь лес кукует кукушка. И вдруг ее тоскующий, нежный зов обрывает чья-то песня:

Вдоль деревни от избы до избы

Зашагали торопливые столбы…

Это поет пастух, собирающий стадо, и песня его в тишине лесов, где вместо троп уже возникают дороги, звучит с трогательной веселостью.

Вот и дом, предназначенный для нас. Это большое стандартное здание, с узким коридором, по обеим сторонам которого располагаются комнаты. Самым удобным местом для нашей экспедиции оказалась здесь широкая, просторная передняя, где впоследствии все мы собирались не только для обеда, но и на лекции, беседы. Свои палатки мы установили во дворе. По огороду, гоняясь за бабочками, бегали дети, загорелые, без рубашек, крича по-удэгейски:

— Ая! Ая![6]

— Вот, понимаете, научились и лопочут, — говорил наш хозяин Иван Михайлович, глядя на своих сыновей. — Ребята! Посмотрите, нет ли там колышков? Несите сюда!

Белобрысый мальчуган, прискакавший верхом на палочке, крикнул: «Анчи!» (что означает «нет») — и снова скрылся в кустах.

Вечером, закрывшись в комнате, Колосовский связался с Бичевой.

— Венера! Венера! Венера! — слышался его голос. — Я — Тайга! Я — Тайга! Я — Тайга!

Всю ночь о двускатные крыши наших палаток барабанил дождь. Утром, едва блеснули первые лучи, все ожило: на цветах засуетились шмели, взмахнули зелеными крыльями махаоны, и листва на деревьях стала глянцевитой.

Мы с Лидией Николаевной пошли умываться на речку Були. Речка была совсем рядом, через тропу, за кустами.

Возвращаясь назад, мы встретили на дороге избача Хохоли. Я спросила, не вернулся ли с колхозных полей Джанси Батович.

— Завтра должен быть. Заседание сельисполкома проводить будет. Вы когда придете ко мне в избу-читальню?

Бледное скуластое лицо Хохоли осветилось улыбкой. Этот юноша с палочкой в руке был бесконечно добрый и необычайно доверчивый человек.

Однажды зимой, отправясь в город и по дороге заночевав в заезжем доме, он оставил на дворе свою котомку, а наутро, поставленный перед печальным фактом ее исчезновения, удивлялся: почему так получилось? Хохоли хорошо рисовал. Во многих избах удэгейцев можно было увидеть на стенах его красочные рисунки. Он жил вместе с отцом в своем доме. Когда младший брат его Яков пришел из армии и женился, Хохоли уступил ему дом. В Гвасюгах удивлялись, видя, как Хохоли переходил с одной квартиры на другую. Но сам он только посмеивался:

— Все равно я скоро учиться поеду. Пусть живут.

От Хохоли я впервые узнала о Джанси Кимонко. Еще в годы войны, когда Джанси служил на границе, Хохоли читал мне в Гвасюгах его стихи.

— Джанси Батович сейчас много пишет, — сказал Хохоли, доставая из кармана портсигар. — Значит, вы придете? Посмотрите, как стенную газету выпускаем. У вас в экспедиции есть комсомольцы?

— А вот он, Дима Любушкин, комсомолец. Познакомьтесь.

Они протянули друг другу руки. Дима спросил:

— Где же у вас изба-читальня?

— В клубе. Вот там, видите, дом напротив школы? — Хохоли взмахнул палочкой. — Идем, посмотришь. Потом в школу сходим.

Вечером, когда все члены экспедиции сидели за столом, Колосовский пристально посмотрел на Диму.

— Вы, молодой человек, сегодня, кажется, основательно полоскались в реке. А ведь вода там холодная. Вы заметили?

— Фауст Владимирович! — воскликнул Дима, зардевшись. — Ничего не случится, уверяю вас. Я здоров как вол, честное слово!

— Думаю, что к этой теме больше возвращаться не будем, — заключил Колосовский, мягко стукнув ладонью о край стола.

После ужина Дима с торжествующим видом объявил, что помог оформить стенную газету, настроил все балалайки, гитару, домру в клубе и договорился с Хохоли разыскать в архивах интересные документы, связанные с историей школы в Гвасюгах.

— Хохоли показывал мне фотографию Анатолия Масликова, — заговорил Дима. — Вы когда-нибудь видели Масликова? Да? По-моему, это очень интересный человек был. Вы обещали рассказать о нем. Расскажите.

— Да, да… — поддержала Лидия Николаевна. Она уже успела сегодня заложить в гербарную папку новые растения и теперь заканчивала их описание. — Хочется послушать, как здесь открыли школу.

История была длинная. Пришлось рассказывать ее до глубокой ночи. Я слышала ее из уст самого Масликова несколько лет назад.

Анатолий Масликов воспитывался в детском доме. Когда он окончил среднюю школу и ходил по улицам Переяславки, еще не зная, как сложится жизнь, его пригласили в райком комсомола. В юности открывается много дорог. Выбирать трудно. Поэтому он даже почувствовал облегчение, встретив открытый, умный взгляд секретаря райкома.

— Я готов ехать туда, куда вы находите нужным меня послать, — ответил Масликов на вопрос о том, что он намерен делать.

— Хорошо. — Секретарь испытующе посмотрел на низкорослого, коренастого юношу в клетчатой рубашке. — Мы решили послать тебя учителем в удэгейское стойбище. Что ты скажешь?

— Я согласен!

Секретарь пожал ему руку.

— Только учти, дорогой товарищ: работать и жить тебе придется в необычных условиях. Тайга, притом глухая тайга. Подбирай себе воспитателя в интернат, бери с собой все, что необходимо, и отправляйся.

Из райкома комсомола Масликов вышел взволнованный. Первое, что, ему казалось, сейчас же надо было сделать, — это пойти к своему старому учителю Вадиму Григорьевичу поделиться с ним новостью и, может быть, попросить совета. Учитель встретил его ласково. Это был один из тех педагогов, которым ученики отдают свои безраздельные симпатии. Весь вечер они говорили на педагогические темы. Расставаясь, обнялись. Учитель сказал:

— Помни, что этим людям ты несешь не только знания, но и душу. Желаю тебе счастливого пути!

В тот же вечер Масликов встретил своего товарища Георгия Кузьмина и уговорил его поехать в стойбище. Через несколько дней друзья уже плыли по реке в удэгейской лодке. Бат был тяжело нагружен. Поднимались на шестах медленно. Только на девятые сутки достигли стойбища.

Подплывая к нему, они еще издали услышали странный шум, как будто кто-то неистово ударял железом о дно кастрюли и в то же время бил в барабан.

— Что это? — разом спросили друзья своих проводников.

— Сама (шаман), — отвечали удэгейцы.

Оказывается, шаман совершал очередное камланье перед началом рыбной ловли. Чем-то первобытным, сказочным повеяло от потемневшей после заката реки.

Когда бат причалил к берегу, уже стемнело. Где-то вдалеке лаяли собаки. Кто-то кричал за рекой на непонятном языке, и в ответ откликалось лишь эхо. Пришли два охотника. Постояли и, не сказав ни слова, скрылись так же незаметно, как и пришли.

Гостей никто не встретил. Разгрузив бат, проводники отправились, как видно, в свою юрту, а Масликов и Кузьмин, оглядевшись кругом, пошли в школу.

Это был совершенно пустой дом. Необжитостью, затхлым воздухом веяло от стен. Со свечой в руках друзья обошли просторные классы. В одном из них расположились на ночлег и долго обсуждали свое положение: с чего начать?

Утром к ним явился председатель совета Ватану Кялундзюга. Он сообщил, что все охотники с семьями ушли далеко по рекам и, чтобы собрать детей в школу, надо прежде разыскать кочевья.

— Здесь уже был учитель, — сказал, усмехаясь, председатель совета. — Может быть, в столе найдете списки учеников…

Действительно, в одном столе Масликов обнаружил кое-какие «документы». Наиболее выразительным из них была азбука наказаний. На листе бумаги, расчерченной вдоль и поперек, стоял столбик фамилий. Против каждой фамилии были написаны условные обозначения. Плюс означал таскать дрова, треугольник — воду, кружочек — подметать пол, минус — удар линейкой по голове. Какой-то проходимец, назвавший себя учителем, подвизался здесь несколько месяцев, обирая темных людей.

— Трудно будет собрать учеников, — сказал Кузьмин.

Через несколько дней учителя отправились в тайгу. Они уходили в разные стороны, договорившись встретиться здесь не позднее чем через два месяца.

В юртах, пропахших дымом, русских встречали радушно. Но как только они начинали говорить о школе, удэгейцы опускали глаза.

— Наука не помогает лучше охотиться, — сказал Масликову один старый охотник.

— Но зато помогает лучше жить, — ответил учитель.

— Все равно дети наши не привыкли грамоту знать. Голова болеть будет. Больно бить палкой по голове. Пускай лучше охотятся, — уверяли его родители.

— А вот давайте условимся так, — заговорил Масликов после некоторого раздумья: — если вашим детям будет плохо у нас в школе, вы заберете их домой. Согласны?

Так и было решено. Позднее Масликов рассказывал, что когда он входил в удэгейские юрты, он с трудом просиживал там. В некоторых юртах были железные печи, но большинство сохраняло совершенно дикий, первобытный вид. Посреди балагана горел костер, дым от него выходил через отверстие, сделанное в потолке. На полу возле огня были разбросаны кабаньи шкуры. Люди спали головой к огню. Иногда здесь помещались две-три семьи. Каждая семья имела свой угол.

У мальчика лет пяти на поясе болтался нож.

— Зачем это? Ведь он может порезаться, — сказал учитель, подавая ребенку конфетку.

— Ничего, — отвечали весело удэгейцы, — пускай привыкает.

Вдруг мальчик заплакал, подбежал к матери. Та прижала его к себе, покормила грудью и снова отпустила на пол. Но он никак не унимался, и когда мать уже в другой раз отогнала его от себя, погрозив пальцем, он обиделся, всхлипывая, стал разжигать свою трубку, набитую табаком. Конфетка уже валялась около порога.

Так с детства они привыкали к курению. И неудивительно было, что все мальчики, приехавшие в школу, привезли с собой трубки и табак.

В интернате все было готово к приему детей. Появились кровати, застланные одинаковыми одеялами, тумбочки, посуда. Больших трудов стоило завезти сюда и школьную мебель и продукты питания.

Удэгейские дети, привыкшие к юколе, к лепешкам без соли, испеченным на огне, к свежей рыбе, долго не ели ничего соленого. Они и от сладкого отказывались. После занятий мальчики обыкновенно брали свое оружие и уходили на охоту. Убитый зверек или птица поджаривались на костре. Иногда дети ловили рыбу и тут же на берегу съедали ее в сыром виде.

Они с трудом приучились спать на койках. Часто бывало так, что с вечера учителя укладывали их в кровати, а наутро видели всех спящими на полу. По ночам нередко из интерната через стену доносились крики и плач ребятишек. Тогда Масликов бежал туда с лампой в руках и спрашивал:

— В чем дело, ребята?

— Агдео, агдео![7] — кричали дети.

— Где же он?

— Чорт вселился в Заксули. Надо выгнать его.

Оказывается, мальчик Заксули ночью вышел на улицу и вдруг на небе ему почудился чорт в образе огненного человека с хвостом. Он с криком вбежал в комнату, забился в темный угол, плачет.

— Покажите мне чорта, я его убью! — воскликнул учитель.

— О, его убить просто нельзя! — ответили дети. — Надо в пуле просверлить ямочку. Когда выстрелишь, пуля попадет в чорта, а чорт — в ямочку.

Пришлось следовать их совету. После того как в воздухе прогремело три выстрела, дети успокоились.

Чорта гоняли таким образом довольно часто. Не так просто было избавить детей от суеверия: беседы с ними по этому поводу пока еще мало помогали.

Как-то вернулся с охоты старый Айола и заехал в школу повидать своего сына Гришу. Зашел в интернат, поглядел, чем питаются и как выглядят дети. Увидев, что сын его спит на кровати под белой простыней, старик опустился на пол и заплакал.

— Что с тобой, отец? — спросил его Кузьмин.

— Бата[8] умрет. Он не может так жить. Он привык спать на шкурах. Отдайте мне его.

Но тут подошел Масликов с Гришиной тетрадкой, исписанной крупными каракулями. Он присел рядом с Айолой, развернул перед ним тетрадку.

— Смотри, как хорошо пишет твой сын. Зачем ты хочешь его увезти? Погоди немного.

— Адин али[9], — повторил Кузьмин, уже начавший усваивать удэгейский язык.

Тетрадка сына произвела на старика сильнейшее впечатление. Он забыл о своих слезах.

— Ая, ая! — закивал он головой, выражая согласие, и уехал успокоенный.

Через несколько дней явился в интернат охотник Дзолодо. Он сам привез своего сына Васю. Ему очень хотелось, чтобы мальчик тоже учился. Вася, однако, упирался, никак не желал оставаться. Он уже начинал привыкать к самостоятельной охоте, И вдруг — школа. Мальчик кричал истошным голосом, вырывался из рук учителя и даже укусил его за руку.

— Пусть учится, — решительно заявил Дзолодо и уехал.

Шли дни. Постепенно родители стали перебираться из тайги поближе к школе, к детям. В стойбище уже было построено несколько изб. Все больше детей приходило учиться. Но занятия проводить было пока трудно. Чтобы заинтересовать ребятишек, учитель прибегал к самым неожиданным методам. Он входил в класс. Ученики недружно приветствовали его. Попрежнему одни из них сидели на подоконниках, раскуривая трубки, другие бегали по двору со стрелами. Чтобы привлечь внимание детей, учитель брал балалайку, садился посредине класса на табуретку и начинал играть. Тогда с улицы прибегали все, кто там еще оставался, молча рассаживались по местам и внимательно слушали музыку. Иногда перед уроком учились петь или танцевать. Но вот, наконец, учитель откладывал в сторону балалайку, брал в руки мел и писал на доске какое-нибудь новое слово. Так начинался урок.

Во время занятий Масликов замечал, что под окном часто появляется одинокая девочка. Иногда она взбиралась на завалинку и жадно заглядывала в окно.

— Почему она не идет заниматься? — спросил учитель.

Ученики переглянулись:

— Ей нельзя. Она уже невеста.

Звали девочку Анягой. На вид ей было лет двенадцать. Она казалась жалкой. Синий халат с застежками на боку, расшитый узором, свисал с ее худеньких плеч. Она действительно была невестой молодого охотника Алексея и, по старинному закону, жила в семье будущего мужа, обязанная во всем подчиняться воле хозяина.

Как только учитель вышел на крыльцо и окликнул ее, девочка спрыгнула с завалинки, закрыла лицо руками и убежала.

Вечером Масликов и Кузьмин решили пойти побеседовать с Алексеем. Они взяли с собой переводчика, через которого и объяснили свою просьбу освободить Анягу от замужества.

— Ну какая она тебе жена? — говорил Кузьмин, стараясь доступными доводами убедить охотника. — Зверя она из тайги не притащит, даже разуть тебя не сумеет. Возьми себе в жены взрослую девушку. И потом ты знаешь, что советская власть запрещает такой брак?

— Не могу, — возражал Алексей, — надо отца спрашивать.

Отец Алексея согласился отдать девочку, но заявил, что кормить ее не станет. Кроме того, старик потребовал, чтобы школа уплатила ему за нее — за то, что он два года держал у себя Анягу. Учителя переглянулись.

— Подавай в суд, — сказал Масликов. — Суд разберет.

До суда, однако, не дошло. Анягу поместили в интернат. На следующий день она пришла в класс, робко присела на крайнюю парту, все время пугливо оглядываясь по сторонам. Но вскоре она освоилась, стала усердно учиться. А вслед за ней явился и сам Алексей с просьбой принять его в школу.

Перелом совершился. Чорта больше уже не гоняли. Сами родители теперь посылали детей учиться, хотя, уступая совету старых охотников, над дверью школы еще подвешивали камень, который преграждал туда чорту дорогу.

— Магани, — говорили удэгейцы о Масликове.

«Магани» — это значит ловкий, умелый. Смысл этого слова знаком удэгейцу с самого детства. Восьмилетний мальчик берет лук и пускает стрелу, наметив заранее цель. Когда ему исполняется десять лет, отец идет с ним в лес, ставит на пенек спичечный коробок и дает сыну выстрелить из своего ружья, проверяя меткость. Зимой мальчик ходит на лыжах, ставит капканы на колонка, летом плавает на батах, приглядывается, как ловко орудуют шестами взрослые охотники. Двенадцати лет он идет на охоту, и в тайге между выстрелами опытного охотника гремит его первый выстрел.

Сама природа приучила их с детства вырабатывать в себе меткий глаз, ловкость. Без этого ни пищи, ни жизни быть не могло. Вот почему удэгейцы испугались школы. Но оказалось, что учителя и сами не прочь были поохотиться. Они так же быстро ходили на лыжах, плавали на оморочках и совсем не боялись воды.

Как это ни странно, удэгейцы, всю жизнь кочевавшие по рекам, постоянно связанные с водой, не умели плавать.

Однажды в жаркий день, во время экскурсии, Масликов решил искупаться. Как только он прыгнул в воду, на берегу поднялся крик. Ребятишки бегали друг за другом, размахивали руками, плакали.

К воде удэгейцы вообще относились с боязнью. Поэтому умывальник с трудом прокладывал себе дорогу в избы охотников. А когда в стойбище впервые истопили баню, это вызвало немало смеха, разговоров.

Из всех пережитков прошлого, с которыми пришлось столкнуться русским в стойбище, самое страшное было отношение к женщине. Она была рабыней вдвойне. Мало того, что ей доставалось от купцов и старшинок, но и в семье она постоянно терпела обиды, унижения. Когда охотник возвращался из лесу, он входил в юрту как гость. Жена его разувала, кормила, а потом шла в лес и приносила добычу.

Беременную женщину за несколько дней до наступления родов выгоняли из юрты. Зимой это было или осенью — все равно. В тайге для нее сооружался балаган. Там она оставалась одна, и никто не должен был ее навещать. И уже после родов еще неделю она не могла появиться в юрте, так как считалась «нечистой».

Осенью Масликов, возвращаясь с охоты, заметил неподалеку от стойбища шалаш. У костра сидела женщина, подбрасывая в огонь сухие ветки. Страдальческий вид ее внушил учителю чувство жалости. Это была роженица, жена одного охотника.

Масликов отправился к нему.

— Зачем ты ее оставил в лесу?

— Закон такой.

— Но ведь у тебя так тепло в юрте, а на улице дождь. Возьми ее домой.

— Такого закона нет.

Тогда Масликов достал бумагу и сказал:

— Я буду жаловаться на тебя.

— Ладно. Пусть идет, — согласился хозяин.

На другой день женщина пришла в юрту, Масликов видел, как она тихо и робко ступала по земле, неся завернутое в халат дитя. Хозяин скрылся из юрты и целую неделю не приходил домой.

Все чаще и чаще стали приходить удэгейцы в школу за советом к учителю. Это было отрадно, и в то же время требовалась величайшая осторожность, чтобы разрешить тот или иной конфликт. Новое вступало в борьбу со старым.

У охотника Вакули была дочь Патало. Еще ребенком ее купил Кикуса, уплатив за нее соболями и товарами. Девочка жила до поры до времени у отца. Как только ей исполнилось четырнадцать лет, Кикуса стал ее мужем.

Весной мимо Гвасюгов проплывали на батах самаргинские удэгейцы. Ночевать они остановились в юрте Кикусы. Среди них был один молодой удэгеец. Патало заметила его. Она уже давно собиралась уйти от старика, прослышав о советском законе, предоставляющем женщине право свободного выбора. И когда самаргинские удэгейцы возвращались к себе домой, она бежала с ними.

За ней бросились в погоню. Догнали. И вот она, вся в слезах, бежит вечером в школу.

— Не хочу жить с Кикусой. Он бьет меня больно.

В свою очередь, Кикуса тоже явился с жалобой. Он сказал Масликову:

— Пусть Вакули уплатит мне за все, тогда Патало уйдет.

Но платить надо было очень много. Кикуса насчитал столько, что у Вакули не хватило бы никакого состояния с ним рассчитаться.

Как поступить? Учителя долго размышляли над этим. Вековая вражда из-за женщин между родом Кимонко и Кялундзюга могла вызвать кровавую месть. Но Кикусу было жаль. Тем временем Кикуса уже успел обойти всех охотников, вызывая к себе сочувствие. Совет старейшин пригласил Масликова на суд.

Суд был в палатке. Кикуса сидел среди мужчин, Патало — у двери на полене.

— Зачем убежала? — обратились к ней с вопросом.

— Он бьет меня больно. Он старый. Злой.

Потом говорил Кикуса. Считая по пальцам все расходы, которые он понес в связи с женитьбой, он требовал, чтобы Вакули вернул ему все. Наконец поднялся самый главный из старейшин. Говорил медленно, не выпуская изо рта трубки.

— Законно требует Кикуса? Законно, конечно. Сколько одевал, сколько платил, все законно. Вакули не может столько отдать. Патало пусть живет. Если убегает, бить надо.

После того как каждый из старейшин выразил свое мнение, все посмотрели на Масликова:

— Что скажешь, русский учитель?

Патало уже знала, что он скажет. Перед тем как пойти на суд, учитель предупредил женщину, что она должна жить с Кикусой, пока не представится случай уйти от него. А случай этот даст ей советская власть.

— Я считаю, — заговорил Масликов тем ровным и спокойным тоном, за который всегда уважали его удэгейцы, — пусть Патало живет с мужем до тех пор, пока Вакули не наберет столько денег, чтобы расплатиться с Кикусой. Но бить нельзя. Зачем бить? Помните, когда я приезжал к вам в тайгу собирать ребятишек, что вы говорили? «Не надо грамоту. Палкой по голове бить больно…» Вы думали, что я буду бить ваших детей. Но если бы я ударил хотя одного из ваших детей, разве от этого они больше любили бы меня или скорее выучились? Нет, друзья! Вы сами знаете, в драке человек другому человеку бывает зверем, врагом. Но мы же люди. Зачем поднимать руку на своего друга?

Удэгейцы остались довольны. «Учитель все знает», — говорили они расходясь. Они и не предполагали, что спустя немного времени вопрос о Патало решится в сельском Совете. Красный флаг туземного Совета, кочевавшего по притокам Хора, взметнулся над большим новым домом в Гвасюгах. Председателем сельского Совета избрали Джанси Батовича Кимонко. Он только что вернулся из Ленинграда, окончив Центральные курсы советского строительства.

С каждым годом молва о школе летела все дальше по глухим таежным кочевьям. Теперь родителей уже не надо было уговаривать — они сами привозили детей в школу. Иные просили принять совсем маленьких, говоря при этом:

— Пусть они у вас поиграют.

Частенько, когда на уроках химии учитель демонстрировал опыты, под окнами появлялись охотники, иногда просились на урок. Получение обыкновенной поваренной соли или опыт с реактивной лакмусовой бумагой, которая синела в растворе щелочи и краснела в кислотах, приводили их в восторг.

Знания учителя казались им безграничными. Немудрено, что обращаться к нему по всякому поводу вошло у них в обычай. У одной удэгейки родилась девочка. На другой день после того, как женщина вернулась из больницы, она прибежала в школу.

— Анатолий Яковлевич, как назвать девочку?

— Ну как? — задумался учитель. — У вас есть много хороших имен: Даняка, Лади, Агня, Ланчака — смотрите, какие красивые имена.

— Нет, — возразила женщина, — я хочу назвать по-русски.

Позднее учитель узнал, что все удэгейские имена оригинальны. Если в Гвасюгах есть Хабала, то ни на Самарге, ни в Тернейской бухте, ни в бакинских лесах никогда уже не встретишь другого такого имени. Между прочим, страсть ко всему русскому проявлялась у них тем сильнее, чем больше жизнь открывала перед ними новые явления и вещи. У многих удэ русское имя становилось вторым именем, Кяундзю звали Костей, Сидимбу — Сашей, Даняку — Татьяной. Новая жизнь поражала удэгейцев на каждом шагу. Появлялись в магазине товары — и люди сбегались толпой смотреть на них, иногда не зная, где и как применить купленную вещь. Шли к учителю, спрашивали. Учитель объяснял каждую мелочь, вплоть до того, как сварить компот или кисель, как пользоваться часами.

Шли годы. Из школы, как из светлого родника, удэгейский народ черпал культуру, сохраняя, однако, наивное, почти детское отношение ко всякому новшеству. Когда в стойбище организовалась комсомольская ячейка, поступило сразу несколько заявлений. Вслед за тем еще и еще. Секретарем был Кузьмин. Как-то вечером пожилая удэгейка Киди, встретившись с ним на улице, смущенно протянула ему записку. Он развернул ее. Это было заявление, написанное, очевидно, по просьбе женщины кем-то из учеников: «Принимайте меня в комсомольцы. Я тоже хочу носить значок». Учитель еле сдержал улыбку. Он объяснил женщине, что она не подходит по возрасту. Та не обиделась и кивнула головой в знак того, что понимает. И всюду, на всех коллективных стрельбищах, молодежных играх, на собраниях, она неизменно присутствовала, так же как и все пожилые удэгейцы.

Однажды школьники сказали, что приехал с Самарги сильный шаман. Он будет лечить больного старика. За рекой возле одинокой юрты собирался народ.

— Пойдем посмотрим, что там такое, — предложил Масликов своему другу.

Они отправились. За лесом, словно большой костер, догорал закат, как всегда по осени щедрый на краски. В юрту набилось много зрителей. Едкий запах багульника шел от огня. Шаман был одет в короткую юбку из нерпичьей кожи, окаймленную пестрым орнаментом, изображавшим птиц и зверей. Поверх юбки неуклюже торчал халат, подпоясанный широким поясом, увешанным сзади железными трубками, которые во время пляски издавали звон, лязг. На голове у шамана была страшная маска, и от косматой шапки до плеч спускались ленты из стружек. Перед тем как началось камланье, шаману разогрели бубен над костром и какая-то старуха подала ему колотушку.

Шаман сел у огня, подобрав под себя ноги. Больной лежал в углу на шкурах. Шаман начал свои причитания, вслед за ним стали повторять какие-то непонятные слова многие старики и старухи. Но вот шаман поднялся над костром и закружился, отчаянно ударяя в бубен. Все громче и громче становилось его пение. В такт словам он подпрыгнул и закрыл глаза.

— Начинается полет в загробный мир, — шепнул Кузьмин.

Шаман действительно изображал путешествие в царство теней. Преодолевая на своем пути множество препятствий, он должен был отыскать и возвратить больному его душу. В продолжение всего камланья Масликов, наблюдавший за бешеной пляской шамана, не упускал, однако, из виду своих учеников, которые стояли тут же, дрожа от страха. Шаман «опустился на землю», прыгнул в середину костра, разметав ногами тлеющие уголья. Масликов потянул друга за руку. Они вышли. Вслед за ними выбежали дети. Тяжелое, мрачное впечатление надо было чем-то развеять. Масликов молчал.

— Вот был бы сейчас баян, — заговорил Кузьмин, подымаясь на крылечко школы, — честное слово, сейчас бы заиграл так, что лес и горы бы дрогнули…

На следующий день хоронили старика. В могилу сложили все предметы умершего, которыми он пользовался при жизни, кроме ружья, — с ружьем душа не попадет в загробное царство. Гроб был сделан из старого кедра в виде лодки, на случай если душе придется плыть по воде. Под двускатной крышей, прикрывавшей могилу, удэгейцы оставили охотнику нарты, весла, острогу, копье и стрелы.

— А ты знаешь, почему они так хоронят ребятишек? — сказал как-то Масликову Кузьмин, имея в виду недавний случай, когда они остановились в лесу на кладбище, увидев в развилках старой липы сверток, оказавшийся детским трупом. — Мне Джанси Кимонко рассказывал, что, по старым законам, ребенка нельзя хоронить в земле, иначе не будет детей. Ужасно дико!

— Да, но ты понимаешь, как они, однако же, заботятся о потомстве! — ответил Масликов. — Надо сюда непременно фельдшера!

— Джанси уже подал заявку в район.

Весной опять появился тот же шаман. В школе только что закончились занятия. Снова послышался стук бубна за рекой.

— Тащите винтовки, — сказал Масликов комсомольцам, — будем проводить соревнование по стрельбе.

Когда за стойбищем послышались выстрелы, охотники пришли узнать, в чем дело. Оказывается, школьники упражнялись в стрельбе. Это было интересно. Многие охотники тоже просили разрешения дать им выстрелить в мишень. Вскоре пришел сюда и шаман.

— Зачем ты шаманишь? — спросил его Масликов, отводя в сторону. — Все равно старик умер. Работать надо.

Шаман усмехнулся, но ничего не сказал. С тех пор его не видели в стойбище. Впрочем, никто уже о нем и не вспоминал. Настоящую помощь при болезнях удэгейцы привыкли получать в открывшейся больнице. Правда, когда приехал фельдшер, вначале никто не хотел итти к нему. Но вот у одного мальчика появился кашель. Учитель повел его в больницу. Фельдшер выписал порошки, и через несколько дней кашля не стало. В другой раз у девочки разболелся живот. Через три дня она уже была на ногах, после того как вмешалась медицина. Охотники начинали понимать, что медицина — дело серьезное, стоящее. Теперь они шли уже к фельдшеру со всякой мелочью, пустяком, так что в больнице иной раз становилось тесно.

Шаманское камланье многих привлекало и как зрелище, развлечение. Однако новая жизнь оказывалась и в этом отношении куда интереснее. В клубе стали ставить спектакли. Иногда кто-нибудь из участников появлялся на сцене в костюме шамана. Это вызывало искренний смех зрителей. По вечерам в клубе затевались танцы, с тех пор как приехала новая учительница, сестра Кузьмина, Анна Ивановна. Сначала учились танцевать только девушки, а затем и все — от мала до велика. Кузьмин брал привезенный из города баян и шел в клуб, развернув мехи. На звуки баяна сбегалось все стойбище, приходили старики охотники. Иногда кто-нибудь из них входил в круг танцующих и, не обращая внимания на то, что Анна Ивановна танцевала с другими, брал ее за руку, говоря:

— Хватит с ним. Меня учи!

Но прошло некоторое время, и однажды в стойбище снова появился старый знакомый. Проплывая мимо, шаман не зря останавливался здесь. Он вел враждебную агитацию, распуская провокационные слухи, на этот раз по поводу того, что удэгейцев впервые в истории начали призывать в Советскую Армию.

Вечером к Масликову один за другим стали приходить охотники. Они спрашивали:

— Анатолий Яковлевич, скажи, пожалуйста, почему раньше удэгейцев не брали в армию, а теперь берут?

— Что такое, почему повестка пришла? Разве мой сын плохой охотник? На войне, говорят, удэгейцев будут убивать.

Масликов нахмурился. В тот же день созвали собрание.

— Сегодня ко мне приходили люди и спрашивали: зачем удэгейцев берут в Советскую Армию? — говорил учитель. — Я вам отвечу: я знаю, кто посеял смуту среди вас. Шаман. Что же он предлагает вам? Давайте разберемся. Мы с вами за эти годы по-новому жить научились. Шаман помогал? Нет. Удэгейцы теперь живут в избах, работают, учатся, одеваются красиво, кушают хорошо. Шаман помогал? Нет. Кто дал нам все это? Советская власть, Коммунистическая партия. Мы живем все дружно, как одна семья. Если бы сейчас враг напал на стойбище, разве мы не стали бы защищать свое счастье? Мы бы все взяли оружие и не пустили злодея! Так вот, наша страна — это тоже одна большая семья. Советская Армия защищает свою страну, где живет много народов. Советский воин — это сильный, ловкий, культурный боец. Раньше удэгейцы были темные, неграмотные, их не брали в армию. Сейчас удэгейцы окончили семилетку. Возьмите хотя бы Сидимбу. Разве он будет плохим бойцом? Он может быть командиром. Он прекрасный охотник, знает тайгу, умеет ходить на лыжах. Вот зачем позвали удэгейцев в Советскую Армию. Мы все должны гордиться этим. Это наша большая победа, товарищи!

Тревожной была весть о том, что немецкие фашисты напали на Советский Союз.

— Уали![10]

— Фашист напал!

Гонцы пошли в лес за охотниками, поплыли на оморочках по протокам, по рекам, в тайгу, на огороды, где работали колхозники.

Вечером на улице возле дома правления колхоза собрались все жители стойбища. Масликов рассказывал о том, какие зверства творят фашисты на советской земле. Перед слушателями встали образы замученных стариков, детей и женщин, заживо погребенных в земле.

Старый мудрец Гольду, приехавший из тайги с ружьем, взял слово:

— Вот я вижу, вы, молодые удэге, стоите тут все здоровые, сильные. Вы теперь умеете не только охотиться, вы узнали науку, светлую жизнь узнали, музыку и песни. Вы теперь носите белые рубашки с галстуками, женщины в шелковых платьях ходят. Кто дал это? Советская власть дала! А вдруг придет фашист, отнимет все это и скажет: «Идите опять в тайгу, живите в юртах». Что мы скажем? «Не надо старой жизни!» — скажем. Так берите оружие, удэгейцы, идите стрелять фашиста! Удэгейцы умеют стрелять зверя!

А после собрания к Масликову один за другим подходили молодые и старики с одним и тем же вопросом:

— Как пойти на фронт?

Учитель объяснял, что пойдет тот, кого позовет Родина. А пока надо всем хорошо работать и этим помогать нашей армии.

Наступил день, когда из стойбища отправилась группа призывников, в том числе и Джанси Кимонко. Потом получил повестку учитель. Удэгейцы, привыкшие к своему русскому другу, заволновались. Они написали даже коллективное прошение оставить Масликова. Узнав об этом, учитель спокойно заметил:

— Этого делать не надо, товарищи. Родина позвала меня, и я должен итти.

Тот день, казалось, измерил всю глубину любви к нему обитателей стойбища. Учитель заходил прощаться почти в каждую избу, и трогательным было расставание. В каждой семье его усаживали за стол и угощали. Школьники толпой следовали за ним всюду. Провожать учителя отправились десятки людей. Рядом с ним шла его жена, удэгейка Лидия. Учитель нес на руках маленькую дочку. Старшая шагала впереди. Когда учитель оглядывался, он видел, как в воздухе мелькали белые платки. Наконец скрылось из виду селение, вот уже показалась заимка, где столько раз учителю приходилось бывать в эти годы. Тут с удэгейцами он учился бить острогой рыбу. Здесь неподалеку он показывал им, как обрабатывать землю. Здесь он плакал от радости, когда встретил почтальона, плывшего по реке с газетами в руках, и узнал, что Советское правительство наградило его, учителя из далекого стойбища, орденом Ленина.

Стойбище осталось в его памяти на всю жизнь. В дни войны к удэгейцам часто приходили письма от Масликова. Жена учителя читала их вслух. Удэгейцы слушали, говорили:

— Вот видите, Анатолий Яковлевич пишет: женщинам тоже надо итти охотиться. Значит, так надо…

Письма в Гвасюги приходили отовсюду. Писали питомцы школы — фронтовики. Суровые и жизнерадостные, глубокие и непосредственные, эти письма были трогательны и по тому, как в их безыскусной орфографии русские слова порой смешивались с удэгейскими, по тому, как ярко выражалось в них чистое, сыновнее чувство любви к своей Советской Родине.

Врожденные охотники и следопыты, удэгейцы проявили себя в боях великолепными разведчиками, стрелками. Вместе со всей Советской Армией они входили в логово фашистского зверя и добивали его там. Многие из них во время войны с Японией были на маньчжурской земле. Сам учитель тоже стал воином.

Я встретилась с Масликовым в поезде. Он сидел в шинели с капитанскими погонами, вспоминал обо всем подробно и радовался, что десять лет, прожитых с удэгейцами, не прошли бесцельно.

— Если будете в Гвасюгах, — говорил на прощание Масликов, — передайте привет всем. Вы знаете, недавно Василий Кялундзюга прислал мне письмо. Он ведь в Берлине побывал! Это тот самый Вася — сын Дзолодо, который в детстве боялся школы.

Я вспомнила об учителе Масликове, когда впервые увидела Василия. Он пришел к нам в редакцию вместе с Хохоли.

— Разрешите войти? Здравствуйте!

Он снял шинель, пригладил расческой непослушные, торчащие щеткой черные волосы и заговорил бойко, отрывисто. Вспоминал свое детство, смеялся над тем, как в шесть лет родители уже подыскали ему невесту, как в школе весь первый год он почти не учился, а забавлялся охотой, тайком от учителей бегал рыбачить. Разве он думал тогда, что ему придется побывать и в Румынии, и в Польше, и в Германии!

— Много раз приходилось в разведку ходить, — рассказывал он. — Один раз на снегу пролежал всю ночь. Ну, все ж таки взял «языка». Цопнул его — и порядок. Правда, меня командир на время потерял, думал, что я замерз. Когда прихожу, он удивился. Я смеюсь. Говорю ему: «Я же охотник, таежный житель!» Вот такое дело было. Спрашиваете, как за границей? Ну что Берлин? Город большой, а дома все в одну серую краску, темные. Чужой город. И вообще за границей совсем не то. Каждый оттуда рвется домой. Правильно сказал Маяковский, что можно было бы жить в Париже, если бы не было такой земли — Москва. Не помню точно, так, нет?

Он ходил по комнате и все приглаживал рукой волосы.

— А вот теперь и у меня тоже есть немножко русской крови. Да, да! Чего вы смеетесь? Когда я ранен был, одна русская девушка мне кровь свою отдавала. Значит, Василий Кялундзюга и сам немножко русский стал!

Слушая тогда Василия, я не знала, что он окажется участником нашей экспедиции.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Жители Хорской долины. — Джанси Кимонко. — Заседание сельисполкома. — Радиограмма.

Рано утром пришел Василий Кялундзюга. Он помнил о нашем уговоре содействовать ему в случае, если правление колхоза откажется отпустить его с экспедицией.

— Помогайте мне! Хочу итти с вами. — Молодой удэгеец настаивал, чтобы решить этот вопрос как можно скорее.

— Идемте в правление, — предложил он, узнав о том, что мы собираемся в стойбище.

Впрочем, слово «стойбище» в применении к новой, оседлой жизни удэгейцев звучит теперь старомодно. С ним ведь связаны временные становья кочевников, дымные балаганы и юрты — убожество полудикого обитания «лесного человека», то-есть все то, что стало историей. Гвасюги — село. Это единственное удэгейское селение в долине Хора. Ни вверх по реке, ни в низовьях больше нет удэгейцев. Бывшие кочевники, когда-то находившие убежище по берегам Хора и его многочисленных притоков, обосновались в одном месте. С тех пор как здесь организовался колхоз «Ударный охотник», прошло только полтора десятилетия. Но за это время удэгейцы шагнули в социалистический строй, оставив позади кочевой образ жизни, с первобытными нравами и обычаями.

— Да здесь, оказывается, почти у всех есть огороды! — удивилась Лидия Николаевна, когда мы проходили с ней по селу.

Всю жизнь удэгейцы кочевали по горным рекам, и тайга была их колыбелью. Зимой они промышляли зверя, летом добывали панты изюбря, ловили рыбу. По берегам рек хорского бассейна вековали их деды и прадеды. Едва весеннее солнце растопит снега, вскроются реки, удэгейцы начинают переходить с места на место. Убьет сохатого охотник и не тащит мясо убитого зверя домой, а забирает всю семью и вместе с берестяным балаганом или палаткой, со всем домашним хозяйством идет туда, где спрятана добыча. Новая удача охотника ведет на новое место. И так всю жизнь.

Надо только представить себе это переселение! По быстрой реке плывет длинная лодка-бат, напоминающая колоду, из какой у нас в деревнях поят лошадей. Бат непременно делался из живого дерева, обычно из тополя. Беда, если кто-нибудь воспользуется для этой цели погибшим деревом, — нельзя, постигнет несчастье. В этой долбленой лодке весь убогий скарб кочевника: копье, стрелы, нарты, ловушка. Две-три собаки сидят присмирев. Тут все: медвежьи и кабаньи шкуры, корзинки с юколой, пучки травы «хайкты» на случай, если кому-нибудь понадобится сменить подстилку в улах, коробочки из бересты, где сложены побрякушки, серебряные украшения, доставшиеся в наследство от родителей, морские ракушки, привезенные с моря.

Баты шли у самого берега, под живыми навесами из кустарников. При этом сохранялась полнейшая тишина. Даже дети не могли кричать и, если хотели пить, молча черпали берестяной чашкой воду прямо из реки. Удэгеец боялся прогневать бога Онку, охраняющего леса и горы, боялся злых духов, но более всего — человека. От людей тогда шли к нему напасти — от купцов, обманывавших на каждом шагу, от хунхузов, грабивших на глухих тропах.

В поисках лучшей охоты удэгейцы уходили все дальше и дальше вглубь лесов, по таежным рекам. Их и теперь можно встретить в верховьях реки Бикина, на Анюе, в низовьях Хунгари, на Имане, частично в Тернейской бухте и в заливе Ольга. Но селения их там весьма малочисленны. Гвасюги — самое большое удэгейское село.

В жизни маленького народа совершились сказочные перемены. Никогда не знавшие сельского хозяйства удэгейцы научились обрабатывать землю. Теперь в лесной глуши поселился украинский подсолнух, растут помидоры, кавказская фасоль, муромские огурцы. Удэгейцы знают, как обращаться с домашними животными. А ведь еще не так давно доярка в их представлении была смелой женщиной, потому что не боялась рогатого зверя. Правда, новое отвоевывает почву в столкновении с пережитками старого быта. Достаточно заглянуть хотя бы в этот берестяной балаган, что приютился рядом с избой охотника Дасамбу. Это его балаган. Зачем он ему? Из щелей, из приоткрытой двери просачивается на улицу дым. Я вспомнила, как однажды хотела укрыться в таком шалаше от дождя. Страшный ливень застал меня на колхозных огородах. И вот в поисках убежища я вбежала в берестяной балаган, но и пяти минут не смогла пробыть в нем и, задыхаясь от дыма, выскочила на улицу. Старухи, сидевшие там, хохотали мне вслед. По старой привычке они спасались от мошки дымом, разложив в шалаше костер. Точно так же Лидия Николаевна сейчас отпрянула назад, едва мы очутились с ней в дымном убежище Дасамбу. Хозяин сидел перед костром на берестяной подстилке и выстругивал черенок кривого охотничьего ножа — афили.

— Да как у вас хватает терпения? — воскликнула Мисюра, когда мы попросили хозяина выйти на улицу.

Старик провел нас в избу. Здесь было прохладно и чисто. По белым занавескам на окнах, по фронтовым фотографиям, развешанным на стенах, по тому, как выглядел передний угол избы, где стояла железная кровать, заправленная по-солдатски, не трудно было догадаться, это этот новый порядок в доме наводился не без участия сына.

— Где же Алексей?

Говоря о сыне, Дасамбу оживился. Он стал рассказывать, что Алексей пришел с фронта «немножко раненный», но что теперь поправился и даже может охотиться, а сегодня ушел «в колхозную пашню». В этот день многие колхозники были заняты прополкой общественных посевов, расположенных в семи километрах отсюда. Мы обошли почти все село.

На крыльце с лопатой в руках стоял Вадим Григорьевич Андреев в сером фартуке. Это был заведующий школой, старый учитель, с которым я познакомилась еще во время войны. Дело было зимой. Я возвращалась из Гвасюгов. Хор уже давно сковало льдами. Но кое-где в разливах темнела вода. Навстречу мне по узкой тропе двигались две подводы. Лошади с трудом тащили нагруженные сани. В санях, укутанные до бровей, сидели ребятишки. Рядом с ними шагали пожилые мужчина и женщина. Я остановилась, чтобы узнать, откуда они, кто такие. Оказалось, что это был новый заведующий школой Андреев и его жена — учительница. Они переселялись в Гвасюги, сменив Анатолия Масликова, ушедшего в армию.

— Когда-то я сам напутствовал Анатолия, — заявил Андреев. — Он ведь был моим учеником. А теперь мне пришлось заменить Масликова. Вот как бывает в жизни…

Вадим Григорьевич работал здесь уже шесть лет. За эти годы двое старших его детей окончили семилетку и уехали учиться в город, а двое меньших подросли и тоже сели за парты, светлоголовые, синеглазые, рядом со своими смуглыми сверстниками. Я спросила, сколько теперь учителей в селе.

— Шесть человек. И все-таки нам не хватает хорошего математика. — Андреев задумался, опершись на лопату. — Сейчас вот ремонт заканчиваем. Сами все делаем. Видите, сколько помощников? — Он кивнул на ребят, подносивших кирпичи. — Я тут печником заделался. Печника-то нет. А кирпич у нас теперь свой. Наверное, видели завод?

Андреев сошел с крыльца и проводил нас до клуба.

— Ha-днях будем пионерский лагерь открывать. Жаль, что вы уедете, — продолжал он на ходу. — А может быть, задержитесь здесь? Вода ведь большая.

Около кирпичного завода женщины попарно таскали на носилках кирпичи и укладывали их под дощатым навесом. Удзали, недавно демобилизованный из армии, засучив по локоть рукава, размешивал глину. От школы с ведрами бежали девушки в забрызганных известью халатах. И ребятишки, впервые за эти дни оставив в покое волейбол, помогали старшим приводить в порядок школьное здание. По дороге в детские ясли нам встретился молодой удэгеец в пограничной фуражке. Он шел к берегу, неся в руках весла. Я узнала Батули, после того как он поздоровался издалека.

— Багдыфи! Принимайте меня в вашу экспедицию, — заговорил он не останавливаясь. — Как думаете, можно?

— Отчего же нельзя? Конечно, можно.

Заведующая детскими яслями Зоя Кимонко, круглолицая симпатичная женщина в белом халате, с материнской нежностью наблюдала, как няня учила ходить смуглолицего, черноволосого ребенка. Старшие дети сидели за столиками в ожидании обеда.

— Видишь, какая у нас армия? — засмеялась Зоя. — Игрушек вот маловато. В городе, наверно, есть хорошие игрушки?

Зоя Кимонко раньше заведовала почтовым отделением. Я познакомилась с ней впервые в Переяславке, в райкоме партии. Это было еще во время войны.

Перед вечером я зашла в сельсовет. Надо было решить вопрос о подборе батчиков для нашей экспедиции. Колосовский сидел уже там. Без помощи председателя сельсовета вообще обойтись в этом случае было трудно. Он здесь не только представитель советской власти, он — душа колхозного села. Кто бы ни приехал в Гвасюги — экспедиция ли, инструктор ли из райкома партии, или работник леспромхоза, — кого бы ни завела лесная тропа в эти глухие края, все обязательно зайдут в дом, где помещается сельский Совет.

Из-за стола навстречу вошедшему поднимется председатель. Это Джанси Батович Кимонко, средних лет человек, одетый по-русски, с очень простым смуглым и симпатичным лицом. Добрый, открытый, понимающий взгляд из-под монгольской складки век, кроткая улыбка и всегда к месту сказанная шутка или серьезное замечание как-то сразу располагают к беседе.

Много раз мне приходилось наблюдать, как он принимает посетителей. Будь то старая колхозница или учитель, молодой охотник или няня из детского сада — с каждым из них Джанси Кимонко одинаково учтив, разрешая по-деловому любой вопрос. Иногда посетитель запаздывает с какой-нибудь просьбой или с делом, которому Джанси уже заранее дал ход. Вот и сейчас Фауст Владимирович с беспокойством заговорил о батчиках, но Джанси уже развернул перед ним список:

— Вот, пожалуйста, смотрите, кого мы выделили. Шесть батов, двенадцать человек. Хватит?

Судьба Джанси — это судьба удэгейского народа. Он родился на берегу Сукпая, под хвойной крышей шалаша, как требовал этого закон «лесного человека». Кроме юрты его отца, в долине горной реки не было никаких признаков человеческого пребывания. Одинокая юрта охотника Баты Кимонко стояла там, как еле приметный маяк среди бескрайного лесного океана. Детство Джанси прошло у костров, в скитании по таежным рекам. Кочевья и снова кочевья. Что он видел? Горы и лес, звериные тропы и реки. В юрте, пропахшей дымом, долгие годы тянулась голодная, страшная жизнь. Юность пришла к Джанси неспокойно. Отблески далеких пожаров гражданской войны по ту сторону перевала «лесные люди» восприняли как несчастье. Зарево над лесами вызывало у них тревогу. Старики говорили, что это русские воюют и что когда люди гибнут, кровь их поднимается высоко и стынет в небе. Но что бы ни говорили старики, Джанси мечтал о встрече с красными партизанами, и он ушел к ним.

О том, что он станет писателем, Джанси не знал ни тогда, ни потом, когда поехал учиться в город, несмотря на то, что все стойбище, провожая его с тревогой, опасалось за судьбу молодого охотника. Он учился в Ленинградском институте народов Севера и там открыл в себе потребность слагать песни о новой жизни. Он окончил Центральные курсы советского строительства и снова приехал в Гвасюги. Джанси первым вступил в колхоз: первая изба, построенная по русскому образцу, была его изба. Много таежных тропинок исходил он за свою жизнь; был в рядах Советской Армии, служил на дальневосточной границе. Три медали украшали грудь председателя сельисполкома. Сегодня он в белом кителе. Веселость, с какою он встречал каждого нового человека, явившегося на заседание, выдавала его приподнятое настроение. Пока собирался народ, Джанси прохаживался по комнате, слушал, о чем говорили старики, вступал с ними в беседу, шутил с ребятишками, прибежавшими сюда гурьбой показывать пойманного ежа.

Заседание сельисполкома началось не сразу. Ждали самого старого колхозника — Гольду, который должен был приехать из своих «дедовских владений» на оморочке. Гольду жил в Джанго, за двенадцать километров отсюда вверх по Хору. Когда-то Джанго было стойбищем. Объединяясь в колхоз, удэгейцы раздумывали: где лучше остановиться на постоянное жительство? Избрали Гвасюги. Только один старый Гольду остался на земле своего деда и жил в юрте с женой Атянгу. Старик не пожелал изменить домашнего уклада, расстояние же в двенадцать километров он не считал для себя препятствием к тому, чтобы работать в колхозе. Привязанность к юрте, к джанговской земле, где был он почти отшельником, чудесным образом сочеталась в нем с передовыми взглядами на колхозную жизнь, в которой он и участвовал с похвальным усердием. Задания Гольду выполнял аккуратно, независимо от того, что требовалось: сплести сети или выделать шкуры, выстругать весла или починить бат. Несмотря на свои восемьдесят лет, он еще рыбачил, а во время войны ходил на охоту и перевыполнял план. Но самое замечательное, что отличало старика, за что так любили его удэгейцы, — это мудрость, с какой он произносил речи на собраниях или просто в кругу друзей разговаривал о жизни. Во время стрелковых соревнований он еще пробовал свою меткость в стрельбе, пускался вперегонки на оморочке и подзадоривал комсомольцев: «Вы же молодые люди, будьте смелыми. Идите вперед! Только не осуждайте меня, старика, если оглянетесь и увидите, что я немножко отстал…»

Гольду явился, когда в сельисполкоме было уже так тесно, что невозможно было протиснуться между скамейками. Некоторые охотники сидели на корточках возле двери.

— Сородэ![11] — громко сказал он, остановившись на пороге.

Низенький ростом, в черной рубахе — мокчо, подпоясанный кушаком, чуть сгорбленный, он оглядел собравшихся, торопливо снимая с головы белое мотулю. Кто-то из молодых удэгейцев уступил ему табуретку.

— Итак, разрешите открыть заседание сельисполкома, — спокойно сказал Джанси. — На повестке такие вопросы…

Он зачитал повестку дня. Помимо двух вопросов, касающихся подготовки к уборочной кампании и оживления культурно-массовой работы в селе, значился еще один вопрос. Интерес к нему в значительной мере объяснял сегодняшнее многолюдие. Председатель сельисполкома должен был вручить правительственные награды колхозникам, отличившимся во время войны. В этот вечер я впервые наблюдала ораторские способности Джанси. Интересно было следить, как горячо и плавно текла его богатая интонациями речь. Джанси не испытывал затруднения перед слушателями. Позднее я неоднократно убеждалась в этом. Он всегда умел вызвать интерес к тому, о чем говорил, облекая самые сложные формулировки в живые и доступные образы. Так и сейчас, раскрывая мудрость пятилетки, силу дружбы народов, он прибегал к таким примерам, которые и объясняли и подтверждали великолепную быль, похожую на сказку.

Кто бы подумал, что женщины из племени удэ будут стахановками, что они пойдут в леса охотиться с ружьями так, как во время войны пошли Амула, Бумбу, Зузала? Ведь промысел вели почти одни женщины да старики. Даже Гольду с успехом перевыполнял задания. Даже школьник Юра, убивший медведя, хотел, чтобы его удача была частицей общего дела. Надо знать, как далек был «лесной человек» от мысли, что земля будет его кормилицей, тогда поймешь, отчего так изумленно смотрит иной раз бабушка Атянгу на своих внуков, которые не знают вкуса «талы» и предпочитают сырой рыбе овощи, выращенные около дома. Всякий раз, когда я думаю об этом, у меня перед глазами возникает образ удэгейской девушки-колхозницы. Мы повстречались с ней как-то осенью на дороге. Она шла с колхозного поля вслед за лошадью. Я поравнялась с ней и хотела поздороваться за руку. Девушка застенчиво отстранилась. Руки у нее были в земле. Она копала картофель. Прошло время, когда удэгейцы боялись прикоснуться к земле, чтобы не разгневать духов.

Вот об этом-то и говорил Джанси, перед тем как вручить награды. И так тепло прозвучали его слова, напоминающие о том, что награды эти пришли из Москвы, из Кремля, что собрание загремело аплодисментами.

— Разрешите поздравить, — говорил Джанси, вызывая по очереди награжденных и пожимая им руки.

Когда он назвал фамилию Гольду, старик, не торопясь, подошел к столу. С минуту он разглядывал свою медаль, потом приколол ее на левую сторону груди и вдруг заговорил по-удэгейски, быстро, отрывисто:

— Хорошо! Очень хорошо! Большое спасибо советской власти! Много лет на свете живу. Охотился много. Никто не знал Гольду Кимонко. Теперь в Москве узнали. Буду стараться, пока глаза видят. Всем надо стараться, дети мои!

Он вернулся на свое место под дружные хлопки. Сел и, пока не закончилось собрание, все поглядывал на свою медаль. Расходясь по домам, удэгейцы вооружались смолистыми кедровыми лучинами, зажигали их и шли друг за другом. Факельное шествие по ночам здесь явление обычное. Многим надо было плыть на батах и оморочках через протоку.

— Ну, как добирались? — спросил меня Джанси Кимонко, укладывая бумаги в ящик стола. — Я ждал вас все время. Немного поздновато идете. Надо было чуть-чуть пораньше. Теперь дожди пойдут. Тяжело будет подниматься по Хору. Обратно когда вернетесь?

— Трудно сказать.

— Это верно. — Он засмеялся. — В тайге километры никто не считал… — И задумался. — А я без вас начал повесть, о которой мы говорили. Написал первые главы. Но времени не хватает. Приходится по ночам сидеть. Заходите, почитаем.

Из сельсовета мы вышли с ним, едва отыскав в темноте тропинку. Справа над протокой мерцали факелы лодочников. С берега доносились людские голоса, смех, ауканье.

— Вот наше неудобство, — вздохнул Джанси, — село на протоках. Людям приходится все время на батах, на оморочках с одного берега на другой переправляться.

— А если перенести дома на один берег?

— Нет, тут нужно другое. Я думаю ставить вопрос о том, чтобы перенести наше село поближе к колхозным полям. Там берег высокий. Удобно. Правда, средства большие нужны.

Около школьной ограды Джанси остановился:

— Что же вы, Юру так и не привезли? Просился, да? Напрасно не взяли. Мы бы с ним порыбачили. Идите здесь осторожно. Около тропы пней много. Так, значит, завтра придете?..

Он повернул в сторону протоки.

Ночь несла над селом туманы. В распадках, в низинах волной растекался прохладный воздух, и эта волна как бы сбивала с кустарников сладкий запах цветенья. Тропа мерцала фосфорическим сиянием светляков. По огороду шла девушка.

— Вы ничего не знаете? — заговорила она, открывая дверь. — Есть радиограмма. Попросите у Ивана Михайловича.

Вместо Ивана Михайловича я застала Колосовского. Он работал, углубившись в отчеты, и не сразу отозвался на мой вопрос, откуда радиограмма.

— Придется вам собираться в дорогу. Вот, читайте.

В радиограмме сообщалось о том, что члены нашей экспедиции, энтомологи и геоботаник, вышедшие из Бичевой на катере, застряли в пути. Ввиду мелководья катер не смог подняться выше Ударного. И вот они сидят в шестидесяти километрах отсюда, ожидая помощи.

— Надо как можно скорее спуститься вниз по Хору и доставить их в Гвасюги.

На следующий день мы снарядили бат. С двумя удэгейцами мне пришлось отправиться на поиски товарищей. Встреча произошла на берегу, около поселка Ударный. Высокая, плечистая девушка в синем комбинезоне и в белой панаме бегом спустилась к нам с крутого обрыва. Это была Надя Жданкина. Она бежала, неуклюже расставив руки и спотыкаясь о камни.

— Наконец-то! — звонко воскликнула она здороваясь. — А мы уже хотели пешком итти, но, говорят, здесь такие глухие тропы. — Она прищурилась и вдруг рассмеялась, подбодрившись и задорно откинув назад панаму. — Вы думаете, что я не дошла бы? Будьте уверены, еще как!

Девушка говорила искренне. Она не знала, что в огромных мужских ботинках ей будет нелегко итти.

— Как же мы уместимся в одной лодке? — задумчиво продолжала Надя, оглядывая наш бат.

Удэгейцы засмеялись.

— Вы, однако, невыгодный пассажир, — сказал Василий Кялундзюга, посматривая на девушку, — центнера полтора, наверно, весите? Да?

Надя смутилась.

— Что вы! Что вы! — и замахала рукой. — Юрий! Иди скорее! — Она нетерпеливо шагнула в сторону косогора.

Оттуда уже спускался вниз ее коллега Юрий Мелешко, молодой человек в таком же синем комбинезоне. На голове у него была белая шляпа-накомарник с откинутой назад тюлевой сеткой. Маленький ростом, худенький, рядом с Надей, пышущей здоровьем и силой, он казался еще меньше. Оба они были студентами Хабаровского медицинского института. Прикомандированные к нашей экспедиции, они имели задание разведать, нет ли в долине реки Хор переносчиков редкой и опасной болезни — таежного энцефалита. За плечами Юрия Мелешко был некоторый опыт практической деятельности. Он пришел в институт не со школьной скамьи, как Надя. До института он уже работал фельдшером. В нашей экспедиции, кроме научно-исследовательской деятельности, он исполнял обязанности лечащего врача.

— Ну, как там, все у вас здоровы? — спросил он в первую же минуту нашей встречи, потом заговорил о своей аптечке, о лекарствах, перемежая русские слова с украинскими. — Надо звать Андрея Петровича. Придется ведь все наши медикаменты, все имущество тащить сюда. Надя! — обратился он к девушке. — Иди позови Нечаева. Он там наверху, за поселком, цветы собирает.

— Да вот он!

На вершине косогора показался Нечаев. Он шел с гербарной сеткой в руках. Под его сапогами со стуком разлетались мелкие камни.

— Здравствуйте! — сказал он всем сразу и положил сетку на камень. В голубой спортивной безрукавке, полинявшей от солнца, загорелый, медлительный в движениях, он казался моложе своих сорока лет.

— Кто это? — спросил меня по-удэгейски Василий Кялундзюга.

Я сказала, что это наш ботаник Андрей Петрович Нечаев.

— Крепкий человек. Наверно, может итти пешком, — подмигнул Василий и стал вычерпывать воду из лодки.

— Итак, к нашим услугам единственная лодка? Бат, что ли, как вы ее называете? — заговорил ботаник, раскладывая на песке только что сорванные растения с таким видом, словно был у себя дома. — В этой лодке мы все, разумеется, не сможем подниматься. Так ведь? Лично я не претендую. Могу итти пешком. Главное, надо разместить вещи. Что вы думаете по этому поводу? — спросил он, не отрываясь от своего занятия.

Я сказала, что могу предоставить свой бат в распоряжение студентов. Нечаев поднял на меня взгляд.

— Значит, нам с вами итти пешком? Ну что же, давайте будем собираться.

Вместе с ботаником мы отправились в путь через тайгу, оставив позади лодку, медленно поднимавшуюся навстречу течению. Андрей Петрович показал в ходьбе завидную выносливость. За время пути, углубившись в лес, мы несколько раз теряли из виду наших лодочников, но когда прибрежная тропа приводила нас к реке, мы снова встречались с ними, вместе разводили костры на берегу, а потом двигались дальше, мокли под дождем, изнемогали от жары и опять мокли. Иногда, остановившись на отдых где-нибудь в тени, Нечаев заводил беседу на свои излюбленные ботанические темы. Он свободно оперировал латинскими названиями, знал поименно каждую травку и безошибочно мог определить, к какому виду или семейству относится то или иное растение. Андрей Петрович был научным сотрудником Дальневосточной базы Академии наук. Участие в нашей экспедиции представлялось ему делом интересным и важным, так как растительность Хорской долины еще не имела научного описания.

Когда мы подходили к Гвасюгам, грянула гроза. Лодочники отстали от нас где-то за колхозными огородами. Над лесом гремел гром. Потом ударил такой ливень, что с маньчжурского ореха полетели листья.

— Сколько же нам еще итти? — спросил Нечаев.

Я оглянулась. Он шагал сзади, укрывшись зеленым плащом. Под сапогами хлюпала вода. Когда я сказала, что осталось совсем немного — всего километра три, Андрей Петрович попятился назад, к большому кедру.

— Идите сюда! — махнул он рукой. — Пусть пройдет этот ливень.

— Нет, я побегу. А вы потом прямо по тропинке идите, никуда не сворачивайте.

Я побежала, захлебываясь от бьющих в лицо потоков. Дождь хлестал по спине. Мокрая одежда прилипла к телу, вода чавкала в ботинках. Останавливаться было уже бессмысленно. Вскоре за лесом мелькнула изгородь. Вот и дом Джанси Кимонко. Совсем близко. Я открыла знакомую дверь, переступила через порог и остановилась, не решаясь пройти дальше. По рукавам куртки, по брюкам на чисто вымытый крашеный пол стекала вода.

— Кто там?

Из комнаты вышла хозяйка Надежда Ивановна, невысокая, полная, симпатичная женщина с лучистыми искорками в глазах, полуприкрытых монгольскими веками. Увидев меня, звонко расхохоталась.

— Ой, что такое? Откуда ты? — И засуетилась, захлопотала, помогая мне развязать головное покрывало. — Иди-ка сюда! — крикнула она кому-то в комнату, приподымая цветастую занавеску на двери.

Выбежала Дуня — жена Санчи Батовича, младшего брата Джанси Кимонко. Принесла ситцевый халат, комнатные туфли из лосиной кожи, расшитые цветными узорами. Надежда Ивановна протянула мне полотенце.

— Скорее идите с нами обедать! — торопил Джанси.

В просторной комнате за столом собралась большая семья: три брата Джанси с женами и детьми. Старенькая мать Яроба обхватила мою руку своими худенькими руками с серебряными браслетами выше запястья и долго трясла, приговаривая:

— Багдыфи… Багдыфи, аджига![12]

Рядом с Джанси, вертясь на стуле, сидел его шестилетний племянник Максимка, черноголовый забавный мальчуган в черных трусиках и голубой майке. Джанси не имел детей. Неистраченную отцовскую нежность отдавал он Максимке. Тот сновал за ним всюду, называя Джанси «одо» (дедушка). Усаживая племянника на колени, Джанси сказал, подмигнув:

— Ну-ка, Максим, рассказывай тете, как ты цыплят острогой бьешь…

Максим надулся, глядя в тарелку, молчал. Надежда Ивановна заступилась:

— Он уже дал слово. Больше не будет так делать. Верно, Максим?

— Знаете, что он устроил? Я сделал ему острогу. Он вышел во двор, там цыплята, совсем маленькие, бегают, пищат. Он нацелился, бросил острогу прямо в цыпленка. Попал и смеется. Еще раз бросил и опять в цыпленка попал. Хорошо, что Надя увидала, отняла у него острогу, — рассказывал Джанси.

— Плохо сделал! — проговорил старик в темнокрасном мокчо.

Я видела его первый раз и спросила Джанси, кто это.

— Надо познакомиться! — живо отозвался Джанси. — Это Миону. А это его жена Яту. Наши гости, приехали с Анюя.

Так вот оно что! Я вспомнила, что ведь Миону Кимонко был когда-то проводником у Арсеньева. Джанси подтвердил это. Он тут же взял с этажерки книгу Арсеньева «В горах Сихотэ-Алиня» и отыскал знакомые страницы.

В 1909 году Владимир Клавдиевич Арсеньев, автор «Дерсу Узала», совершал путешествие по реке Сальму. Река привела его в долину Хора, где жил тогда Миону. Они встретились в верховьях Садомабирани. Миону ходил на соболевку, но тигры испортили ему охоту.

«Миону был мужчина лет тридцати восьми, — писал Арсеньев, — невысокого роста, бедно одетый. Обветренное и загорелое лицо его и заскорузлые руки говорили о том, каким тяжелым трудом он добывал себе средства к жизни. В глазах его можно было прочитать тревогу и заботу, а в глазах жены — покорность судьбе…»

Это было почти сорок лет назад. Арсеньев хотел воспользоваться тем, что Миону прекрасно знал здешние леса и мог провести его к скалам Мэка. Но Миону был напуган злыми духами. Он спешно погрузил на нарты свой скарб и исчез, оставив в жертву тигру привязанного к дереву щенка.

Я спросила Миону: знает ли он, что стрелки Арсеньева отвязали тогда щенка, накормили его кашей и оставили у себя?

Старик засмеялся:

— Давно, давно был такой случай. Щенка оставлял. Потом не знаю, что получилось.

Миону был теперь уже стар, но силы не изменили ему до сих пор. Он еще плавал на оморочке, мог провести бат с грузом и ходил бодрой походкой. Безусое, гладко бритое лицо его запоминалось с первого взгляда своими необычными чертами: нос с горбинкой, выдающийся вперед подбородок, крутой взлет бровей. Миону был похож на индейца. Говорил он густым басом и смеялся заразительно весело. Маленькая племянница Джанси, краснощекая Юлька, сидевшая на руках у матери, смотрела на незнакомого дедушку с трубкой удивленными, округлившимися глазами. Старик вспоминал, как в другой раз он шел с Арсеньевым через хребты Сихотэ-Алиня в Хабаровск:

— Арсеньев большой человек был. Все знал. Он не любил продукты в мешках таскать. Мука, крупа, сахар — все в железных банках. Я помню, так дело было. Через перевал шли в Хабаровск. Около реки встретили военных. Это, наверно, которые хозяева границы, да? Они говорят: «Стой! Куда ходи?» Они думали, что мы контрабанка таскай. Арсеньев говорит нам: «Давайте, ребята, покажите военным, чего тащим». Они все-все посмотрели. Потом Арсеньев свои бумаги показал. Он веселый был. Так говорил им: «Моя всегда такой контрабанка таскай». Тогда военные руку ему крепко давали: «Ходи, капитана!..»

— Вот вам, пожалуйста, живая история, — сказал мне один из братьев Джанси, учитель Удзюлю, кивая в сторону рассказчика.

— А как вы теперь живете, Миону?

— Живем на Анюе, в колхозе, — с достоинством ответил удэгеец, отхлебывая из стакана кисель. — Вот пришли сюда, немножко соскучились. Она сильно соскучилась… — Миону посмотрел на жену.

Яту улыбнулась. Это была маленькая и кроткая женщина лет пятидесяти. С ней у Джанси были связаны тяжелые воспоминания детства.

— Я вот как раз недавно главу про нее написал, — сказал Джанси, поднимаясь со стула. — Потом прочитаю.

— А может быть, лучше сейчас? Пусть послушают все.

— Надо пообедать сначала, — вмешалась хозяйка. — Потом будем читать, слушать…

Надежда Ивановна поставила на стол пельмени в фарфоровом блюде, принесла салат из свежих огурцов, жареную рыбу с зеленым луком, яичницу, творог со сметаной. В стаканах остывал брусничный кисель. Хозяйка умела готовить и любила угощать. За этим столом частенько собирались родственники, друзья. У Джанси всегда кто-нибудь гостил. Приходили старики и старухи, годами жили племянники, приезжали приморские удэгейцы с Самарги, из Тернейской бухты.

Сегодня был выходной день. Потому-то и оказались здесь: руководитель бригады плотников Санчи Батович, колхозный бухгалтер Семен со своей женой Зоей — заведующей детскими яслями, учитель Удзюлю. Все братья были коммунистами, все во время войны служили в армии, а потом пришли домой и стали работать. Я взглянула на их мать Яробу. Она молча курила трубку, посматривая то на одного, то на другого сына. Эта старая женщина, видевшая немало горя под сводами дымной юрты, теперь была счастливой матерью.

— Я прочитаю вам главу про нее. — Джанси посмотрел на Яту и улыбнулся. — «Мангмукэй»[13]…

Он отодвинулся от стола вместе со стулом. Сел ближе к окну. Удэгейская речь полилась певуче и мягко.

Перед слушателями встали картины далекого прошлого. Сукпайские горы, покрытые горелыми лесами. Одинокая, дырявая юрта на берегу Сукпая. Охотничьи тропы, быстрые реки, по которым бежало детство Джанси. Как хорошо он помнил мудрые сказки бабушки, простые, незатейливые песни Яту! «Мангмукэй» — так называли Яту в семье Кимонко. Она ведь была нанайкой, а нанайцы звали Амур — «Мангму». Яту привезли с Амура в обмен на девочку Аджигу, бабушкину дочку, которую украл нанайский торговец Пуга. Яту стала женой дяди Ангирчи, а потом овдовела. Ангирчу убили маньчжурские купцы в страшную морозную ночь. Тогда, спасаясь от смерти, вся семья Кимонко бежала подальше в тайгу. Шли в темноте друг за другом, увязая по колена в снегу. Мать несла маленького Санчи. Джанси бежал следом за бабушкой. В лесу, под большой елью, ночевали. Костер разводить было нельзя. Боялись, как бы купцы не заметили. Яту набросила на всех одеяло. Сама дрожала от страха и холода так, что медные бляшки, нашитые у нее на халате, звенели. Бабушка заставила убрать эти бляшки. Яту отрывала их, отгрызала зубами. Страшная это была ночь…

Джанси читал, держа перед собой тетрадь. В комнате было тихо. По временам, когда ребятишки подавали голос, женщины успокаивали их шопотом. По старой привычке мать Яроба сидела на пороге. С виду она казалась безучастной, покуривала длинную трубку, молчала. Но протяжные и глубокие вздохи ее тревожили душу. Я посмотрела на Яту. Она потупила взгляд. И снова подняла на Джанси свои черные, удлиненные в разрезе глаза, полные удивления и нежности. В детстве Яту называла Джанси просто «бата» (сын, мальчик). Она шила ему одежду, подавала еду, учила держаться в лодке, пела для него песни, поправляла ему острогу… Теперь «бата» был большим человеком. Он пишет книгу о жизни своего народа. И в этой книге даже о ней, «мангмукэй», есть хорошее слово. Как он заметил тогда, что она тяжело страдала, потеряв Ангирчу?.. Лесной закон не защищал вдову. Но в семье Кимонко ее не обижали. Потому ей и не хотелось покидать эту семью, когда старый Чингиса посватал «мангмукэй» за своего сына. За нее, безродную женщину с Амура, не надо было платить калым. Яту со слезами ушла в юрту Чингисы. Шли годы. И вот Джанси встретил ее однажды. Несчастная «мангмукэй» была голодна и оборвана. Над ней издевались в семье Чингисы, ей не давали есть, ее избивали палками. Джанси боялся, что Яту бросится в Хор, после того как свекор избил ее и выгнал из юрты. Яту исчезла. Вместе с матерью Джанси пошел искать ее. Ночью они нашли Яту в лесу, привели домой и приняли в свою семью…

Когда Джанси кончил читать, Яту закрыла лицо руками. Под красной шелковой кофточкой затряслись ее плечи.

— Манга…[14] — пробасил Миону.

Мужчины потянулись за табаком. Надежда Ивановна распахнула окна. Дождь давно перестал. На цветах в палисаднике сверкали под солнцем росинки. Солнце уже скрывалось за ближним лесом. Я попросила Джанси отложить нашу беседу до завтра, хотя и не хотелось покидать этот дом. Яту уже успокоилась, вышла на крыльцо. Джанси и Надежда Ивановна проводили меня до протоки. Максимка выбежал следом за нами. Я взяла его на руки и понесла, не обращая внимания на то, что мальчик вырывался, размахивая ручонками.

— Скучаешь о своих ребятишках, да? — понимающе кивнула Надежда Ивановна.

Я отдала ей Максимку. Мы сели с Джанси в оморочку и переправились на тот берег.

— Не знаю, что получится, — заговорил он, едва мы сошли на землю. — Пишу про свою жизнь. Разве будет интересно читать?

— Очень интересно.

Я старалась убедить его, что в своей повести он будет рассказывать не только про себя. Читатель увидит в ней историю возрождения удэгейского народа. И личная судьба Джанси Кимонко явится как бы отражением этой истории…

Когда я вернулась в дом экспедиции, там было особенно оживленно. Приехали художники. Свежие, еще не просохшие этюды, пейзажи, привезенные ими, украсили стены. Шишкин ходил вдоль комнаты и рассказывал, как они с Высоцким по целым дням просиживали за мольбертами, работали, оставались без обеда и по вечерам, забравшись в палатку, жевали хлеб. Мелешко и Надя, раскладывая свои вещи, звенели флаконами, пробирками. Нечаев сидел возле печки, сушил промокший рюкзак. Теперь все были в сборе. Можно было продолжать путешествие, но дожди сделали свое дело. Уровень воды в реках поднялся настолько, что нам пришлось задержаться в Гвасюгах дольше, чем мы рассчитывали.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Тайны воздушного океана. — Удэгейская сказка. — Проводник.

В эти дни всех нас волновала погода. Удэгейцы предсказывали наводнение. Пугали стародавними приметами: один поймал тайменя, заглотнувшего камни, другой увидел черепаху на вершине горы. Черепаха взбирается высоко — значит, жди наводнения. Старики тревожились, как бы не пришлось перебираться на сопки. Однако, не довольствуясь своими предсказаниями, они приходили к нам и спрашивали каждый день одно и то же:

— Как думаешь, много воды будет?

Долгосрочный прогноз погоды, которым мы располагали, не мог дать ничего утешительного. Со страниц синоптической сводки Хабаровского управления гидрометеослужбы июль глядел хмурым, взбалмошным месяцем: грозы, дожди, преобладание облачности. Всякий день мы с надеждой смотрели на голубые просветы в облаках и радовались солнцу. Находясь в Гвасюгах, мы зависели от погоды в верховьях Хора, откуда шел стремительный водосток. Нечаев мрачно острил:

— Живем, можно сказать, во власти погоды, как пленники!

Между тем каждый из нас в эти дни был занят своим делом. Художники писали этюды, портреты удэгейцев, ботаник уходил в окрестные леса для описания растительности, энтомологи собирали клещей. Мне приходилось большую часть времени посвящать гвасюгинскому колхозу. По вечерам было решено проводить беседы и лекции на темы, хотя и неодинаково близкие всем участникам экспедиции, однако полезные и вообще интересные для всех. Это началось после того, как однажды мы случайно оказались на беседе Фауста Владимировича со своими коллегами. Он рассказывал новости гидрометеорологической службы. Беседа вызвала большой интерес. Слушали все. Может быть, с той поры и возникло то повышенное внимание, с каким участники экспедиции относились впоследствии к метеорологическим наблюдениям.

Для молодого удэгейца Степы, сына охотника Тунсяны, разговор о метеорологии оказался решающим в выборе профессии. Он впоследствии стал метеорологом-наблюдателем, приобщился к науке с ее великолепными достижениями.

Итак, Колосовский затронул интересную тему. Он сидел в непринужденной позе, облокотившись на стол; говорил негромко, но четко. Изредка посматривал на слушателей. Среди них были и удэгейцы. Они теперь наведывались к нам часто. Степа Тунсянович жадно ловил каждое слово.

Колосовский рассказывал о том, какую большую роль играет сейчас метеорология.

— Председатели колхозов вооружаются данными прогноза бюро погоды, водники, лесники, строители дорог запрашивают сводки о воде, о вскрытии рек, о паводках. Но для того, чтобы сейчас легко отвечать на эти вопросы, связанные с погодой, людям потребовались века.

Когда-то Ломоносов, гениальный естествоиспытатель, корифей мировой науки и великий гражданин государства Российского, томился мыслью о том, что «знание воздушного круга еще великой тьмою покрыто», но ему первому принадлежит доказательство, что перемены погоды можно объяснить, если знать, как движутся воздушные массы на больших пространствах. Уже тогда он предлагал в разных частях света учредить самопишущие метеорологические станции.

И вот прошло много лет. Наука обогатилась величайшими открытиями. Теперь уже галилеевская «склянка» кажется младенцем в сравнении с такими приборами, как радиозонд, который поднимается в воздух на высоту свыше двадцати тысяч метров, сам записывает на разных высотах и скорость ветра, и влажность, и температуру воздуха — записывает и передает все это на землю тем, кто «ловит» завтрашний день.

Люди научились не только объяснять явления атмосферы, но и научно предсказывать их. Какая будет погода завтра, через три дня, через месяц? На всех пяти материках тысячи глаз следят за движением воздуха, стараясь охватить как можно большее пространство. Ведь слово «синоптика» в переводе с греческого означает: обозревающая одновременно физические процессы на больших территориях. Сколько же нужно обозревателей, сколько глаз?

— Представьте себе в долине или на вершине горы одинокий домик, со всех сторон окруженный лесами, — продолжал Колосовский. — На сотни километров вокруг — ни дорог, ни селений. Такие домики можно встретить в разных местах страны. В них живут наблюдатели — часовые погоды.

Вот по небу медленно движутся купола облаков. На каком они расстоянии от земли? Вопрос совсем не праздный. В авиации есть так называемый облачный потолок, выше которого полеты опасны. А летчики — едва ли не самые активные клиенты синоптиков. Вот облака громоздятся в виде башен. Это предвестники гроз. Наблюдатель заносит их в свою книжку особыми знаками.

На каждой метеостанции есть наблюдательные площадки. На них — психрометрические будки с приборами, показывающими температуру и влажность воздуха. К этим приборам наблюдатели приходят несколько раз в сутки. После того как закончен осмотр приборов, записано атмосферное давление, можно обратиться к радиосвязи. И вот происходит краткий разговор. Для быстроты синоптики разговаривают на языке цифр. По словам одного ученого, «прогнозист может медлить не более, чем хирург во время операции». А прогноз — это тысячи глаз, видящих одновременно.

В одно и то же время, ни на минуту позже, наблюдатель должен давать сведения о погоде.

День и ночь бегут цифры с островов и морей, с горных, степных и таежных станций, бегут по эфиру в бюро погоды. Эти сводки нужно собрать воедино, расшифровать, нанести на карту. И прежде чем синоптик представит прогноз погоды, над картой еще склоняются физики, анализируя сложнейшие физические процессы, происходящие в атмосфере.

Синоптики справедливо негодуют, когда слышат обывательские рассуждения, будто они «угадывают» погоду. Прогноз погоды — результат глубоких знаний.

— Да, прогноз погоды — хорошая вещь, — говорил на следующий день Ермаков, — а все-таки как бы это сделать, чтобы вода убывать стала? Чего мы тут с Марусей сидим? Ведь у нас там на всю медвежью округу один житель…

Федор Иванович волновался. Вода прибывала.

— Послушай, Динзай! Нельзя ли пошаманить? — крикнул он стоявшему у порога удэгейцу. Тот едва успел войти и, как всегда, раскланялся.

— Я это шаманство, разная чепуха, ничего не признаю, — презрительно отозвался он и с независимым видом стал осматривать новые полотна художников.

Это был Динзай Пиянка. Среди своих сородичей он выделялся необычайной живостью. Был он весьма словоохотлив и старался говорить по возможности красиво, употребляя такие выражения, которые, по его мнению, должны были оставить приятное впечатление у собеседника. Запас слов он имел богаче, житейский опыт шире, чем многие удэгейцы его возраста. Да это и немудрено. Он долго жил во Владивостоке. В Гвасюгах многие относились к нему с неприязнью. Считали его человеком высокомерным.

Между тем он был хорошим следопытом. Последние десять лет все время сопровождал экспедиции и в Приморье и здесь. Он умел читать карту, знал компас. Своим знакомством с Колосовским Динзай был обязан тайге. Когда Фауст Владимирович путешествовал по Хору, Динзай был у него проводником. Теперь ему выпала та же роль в нашей экспедиции. Он уже числился у нас на работе и в эти дни по заданию Колосовского готовил баты. Всякий раз, как только он появлялся, со всех сторон к нему летели вопросы, рассчитанные на ответную шутку, — Динзай не умел сердиться и любил высказывать свое мнение по любому вопросу, даже если и не был достаточно осведомлен. Почти со всеми он был на «вы» и к себе требовал уважения.

— Динзай Мангулевич, — кричала ему со двора Лидия Николаевна, — идите на помощь!

В это время в калитку впорхнула молоденькая удэгейка в модном светлом платье. Динзай столкнулся с нею на крыльце, поздоровался и так, чтобы слышали все, высказался по поводу ее пышной прически — «перманента»:

— Электрическим током? — Он прищурился, оглядывая девушку. — Мне гораздо нравятся длинные косы. Я не люблю кудри. Другой раз женщина зачем так делает, пампушки разные на голову накручивает? Нехорошо. Все равно филин.

Лидия Николаевна препарировала ежа. Она расположила свою походную лабораторию во дворе и занималась делом, которое художники в шутку называли «живодерством». На ящике, покрытом газетой, лежали пинцеты, ножницы, нитки с иголками, тут же стояла банка с мышьяком, уже сделавшим свое дело. Еж был жирным. С трудом преодолевая брезгливость, Мисюра сняла шкурку. Динзай помогал ей не первый раз, обнаруживая при этом немалый опыт.

— Вы посмотрите, какое ужасное скопище клещей! — С помощью пинцета Лидия Николаевна осторожно приподняла шкурку ежа. — Надо позвать энтомологов. Юрий Дмитриевич! Несите пробирки!

Через несколько минут вокруг ящика столпились пытливые коллекционеры. Среди них были и удэгейские школьники, в эти дни принимавшие активное участие в сборе клещей. Вооружившись пробирками, сачками, они собирали их на собаках, на коровах, искали в траве и приносили к нам. С приездом медиков у нас прибавилось посетителей. Так как здешний фельдшер находился в отлучке, удэгейцы обращались за помощью к «доктору экспедиции», как они называли Мелешко. Особенной любовью ко всяким мазям, таблеткам, порошкам отличались старики. Правда, медики не сразу научились понимать, что от них требуется. Один просил «гончаровки» (марганцовка), другой — «винта» (бинт). Прослышав о том, что «доктор» интересуется насекомыми, старый Сисана принес ему жука дровосека, завернутого в ореховый лист. Все смеялись, а он, переминаясь с ноги на ногу, с видом провинившегося человека бормотал: «Моя теперь знай, знай…» Меж тем Мелешко, изо всех сил преодолевая свой украинский акцент, старался объяснить ему, для чего собирают клещей и как уберечься от переносчиков опасной таежной болезни — энцефалита.

— Я бы очень хотел знать, что это за энцефалит, — сказал Шишкин перед вечером, когда мы рассматривали новые коллекции энтомологов. — Укололи нас всех по три раза в целях профилактики, наговорили всяких страхов об энцефалите. Но я, например, ничего не знаю о природе этой болезни. В самом деле, очень интересно… Может быть, зря нас укололи?

— Что вы! — поспешил возразить Мелешко. — Это же такая верная профилактика!

Колосовский, разбирая карабин, заметил:

— Я мог бы рассказать вам из своей практики такой случай. Прошлой весной я путешествовал по тайге. Шли мы с одним парнем. Вернулись и первым делом, конечно, стали осматривать одежду: нет ли клещей? А клещей было, должен вам заметить, до бисова батька. Я снял с себя штук семьдесят, наверно. И парень — не меньше. Но к вечеру он свалился, потерял сознание, заметался в бреду. И… одним словом, клещ был для него роковым. Мы положили его на бат, отправили в больницу. Но… было уже поздно. Ужасный случай. Вот вам, пожалуйста. Этот парень не хотел делать прививку против энцефалита.

— М-да-а… — протянул Шишкин, с опаской оглядывая свою рубаху то на правом плече, то на левом. — Надо соблюдать осторожность.

— Конечно, — подтвердил Мелешко, встряхивая на свету пробирку, заполненную клещами. — Я вас еще раз предупреждаю, товарищи: перед сном обязательно осматривайте одежду. К тебе, Дима, это в первую очередь относится, потому что я уже заметил: ты пренебрегаешь добрыми советами.

— Наоборот! — воскликнул Дима. — Будьте справедливым, Юрий Дмитриевич: вы сейчас рассматриваете клещей, которых я вам дал. Верно? Я только что совершил осмотр.

Дима стоял с копьем в руке. Он вернулся из лесу в приподнятом настроении. Лицо его порозовело от загара. В эти дни Дима с самого утра сидел в сельсовете, разбирал архивы, отыскивая документы, связанные с историей организации удэгейского колхоза. Вместе с ним мы обошли все избы. Юноша быстро освоился здесь. Многих он уже знал по имени. Вчера он выступал в клубе с докладом для молодежи. Рассказывал о дружбе народов нашей страны. Сегодня ходил на колхозную пасеку и, как видно, куда-то еще заглянул. Его интересовали старинные обряды «лесных людей». Я посмотрела на копье и все поняла. Копье было надломлено. Дима поставил его в угол и вынул из кармана блокнот.

— Теперь я знаю, как удэгейцы хоронили в старину, — заговорил он, перелистывая записную книжку. — Если умирал старый человек, гроб ему делали из старого кедра. Если это был охотник, то в гроб ему клали все принадлежности охоты: котомку с продуктами, спички, котел, копье, стрелы — одним словом, все, кроме ружья; нарты ставили рядом. Но вот что интересно: все эти вещи поломаны специально. Вот видите копье?

— Где вы его взяли?

— Там, на кладбище. А вы знаете, для чего они делали так?

Я сказала ему, что в представлении удэгейцев умерший человек отправлялся под землю странствовать. Он кончал на земле свои счеты с жизнью. Об этом свидетельствовали поломанные копья, нарты, даже одежда, надрезанная у ворота, на подоле. Человек отправлялся в подземный мир, где тоже есть реки и лес.

— Но вы зря принесли это копье, Дима…

— Почему?

— Потому что удэгейцы не любят, когда трогают могилы. Вы должны сейчас же отнести копье и положить его на место. Иначе может быть неприятность. Скажите, кто-нибудь видел вас на кладбище?

— Не знаю, — растерянно проговорил юноша.

— Идите скорее туда, отнесите копье. Обогащать музейные экспонаты мы будем другим способом.

Дима ушел, не сказав ни слова, а когда вернулся, виновато признался:

— Вы правы: действительно, я совершил ошибку. Знаете, как сейчас на меня старик Вакули посмотрел? Я иду с копьем, он стоит на тропе. Смотрит и молчит. Пришлось мне объяснять, что я взял копье по недоразумению.

— Вам нужно учитывать такие вещи, Дима, и не допускать их больше. Вы ведь, наверное, здесь останетесь! Будете собирать фольклор. Займетесь статистикой. У вас будет много работы…

Юноша задумался. Лицо его стало скучным.

— А может быть, я все-таки пойду с вами дальше, вверх по Хору?

— Я пока не могу вам точно сказать. Но мне кажется, что вам следует задержаться в Гвасюгах. Ведь вся удэгейская этнография здесь. Зачем же уходить в лес от нее? Надо воспользоваться тем, что вы сюда приехали. Впрочем, мы еще посоветуемся с Колосовским.

— Хочу показать вам одну вещь, — заговорил Дима оживляясь. — Я вот записал сказку и не знаю, так это делается или нет? Посмотрите.

Юноша дал мне свою тетрадь. В тетради была записана сказка «О богатом и бедном». Он записал ее с помощью Хохоли. Сказка начиналась так:

«Было это очень давно. Жил на свете один богатый человек по имени Бая-Мафа. Этот человек жил так хорошо, что все ему завидовали. По соседству с ним жил бедняк…»

— Нет, Дима, это не то… — сказала я, прочитав первую страницу. — Вы обрабатываете фольклор, а этого делать не нужно. Задача собирателя фольклора состоит в том, чтобы представить устное творчество народа без всяких литературных прикрас. Желательно даже сохранять синтаксис удэгейского языка, строй речи. Вот, если хотите, можете прочесть, у меня как раз есть эта же сказка в другой записи.

Дима читал вслух:

— «Э-э-э-э-э! Анана-анана[15] один богатый человек жил. Бая-Мафа звали. Рядом — бедный юрту себе поставил. Дженку-Мафа назывался. Плохо жил Дженку-Мафа. Кушать нечего, носить нечего. Мучился. К богатому стеснялся итти. Богатый к нему тоже не ходил, старался не видеть. Так жили.

В один вечер бедняк сказал своей жене:

— Рано утром пойду в лес. Приготовляй мне котомку. В ту котомку положи мне юколы, ковш из бересты, травы хайкты, спичек.

Жена все так сделала, как просил. Рано утром Дженку-Мафа торопился в лес итти. Быстро одевался. Юколу, траву хайкту, ковшик из бересты, коробку спичек за пояс заткнул. Пошел по реке. Шел, шел. Смотрит: лед треснул, вода темнеет. От воды пар идет. Как раз напротив остановился, где берег повыше. В ноздри ягоду боярку затолкал и лег. Так лежал, лежал. В то время к нему старый заяц Тукса пришел. Долго ходил кругом, бегал, разглядывал, потом стал кричать:

— Тальниковые зайцы, бегите сюда! Будем смотреть, отчего старик умер. Ельниковые зайцы, скорей сюда бегите! Березняковые зайцы, все бегите сюда! Дедушка бедняк умер.

Все зайцы прибежали. Стали смотреть, отчего умер старик.

Тукса говорит так:

— Если сказать, что от голоду, то у него юкола есть с собой. Если сказать, что от холоду, есть у него спички с собой. Если подумать, что пить хотел, есть у него ковш. Надо пойти старухе сказать…

Тукса побежал старухе рассказывать. Старуха не поверила. Так говорит:

— Утром совсем здоровый был. Как без причины умирать? Наверно, вы сами его убили. Если вы сами не убили его, то принесите старика сюда.

Тукса побежал. Стал звать всех зайцев — тальниковых, ельниковых, березняковых. Прибежали зайцы, много зайцев стало. Все хотят старика тащить. Кто-за ногу уцепился, кто за руку. Которые в бороду вцепились, которые за ухо, все тащат, несут старика домой. Притащили Дженку-Мафа прямо к юрте. Тут старуха навстречу выбегает. Кричит так:

— Несите его в юрту, заходите все в юрту, сейчас ветер холодный подует, надо кругом закрываться.

Все зайцы в юрту прибежали. Тут Дженку-Мафа поднялся на ноги и стал бить зайцев. Всех зайцев убил, одного не успел убить. Тот заяц был белый, круглый Бомболе. Старуха сама хотела убить его кочергой, да промахнулась. Ударила его по уху. Ухо стало черное. Бомболе вырвался и убежал в лес. Дженку-Мафа рассердился, говорит старухе:

— Зачем выпустила, теперь все зайцы узнают…

Весь вечер Дженку-Мафа со старухой зайцев потрошили, шкурки обдирали, варили мясо. Много наварили. Тогда старик говорит:

— Иди, старуха, позови богатого в гости.

Пришел Бая-Мафа, поглядел, сколько зайцев убил бедняк, очень удивился. Так говорил, спрашивал так:

— Дженку-Мафа, где ты столько зайцев убил?

Дженку-Мафа говорит:

— Ходил в лес, шел по реке, там увидел — лед треснул, вода темнеет. От воды пар идет. Как раз напротив остановился. Там берег повыше. Затолкал в ноздри ягоду боярку и лег.

Дженку-Мафа рассказал все, как было. Бая-Мафа жадный был. Пришел домой, говорит своей жене:

— Много зайцев убил бедняк. Мы должны убить еще больше. Приготовляй мне юколы, травы хайкты, ковш из бересты, коробку спичек. Рано утром пойду в лес.

Как сказал, жена так и сделала. Рано утром Бая-Мафа торопился в лес итти. Быстро одевался. Юколу, траву хайкту, ковш из бересты, спички — все за пояс заткнул. Пошел по реке. Шел, шел. То место, где лед треснул, нашел. Лег на берегу, ягоду боярку в ноздри затолкал, лежит тихо.

Прибежал к нему один заяц, бегал кругом, смотрел долго, потом кричать стал:

— Тальниковые зайцы, бегите сюда! Будем смотреть, отчего старик умер. Ельниковые зайцы, скорее бегите сюда! Березняковые зайцы, все бегите сюда! Богатый старик умер.

Все зайцы прибежали. Стали смотреть, отчего Бая-Мафа умер. Один заяц так говорит:

— Если сказать, что от голоду, то у него юкола есть с собой. Если сказать, что от холоду, есть у него спички с собой. Если подумать, что пить хотел, от жажды умер, есть у него ковш. Надо пойти старухе сказать.

Тот заяц пошел, старухе рассказывать стал. Она рассердилась. Говорит так:

— Вы, наверно, сами убили его. Если сами не убивали, то принесите сюда старика.

Тот заяц побежал в лес, стал звать всех зайцев — тальниковых, ельниковых, березняковых. Все зайцы прибежали. Все хотят старика тащить. Облепили старика со всех сторон. Только хотели поднять, вдруг бежит Бомболе с черным ухом. Бомболе говорит им:

— Зайцы! Не тащите его. Он хочет убить вас всех. Я знаю!

Зайцы стали убегать. Бая-Мафа разозлился, встал и начал их бить. Успел поймать только двух зайцев, другие убежали.

Бая-Мафа пришел домой, чуть не плачет от злости.

— Бедняк все это подстроил. Он научил зайцев. Меня чуть не убили они. Еле жив остался. Хотели в реку сбросить.

Прошло сколько-то дней. Дженку-Мафа со своей старухой съели все мясо. Кушать опять нечего. К богатому итти страшно. Рассердился на него Бая-Мафа. Старые долги припомнил, все подсчитал, последних собак забрать хочет. Дженку-Мафа долго думал: как быть, как жить? В один вечер он говорит жене:

— Приготовляй мне, старуха, кедровой смолы побольше. Надо клей сделать. Завтра пойду в лес.

Так сделали, много клею наварили. Рано утром Дженку-Мафа оделся и ушел в лес. Там увидел большое дерево. Много птиц на ветки садилось. Те птицы испугались, улетели, когда Дженку-Мафа подошел близко. Тогда Дженку-Мафа залез на самую вершину дерева, взял с собой клей. Спускался вниз и мазал клеем сучки, мазал ствол до самого низу, пока не стал на землю. Потом закричал, засвистел, чтобы все птицы слетелись. Прилетело много птиц. Садились на дерево, не могли оторваться — прилипли. Много птиц, как комары, облепились кругом. Дженку-Мафа отклеивал птиц, в котомку складывал. Сложивши, домой принес. Старуха обрадовалась, стала перья ощипывать, суп варить. Тогда Дженку-Мафа сказал:

— Иди, старуха, позови богатого в гости.

Позвали богатого. Пришел Бая-Мафа, сел кушать и говорит:

— Дженку-Мафа! Где ты столько птиц поймал?

Тот рассказал все, как было. Тогда Бая-Мафа пошел домой и говорит своей жене:

— Бедняк много птиц поймал, мы должны еще больше поймать. Приготовляй мне клей. Завтра утром в лес пойду.

Так сделали, как говорилось. Бая-Мафа ушел в лес. Там увидел большое дерево. Много птиц на ветках сидело. Испугавшись, птицы улетели, когда богатый подошел близко. Тогда Бая-Мафа стал дерево клеем мазать. Сам мажет, сам лезет вверх; выше лезет, все время поднимается и мажет клеем дерево. Так вымазал, сидит на вершинке и кричит, зовет птиц. Птицы прилетели, прилепились, много птиц стало. Бая-Мафа хотел спускаться вниз, ничего не получается. Сам прилип, не может спуститься. Стал кричать, зовет свою старуху:

— Мамаса! Иди отклеивай меня, я прилип к дереву!

Прибежала старуха, залезла на дерево, тоже прилипла. Тогда собаку стали звать, чтобы помогала:

— Гуваса! Гуваса! Иди отклеивай нас, мы прилипли!

Прибежала собака Гуваса. С разбегу прыгнула на дерево, оторваться не может. Бая-Мафа всех выше сидит. Немножко пониже прилепилась его Мамаса, а внизу собака. Все трое прилипли. Стал Бая-Мафа звать на помощь бедняка:

— Эй, Дженку-Мафа! Иди сюда! Выручай нас. Мы прилипли.

Дженку-Мафа услыхал это дело, смеяться стал. Так говорит:

— Оставайся Бая-Мафа на дереве, ты богатый был, ты мне жить не давал, долги подсчитывал. Оставайся на дереве. Ты все больше хотел, теперь ничего не надо.

Так Бая-Мафа остался на дереве; так его Мамаса осталась на дереве; так собака Гуваса осталась на дереве. Все там засохли, в круглые шишки, в наросты превратились. С тех пор на больших деревьях растут наросты».

— В этой сказке, — заметил Дима, — чувствуется влияние русского фольклора. Верно? Я уже слышал много таких сказок. Теперь буду тоже записывать так. Это кто вам рассказывал? Джанси Кимонко, да?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Неудавшийся опыт. — Таежная болезнь — энцефалит. — Художники строят свои планы. — Удэгейская свадьба. — Мирон Кялундзюга. — Снова в пути!

В ожидании спада воды мы пробыли в Гвасюгах еще несколько дней. Это было томительно длинное время. Река уже разлилась настолько, что стала выходить из берегов. В низинах, около изб, вода угрожающе поблескивала. По утрам медленно вставали из тумана окрестные горы. Умыванье в реке становилось пыткой — так одолевал комар. Но мгла постепенно редела. К полудню от нестерпимой жары хотелось укрыться в тени. Стоило выглянуть солнцу, и, как это всегда бывает после дождей, все заторопилось в своем вечном стремлении к жизни, и вот уже слышится щебетанье, пиликанье, свист пернатых обитателей леса. Ослепительно зеленеет листва на деревьях и кустарниках. Большой махаон летит над тропой, расправив свои бархатные синезеленые крылья. А внизу, на кустах лабазника, крошечным пламенем полыхает его дальняя родственница — бабочка зорька. Лето в зените!

В эти дни Юрий Мелешко готовился поразить нас новейшим средством против комаров. Он возлагал надежды на американский порошок. Уходя в лес, энтомологи захватили с собой волшебное снадобье, над которым еще вчера с колдовским видом склонялся наш медик и уверял, что больше нам не придется страдать от гнуса. За энтомологами последовали Шишкин и Мисюра. В лесу они доверились новому спасительному средству.

Каково же было наше удивление, когда через полчаса у калитки появился Шишкин. Отплевываясь, он поспешил к умывальнику. Оказывается, снадобье было едучим, и самое интересное в том, что на комаров оно не произвело никакого действия. Пострадал главным образом сам испытатель. Его привели из лесу под руки.

— Що воно таке? — виновато бормотал Мелешко. — Чи пропорцию дав не ту, чи шо? Хай ему биса!..

— Да какая там пропорция, Юрий Дмитриевич! — горячо возразил Шишкин. — Что за наивность! По-моему, все эти американские штучки — реклама одна. Чепуха!

С тех пор, если кто-нибудь из нас вспоминал об американском порошке, то лишь затем, чтобы посмеяться. Все лето обходились без него. Больше всего доставалось за работой художникам, хотя они старались победить комаров дымокуром. На некоторых этюдах насекомые увековечили себя тем, что попали под кисть и высохли вместе с краской.

Кто знает, может быть, среди них, среди этих кровососущих насекомых, были и такие, которые несли в себе опасность? Между прочим, многие из нас не придавали значения комарам как переносчикам таежного энцефалита, гораздо больше заботясь о том, чтобы во-время заметить клещей. Но ведь и те и другие могли быть опасными. С тех пор как мы прослушали лекцию об энцефалите, а главное — насмотрелись фотографий и рисунков, на которых показаны последствия этой страшной болезни, все без исключения стали соблюдать осторожность. Возвращаясь из лесу, мы тщательно осматривали одежду. Всякий раз, сняв с себя клещей и завернув их в кленовый лист или в бумажку, кто-нибудь из нас говорил, подавая добычу энтомологам:

— Ну, вот вам еще экземпляр. Обогащайте ваши коллекции.

Клещи тут же помещались в пробирки, снабженные этикетками, с указанием — где, когда и на ком пойманы, в противном случае сбор их утратил бы всякое значение для науки. Энтомологам надо было представить собранный в экспедиции материал на кафедру биологии Хабаровского медицинского института. Они должны были установить в долине Хора зоны распространения клещей и комаров — переносчиков таежного энцефалита.

Что же представляет эта болезнь? Достаточно сказать, что один маленький клещ способен свалить великана, что укус комара может оказаться смертельным, чтобы дать представление о том, как опасен энцефалит. Болезнь протекает с беспощадной быстротой. Еще вчера совершенно здоровый человек сегодня может почувствовать внезапное потрясение центральной нервной системы, сопровождающееся параличами и нередко приводящее к смерти. Советские ученые потратили немало сил, прежде чем нашли меры и способы борьбы с энцефалитом. Теперь, при наличии сыворотки, он уже не страшен. Но раньше всего надо было установить, почему очаги этой болезни встречаются в необжитой тайге, через каких кровососущих переносчиков происходит заражение людей и в какое время года.

Как происходит заражение? Ранней весной, едва пробуждается природа, клещи выползают на свет. Встреча с ними в тайге опасна более всего именно в эту пору. Не думайте, что они еще не успели воспринять инфекцию и, очнувшись от зимней спячки, невинно идут на пастбища. В том-то и дело, что возбудитель в них благополучно перезимовал, он подстерегает вас где-нибудь у тропы. Кровососы получают заразу из крови животных и передают ее своему потомству. Интересно, что клещи нападают на человека не сверху, как многие думают, а с травы и низких кустарников. Они располагаются в тайге преимущественно у тропинок, протоптанных человеком или зверями.

Долина реки Хор в энтомологическом отношении оставалась до сих пор неисследованной. Правда, случаи заболевания здесь настолько редки, что они известны наперечет, при этом они не распространяются на местных жителей. По рассказам удэгейцев, возвращаясь из тайги, они без особого страха снимают с себя одежду, усеянную клещами.

Энтомологи работали с увлечением, хотя по их адресу сыпалось немало шуток, и даже проводники-удэгейцы над ними посмеивались, не считая их занятие серьезным.

— А вы знаете, что кусают нас только комары-самки? — говорил Мелешко, стоя где-нибудь у водоема и наполняя пробирки назойливыми насекомыми. — За лето одна комариная самка способна дать пять поколений. Вы представляете себе: двадцать миллиардов комаров от одной самки! Это же ужас!..

Он говорил с воодушевлением, и мы внимательно слушали, но, глядя на его лицо, вспухшее от укусов, смеялись беззлобно, от души.

— Вы, Юрий Дмитриевич, конечно, видите, когда к вам приближается комариная самка? Это заметно по вашему лицу, — спрашивала Мисюра.

В ответ Мелешко только улыбался. Жаль, что наши художники, увлекаясь пейзажем, в то время не обратили внимания на такую тему, как энтомологи за работой, хотя можно было писать их с натуры. Это оживило бы пейзажи.

Художники работали много. Появились различные этюды, характерные для Гвасюгов: «Туманное утро», «Удэгейский амбарчик на сваях», «Дом председателя колхоза», «Рыбацкий костер», «Охотник». Они уединялись в поисках тишины и работали. Как-то раз Шишкин дописывал очередной этюд за протокой. Незаметно к нему подкрался удэгеец Никита.

— Здравствуйте! — сказал он громко, так, что Алексей Васильевич вздрогнул. — Я привез тебе письмо.

На конверте стоял короткий адрес: «Река Хор, художнику Шишкину».

В этот день Шишкин вернулся из лесу раньше обычного. Усталое лицо его сразу преобразилось, едва он достал из кармана письмо и заговорил, обрадованный известием:

— Можете меня поздравить, товарищи, с прибавлением семейства. Дочь родилась!

Перед вечером он стоял на крыльце, заложив за спину руки, чуть-чуть ссутулившись. Молча смотрел вдаль, словно вбирая в себя всю прелесть открывавшегося перед ним вида. Дальний план составляли темносиние зубцы гор, они вздымались над лесом, слегка затронутые последними лучами; на ближнем толпились избы, тут и там горели зажженные костры. Сизая полоска тумана, смешанная с дымом, висела над речкой не исчезая.

— Это, знаете ли, в стиле пейзажей Куинджи, — проговорил он, наконец, оглядываясь. Рядом стоял Высоцкий, попыхивая трубкой. В эти дни оба они испытывали особенный творческий подъем, так как представилась возможность работать, не двигаясь с места.

Через несколько дней, когда вода пошла на убыль, мы все обрадовались, что скоро двинемся в путь, только художники не проявили особого восторга. Однажды Шишкин, возвратившись с этюдов, сидел на крыльце и, глядя перед собой, медленно, нараспев заговорил:

— Интересные люди — ученые. Вот мы с вами любовались вчера этой сопкой, а Нечаев взял да и разложил ее на составные части. Для меня это великолепный пейзаж, а для него какие-то останки материнской породы, орография. Когда я слушаю Нечаева, который оперирует масштабами тысячелетий, мне мой труд представляется ничтожным. Боюсь, что не сумею написать хорские ландшафты правильно с точки зрения этой самой орографии.

Вечером он рассказывал нам об истории живописи. Богатая эрудиция позволяла ему легко обращаться с датами, а способность образно выражать мысли покорила слушателей так, что мы даже не сразу заметили появление Сиды. Удэгеец постоял у дверей, потом протянул мне записку. В записке — приглашение на свадьбу. Оказывается, Сида женится. Было решено, что пойдем мы с Высоцким. На дворе давно уже стемнело. Мы дошли до берега Були, где стоял наготове бат. Едва мы переплыли на ту сторону, как навстречу нам из-за кустов вышел председатель колхоза Мирон Кялундзюга. Сида был его двоюродным братом. Он недавно демобилизовался из армии и еще не имел своей избы, жил у Мирона, который принимал горячее участие в торжестве.

— Почему так долго? — громко спросил Мирон. — Смотрите, сколько батов, оморочек. Давно люди ждут.

Во всех домах было уже темно. Только на самом краю села светились окна Мироновой избы. Я думала, что свадьба уже в разгаре и мы изрядно опаздываем. Однако гости терпеливо ждали.

— Багдыфи! — послышалось со всех сторон в ответ на наше приветствие.

Дом Мирона представлял собой просторное помещение, разделенное на две неравные половины. В первой, маленькой, была кухня. Здесь несколько женщин, окружив железную печку, готовили жаркое. Во второй половине — просторная горница и две небольшие комнаты. Гости разместились здесь в самых непринужденных позах.

Когда Высоцкий громко поздоровался и заговорил, из комнаты со смехом выпорхнули девушки и женщины. Старики лежали на широкой деревянной кровати, покрытой берестяными ковриками, покуривали трубки. Среди них был Гольду. На полу, на большой медвежьей шкуре, спали два мальчугана. В один миг все ожило, задвигалось, зашумело. Два больших стола, покрытых салфеточной скатертью зеленого цвета, выдвинули на середину горницы. Мирон помогал носить и расставлять посуду. Загремели стаканы, тарелки.

Наконец гости стали садиться к столу. Здесь были родственники жениха и невесты, друзья, соседи, знакомые. По меньшей мере, двадцать пять человек. На самом видном месте, в переднем углу, торжественно восседали Сида и его невеста Анябу. Она была одета в розовое шелковое платье и казалась совсем юной. При каждом упоминании ее имени девушка стыдливо опускала ресницы.

— Анябу! — крикнул ей через стол Федор Иванович Ермаков. — Ты должна контролировать Сиду, пусть много не пьет. Слышишь? Иначе он завтра не сможет ехать с нами.

Супруги Ермаковы завтра намечали отправиться домой, и вместе с ними в качестве батчика шел Сида.

Федор Иванович уселся рядом с Гольду и время от времени что-то шептал старику на ухо, отчего тот смеялся, потряхивая седенькой бородкой.

На столе появились разнообразные кушанья, начиная от зеленых огурцов в сметане, с луком и петрушкой, от жареной рыбы, пельменей, яичницы и кончая национальным блюдом «сбулима» (отваренным, мелко изрубленным мясом, политым сохатиным жиром).

Первый тост произнес Гольду. Все поднялись с протянутыми кверху стаканами и ждали, что скажет старик. Он говорил на родном языке:

— Выпьем за новую жизнь! Раньше удэ не знали, что такое свадьба. Раньше женились так: если есть в моем доме парень, а в твоем девочка, менялись, продавали. У кого не хватит калыма, железного котла нет впридачу, тот останется без невесты. Сейчас другая жизнь. Сейчас молодые люди грамоту знают, сами находят один другого, котла не надо. Вот Сида пришел из армии и выбрал Анябу. Пусть живут счастливо. Выпьем за новую жизнь!

За столом стало шумно, молодых поздравляли, по русскому обычаю кто-то кричал им: «Горько!» Снова звенели стаканы.

Джанси Кимонко поднялся из-за стола и, взмахнув рукой, попросил тишины.

— Я предлагаю тост за дружбу народов! — начал он и, вплетая в русскую речь удэгейские слова, заговорил о великом счастье, которое дала удэгейцам советская власть.

Он закончил свою речь стихами. Все захлопали в ладоши. Брат невесты, Матвей, взял в руки балалайку, заиграл.

Тем временем Гольду подозвал к себе жениха и невесту. Те встали перед ним на колени, склонив головы.

— Живите дружно, — говорил старик. — Работайте. Самое главное, трудиться надо. Смотрите, какой я старый. Но я работаю, помогаю. Будете хорошо работать — все вас будут уважать. Не ссорьтесь. Не смотрите друг на друга косыми глазами. Живите весело. Пусть будут дети у вас. Желаю вам счастья.

Он поцеловал их три раза и отпустил.

В этот вечер мы услышали много удэгейских песен. Сначала заставили петь Мирона. Он долго отказывался, смущался. Затем, уступая желанию гостей, запел старинную удэгейскую песню с придыханиями и подголосками:

Чайка, чайка! Возьми меня с собой,

Унеси на крыльях отсюда.

Я хочу попасть на море,

Там есть девушка хорошая…

Птица, птица! Возьми меня с собой,

У меня есть лук и стрелы.

Я могу стрелять хорошо,

Если кто-нибудь погонится…

В гортанных звуках слышалось подражание птицам, завыванию ветра, звону ручья. Древние песни «лесных людей» раскрывали их прошлое, когда полудикие, кочующие племена учились языку у природы. Мирон был чем-то похож на индейца. На смуглом, как бронза, лице без морщин выделялись длинный, чуть-чуть приплюснутый нос, резко очерченная линия губ, опущенных вниз уголками. Он пел тоненьким голосом, закрыв глаза. Две пряди густых черных волос все время спадали ему на лоб. Он поправлял их рукой и пел:

Чайка, чайка! Не бойся ни огня, ни воды,

Унеси меня скорее…

Голос его звучал нежно. Это как-то не вязалось с тем, что Мирон вообще говорил всегда громко, даже грубовато. Некоторые удэгейцы его побаивались, считали, что председатель колхоза слишком резок и требователен. В тех случаях, когда люди были недовольны каким-нибудь решением Мирона, искали Джанси Кимонко. И хотя после беседы с Джанси Батовичем решение это часто не менялось, удэгейцы уходили от него с ощущением большой теплоты. Рассчитывать на душевные разговоры с Мироном было трудно. Он считал свою холодную строгость началом порядка в колхозе. В 1939 году колхоз «Ударный охотник» был участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Удэгейцы добились высокого урожая картофеля. А ведь каких трудов стоило их научить обрабатывать землю! Мирон вначале и сам не верил, что удэгейцы станут хорошими хозяевами.

До недавних лет многим удэгейцам не приходилось видеть домашних животных — лошадей и коров. Когда в Гвасюги из района впервые доставили двух лошадей и нескольких коров, все стойбище выбежало смотреть на них, как на диковину.

Ухаживала за коровами вначале русская женщина. До поры, пока не появились сараи, скот оставался под открытым небом и доить коров приходилось на улице. В это время собиралась такая толпа, что доярке невозможно было повернуться. Ребятишки заглядывали, как льется в ведро молоко, щупали рога и так гоготали, что доярка однажды не выдержала и попросила в сельсовете выставлять на это время дежурного.

Правление колхоза решило выделить двух доярок, которые учились бы у русской женщины. Когда она уехала, доить коров стали удэгейки. Один раз корова переступила с ноги на ногу и опрокинула ведро с молоком. Новая доярка, Дуся Кялундзюга, испугалась, бросила все и с криком побежала по стойбищу: «Не буду больше доить!»

Случай этот обсуждался на общем колхозном собрании. Мирон Кялундзюга и доярке хотел сделать внушение и сам толком не знал, что же предпринять. «Чорт знает, как быть? Чего боимся? Наверное, надо привязывать к дереву, что ли. Не будем же мы всем колхозом ее за вымя тянуть».

На помощь пришли учителя. Они сами доили коров и продолжали приучать к этому удэгейских женщин.

Когда, раскорчевав тайгу, они в первый раз выехали в поле, Масликов показывал удэгейцам, что надо делать. Он сам шел за плугом, а они смотрели на него и смеялись ото всей души, как дети. Но он терпеливо учил их и пахать и сажать овощи. Теперь все знают, как это делается. В любой избе вам подадут на стол мясо с картошкой, приправленные лесным луком и перцем. Непременным продуктом питания стало молоко, а удэгейские дети предпочитают его мясу.

В первые годы войны, пока Мирона еще не призвали в армию, он оставался на посту председателя колхоза. Вместе с Джанси Батовичем они проводили большую работу.

В простенке между окнами висит под стеклом благодарственная телеграмма от товарища Сталина, адресованная Мирону Кялундзюга и Джанси Кимонко. Удэгейские колхозники тоже отдавали в фонд обороны свои трудовые сбережения.

Мирон, потянувшись к тарелке, сказал:

— Почему так плохо кушаете, товарищи! Русская пословица как говорит: песнями нельзя накушаться? Правильно?

— Пословиц много, Мирон, — заговорил вдруг Федор Иванович Ермаков, блеснув очками. — Говорят еще так: «Не единым хлебом сыт человек». Понимаешь?

— Это верно! — поддержал Джанси, расхохотавшись.

Надежда Ивановна, сидевшая рядом со мной, посмотрела на Ермакова долгим, удивленным взглядом и шепнула мне:

— Федя никогда за словом не лезет в карман. Вот веселый человек, прямо не знаю, что такое…

— Поэтому, — продолжал Федор Иванович, — следующим номером нашей программы будут песни Джанси Батовича. Просим! — и всплеснул руками, захлопав изо всей силы.

— Просим! Просим! — закричали все сразу.

Джанси поднялся, смущенно оглядываясь по сторонам. Мирон встретил его восторженными глазами, все еще продолжая аплодировать. Мирон и Джанси любили друг друга. В старину не было такой дружбы между мужчинами из рода Кялундзюга и из рода Кимонко. По внешнему виду и по характеру они были не похожи один на другого, как несхожи между собой угловатая и волнистая линии.

— Я спою вам свою песню, — сказал Джанси.

И вот песня полилась весело, звонко:

От села до колхозного поля

Тропа ведет по тайге…

От села до колхозного поля

Ходят девушки удэге.

Еххания, девушки удэге,

Еххания, идут по тайге.

Над тропой наклоняются кедры,

Шумят вверху тополя.

Далеко от села убежала

Ты, родная земля.

Смуглый парень из лесу выходит,

Ружье у него за спиной.

Этот парень ищет невесту

И торопится к ней одной.

У нее за плечами косы,

В глазах играют лучи.

У нее такая улыбка,

Что гляди, страдай и молчи.

Про нее говорят на собраньях

Хорошо всегда, как назло…

А вот парню беда: на охоте

Хоть бы раз повезло!

Хани-на, хани-на, просто назло,

Хани-на, хани-на, никак не везло.

Он подходит к ней осторожно,

Берет ее за плечо,

Говорит, что давно искал ее

И что любит так горячо…

А она лукаво смеется.

— Не стой, — говорит, — не трещи,

Если любишь меня хоть немножко,

Лучше белок в лесу поищи.

От села до колхозного поля

Тропа ведет по тайге.

На работу с веселой песней

Ходят девушки удэге…

Еххания, удэге,

Еххания, поют в тайге…

— Ая! — крикнул старый Гольду. — Хорошо!

— Вот видите! — воскликнул Федор Иванович, когда Джанси, взволнованный одобрительным гулом, сел на прежнее место. — Теперь такому парню котел не поможет, наверно, а? Ты слышишь, Сида? Учти это дело.

— Да… — подтвердила Надежда Ивановна. — Теперь наши девушки смотрят, как парень — хорошо работает в колхозе или плохо? Совсем другое дело. Котел ни при чем.

Темной ночью мы переправились через протоку на оморочках. Держа в руках факелы из кедровой лучины, шли по тропинке. Колосовского застали за работой.

— Только что передали в редакцию ваш очерк, — сказал он мне. — Можете быть спокойны. — Он оторвался от бумаг. — Ну, как свадьба?

— Зря вы не пошли с нами, Фауст Владимирович.

— Интересно было, да? По старому обряду или как, по новому?

— Нет, видите ли, свадьбы как таковой, с обрядами, раньше ведь не было у удэ. Но дело не в этом. Я бы хотела, чтобы вы послушали, как пели песни Мирон и Джанси, как старый Гольду благословлял жениха и невесту. Вот это было интересно.

— Да? — Колосовский задумался, подперев рукой подбородок, облокотился на стол.

Мне показалось, что он чем-то встревожен, и я спросила его об этом.

— Думаю вот о чем, — сказал он, когда Высоцкий скрылся за дверью: — как нам поступить с художниками? Они хотят двигаться самостоятельно до Чериная. С остановками, разумеется, в тех местах, которые им покажутся интересными.

— Надо предоставить им эту возможность. Пусть берут бат, лодочников и отправляются вверх. Зачем мы будем их удерживать?

— Хорошо. Завтра мы с вами напишем приказ. Ну, как вы договорились с Мироном относительно Василия Кялундзюги? Отпустят его с нами?

— Да. Он уже знает об этом и очень рад. Собирается. Я сегодня была у них дома. Бабушка шьет ему накомарник.

— Итак, завтра начнем собираться в путь-дорогу. Мне придется задержаться здесь еще денька на два. Догоню вас около Сукпая.

Когда наступил день отъезда, все засуетились, стали укладывать вещи, носить их на берег. Бабушка Василия сделала мне удобную сумку из бересты для книг. «Камизи» — так назвала она этот необычный предмет. На лицевой стороне красовался узор, выдавленный костяной палочкой. Удэгейские женщины умеют делать из бересты великолепные непромокаемые коробки для спичек и соли, дорожные саквояжи, футляры для стеклянной посуды. Они украшают свои изделия орнаментами. «Камизи» раньше можно было встретить в каждой юрте. В такую сумку складывали мелкую тальниковую стружку для новорожденного. Стружка употреблялась вместо пеленок. Молодые удэгейцы с удивлением теперь рассматривали сумку, называя ее портфелем, чемоданчиком. Что такое «камизи», они уже не знали.

— Хорошая сумка? Нравится? — спрашивал меня Василий, погружая мои вещи на бат.

У моста на протоке уже выстроились баты для нашей экспедиции. Возбужденные, смуглолицые наши спутники всех возрастов суетились на берегу, укладывали груз и готовились к отплытию. Родственники и друзья помогали. Собралось много народу.

— Ждите меня около устья Сукпая! — еще раз напомнил Колосовский.

— Хорошо ходи! — кричали со всех сторон удэгейцы.

Пожилой усатый Иван Кялундзюга, много раз уверявший меня в том, что нам не удастся достигнуть истоков Хора («Там комар кусает шибко, плакать будешь»), на прощанье пожелал удачи.

Джанси пришел в последнюю минуту, когда батчики уже взялись за шесты.

— Подождите!

Он попросил меня снова сойти на берег.

— Вот это нужно обязательно взять.

— Зачем?

— Как зачем? — Видя, что я не понимаю, для чего этот кусок медвежьей шкуры, он сам положил его на мою лодку. — Будет холодно, сыро будет в тайге, тогда меня вспомните.

Ему очень хотелось итти вместе с нами. Я это знала. Он даже готов был пожертвовать своим отпуском. Но до отпуска оставалось долго ждать, к тому же за лето он должен был написать несколько глав повести.

— Все равно успею на Сукпай сходить. Нужно кое-что посмотреть там, — говорил он, затягиваясь дымом папиросы. — Когда обратно пойдете, около устья Сукпая увидите мой знак. Я поставлю шест с красной лентой. Ая битуза![16] — весело подмигнул он и снял шляпу. — Счастливого пути!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вверх по Хору. — Черемуха Маака. — Джанго. — Дедовский камень. — Тополь Максимовича. — Заброшенное стойбище.

Из протоки Гвасюгинки, как из ворот, мы вышли на широкую хорскую воду. Подхваченные быстрым ее течением баты сначала уклонились вправо, перерезая реку, но у левого берега, справившись с волной, стали подниматься вверх по Хору, следуя на небольшом расстоянии друг от друга. Надо было видеть, как искусно работали батчики, огибая кривуны, лавируя между камней, торчащих из воды, — то длинных, то круглых, отполированных водой.

На каждой лодке — по два батчика. Они работают размеренно и плавно отталкивают шестами лодку. Один из них стоит на носу, другой — сзади, на корме, он управляет батом. Впереди этой долбленой лодки приподнимается гребень, напоминающий не то лопату с небольшим углублением, не то широкий ковш, предохраняющий лодку от высокой волны.

Плавание на батах требует особой выучки, сноровки. Нужно хорошо знать реку, чтобы не попасть в ее опасные водовороты, кроме того — видеть направление струй, чтобы не поставить бат поперек их, и все время держать равновесие, иначе на крутом повороте можно сорваться вниз.

Наш бат идет впереди. На носу стоит Василий, широко расставив ноги и с силой отталкиваясь шестом. Он изредка перебрасывается замечаниями со своим старшим напарником, стоящим на корме. Это Дада Кялундзюга, пожилой удэгеец, низкорослый и молчаливый. Его назначили к нам проводником в последние дни перед отъездом.

— О, это очень опытный таежник! — сказал Джанси, когда я спросила у него, что собой представляет Дада. — Говорить много не любит. Но дело знает. Охотник замечательный.

Дада в выцветшей гимнастерке защитного цвета, подпоясан тонким ремешком из сыромятной кожи. Сбоку два ножа в чехлах. Он смугл, как и все удэгейцы. Но в отличие от своих сородичей Дада кудряв. Волнистые волосы его прикрыты пилоткой. В них уже заметна седина. Он так спокойно работает шестом, что иной раз кажется: это ему не стоит усилий. Но так только кажется.

Вслед за нами движутся Нечаев и Мелешко. Они сидят посредине бата, лицом друг к другу, оба в широкополых шляпах с откинутыми назад тюлевыми сетками. Носовщиком у них Шуркей, низкорослый круглолицый парень, похожий на подростка. При каждом взмахе шестом он слегка приседает. Черная косоворотка с засученными выше локтей рукавами пузырится у него на спине. Кормчий в голубой рубашке, глухонемой Семен, ловко работает шестом, стараясь попасть в такт движениям своего напарника.

— Э-эй! Почему отстаете? — кричит Шуркей, оглянувшись.

Из-за поворота реки выплывает третий бат, которым управляет старик Маяда и его племянница Намике. Она — впереди. Из-под красной косынки выбились длинные черные косы. Намике — опытная таежница. Она уже не раз бывала в экспедиции. Походы не утомляли ее. Молодая женщина охотно согласилась пойти с нами хотя бы до половины пути, пока у нас было много груза. Она взяла с собой десятилетнего сына Колю, несмотря на то, что родственники уговаривали ее оставить мальчика дома. Коля просился итти с матерью, плакал, и Намике уступила его просьбе. Усаживаясь в лодку вместе с Лидией Николаевной и Надей, мальчик положил перед собой игрушечный лук и стрелы. Теперь издали едва видна его голова, повязанная белым платочком.

Сзади всех, на четвертой лодке, плывет Батули со своей женой Галакой. Под опрокинутой оморочкой, как под навесом, спрятавшись от жаркого солнца, сидят их маленькие сыновья Паша и Яша. Батули — бывший пограничник, недавно демобилизованный из армии, славится как хороший охотник и следопыт. На его долю выпало в нашей экспедиции везти ответственный груз — мешки с мукой. Жена ему помогает.

Бат тяжело нагружен. На нем — часть нашего провианта, вещи, покрытые брезентом. Тут же весла, топор, запасные шесты, ружья в чехлах из кабаньей шкуры, две остроги и даже пучки сухой травы «хайкты» для подстилки в улы. В ногах у Дады черная лайка Мушка, которую он зовет «Муськэ». В ногах у Василия желтая собачонка Дзябула. Сзади к бату привязана оморочка.

Вот уже несколько часов подряд мы продвигаемся вперед, время от времени устраивая короткие передышки. Над рекой стелется туман. По берегам густой лес. Там темно и прохладно. По склонам все время тянутся кустарники, обвитые лианами винограда, актинидии, лимонника. Огромные тополя с раскидистой кроной, ажурные клены кое-где сменяются елью, черной березой, кедром. То и дело встречаются папоротники, вейник. Иногда вспыхнет в траве запоздалым огнем красная лилия или покажется синий вьюнок среди высокой травы, и снова медленно плывут навстречу кусты боярышника, бересклета, малины, роняющей ягоды с крутого обрыва на галечник у воды. Над самой водой по временам склоняются то ольха, то ива, то черемуха, склоняются так низко, что, проплывая под ветвями, приходится отводить их от себя в сторону. Удэгейцы на ходу умудряются срывать с веток ягоды.

Как-то на одной из стоянок Надя Жданкина, заметившая куст черемухи, усыпанный черными ягодами, принялась ощипывать их. Со всех сторон послышались предупредительные возгласы:

— Нельзя, нельзя!

— Кушать не надо! — кричали удэгейцы.

Андрей Петрович Нечаев поглядел на руки девушки, покрасневшие от яркого сока, и объяснил:

— Это черемуха Маака. Плоды ее несъедобны, хотя по своему виду они отличаются от обыкновенной черемухи только тем, что чуть поменьше, вкус имеют прегорький. Между прочим, их можно использовать в качестве красителя.

Удэгейка Намике подтвердила:

— Наши женщины раньше варили такую ягоду и красили белую материю. Красиво получается. Малиновый цвет.

Мы остановились на ночевку, выбрав для этого галечниковую косу, до половины заросшую тальниками, заваленную корягами. Расчистив место для палаток, стали спешно устанавливать их. Пока обтесывали колышки, вбивали в каменистую почву шесты и обсуждали, как лучше поставить палатки, удэгейцы уже сидели под своими шатрами и ужинали. Был туманный и тихий вечер. Давно угасли последние отблески заката на воде, река потемнела, и горы в отдалении приняли таинственный вид. Костры осветили наш лагерь. Из палаток люди вышли к огню.

Послышался говор, смех, потом вдруг все обернулись на протяжный, назойливый, режущий звук, донесшийся издалека. Оказывается, Василий уже успел поохотиться. Он плыл по реке на оморочке. Берестяной свисток, сделанный для охоты на кабаргу, возвещал о его приближении. Ступив на берег, молодой удэгеец выбросил из оморочки утку и трех ленков.

— Я думаю, наверно, художники наши там, недалеко, ночуют, — сказал Василий, подходя к костру, — собаки лают за кривуном.

Шишкин и Высоцкий вышли из Гвасюгов раньше нас. Они следовали самостоятельно.

После ужина мы долго сидели у костра. Смешливый и шустрый парень Шуркей пел удэгейские песни, выводя однообразный мотив:

Удза, удза лаала,

Талу гадзи лаала,

Хадза лая лаала…

Ему подпевала Намике, сидевшая на камнях рядом со своим десятилетним сынишкой Колей, уже дремавшим от усталости. Мне было жаль мальчика. Я спросила Намике:

— Зачем ты взяла его с собой?

— Он всегда со мной, — засмеялась удэгейка. — Дома не хочет. А что, разве страшно? Ничего, пускай привыкает…

Утром, спешно позавтракав, мы отправились дальше. На косе еще слегка дымились костры. Вдоль реки стлался густой белый пар, закрывавший берега так, что на расстоянии двадцати пяти метров не видно было ни деревьев, ни кустов.

— Держитесь правее, у берега! — кричал Василий, оглядываясь назад и никого не видя.

Постепенно туман редел, растворялся, клочьями падал на деревья, оседал на высокой траве. Даже паутины, повисшие на ветвях, были унизаны мелкими капельками воды, как стеклянным бисером. Теперь можно было хорошо различить баты, идущие сзади.

Время от времени батчики перекликаются.

— Скоро будет Джанго, — говорит Василий, указывая на высокую сопку, вершина которой возвышается над хорской грядой. — Раньше там было стойбище. Потом все перекочевали в Гвасюги. Один Гольду остался.

Долина реки здесь широкая. Левый берег Хора высокий, гористый, по правому далеко простираются пойменные леса. Подплывая к джанговской сопке и выходя на широкий плес, мы догнали художников. Вместе с ними причалили к берегу. Затем все отправились осматривать бывшее стойбище удэгейцев, где когда-то жил Джанси Кимонко.

Мы подошли к юрте Гольду, осмотрели амбарчик на сваях, затем направились по тропинке туда, где посажены овощи, картофель. Было приятно видеть этот маленький уголок сельского хозяйства, окруженный густыми зарослями. Растительность была здесь настолько пестрой и разнообразной, что мы невольно останавливались перед каким-нибудь деревом, обвитым лианами, разглядывали ползучие ветви ломоноса.

Вокруг было много спелой малины. Здесь можно было бы разбить великолепный фруктово-ягодный сад.

Когда мы возвращались к берегу, Василий остановился возле амбарчика. Поставив ногу на гладкий длинный камень, он крикнул:

— Вот какой камень, смотрите! Кто поднимет?

Он нагнулся и поднял камень, весивший, по его словам, пудов шесть. Этот камень Гольду привез сюда с верховий Хора. В молодости старик поднимал его и считался силачом. Теперь около камня собрались все члены экспедиции. Старый Маяда попробовал было поднять камень, но не смог и отошел в сторону. За ним Батули. Потом все выжидающе посмотрели на Высоцкого. Тот выше всех поднял камень. Удэгейцы одобрительно заметили:

— Вот сильный!

Через несколько минут мы все уже сидели в лодках. Художники оставались в Джанго. Шишкин сфотографировал нас на прощанье.

— Итак, где же мы встретимся? — в раздумье сказал он. — А может быть, и не встретимся? Мы ведь отсюда пойдем на Черинай.

Очарованные джанговской природой, они решили остаться здесь поработать и, главное, дождаться Гольду, чтобы написать портрет старого рыбака.

Четыре дня мы поднимались до устья Сукпая. С утра до позднего вечера шли вверх по Хору, останавливаясь лишь для обеда где-нибудь на косе. От шестов у батчиков на руках появились мозоли. Как-то вечером Василий спросил, нет ли у нас вазелина, и тут же объяснил, для чего:

— Немножко будем ладони мазать, потом горячим камнем натирать. И порядок.

На перекатах хотя и было мелко и неопасно, но страшно тяжело продвигать бат. Тогда мы тоже стали браться за шесты.

Первым подал пример Нечаев. Все чаще перед нами появлялись теперь протоки. Сокращая путь, Дада опытным глазом отыскивал эти протоки, иногда настолько узкие, что приходилось то и дело обламывать сучья деревьев, чтобы пройти под навесами. В иных местах протоки были расчищены. Заметив свежий след топора, Василий восклицал:

— Э! Видите? Опять Ермаков рубил.

Действительно, Ермаковы двумя днями раньше здесь проходили.

Хор принимал все более бурный характер. Старицы, прежде встречавшиеся на пути, исчезли из виду. То справа, то слева к реке подходили высокие каменистые склоны гор, поросшие мхом, звенели ключи. Холодом веяло от камня, обнаженного бешеной работой воды. Берущий начало где-то в горах Сихотэ-Алиня Хор мчится то вдоль горных складок, то поперек, давно когда-то порвав каменные цепи. Принимая в свои воды другие реки, ключи, он удваивает силы и мчится, увлекая за собой камни и деревья.

Однажды, когда нам пришлось прорубать на пути небольшой залом, в протоке мы увидели огромное дерево, поваленное водой. На стволе его можно было троим стать в ряд. Это был тополь Максимовича, названный так по имени одного из первых исследователей Дальнего Востока. Тополя эти встречались нам, пока мы плыли к устью Чукена. Не доходя четырех-пяти километров до устья, мы остановились на обед, причалив к широкой песчаной косе.

— Будешь смотреть стойбище? — спросил меня Дада и, подозвав Василия, отвязал оморочку.

Через несколько минут мы с Василием плыли по тихой протоке, заросшей камышом и осокой. Вокруг было необычайно тихо, и только всплески весла нарушали тишину. Василий то оглядывался по сторонам, то смотрел на воду, прозрачную как стекло.

— Наверно, здесь рыба есть, — почему-то шопотом заговорил Василий.

Поставив сетку, мы сошли на берег и едва-едва пробрались сквозь густые заросли крапивы. Ни звука, ни шороха. Мы подошли к первой избушке, до крыши заросшей диким виноградом, и остановились. Неподалеку от нас на деревьях белели медвежьи черепа.

— Идемте дальше, — сказал Василий, раздвигая кусты.

Это было заброшенное удэгейское стойбище. Еще несколько лет назад здесь жили охотники, именовавшие себя чукенскими. Вот изба, окруженная густой зеленью. Неподалеку — амбарчик на сваях, заросший крапивой и вейником. Ни просеки, ни тропы. Я иду вслед за Василием. Он шумно раздвигает кустарник. Все вокруг молчит, даже птиц не слышно. Тишина такая, что весь этот дремлющий, неподвижный лес с деревьями, на которых ни один лист не шелохнется, с медвежьими черепами, белеющими на ветвях, кажется небылицей.

— Идите сюда, — тихо говорит Василий, уже стоящий на пороге избы.

Продираясь сквозь высокую крапиву у самого крыльца, я едва не споткнулась о железную мотыгу, проржавевшую от дождей. Рядом с мотыгой валялся скелет какого-то зверька, а чуть подальше детская игрушка — маленький голубой автомобильчик. Откуда это?

Между тем все здесь имело свою историю. Стоило войти в избу и поглядеть на сваленные в кучу столы и ящики, на шкафчик, в котором лежат запыленные листки тетрадей, исписанные по-удэгейски, с отметками русского учителя, наконец на стены, еще хранящие следы от плакатов и лозунгов, чтобы ощутить то недавнее время, когда бывшие кочевники обитали здесь, впервые приобщаясь к новой жизни.

— Вот как жили раньше, — показывая на развалившуюся юрту в отдалении, сказал Василий и поморщился. — Разве можно сравнить с Гвасюгами?

Захватив с собой несколько исписанных тетрадей, я пошла вслед за Василием. У левого берега протоки он полчаса назад забросил сетку. Мы дважды обошли ее на оморочке из конца в конец, тревожа шестами илистое дно. В сетке запутались три ленка. Василий бросил их на дно оморочки, предварительно оглушив каждого ударом весла по голове, затем направил оморочку вдоль протоки. Трава, шурша, задевала о борта нашей легкой лодчонки — настолько узок был проход.

— Ого! — воскликнула Намике, когда я стала показывать им тетради, найденные в заброшенном стойбище. — Это моя тетрадка!

Все сбежались смотреть, расспрашивали, что мы там видели. Дада, сидевший у костра, недовольно заметил:

— Так делать худо. Зачем брали? Наши вещи ничего трогать не надо.

Василий объяснил ему, что, кроме тетрадей, мы ничего там не трогали, и старик, довольный, одобрительно закивал головой. По старым обычаям, удэгейцы ничего не брали на местах своих прежних стоянок. Охотник, оставивший в тайге свою вещь, все равно когда-нибудь вернется за ней и возьмет ее сам.

— Что такое? — говорил Василий, с силой отталкивая лодку. Он оглянулся назад. — Старик Маяда все время отстает. Придется, наверно, на буксир брать. Там одна Жданкина центнер весит.

— Зачем так говоришь? — сурово оборвал его Дада. — Гляди вперед. Ой-ёй!..

С берега над водой навис почти горизонтально толстый ствол каменной березы. Вода отнимала у дерева последнюю почву. Казалось, что оно вот сейчас сорвется вниз и придавит наш бат. Под батом со свистом билась волна. Василий уперся шестом о каменный выступ на берегу.

— Берегитесь! — закричал он, напрягаясь изо всей силы, чтобы преодолеть быстрый поток.

Собака, лежавшая у меня в ногах, взвизгнула. Я пригнулась. Прутья хлестнули по спине.

— Ая! — крикнул Дада.

Бат с трудом подался вперед. Оглядываясь на идущих следом за нами лодочников, я видела, как прошел бат Нечаева, потом проследовали Батули с Галакой и, наконец, старик Маяда со своим «экипажем». Белая панама Нади Жданкиной мелькнула в воздухе. Девушка размахивала ею в знак благополучия.

Все было хорошо. Но к вечеру, идя по узким протокам, мы потеряли из виду последний бат.

— Ничего, — успокаивал меня Дада, посасывая трубку. — Маяда знает дорогу.

Мы причалили к берегу. Василий отвязал от нашего бата оморочку и без всякого предупреждения отправился вверх, захватив с собой острогу и сетку. Уже запылал костер. А Маяды все не было. Я натянула палатку у самой воды, очистив для нее место от крупного камня. Нечаев с Мелешко рубили дрова.

— Где Василий? — спросила я у Дады.

— Имсабе[17]. Наверно, рыбачить пошел, — щурясь от яркого огня, отвечал старик.

Он варил кашу, сидя перед костром на корточках. Глухонемой удэгеец Семен чистил картошку. Шуркей стоял рядом, опустив по швам руки, ухмылялся. Я попросила его спуститься вниз по Хору на поиски отставших товарищей.

— Как пойду? Оморочки-то нет. — Он почесал затылок.

— Бат возьми.

— С кем пойду?

— С Семеном.

— Зачем итти? Сами найдутся.

Шуркей зевнул потягиваясь. Ему не хотелось двигаться с места. Между тем время шло, сумерки сгущались все более, а Маяды не было.

— А ну-ка, Шуркей, без разговоров, быстро лети вниз, стрелой! Га!

Я столкнула на воду пустой бат, положила два шеста. Шуркей чертыхнулся, но пошел к берегу, увлекая за собой и Семена. Тот скорчил удивленную гримасу, развел руками, словно говоря: «Кто же будет чистить картошку?» Я взяла у него нож и подвинула к себе мешок с картофелем.

Через полчаса за поворотом реки, из-за кустов, послышались женские голоса, потом явственный стук шестов. В темноте приставая к берегу, женщины торопливо сбрасывали мешки и рюкзаки прямо на камни, разговаривая вполголоса.

— Все в порядке, товарищ начальник, — отрапортовал Шуркей, приложив руку к виску. — Была небольшая авария…

Он круто повернулся кругом и зашагал к палатке. Одна штанина у него была засучена выше колена, другая, совершенно мокрая, облепила ногу.

Удза, удза лаала,

Талу гадзи лаала… —

пел Шуркей удаляясь.

— Надя все дело нам портит, — сказала усталым голосом Намике, подходя к костру.

— А что такое?

— Берется шестом работать. Прямо не знаю, как дальше будем… Чуть не утонули… Старик Маяда сердится.

Надя переодевалась в палатке, сбрасывала мокрые ботинки и виновато улыбнулась, когда я вошла туда, чтобы узнать, что случилось. Лидия Николаевна стояла у входа со свечой в руке.

— Ой, что я наделала!.. — сказала девушка, приподымаясь, и тут же изменила тон: — Но, честное слово, у меня уже не хватает терпения. Мы так медленно продвигаемся вперед, что я просто не могу. Ничего особенного не случилось. Ну, упала в воду. Ну, бат покачнулся, немножко воды набрали. Подумаешь, какая авария… Все равно я должна научиться работать шестом.

Я вполне понимала желание Нади и сказала ей, что ничего не вижу плохого в том, чтобы научиться управлять батом. Но не надо это делать на глубоких плесах, где шесты не достают дна. Лучше учиться в мелких протоках и, конечно, днем, а не в сумерки.

В эту ночь мы долго не могли уснуть. После ужина, пока в палатке горела свеча, и записывала в полевой дневник события за день. Лидия Николаевна и Надя полушопотом о чем-то беседовали. Когда свеча, растаяв, поплыла на камень, Надя зевнула.

— Ой, как я устала, товарищи! — И натянула на себя одеяло. — Руки болят от шеста.

В соседней палатке заплакал младший сынишка Батули — Яша. Лидия Николаевна вздохнула:

— Такая меня тоска охватила сегодня. Вы знаете, все время думаю о своем сыне. Ужасно тоскую. Он ведь остался с бабушкой. Как они там?..

— Не волнуйтесь: вот дойдем до устья Сукпая, развернем рацию, и можете дать домой радиограмму. Спите спокойно. Вы завтра дежурите по кухне. Что будете готовить? Люди жалуются на однообразие пищи. Говорят, что консервное мясо надоело. Может быть, ленков поджарите? Василий сегодня поймал штук десять хороших ленков.

— Ох, этот Василий какой гордый! — полусонно заговорила Надя, поворачиваясь на другой бок. — Гордый и насмешливый. Иногда я даже не знаю, как с ним заговорить.

— Нет, Вася — молодец, — возразила Лидия Николаевна. — Вы посмотрите, какой он старательный. Он же совсем мало отдыхает. Ну, скажите, кто его просил сегодня за рыбой итти? Он так устал за день. И все-таки вечером рыбачить пошел. Вот с Шуркеем действительно трудно разговаривать. — Лидия Николаевна приподнялась на локте. — Вы бы послушали, как Шуркей сегодня ругался, когда пришел к нам на помощь. Он же сам опрокинулся вместе с батом. Злой был… ужасно.

Шуркей воспитывался без родителей. Жил у старшего брата, у дяди. В школе не доучился — бросил, стал рыбачить, ходил на охоту вместе со взрослыми охотниками. Батули приютил его как племянника. Галака относилась к нему с материнской нежностью, хотя нередко встречала его угрюмый, недоверчивый взгляд. Но сердце у него было отходчивое, и в ответ на доброе слово он мог быть послушным. В экспедицию он пошел весьма охотно, так как представлял себе наш поход чем-то вроде развлечения: беседы у костра, охота на зверей для научной цели, радиопередачи, наконец новые люди, с которыми просто интересно побыть вместе, понаблюдать за ними со стороны. Шуркей не сразу понял, что был в экспедиции не просто лодочником, батчиком, но членом коллектива.

Однажды рано утром, после того как, спешно позавтракав, мы свернули палатки и стали укладывать вещи, чтобы двигаться дальше, на берегу разыгралась неприятная сцена. Старик Маяда, сидевший у костра, возбужденно разговаривал с Шуркеем. Тот в запальчивости кричал изо всей силы, размахивал руками, стоя перед костром и лихо отплевываясь.

Лидия Николаевна подошла ко мне встревоженная.

— Идите, пожалуйста, узнайте, что там Маяда с Шуркеем не поделили. — Она рассмеялась. — Вот, действительно, старый и малый связались друг с другом… Надо же собираться, а Маяда никого не слушает. Поговорите с ним, узнайте, чего он хочет.

Маяда сидел у костра, скрестив ноги. Всклокоченная голова его была опущена вниз; руками он обшаривал высохшую за ночь траву под берестяным ковриком.

— Трубку потерял, — сказал Шуркей, усмехнувшись. — Потерял и говорит, что я взял. На чорта мне его трубка!

— Стыдно так делать, — заговорил на своем языке Маяда. — Ты сидел тут рядом, трубка на камне лежала. Ты ушел, трубки не стало. Зачем взял? В кусты забросил, наверно?

— Не брал я, — решительно сказал Шуркей, шагнув ко мне навстречу. Садза, садза![18] — уверял он, приложив руку к груди. Плутоватое скуластое лицо его расплывалось в улыбке.

— Хорошо. Мы тебе верим, Шуркей. Но зачем ты кричал? Нельзя так грубо разговаривать со старшими. Это нехорошо. Понимаешь?

— Он всегда такой, — безнадежно махнул рукой Маяда.

— А вы, Маяда, поищите трубку хорошенько. Давайте быстрее все поищем. Может быть, она где-нибудь тут лежит? Надо посмотреть как следует.

— Вот, действительно, потеря… — заметил Нечаев, подошедший к нам. — Небось лежит у него где-нибудь в кармане… Смотрите, солнце-то как высоко поднялось. Что же мы из-за трубки будем до обеда здесь стоять?

— Не могу итти без трубки. Пусть отдаст, — настаивал между тем старик, косо поглядывая на Шуркея.

Тот уже молча обстругивал шест, еле сдерживаясь от гнева. Я наклонилась к старику:

— Так вот, Маяда, вы знаете, что Шуркей не брал вашу трубку? Зря вы на него сердитесь.

— Почему так ручаешься за него? — спросил Маяда, приподымаясь на колено.

— Если человек говорит: «Не брал», — надо ему поверить. Мы должны верить друг другу. Иначе в экспедиции нельзя. Понимаете?

— Как можно верить этому парню? — возмущался старик, видя, что Шуркей улыбается.

— Нашли! — закричала вдруг Намике, стоявшая у самой воды. Она взяла трубку из рук своего сына Коли и в три прыжка добежала до Маяды. — Вот, возьми, — сказала женщина ласково. — Совсем плохая память стала.

— Где нашли? — встрепенулся Маяда, обрадованный, как ребенок. Выслушав Колю, он закивал головой: — Правильно, там оставил, на камне. Рубаху стирал. Совсем забыл.

Вид у старика был растерянный, виноватый. Значит, он сам себе стирает белье? Я отозвала Намике в сторонку и спросила у нее: почему она не поможет старику в таком деле?

— Вы же здоровая женщина. Вам ведь нетрудно было выстирать ему рубаху. Верно?

— Конечно, — пожала плечами удэгейка. — Просто как-то не подумала. Теперь буду так делать.

Лидия Николаевна, стоявшая рядом, тронула меня за плечо:

— Посмотрите на Шуркея…

Шуркей сидел, обняв руками колени, и задумчиво уставился взглядом куда-то в одну точку.

— Все время, если плохое дело, значит Шуркей виноват. Да? — говорил он с обидой. — Почему так?

— Потому что, наверно, ты когда-нибудь сказал неправду. Один раз обманул, и тебе перестали верить, — заметила Лидия Николаевна, подходя к нему. — Ничего, ты не обижайся. Это дело поправимое.

В тот день Шуркей был молчаливым. По реке ни разу не пронеслась его песня. Обычно он стоял в носовой части бата, весело взмахивая шестом, пел или насвистывал, оглядываясь по сторонам, дразнил идущих сзади, хохотал. И вдруг стал сосредоточенным.

— Сердится немножко, — сказал про него Василий, видя, как Шуркей изо всей силы налегает на шест, стараясь обогнать наш бат во что бы то ни стало. — Смотрите, как хорошо работает, когда сердитый. Эй, Шуркей! Закурим давай!

— Ладно, ладно, — угрюмо отозвался Шуркей, — до Чукена дойдем, тогда покурим.

Наши баты выровнялись, пошли рядом, потом Шуркей оказался впереди нас. Глухонемой Семен подмигнул Василию: вот-де мы какие! Василий не любил, когда кто-нибудь его обгонял. В таких случаях он горячился, просил нас с Дадой приналечь на шесты и сам подпрыгивал при каждом взмахе. На этот раз я положила свой шест у правого борта и достала полевой дневник, усаживаясь так, чтобы удобнее было писать.

— Опять будете записывать, да? — разочарованно спросил Василий. — Я хотел обогнать Шуркея.

— Ничего, пусть идет впереди…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Река Чукен. — Красный туман. — Дада. — Верхнее Богэ. — Сукпай-река. — Мафа, мафа! — Пристань Черинай. — Хозяйка горы Валя Медведева. — Вода прибывает.

К устью Чукена мы подошли перед вечером, когда солнце уже садилось за ближние горы. Широкая галечниковая коса, окаймлявшая левый берег Чукена и мысом вышедшая к Хору, быстро ожила, едва мы высадились на ней со всем своим скарбом.

— Гляди, какая вода есть — совсем чистая, — сказал мне Дада, когда мы, вытащив свой бат на косу, пошли осматривать Чукен.

Чукенская вода действительно очень прозрачна. Недаром и реку назвали так: чукэ — значит светлый.

Несмотря на вечернее время, можно было разглядеть пестрые камешки, устилавшие дно реки.

Интересно было бы пройти вверх по Чукену сейчас, хотя бы с рекогносцировочной целью, на оморочке и посмотреть, что это за река. Я вспомнила разговор с научным сотрудником Хабаровского института лесного хозяйства Федором Ивановичем Киселевым. Двадцать лет назад он, будучи таксатором, ходил по Чукену с экспедицией.

— Когда доберетесь до устья Чукена, — говорил он весной, узнав о нашей экспедиции, — обратите внимание, какая чистая вода в этой реке. И какая быстрая. Это очень порожистая река, стремительная, как водопад. Местами скорость ее доходит до пятнадцати километров в час.

Признаться, такой скорости мы теперь не заметили. Правда, здешние реки, по словам охотников, нередко возле устья укрощают свой бег, становятся плавными. Кроме того, с течением времени, много раз меняя русло, они изменяют и свой бурный характер. К сожалению, наш маршрут не предусматривал возможности побывать хотя бы в среднем течении Чукена, а намерение двигаться все время вверх по Хору как можно быстрее исключало даже короткую экскурсию по реке.

— Говорят, что Чукен зимой не замерзает? Это правда? — спросила я у Дады.

— Конечно, — ответил он и объяснял, что здесь хорошо бы развести норку, так как и условия долины и обилие кеты, погибающей поете нереста, благоприятствуют ее обитанию.

Чукен берет начало на западном склоне Сихотэ-Алиня и вливается в Хор у подножья высокой сопки. Мы расположились как раз напротив этой сопки, вершина которой закрыла от нас горизонт, откуда, из-за гребня ее, по всему небу разливался яркий закат. Это великолепное, незабываемое зрелище заставило всех нас выйти из палаток и долго смотреть, как глубокая котловина, в центре которой на отмели был раскинут наш лагерь, заполнялась красным светом. Сначала зажглись вершины деревьев над рекой, окрашенной в багрянец и золото, затем вспыхнули светлые крыши палаток, и вот уже и камни, и вода, и песок отливают этим необыкновенным холодным пожаром, и даже на кленовую трубку Дады ложатся его неяркие отсветы.

Дада стоял у самой воды, чуть поодаль от нас, мечтательно смотрел на небо и молчал. Джанси Кимонко был прав, когда говорил о нем, что старик не любит разговаривать. В самом деле, вот уже несколько дней мы плывем по реке в одной лодке, но я еще ничего не знаю о Даде, кроме того, что он был проводником у Арсеньева в его последнем путешествии и что в колхозе «Ударный охотник» Дада один из лучших охотников. Правда, за это время я успела заметить: Дада был человеком исполнительным, строгим, но никого не осуждал, и если между удэгейцами возникали порой конфликты, он никогда не вмешивался в разговор. Завоевать его расположение было нелегко. Однако молчание Дады никого не угнетало. Утром, отправляясь в путь, старик черпал веслом воду и пил с весла, подхватывая капли на лету и приговаривая:

— Эх, хорошо!

От устья Чукена долина реки, суживаясь, потянулась на север. Крутые, каменистые склоны правого берега с неровными обнажениями горной породы стали чаще вставать на пути. Мы пристали к левому берегу, и если бы Дада не сказал мне, что за кустами, недалеко отсюда, — бывшее стойбище Верхнее Богэ, никто бы и не подумал сойти на берег. Мы отправились смотреть стойбище, покинутое удэгейцами около двадцати лет назад. Ничего, кроме развалившихся амбаров и юрт, не нашли. Без тропы, пробираясь сквозь колючие кусты шиповника и малины, добрались мы до разрушенной юрты. Дверь от нее валялась в десяти шагах, балки давно подгнили и упали. Это все, что осталось от стойбища Верхнее Богэ. Кстати сказать, на карте, которой мы располагали, оно было помечено ниже Чукена, хотя Чукен мы миновали еще вчера. Пришлось внести исправления.

Еще издали мы стали искать глазами вершину Черинайской горы. Бинокль переходил из рук в руки, но домик, который якобы видел отсюда простым глазом Василий, никто из нас не мог разглядеть. Между тем вершина Чериная была уже действительно видна. Мы все смотрели на нее позднее, когда выбрали место для ночлега метров на полтораста выше Сукпая и расположились на косе, прилегающей к пойме, густо населенной ивой кореянкой. Вечером, установив рацию, мы услышали голос черинайской девушки Вали Медведевой.

— Я Двойка! Я Двойка! — кричала она, ища кого-то в эфире.

Никогда не видев этой девушки, не зная ее, мы все, однако, прониклись к ней уважением. Большинство из нас представляло ее рослой и сильной девушкой. Жить в этой угрюмой, безлюдной тайге, в горах, окруженных бурливыми реками, оставаться одной на целые месяцы — для этого надо быть и смелой и сильной.

Мне захотелось побывать на Черинае, пройти по Сукпаю, о котором так много говорил Джанси. Кстати, представился случай. На следующий день пошел дождь. Делать было нечего. Все равно здесь нам предстояло ждать Колосовского. Охотники отправились в тайгу за добычей, а мы с Нечаевым решили подняться по Сукпаю. Василий и Намике столкнули на воду бат. Намике взяла с собой сынишку. Она укрыла его брезентом. Едва мы вышли, поднялся ветер. Навстречу нам побежали крутые волны и без того порожистой, быстрой реки.

Черинай — это таежная база на Сукпае, связанная с изучением окружающего района. Она расположена на высокой горе. Плыть от устья Сукпая до подножья этой горы — восемь километров. Надо было огибать камни, где вода кипела и брызгала каскадом. Так вот каков Сукпай — родина Джанси Кимонко, о котором писал он:

«Сукпай — на Бикин перевал, Сукпай — на Идзи перевал. Сукпай — на океан перевал…

Вода твоя шумит и пенится на перекатах. Огромные камни несутся по дну твоему, гонимые сильной струей. Страшны пороги твои, Сукпай!..»

Когда мы подплывали к Черинайской горе, усилился дождь. Мы промокли до нитки. По синей сатиновой рубашке Василия струями скатывалась вода.

— Мафа! Мафа! — закричал Коля, увидевший на противоположном берегу медведя.

Василий схватил ружье и выстрелил. Зверь, подошедший было к реке, бросился в лес. Мы подплыли к берегу. Василий пустился бежать по следу медведя. Намике шла за ним. Мы с Нечаевым стояли около бата. Повидимому, зверь был легко ранен, он ушел далеко. Вернувшись ни с чем, разочарованный Василий заметил:

— Не повезло.

— Конечно, — пошутил Нечаев, — если бы он был привязан…

Через полчаса мы подошли к подножью большой отлогой сопки, поросшей лесом.

— Вот вам пристань Черинай! — сказала Намике. — Пожалуйста, на берег.

На берегу, заросшем крапивой, лежал опрокинутый бат. Чуть подальше, под корьем, стояли бочки, ящики, на ящиках лежали мешки с мукой, рядом — большая бутыль с маслом. Продукты, недавно привезенные сюда, как видно, еще не успели поднять наверх.

— Ну ладно, вы идите, — обратился к нам Василий, — идите туда сами, а мы ночью будем охотиться.

— Может быть, мальчик с нами пойдет? — спросил Нечаев, указывая на Колю, посиневшего от дождя и ветра.

— Нет! Нет! — воспротивился Коля. — Я буду здесь.

Медленно ступая по кочкам, перешагивая через валежины, мы с Нечаевым стали подыматься на Черинайскую гору.

Два часа длилось восхождение. Утомителен был путь по крутой горной тропе среди бурелома и камня. То и дело приходилось перешагивать обомшелые валежины, иногда взбираться на лесины, лежащие поперек тропы, перепрыгивать через них и снова карабкаться вверх по каменным выступам.

Андрей Петрович шел впереди. Привыкший к таежным походам, он уже давно мечтал о том, чтобы побродить по горным кручам, на которые взбирался без всяких усилий. На Черинай его влекло желание осмотреть высокогорную растительность и отсюда начать изучение «белого пятна», геоботаническое описание которого входило в задачи нашей экспедиции. Дальше устья Сукпая вверх по Хору никто из ботаников еще не был.

День выдался пасмурный, и оттого в лесу было сумрачно, сыро. Дождь то переставал, то снова шумел над нами. Кусты и деревья намокли, и зелень казалась внизу сизой от обилия влаги. По мере того как мы поднимались все выше, широколиственный лес уступал место елям и пихтам с редким подлеском в виде клена зеленокорого, рябины, шиповника, достигающего в этих местах более двух метров высоты. С неба, с мокрых деревьев сыпался на нас двойной дождь. Одежда намокла и стала тяжелой, сапоги скользили. Время от времени Нечаев останавливался, чтобы получше рассмотреть какое-нибудь растение, не подозревая о том, что эти краткие остановки давали мне возможность еле-еле отдышаться.

Идя по гребню горы, мы ждали, что теперь, наконец, покажется домик Вали Медведевой, но вместо него перед нами возник крутой каменистый склон. Повсюду беспорядочной грудой лежали базальты — свидетельство древней работы стихии, разрушившей когда-то величественные горы. Но вот лес отступил, и глазу открылась панорама гольцов, тут и там покрытых зелеными мхами, светлым ягелем, ликоподием, брусникой.

— Вот и предгольцовая растительность. — Нечаев сорвал красноватый лоснящийся лист бадана. — Между прочим, вы знаете, что бадан можно заваривать вместо чая?

Всякий, кому приходилось совершать восхождение на вершину Черинайской горы, думал, наверное, о людях, которым довелось жить в этой глухой стороне да еще подниматься на такую высоту с грузом. Недаром у подножья ее внизу устроен лабаз. Как видно, враз унести оттуда продукты нелегко. Охотники-удэгейцы, проплывая мимо горы по Сукпаю, почти никогда не заходят на базу, так как путь туда требует немалых усилий. Только спустя некоторое время мы узнали, как трудны условия Чериная. Не всякий их может выдержать. Тут низкое атмосферное давление. В таких условиях некоторые люди страдают «горной болезнью».

Все наши усилия были вознаграждены, как только мы очутились перед домиком, окруженным буйными зарослями малины, растущей между серыми глыбами камня.

— Ну, вот и все! — Нечаев вздохнул с облегчением. Он первым поднялся на крыльцо и отворил дверь.

Промокшие, усталые, мы вошли в дом и немало удивили его обитателей своим появлением. Их было трое. Наше знакомство состоялось у порога, пока мы снимали с плеч рюкзаки и мокрые куртки. Из-за стола, где помещалась радиоустановка, поднялся молодой человек высокого роста, со светлой и пышной шевелюрой. Это был начальник базы Роман Богданов-Ольховский.

— Вот хорошо! Как раз к обеду! — просто заговорил он и, подходя к нам, протянул руку. — Валя, — обратился он к девушке, накрывавшей на стол, — надо быстрее переодеть их в сухое.

Невысокая, худенькая черноглазая девушка с косичками, подобранными на затылке в узел, гремела посудой. Оставив свое занятие, она подошла к нам и вслед за юношей Николаем Ярошенко отрекомендовалась:

— Медведева.

Через несколько минут мы вое сидели за столом и вели оживленную беседу. Хозяева рассказывали нам последние новости, которые они только что слышали по радио. Мы, в свою очередь, торопились поведать о своих делах. Бойкая на слово, шустрая Валя Медведева, как радушная хозяйка, суетливо бегала от стола к плите то с чайником, то с лепешками. Я напомнила Нечаеву о хлебе, и тот, спохватившись, вынул из рюкзака четыре ковриги хлеба.

— Вот, пожалуйста, вы ведь просили хлеба, — сказал он девушке.

— Да что вы! — смутилась она. — С такой тяжестью в гору шли. Я уже лепешек настряпала.

— Как вы подымаетесь на такую высоту?

— А ничего, мы уже привыкли.

— Сейчас затоплю баню, — сказала Валя, надевая калоши, стоявшие у порога. — Воды теперь много.

— У нас ведь вода только небесная, — пояснил Роман, — питаемся дождями. Зимой снег таем. Жить тут интересно. Посмотрите, какое замечательное место вокруг.

Он привел нас к краю обрыва. Отсюда, с гольцовой вершины, открывалась панорама долины, стесненной горными складками. Слева, извиваясь светлой змейкой, сверкал Сукпай, а справа блестели излучины Хора. Ветер расчистил небо. В долину упали последние лучи солнца и зажгли плывущие внизу облака.

— Когда я первый раз увидел вот такие облака, — заговорил Роман, — я подумал, что это лесной пожар.

Помолчав, он добавил:

— Хорошо здесь все-таки. Я уже привык. А помню, на выпускном вечере, когда мои товарищи уходили в морское училище, я ведь тоже очень хотел пойти с ними.

Роман учился в хабаровской средней школе. Там я видела его за партой в годы войны. Потом он отправился работать в тайгу.

— Теперь я научился и на батах плавать и нарты тащить по нескольку суток зимой, — продолжал Роман. — Вот только тяжело в одиночестве. Особенно когда праздники. Представьте себе, в День Победы я оказался здесь один. Утром включаю радио — и вдруг…

Он начал рассказывать о том, как торжественная, победная музыка заполнила таежную избушку и возгласы «ура!», и песни, и слово «победа», летевшие на всех радиоволнах, обрадовали его настолько, что он распахнул двери избы и выбежал. Вокруг на сотни километров не было ни души. Он поднял красный флаг на крыше своей избушки. И, не в силах спокойно пережить радость, долго ходил по гольцам, смотрел на синие дали глухой лесной пустыни.

На следующий день мы с Валей Медведевой бродили по окрестностям Чериная. Был сильный ветер. Лиственницы, окружавшие базу, раскачивались, глухо шумя на ветру. Рваные дождевые облака — «фрактонимбусы» — мчались так низко, что задевали о крышу бани, о кусты бузины, раскинувшейся за огородом. По рядкам картофеля и в междурядьях розовели головки мака, посеянного Валей Медведевой. Впервые за эти годы здесь появился огород. Девушка сама расчистила участок от камней, вскопала его, посадила картофель и овощи.

— Огурцы у меня пропали, — говорила она, оглядывая грядки. — Холодно было весной. А вообще, мне кажется, здесь можно выращивать овощи.

Валя впервые пришла на Черинай зимой прошлого года. Вместе с Богдановым-Ольховским девушка добиралась сюда по замерзшей реке. Целую неделю длилось путешествие с ночевками у костров, с тяжестью поклажи на нартах и с томительной неизвестностью перед тем, что такое Черинай. У подножья горы Роман сказал:

— Ну вот, Валя, теперь, как только взберешься на гору, так и не захочешь больше спускаться вниз.

Итти было скользко. Под конец пути Валя добиралась почти ползком, чувствуя сильное головокружение.

Необычные условия жизни не смутили Валю. Ничего, что каждый день надо было таять снег для того, чтобы иметь воду, спускаться вниз за продуктами и подыматься снова на гору. Ей даже нравилось жить так, постоянно преодолевая трудности. В какой-то мере это поднимало девушку в собственных глазах… Могла же она, как и ее сверстницы, тоже устроиться на работу дома и сидеть в теплой конторе.

Ранней весной Валя осталась одна. Богданов уехал за продуктами.

Он вернулся только летом. Весна была ранняя. Но здесь, на горе, она всегда поздняя гостья. Вокруг еще лежал снег, и холодные ветры раскачивали деревья, свистели в окнах, обегая гольцы. Внизу уже цвел багульник, зеленели березки и клены. Пахло тополем. Валя спустилась вниз, к лабазу, где оставалось немного крупы и масла. Но лабаз был пуст. Медведи ничего ей не оставили. Она взбиралась на гору очень долго и уже в пути почувствовала сильную головную боль.

С каждым днем продуктов оставалось все меньше и меньше. Валя сняла с чердака остатки сушеного мяса и решила экономить. День ото дня уменьшала порции, ждала возвращения Богданова. Несмотря ни на что, она все так же четко несла свои обязанности радиста базы. Как назло, стояла сухая погода, не было дождей, а вода кончалась. Девушка взяла небольшую банку и сошла вниз, до средины горы, где когда-то пробегал чуть заметный ключик. Теперь его не было. На камнях, свернувшись в клубок, лежала змея. Валя припала к едва перебирающейся по камням водичке, но, заметив змею, отпрянула в ужасе и поспешила домой. Вечером она передала по радию в Гвасюги о своем бедственном состоянии. Ей сказали, что Роман уже несколько дней назад вышел оттуда. И действительно, вскоре Богданов явился домой. С помощью удэгейцев он доставил на вершину горы необходимую часть продуктов.

— Неужели вам не страшно оставаться одной? — спросила я девушку во время нашего разговора.

— Нет, представьте себе, не страшно. Правда, я приучила себя не бояться. Живем мы на такой высоте, что опасный зверь сюда не забредет. А человек? Человеку я была бы только рада. Но, к сожалению, сюда никто почти не приходит. Самое главное, чтобы продукты были, а остальное — ерунда. Чувство страха, я считаю, вот в таком случае — это просто выдумка.

— А ночью?

— Сначала я побаивалась. Но потом стала приучать себя не бояться. И еще, знаете, когда я прочитала о Зое Космодемьянской, мне все мои ночные страхи показались такой чепухой. Помню, осталась одна, возвращаюсь вечером домой — и вдруг вижу: около крыльца мелькнула какая-то тень. В это время у меня погас фонарь. Я хотела побежать, но нарочно заставила себя итти как можно медленнее. И вот прихожу в дом, зажигаю свет, осматриваюсь кругом — нет никого. В ту ночь я оставила дверь открытой и с тех пор стала спать не запираясь…

Вечером она сидела за передатчиком. Я с удовольствием наблюдала, как аккуратно и четко работала девушка. Между делом она успевала готовить ужин, стряпала пирожки с малиной, мыла посуду. И ночью около рации слышался ее звонкий голос:

— Я Двойка! Я Двойка! Слушайте меня!

Мы пробыли на Черинае два дня. Здесь я закончила свой второй очерк о путешествии и попросила Богданова как можно скорее передать его в Хабаровск.

— Хорошо, — сказал он, перелистывая мою рукопись. — Мы сегодня же постараемся передать. О чем это, интересно?

— А вот будете передавать, узнаете.

— Вам есть радиограмма! — весело крикнула Валя, подзывая меня. — Вот, читайте. Про какую-то операцию.

У меня на мгновение зазвенело в ушах. Я подошла к столу и прочла расшифрованную Валей радиограмму:

«Операция прошла благополучно, температура нормальная, дети здоровы».

Я пожала Валину руку так сильно, что девушка испугалась. Если бы она знала, как я ждала этого известия!..

— Спасибо вам, дорогая…

В дверях уже стоял Василий Кялундзюга. Он пришел за нами и объявил, что Сукпай выходит из берегов. Распростившись с новыми друзьями, мы стали сходить по тропе вниз.

— Заходите на обратном пути, обязательно заходите! — крикнула Валя. Она стояла на большом сером камне и махала нам рукой. — Я вас картошкой угощать буду!

Спускаться вниз оказалось не менее сложным делом. Ноги скользили, стоило немного оступиться, и полетишь вниз, на камни. У берега стоял наготове наш бат. Василий отвязал его, и через минуту мы уже плыли вниз по реке с такой быстротой, что в полчаса достигли устья Сукпая.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Батули. — Тайна березового леса. — Оползни. — Чуи. — Случай с геологом Барановым.

Еще издали мы заметили наш лагерь: на правом берегу Хора дымились костры. У воды на валежине сидел Колосовский, чистил ружье. Он только что появился здесь вместе с Динзаем и сегодня, торопился попасть на Черинай.

— А где же Дима? — спросила я Колосовского, едва мы поздоровались.

— Дима? — Он помолчал, пробуя пальцем спусковой крючок. — Диму я все-таки оставил в Гвасюгах. Ему там на все лето работы хватит. Пусть занимается этнографией.

Колосовский говорил спокойно, хотя я видела, что он не в духе.

Дожди беспокоили его не на шутку. Время шло, мы продвигались по Хору медленно. Сознавая, что на его ответственности лежит судьба экспедиции, коллектива, Фауст Владимирович волновался. Между тем люди относились к нему с доверием. Он не любил навязывать кому бы то ни было свои мысли, считая самостоятельность отличным качеством исследователя. Но если кому-нибудь случалось обратиться к нему за советом и помощью, он охотно шел навстречу. Колосовский не был словоохотлив. Углубившись в дела, он мог во время дневок часами не выходить из палатки, но там, где он появлялся, негромкий голос его звучал решительно, твердо. Высокий, стройный, всегда подтянутый, он почти неслышно ступал по камням, проходя мимо наших палаток. Его маленькая белая палатка стояла в стороне от нашего лагеря. Я уже заметила, что Колосовского тяготит присутствие в экспедиции женщин. По этому поводу он однажды сказал:

— Как это вышло, что я очутился в тайге с женщинами, — сам поражаюсь.

— Что же в этом плохого?

— Боюсь, что не сумею быть деликатным. Не привык. Как бы то ни было, но ведь женщине гораздо труднее в тайге. Вот скажем так: разве я могу вас заставить работать шестом? Нет. Не могу, ибо это опасно. Когда Жданкина берет в руки топор, у меня душа уходит в пятки. Да и смешно смотреть. Вы видели, как она рубит дрова? И потом, знаете, мне просто жаль вас, честное слово. Впереди так много трудностей… Вот Лидия Николаевна все время поет. Но ведь она поет до первого залома. Серьезно!

— Не пугайте, пожалуйста.

В день приезда Колосовского по кухне дежурила Надя. Она долю возилась с тестом, стряпала лепешки. Девушка раскраснелась у костра. Следы ее усердия запечатлелись в виде мучных пятен на лице, на синем комбинезоне. Увидев это, Динзай прыснул от смеха и сказал заикаясь:

— Так, наверно, долго обед не будет, а? Все время пудришь…

Она действительно запоздала с обедом. Колосовский, не дождавшись, пошел в палатку Батули. Галака уже давно сварила уху, нажарила пирожков с мясом Колосовский с Динзаем обедали там. Когда Надя пригласила всех в палатку, Фауст Владимирович уже готовился к отплытию вверх по Сукпаю. В ответ на ее предложение захватить с собой в дорогу лепешек Колосовский нахмурился, потом вдруг рассмеялся.

— Благодарю вас. В ваших лепешках слишком много муки. — Он произнес последнее слово с ударением на первом слоге и, чтобы не обидеть девушку, добавил добродушно: — Нет, серьезно, я сыт. Спасибо. — И зашагал к реке. — А вода-то прибывает… — Он оглянулся. — Перенесите палатки подальше от берега.

С Колосовским ушел и Динзай. Охотники еще не вернулись. Мы перенесли палатки подальше от берега. Весь день Андрей Петрович и Мисюра занимались описанием поймы. Энтомологи собирали клещей в береговых кустарниках. Удэгейки стирали белье, развешивая его на деревьях.

За ужином Василий сказал:

— Вот что, товарищи, я предлагаю итти на другое место. Все равно вода придет ночью, затопит.

— Ничего, — ответил Нечаев, — за одну ночь ничего не случится.

Мы развели один большой костер и сидели в тесном кругу. Из-за гор взошла луна, прямо перед нами на воде заблестела серебристая дорожка. Вода прибывала.

— Я думаю, надо продукты, муку главное дело, перетащить подальше от берега, — не унимался Василий.

Мы перенесли мешки с провизией подальше в лес и пристроили их в развилке большого дерева. Намике пошла отвязывать лодки. Ведь за ночь их могло унести водой! Стоя в оморочке, женщина ловко работала шестом и, удерживая равновесие, подгоняла к берегу баты.

— Посмотрите, как красиво! — сказала Надя, подавая мне бинокль. Навстречу лунному свету двигался, как на экране, темный силуэт удэгейки с длинными косами.

— Дайте, я посмотрю на луну, — попросила Намике подойдя. — О, как интересно! Вот там есть старик со старухой. Поглядите, — она громко засмеялась. — У нас есть такая сказка. Один старик жил. Поругался со старухой. Ушел от нее на луну. Там ему плохо стало. Воды нигде нет. Позвал старуху. Она пришла и говорит: «На тебе воды». Видите, ковшик ему подает?

Этой ночью в нашей палатке долго горела свеча. Я дописывала очередную корреспонденцию, которую завтра надо было передать по радио в Хабаровск. Склонившись над своим дневником, Надя подбирала какую-то фразу.

— Ну почему я не умею выразить словами то, что думаю?

Она уткнула голову в рюкзак, служивший ей подушкой, и вдруг рывком приподнялась. Под ногами звякнули кастрюли. Девушка вскрикнула. Остатки ухи плеснулись на одеяло. Она виновато посмотрела на меня в звонко расхохоталась.

— Какая я все-таки неуклюжая! Хотите, я прочитаю вам свои записи? Совсем немножко. Вот послушайте…

Надя зашелестела тетрадкой. Симпатичное круглое лицо девушки, освещенное пламенем свечки, стало серьезным. Она читала вполголоса:

— «Я очень довольна, что на мою долю выпал случай участвовать в этой экспедиции. Мне давно хотелось побывать в тайге, поэтому я и не раздумывала, когда наш биолог предложил мне отправиться в долину Хора. Каждый день мы ловим клещей, наполняем клещами пробирки, собираем их сачками и волокушами. Но клещей становится все меньше и меньше. Кажется, мы опоздали, клещевой сезон уже заканчивается…» Нет, это не то… — Она поморщилась. Опять перелистала дневник. — Вот что я вам прочитаю… «Начальник нашей экспедиции Фауст Владимирович Колосовский — суровый и строгий человек. Он уже не молодой. Ему лет тридцать пять. В его внешности нет ничего выдающегося: высокий, худой, говорит всегда тихо. Но он очень симпатичный. У него умный, проницательный взгляд. Когда он молчит и слушает, кажется, что видит человека насквозь. Он со всеми одинаков и ровен. Я еще ни разу не видела, чтобы он был сердитым. Но я боюсь с ним разговаривать. Сегодня я писала протокол совещания нашей экспедиции. Когда я попросила Фауста Владимировича подписать протокол, он сказал: «Хорошо. Оставьте его. Я прочитаю и подпишу». Но вечером Колосовский вызвал меня к себе и спросил: «Вы на каком курсе учитесь?» Я сказала: «На третьем…» Он помолчал и протянул мне протокол, не подписав его. Я готова была провалиться сквозь землю, когда он сказал: «Вы допустили здесь несколько грамматических ошибок. Это нехорошо. Перепишите снова…» Было ужасно неловко. Но я нисколько не обиделась на него. Потому что он прав. В самом деле, врач должен быть всесторонне грамотным, образованным человеком…»

— Я не согласна с одной твоей формулировкой, — заметила Лидия Николаевна. Оказывается, она не спала, спасаясь от мошки под одеялом, слушала и теперь, не выдержав, вступила в разговор. — Ты пишешь, что Колосовский — суровый человек и строгий. По-моему, он просто скромный…

Сказав это, Лидия Николаевна опять уткнулась лицом в подушку. Я уже заметила, что малейшее проявление несправедливости коробило ее. Она была чуткой и доброй и для каждого из нас могла бы пожертвовать всем, что имела.

На рассвете к нам в палатку хлынула вода. Я проснулась от крика.

— Ой, потоп! Смотрите-ка, что случилось! — кричала Надя, раскидывая одежду.

Под медвежьими шкурами хлюпала вода.

— Не кричи! — успокаивала девушку Лидия Николаевна. Она уже зажгла свечу, стала выносить из палатки вещи.

— Что у вас тут такое? — проговорил сонным голосом Андрей Петрович, прибежавший на шум. — Идемте к нам, у нас все в порядке. Как-нибудь пробудем до утра.

— Вот видите, я говорил — затопит, — сказал Василий, выходя из-под своего полога-накомарника. — Давайте помогу таскать вещи.

Рано утром мы отправились вверх по Хору искать удобное пристанище. Через два дня Колосовский разыскал нас уже в шести километрах от устья Сукпая. Кто бывал в дальневосточной тайге, тот знает, как тяжело очутиться во власти ее непокорных, капризных рек, особенно в половодье. Таежные реки быстры и коварны. Но пока они зажаты в берега, пока текут, огибая крутые горные склоны, разрезая дремучие леса, бывалые люди, таежники, легко справляются с их бурливой волной.

Зато когда текущие с гор бесчисленные ключи разбухают от дождей, тогда реки заливают поймы, выворачивают с корнями деревья, мчатся с бешеной скоростью.

Весь день мы шли по узеньким протокам, едва заметным в густых зарослях, вспугивали рябчиков, срывали черемуху, ловили рыбу. Иногда протоки встречали нас певучим журчаньем, похожим на старинные удэгейские песни. В самом деле, стоит прислушаться, как звенят, булькают, плещутся струи, как в темных зарослях, почти над самой головой, перекликаются кедровки или где-нибудь справа, под сопкой, ухает филин, и невольно подумаешь: не природа ли — подсказчица стоит за песнями «лесного человека»?

На закате широкая река понесла отражение огненных облаков, разливая вокруг золотое сияние. Как только впереди показалась удобная галечниковая коса, мы остановились для ночлега. На камнях у воды, кокетливо помахивая хвостиками, стояли трясогузки. Завидев нас, они вспорхнули и исчезли. «Инаи» — так на карте помечено озеро, неподалеку от которого мы разбили лагерь.

— Почему Инаи? Ведь это, кажется, «собака» по-удэгейски? Инаи… — еще раз повторил Колосовский, держа перед собой карту.

На карте была явная ошибка. Следовало бы написать «Иххинаи», то-есть «Лиственничное» — здесь много лиственницы, и потому, очевидно, удэгейцы давно еще так назвали это озеро. Через несколько минут три костра осветили наш лагерь, раскинувшийся по всему берегу. Быстрее всех ставил палатку Батули, и как мы ни старались хоть раз опередить его, это не удавалось. Нечаев и Мелешко еще обтесывали колья для своего походного жилья, мы очищали от крупных камней место для своей двускатной палатки, Колосовский еще и не думал ставить для себя, но Батули уже сидел под полотняным шатром, и пламя костра освещало ею веселое семейство. Галака стряпала пирожки. Дети играли. Я пошла к костру, чтобы взять огня для своего костра. Батули тронул за руку Шуркея, сидевшего рядом с ним, говоря:

— То илая![19] — И, обратившись ко мне, жестом указал на берестяной коврик: — Садитесь. Давайте с нами ужинать. Шуркей разведет огонь, дров нарубит.

Батули снял свою пограничную фуражку с зеленым околышем, повесил на шест. Между тем Шуркей не торопился, шел вразвалку, заложив руки в карманы. Глядя на него, Галака усмехнулась:

— Когда будет умываться, не знаю. Вчера не умывался. Сегодня опять такой.

Костер мы разводили с Шуркеем вместе. Я сказала ему, что если он не умеет умываться, придется его научить. После ужина я пришла в палатку Батули. В глубине шатра Пашка и Яшка перебрасывались подушками. Мать смотрела на них и радовалась. Галака была рукодельницей и вообще хорошей хозяйкой. Белые наволочки с прошивками, простыни, обшитые кружевом, в условиях нашего похода казались напрасной роскошью. А между тем Галака успевала во-время постирать белье, переодеть ребятишек. Сама она выглядела молодо. Смуглая, без единой морщинки на лице, в светлом платье, облегавшем ее невысокую, плотную фигуру, она изо дня в день ловко работала шестом, стоя в носовой части бата. Галака мало с кем разговаривала. Казалось, весь мир для нее был заключен в этом полотняном шатре, где около отца резвились черноголовые ребятишки. Иногда она проходила мимо наших палаток. В медлительной походке ее, в том, как шла она, высоко подняв голову, смешивались сознание достоинства и еще не утраченная привычка удэгейской женщины держаться особняком. Однажды, рассердившись на мужа, она отправилась вдоль берега. Долго сидела на камне. Батули принес ее оттуда на руках. Она хохотала, выбивалась из его крепких объятий, оба они были счастливы.

Батули рассказывал, как он вчера убил изюбря.

— Там, около Дзюгдэ, наверно, тигр был, — сообщил он между прочим, — есть кости кабана… — И вдруг, повысив голос, спросил меня: — Вот вы собираете сказки, а такую сказку знаете: про тигра и человека?

— Расскажите.

— Я слышал эту сказку от отца…

«Давно Кутэ — тигр значит — жил в тайге. Думал тигр: «Сильнее меня нет никого на свете, я самый сильный». Так ходил, ходил, всех зверей пугал, кругом все боялись.

Один раз, поймавши добычу, тигр наелся и отдыхал под деревом. Слышит, кто-то позвал его. На ветке сидела птица Куа. Говорит ему:

— Что, ты и в самом деле думаешь — сильный? Сильнее тебя есть.

Тигр сразу вставал на ноги, вверх глядел.

— Кто сильнее меня, говори!

Птица говорит:

— Человек сильнее тебя, вот кто! — Так сказала и улетела.

Тогда тигр, никогда не видавши человека, захотел увидеть его. Искать пошел. Ходил, ходил — навстречу сохатый попался.

— Ты человек, что ли? — спрашивает тигр.

— Нет, — говорит сохатый, — человек совсем другой. Ты его зачем ищешь?

Тигр говорит:

— Хочу посмотреть немножко…

Тот сохатый ему говорит:

— Зря ты хочешь его посмотреть. Человек сильнее тебя, он может убить…

Тот тигр смеяться стал. Пошел дальше. Навстречу изюбрь попался.

— Ты человек, что ли? — спрашивает опять.

— Нет, я изюбрь. Зачем ты ищешь человека? Он сильнее тебя.

Тигр не поверил, дальше пошел. Ходил, ходил. Смотрит, кто-то на двух ногах стоит, дерево рубит. Тот тигр, притаившись, рассматривать стал. Потом поближе подкрался. Человек заметил тигра. Спрашивает:

— Чего тебе нужно?

Тигр говорит:

— Хочу посмотреть человека!

— Вот как плохо ты задумал, — говорит человек. — Ты разве не знаешь, что он сильнее тебя? Смотреть на него опасно.

Тот тигр не поверил опять. Тогда человек говорит:

— Ладно, я тебе помогу. Только надо привязать тебя к дереву, сейчас человека увидишь…

Так сделал, привязавши тигра к дереву, сам пошел, взял ружье, хотел выстрелить тигру прямо в глаз. Тигр реветь стал, просить стал:

— Отпусти меня, теперь вижу — ты, человек, сильнее меня.

Человек отпустил его, говоривши:

— Теперь беги в тайгу. Беги подальше и человеку не попадайся.

С тех пор все звери человека боятся».

Вот такая сказка. Интересная, верно?

Я записала сказку и отправилась к себе в палатку. Утром опять развели костры, стали готовить завтрак. Неподалеку от костра старый Маяда обстругивал шест, напевая себе под нос какую-то песню.

— О чем он поет? — спросила Надя, помешивая ложкой закипавший в ведре суп с мясными консервами. — Маяда! О чем вы поете? — обратилась девушка к старику.

Но он не ответил ей. Маяда сердился на нее за то, что она в эти дни уже несколько раз опрокидывала бат. Ей очень хотелось научиться работать шестом. Но всякий раз она валилась за борт. Маяда пел:

Сижу на камешках близко от костра,

Делаю новый шест,

Будет хороший, гладкий шест,

Чтобы руки не болели.

Русская девушка варит суп,

Вкусно пахнут консервы…

Так бы и хлебнул этого супа

Вкусно пахнут консервы…

В это утро мы с Галакой умывали Шуркея. Для него это было неожиданно. Шуркей сидел задумавшись, и по его скуластому, смуглому лицу видно было, что он опять не умывался. Галака подтвердила это кивком головы. Она стояла сзади него и жестом дала мне понять, что неплохо бы проучить парня. В трех шагах блестела река. Как-то удачно мы сразу схватили его и потащили к воде. Он пробовал отбиваться, но у Галаки крепкие, сильные руки, она держит его за голову, пятится к реке. Я ухватилась за ноги. Вот мы уже по колено в воде.

— Отпусти, говорю тебе, отпусти давай! — кричит Шуркей, но Галака умывает его лицо холодной водой под громкий хохот собравшихся на берегу удэгейцев.

Шуркей побежден. Он ни на кого не смотрит. Стоя на носу бата, со злостью отталкивается шестом, так что шест выбивает барабанную дробь о борта. Он обогнал нас, чертыхаясь, кричит на весь лес. Кулики на отмелях вскидываются и улетают… Но гнев его недолог. Вечером на привале он уже опять смеется, поет песни и обещает каждое утро умываться.

Это лето выдалось на редкость дождливым. Наши палатки почти не просыхали за все время пути. От дождей страдали экспонаты, книги, вещи. Пока мы продвигались до Тивяку, большая вода несколько раз заставляла нас искать высокие берега. Уютный склон речной террасы, поросший березовым лесом, показался нам превосходным убежищем.

— Вот видите, — сказал Нечаев, оглядывая березовый лес, осветившийся кострами, — нам говорили, что в этой тайге не было пожаров. А на самом деле что? Смотрите, ведь береза — это первый поселенец горелой тайги. Когда-то здесь росла ель. Теперь она активно возрождается. Береза скоро исчезнет, уйдет отсюда, потому что настоящая хозяйка леса — ель — не даст ей света.

Мы стояли в березовой роще целую неделю. Здесь можно было переждать, пока успокоится Хор, и, не теряя времени, вести научные наблюдения. С утра лагерь пустел. Члены экспедиции уходили в горы, вглубь тайги. Возвращались обыкновенно поодиночке, шли к костру. Студенты-энтомологи гремели пробирками; ботаник закладывал в сетку новые растения; Колосовский, изучавший реку, занимался вычислениями. Мне надо было писать очерки. Тем временем удэгейцы свежевали какого-нибудь зверька, пойманного для музея. Лидия Николаевна ревностно следила за тем, чтобы нож охотника не испортил шкурки.

По вечерам, когда переставал дождь, Колосовский развертывал нашу походную радиостанцию. Сидя верхом на скамеечке генератора, удэгейцы по очереди вертели ручки этой забавной машины. Разместившись вокруг, мы с нетерпением следили за настройкой и жадно ловили каждое слово хабаровской станции. За сотни километров двухсотсороковая волна приносила нам вести о событиях в мире, о возрождении разрушенных врагом городов, о строительстве новых заводов, о горячей страде на колхозных полях, о героях пятилетки.

— Как думаете, — заговорил Василий, оторвавшись от передатчика, — здесь тоже когда-нибудь много людей будет? По-моему, все равно хорская тайга зашумит. А?

Мысль о будущих новостройках, о заселении хорских лесов уже не раз объединяла нас всех в оживленной беседе. Конечно, когда-нибудь, а может быть и скоро, придут сюда строители и проложат дорогу так же, как во время войны они проложили дорогу от Амура через Сихотэ-Алинь к морю. Когда-нибудь люди станут обживать и эти суровые места. А пока здесь гулко плещется о берег волна и впервые в белоствольной роще, освещенной сиянием костров, гремит музыка Чайковского.

В эти дни дважды передавались по радио мои очерки об экспедиции, напечатанные в газете. Удэгейцы воспринимали это как событие необыкновенное. Они прислушивались к голосу диктора и шептались друг с другом. Василий толкал Шуркея под локоть, улыбался. Упоминание о Джанси Кимонко, о них самих казалось им настолько невероятным в эти минуты, что Дада, раскрывший от изумления рот, посмотрел на репродуктор и вдруг просиял весь.

— Как так? Почему знают, что делаем, как работаем, а?

— Тсс!.. — взмахнул рукой Колосовский, требуя тишины.

А диктор меж тем продолжал говорить о богатствах хорской природы, о том, какие замечательные изменения произошли в жизни удэгейского народа за годы советской власти, о государственном значении нашей экспедиции, в которой удэгейцы принимают горячее участие.

Когда окончилась передача и Колосовский выключил репродуктор, люди долго еще не покидали своих мест, сидели на траве полулежа, разговаривали, делились впечатлениями.

— Это как получается? — заикаясь, обратился ко мне Динзай. — Вот вы, значит, пишете. Так? Потом радисты передают в Хабаровск. Так? Потом газета отпечатала, и опять по радио читают. Теперь все люди кругом знают, как идем. Это здорово интересно, понимаешь… Надо скорее вверх итти…

— Скорее, скорее! — передразнил его Дада. — Как итти? Вода совсем не пускает.

Старик сердился. Он не любил, когда Динзай говорил необдуманно. В эти дни действительно Хор был глубоким. Трехметровые шесты батчиков едва упирались о камни в воде. Двигаться на такой глубине вверх по реке было невозможно.

— Ничего, — продолжал Динзай, — еще два дня так будет, потом быстро пойдем…

Как-то рано утром на весь лес протяжно взревел берестяной рожок Батули, сделанный им для охоты на изюбря. Это означало: подъем! Люди выходили из палаток, бежали к реке умываться и, наскоро позавтракав, стали грузить баты. Колосовский объявил отход. Удэгейцы погасили костры. Шуркей бегал по берегу с полотенцем в руках и громко пел «Бескозырку».

— Ехаем, ехаем! — весело говорил Дада, прикрывая пилоткой кудри. Он уже оттолкнулся от берега. — Бери кружку!

Я не успела еще допить чай и вынуждена была заканчивать завтрак в пути. Опять замелькали пестрые камни на дне реки, заросли дудника и осоки по сторонам, и слева и справа поплыли навстречу горы.

— Скоро будет Чуи, — сказал Дада, когда мы были уже в двух километрах от ее устья.

Впервые только здесь мы заметили на склонах гор интересное и редкое в условиях дальневосточной природы явление — оползни. От вершины высокого холма и до подножья как будто кто-то нарочно прорубил просеку. Огромные деревья, опрокинутые вершинами вниз, сползли вместе с почвой, обнажив красноватый камень. Вода и здесь показала свою разрушительную силу.

— Выходит, что на этих склонах лес вырубать нельзя, — заметил Андрей Петрович. — Лес поддерживает естественное сцепление земляных масс, и это очень важно иметь в виду будущим строителям.

Чем ближе мы подходили к Чуи, тем больше стало встречаться подводных камней и заломов. За дорогу я наслушалась об этой реке не мало историй. Чуи — река быстрая, порожистая. Вся она захламлена корягами, и плавание по ней связано с большим риском. Тем более странным казалось то, что при впадении в Хор река эта как будто усмирила свой бег. Устье ее представляет собой типичную дельту, разделенную тремя рукавами. Река здесь глубокая. На быстрине наши батчики держатся осторожно и, когда пересекают Хор, становятся на колени, работая веслами.

Беда, если неопытный батчик потеряет равновесие. Хор мгновенно зашумит над головой, и бешеные струи понесут бат с такой силой, что и опытному пловцу не легко справиться.

Я поняла это, когда тонула около Чуи. Все вышло очень просто. На последней стоянке Василий оставил свою собаку. После того как мы прошли вперед по реке километра четыре, я вспомнила:

— А где Дзябула? Зачем ты оставил собаку?

Василий молчал. Он был не в духе. Последнее время собака стала привыкать ко мне, и это ему не нравилось. Наконец мы с Дадой переглянулись и поняли.

— Да, — сказал Василий, — мне такая собака не нужна. Пусть пропадает.

— Но ведь это жестоко. Ты подумай, — убеждала я его, — разве можно так делать? Придется все-таки вернуться тебе, Василий.

Дада со мной согласился.

— Бери оморочку, иди вниз, мы тебя подождем.

Василий сел в оморочку охотно. Было ясно, что в душе он уже давно осудил свое необдуманное решение и теперь весело мчался вниз. Тем временем нас обогнали. Сначала прошел вперед бат Колосовского, затем проплыл Нечаев. И вот даже Маяда со своим женским экипажем проходит мимо нас.

— Ну как? — Дада посмотрел на меня вопросительно. — Идем?

— Становись впереди!

Пришлось занять место Василия в носовой части бата.

Носовщиком быть не просто. Носовщик должен видеть опасные струи между камнями, среди корчей, торчащих в воде, и умело вести лодку навстречу волне. Благополучно переправившись к правому берегу Хора, мы вошли в протоку. Тут немало потратили силы, чтобы продвинуть тяжелый бат. Протока была всего метра четыре шириной. По всему руслу торчало множество корчей. Быстрое течение воды оглушало; стоило задержаться взглядом на воде, как начинала кружиться голова. Шест в моих руках прогибался. Едва мы выбрались из протоки, перед широким плесом я обернулась, чтобы спросить Даду, как лучше итти. По его лицу я видела, что старик был доволен успехами нового носовщика. Но в ту же минуту, потеряв равновесие, я упала.

В воде я ударилась головой о днище бата и, вынырнув, почувствовала, что произошло неприятное событие. Глубокий, быстрый поток уносит меня к большому залому. Я слышу позади чей-то отчаянный крик. Хотя бы за что-нибудь зацепиться! В тяжелых ботинках, во всем обмундировании плыть неловко. Залом уже близко. Вода с неимоверной быстротой мчит меня туда. Я понимаю, что если не сумею удачно схватиться за какой-нибудь сучок, значит меня потянет вниз, под залом.

На двести метров вдоль реки громоздятся голые стволы, сваленные друг на друга. Вода уже давно ободрала с них кору, высветлила их серые скелеты и глухо шумит под ними. Неужели я не сумею выбраться? Я стараюсь взять курс правее от залома, но струя упрямо поворачивает меня к левому берегу. Кусты ивняка, до половины затопленные водой, напрасно кажутся мне надежной опорой. Я хватаюсь за них руками и понимаю грустный смысл пословицы: за соломинку не удержишься. Чувствую, как пальцы левой ноги стягивает судорога. Этого еще недоставало! В ушах со звоном тукают странные молоточки. Вода меня захлестывает и тянет ко дну. В сознании обрывки мыслей. Тихая, далекая музыка гремит надо мной так хорошо, что хочется закрыть глаза и уснуть… Кто-то сильно дернул меня за косы. Я ударилась о какие-то доски. Что это? Желтое небо, желтые кусты и Дада, совсем на себя не похожий. Стоит на корме, размахивает шестом. Сбоку — Батули в оморочке. Я лежу на дне бата. Куда мы плывем? У Дады глаза стали круглыми. В них не то испуг, не то удивление.

— Мангэ-э!.. — нараспев произносит старик и смотрит на меня с укоризной. — Еще немножко, совсем немножко — и все, букини[20]. Под залом…

Я попробовала приподняться на локте, но Дада сдвинул сердито брони:

— Не надо вставать! Сейчас пойдешь на берег.

Батули, идущий рядом в оморочке, сказал смеясь:

— А я думал, что такое: вы все время так хорошо управляли. Потом поглядел: вас нет. Слышу, все кричат, руками машут. Я отвязал свою оморочку и решил: обязательно догоню вас. Не помню, как дошел. Вижу, Дада впереди, торопится. Мы с ним оба тащили вас. Наверно, ушибли немножко?

Батули быстро пошел вверх по реке, туда, где нас ожидали товарищи. Дада причалил к берегу. Пока я в кустах выжимала одежду, явился Василий. Узнав о случившемся, он беспощадно ругал собаку, считая во всем виноватой ее одну. Дада пересказал ему все по порядку.

— Теперь, наверно, не будете за шест браться, — сказал мне Василий, едва я села в лодку. — Все равно будете, я же знаю! — неожиданно заключил он, взмахнув шестом. — Придется эту протоку вашим именем называть.

Мы проплывали мимо куста, за который я еще недавно пыталась ухватиться. Только теперь мне вдруг отчетливо представилось все, что произошло. Нелепый случай поставил меня в неловкое положение. Теперь друзья мои будут с опаской поглядывать, как только я снова возьму в руки шест. Над моей неловкостью даже Шуркей имеет право посмеяться. Несмотря на то, что солнце жарко палило, я чувствовала сильный озноб.

— Давайте к берегу! — резко скомандовал нам Колосовский. Он был мрачнее тучи. Таким я его еще не видела. Помогая подтянуть на косу наш бат, он заговорил, еле сдерживая волнение: — Какое непростительное легкомыслие! Извините, я вынужден употребить это слово. Именно легкомыслие вы допустили. Я просто не ожидал. Рисковать там, где это совершенно не требуется. Зачем? Какое вы имели право? Хорошо, что все обошлось благополучно. А представьте себе другое… — Колосовский нахмурился, помолчал. — Думаю, что вы сделаете для себя выводы.

Было неприятно сознавать, что вся эта история наделала столько шума. Однако согласиться с Колосовским я не могла. Разве можно, отправляясь в тайгу, рассчитывать на безмятежное существование дачников? Единственное, чего нельзя было простить себе, — это оплошности, неумения держать равновесие в лодке. Я попросила Колосовского забыть все, что произошло.

— Забыть? — Он повел бровями. — Ни в коем случае. Мы еще с вами приказ напишем. Да, да! Надо располагаться здесь. Скажите удэгейцам…

Круто повернувшись, Колосовский зашагал вдоль косы. Навстречу ему двигались Нечаев и Мелешко, они размахивали руками, о чем-то беседуя. Лидия Николаевна с Надей подбежали ко мне одна за другой.

— Как это все получилось? — спрашивала Мисюра, заглядывая мне в глаза.

— Ой, я прямо чуть с ума не сошла!.. — расстроенно говорила Надя. Над верхней губой, на носу у нее блестели капельки пота. Она вытирала лицо панамой и торопилась высказать все, что пережила за эти минуты. — Когда я увидела, что вы плывете к левому берегу, мне стало страшно. Я вам кричу: «Плывите вправо, вправо!» Но вы ведь ничего не слышали. Да?

— Ничего не слышала. Это правда…

Мне уже не хотелось продолжать разговор на эту тему:

— Давайте, дорогие мои, разведем поскорее костер. Вы знаете, что мы будем ночевать здесь? Видите, Фауст Владимирович уже ставит палатку?

Коса, на которой мы расположились, тянулась широкой полосой вдоль реки. За рекой слева открывалась топкая марь. С высоких берез слетали вороны и каркали на весь лес. От нагретого солнцем камня, от костра стало жарко. Была моя очередь стряпать лепешки. Я поставила на огонь сковороды. У нас уже давно иссякли запасы хлеба, сухари под дождями размокли и заплесневели. Теперь мы питались лепешками. Кислое тесто в ведре всегда стояло наготове. Надя сидела рядом со мной, подкладывала палки в огонь.

— А я сейчас отправлюсь на ту сторону! — сказала Лидия Николаевна. — Андрей Петрович предлагает осмотреть марь.

Она побежала к берегу. Нечаев, Динзай и Шуркей уже стояли в лодке, взявшись за шесты. Вскоре из-за реки донеслась песня. Надя обернулась, прислушалась:

— Какая Лидия Николаевна все-таки веселая! Никогда не унывает. Вы слышите, она уже поет.

Когда они вернулись из-за реки, суп в ведре остывал, румяные лепешки горой возвышались на берестяной подстилке, служившей нам скатертью. Шуркей принес немного ягод голубицы. Он собирал ее прямо в фуражку.

— Это вам. Берите. Давайте кушайте… — Шуркей протянул мне ягоду вместе с фуражкой.

— Сколько там мошки, если б вы знали! — Вытирая платком покрасневшее лицо, Лидия Николаевна заявила, что теперь понимает, почему удэгейцы всегда выбирают открытые отмели для ночевок. — Никакого сравнения нет, вы понимаете? Здесь же прямо благодать!

Колосовский подошел к костру, прикурил от головешки, встал, поморщившись. В руке он держал карандаш и листок бумаги. Очевидно, формулировка приказа давалась ему не легко.

— Эх, чуть-чуть изюбря не убил! — воскликнул Динзай, хлопнув себя по лбу. — Совсем близко был, вот так, совсем рядом.

— Что же ты не стрелял? — спросил Колосовский.

— Как стрелять? Ружья-то не было, понимаешь… — Динзай косо посмотрел на Нечаева. Тот, уходя за речку, оказывается, из предосторожности не велел брать оружия.

— Ну вот… Ружья не было, а говоришь: чуть-чуть не убил. Чудной ты, право, Динзай! — Фауст Владимирович засмеялся. — Пойдем со мной, поможешь мне ставить антенну, Динзай…

Вечером Колосовский пригласил меня к себе в палатку.

— Вот, ознакомьтесь, — сказал он, протягивая мне приказ. — Только, пожалуйста, не защищайте Василия. Заранее вас предупреждаю: не выйдет.

— Вы хотите наказать его?

— Да.

— За что?

— За историю с собачкой. Это ведь мальчишество. Он не имел права отлучаться без разрешения.

— Но ведь Василий не знал, что мы с Дадой пойдем без него. Тут, собственно говоря, я виновата.

Фауст Владимирович…

— А вы читайте, читайте приказ…

Приказ был длинный. В нем говорилось о том, что некоторые члены экспедиции проявляют недопустимую безответственность, забывают о своих прямых обязанностях, нарушают дисциплину. Упоминалась фамилия Жданкиной, уже неоднократно подвергавшей своих товарищей опасности быть перевернутыми из лодки во время продвижения по реке. Начальник экспедиции категорически запрещал неопытным людям работать шестами. Сегодняшний случай явился подтверждением того, что это сопряжено с риском для жизни. За находчивость, за товарищескую помощь Колосовский объявил благодарность Батули и Даде. Поступок Василия он расценил как нарушение дисциплины и объявил ему выговор…

Я представила себе, как болезненно воспримет приказ Василий. Чувство гордости не позволит ему защищаться. В то же время прямой вины Василия не было в том, что произошло. Как я должна объяснить этот приказ? Ведь сейчас мне придется оглашать его перед удэгейцами! Они же знают, что весь сыр-бор загорелся из-за моей оплошности. И вдруг… Василию выговор.

— О чем вы думаете? — спросил Колосовский, прервав мои мысли.

— Думаю, что вряд ли сумею объяснить удэгейцам все дело так, чтобы не признать тут и своей вины.

— Ах, вот оно что! Я понимаю: вы боитесь испортить с ними отношения? Не так ли?

— Если хотите, да. Но только я беспокоюсь не о себе.

— О ком же?

— О начальнике экспедиции, который дает повод упрекнуть себя в несправедливости. Неужели вы не видите, что ваш приказ однобокий? Вы так твердо развили мотивирующую часть его, так широко обосновали воспитательную сторону, а что получилось? Подвели черту и под чертой расписались в своем бессилии.

— Я вас не понимаю… — Колосовский пожал плечами.

— А вот послушайте, Фауст Владимирович. Разве Жданкина, о которой вы упомянули в приказе, не нарушала ваше указание? Нарушала. Разве сегодняшний случай не дает вам права порицать меня хотя бы за то, что я не поставила вас в известность, когда отпустила Василия за собакой? Дает право. Почему же вы решили ограничить свою власть в таком случае? Выходит, что начальник экспедиции поступает несправедливо? Это поймет даже старик Маяда, который больше всех страдает оттого, что Жданкина берется за шест. Нет, Фауст Владимирович, я не согласна с таким приказом…

— Ну хорошо. А что вы предлагаете? — Колосовский потянулся за папиросой, закурил и отвернул левый край палатки, подперев его палкой. — Не могу же я объявить выговор вам. Зачем подрывать авторитет своего заместителя.

— Оттого, что я получу взыскание, авторитет, о котором вы говорите, если он есть, не подорвется. А вот если все оставить так, как сейчас, будет нехорошо. Вы представьте себе мое положение: я оглашаю ваш приказ, который появился в результате того, что ведь я отпустила Василия, я стала вместо него управлять батом, я чуть не утонула. Кто виноват? Это же так ясно. И вдруг я осталась в стороне. Больше того: выступаю в роли судьи. Кого? За что? Почему? Нет, вы должны изменить приказ.

— М-да-а… — Колосовский задумался. — Вы как-то все усложняете.

— Нет, я просто помню, что мы сейчас поставлены в условия необычные. У нас сложный, интересный коллектив. В этом коллективе законы для всех одни. Попробуйте сказать Василию, что он не имеет никакого отношения к задачам нашей экспедиции. Он же обидится. И прав будет. Потому что он — не просто батчик, извозчик, он — участник экспедиции, член нашего коллектива.

— Но как, по-вашему, он заслужил наказание?

— Не больше, чем я и Жданкина.

— Хорошо. Я изменю приказ. Только ведь удэгейцы сейчас начнут вам сочувствовать, я же знаю…

— Не беспокойтесь, я объясню им, что справедливость на вашей стороне. Начальник экспедиции поднимется в их глазах еще выше оттого, что он проявил твердость. Это очень важно. Кто знает, какие трудности нам придется пережить! Самое главное у нас впереди.

— Да… — опять повторил Колосовский. — Я вот как подумаю, что ведь скоро у нас табаку не будет… Эти наши друзья, особенно старики, такие заядлые курильщики, что тут беды не оберешься. И как это вышло? Понадеялись друг на друга.

Колосовский погасил окурок о камень и выбросил за палатку. Сколько непредвиденных мелочей вставало на пути! Из этих мелочей иногда возникали такие ситуации, над которыми надо было подумать, прежде чем что-нибудь решить. В этот вечер мне как-то вдруг ясно открылась вся сложность задачи, выпавшей на мою долю в походе. Недописанный очерк камнем лежал на совести. Но я не могла за него взяться, потому что не имела возможности сосредоточиться. К тому же дневное происшествие давало знать о себе: болели суставы в плечах, хотелось покоя.

Приказ произвел на удэгейцев такое впечатление, как будто они уже знали о нем и ждали, что Колосовский поступит именно так. Когда я пришла к костру, Шуркей, еще бродивший около палаток, напевал:

Чемная ночь,

Только пули швистят по степи…

Его позвали в круг. Василий стоял у костра, ничего не подозревая; поэтому, услышав свою фамилию, насторожился, а когда понял, в чем дело, склонил голову.

— Значит, Василию Кялундзюга тоже выговор? — Он рывком отбросил пряди волос, свисавшие на глаза. — Конечно, приходится отвечать. — Он опять склонил голову, задумался.

— Зачем собаку оставлял? — сердито спросил Динзай. Он сидел на камне. В ногах у него вертелась белая собачонка. — Сам виноват, конечно, неправильно так делать. Не годится. Начальник знает, кому что написать.

Я уже заменила, что Динзай не без гордости воспринимал в экспедиции свою роль. Он ведь второй раз был проводником у Колосовского. День ото дня они вдвоем двигали шестами свой бат. Динзай считал, что ближе всех стоит к Колосовскому, и хотя побаивался его, однако при случае не упускал возможности показать перед товарищами, что осведомлен гораздо больше других. Удэгейцы не любили его за это. Но сейчас все чувствовали, что Динзай прав. Все молчали. Наконец Василий прервал свое раздумье.

— Посмотрим, — сказал он, отходя от костра. — Увидим, как дальше дело пойдет, кто своими плечами экспедицию вывезет. — Он говорил уже на ходу. — Василий Кялундзюга еще пригодится!..

Шуркей последовал за ним, держа в карманах руки.

Как я люблю

Глубину твоих лашковых глаз… —

пел он удаляясь. Нечаев, сидевший на валежине рядом с Мелешко и Надей, улыбнулся:

— Вот Шуркей у нас дисциплинированный парень. Без разрешения никуда.

— Все равно, тоже надо крепко держать, — отозвался Батули. Он надел свою пограничную фуражку, встал, широко расставив ноги. Один по одному люди стали расходиться.

— Как чувствуете здоровье? — спросил меня Динзай, поднимаясь с большого камня, на котором сидел все время, пока шла беседа. — Наверно, болеете немножко?

— Довольно об этом, Динзай. Что было, то прошло. Вот, возьмите, вы что-то потеряли.

Небольшой узелок, завернутый в красную тряпку, лежал около камня. Я подала его Динзаю.

— Ничего, — выручил меня Дада, — кто тайга ходи, все равно немножко тонет, немножко болеет. Геолога Баранова знаешь? — Он поймал мой утвердительный кивок. — Баранов на Чуи ходил. Совсем больной был. Все думали: помирать будет. Ничего. Хорошо получилось.

— А кто такой Баранов? — поинтересовалась Надя, когда мы пришли с ней в палатку.

Она развернула постель. Лидия Николаевна уже спала.

— Мне все-таки ужасно неловко, — заговорила Надя, понизив голос. — Я так оскандалилась. Скажите, об этом приказе будет известно у нас в институте?

— Это зависит от того, как вы дальше будете вести себя.

— Придется учесть… — Надя с размаху плюхнулась на постель. — А что, геолог Баранов действительно чуть не умер? И это было здесь, вот тут, на Чуи?

— Да.

История была такова. Еще в первый год войны по Хору прошел геолог Степан Допиро. В долине мы видели его затески на деревьях, среди мхов — пустые консервные банки. Он шел здесь как первый разведчик горных богатств, проводя мелкомасштабную геологическую съемку. В шлихах, которые привез он с Чуи, оказался металл. Надо было детально разведать долину реки. И вот весной 1944 года пошел на Чуи Александр Федорович Баранов.

Баранову уже не раз приходилось бывать в экспедициях, подниматься на лодках по рекам, но Чуи оказалась коварной. Несколько дней геолог и его проводники преодолевали расстояние в тридцать пять километров, иногда часами стояли в холодной воде, разбирали заломы топорами, руками. Наконец, достигнув места слияния правой и левой Чуи, они остановились, чтобы устроить здесь базу.

Через неделю на берегу появились амбар на сваях, баня и даже пекарня с печкой из камня. Отсюда, с этой базы, совершались маршруты вглубь тайги.

Однажды помощник Баранова, геолог Степан Яковлевич Николаев, ходивший по правой Чуи, принес около шестидесяти интересных шлихов. Разглядывая шлихи под микроскопом, Баранов не мог не выразить радости.

— Вот что, — сказал он Николаеву, — я подсчитал запасы продовольствия и нахожу, что их хватит нам в лучшем случае на полтора месяца. Но мы не должны прекращать работу. Надо кому-то итти вниз за продуктами. Пойдете вы. Тем временем я поднимусь по ключам до самых вершинок и как следует разведаю этот район.

На другой день Александр Федорович проводил своего помощника. Оставшись с двумя коллекторами и рабочими, он сделал несколько маршрутов вверх по Чуи. Особенно много радости принес ему последний маршрут. В двадцати километрах от базы он обнаружил богатые залежи металла. Геолог решил вернуться на базу, взять рабочих и начинать поисковые работы. Не раздумывая, на следующий же день Баранов с двумя рабочими и коллектором отправился в тайгу. Шли трое суток. Шагали через густей лес, пробирались без тропы. В пути геолог почувствовал головную боль.

— Что-то мне нездоровится, — сказал он, присаживаясь на поваленное дерево.

— Может быть, вернемся? — предложил кто-то.

— Что вы! — возразил Баранов. — Скоро ведь дойдем до ключа, там отлежусь.

Но в тот же вечер у костра он свалился в тяжелом бреду. Он даже не успел сделать никаких указаний рабочим. Его положили в накомарнике под брезентовым тентом в лесу. Шли дожди. Шуршали о брезент потоки воды. Товарищи посменно дежурили, склоняясь над его изголовьем. Они уже успели несколько раз сходить на базу за продуктами, прорубили просеку, протоптали тропу. А геолог все еще лежал без сознания. У него оказался брюшной тиф.

— Где капитан парохода? Найдите капитана. Он должен взять наш груз… — шептал он запекшимися губами.

— Здесь нет капитана. Мы в тайге, Александр Федорович, — услышал он знакомый голос коллектора и открыл глаза.

Был солнечный день. Желтый лист березы упал к нему на руку.

— Какое сегодня число, товарищи? — спросил Баранов.

— Двадцать пятое августа.

— Неужели?

Он снова закрыл глаза. Почти целый месяц прошел с тех пор, как он слег здесь, потеряв силы. Ему захотелось встать поскорее и пойти, но при первой же попытке он вынужден был отказаться от своего желания. Так прошло еще несколько дней. За это время рабочие прокопали несколько канав, коллектор собрал образцы. По настоянию геолога они решили выбираться отсюда. Погода стояла ненастная. Итти было тяжело. Подхватив геолога под руки, рабочие повели его, тяжело ступая через валежины. Достигнув базы, они узнали, что Николаев все еще не вернулся. Было решено итти вниз. Но как итти? На чем? Один старый бат мог вместить только трех человек. Остальные шли по берегу. Через каждые три километра бат останавливался. Люди выходили на берег, ждали идущих пешком товарищей, так как они ведь могли заблудиться.

Едва оправившись от тяжелой болезни, Баранов еще испытал немало невзгод. На заломе бат разбило в щепки. Все имущество и остатки продовольствия пошли ко дну. Впоследствии геолог удивлялся, вспоминая, как ловко юный рабочий Коля Газизов нырял в воду, чтобы достать инструмент.

Много дней шли они по тайге, сооружали плоты, делили крупу по ложкам, конопатили какую-то старую оморочку, найденную в лесу, разорвав на себе рубахи, и все-таки шли. Навстречу им уже плыли удэгейцы на батах, нагруженных продовольствием. Шел и сам Николаев с продуктами. А через несколько дней, несмотря на все пережитое, Баранов снова вернулся на Чуи, чтобы захватить снаряжение.

— Да, у чуинского месторождения есть будущее, — говорил он. — Может быть, даже большое будущее.

Утром, отправляясь в путь, я опять вспомнила о Баранове. Позади нас над лесом зубцами синели чуинские горы. Сколько еще неизведанных богатств откроет тайга человеку!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Геологические находки. — Гималайский медведь. — Зарубежные новости. — Беседа. — Неприятное известие.

Вечером, после того как мы разбили лагерь и, утомленные походом, сидели у костра, Нечаев заявил, что он обнаружил интересную находку. Еще днем, подходя к устью Чуи, Шуркей обратил его внимание на осыпавшиеся каменистые склоны.

— Горючий камень тут есть. Давайте посмотрим.

Многие удэгейцы, побывавшие за эти годы в экспедициях, были наслышаны о богатствах тайги от лесников и топографов. Проезжая мимо скалистых гор, они рассказывали нам предания, легенды, затем кто-нибудь из них с таинственным видом сообщал:

— Однако, здесь железо есть.

Любознательность, с какою удэгейцы присматривались к окружающим явлениям природы, была огромна. Даже старики поднимались с нами на сопки или помогали гидрологам измерять скорость течения реки.

Разбитной, словоохотливый Динзай, много раз ходивший проводником в экспедициях, почти на каждой косе, где бы мы ни пристали, совершал свои «геологические» поиски. Обыкновенно он брал белую эмалированную чашку и шел вдоль берега, низко склонив голову, собирал камни, казавшиеся ему подозрительными, долбил их, затем, подолгу сидя у воды, вымывал песчинки слюды, сверкавшие на солнце, как золото.

— Однако, подходящий камень будет, — неизменно твердил он в таких случаях. — Видите, шлихи!

Услышав чей-нибудь скептический ответ, он не успокаивался:

— Наши люди удэ хорошо могут ученым помогать. Верно, верно! Раньше который охотник золото находил, особенно старик, он думал так: «Не буду говорить никому, потому что тихое место — хорошая охота. Придут люди, громко будет, нехорошо, зверь уйдет». Надо объяснять старикам, помогать будут.

Нам удалось найти большие залежи охры на Сукпае. А сейчас Нечаев держал в руке темносерый кусок горной породы, вызвавший особый интерес, так как по всем признакам здесь могли быть горючие сланцы. К сожалению, в нашей экспедиции не было геолога. Легкостью, с какой обнаруживались эти находки, мы были обязаны прежде всего разрушительной работе стихии. Вода и ветер обнажили горные склоны, так что нередко и случайного любопытства членов экспедиции было достаточно, чтобы пополнить нашу геологическую коллекцию.

Река все еще была многоводной. Быстрота ее течения достигала шести метров в секунду. Батули то и дело стрелял крохалей, пролетавших над Хором. Иногда он не успевал догнать свою добычу на оморочке — так быстро подбитых птиц уносило течение. И хотя на глубоких местах шесты попрежнему едва доставали дно, удэгейцы все-таки шли, преодолевая пороги и перекаты. Динзай жаловался на боль под левой лопаткой. У него появились фурункулы. Мелешко бегал за ним каждый вечер с марганцовкой, пытался делать перевязку, но Динзай, махнув рукой, морщился и говорил:

— Все равно долго не может висеть бинт, упадет. Раз, два шестом толкнешься, все полетит. Надо что-то другое думать…

В последние дни августа выглянуло солнце. Василий сбросил рубаху. И без того смуглая спина его почернела от загара еще более. Смахивая с лица пот, он задорно подмигивал своему кормчему и, довольный тем, что наш бат все время идет первым, приговаривал:

— Ничего. Василий Кялундзюга не подведет. Фронтовая закалка есть. Верно?

Дада молчал, сосредоточенно работая шестом, стараясь не показать свою усталость, хотя было видно, что ему не легко. В эти дни я опять стала помогать своим батчикам. На перекатах, где было мелко, брала в руки шест. Это ускоряло движение нашей длинной тяжелой лодки. Но едва шесты начинали уходить в глубину, Дада грозно кричал мне:

— Садись!

Зато Василий посмеивался:

— Не бойтесь. Пока Василий Кялундзюга здесь, никто не утонет. Из-под коряги вытащу.

Плавал он действительно хорошо. Нырял и долго держался под водой, удивляя и нередко пугая старика.

Путь наш то и дело разнообразили встречи со зверьем. Еще не сменившая свой летний наряд уссурийская белка проходила в лесах, осторожно перепрыгивая с ветки на ветку. Мы видели белок почти каждый день. Дада с беспокойством поглядывал вверх, на деревья, где, затаившись, отдыхали зверушки.

— Кочуют куда-то, что ли…

По вечерам удэгейцы заливистым свистом звали кабаргу. Из-под корчей показывалась выдра. Я узнавала об этом только после того, как Дада и Василий вскрикивали или свистели ей вдогонку.

— Смотри, смотри! Опять пошла…

Приставая к берегу на краткий отдых, они рассуждали о том, что хорошо бы поохотиться здесь. Но для охоты не было времени. Дада делился с Василием табаком. Щепотками доставал из кисета зеленоватый самосад и тревожился:

— Э, плохо дело! Табак кончаем.

Нередко навстречу нам выходили медведи. В хорской тайге водится гималайский медведь. Живет он в широколиственных и хвойных лесах. Зимой спит, сидя в дупле, а летом бродит по лесу, по берегам рек в поисках ягод, орехов, рыбы. У него гладкая черная шерсть, только по сторонам шею обрамляет густой косматый воротник. На груди — белое пятно в виде треугольника.

Как-то, спасаясь от ливня, мы забрались в ельник. Дада решил развести костер, чтобы немножко обсушиться. Он умел разводить огонь даже в сильный дождь. Под елями, под их густыми ветвями, мы сидели, как под крышей. Нарубив палок, он уложил дрова «колодцем» и попросил меня принести бересты. У нас в лодке на всякий случай всегда хранилась сухая береста.

Подойдя к берегу, я увидела, как с той стороны реки прямо к нам плывет косматый зверь. Он был совсем близко и, видимо, не замечал людей.

— Дада! Медведь!

Пока Дада прибежал к бату, достал из чехла ружье, пока он выстрелил, зверь повернул назад. И вот уже черная спина медведя скрылась в кустах. Выстрел Дады был запоздалым. Старик покосился на меня:

— Зачем так громко кричала? Тайга надо всегда тихо ходи. Другой раз сама стреляй.

Перед вечером Колосовский настроил радиопередатчик. Чтобы не расходовать питание от батарей, приходилось пользоваться ручным генератором. Обычно два-три человека вертели его посменно. Около нас собирались почти все удэгейцы. Только Галака, если она в это время укладывала детей спать, не выходила из своей палатки да старый Маяда, безучастный ко всему, сидел у костра, раскуривая трубку. В эти дни он прихварывал. Радиослушатели сгрудились около передатчика в различных позах: одни сидели на валежинах, другие стояли поблизости, третьи, облокотившись на песок, лежали и слушали зарубежные новости.

— «…Недавно в помещении американского пресс-центра в западном Берлине группа «белых» американских корреспондентов учинила дикую расправу над «цветным» журналистом Филиппом Бредесом. Представители так называемой «свободной» прессы в кровь разбили лицо Бредеса и закончили издевательство тем, что сбросили свою жертву с лестницы…»

«…Тридцатичетырехлетний негр Вильямс скончался от ран, полученных им на прошлой неделе. «Белый» кондуктор трамвая выстрелил в Вильямса несколько раз за то, что Вильямс пытался занять место в отделении трамвая, предназначенном для «белых» пассажиров…»

— Чего там говорят? — осведомился Дада. Он только что вертел генератор и теперь, сменившись, сел возле нас, грузно опустившись на землю.

Василий жестом дал знать ему, чтобы не шумел, а потом шопотом по-удэгейски стал объяснять, в чем дело. До моего слуха долетели два слова: «палигини», «цалигини» (белые и черные люди). Старик не понял. Глаза его округлились. Диктор между тем продолжал читать обзор печати о положении туземцев в Соединенных Штатах Америки:

— «Навахо — это самое большое индейское племя. И хотя шестьдесят тысяч индейцев навахо располагают территорией в двадцать пять тысяч квадратных миль, им негде жить и нечем жить. Все, что могло для них сделать правительство США, — это угнать за тысячи километров от родных мест и поселить в резервации, ибо в отношении индейцев оно всегда действовало по принципу: «Хороший индеец — это только мертвый индеец». Редкий счастливчик может найти себе работу за пределами резервации, но и то временно, на несколько месяцев, без крова, без каких бы то ни было прав, кроме одного — продать свой труд по дешевке…»

После радиопередачи я проводила беседу. Она возникла сама собой, когда удэгейцы, расположившись у костра, стали обсуждать только что услышанные новости.

— Это почему так: черные, белые люди — не все равно, что ли? — заговорил Дада с возмущением. — Где такой закон есть?

Надо было объяснить старику, что пока еще есть такой волчий закон, продиктованный властью сильных. Он там, за океаном, где люди делятся на «белых» и «черных». «Белые» — хозяева, «черные» — рабы. В прошлом, при царизме, «туземцы», как их тогда презрительно называли, испытывали на себе всю тяжесть этого закона. Разве Дада не помнит?

— Богатые, которые раньше управляли, удэгейца тоже не считали человеком, — сказал Дада, отодвигаясь от жаркого огня. — Когда купцы приходили, страшно было. Грабили, убивали. Царский закон не защищал «лесных людей».

Дада вспомнил, как он не хотел отдавать купцам четырех соболей за один мешок чумизы и едва не поплатился головой.

— Кому жаловаться? — старик пожал плечами. — Никто не знал. Старшинка был, который сам боялся купцов. Так жили, терпели.

Тяжелая жизнь маленького лесного народа, кочевавшего в хорских лесах, теперь уже воспринималась как далекая страшная быль, которая никогда не повторится. Но можно ли спокойно думать о том, что миллионы людей в странах капитала еще не имеют ни прав, ни свободы?

Удэгейцы слушали и удивлялись. Как же это может быть, чтобы человек только потому, что он имеет черный цвет кожи, не поступил на работу, что где-то в канализационной трубе он умирал и никто не звал к нему врача, что у него нет никаких прав, что если он поздоровался за руку с «белой» женщиной, его могут посадить в тюрьму, что он не должен сидеть вместе с «белым» в одном вагоне, разговаривать, пить воду, умываться, есть, танцевать там, где пьют, едят и развлекаются американцы. Его убивают только за то, что он чернокожий. Но руками этих «цветных» людей добываются блага для тех, кто набивает себе карманы золотом и грозится атомной бомбой…

— Американские фашисты, я так думаю, наверно, хотят воевать с нами, — сказал Динзай, подсаживаясь ближе к огню. Он смастерил из бересты какую-то воронку и теперь привязывал к ней марлевый бинт. — Надо им крепко по башке давать. Разве можно терпеть такое дело? Одни работают — другие гуляют. Когда негр работает, черная кожа не мешает. Когда негр просит кушать, тогда надо посмотреть, какая кожа, да?

— Вот Маяковский здорово сказал, — Василий Кялундзюга вдруг оживился и не смог усидеть на месте, поднялся, размахивая рукой, заговорил:

Почему же сахар,

белый-белый,

должен делать

черный негр?..

Люблю Маяковского. Он еще давно этим американским заправилам давал по мозгам. Интересно вот, когда советская власть кругом будет, жизнь пойдет хорошо! Тогда индейцы приедут к нам, пусть посмотрят, научатся, как жить можно. Вот бы сейчас им такую жизнь, а? Смотрите, сколько места! — Василий огляделся вокруг, обвел руками пространство. — Два месяца идем по тайге, еще будем итти — и все кругом леса, вода, горы. Это все наше. Верно?.. Мы, такой маленький народ, удэ, — хозяева. Это все наши колхозные охотоугодья. Прямо интересно так, подумайте! Я сейчас сидел, слушал, как Динзай говорил. Знаете, что подумал? Прямо скажу. Вот, допустим, приехали к нам индейцы. В экскурсию, что ли. Посмотрели Гвасюги. Пошли в клуб, в школу, туда-сюда. Потом спрашивают у Джанси Батовича: «Ну, как у вас, все удэгейцы в колхозе?» Джанси Батович что должен сказать? «Нет, товарищи индейцы, у нас Динзай Пиянка единоличник». Индейцы захотят посмотреть Динзая… Какой он? Что за человек?.. Получится некрасиво. Верно?

Молодой удэгеец горячо воспринимал международные события. Ему, участнику войны, побывавшему в Германии, в Польше, в Румынии, легче было представить, как велик мир и как различны законы там, в чужих странах, и здесь, под небом Родины. Несмотря на свою молодость, Василий легко завоевывал слушателей. Сейчас, когда он задел Динзая за живое, тог даже привскочил с места, попробовал отделаться шуткой, но никто не засмеялся. Тогда Динзай сделал вид, что все это мало его занимает.

— Надо немножко думать, потом говорить, — сказал он заикаясь. — Динзай Пиянка — маленький человек. Кто будет спрашивать? Никому не интересно.

— Мы все — маленькие люди, — возразил Василий. — Работаем понемножку все вместе. Получается большое дело.

Динзай был не очень доволен тем, что оказался в центре внимания, и потому, как только представилась удобная минута, он ушел в палатку.

На небе уже давно зажглись звезды. Удэгейцы предсказывали хорошую погоду.

Обыкновенно по вечерам, развернув полевой дневник, я записывала наиболее важные события за день. В этот вечер никак невозможно было сосредоточиться. Из соседней палатки, где помещались охотники, сначала доносился возбужденный голос Василия, повидимому увлеченного фронтовыми воспоминаниями, затем разговор перешел на другие темы. Слышно было, как Динзай выкрикивал что-то в запальчивости и как заразительно смеялся Шуркей.

— Аяну?[21] — спросила я, подходя вплотную к их палатке.

В ответ послышалось сразу несколько голосов:

— Можно! Можно!

Предупредительный Динзай чиркнул спичку, достал огарок свечи, затем освободил у входа место и пододвинул мне какой-то сверток, говоря при этом:

— Садитесь, пожалуйста…

— Послушайте, — начал со смехом Василий, — такое дело. Динзай говорит, что есть какой-то зверь с крыльями. Разве медведь может летать? Чепуха, по-моему. Верно? Сказки.

Динзай, укреплявший в это время свечу на камне, отозвался:

— Я сам эти ниманку[22] не признаю. Все это вранье к чорту, мне не нравится. Но башка мало-мало варит, вспоминает, как охотники раньше говорили, как сам видел. Вот вам, пожалуйста, личными глазами видел, как это летучие кабаны бывают. Верно, верно. Зачем смеетесь? Есть так, что летают через сопку на сопку. Медведи тоже летающие есть. Четыре зверя могут летать: кабан, медведь, изюбрь и кабарга.

— Вы видели, как они летают? Разве у них есть крылья? — спросила я.

В ответ на это Динзай сказал:

— Нет, конечно, крылья не видел. Дело было так. Я охотился, гонялся за кабанами. Шел по следу. Снег был немножко. На снегу хорошо видно, куда след идет. Шел, шел. Все время след был. Потом около сопки скрылся. Куда его девался? Конечно, летел через сопку.

— Вот это да! — воскликнул Василий.

Молодые удэгейцы засмеялись, а Динзай рассердился и вышел из палатки. Но через несколько минут он явился попрежнему веселый.

— Не будем разными чепухами заниматься, — заговорил он примиряюще, — лучше расскажите нам, это как, правда или нет, говорят, что вот этот песок — да? — его огнем так жарко накаляют, потом стекло получается. Я так слыхал. Не знаю, верно, нет ли?

Мне приходилось беседовать с удэгейцами на различные темы. Любознательность их нередко выходила за пределы моей осведомленности, и тогда на помощь приходили остальные члены экспедиции. Удэгейцы расспрашивали о том, как добывается золото, из чего делается бензин, отчего происходят землетрясения, какой величины атомная бомба… Вопросов было много. Иногда беседы длились до тех пор, пока их не прерывал чей-нибудь повелительный возглас:

— Спать, товарищи! Завтра рано вставать!

Однажды вечером Василий заглянул к нам в палатку:

— Идите радио слушать. Там надо вертеть генератор, а вы сидите…

Лидия Николаевна и Надя живо отправились вдоль косы, туда, где стояла наша походная радиостанция. Я осталась в палатке и работала при свече. Прошло не более четверти часа, как вдруг послышались чьи-то тяжелые шаги. Прибежала Надя. Запыхавшись, она бросилась ко мне со словами:

— Фауст Владимирович принял сейчас какую-то радиограмму. Не знаю, что в этой радиограмме, но, кажется, что-то очень серьезное. Потому что он попросил нас всех отойти от радиопередатчика, когда включил микрофон. Вы сходите к нему, узнайте.

— А где Лидия Николаевна?

— Она ходит по берегу. Вы знаете, Лидия Николаевна почему-то решила, что Колосовский получил известие о ее сыне и не хочет ей говорить. Она расстроилась. Ведь у нее Петька — единственный сын. Вы понимаете?

При чем тут радиограмма? Петька? Лидия Николаевна? Я ничего не понимаю, но выхожу из палатки и почти лицом к лицу сталкиваюсь с Лидией Николаевной.

— Не ходите туда, — говорит она. — Я думала, что радиограмма касается меня, и решила спросить его. А он говорит: «Идите отдыхайте. Вам абсолютно незачем волноваться. Спите спокойно…» По-моему, его не надо ни о чем спрашивать. На нем лица нет.

На самом краю косы стояла палатка Колосовского. Она светилась изнутри, как стеклянный плафон. Тремя щелчками о полотно я попросила разрешения войти и услышала в ответ:

— Пожалуйста.

Колосовский приподнялся на локте полулежа. Он захлопнул тетрадь. Перед ним стояла свеча на железной банке. Сбоку, на длинной берестяной подстилке, лежал карабин, рядом коробки с патронами. В палатке было тесно. Чтобы освободить место, он убрал карабин, положив его в изголовье. Предлагая сесть, сказал вполголоса:

— Я думал, вы уже спите. Что скажете?

Глаза его светились скрытой печалью, но лицо было спокойным, непроницаемым. Когда я заговорила о таинственной радиограмме, он задумался:

— Видите ли, это касается лично меня. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь еще был в курсе моих семейных несчастий. Но коль вы пришли сюда, могу сказать вам. Я получил такое известие, которое при других обстоятельствах вынудило бы меня вернуться в Хабаровск. Заболела жена. И, повидимому, опасно. Ее положили в больницу. Друзья умоляют меня приехать домой. Но я при всем желании не могу вернуться до тех пор, пока мы не дойдем до перевала. Вот и все. Только, пожалуйста, не нужно никаких соболезнований. И давайте больше не возвращаться к этой теме. Вы вот что скажите мне: как нам поступить с энтомологами? Ведь скоро начнутся занятия в институте…

— Но пока нет никаких указаний из Хабаровска, они должны итти с нами хотя бы до Тивяку.

— А вы знаете, что Мелешко мне заявил? У них уже нет посуды. Оказывается, вчера на заломе во время аварии разбились почти все пустые пробирки, подмокли медикаменты. Мы остались без аптечки. Впрочем… — он махнул рукой, — лично я в тайге обхожусь без медицины. А вам рекомендую позаботиться о том, чтобы сохранить уцелевшие порошки, иод хотя бы… и что там еще? Попросите Жданкину, пусть она завтра проверит, что у них осталось, и доложит мне. Кстати, вы аккуратно ведете наш общий полевой дневник? Записывайте все, что может представить общественный интерес. Вот насчет очерков. Не знаю. Боюсь, что вам не о чем будет писать. Ведь нужно что-то героическое. А у нас все так обычно и просто.

Уходя, я посоветовала ему дать домой радиограмму. Он улыбнулся:

— Благодарю. Я уже отправил.

— Если бы я умела писать стихи, — говорила Надя утром, когда мы умывались на реке, — я бы посвятила их Колосовскому. Он такой необыкновенный!..

В это время Колосовский проплывал мимо нас на оморочке. Он ходил вверх по реке узнать, нет ли впереди заломов. В разведке подстрелил сразу трех уток.

— Кто у нас сегодня дежурный? — спросил он, подходя к костру. — Вот вам моя добыча.

По его воспаленным глазам было видно, что он плохо спал эту ночь.

— Я думаю, что Лидия Николаевна не будет претендовать на моих крохалей как на музейную редкость, — продолжал он. — Поэтому перья можно ощипать и передать Наде. Говорят, у нее нет подушки…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Река Хулальги. — Каменный залом. — У Ермаковых.

Близилась осень — пора охоты. По ночам собаки отчаянно выли, учуяв незваного гостя. Утром удэгейцы обнаруживали следы изюбря недалеко от палаток. Мы приближались к царству зверья, давно не пуганного охотничьим выстрелом.

В падях на низких местах появилась предвестница охотской флоры — лиственница, достигающая огромной высоты. В березовых рощах путались следы сохатого, из темных ельников тянуло пряным грибным ароматом, стойким запахом багульника.

— Эх, вот тут хорошо охотиться за пантачами-изюбрями! — говорил Василий, оглядывая заводь, блеснувшую в тальниках.

Действительно, здесь было удобное место для охоты на изюбря-пантача. В июне удэгейцы отправляются на пантовку. Это особый вид промысла. Каждый год, по плану артели «Ударный охотник», они добывают панты изюбря и сдают государству как дорогое лекарственное сырье. Зверя убить нелегко. Лучше всего можно подкараулить его ночью. Охотник заранее ищет след. Он знает, что по ночам изюбрь приходит купаться в тихих заводях. Там зверь лакомится стрелолистом, кувшинкой, водяным лютиком и, спасаясь от гнуса, стоит в воде. Охотник, не спавший трое-четверо суток, даже в темноте не промахнется. Он ведь ждал этого случая, сидя за кустами в своей оморочке или притаившись в траве. Комары не давали ему покоя, но он не разводил дымокура, не курил, чтобы зверь его не почуял.

На пантовку ходят только в июне, когда молодые, налитые кровью рога изюбря еще не окрепли.

— Люблю такую охоту! — заключил Василий с азартом.

Подплывая к устью реки Большой Хулальги, мы остановились у берега, чтобы посмотреть «священное место» удэгейцев. Когда-то, уходя на охоту, они просили здесь бога Эндури послать им удачу. На стволе высокой ели и теперь еще темнеет треугольное отверстие, закопченное дымом. В нем курилась смола во время обряда. Вокруг садились охотники и вслед за шаманом повторяли молитву. Как бы стыдясь прошлого, Дада неохотно вспоминал старинный обряд.

— Это все не так интересно, — перебил его Динзай. Указывая в сторону реки Хулальги, красноватая вода которой резко отделялась от хорской при впадении, он сказал: — Вот интересно — речка Хулальги. По-нашему — «Красный». Рыба кета здесь много, на другой речке, совсем близко, нету. Почему так?

Динзай был без рубахи. На спине, под левой лопаткой, у него торчала воронка из бересты, прикрывающая фурункул. Он привязал ее двумя бинтами так, чтобы она не отрывалась от тела, и уверял всех, что чувствует себя хорошо.

В этот день мы преодолели опасный участок пути. Его называют здесь каменным заломом. Остатки горной породы в виде угловатых каменных глыб загораживали реку по всему руслу. Ударяясь о камни, вода кипела, брызгала каскадом. Зловещий шум реки заглушал голоса батчиков, обсуждавших, как лучше пройти. Возле самого берега, справа, оставалась узенькая полоска воды, свободная от камня. Удэгейцы решили ею воспользоваться, чтобы провести свои баты.

— Иди на берег, — сказал мне Дада, подавая шест.

С помощью шеста можно было пройти по левому каменистому склону. Едва я ступила на берег, Дада и Василий, работая веслами, пересекли реку и остановились, поджидая остальных батчиков. Один за другим подходили Батули, Динзай, Шуркей… Наконец все вместе они начали преодолевать каменный залом. Женщины и дети шли вперед по берегу.

— Э-гей! Взяли! Оло! Оло! Га! — сквозь шум воды доносились восклицания батчиков. Все их усилия сейчас были направлены к тому, чтобы протащить лодки, не разбив о камни. Это было не так просто. Правым бортом баты касались берега, а слева к ним подкатывались высокие грозные волны. Они разбивались о камни, торчащие над водой. С высоты река напоминала разъяренного зверя.

Взобравшись на базальтовый выступ, я чуть не свалилась вниз: в двух шагах от меня на камнях змея расправила свое отвратительное тело. Это был щитомордник — небольшая желтая змея с щитовидной головой. До этого, еще в Гвасюгах, я видела кожу такой змеи, принесенную удэгейскими школьниками из тайги. Можно было бы сейчас пополнить наши экспонаты для музея, но мысль об этом пришла мне спустя несколько минут, когда я уже сбежала в распадок к небольшому ключу. В это время наши батчики благополучно миновали каменный залом.

Направляясь к берегу, они работали веслами, стоя на коленях.

— Все! Хватит, товарищи! Отдыхаем! — скомандовал Колосовский. Он воткнул в землю шест и выпрыгнул на берег.

— Давайте закурим! — крикнул ему Василий.

Колосовский развел руками:

— С удовольствием бы закурил, дорогой мой, но… нечего.

Дада сосал холодную трубку. Василий прошелся по берегу, остановился у крайней лодки, где сидел Маяда. Старик закуривал.

— Одо, дами бе?[23] — спросил Василий, наклоняясь к нему.

Маяда утвердительно закивал головой, вынул из кармана берестяную коробку в виде портсигара и насыпал Василию горсть самосада. Василий роздал табак всем курящим. Только Нечаев отказался.

— Я решил бросать, — сказал Андрей Петрович. — И вам советую.

— Правильно! — поддержал его Динзай. — Когда табаку нет, зачем курить? Я так всегда думаю. Другие люди нехорошо делают, чай курят, орешниковый лист, потом сердце болит. Верно?

— Однако вы все-таки не отказались сейчас? — улыбнулся Нечаев.

Динзай смутился.

— Это я у себя в кармане нашел немножко.

Подходя к Тивяку, мы заметили впереди оморочку. Кто-то, ловко орудуя двумя шестами, переплывал реку. Дада и Василий заспорили: кто это — русский или удэгеец? Для того чтобы так проворно ходить на этой неустойчивой, маленькой и легкой лодчонке, нужна многолетняя практика. Решив, что это какой-то охотник, они успокоились. Каково же было наше удивление, когда в этом охотнике мы узнали Федора Ивановича Ермакова. Подтащив оморочку к берегу, он вытянул ее из воды и, сняв свою выцветшую от солнца шляпу, стал размахивать ею в воздухе, приветствуя нас по-удэгейски:

— Багдыфи! Сородэ!

— О, Федя все равно охотник! — говорил Дада возбужденно.

Наш бат первым причалил к берегу. Оказывается, Ермаков уже не раз выходил встречать нас.

Тивяку… Это был последний населенный пункт, если можно назвать так единственный дом, обитателями которого были Ермаковы.

— Тибеу! Тибеу! — напевал Дада, выгружая бат.

«Тибеу» — значит стриж. Здесь много стрижей, оттого и реку назвали Тибеу (позднее — Тивяку). Река Тивяку впадает в Хор справа, как раз около домика Ермаковых.

— Вот здесь я был восемь лет назад, — тихо проговорил Колосовский, когда мы, поднявшись на гору, шли по тропе к дому.

Повсюду буйно цвела золотая розга. Прямо на тропу выползали плети тыквы, уютно желтели круглые шапки подсолнухов, кое-где еще доцветали кусты картофеля, и все это после бескрайных и необжитых таежных просторов привело нас в шумный восторг.

— Маруся! Что же ты сидишь там? — крикнул Федор Иванович своей супруге, выбежавшей на крыльцо. — Посмотри, сколько гостей!

Мы вошли в просторный, светлый и чистый дом. Заботливая рука хозяйки Марии Ивановны чувствовалась здесь во всем, начиная от белоснежных скатертей, занавесок на окнах. Всего в доме было четыре комнаты, разделенные светлым коридором, дверь из которого выходила в широкую переднюю.

Здесь была поставлена железная печка и стол посредине, за которым обедали. Молодая женщина любила порядок и поддерживала его так, словно сюда, за три-девять земель, постоянно могли пожаловать гости.

Нам отвели две комнаты. Но, в сущности, с нашим приездом все здесь изменилось. Членов экспедиции можно было видеть повсюду: Фауст Владимирович целые дни и вечера просиживал около рации или за научным дневником, женщины — в комнате Марии Ивановны, Нечаев и Мелешко занимали стол в передней, тут же толпились наши батчики. Впрочем, они бывали здесь только днем. Все удэгейцы остались на косе, предпочитая ночевать в палатках. Палатки стояли по ту сторону реки. Но это не мешало появляться здесь почти каждый час кому-нибудь из удэгейцев.

— Эх, закурить бы, Федор Иванович! — говорил Василий, потирая руки.

— Нет, Вася, не курим. Вот скоро Сида приедет с охоты. У него, наверно, есть табак.

Василий морщился, шагал вдоль комнаты, заходил туда, где гремело радио, садился на табуретку и слушал.

В пути нам трудно было следить за событиями, так как мы не имели возможности развертывать рацию каждый день, а когда это удавалось — пользовались ручным генератором, для которого требовалось немало энергии. Зато сейчас в любое время можно было слушать радио, не прилагая никаких усилий.

Радио в тайге — вот где оно особенно дорого. На сотни километров вокруг ни дорог, ни селений. Горы, лес, река… И вдруг в таежный дом врывается шум Красной площади, бой кремлевских курантов. Москва! Родное, близкое сердцу слово, способное раздвинуть леса и горы, пройти через моря и океаны, всюду пробуждая чувство Родины: где бы ты ни был, ты всегда у нее на виду.

Супруги Ермаковы живут здесь одни. Их не смущают ни трехсоткилометровый путь по реке, ни долгие дни одиночества. Федор Иванович был послан сюда организовать климатические наблюдения. В свободное время он уходит на рыбалку или охотится, а Мария Ивановна хозяйничает. В этом году у них прибавился еще один член семьи — брат Марии Ивановны, восемнадцатилетний Юрий Мокроусов. Все трое они прекрасно ходят на батах, плавают на оморочке. Они научились выращивать здесь овощи, несмотря на то, что еще недавно мысль об этом казалась им пустой затеей. Правда, стоило немалых трудов раскорчевывать землю. Зато в прошлую осень они собрали двадцать мешков картофеля и с гордостью сообщали теперь об этом.

— Жить можно, — признался Федор Иванович. — Мне даже нравится здесь, честное слово.

Высокий, худощавый, в очках, в выцветшей от солнца шляпе, ловко сидящей на макушке, он только что пришел из лесу, держа за крыло большого серого ястреба.

— У нас тут всякой дичи хоть отбавляй, — говорил он, бросая на пол убитую птицу. — Один раз я на огороде работал и так увлекся, что не заметил, как рядом со мной очутился медведь.

— Представьте себе мой ужас! — воскликнула Мария Ивановна. — Слышу, Федя кричит, зовет меня. Выхожу на огород. Смотрю: медведь! Я так и ахнула. Пришлось бежать за ружьем.

— Да, — подтвердил Ермаков, — она тогда действительно медведя убила. Правда, я мог бы разделить участь медведя, потому что руки у нее дрожали вот так…

Федор Иванович дополнил рассказ выразительным жестом.

— Небось задрожат… — оправдывалась Мария Ивановна.

Когда зашла речь о трудностях таежной жизни, кто-то из женщин сочувственно заметил, что не всякий мог бы выдержать здешние условия. Ермаков возразил:

— Нет, знаете ли, когда понимаешь, что это нужно, никакие трудности не испугают.

— Вот в сорок третьем году здесь действительно… — Мария Ивановна зажмурилась, — ой, трудно было!

— Не стоит вспоминать… — Федор Иванович махнул рукой. — Давайте лучше обедать, товарищи.

Днем мы с Марией Ивановной ходили по огороду. Я спросила ее, что же все-таки было в сорок третьем году. И она рассказала. Во время войны бывали перебои в снабжении продуктами. Ермаков ходил на охоту. Но вот кончились патроны. Ермаков отправился в Гвасюги за охотничьими припасами. Мария Ивановна осталась одна. Продукты были на исходе, приходилось жить впроголодь, даже варить медвежью шкуру…

— Зато сейчас мы не знаем ни в чем недостатка. Посмотрите-ка! — Мария Ивановна взмахнула рукой.

По тропе шел Сида. Он возвращался с охоты, обвешанный рябчиками. Заметив, что мы идем к нему навстречу, Сида остановился. Он был чем-то встревожен.

— Там Надя, — указывая назад, в сторону леса, заговорил Сида. — Не знаю, что такое: лежит, понимаешь, спит, что ли, никак не встает…

Это был уже не первый случай, когда во время сбора комаров и клещей Надя, нанюхавшись эфира, валилась где-нибудь в лесу и засыпала. На сей раз она дремала, прислонившись к большому пню. В руке у нее были пробирки с добычей.

— Ну что это такое? — виновато говорила Надя вставая. — Неужели я действительно уснула? Одного клеща только нашла.

Энтомологи давно уже не имели хорошего «улова». Был август, в это время клещи исчезают, хотя весной в окрестностях Тивяку их такое множество, что, по словам Ермакова, хватило бы одного дня, чтобы заполнить ими не только пробирки, но даже бутыли.

На закате солнца мы топили баню. Около бани, прямо в лесу, стеной тянулась длинная поленница. Мы брали из нее дрова.

Мария Ивановна суетилась около печки, готовила ужин. Лидия Николаевна и Надя ей помогали, стряпали пирожки.

Перед ужином собрались почти все наши спутники. Переодетые в чистые рубахи удэгейцы сидели за столом, положив перед собою карты.

— Вот сейчас поиграем! — Федор Иванович даже прищелкнул пальцами от удовольствия. — А то что за игра вдвоем с Юрием? Маруся вечно занята…

— Да я, признаться, и не люблю играть в карты. — Мария Ивановна раскраснелась, подкладывая в печку дрова. — А Федя… — Она махнула рукой, подходя к столу. — Тоже мне игрок! Зимой вот так скучно бывало. Все время вдвоем с ним. Юрия не было. Так он уговаривает: «Ну, давай поиграем в дурака, что ли». Начнем играть. А тут смотришь: картошка на сковороде как бы не пригорела, суп кипит. Я уйду. Он один сидит за столом, играет. Потом объявляет мне: «Нет, Маруся, ты осталась дурой». — «Ладно, говорю, спасибо тебе».

— Ты там меня не выдавай! — подмигнул жене Федор Иванович. — А то, чего доброго, про меня еще в газете напишут: вот, мол, Ермаков в карты играет…

— Действительно, — засмеялась Мария Ивановна, — ты думаешь, это так интересно.

За столом тем временем усаживались игроки: Дада, Василий, Шуркей. Остальные наблюдали. Я ушла в другую комнату, чтобы обдумать свой следующий очерк. Телеграмма редактора, полученная сегодня, и обрадовала меня и озадачила. Я еще раз перечитала ее:

«Очерки печатаем с продолжением, не задерживайте. Читатели следят за вашим походом. Давайте больше познавательного материала, пишите о людях. Желаю успеха. Горячий привет вашим спутникам…»

На минуту я представила себе обстановку редакции. Хорошо бы сейчас взять в руки газетный лист, пахнущий типографской краской, побывать на редакционной «летучке», где по косточкам разбирают вышедшие за неделю номера. На этих «летучках» какое-то слово было сказано и о моих очерках. Нравятся ли они читателям? Может быть, в них действительно мало познавательного материала? Редактор не случайно напоминает об этом. В конце концов пишутся они торопливо, на привалах, у костров, в палатке, даже в лодке… Но читателю нет дела до того, что вчера я дежурила по кухне, а вечером в палатку на огонь налетело столько мошки, что невозможно было работать. Читатель не знает, как тяжело сосредоточиться, если в соседней палатке плачет маленький Яшка или у костра во весь голос, едва справляясь с шипящими звуками, поет Шуркей, а около передатчика все собираются послушать радио. Можно ли усидеть спокойно? И все-таки приходится брать карандаш в руки. Если бы всегда вот так, как в этой комнате, за столом. Но ведь через три дня мы пойдем дальше. Хорошо бы успеть за эти дни передать очерк по радио! Передо мной три исписанные карандашом страницы. Я ловлю себя на том, что вот уже четверть часа сижу за столом и не могу написать ни строчки. Думаю совсем о другом. За лето ребятишки мои подросли, загорели. У Юры смешной белесый вихор спадает на лоб. Хотя бы подстригли! Я закрываю глаза на минуту и вижу, как прыгает с мячиком Оленька. Золотые ее косички торчат в обе стороны… Когда же я увижусь с ними? Две недели назад мать пришла из больницы. Дома ждут меня не дождутся. А я сижу за горами и лесами и не знаю, как рассказать читателю о том, что продвигаться на шестах вверх по Хору нелегко…

За стеной слышатся голоса. Ночью, когда все умолкнут, можно будет писать. Я выхожу в переднюю и слышу голос Шуркея:

— Давай туза козыриного! — Он смотрит на Василия злыми глазами. — Конечно, так все время будем на дураках… — И, хлопнув карты о стол, бросает игру.

— Зачем так делать? — возмущается Дада, видя, что Шуркей выходит из-за стола.

— Из-за стола не выходить! — Мария Ивановна несет посуду. — Сейчас будем ужинать. Куда ты, Шуркей? Вот видите, игра не доводит до добра.

— Горячий парень, — улыбается Василий, глядя на своего партнера. — Шуркей! Как дальше жить будешь, такой задиристый, а?

— Да ну вас! — Шуркей машет рукой и садится на пороге. Он уже смеется.

Динзай, все время наблюдавший за игроками, укоризненно качает головой.

— Не могу понять интерес. В карты играть не люблю. Так, немножко другой раз играешь подкидного. Есть которые люди сильно играют. Еще есть, которые гадают там всяко, разную чепуху, это я не признаю.

— Ох, Динзай, наверно, немножко сулеси[24] есть?

Федор Иванович шутя грозит ему пальцем:

— А помнишь, как ты гадал Зине? Товарищи! Это же умора…

Ермаков расхохотался. Динзай часто-часто заморгал, заулыбался, стал, заикаясь, оправдываться:

— Ну, это какое гаданье… Надо было проучить.

— Знаете что, друзья, — вмешалась Мария Ивановна, — довольно вам, садитесь за стол, мне уже надоело вас приглашать… Федя! — обратилась она к мужу. — Перестань, пожалуйста, люди есть хотят…

Но Федор Иванович не унимался, и, когда все уселись за стол, он опять нарушил молчание:

— Нет, я все-таки расскажу. Вы знаете, товарищи, у нас была одна повариха. Звали ее Зиной. Друг Динзая в нее влюбился. Ну чего ты, Динзай, не про тебя ведь. Стал к ней свататься. Она говорит: «Убей трех сохатых, тогда пойду за тебя замуж». Он пошел на охоту. Убил сперва одного, да, Динзай? Потом еще двух. Идет к Зине с победой, как говорится. Да. Она засмеялась — и снова отказ. «Убей трех медведей, тогда буду твоей женой». Друг опять пошел в тайгу, убил трех медведей — и к Зине. А она стала перед ним и улыбается: «Вот, говорит, пойду за тебя замуж, когда рак на горе свистнет…» Вы понимаете? Этот друг ходил по сопкам и слушал, а потом спрашивает Динзая: «Что такое, сколько хожу, слушаю. — почему рак не свистнет?» Динзай, конечно, рассказал ему, в чем дело. Тот понял и скрылся куда-то. А надо вам сказать, что эта Зина была женщиной суеверной. Я говорю ей: «Попроси Динзая, чтобы погадал тебе. Он умеет». Вот она пристала к нему: погадай да погадай. Динзай разложил на столе карты, как полагается, а потом говорит ей: «Все, что твоя башка мало-мало варит, что маленько соображает, все будет исполняться…»

— Хорошо рассказывает Федя, — кивнул Динзай Колосовскому.

— Да, Федор Иванович — мастер повеселить…

— Это что! — возразил Ермаков. — Вот сейчас мы Сиду попросим исполнить один номер… Вот это да!

«Номер», о котором говорил Ермаков, Сида показал нам после ужина, когда женщины убрали посуду и сели за стол, а мужчин ызадымили трубками, козьими ножками, раскуривая табак Сиды. Невозможно было усидеть в соседней комнате, и я на минуту вышла оттуда, едва послышался топот ног, лязг железа. Сида кружился по комнате, согнувшись. Приговаривая: «Сок, сок, сок!» — он ударял деревянной ложкой о крышку кастрюли, приседал на пол и снова вставал. Это был шаманский танец. Сида исполнял его с серьезным лицом, но все хохотали, видя, как он передразнивает шамана. Даже Дада рассмеялся и захлопал в ладоши, когда Сида изобразил, как шаман, отправляясь в «царство теней» разыскивать пропавшую душу, находит соболиный мех и довольно солидный кусок материи.

— Здорово, здорово! — кричал Василий. — Это надо на сцене исполнять.

— Вы видите, какой талант у нас пропадает, — задорно подмигивал Ермаков.

Сида сидел на табуретке, обмахивал лицо платочком и улыбался.

Ночью Колосовский принял из Хабаровска радиограмму, в которой сообщалось о том, что студенты медицинского института Юрий Мелешко и Надя Жданкина должны немедленно возвратиться в город, чтобы не опоздать к началу занятий.

Фауст Владимирович позвал меня и сказал:

— Ну вот, теперь надо подумать, как их отправить. Придется снаряжать бат.

Мы стали обсуждать, кого из удэгейцев можно отпустить без ущерба, и решили, что пойдут Маяда и Намике. Старик в эти дни прихварывал, а Намике уже не раз высказывала опасение, что сынишка ее опоздает в школу. Близилась осень.

С утра Мелешко и Надя стали укладывать вещи. Заботясь о том, чтобы доставить в целости свои энтомологические коллекции, они ставили пробирки, наполненные клещами, в коробочки с ватой, коробки обкладывали берестой, прежде чем поместить их в ящик. Мелешко весело насвистывал. Предстоящая дорога радовала его. В последние дни он приходил из лесу недовольный, жаловался на плохой сбор клещей. Делать было нечего.

— Ну, как? Много трофеев? — спросил Федор Иванович, кивнув на ящик.

— Да, порядочно. — Мелешко стоял подбоченившись, насвистывал. — Все-таки я доволен экспедицией. — Он прошелся взад-вперед по комнате и остановился, задумавшись. — Только вот не знаю — шо воно там есть, переносчики чи нет?

— Что вы дальше будете с ними делать? — поинтересовалась Мария Ивановна.

— А вот приедем в институт и отдадим весь материал на кафедру биологии. Там установим: может быть, среди этих клещей окажутся такие, которых надо было опасаться.

— Я прямо-таки не знаю, — оживляясь, заговорила Мария Ивановна, — как это получается, что удэгейцы всю жизнь ходят по тайге, клещей этих снимают с себя ужас сколько — и ничего, не болеют.

— Не болеют? — переспросил Федор Иванович. — А в прошлом году в Гвасюгах, помнишь, клещ укусил Дуню? Куда он ее укусил, в ухо, что ли? Как ее в больницу-то направляли, помнишь? Она же была тогда красная как рак. Температура у нее повысилась.

— Ну и что же? — возразила Мария Ивановна. — И все-таки через несколько дней она ведь выздоровела. Никаких последствий энцефалит у нее не оставил. Чем объяснить?

— Насчет Дуни, — Мелешко кивнул головой, — мы с Надей уже знаем. Вообще я должен вам сказать, товарищи, что это очень интересно. У удэгейцев, повидимому, иммунитет против энцефалита. Кое-какие интересные наблюдения мы, конечно, представим на кафедру. Откровенно говоря, меня сейчас так тянет в институт, в лабораторию, — мечтательно заключил он.

В полдень мы провожали Мелешко и Жданкину. Все вышли на берег. Удэгейцы торопились передать свои многочисленные просьбы. Некоторые из них написали домой письма. Надя складывала белые треугольники-конверты в карманы своего комбинезона и говорила, чуть не плача:

— Ой, товарищи! Как не хочется расставаться! Я думала, что дойду с вами до перевала. Интересно, какой он, этот перевал. Мне почему-то кажется, что на нем должны быть ступеньки. Ну как вы пойдете? Никаких медикаментов нет у вас, ничего. И как это вышло, что мы не сумели сохранить аптечку?..

— В тайге порошками не спасешься, — заметил Василий. — Садись, Надя!

Он и Шуркей приготовились столкнуть на воду бат. Со всех сторон уже слышатся напутствия. Маяда и Намике берут в руки весла — вниз по реке им будет легко плыть: не надо работать шестами. Я сфотографировала отъезжающих. Надя подходит прощаться. Она обнимает нас с Лидией Николаевной и, стыдясь своих слез, прикрывает лицо панамой.

— Как я привыкла к вам, если б вы знали! Теперь буду все время думать о вас. Когда же мы увидимся? Как только доберусь до Хабаровска, обязательно проведаю ваших ребятишек и сообщу вам по радио. До свиданья, товарищи!

Она садится на бат, прислонившись к ящику. Бат покачивается на воде. Маяда и Намике взмахнули веслами. Мелешко держится за борта лодки, что-то кричит, но никто уже не слышит его. Надя уткнула лицо в колени. Белая шапочка ее вместе с лодкой уходит все дальше и дальше.

— Вот, понимаешь, опять плачет, — смеется Шуркей. — Надя! Возьми банку, слезы черпать, а то бат утонет.

Три дня мы пробыли в Тивяку. За это время просушили и рассортировали вещи: освобождаясь от лишнего груза, оставили здесь одну палатку, звериные шкуры, часть инструмента, книги, оморочку, ненужную посуду. Я дописала свой шестой очерк и перед самым отъездом вручила его Ермакову для передачи по радио.

Накануне отъезда удэгейцы поймали большого тайменя.

— Видали такую рыбу? — кричал Василий еще издали, идя по тропе рядом с Динзаем. Они несли на палке тайменя в полтора метра длиной. — Это Батули поймал.

— Вот что! — заговорил Динзай у крыльца, освобождаясь от ноши. — Плохо дело получается. Батули хочет домой. Дада тоже ногой разболелся. Надо разобраться, как дальше пойдем…

Я решила узнать, в чем дело, и переправилась на косу. Все собрались в палатке Батули. Дада, сидевший у костра, поднялся. Очевидно желая пошутить, он нахмурился и плаксивым голосом сказал:

— Нгала унини, багды унини…[25] — он показал забинтованные пальцы на ноге. — Как дальше пойду?

Батули сидел в палатке, изобретая для своих ребятишек очередную игрушку из бересты. Он умел делать маленькие лодочки из коры бархатного дерева, из жасмина. Пашка и Яшка пускали их на воду или привязывали к бату и наблюдали, как тащатся следом игрушечные оморочки. В продолжение всего пути я часто с восторгом следила за этой семьей. Батули был превосходным охотником, одним из самых смелых и опытных батчиков. На трудных и опасных поворотах он обгонял нас. Его пограничная фуражка не раз служила нам ориентиром, когда, подойдя к узким протокам, мы выбирали: по какой итти? И хотя сейчас нелегко было с ним расстаться, тем более, что вместе с женой они тащили на лодке значительную часть груза, однако никто не решился бы заставить Батули следовать дальше с детишками. Мы только что говорили об этом с Колосовским.

— Что же, — сказал Фауст Владимирович, — отпустим его, если будет настаивать. А жаль. Я вот тут приказ написал…

Как только я прочитала удэгейцам приказ начальника экспедиции, в котором говорилось о премировании лучших батчиков, Батули задумался. Значит, и его с женой тоже премировали? Динзай и Дада заговорили о значении экспедиции. Они отлично представляли себе, что сейчас-то, как никогда, нужна их помощь. Батули посмотрел на жену. Лицо ее было спокойно — ни тени тревоги. Муж прочел глубокое доверие в ее взгляде и объявил о своей готовности итти с нами дальше.

— Еще две недели могу итти. Потом обратно.

— Ая! Хорошо! — засмеялся Дада, поправляя головешки догорающего костра. Уж он-то, конечно, не раздумывал над тем, как быть. Забинтованные пальцы на ноге не считал болезнью: — Два-три дня — все пройдет.

— Дальше трудновато пойдет путь. — Динзай со свойственной ему горячностью стал говорить о том, что в пути надо помогать друг другу, что экспедиция — государственное дело. — А вот Вася имеет такую привычку — бежать вперед. Куда гонит свой бат — сам не знает. Надо оглядываться, смотреть, как другие товарищи идут.

— Правильно! — согласился Василий.

А Шуркей чертыхнулся по адресу Динзая и еле слышно буркнул:

— На кого оглядываться, чорт тебя возьмет с твоим табаком… — но тут же спохватился и умолк.

Рано утром все палатки на косе были спущены. Четыре бата, нагруженные доотказа, двинулись вверх по реке. Так как Фауст Колосовский еще и раньше имел намерение взять с собой помощника, чтобы проводить метеорологические наблюдения, то теперь у нас прибавился еще один человек — Юрий. Ермаковы стояли на берегу и смотрели, как, медленно огибая кривун, наши баты пошли навстречу волне. В воздухе мелькнул белый платочек Марии Ивановны. Федор Иванович размахивал фетровой шляпой и кричал:

— Возвращайтесь с победой!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Гроза. — Река Сооли. — Заломы. — Ельник зеленомошник. — Наука о грибах. — Разговор по радио. — Лось. — Неожиданное происшествие.

В первый же день пути нас отхлестал дождь. Еще с утра по небу, медленно клубясь, проплывали облака. Мы и не заметили, как ветер собрал их в сплошные темные тучи, и вот над нами разыгралась очередная воздушная битва. Сразу же все вокруг потемнело: изумрудная зелень, река, даже воздух. Ветер торопливо прошелся по вершинам деревьев, лес зашумел и качнулся. Когда первый гром ударил дробно и весело, Василий поглядел на небо усмехаясь:

— Здо́рово кабарга в бубен бьет! Верно? Когда я был еще маленький, я верил. Думал, действительно так: на небе есть женщина — кабарга. Это она бегает, кричит, в бубен бьет. Понимаете, какое дело! Нам придется к берегу приставать. Одо! — обратился он к Даде. — Агда дзафи![26]

Я оглянулась, чтобы посмотреть на нашего кормчего. Дада стоял на корме бата и каждое новое сверкание молнии встречал одним возгласом:

— Нгаина-на-на![27]

Пышная, всклокоченная ветром шевелюра придавала старику бравый вид. Он с беспокойством смотрел по сторонам, отыскивая взглядом удобную косу для остановки. Между тем электрические разряды сотрясали воздух с новой силой. Наконец хлынул дождь. Мы все промокли до нитки, но продолжали продвигаться вперед. Мокрые шесты скользили в руках батчиков. Под ногами на дне лодки быстро накапливалась дождевая вода. Ее надо было вычерпывать, а у меня на руках сидел маленький Яшка. Я укрыла плащом его босые ноги, прижала к себе и чувствовала, как под рукой бьется его сердечко.

За истоками Пихцы мы увидели старый лабаз, от него теперь остались одни сваи. Дада и Василий, сговорившись, пристали к берегу. За ними последовали другие батчики. Во время короткой передышки Дада успел рассказать мне, как в 1927 году он строил этот лабаз для экспедиции В. К. Арсеньева, который тогда совершал свое последнее путешествие по тайге. Мы стояли под елью. Сквозь густые ветви едва просачивались отдельные капельки, и внизу, около ствола, травянистая подстилка оказалась совершенно сухой. Мой маленький спутник все время беспокойно поглядывал по сторонам, а когда заметил мать, помчался к ней навстречу.

— Сегодня надо обязательно дойти до Сооли! — крикнул Колосовский, проходя мимо нас и не желая останавливаться.

— Дождя испугались? Да? — спрашивал Юрий. Он стоял посредине бата в синей безрукавке, без кепки, отталкивался шестом, не замечая, как сверху льются на него потоки воды.

Мы достигли устья Сооли перед вечером. Выбрали для ночлега песчаную косу, до половины заросшую тальником. Река Сооли впадает в Хор с правой стороны, оттуда, где взору открываются ландшафты широкой низменности, занятой редколесьем. Вересковые кустарники, вейник, мхи устилают подножье стройных лиственниц. Врываясь в долину Хора, эта маленькая холодная красавица приносит с собой веяние суровых ветров. Хор отгораживается от них высокой грядой темнохвойной аянской тайги. Ель и пихта завоевали здесь огромные площади. Но на ветробойных склонах гор, обращенных к северо-западу, светлой стеной встали стволы каменной березы. Кое-где, протянув кривые ветки, врассыпную разбежались лиственницы. Вот она, охотская флора. Давно уже не видно бархатного дерева, амурского винограда, маньчжурского ореха. Китайский лимонник стал редко встречаться на пути, был он без ягод и уже не вился так высоко по деревьям, а припадал и робко терялся в кустах. Из лиан только актинидия не чувствует себя одинокой в темнохвойных лесах. Об этом только что с воодушевлением говорил Нечаев. Пока мы просушивали палатки, он успел сходить в лес и теперь сидел неподалеку от костра, разложив растения для гербария. Протягивая мне еловую шишку, он сказал:

— Теперь вы уже не встретите сибирскую ель. Здесь аянская ель — хозяйка. Смотрите, какие у нее зубчатые чешуйки. Лидия Николаевна, помните, когда мы с вами встретили последний раз сибирскую ель?

— Да, — подтвердила Мисюра. Она укладывала растения в гербарную сетку и вслух повторяла: — Клематис, а это какалия ушастая. Вот хвощ, майник, клентония, корнус…

— Зачем так не по-русски называете? — возмутился сидевший рядом Динзай. — Можно думать: ругань…

Нечаев засмеялся:

— Тут вот какое дело, Динзай, — сказал он, приподымаясь на колено, — в каждой деревне одно и то же растение называют по-своему. А наука о растениях одна. Попробуй разберись, о чем идет речь. Вот ученые и предложили называть все деревья, травы, цветы одинаково, по-латыни. Понимаете? Но русские названья, конечно, лучше.

Динзай быстро закивал головой, однако не успокоился и, напрягая мысль, заговорил с усилием:

— Это понимаем. Другое дело интересуется. Если, например, в этом месте, где сидим, будет штук пятьдесят всякой травы, разного дерева, надо все в голове держать, что ли?

— Ого! — изумленно воскликнул он, узнав, что ботанику нужно помнить сотни, тысячи разных названий, и с уважением поглядел на Нечаева.

Андрей Петрович беседовал с ним, не прерывая своих занятий. Подошел Василий и тоже с интересом стал наблюдать, как делается гербарий.

Дождь перестал. Я попросила Василия поймать на ужин ленков. Вместе с Шуркеем они отправились за добычей, воспользовавшись пустым батом.

— Будете нас фотографировать? Да? — спросил Шуркей, видя, что я иду следом за ними по берегу с «ФЭДом».

Берег тут был возвышенный, лесистый. В покрове повсюду прозрачно зеленел папоротник, еще не обсохший после дождя. Сапоги мои изрядно намокли. Я остановилась.

Лес был полон влаги. Еще кусты, и деревья, и травы не успели отряхнуться, еще птицы только поправляли свои гнезда после грозы, но ветер уже обдувал вершины деревьев, сквозил в ветвях. Перепрыгивая с ветки на ветку, вверху показалась белка. Махнула пушистым хвостом и исчезла. А вслед за ней дождевые капли так и посыпались, словно душ, на муравьиную кучу. Над лесным пологом на востоке расцвела всеми цветами радуга.

— Вот, пожалуйста, ворота открыты! — крикнул Василий, указывая в сторону радуги. — Идите к нам. Сейчас рыбу поймаем.

Василий подтолкнул баг к самому берегу, и я прыгнула в лодку. Через несколько минут Шуркей поймал большого ленка.

— Нравится такой? — Он положил рыбу на дно бата.

Под моими сапогами с боку на бок стала переливаться вода, окрашенная кровью.

— А такой нравится? — воскликнул Василий, после того как с размаху ударил острогой и поймал хариуса. — Эх, хорошая тала будет!

Мы поднялись вверх по реке километра за полтора от нашего табора. Уже погасла радуга, но солнце еще светило. Спускаясь вниз, заметили косулю. Она стояла на берегу, вытянув длинную шею.

— Эй, эй! — крикнули разом Шуркей и Василий.

Косуля исчезла за кустами.

— Чуть-чуть не убили, как Динзай, помните, чуть-чуть не убил изюбря. Ружья не было… — Василий рассмеялся и продолжал: — Вот Динзай — человек какой, у него ведь табак есть.

Я не поверила.

— Спросите Шуркея.

— Есть, — подтвердил Шуркей. Он перегнулся через борт, умывая водой вспотевшее лицо. — Я видел. Вот такой мешочек, — Шуркей сжал кулак.

— Что вы хотите, — рассуждал Василий, — единоличная струнка играет.

— Чорт с ним, с табаком! — сказал Шуркей и вдруг изо всей силы грянул:

Бескозырка,

Ты подруга моя боевая…

Вечером мы поджаривали рыбу на двух сковородах. Динзай предложил испечь одного ленка в золе, предварительно обернув его бумагой.

— Получается копченый. Очень вкусно, — уверял он нас.

Дада искоса поглядел на Динзая и, бормоча себе под нос какую-то песенку, стал готовить талу. Делал он это очень ловко. Большим охотничьим ножом («кусюга») играючи делил рыбу надвое, освобождая ее от хребта. Затем срезал мелкие кости и тут же на маленькой скамеечке для стряпни крошил рыбу пластинками и отправлял в рот прямо с ножа.

— Неужели вкусно? — со страхом спрашивала Лидия Николаевна, видя, как Дада управлялся с сырым ленком.

— Пробуй, — отвечал старик, — узнаешь…

— Нет, — засмеялась Мисюра, — лучше давайте есть полтавские галушки.

Ели талу почти все удэгейцы, в том числе и Динзай, любивший похвастать тем, что он давно освободился от старых привычек. Я спросила его: правда ли, что у него есть табак? Вопрос прозвучал неожиданно. Динзай перестал есть талу, поднялся.

— Идемте сюда. Идемте! — указывал он по направлению к своей палатке.

Мне стало неловко: а что, если Шуркей обманул меня? Я пошла вслед за Динзаем, остановилась у входа в палатку. Динзай юркнул туда и быстро вышел, держа в руке знакомый мне сверток в красной тряпке.

— Табак есть. Это правильно, — сказал он, еще сильнее заикаясь от волнения. — Вот посмотрите. Только не надо так считать Динзая жуликом, что ли. Я вот нарочно прячу его. Думаю так: дальше будет трудно, тогда отдам! Я сам могу не курить. Верно, верно. Другие люди сильно курят. Я нет. Можно раздать сейчас. Если хотите, возьмите, отдайте всем.

— Нет. Вы это сделаете сами, когда найдете нужным.

Возвращаясь к костру, Динзай твердил все время:

— Думаете, Динзай не был в экспедициях? Динзай знает дело.

Он явно мучился оттого, что ему не доверяли.

Спустя два дня Динзай развернул красный узелок перед изумленными взорами своих недоверчивых друзей.

— Вот, берите, — сказал он, — делите как хотите.

Шуркей с Василием переглянулись.

— Зачем так долго прятал? — обрадовался Дада, набивая табаком трубку.

Мы стояли перед большим заломом. Началось то, чем пугали нас удэгейцы еще в Гвасюгах. Надо было прорубать дорогу, разбирая, растаскивая колодник, чтобы вырвать узенькую полоску воды и по ней провести свои длинные лодки. Река стала все чаще разбиваться на протоки. Вода по ним неслась с такой стремительной быстротой, что наши батчики едва удерживались на ногах. То и дело они входили в воду по пояс, чтобы подрубить или перепилить деревья, лежавшие поперек протоки. Вода была холодная. Выходя на берег, Дада оттирал руками покрасневшие ноги.

Как-то раз все наши баты, идущие гуськом, очутились перед завалом, посредине которого торчал серый пень, распростершись как краб. Дада посоветовался с Батули: как лучше его обойти? Достали пилу, чтобы перепилить сучья, принесли топоры. Но вот Юрий Мокроусов зашел в воду по пояс, расшатал пень и отодвинул его в сторону так неожиданно, что все ахнули. Этот круглолицый веснушчатый парень с широкими плечами отличался физической силой и веселым нравом. Все мы очень полюбили его.

— Ая! — восхищался Дада, проходя вперед со своим батом. — Хорошо!

Однако через час-другой перед нами возникало новое препятствие. Чем выше продвигаешься по Хору, тем чаще встречаются заломы. Глухая, нехоженая, не тронутая никем тайга богата своими лесными событиями. Их можно прочесть даже вот в этом заломе. Столетнее дерево, вырванное бурей, упало поперек реки. Течением к нему прибило другое, третье, вода принесла сюда сухого валежа, загородила русло плавником, и вот река в поисках выхода двинулась в пойму. Появилось много мелких проток; порою кажется, что Хор уже не имеет русла, вода идет по лесу, между стволами. Батчики упираются шестами в стволы деревьев, отталкивают лодки; при этом лес оглашается шумом, русская речь, смешиваясь с удэгейской, разносится далеко вокруг, кричат ребятишки, лают собаки. Где-то слышится звонкий смех, кто-то упал в воду. Но вот опасное место позади. Кажется, все кончено. Теперь перед нами чистая вода, без корчей. И вдруг опять…

— Смотри в оба! — кричит Колосовский, обгоняя наш бат.

Впереди большой залом. В протоке водоворот. Вода как по лестнице, стремительно мчится сверху навстречу нам. А мы стоим внизу, на самой нижней ступени, и пытаемся подняться наверх. Шум воды заглушил людские голоса. Носовщик не слышит стоящего на корме. Я вижу, как бледность покрыла лицо Дады, изо всех сил пытающегося удержать наш бат. Меня обдает брызгами. Я хочу подняться, но Дада окриком усаживает меня на место и просит довериться его опыту.

— Э-тэ-тэ! Манга! Тяжело!

В этом месте было глубоко, шесты едва доставали дно. Наша лодка быстро продвигалась вперед, прикрывая волну пристроенным впереди гребнем.

Но вот опять остановка. Толстые ели загородили нам путь, легли поперек протоки. Обойти их никак нельзя. Значит, надо перепилить. Дада привязал бат к дереву, стоящему у берега, взял пилу. Я думала, что старик сейчас рассердится, начнет кого-нибудь ругать (есть же такие люди, которые с досады могут обвинять в своей неудаче даже мертвое дерево). Но Дада был совершенно спокоен.

— Топор давай, — сказал он Василию.

С берега пилить было невозможно. Дада зашел в воду. Василий следом за ним стал с другой стороны. Они работали, едва держась на ногах. Быстрый холодный поток сбивал их. На спине у Дады пузырилась от ветра рубаха.

Я пробежала по берегу и за кривуном, впереди, увидела точно такое же препятствие. Тем временем подплывали остальные лодки. Колосовский подал команду сменить Даду и Василия. Я развела небольшой костер. Вдоль протоки уже понесло перепиленные надвое толстые стволы. Юрий и Нечаев направляли их, гнали по воде вниз так, чтобы они не задевали лодок. Батули и Шуркей прошли с топорами вперед, к следующему завалу, а здесь уже опять звенела пила. Динзай с Семеном стояли по пояс в воде и, напрягая силы, трудились.

— Холодно, чорт возьми! — говорил Василий, подставляя к огню то одну, то другую ногу. Дада выжимал за кустами мокрые брюки, оставшись в одних трусах. Через минуту он уже снова был в воде, отстранив Динзая. Когда последние стволы рухнули в протоку, подхваченные течением, старик обрадовался:

— Васей! — закричал он. — Сюда иди!..

Они провели свой бат вперед, за кривун, к очередному препятствию. Вслед за ними двинулись остальные батчики.

— Так хочется помочь им! Но что делать, я просто не знаю, — говорила Лидия Николаевна.

Я фотографировала батчиков и не заметила, как она очутилась рядом со мной. Мы пошли вперед, переступая с камней на валежины, по кустам, по высокой траве. Остановились напротив следующего залома, где работали Батули и Шуркей.

— Ой, как страшно!.. Смотрите-ка!..

Лидия Николаевна тронула меня за руку. Батули сидел верхом на дереве и подрубал его топором. Дерево висело над протокой, упершись вершиной в стволы, загромоздившие русло. Шуркей рубил соседнюю березу, стоя по пояс в воде.

— О-ёй! — закричал Батули, когда верхняя часть дерева с треском ухнула в воду. Сам он едва усидел на толстом комле. Через минуту он уже карабкался на другое дерево. Шуркей тем временем воткнул топор в недорубленную березу и, обхватив руками упавшую вершину, потащил ее к берегу. Мы с Лидией Николаевной, не сговариваясь, разом подхватили ее с берега. По воде плыли щепки. Батули уже опять подрубил какое-то сучковатое дерево. Оно понеслось за кривун, толкаясь о правый берег сучьями. Между тем из-за кривуна показалась лодка. Василий, стоя на носу, не замечал плывущей навстречу лесины.

— Василий! — крикнула Лидия Николаевна. — Иди правее! — И бросилась следом за плывущей лесиной, стараясь отвести ее от мнимого фарватера.

Это случилось так быстро, что я даже не успела остановить ее. Она стояла по колено в протоке, пока Василий и Дада миновали препятствие. Лесина зацепилась за корягу, торчавшую у берега, и остановилась. Лидия Николаевна выбралась из воды, сбросила с ног сапоги.

— Вот это вы совершенно напрасно делаете, — недовольно сказал ей Колосовский, вышедший из-за кустов. — Быстро разводите костер.

Но костер разводить было поздно. Батули и Шуркей уже расчистили дорогу, и все мы, погрузившись на баты, двинулись вперед.

Так, с большим трудом, проходили в день по восемь, по десять километров. Лес уже рядился в осеннее, пестрое. По реке плыли сорванные ветром желтые, багряные листья. Утром люди выскакивали из палаток чуть свет, разводили костры, чтобы согреться. Но днем бывало еще так тепло, что хотелось упрятаться в тень. Белохвостые орланы кружились высоко в небе.

— Кяаса! — указывая вверх, говорил Василий.

— Все равно самолет? Верно, Динзай? — подмигивал Юрий.

— Вот, понимаешь, интересно, — заговорил Динзай со свойственной ему горячностью, — кто-нибудь видал, как звери самолет встречают? Весной в Антуни много изюбря. Я нашел одного, хотел стрелять. Как раз самолет летит, понимаешь. Изюбря голову поднял, слушает, ушами шевелится. Я не стал стрелять, другого нашел…

— Э, самолет, самолет! — кричал громко Шуркей, завидев самолет.

Действительно, пролетел пассажирский самолет из Хабаровска.

— Таскай табак! — подхватил, смеясь, Дада.

Он уже опять томился без курева. Запасов Динзая хватило ненадолго. Вчера Василий спросил меня:

— Что, если у нас не хватит продуктов? Как будем?

— Убьем зверя.

— Но патронов мало. Скоро кончатся.

— Что ж, тогда сообщим в Хабаровск по радио. Самолет пришлют.

— Вот хорошо! Значит, тогда и табак будет?

Эта мысль понравилась всем, хотя у нас не было особой необходимости бить тревогу.

Сейчас, увидя самолет, все закричали, замахали шапками, как будто там, наверху, пилот только нас и выискивал. Самолет прошел, держа курс на юго-восток, а мы двигались на север. Долина реки становилась все более узкой. Нечаев говорил, что долина принимала теперь корытообразную форму. Широкие низины чередовались с отдельными сопками, которые по очереди подходили к реке то справа, то слева. Иногда берег составляли горные террасы, поросшие поистине дремучими лесами.

— Стоп!

Лодка уперлась гребешком в травянистый берег. Василий моментально воткнул в землю шест. Дада сидел на корме, держа в зубах холодную трубку. Берег представлял собой довольно высокую террасу. Я поднялась наверх и, так как одна не могла пережить восторга, позвала Василия. Оглядевшись, он согласился со мной, что этот лес чем-то напоминает морское дно.

Огромные старые ели поднимали свои вершины высоко к небу и там, наверху, создавали почти непроницаемый зеленый полог. В поисках света они тянулись сотни лет и теряли в тени свои нижние сучья. Ельник был без подлеска. На более дряхлых деревьях, как водоросли, неподвижно висели космы бородатого лишайника. Вместо обычной лесной тьмы справа сквозил голубой воздух. Там был обрыв. Внизу грохотал ключ. Из глубины леса тянуло прелью. В изумрудно-зеленом покрове расстилались мхи и корнус, усыпанный красными ягодами.

Древний-древний ельник! Как все здесь тихо и сумрачно. Вот невесть когда поваленное ветром дерево, оно лежит обросшее мохом, словно ковром. Наступите на него ногой, и дерево рассыплется. Из-под него тянутся вверх маленькие елочки. А вокруг под ногами столько грибов! Питомцы лесного полумрака, они выставили свои красные шляпки и стоят на толстых белых ножках, горделиво подчеркивая зелень.

— Смотрите, Андрей Петрович, — сказала я Нечаеву, когда он поднялся наверх, — как здесь красиво!

Ботаник равнодушно оглядел лес.

— Обыкновенный ельник зеленомошник. У меня уже есть подробное описание. А как тут много грибов! Вот бы сюда какого-нибудь миколога.

— Кого? Кого? — спросил Василий.

— Миколога. Микология — это наука о грибах.

Я вспомнила о наших художниках и пожалела, что им не удастся видеть такое великолепное зрелище. Они были теперь на Черинае.

Нечаев опять заговорил о грибах:

— А вы знаете, сколько наука насчитывает видов грибов? Если не ошибаюсь, кажется, около семидесяти тысяч.

Оказывается, микология — наука древняя. Еще в далеком прошлом люди учились распознавать грибы по их хозяйственным свойствам — съедобные, несъедобные. Потребовалось немало наблюдений, опытов, чтобы выяснить их природу. Ученые вначале рассматривали грибы как явление животного мира.

Прошло много лет, прежде чем наука добилась точного описания и изображения грибных форм, а затем ученые проникли и в биологию их. Изобретение микроскопа окончательно опрокинуло неверное представление о грибах как о животных организмах. Микроскоп позволил ученым рассмотреть мельчайшие зернышки у грибов, так называемые споры, с помощью которых они размножаются. С тех пор как миру стало известно гениальное учение Дарвина об истории происхождения, развития и изменения видов, живой организм стал интересовать ученых во всех его многогранных проявлениях. За последние годы советская биологическая наука далеко шагнула вперед.

Человек никогда еще не тревожил здесь ни одной былинки. Деревья поднимаются, падают и снова растут без летописцев и свидетелей. В этом лесу, куда ни погляди, везде можно видеть примеры, подтверждающие законы диалектики. Вот на стволе старого великана, поваленного ветрам, выросли елочки. Жизнь пробилась сквозь длинный трухлявый ствол.

— Интересно, почему все они одинаковы? Как они попали сюда?

Я сосчитала елочки. Их было восемнадцать.

— Вот их мать, видите? — Нечаев указал на высокую ель. — Она уронила на землю, может быть, тысячи семян, но подняться над землей посчастливилось только этим восемнадцати сестрам. Для них ведь пожертвовали собой остальные.

— То-есть как пожертвовали, Андрей Петрович? Вы хотите сказать, что между ними была борьба за существование, в которой сильные победили?

— Нет, нет! Видите ли, это было бы неверно, если бы я так сказал. Наоборот, тут проявилась взаимопомощь внутри вида. Это как раз пример того, что установил академик Лысенко. Ведь в чем сущность гнездового посева семян? Представьте себе, что на одной очень небольшой площади, пусть это будет так называемое гнездо, вы разместили сразу несколько сот экземпляров. Допустим, это будут семена ели. Так вот, рост их вместе пойдет гораздо активнее, чем если бы они сидели по одному. В борьбе за сохранение вида они будут помогать друг другу.

— Значит, и здесь сказывается положительная роль коллектива?

— Конечно. Ведь ель могут глушить сорняки. Кроме того, не забудьте, что по соседству есть пихта, береза, есть такие мощные травы, по сравнению с которыми еловые всходы кажутся нежными созданиями. А в коллективе они сильнее. Им не страшна межвидовая конкуренция. Вы замечали, как хорошо растут елки, когда они размещаются группами? Или возьмите сосну. То же самое. Преимущество гнездового способа посева семян и состоит в том, что представители одного какого-нибудь вида тем скорее и лучше выживают, чем их больше. Смотрите, — сказал он, оглядевшись, — здесь идет усиленное возобновление леса. На старом, замшелом валеже почти повсюду растут молодые ели. Это очень важно отметить.

Действительно, оттого что здесь не было много лет пожаров, леса имели девственный вид. Старые, сухостойные ели, погибшие от времени, скрипя, раскачивались на ветру. В таком лесу во время ветра опасно. Помню, когда мы находились еще возле устья реки Дакпу и несколько дней ждали, пока прекратятся дожди, нам пришлось пережить немало волнений в связи с тем, что вода прибывала. Она выжила нас с удобной галечниковой косы. Мы очутились в лесу. И так как переселение состоялось под вечер, не успели как следует оглядеться. Рядом с нашей палаткой стояли деревья. Ночью где-то поблизости упало дерево. От сильного удара о землю оно переломилось надвое. Треснули сучья и, подпрыгнув, стукнулись о полотно палатки. Мы выбежали оттуда и до утра просидели у костра.

Итак, вернувшись с экскурсии, Нечаев раскладывал собранные для гербария растения. Колосовский вызывал по радио Черинай:

— Я Тайга! Я Тайга! Слушайте меня! Слушайте меня!

Валя Медведева передала для нас письмо из Хабаровска. Работники охотинспекции интересовались запасами пушного зверя в долине Хора и просили нас ответить на шесть вопросов: 1. Как и в достаточной ли степени опромышляются охотоугодья в верховьях реки Хор? 2. Каковы перспективы на урожай орехов, ягод, семян хвойных пород, грибов? 3. В каких местах, в каком количестве встречаются норка и соболь? 4. Есть ли подходящие места для высадки ондатры? 5. Каковы перспективы на урожай белки? 6. Много ли мышей и вредных грызунов?

— Жаль, что нет у нас зоолога. Впрочем, мы сможем ответить почти на все вопросы. Надо поручить нашим охотникам вести наблюдения. Правда, запасы норки и соболя можно подсчитать только зимой…

Колосовский прищурился, протягивая руки к огню:

— Знаете новость? Оказывается, Высоцкий уже давно отправился в Хабаровск. У него разболелась рука. Теперь Шишкин остался один и хочет ждать нашего возвращения там, на Черинае. Нет, нам решительно не везет.

В эти дни Фауст Владимирович тоже прихварывал. Пока мы ждали охотников, он редко выходил из палатки. Всячески скрывая свое недомогание, он бодрился и даже пробовал насвистывать, но по его воспаленному лицу было видно, что он с трудом переносил высокую температуру. Несмотря ни на что, три раза в сутки он вместе с Юрием проводил метеорологические наблюдения. При помощи точных приборов измеряли температуру и влажность воздуха. Обыкновенно прибор подвешивался на каком-нибудь дереве вблизи реки, и треск вентилятора привлекал внимание наших спутников.

— Зачем машинку таскать? — сердился Дада. — Все равно дождик. Помогай нету.

Он сидел у костра, снимая с ног разбухшие от воды улы. Удэгейцы вернулись с охоты, изнуренные бессонными ночами, промокшие до нитки. Лось достался нелегко. Пришлось две ночи подряд караулить зверя у протоки. При этом охотники сидели в траве, не смея пошевелиться, ждали, когда подойдет зверь. Стрелял Дада. Лось был большой, гораздо больше коровы. Удэгейцы сняли с него шкуру для музея, взяли ее в распорки и подвесили сушить в ельнике, чтобы на обратном пути захватить с собой. Лидия Николаевна сделала описание лося.

— Два метра и шесть сантиметров длины! Какое огромное животное!

— Бывают больше! — отозвался Юрий.

— Я говорю не только об этом экземпляре, — возразила Лидия Николаевна. — Вообще лось — ценное животное, и если здесь он обитает в большом количестве, то я, например, меньше всего думаю об охоте. Меня интересует лось как будущее домашнее животное.

— Домашнее животное? — переспросил юноша и рассмеялся. — Вот уж не знаю, как это можно, Андрей Петрович, — обратился он к Нечаеву. — Домашний лось? Его приручать будут, что ли?

— Да, конечно. У нас в стране уже есть такие опыты. Это же очень выгодно. Почему? Во-первых, потому, что лось дает превосходное мясо; во-вторых, его можно использовать как вьючное животное. В трудных лесных условиях это замечательный транспорт. Сейчас мы с вами могли бы прекрасно оседлать этих четвероногих и шли бы до самого перевала. Серьезно. Со временем здесь будет заповедник, и сюда станут приезжать за сохатым из питомников. Да, да!..

Между тем удэгейцы уже коптили мясо на вешалах, предварительно порезав его на длинные ленты. Галака в своем шалаше стряпала пельмени. Дада предложил мне отведать сырого костного мозга, он уговаривал меня, держа его на ладони, и когда я наотрез отказалась, старик искренне пожалел. В его голосе послышалась обида:

— Совсем ничего не понимаешь. Это сырой мозг — самое лучшее. Как так — не могу?

Я взяла угощение и отнесла его Василию. Тот, как видно, простудился во время охоты и сейчас лежал в накомарнике, жалуясь на боль в боку. Мы задержались из-за него на сутки и отправились дальше, не уверенные в том, что Василий дойдет с нами до перевала. Фронтовое ранение все чаще стало его беспокоить. Близились холода…

В сентябре мы подошли к устью реки Кадади, что значит «Каменистая». Почти все притоки Хора каменистые, но эта река особенно. Вливаясь в Хор с правой стороны по течению, Кадади шумит как водопад. По всему устью ее лежат круглые, окатанные камни. Около устья в углу, образованном ею и Хором, стоит сплетенный из тальника шалаш конусообразной формы.

— Нанайские охотники были, — кивнул Дада.

— Почему вы так думаете?

Оказывается, удэгейцы никогда не делают таких шалашей. Присутствие этого незначительного и давным-давно сослужившего свою службу убежища вдруг каким-то странным образом оживило нас всех, словно мы прочли письмо, оставленное здесь много лет назад. Значит, сюда когда-то приходили охотники. За устьем Кадади Батули настрелял много уток.

Шуркей принес их и бросил у костра.

— Варите полтавские галушники. Завтра утром мы уходим от вас. — Он присвистнул. — Дома картошки наедимся, молока… Эх-ма! Курить будем!..

Глухонемой Семен с завистью посмотрел на Шуркея, вздохнул, жестами стал объяснять, как он хотел бы сейчас сесть в лодку и (щелкнул двумя пальцами) спуститься вниз по реке, домой. Там ждет его жена. Семен показал, какая она хорошая (провел по лицу руками, вспомнил, как она заплетает длинную косу). Василий громко расхохотался и указал на синеющие впереди горы:

— Туда надо глядеть. Домой еще рано.

Семен понял и нахмурился, замотал головой, давая понять, что он боится туда итти — там придется заломы растаскивать, пешком шагать… А у него чирей на ноге. Он задрал штанину до колена, показывая забинтованную ногу. Лидия Николаевна только что сделала ему перевязку.

— Все равно не дойдете, — сказал Шуркей, имея в виду наш путь к перевалу. Он махнул рукой, усаживаясь на камни рядом со мной.

— Почему?

— Другие люди-то, наверно, тоже старались, да не дошли. Пешком тяжело, я думаю.

— Зачем говоришь так? — рассердился Василий. — Настроение создаешь плохое. Так нельзя. Если на фронт пойдешь, тоже так будешь, да? — Василий посмотрел на меня, зная, что я внимательно слушаю, и продолжал: — В армию хочет итти Шуркей. Слыхали? Надо немножко подрасти. Дисциплину понять надо. А то вчера плакал из-за того, что порвал штаны. Такое дело не годится.

Шуркей отвернулся. Ему было неприятно это воспоминание. Вчера на заломе во время работы он в клочья изодрал свою одежду, а когда вышел на берег и увидел, как сквозь дыры на брюках торчат голые колени, закрыл их ладонями и заплакал от досады. Лидия Николаевна починила ему брюки, отдала свою гимнастерку. Шуркей повеселел. Теперь он сидел в новой рубахе.

— Заплакал! — передразнил он Василия и, повернувшись ко мне, спросил уже другим тоном: — Вы нас фотографировали, карточки дадите?

Я объяснила, что сейчас не имею возможности обрабатывать фотопленку, но когда вернусь из похода, сделаю это.

— Хорошо бы витрину такую устроить в колхозе, — напомнил Василий, — экспедицию показать. Помните, вы делали такую витрину — лучших стахановцев фотографии? Интересно будет, верно? — Василий заговорил о Гвасюгах, размечтался о том, как он зимой пойдет на охоту вверх по Катэну, и вдруг рывком поднялся. — Эх, чорт, домой охота! Теперь у нас готовят уборку урожая. Как там дело идет — интересно.

Мы сидели на косе у костра. Василий чистил берданку, Шуркей помогал мне ощипывать уток. Уже вечерело. Я с тревогой посматривала на противоположный берег. Там, в темном ельнике, где-то разбрелись в разные концы Нечаев и Мисюра. Они решили осмотреть растительность левобережья, и Шуркей переправил их на ту сторону. Едва за рекой послышалась песня Лидии Николаевны, Шуркей, не говоря ни слова, столкнул на воду бат и отправился за ними.

— Шуркей-то какой молодец, — полушопотом сказал Нечаев за ужином, так, чтобы тот не слышал. — Перестал ругаться, хорошо работает. Прямо жалко с ним расставаться. Мне кажется даже, что он у нас в экспедиции подрос за лето. Шура! — обратился он к парню. — Талу не ешь!

— Талу кушать не буду, — говорил между тем Шуркей, отодвигая сырую рыбу, — потом опять придется желудок настраивать.

Лидия Николаевна затряслась от смеха и долго не могла успокоиться.

Утром последний раз на песке у реки отпечатались босые детские ножки. Батули снарядил свой бат в обратный путь. Пашка и Яшка сидели посредине бата под опрокинутой оморочкой. Накрапывал дождик. Мать завернула детей в теплое одеяло, сама устроилась возле них — теперь ведь Шуркей занял ее место.

— Будем здоровы! — кричал он, поднимая в воздух весло, и ударил им по воде так, что брызги долетели до нас. В ту же минуту бат качнулся и поплыл вниз по течению.

Все ждали, что сейчас над рекой взовьется песня Шуркея. Даже старые удэгейцы всегда поют, когда спускаются вниз по рекам. Но Шуркей на этот раз не подал голоса…

Мне показалось даже, что он был опечален. И, может быть, я не ошиблась. Кто не опечалится, расставаясь с друзьями? А у него здесь были друзья.

— Итак, товарищи, в путь-дорогу! — сказал Колосовский, выходя из палатки.

Несмотря на то, что дождь не переставал, мы сняли свои шатры, забросали песком костер и пошли вперед — теперь уже на трех батах. Опять навстречу побежали со свистом упрямые струи. Хор без солнца был мрачный и злой.

Горные реки — быстрые реки! И любить их опасно, и нельзя не любить. Я уже давно забыла, как хорская волна прошумела однажды над моей головой. Я снова беру в руки шест, с размаху погружаю в воду до самого дна, где лежат окатанные волной скользкие камни, я нажимаю на шест изо всей силы и вижу как наша длинная долбленая колода подается вперед и вперед. Мы идем близко у берега. По траве, бегущей навстречу, видно, что идем хорошо. У Василия болит рана в боку. Он то и дело морщится, и я чувствую, что больше не могу быть пассажиром.

— Эх, если бы не ранила меня пуля гадючая!.. — сердится Василий.

Дада молчит, поглядывает вперед. А впереди, над темной гривой лесов, вздымаются сизыми волнами горы.

«Далеко ли, далеко ли…» — кажется, выстукивают в один такт три шеста. Волна, уступая, разбивается о гребень нашей лодки и дразнит:

«Далек-ко-о!..»

Что же мы так медленно ползем вперед? Хочется приналечь на шесты еще сильнее. Василий чаще взмахивает шестом, приседает.

— P-раз! Еще рраз!

Я вступаю в этот новый ритм и слышу спокойный голос кормчего:

— Так не надо.

Ну, конечно, Дада смеется над нами. Старик знает, что на таких рывках далеко не уйдешь. Он размеренно погружает в воду свой шест, не торопится. А дождик уже промочил нам насквозь рубахи, льется за воротник. Под ногами скользкие доски. Собаки лежат, свернувшись в клубок, зевают.

— Эг-е-ей! — кричат нам сзади.

За нами идет бат Нечаева. Там теперь вместо Шуркея стоит на носу Юрий. Лидия Николаевна сидит посредине, завернувшись в плащ.

Колосовский с Динзаем отстали далеко. Мы ждем их перед тем, как подойти к опасному месту. Слева, впереди, около утеса, торчат каменные глыбы.

— Идите, идите! — машет Колосовский.

И вот уже опять по берегу навстречу нам бежит, бежит высокий вейник. А потом темная базальтовая стена придвинулась своей громадой. Слева камень и справа камень. Между стеной и лежащим на метр от нее гладким камнем, похожим на гигантскую черепаху, узенький коридор. Мы ведем бат по этому коридору. Брызги обдают нашу длинную колоду, попадают через край. Но мы нажимаем на шесты, какое-то мгновение бат стоит, не двигаясь с места, вот-вот волна собьет его и потащит назад.

— Еще рраз! — командует Василий.

И мы проходим опасный водоворот. Но как здесь остановиться? Опять по руслу врассыпную легли угловатые, острые камни. Они торчат над водой, и река пробует о них свою грозную силу.

— Давай дальше! — говорит Дада уже не своим голосом.

У меня кружится голова, я чувствую, что не смогу устоять на ногах, сажусь, хватаясь за борта лодки. Еще минута-две, и вот мы уже причаливаем к берегу. Но из-за скалы не видно, как проходят наши товарищи. Между тем оттуда доносятся громкие голоса. Я говорю Даде, что нужно пойти им на помощь. Старик отвязывает бат. Руки его дрожат от усталости.

— Стой здесь, — говорит мне Дада, выбрасывая на берег собак. — Васей, идем!

Они уходят вниз по реке, за скалу. Черная собака Мушка бросается следом за хозяином, но Дада кричит на нее: «Та!»[28] — и она опять жмется у берега. Что же случилось там? Прошло несколько минут, прежде чем из-за каменного выступа мелькнули белые шесты батчиков. Юрий и Семен — впереди. Дада и Василий ведут на буксире бат Колосовского. Вот они уже подходят совсем близко, и я вижу, как трясется Динзай, продрогший до костей. Оказывается, он не сумел удержать свой бат в том самом коридорчике, где было так опасно итти. Бат скользнул вниз и пошел. Динзай уцепился за камень и остался на нем, крича и размахивая руками. Бат ударился о камень и затрещал. Динзай прыгнул в воду, погнался за батом, остановил его. Но вода уже лилась сквозь щель, пробитую в одном боку. Пришлось приставать к берегу. И тут на помощь явились сначала Юрий с Нечаевым, потом Дада и Василий.

— Теперь придется становиться на ремонт. Вот это действительно авария, — говорил Нечаев, осматривая пробитый бат.

Колосовский сидел на траве, снимал сапоги и молчал. Он был расстроен. Сейчас, когда мы дорожили каждым днем и даже часом, как на беду, нас подстерегали неудачи. У Юрия заболела рука. Два дня он крепился, никому не говорил. Но сегодня вечером, когда мы развели костер и натянули палатки, Юрий не вышел к ужину. Лидия Николаевна сказала мне:

— Вы знаете, в чем дело? У него нарыв под ногтем. Весь палец синий. Это ведь опасно. Он говорит, что там заноза.

Всю ночь Юрий не спал. Он сидел у костра, ходил вокруг палаток, снова садился и снова ходил. Никто не знал, как ему помочь.

— Ну что это такое? — развел руками Колосовский. — У нас не экспедиция, а какой-то лазарет.

Он только что вышел из палатки, где лежал Нечаев. В самом деле, странное стечение обстоятельств поставило нас в затруднительное положение.

Пока удэгейцы починяли бат, Нечаев с утра до вечера ходил по тайге. Увлекшись своим занятием, он не заметил, как промочил ноги, а теперь лежал не поднимаясь. Я испекла ему лепешек на сале, извлекла аварийный запас сахара. Андрей Петрович отказался даже от чая. Он лежал, укрывшись одеялом с головой. У изголовья валялась раскрытая тетрадь, исписанная наполовину по-латыни, наполовину по-русски.

— Что у нас есть из медикаментов? — осведомился Колосовский.

— К сожалению, у нас нет ничего, кроме подмокших порошков дисульфана.

Не было даже аспирина. Кроме того, без врача трудно было что-нибудь предпринять. И вот возник вопрос: как быть? Оставить его здесь одного, а самим пойти дальше — мы не имели права. Ждать, пока он выздоровеет и сможет продолжать путь? Но неизвестно, долго ли это протянется? Ведь была уже половина сентября, у нас оставалось слишком мало времени для похода. Единственно правильным решением представлялась отправка его немедленно вниз, сначала на Тивяку, а оттуда — дальше, в Гвасюги, и затем в Хабаровск. Но кто будет сопровождать?

— Я бы очень не хотела возвращаться теперь, когда предстоит самое интересное, — взмолилась Мисюра.

Весь день она пробыла в лесу, занимаясь сбором растений, и вернулась оттуда, напуганная медведем. Она еще не знала о нашем решении. Мне не хотелось ее огорчать, а главное — отпускать ее.

Несмотря на трудные условия таежной жизни, Лидия Николаевна никогда не унывала. Но приказ начальника экспедиции расстроил ее до слез. Она должна сопровождать Нечаева. И вот Нечаев уже лежит на дне бата, укрытый палаткой. Василий Кялундзюга и Юрий готовят шесты, укладывают вещи. Василий предлагает мне взять собаку.

— Берите. Я подарю. Все равно она к вам привыкла.

Я смотрю на Василия. Я понимаю: это от души, и говорю, что возьму собаку потом — пусть она поживет с ним.

Лидия Николаевна сидит, низко опустив голову, и старается не глядеть на нас. В руках у нее белый платочек. Но вот бат уже отходит от берега, быстрое течение подхватывает его и бросает меж валунами. Белый платочек долго трепещет над водой.

— Немножко будут купаться, — пророчески заметил Дада, поглядывая в сторону бата, уносимого сильным течением.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Как быть дальше? — Последний разговор по радио. — Здесь остается наша рация. — Останец.

Итак, наша экспедиция, вначале такая многочисленная и разнообразная по составу, теперь состояла из пяти человек, включая проводников-удэгейцев. Еще совсем недавно мы двигались по Хору на шести батах, и по вечерам, когда останавливались на берегу для ночевки, наш лагерь отмечал это краткое новоселье дружным стуком топоров, веселым говором женщин, громкими голосами охотников, а порой и звуками музыки, если удавалось настроиться на хабаровскую волну. Ничего этого сейчас уже не было и в помине. Теперь нас осталось так мало и наше имущество было так невелико, что мы свободно разместились на двух батах. Днем, пока мы двигались по реке, все шло как обычно, разве только вместо бойкого на слово Василия непривычно было видеть теперь Семена, молчаливо толкающего бат. Но вот наступила ночь. Я вошла в палатку и впервые за все дни путешествия ощутила одиночество.

О полотно палатки робко стучал дождик. Над ухом противно звенел запоздалый комар. Я натянула одеяло на голову и попыталась уснуть. Но не тут-то было! Перед глазами текла река, пестрели камни, бежали кусты и травы. Потом мелькнул белый платочек Лидии Николаевны, трепеща над водой. Укоризненный и холодный взгляд, которым она одарила меня на прощанье, даже не подав руки. Ей не хотелось возвращаться. «Вы ведь можете уговорить Колосовского…» — просила она с тоской и обидой. А на дне бата уже лежал под брезентом больной Нечаев. Куда его одного? Не могли же мы все вернуться из-за него. Нет, милая Лидия Николаевна, вы все это поймете. Это ничего, что вы посмотрели на меня холодно и сердито. Я знаю: вы уже об этом пожалели, когда взмахнули белым платочком…

«Почему Дада сказал, что они обязательно будут купаться? Неужели бат перевернется где-нибудь на заломе? А как же Нечаев? Что с ним будет?..»

Нет, так совершенно невозможно уснуть. За палаткой, у костра, все еще разговаривают удэгейцы. О чем это они? Слышно, как Динзай что-то пылко доказывает, заикаясь, и как Дада усмиряет его пыл, словно льет воду на горящую головешку. Говорят о перевале, о ключах, о трудной дороге пешком к перевалу. Потом тихий, четкий голос Колосовского поражает меня настолько, что я отбрасываю в сторону одеяло и встаю.

— Можно снарядить еще один бат.

Это сказал он. Молчание.

— Она не будет согласиться, — возражает Дада.

И опять молчание…

Я надеваю сапоги и выхожу из палатки. Колосовский — у костра, нахмурившись, смотрит на огонь. Не отрываясь от огня, спрашивает:

— Вы еще не спите? А мы вот тут обсуждаем один важный вопрос: сколько дней придется нам шагать до перевала.

Дада подвигается, уступая мне место рядом. Он сидит на берестяной подстилке под тентом и, протянув босые ноги к костру, пьет чай. За его спиной, в глубине шатра, уже храпит Семен, уставший за день. Динзай с кружкой в руках присел на валежине по другую сторону костра, рядом с Колосовским. Мелкий дождик брызжет сверху, из темноты, но костер не гаснет, горит. Жаркое пламя пляшет на светлых скатах наших палаток, освещает пестрые камни, все в мелких крапинках дождя, усталые, озабоченные лица. Я смотрю на Колосовского. За два дня он осунулся, похудел. Резкие складки около губ подчеркнули его впалые, небритые щеки.

Колосовский потянулся к огню, поправил дрова и спросил:

— Может быть, вам не следует рисковать? Пока не поздно, берите бат, спускайтесь вниз. Выбирайте себе любого проводника. Даже двух. Я пойду с Дадой или с Динзаем.

Вначале мне показалось, что Колосовский шутит. Но что это за шутка? Он сидит нахмурившись, ждет ответа. Мелкий дождик сыплется ему на спину. Динзай уже перебрался под тент. Сидит поеживаясь. Дада смотрит то на меня, то на Колосовского. Так вот оно что! Теперь я все понимаю: пока я лежала в палатке, они говорили именно об этом. И Дада заранее высказал предположение, что я не соглашусь.

— А не кажется ли вам, Фауст Владимирович, — сказала я, — что начальнику нашей экспедиции надо хорошенько выспаться и… побриться? Точно так же и вам, Дада, и вам, Динзай Мангулевич… Спокойной ночи…

Я поднялась, чтобы итти к себе в палатку, но Колосовский остановил меня:

— Нет, вы серьезно подумайте: стоит ли вам продолжать путешествие? О чем вы станете писать? О какой экспедиции? У нас ведь никого не осталось. Нет даже ботаника… Есть начальник, его заместитель и три батчика.

— Разве это не экспедиция?

— Но что она вам даст?

Колосовский встал, чувствуя, что я не изменю своего решения. Он продолжал развивать мысль, что наш поход утратил интерес для читателя. Мне показалось, что он испытывал уже не меня, а себя…

— Неужели вы забыли, Фауст Владимирович, что в верховья Хора дважды снаряжались экспедиции и ни одна из них не достигла цели? А вот мы дойдем. Мы уже сейчас идем там, где никто никогда не бывал. Разве это не интересно? А разве не представляет интереса для науки то, что мы установим, откуда берет начало Хор, дадим маршрутную съемку? Нет, подумайте, что вы мне предложили…

— Да, — не отступал Колосовский, — и предлагаю и настаиваю. Имейте в виду, когда мы пойдем пешком, рации у нас не будет. Семьдесят килограммов груза нести на себе — это, знаете ли, не шутка. Что прикажете делать с вашими очерками?

— Вот это уже разговор серьезный.

Дождь перестал. Мы сели на валежину, отодвинув ее от жаркого огня. Удэгейцы опять вскипятили чайник, загремели кружками и уже не слушали нас. Колосовский снял свое головное покрывало, протянул навстречу теплу. Когда заструился горячий пар, он поморщился.

— Надо трезво смотреть на вещи, — продолжал он. — Я понимаю, вас привлекает романтика путешествия. Но где она? Ничего же особенного нет. Уверяю вас, и до самого перевала все будет обыкновенно. И перевал ничего собой не представляет. Зачем вам мучиться? А вдруг аппендицит или что-нибудь другое. Был такой случай в тайге, человек умер от этого самого аппендицита. Все ведь может случиться. Нечаев вон не думал, не гадал — и свалился. Но с ним было проще. Река рядом. Бат на воду — и вниз. А в тайге реки не будет. Решайте. До утра еще есть время подумать.

— Хорошо. Я подумаю…

Я пришла к себе в палатку и, не раздеваясь, не снимая сапог, бросилась на постель.

«А что, если весь этот разговор затеян с расчетом на то, чтобы вернуться всем вообще? Вернуться?» На минуту мне представилось: завтра утром бат понесет нас вниз по Хору. Три дня — и мы в Гвасюгах. Еще пять дней — и мы в Хабаровске. Заманчивая перспектива! А дальше что? Что я скажу читателям? Значит, до перевала дойти не смогли? Для чего же было затевать эту историю с печатанием очерков? Вспомнились слова редакторской телеграммы: «Печатаем с продолжением, читатель следит за вашим походом…» Нет! Завтра бат не понесет меня вниз по Хору.

Колосовский сказал, что радиостанцию мы не возьмем. Ну что же? Пусть так. Я передам информацию в последний раз, объясню все как есть, а когда вернусь с перевала, напишу подробно. Было бы о чем написать. Ведь даже удэгейцы ждут, чем закончится наша экспедиция…

Я зажгла свечу, достала полевой дневник. На первой странице дневника еще в Хабаровске было написано чернилами задание нашей экспедиции. Я перечитала его снова и не нашла серьезных отклонений от намеченного плана. Энтомологи Мелешко и Жданкина собрали клещей; Дима Любушкин подготовил материалы по статистике; Лидия Николаевна привезет интересные экспонаты для музея; Шишкин и Высоцкий в своих этюдах представят ландшафт, портреты жителей хорских лесов; Нечаев, несмотря на то, что ему не удалось добраться до верховий, даст, очевидно, геоботаническое описание средней части долины. Теперь оставалось главное — дойти до истоков Хора.

Утром, проходя к реке мимо костра, я заметила, как брился Дада. Засучив рукава, Семен месил тесто в большой эмалированной чашке. Динзай варил кашу. Теперь у нас не было дежурства по кухне.

Опять на небе собирались тучи. Вода была холодная. Я окунулась в нее и быстро выскочила на берег.

— Ну как? — спросил меня Дада, едва я подошла к костру. — Теперь хорошо? — Он провел рукой по одной щеке, по другой, взглянул в зеркальце и сам остался доволен.

— Очень хорошо, Дада!

— Все побрились, — доложил Динзай, помешивая кашу деревянной лопаточкой.

Попросив разрешения, я вошла в палатку Колосовского. Фауст Владимирович сразу откинул передний край ее и предложил мне сесть. Он что-то писал.

— Итак, я должна сказать о своем решении.

— Да. Я слушаю. — Он отложил в сторону тетрадь.

— Я хочу предложить вам вернуться назад. Берите любого проводника. Даже двух, если хотите. А я пойду на перевал с Дадой или с Динзаем.

Я развернула перед ним карту, стала спрашивать, какую отметку поставить на перевале. Он засмеялся тихим, добродушным смехом:

— И долго вы обдумывали это решение?

— Долго. Во всяком случае, достаточно серьезно, прежде чем явиться сюда.

— Ну, хорошо. — Лицо его стало строгим. — Я вижу, мы с вами поняли друг друга. Значит, вы готовы к любым, самым трудным ситуациям в походе?

— Да. Зачем об этом спрашивать?

— Карту вы уберите. Картой займемся потом. Послушайте, что я вам скажу теперь. Нас пятеро. Каждый будет нести свои вещи плюс продукты. Это тяжеловато. Но другого выхода нет. При таком положении палатку для вас взять мы никак не сможем. Тяжесть большая. Придется спать под открытыми небесами. Как вы на это смотрите? Впрочем, я могу уступить вам свою. Она ведь легкая, маленькая, специально для одного человека. Видите? Ситец. А не взять ее с собой я все равно не могу. У меня приборы, инструменты, которые надо беречь.

Я сказала, что не претендую на палатку и вообще прошу совершенно исключить одно обстоятельство: что мне только потому, что я женщина, нужны какие-то особые условия. Но как будут удэгейцы во время дождя? Где мы спрячем муку, продукты? Может быть, следует взять самый маленький тент?

Колосовский удивленно посмотрел мне в глаза.

— Неужели удэгейцы меньше вас знают, как защититься от дождя? Вы вот лучше скажите: что будем делать с вашими очерками?

Я изложила свой план, который понравился Колосовскому. Вначале надо дойти до перевала. Читатель будет знать, что с нами уже нет радиостанции. Можно ограничиться информацией. Рассказала и о том, что ночью я еще раз просмотрела в дневнике задание нашей экспедиции и нахожу, что из всех участников похода мы с ним сейчас самые большие должники. Нам предстоит разгадать тайну рождения Хора и сделать описание нового перевала. Так что незачем нам испытывать друг друга.

— Значит, вы меня испытывали? — спросил Колосовский прищуриваясь.

— Хватит заседания! — объявил Динзай, подойдя к палатке. — Каша готова, можно завтракать.

Колосовский отбросил один скат палатки, и мы вышли оттуда. Солнце заливало все вокруг, золотило мелкие струи на перекате реки, прямо перед глазами.

— Ну, чего так: все время говорили, говорили? — полюбопытствовал Дада, разливая чай в кружки. Ему хотелось поскорее узнать, что мы решили.

— Да вот она… — Колосовский кивнул на меня, усаживаясь на валежину, там, где сидел вчера, — она хочет домой итти. Говорит: «Возьму Даду, и пойдем вниз».

— Чего? Чего? — изумился Дада, проливая чай мимо кружки.

Семен промычал что-то, подталкивая старика. Дада увидел, как мы с Колосовским переглянулись, и понял:

— Э-э… немножко сулеси, однако.

Он заулыбался, вспомнил о вчерашнем разговоре про аппендицит.

— Теперь болеть не надо.

— Ничего, не страшно, — отозвался Динзай. — Что случится, руками унесем.

— Вот видите, — шепнул мне Колосовский. — А вы беспокоитесь, как они будут без тента. Орлы! — громко сказал он, потянувшись за румяной лепешкой. — Вот это да! Чье это произведение, позвольте вас спросить? Кто стряпал, Динзай?

— Дада жарил, Семен смешивал тесто, — ответил Динзай.

— Смешивал, говоришь? С чем, с песком?

— Да нет, понимаешь, как это говорится, мешал, месил, — поправлялся Динзай.

— Замечательные лепешки! Придется в приказе отметить.

Колосовский шутил, все смеялись, и было так хорошо от сознания, что связанные одной задачей люди понимали друг друга.

И вот мы опять в пути. Идем навстречу солнцу. Вся в живом золотом блеске, сверкает, мчится навстречу необузданная река. Там подмоет землю, вырвет с корнем березу и опрокинет ее вниз вершиной, тут обнажит красноватый берег так, что осыпи валунами лягут к воде; то повернет налево от гранитной скалы, то разбежится вправо, ударившись о камень. Птицы с нежными голосами, с тонким свистом, с короткими трелями как будто нарочно убрались от реки подальше, в лес: там вьют гнезда, там заводят свою тайную перекличку. Только жадные вороны оглашают громким карканьем долину. Они срываются с голых лиственниц и кричат, встревоженные свистом Дады. Старик держит в зубах свисток из бересты, пробует: хорошо ли передразнивает он кабаргу? Эхо трижды откликается в горах: близко, дальше, совсем далеко.

— Хорошо, — говорит Дада и прячет свисток в карман.

Мы только что отдыхали около устья реки Сагды-Биоса[29]. Это последний большой приток Хора. Десять минут посидели, положив поперек лодок шесты. Тут Дада и сделал свисток, забавлялся им вместо трубки.

— Вот когда курить надо было, — заметил Динзай.

— Да-а… — вздохнул Колосовский.

Миновав устье реки Сагды-Биоса, мы прошли вверх еще несколько километров и остановились на левом берегу, чтобы здесь сбросить часть лишнего груза, в том числе и радиостанцию. Берег был возвышенный, незатопляемый, так что в случае высокой воды безопасный. В угрюмой глубине леса было темно и глухо.

— Придется прорубать просеку, — сказал Колосовский, оглядевшись. — Иначе не будет слышимости.

Когда просека была готова, Семен взобрался на дерево и укрепил антенну.

— Идем со мной, — жестом указал ему Фауст Владимирович, после того как развернул станцию.

Все было готово. Они направились вглубь леса. Тем временем Динзай и Дада пошли в разведку: можно ли итти дальше на батах? Темный молчаливый лес окружал наш лагерь со всех сторон. Я развела костер и решила послушать радио. Настроившись на хабаровскую волну, я услышала знакомый голос диктора, передававшего вести с колхозных полей. И странно: тайга уже не казалась такой глухой и сумрачной, оттого что рядом гремело радио:

«Вчера на заготовительный пункт Архаринского района колхозники артели «Память Ленина» доставили сотни центнеров хлеба сверх плана…»

Перед глазами возникла знакомая тропинка от колхозного села Отважное к железнодорожной станции, где расположен заготовительный пункт. Горы хлеба. Высокие склады заполнены золотистым зерном. А по дороге движутся и движутся обозы. Идут машины, тарахтят телеги…

Увы! Редкие и крупные капли дождя закапали с высоты. Надо было закрывать этот «умный» ящик, пристроенный на двух пеньках. Я принесла тент, закрыла передатчик и стала писать информацию для газеты. С березы прямо на бумагу упал желтый лист. Осень напоминала о себе все больше и тоскливее.

— Вот мы и дров принесли, — Колосовский бросил с размаху валежину у костра.

Семен приволок обрубок сухой лиственницы, воткнул в нее топор. За рекой прогремели два выстрела. Колосовский прислушался:

— Ишь, орлы! Не успели отойти, уже стреляют. Наверняка Динзай. Я предупредил, чтобы зверя не трогали.

— Почему?

— Сейчас некогда с мясом возиться. Если вечером передадим вашу информацию и узнаем, как добрались наши товарищи, что там с Нечаевым, значит завтра двинемся снова в путь. Надо торопиться.

Дада и Динзай вернулись с разведки не с пустыми руками. Но Колосовский напрасно беспокоился: Динзай подстрелил двух уток. Дада поймал большого ленка и трех хариусов.

— Дело плохо, товарищи, — заговорил Динзай, небрежно кинув к ногам Семена свою добычу. Семен подобрал уток, стал ощипывать. — Там впереди всё протоки кругом, — продолжал Динзай. — Дерево друг на друге сидит. Наверно, дальше большие заломы. Шумит Хор. — Он махнул рукой и плюнул сквозь зубы.

— Что-то я ничего не понял, Динзай, — сказал Фауст Владимирович. — Можно дальше итти на батах или нет?

— Пройти можно, — отозвался Дада. — Бат руками таскать — это дальше, совсем дальше будет.

— Ах, вон оно что! Значит, пока все-таки можно итти на батах. Ну что же? Один бат мы оставим здесь. Как думаете, товарищи?

— Правильно, — согласились проводники.

Наступил вечер. Мы еще не успели поужинать. Фауст Владимирович поглядел на часы, поднялся, отодвигая еду, стал настраивать передатчик. Было восемь часов. Свистнула сиреной и покатилась по лесу радиоволна. Собаки насторожились. Эхо раскололо древнюю тишину.

Колосовский надел наушники. На переднюю крышку футляра я поставила свечку.

— Я Тайга! Я Тайга! — кричал он в эфир. — Слушайте меня! Слушайте меня! Я Тайга! Примите информацию!..

Колосовский читал информацию, и в его устах слова оборачивались новым смыслом, как будто речь шла не о нас, как будто это не мы отправлялись пешком к перевалу, а какие-то неизвестные путники. Но путники были здесь, рядом. Они сидели в темном ельнике, на поваленных елях, отодвинув в сторону чашки с лапшой. Слушали. Но вот информация передана, Колосовский получил подтверждение, что Ермаков ее принял. Теперь нас интересует другое.

— Как там наши товарищи? Отвечайте, прибыли или нет наши товарищи? Как здоровье Нечаева?

Динзай подобрался к самому передатчику, стоит на коленях, улыбается. Колосовский хмурится и кричит:

— Что такое? Я вас не слышу! Я вас не слышу!

До него долетают далекие, хриплые, прерывистые звуки:

«Ваши прибыли… Потерпел аварию… заломе… перевернулись… утопили…»

Больше ничего не было слышно. Как ни пытался Фауст Владимирович наладить в этот вечер связь, все было безуспешно.

— Ну вот… — сокрушался Колосовский. — Ничего не понял. Кто потерпел аварию? Кого утопили? Может быть, Андрей Петрович перевернулся? Но Ермаков говорил не таким тоном. Придется отложить разговор до утра.

— О-ё-ёй! — покачал головой Динзай.

А Дада засмеялся:

— Ничего. Я говорил, будут купаться. Вася все равно ленок, нырять пошел. Я сразу видел, как весло в руки берет. Всегда торопится, чорт…

Дада выругался и сплюнул.

Ужин расстроился. Даже Семен отошел от костра и попросил Динзая объяснить, в чем дело. Динзай жестами дал понять, что произошла авария на заломе.

Подробности мы узнали только утром, когда Колосовский опять связался с Тивяку.

Какое великое дело радио! Вспоминая теперь наш поход, я невольно думаю о том, как оно выручало нас в тайге. Когда-то Арсеньев, уходя в экспедицию, обещал нашей редакции присылать свои очерки. Но он попал в тяжелые условия и не смог передать их. Он отправлял написанное с оказией. Письма терялись в пути. А вот теперь один из его бывших проводников, Дада Кялундзюга, подошел к передатчику и разговаривает с Василием. В глухой тайге над лесами и реками слышится по радио удэгейская речь.

— Ну конечно, так было, — хохотал Дада, отходя от передатчика.

Оказывается, наши товарищи потерпели на заломе аварию. Бат перевернулся. Но не разбился. Все продукты утонули, но люди живы. Нечаев уже поправляется.

— Передайте мое распоряжение, слушайте мое распоряжение, — теперь уже говорил Колосовский. — В случае, если Нечаеву станет хуже, немедленно вызвать самолет. Василий Кялундзюга пускай продолжает вести отстрел зверей и птиц. Как меня поняли? — продолжал Колосовский. — Как меня поняли? Я вас плохо слышу. Повторите. Какие радиограммы? Откуда? Не слышу.

Вот видите, — говорил он, снимая наушники. — Вам есть радиограммы, но принять не удалось.

Я с тревогой посмотрела на захлопнувшуюся крышку футляра. Значит, все? Ведь сейчас мы отправимся в путь, и я не узнаю, что там. Какие радиограммы? Может быть, дома что-нибудь случилось?.. Колосовский понял мою тревогу:

— Не волнуйтесь. Я еще раз попытаюсь связаться с ними. А сейчас давайте подумаем, что здесь оставить. Возьмем с собой самое необходимое.

Мы стали отбирать вещи, откладывали в сторону то, что казалось лишним. Спустя некоторое время Фауст Владимирович снова подошел к передатчику. И все так же безуспешно.

— Придется задержаться здесь еще на одну ночь, — проговорил Колосовский; в голосе его прозвучала досада.

Я сказала, что из-за этого, пожалуй, не стоит терять целые сутки.

Он развел руками:

— Ничего не поделаешь. А если там какое-нибудь важное сообщение? Может быть, вам надо будет что-то решать. Еще не поздно бат спустить на воду. Я ведь понимаю: вы мать.

Сказав это, он отвернулся, а я смотрела на него и думала о том, что в тяжелые минуты сильные духом люди становятся еще сильнее оттого, что не говорят о себе, даже если им очень трудно.

Слышимости не было. Мы сидели у костра полукругом. Удэгейцы делали новые шесты, обстругивали их кривыми ножами. Колосовский нарушил молчание тяжелым вздохом:

— Да… Вот такие дела. Я, конечно, не склонен мрачно смотреть на вещи. Но мы взрослые люди, и я должен сказать вам, что рацию придется оставить здесь в полной готовности. Антенну убирать не будем, — он глянул наверх. — Прошу это помнить. Может быть, кто-нибудь из нас окажется здесь один…

Ночью костер горел так сильно, что освещал большую площадь в ельнике, где мы расположились. За рекой лаяли совы, и по обманчивому впечатлению казалось, что где-то поблизости нас ожидает отдых под крышей дома. Но вокруг, буквально со всех сторон, таилась девственная тишина. Сквозь мохнатые ветки высоких елей едва пробивались звезды. От костра было жарко. Искры летели на одеяло. Я отодвинула свою постель подальше и долго не могла сомкнуть глаз. Напоминание Колосовского о возможных неожиданностях в пути пугало своей реальностью. На всякий случай я оставлю здесь свой дневник, который веду с первого дня путешествия. Можно положить его в берестяную коробку. Ведь теперь «камизи» — уже лишний груз.

Я стала обдумывать письмо домой. Все уже давно спали. Смолистые сучья на огне потрескивали. Небо было темное. Голубые звезды двоились у меня в глазах и, расплываясь, текли по верхушкам елей…

Так вот куда завели нас таежные тропы!

Но письмо я так и не написала. Всю ночь мне снилось, что я переходила через какую-то небольшую речку. На том берегу стояли мои дети. Я мостила перекладины, перебиралась туда. Жерди висели высоко. Под ними шумела вода, и я шла по ним, как по канату, не боясь, что сорвусь вниз…

Утром в просветы между стволами елей ударили с востока солнечные лучи. Розовый легкий пар заклубился над Хором, окутал береговые кусты и быстро растаял. В холодных каплях росы заиграли алмазы. Над Хором летели стаи уток. Я шла по берегу с полотенцем в руках и чувствовала, как улетучивались мои невеселые ночные размышления о трудной и опасной дороге. Новый день вставал над тайгой, звал вперед, торопил, не оставляя времени для раздумья. По кустам, расползаясь, плыл дымок нашего костра и тонкой полоской синел над водой. От холодной воды немели руки и ноги, вода обжигала уши, шею, лицо. Но мы приучили себя не бояться ее даже в такие дни, когда не было солнца.

Поднимаясь бегом к нашему табору, я услышала, как веселый свист прорезал лесную тишину. Колосовский опять настраивал радиопередатчик. Узнать бы хоть что-нибудь, услышать бы хоть одно слово! Я бросила полотенце на пенек и присела к костру, стараясь казаться как можно более спокойной. Дада уже разлил в чашки только что сваренный суп. Динзай делал себе деревянную ложку взамен утерянной. Никто не притрагивался к еде. Все ждали Колосовского.

— Так вот, — заговорил он не сразу, — разговаривал с Черинаем. По поводу радиограмм спрашивал у Вали Медведевой. Я думал, может быть, знает она. Оказывается, не знает толком. Слышала какие-то обрывки разговора. Говорит, что Ермаков принял для меня какое-то распоряжение из Хабаровска и две радиограммы для вас. — Колосовский помолчал, усаживаясь поудобнее, взял на колени чашку с супом. — Одним словом, я думаю, что ничего страшного нет… Что же вы не завтракали? Суп совсем остыл, — обратился он к удэгейцам.

— Ждали, терпели… — ответил за всех Динзай. — Вот еще какое дело! — Он повертел ложку перед собой, любуясь своим мастерством. — Видите? — и стал рассказывать, как он в прошлом году в экспедиции делал пуговицы из дерева.

Колосовский ел не торопясь и слушал Динзая рассеянно. Мне казалось, что он чего-то не договорил. Конечно, теперь ведь было бесполезно тревожиться. Сейчас мы должны двинуться в путь, что бы там ни было. Радиограммы подождут нас. Дада, сидевший рядом со мной, заметил, как у меня дрожит ложка. Суп был вкусный, но есть не хотелось. Чтобы никто не слышал, Дада сказал мне тихо по-удэгейски:

— Зачем так слезы в чашку льются? Суп будет соленый, наверно, а?

Больше он не проронил ни единого звука. Динзай меж тем продолжал с увлечением рассказывать об исследователях, с которыми бывал в экспедициях. Мне стало неловко перед Дадой за свою минутную слабость. Старик все понял.

— Надо кушать. Надо много кушать, — сказал он так, словно мы все время только на эту тему и говорили с ним. — Силы не будет, как пойдешь?

После завтрака мы погасили костер. Под опрокинутым батом сложили все лишние вещи, там же оставили запас продуктов на всякий случай: немного муки в мешке, сало, консервы, спички и соль. Чтобы на обратном пути можно было без труда опознать это место, Динзай водрузил на берегу два шеста. На один из них он пристроил пустую консервную банку, на другой привязал рваные ботинки.

— Запоминайте, товарищи, — сказал Колосовский, усаживаясь в лодку, — если кому-нибудь из нас придется одному возвращаться, все здесь к вашим услугам.

Все пятеро мы поплыли в одной лодке. Долина Хора стала совсем узкой, в иных местах она достигала двухсот метров. Лес перестал удивлять своим разнообразием: чем выше по Хору, тем сильнее проявляют себя северные формы — ель, пихта, лиственница, береза. Если бы с нами был Нечаев, он записал бы, что в подлеске встречаются клены, жимолость, рябина и что в покрове появились мхи.

Перед вечером мы подошли к высокой скале, которую Дада назвал «Омукта-Уо» — «Гора-Яйцо». Фауст Владимирович не выдержал и решил пристать к берегу, чтобы осмотреть останец причудливой формы. Мы все сошли на берег и стали осматривать скалу, одиноко стоящую в долине. Она была крутая, почти совсем отвесная, но острые выступы торчали на ее боках, как шипы. Оглядевшись, Динзай ловко вскарабкался на ее вершину, а вслед за ним Колосовский, затем Семен и Дада. Мы с Дадой достали рулетку и измерили останец в окружности, потом в высоту. Прижимаясь щекой к холодному телу гранита, Дада сказал мне шопотом:

— Здесь чорта живи, — и по-удэгейски прибавил: — Какзаму чжугдэ[30].

Я засмеялась, а Дада отвернулся и стал торопить нас итти дальше.

— Очень удобное место для ночлега, — сказал Колосовский, спустившись вниз. — Смотрите, сколько дров! Давайте здесь остановимся.

Но Дада запротестовал:

— Нет, здесь не могу ночевать. Надо итти дальше.

— Почему?

— Нельзя. — Он кивнул в сторону гранитной скалы.

Мы переглянулись и не стали ему перечить.

Позже я все-таки спросила Даду, в чем дело.

— Утесы Мэка слыхала? Арсеньев ходил туда. Плохо было.

В сентябре 1927 года Арсеньев совершал свое последнее путешествие по уссурийской тайге. Достигнув водораздела между рекой Хор и реками Мухэнь, Немпту и Пихца, знаменитый писатель и путешественник очутился перед весьма любопытной загадкой, которую представляли его взору скалы на горном отроге между реками Мэка и Нефикцы.

Вдвоем с А. М. Кардаковым они решили добраться до скал и с высоты птичьего полета осмотреть страну, в которую проникли со стороны реки Пихцы.

Когда Арсеньев заявил сопровождавшим их орочам о своем намерении, те заволновались и четверо из них наотрез отказались итти. Они боялись злых духов.

«Я стал подшучивать, — пишет Арсеньев, — над чортом и иронизировать по его адресу. Тогда ороч П. Хутунка серьезно просил так не выражаться, а то «будет худо».

«Ходи-ходи, — говорил он, — как будет, так и ладно, а ругаться не надо!» Пришлось уступить! Часам к четырем пополудни мы подошли к скалам. Величественное зрелище представилось нашим глазам. Семь гранитных штоков высились кверху. Они действительно имели причудливые формы. Один из них был похож на горбатого человека, опирающегося рукою на голову какого-то фантастического животного, другой — на старуху, одетую в длинную мантию, третий — на гигантскую жабу, четвертый — на нож, воткнутый черенком в землю, и т. д.

Когда мы приближались к ним, какой-то большой зверь бросился в сторону, а затем мы увидели медведя, который тоже пустился наутек… Какое-то особое напряжение чувствовалось в этих скалах, принявших столь странные очертания. Многие века прошли мимо, а скалы и поныне стоят незыблемо, как бы окарауливая сопки и потому нарочно забравшись так высоко. Я поймал себя на том, что на меня утесы Мэка произвели неприятное впечатление. Не хотел бы я быть здесь в одиночестве…»

Так вот в числе двух проводников, которые отважились итти к утесам Мэка, был и Дада. Вскоре после того, как они посетили эти скалы, Дада заболел не на шутку и приписывал это исключительно своей вине перед горным духом. Но ведь это было давно. Неужели и сейчас Дада верил, что в этой горе живет чорт? Когда я спросила его об этом, он замялся.

— Не знаю. Так наши старые люди говорили, такие горы страшно.

— Как-то нескладно получается, Дада, — мягко журил его Колосовский. — Ты лучший стахановец в колхозе, а держишь в голове такую чепуху. А если мы расскажем твоему сыну о том, как ты горы испугался, будет смеяться, наверное?

— Как хочет. Не знаю. Пускай смеется, — махнул рукой Дада.

Очевидно, сила привычки, боязнь нарушить законы предков еще смущали старика. Желая прекратить расспросы, Дада, месивший тесто для лепешек, попросил меня найти несколько колышков, чтобы вбить их в землю и укрепить палки, на которые он бросил тент. Надвигалась большая, темная туча. Динзай разложил огромный костер.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Уссурийская белка. — Пешком по тайге. — Шумный ключ. — В поисках жень-шеня. — Последний бат.

Туча прошла стороной, ветер разметал ее в клочья, и над нашими головами прошелестело лишь несколько крупных капель.

Ночь была лунная, звездная. С непривычки под открытым небом, без всякого шатра, спать как-то неприятно. Все кажется, что сбоку подкрадывается зверь. Несколько раз я поднималась и подкидывала в огонь сухие палки. Из палатки Колосовского, из-под тента, где спали Дада и Семен, доносился храп. По ту сторону реки лежала большая черная коряга. Вода об нее билась, и от этого стоял ровный шум, как будто где-то работала мельница.

Под утро стало прохладно. На рассвете Дада разбудил меня протяжным зовом из, берестяного рожка. Он ходил по берегу и манил изюбря. Только теперь я разглядела, что сплю около небольшого ручья. Ручей шелестит у самых ног, пробираясь по камешкам. Перед глазами — два небольших дерева: ива и ольха. С ветки на ветку прыгает белка. Хитрая, шустрая зверушка затаилась в ветвях, как только услышала шум. Дада идет и целится в нее камнем. Белка прыгает с одного дерева на другое. Пушистый хвост ее мелькает в ветвях, черные глазки испуганно смотрят вниз. Дада продолжает кидать в нее камни. Я прошу его не делать этого, но охотником уже овладел азарт: он яростно взмахивает рукою, сменяя один камень другим.

— Чорта есть, однако, — смеясь, говорит Дада, целясь уже в отчаянии. Белка не сдается. — Га! Га! — приговаривает он.

Наконец из палатки выходит Колосовский. Рядом — Динзай. У Динзая в руках карабин. Он вскидывает оружие. Гремит выстрел. Белка падает вниз…

— Вот еще один экспонат для музея. Уссурийская белка, — говорит Колосовский. — Кажется, этот маленький зверек в избытке населяет здешние леса.

И действительно, уходя на охоту, удэгейцы за день перевыполняют сезонные планы. Возвращаясь из тайги, они несут на себе иногда по восемьдесят белок. При взгляде на этого шустрого зверька невольно удивишься, вспомнив, что во время миграции белка способна переплывать большие реки. Я попросила Динзая содрать шкурку и высушить.

Утро выдалось погожее, ясное. После завтрака мы с Дадой пошли пешком по берегу Хора. Колосовский с Динзаем и Семеном плыли по реке. С помощью буссоли Шмалькальдера Фауст Владимирович вел маршрутную съемку. Вначале мы видели, как, медленно поднимаясь, они продвигались вперед по реке. Но Дада хотел сократить расстояние, и мы, потеряв их из виду, углубились в сопки.

Дада шел впереди. Он почти бесшумно ступал по валежнику. На нем были охотничьи улы из кабаньей кожи с загнутыми кверху носками, как лыжные пьексы, в сравнении с которыми мои тяжелые кирзовые сапоги выигрывали только тогда, когда мы подходили к ключам. Я шла вброд. Дада искал удобной переправы через ключи, поперек которых, в виде естественных мостов, лежали упавшие деревья. Он так искусно пробегал по самым тонким стволам, что мне приходилось лишь удивляться. Бежавшая вслед за хозяином собака Мушка нередко останавливалась перед очередным препятствием в виде какой-нибудь жиденькой лиственницы, брошенной ветром через ручей, и, не решаясь пройти по ней, скулила. Внизу шумела вода. Мушка с размаху бросалась в воду и, уносимая быстрым течением, снова оказывалась рядом со мной.

С утра мы брели по тайге, то поднимались на высокие склоны гор, заваленные осыпавшейся горной породой, то спускались в долину и ждали, не покажется ли наш бат. Иногда, отдохнув где-нибудь на заломе и увидев мелькавшие шесты, мы продолжали путь, оставив на берегу пучок травы, привязанный на шесте, в знак того, что мы проследовали вперед.

В полдень, поднявшись на сопку, мы очутились в густом березняке. Здесь было много звериных следов, пахло примятым багульником. Охотничья страсть влекла удэгейца по этим следам все дальше и дальше. Он заставлял меня итти бесшумно, затаиваться, ждать, а сам, оглядевшись по сторонам, манил изюбрей уже без рожка, просто так, на весь лес издавая протяжное: «Е-у-у!»

Однако зверя в этот день мы не встретили. Дада объяснил это тем, что утром я перешагнула через карабин. Оказывается, есть такое поверье, по которому охотник должен остерегаться, чтобы женщина не переступила через оружие, иначе не будет удачи. Об этом мне рассказывал Динзай за обедом, когда мы, собравшись все вместе, устроили короткую передышку.

— Вот теперь, кажется, мы подходим к Правому Хору, — сказал Колосовский. — Значит, до перевала недалеко.

Но вместо Правого Хора появился обыкновенный приток.

После обеда мы снова шли с Дадой по горам. Спустившись вниз, я запнулась за валежину и едва не лишилась глаза. Пока я, еще не опомнившись от боли, шла вперед, Дада уже перебегал через шумливый и глубокий ключ по валежине. Повидимому, он заметил впереди зверя и так увлекся, что даже не оглянулся на мой зов. Я сразу же оценила обстановку: по этой жиденькой жердочке, висящей над водопадом, я не пройду в сапогах. Мушка скулит рядом, бросается вплавь, но не может преодолеть сопротивление струи и возвращается ко мне вся мокрая.

Меж тем выцветшая пилотка Дады в последний раз мелькнула в кустах и исчезла. Я пытаюсь звать его снова, кричу изо всей силы, но шум воды заглушает мой голос, и я чувствую, что все мои усилия напрасны. Как быть?

Решив искать другой, более толстой валежины через ручей, я прошлась по берегу, но тщетно. Опять возвратилась на то же место и уже не на шутку испугалась. Мысль, что Дада увлечется охотой и потеряет меня, а наши товарищи пройдут стороной, избрав другую протоку, показалась мне мрачной. У меня не было с собой ничего, кроме ножа и палки.

Мушка тянет меня вслед за Дадой, скулит, и от ее присутствия не легче. Наконец я решаюсь переплыть этот водопад, начинаю разуваться, и вдруг Мушка почти сваливает меня с ног, хватает зубами за брюки и сама зовет на валежину, по которой только что прошел ее хозяин.

Она сорвала у меня с головы удэгейское мотулю и несет в зубах. Решись я переплывать этот шумный и быстрый поток, ничего бы хорошего не вышло. Несколько минут спустя, придя в себя, я со страхом смотрела на грозно кипящие волны, стремительно бегущие к большому залому. Звериный след, как видно, увел Даду далеко.

Я села на корневище большого дерева, вырванного бурей, и, успокоившись, стала ждать. Не было никакого основания сомневаться в том, что Дада вернется за мной, как только найдет это необходимым. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как исчез Дада. Теперь я уже могла бы сбросить сапоги и с помощью шеста перейти на противоположный берег ключа, но это лишь осложнило бы мое положение. Все равно я не знала, куда пошел мой проводник. У меня уже нарастало чувство обиды, как вдруг в кустах замелькала пилотка Дады, потом ствол карабина, и, наконец, он появился передо мной, виновато улыбаясь:

— Зачем так кричать? Я все равно пришел.

— А где же вы были?

— Э, зверя смотрели.

Вечером на таборе, стараясь загладить свою вину, Дада отстранил меня от кухонных дел и заявил, что сам будет варить ленков и стряпать лепешки. Я выстирала ему гимнастерку и повесила ее у костра.

— Опять будете писать? — заметив, что я достаю свой полевой дневник, спросил Динзай. А Семен, которого в эти дни мучили фурункулы, добродушно улыбнулся и передразнил меня, показывая, как я, согнувшись, пишу.

На другой день мы шли с Динзаем. Надо сказать, что Дада и Динзай представляли полную противоположность друг другу. Дада был низенький, коренастый старик; Динзай, наоборот, обладал редким для удэгейцев ростом; в отличие от своего старшего собрата, который имел кроткий и молчаливый нрав, Динзай любил говорить. Он взял с собой свою белую собачонку Келу — помесь дворняжки и лайки. Помню, она еще месяц назад вызывала у нас чувство гадливости, когда линяла. Мелешко плевался и говорил, что он бы такую собаку не взял с собой. Динзай сердился: «Зачем смеетесь? Она вырастет, человеком будет». Все от души хохотали. Но вот Кела повзрослела, белоснежная шубка одела ее спину. Динзай баловал собаку чрезмерно. Кела привыкла лежать на дне лодки, она не отличалась большим проворством и сейчас даже не хотела бежать по берегу рядом с нами.

— Лодырит, лодырит! — говорил в таких случаях Дада.

Как только мы перебрались по деревьям через первый залом, Динзай выпустил ее из рук. Собака бежала за нами. Но у следующего препятствия она взвыла и отказалась итти. Мы вспомнили о ней, пройдя порядочное расстояние. Динзай вернулся, передав мне карабин. Потому, как она отчаянно завизжала, я поняла, что хозяин преподал ей на сей раз хороший урок. Но все-таки через воду он перенес ее на руках.

Теперь мы шли по левому берегу Хора. Высокий кустарник и травы в человеческий рост скрывали моего проводника в трех шагах от меня, и, может быть, потому он все время разговаривал. Колючие ветки шиповника, боярышника немилосердно царапали руки, лицо. Взобравшись на крутой склон и спускаясь вниз, мы решили обойти старицу. Справа от нас бросился с шумом зверь, тяжело раздвигая кусты ивняка. Шевельнулись ветки. В ту же минуту, гордо вскинув рога, изюбрь метнулся в глубину леса. Динзай быстро снял с плеча карабин. Но я удержала его, доказывая, что это бессмысленно. Он согласился, хотя долго еще от волнения весь дрожал.

— Конечно, — говорил он минуту спустя, — сейчас охотить не будем. Надо вперед итти. Это правильно. Будем немножко жень-шень смотреть.

Чтобы не отставать от Динзая в пути, я решила пользоваться ножом: обрубала колючие ветви или отводила их в сторону. Запутавшись сапогами в вейнике, разрезала траву. В одном месте нам попались заросли элеутерококка. Это очень колючее растение из семейства аралиевых. Недаром его называют «чортовым деревом». Я остановила Динзая и сказала ему, что в этих местах напрасно искать жень-шень — жень-шень растет в кедрово-широколиственных лесах. Но Динзай бредил драгоценным корнем. Позавчера, например, он отказался от обеда и бродил с одной лепешкой вокруг нашего табора, подозрительно присматриваясь к растениям. Дада измерил его ироническим взглядом: «Его не могу жень-шень искай…» Повидимому, старик верил в то, что корень жизни может найти только непорочный человек, что не каждому простому смертному он дается в руки. Но дело было не в этом.

— Почему так думаете, что здесь нет жень-шеня? — спросил меня Динзай, разглядывая листья элеутерококка.

Найти что-нибудь из ряда вон выходящее и удивить находкой было страстью Динзая. Может быть, этим отчасти и объяснялась быстрота, с какой он менял свои занятия, перекочевывая с Хора на Бикин и обратно.

— Я хочу спросить один вопрос, — начал он, заикаясь: — как, можно или нет устраиваться в золотой прииск?

— Отчего же нельзя? Можно, конечно, если серьезно работать. Вы хотите уехать?

— Да. Я так думаю.

— А почему бы не работать в колхозе?

— Потому, что дело такое: я, конечно, не против. Но есть люди, которые, наверно, против будут. Когда организовали колхоз, понимаешь, меня не было. Так? Теперь на готовое дело итти неудобно.

Динзай был последним из хорских удэгейцев, не вступившим в колхоз. Почти каждый год он по нескольку месяцев бывал в экспедициях. Остальное время проводил на охоте, большей частью в бикинской тайге. Но одиночество его уже тяготило. Он приходил на Хор. Здесь, в Гвасюгах, работал бригадиром его младший брат Пимка. Удэгейцы, занятые коллективным трудом, косо посматривали на Динзая, который старался подчеркнуть свою независимость. Однажды, когда он собрался на охоту и уже столкнул на воду оморочку, его пригласили в сельсовет.

«Я должен предупредить вас, — сказал Джанси Кимонко, обращаясь к нему на «вы»: — в наших лесах можно охотиться, если есть разрешение. От устья Матая до верховий Хора, по всем его притокам идет граница охотоугодий колхоза «Ударный охотник». Государство навечно закрепило за нами эту землю, и все, что есть на ней, принадлежит колхозу. Посторонние люди не должны охотиться в наших лесах. Может получиться большая неприятность… — Джанси посмотрел на него пристально. — В колхоз надо вступать».

Динзай вышел тогда из сельсовета озадаченный. Он отправился на Бикин и долго не появлялся в Гвасюгах. Но вот случай снова привел его сюда — он проводник у нас в экспедиции. Повидимому, разговор о золотых приисках возник неспроста.

— Как ваше мнение? — снова переспросил он.

— Что же, на золотых приисках придется осваивать новое дело. Вас, разумеется, примут там на работу. Но вы хороший охотник, рыболов. Вы можете замечательно работать в колхозе. Значит, будете приносить пользу государству. Надо еще посмотреть, где больше пользы от вас. По-моему, в колхозе. Напрасно думаете, что вас не примут. А вы попробуйте, делом докажите, трудом. Тогда вас уважать будут.

— Это, конечно, правильно, так, но придется немножко думать… — Он шагнул вперед и остановился. — Почему, интересно, жень-шень так мало растет? Все-таки не понимаю, почему так, — Не успокаивался Динзай.

Он легко прополз между кустами шиповника, а я изрядно поцарапала руки и лицо. Чтобы удобней было отводить от лица колючий кустарник, я прибегала к помощи ножа. Вечером, на биваке, когда я забинтовывала руку, Динзай пожаловался Колосовскому:

— Так нехорошо. Зачем женщина с ножом ходит? Представьте случай: она упала и зарезалась. Мне придется ответить. Верно? Пожалуйста, скажите ей, пускай бросит ножик.

Мужчины посмеялись над его опасениями, однако с тех пор я уже не доставала ножа. В этот вечер я отказалась от ужина и, постелив себе постель неподалеку от костра, в первый раз за все время не стала записывать в полевой дневник события за день. Завтра чуть свет надо было снова итти. Каждая минута отдыха возвращала часы бодрости. Отдых на воздухе — великое дело! Вечером, едва добравшись до табора, чувствуешь, как от усталости гудят ноги. Кажется, больше ты не в состоянии сделать и трех шагов, но утром, умывшись холодной водой, снова идешь как ни в чем не бывало и вдыхаешь бодрящие запахи леса. Иной раз мы обгоняли бат настолько, что часами сидели где-нибудь на заломе, поджидая его, но бывало и так, что отставали от него и в сумерках узнавали свой лагерь по свету костра.

Хор становился все у́же и у́же. Река разветвлялась на бесчисленные рукава и протоки. После того как наши лодочники во главе с Колосовским протащили бат на руках около трехсот метров, все были охвачены настроением бросить этот последний транспорт и двинуться пешком.

Оставляя бат на берегу, мы опять должны были пересмотреть вещи: нет ли чего лишнего? Удэгейцы сделали себе деревянные рогульки, мы с Колосовским готовили рюкзаки, укладывая в них самое важное. Будучи человеком требовательным, Фауст Владимирович опять предупреждал нас:

— Ни одного лишнего килограмма груза. Слышите? Потом будете мне благодарны.

Он сидел верхом на валежине и, подставив к корневищу зеркальце, брился. На очереди был Дада, беспечно насвистывавший песенку, похожую на птичий клекот.

Когда я отложила в сторону градусник и раздумывала, что с ним сделать — взять или оставить, Дада покосился на меня:

— Это надо в речку бросить. Зачем его таскай? Все равно помогай нету.

Итак, погасив костер и нагрузившись поклажей, мы отправились в путь. У всех были тяжелые ноши. Колосовский нес в рюкзаке свою палатку, личные вещи, тетради и приборы, а на плече — карабин. Дада, Семен и Динзай сгибались под тяжестью рогулек, нагруженных мукой и консервами. В довершение всего у каждого из нас были небольшие куски медвежьих или кабаньих шкур, служившие подстилкой. Без них было просто немыслимо заночевать в такую пору в лесу.

Если бы кто-нибудь попытался взглянуть на нас со стороны, он не увидел бы сразу всех, хотя шли мы гуськом, на близком расстоянии друг от друга. В густых зарослях люди терялись. Иногда надо было свистнуть или аукнуть, чтобы не уклониться в сторону. Шли быстро, несмотря на то, что никакой тропы под ногами не было. Перелезали через толстые лесины, лежавшие на земле, прыгали с одной на другую, продирались сквозь кустарник.

Рюкзак за плечами с каждым часом становился все тяжелее. Я сняла с головы мотулю, — стало жарко. Хорошо бы отдохнуть хоть немножко! Но никто не подавал голоса. Наконец, чуть не падая от усталости, я наткнулась на Даду и Колосовского. Они отдыхали, поджидая нас на берегу, сбросив поклажу.

— Надо, наверно, шесты сделать. Так тяжело итти, — предложил Динзай.

Сколько дней мы будем итти до перевала, никто не знал. Но Динзай уверял, что дня через три мы будем «вершиться»…

— Как это вершиться? — спросил Фауст Владимирович.

— Ну, так… вот на вершину перевала пойдем.

— Что ты, Динзай! — возражал Колосовский. — Едва ли…

Дада в подтверждение кивал головой.

— Хор все равно рука, — рассуждал он, задрав по локоть рукав своей куртки. — Сперва его толстый, большой есть. Потом пальцы так, разные стороны ключами пойдут. Тогда его совсем кончай.

До перевала было еще далеко…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На восток! — Звериные тропы. — Существует ли Правый Хор? — Сквозь лесную чащу. — Удэгейская сказка. — Дневка в ельнике. — У истоков Хора. — В обратный путь. — Ветровал. — Вниз по Хору.

Древний лес открывал нам свои тайны нехотя, как богатый и скупой старик. Никогда не знавший пожаров и наводнений, темный, беззвучный еловый лес тянулся далеко на восток. Здесь ни одна ель, дожившая до глубокой старости, не видела своего отражения в воде. Шустрые ключи слишком малы и торопливы, чтобы вместить в своем зеркале их огромные тени. Над шатром старого ельника часто сверкали молнии. Иной раз они и зажигали какое-нибудь дерево, но ливни гасили его, прежде чем огонь успевал добраться до соседних стволов.

Сотни лет под зеленой крышей ельника идет, шумя и волнуясь, жизнь. Где-то притаились дуплогнездники, заслышав странные шорохи; где-то вылез из-под земли в розовой шляпке гриб. Меж стволами деревьев нет-нет, да и промелькнет яркий кленовый лист. А внизу такая изумрудная зелень! В глазах рябит от красных ягод корнуса. Какие огромные ковры из него сотканы в наших лесах! У каждого растения своя история. Вот маленькая травинка под ногами. Это хвощ — далекий потомок гигантской растительности каменноугольной формации. Сколько тысячелетий понадобилось, чтобы он превратился в былинку? Лес молчит. О жизни его рассказывают перестоявшие ели, мхи, даже голубоватое перышко птицы. Тишина… И вот мы нарушили ее стуком своих шагов, хрустом ломающегося валежника, гулким, дразнящимся эхом.

Осень была в разгаре. Сверху, в просветы между хвойной зеленью, глядело хмурое небо. Следуя друг за другом, мы старались не терять из виду проводника. Плотная, густая хвоя смыкалась за его спиной, едва он делал три шага. Неловкий в ходьбе человек рискует очень скоро отстать. Надо было перелезать через валежины, раздвигать руками колючие заросли. Так день за днем, выбиваясь из сил, мы шли на восток, к перевалу.

— Э-ге-ге-ей! — звучало на весь лес.

Иногда, поджидая друг друга, люди давали о себе знать то криком, то свистом, а однажды мы с Колосовским собирали всех троекратным выстрелом. Лес отозвался раскатистым эхом. Потом грянул далекий ответный зов. Больше не слышно было никаких звуков, даже птицы умолкли, притаившись в ветвях. Достаточно было выйти на первую звериную тропу, чтобы убедиться в том, как обманчива таежная тишина. После бурелома и колючих кустов тропа нам показалась спасеньем. Шириною в полметра, выбитая копытами сохатых, утоптанная медведями, она была давнишней дорогой зверей к водопою, к тихим озерам, через перевал, на Анюй.

Звериные тропы заманчивы. Но разве можно им доверяться? Случалось, что каких-нибудь два километра наше направление совпадало с тропинкой, и снова перед глазами вставала лесная чаща, бурелом, коряги, затянутые зеленым мохом, лесные великаны, лежащие на земле, с сухими ветвями, торчащими как пики, толстые, поверженные на землю стволы, из-под которых ровным строем выбивались молоденькие елочки. Одно поколение сменяло другое веками, по древним законам природы. Какие огромные богатства еще никем не тронуты! Ведь все эти ели могли бы с успехом превратиться в чудесные ткани.

Когда я сказала о том, что из древесины делают шелк, бумагу, что ель в этом отношении превосходит другие породы деревьев, Динзай изумился, а Дада не поверил и долго смеялся как ребенок:

— Хаяси, ниманку нимасия![31]

Динзай теперь шел впереди с компасом в руках, вслед за ним — Колосовский. Его высокая фигура служила мне ориентиром, хотя ступал он легко и расстояние между нами увеличивалось с каждой минутой. Сзади меня шагал глухонемой удэгеец Семен, замыкающим был Дада. Он уставал под тяжестью ноши и ворчал, недовольный прытью Динзая. А тут еще стали попадаться на пути звериные тропы. В глубоких ямках от копыт сохатого поблескивала вода. Кабаньи лёжки в густой грязи около ключей еще хранили отпечатки щетины, а рядом медвежьи следы, при виде которых Дада восклицал: «Мафа, мафа!» — и старался определить, жирный ли был медведь, в зависимости от того, насколько глубок отпечаток.

— Ого, звери табунами ходили! Здесь гораздо много находится сохатый, медведя, кабан. Тут, однако, никогда охотники не были, — заметил Динзай, когда мы присели отдохнуть.

— Вот вам и ответ на первый вопрос охотинспекции: как опромышляются охотугодья в верховьях Хора? Никак. А зверя тьма, — сказал Фауст Владимирович.

Мы остановились на левом берегу ключа. Шел пятый час. До ночевки оставалось немного, поэтому было решено не тратить времени для обеда и ограничиться чаем с лепешками. Через десять минут уже трещал костер:

— Вы заметили, что происходит с Правым Хором? — спросил меня Колосовский, развернув карту. — Смотрите, на всех картах Правый Хор изображается так, будто он является главным притоком реки. А мне кажется, что это ошибочно.

— Почему?

— Да потому, что иначе Хор не был бы горной рекой. Ведь Правый Хор мы прошли, помните? Это, по-моему, просто приток. Я убежден, что ключ, по которому мы сейчас идем, приведет нас к перевалу. Это и есть собственно Хор. Впрочем, на обратном пути я еще проверю.

Тем временем чай вскипел. Дада усердно разливал его в кружки. Сахару у нас не было уже давно. В качестве аварийного запаса я хранила в рюкзаке полкилограмма песку. Его не трогали. За едой люди обычно разговаривали о картофеле, о красных помидорах, о молоке, словно от этого пресные лепешки с чаем были вкуснее.

Стук топора заставил нас обернуться. Только сейчас я заметила, что Динзай слишком долго задержался в лесу, и пошла посмотреть, чем он занят. Оказывается, он сделал на дереве срез изрядной величины и старательно выводил ножом наши имена. Вверху уже стоял год и месяц экспедиции.

— Вы испортили дерево, Динзай Мангулевич.

— Дерево много в тайге, нас всего пять человек, — нашелся быстро Динзай. — Историческую заметку нужно оставить. Верно?

Через полчаса мы снова были в пути. Шли, вооружившись шестами, с помощью которых легче было взбираться на валежины и спрыгивать вниз. По просьбе Андрея Петровича Нечаева я должна была вести ботанический дневник, делая хотя бы беглые, элементарные записи.

— Вы обратили внимание, что здесь березы уже совсем желтые? — спросил меня Колосовский. — Кстати, я опять забыл, как называется вот этот мох. — Он разжал руку, протягивая на ладони нежную зелень.

— Кукушкин лен.

— Странно.

Весь этот разговор произошел в течение одной минуты, пока Колосовский, намереваясь меня обогнать, ловко взобрался на большой выворотень, спрыгнул вниз и быстро зашагал, догоняя Даду. На сей раз Дада шел впереди. Между прочим, я заметила, что Колосовский не любил ходить по следам другого. Ведь он провел много лет один в походах. Я вижу, как легко шагает он вперед, расчищая себе дорогу. Мелкие сухостойные деревца отводит руками направо, налево. Они трещат, иногда падают. Зеленые елочки поднимаются снова.

Ельники, ельники! Мшистый ковер под ногами пружинит.

Ни с востока, ни с запада — ниоткуда не видно ни единого просвета. Лишь над головой, где смыкаются вершины деревьев, светлеет кусочек неба. То чередуясь между собой, то в соседстве друг с дружкой теснятся ели и пихты. Вы узнаете хозяйку темнохвойного леса по корявой, темной коре и опущенным книзу ветвям. У пихты светлый и гладкий ствол и ветви слегка приподняты, как гусарские усы. Кое-где белеют стволы березы. Это оживляет лес. Кленовые листья, как яркие бабочки, кружатся на ветру.

Но вот деревья редеют, высокоствольная роща, пересеченная звериными тропами, постепенно светлеет. Ели стоят в длиннополых шубах, глядя друг на друга издалека. В покрове прозрачно зеленеет мелкий папоротник, линнея северная, плауны и какая-то легкая, почти воздушная травка.

Нет, лес этот не беззвучный. За ключом, в сопках, свистит серый ястреб. Он протяжно выводит трель. В ельнике у тропы куча перьев — следы недавней битвы. Должно быть, сова попалась в лапы харзы. Так говорят удэгейцы. Я никогда не видела харзы и спросила, что это за зверь. Оказывается, это хищник, родич куницы, но гораздо больше ее.

Для охотника в тайге все загадки разгаданы. Еще утром, когда мы переходили ключ, заваленный колодником, Дада остановился, заметив на бревне следы соболя. Этот маленький дорогой зверь, из-за которого раньше удэгейцы терпели столько обид от алчных купцов, сейчас привлекал внимание охотников не случайно.

Должно быть, здесь много водится соболя, так как удэгейцы то и дело останавливались, распутывая его замысловатый след среди валежин.

— Вот, смотри, — сказал мне Дада, срывая с куста побуревший удлиненный плод актинидии, — такую ягоду соболь любит.

Ночевать нам пришлось в густом ельнике. Едва отыскав между стволами свободный участок, мы все расположились вокруг костра. На этот раз Колосовскому негде было поставить свою палатку. В лесу было сыро, дрова плохо горели. Дым поворачивался то в одну, то в другую сторону. Трудно было выбрать хорошее место и спокойно работать.

— Соболя давай! — крикнул мне Дада, как только я перебралась на другое место, спасаясь от дыма.

Стоя на коленях, он месил тесто. В эти дни наше питание состояло из пресных лепешек «сило» и супа с мясными консервами. «Сило» пекли на вертелах, как шашлык.

— Соболя давай! — повторил Дада вызывающе. У него было хорошее настроение.

— Что это значит? — спросила я.

Динзай ответил:

— Богатый и бедный в лесу ночевали, понимаете? Огонь развели. Вот так сидели: один тут, другой там. Дым идет на богатого. Богатый замерз, плачет, ничего глазами не видит. Дым большой. Бедный говорит: «А мне хорошо, тепло, дым не кусает». Тогда богатый стал просить: «Уступи мне место». Бедный засмеялся и говорит: «Соболя давай…» Перешел богатый на то место, соболя отдал. Опять дым на него идет. Опять богатый стал просить бедняка уступить место. «Соболя давай», — говорит ему бедняк. Пришлось опять соболя отдавать. Перешел на другую сторону богатый. Так всю ночь ходил с места на место, пока всех не отдал.

— А как вы, Дада, — громко спросил Колосовский, — как вы сейчас охотитесь на соболя? Есть у вас план?

Колосовский все-таки умудрился поставить свою палатку и сидел у входа в нее, протянув к огню босые ноги.

— Есть план, — ответил Дада, тряхнув пышным чубом. — Соболя мало убиваем. Совсем мало. Прошлый год ловили живого соболя. Нынче не знаю как…

И Дада стал рассказывать о том, как удэгейские охотники ходили за соболями в верховья притоков Хора, чтобы поймать их живыми для питомника. Соболей доставляли на самолетах куда-то в Приморье. Я обратила внимание, с каким интересом Фауст Владимирович вступил в беседу, обнаруживая осведомленность в сложных делах охотничьего хозяйства. Когда Дада выразил удивление по поводу того, что отстрел соболей сейчас сокращается с каждым годом, Колосовский заметил:

— Это правильно. Охотничье хозяйство надо вести так, чтобы не истощались запасы зверя в тайге. Иначе что же получается? Смотрите: раньше никто не контролировал охотников. В долину Хора приходили китайцы — били соболя, шли нанайцы — били соболя. Удэгейцы тоже охотились. Верно? А кто отвечал за охотничьи угодья? Теперь есть хозяин — ваш колхоз. Правильно? Значит, надо следить за своим хозяйством. Мало соболя в лесах? Подумайте, как его скорее размножить. Вот есть, например, такой баргузинский соболь. Слыхали? Можно забросить его сюда. Он быстро приживается. Через несколько лет, знаете, сколько здесь будет соболей. Я думаю, что вам нужно именно так сейчас ставить вопрос.

Дада утвердительно кивал головой:

— Конечно, правильно.

Динзай не принимал участия в беседе, но слушал, увлеченный рассуждениями Колосовского. Когда стал накрапывать мелкий дождик, он набросил тент на четыре шеста, вбитые в землю Семеном. Колосовский заявил, что готов уступить мне свою палатку. Но я отказалась. У костра было гораздо теплее. К тому же дождь прекратился.

Ночь опрокинула над нами черную шапку без звезд. Искры от костра гасли под мохнатыми лапами елей. Из глубины леса тянуло сыростью. Утром я проснулась от холода. На огне догорали последние головешки. Пришлось подбрасывать ветки. Меж тем удэгейцы спали без рубах, укрываясь тонкими одеялами, босые ноги их едва не касались травы, обильно усыпанной росою. Когда я сказала, что мне нездоровится, Дада покачал головой:

— Манга![32] Зачем сегодня в сапогах спишь? Так нельзя. Давай сюда улы.

У меня были с собой запасные охотничьи улы из кабаньей кожи. Дада постелил в них травы «хайкты» и подал мне, говоря:

— Надевай!

Однако в улах итти было неудобно, так как уже начинал накрапывать дождь. Пришлось переобуться. Вскоре я почувствовала преимущество сапог перед этой легко промокающей обувью. В сапогах можно было итти вброд через ключи.

Дождь моросил весь день. Все в лесу пропиталось водой. Достаточно было прикоснуться к кустам, чтобы намокнуть. Ельник стал угрюмым. Хвоя поседела от обилия влаги. Опавшая листва прилипала к подошвам, сапоги скользили так, что опасно было проходить по стволам через ключи.

Но вот дождь перестал — и сразу посветлело. Динзай взобрался на самую высокую ель, чтобы оттуда осмотреть долину. За ним последовал Колосовский. Он так же ловко поднимался вверх по сучкам и, достигнув вершины, пристроился на одном из них напротив Динзая. Я не заметила, как Динзай перемахнул оттуда на стоявшую рядом ель и спустился вниз, опередив Колосовского.

— До перевала осталось немного, — сказал Колосовский, снова надевая на плечи рюкзак.

В этот день вместо темных ельников перед нами неожиданно открылись чистые, ровные поляны. Как будто кто-то нарочно приготовил здесь посадочные площадки для самолетов. Это были естественные площади в виде прямоугольников, окруженных березовым лесом вперемежку с хвойным. Повидимому, когда-то здесь было дно озера. Об этом свидетельствуют каменистая почва, окатанные галечники. Теперь почва покрылась густым багульником, пятнами ягеля и сфагнума, разнотравьем. По берегу ключа серой полосой зашелестел высокий вейник. Кое-где стали появляться кусты черной смородины.

Широкое, неохватное небо сияло над головой. Казалось, что вот сейчас где-то за желтеющим перелеском развернется проселочная дорога, затарахтят телеги… Но увы! Так мы прошли шесть площадок и снова углубились в чащу. При этом дважды пересекали ключ. Во второй раз я уже не смогла итти вброд, так как ключ оказался глубоким. Остановилась в раздумье: как быть? В эти дни температура воды опустилась до шести градусов.

— Зачем разуваться? Вода холодная. Идем. Я вас проведу.

Динзай быстро пробежал по берегу, но не нашел более удобной перекладины. Оценивая обстановку, он рассудил: вдвоем итти по этой жиденькой березе мы не сможем одновременно — дерево не выдержит; есть другой выход. Несмотря на мои возражения, Динзай предоставил мне возможность итти по валежине, а сам погрузился в воду и шел со мной рядом, держа меня за руку. Разбухшие от воды сапоги скользили, и это не прошло даром. На самой середине ключа, когда вода поднялась Динзаю выше пояса, я хотела сказать, что нужно вернуться и найти другое место, но в тот же момент свалилась в воду, увлекая за собой и Динзая.

— Другой медведь гораздо легко ходит, — сердился удэгеец, видя, что я смеюсь.

Мы стояли на берегу, оба мокрые, озябшие.

— Я прямо не знаю теперь, что делать. Надо костер.

Но так как до вечера оставалось немного, к тому же опять зарядил дождь, мы решили итти и в ходьбе разогрелись. В этот день мы совершенно не разводили костра, только два раза присаживались отдохнуть, пожевать лепешек, и до самого вечера никто из нас не заговаривал о еде. Зато с какой радостью Динзай вечером устраивал костер! Он натаскал больших валежин и развел костер такой высоты, что самый ловкий спортсмен не смог бы перепрыгнуть его не задевая. Тем временем Колосовский снова подвесил психрометр на ближней ели.

В сумерках дождь перестал. Костер горел ярко. Огненные блики прыгали по белым скатам палатки нашего «занге», освещали шалаш Дады, поверх которого старик уже набросил тент, быстрые руки Семена, месившего «сило»; согнутую фигуру Динзая, искавшего иголку, мой дневник, уже раскрытый на последних страницах. Писать было жарко. Пришлось отодвигаться все дальше и дальше от огня.

— Нашел! Представьте, нашел иголку! — кричал обрадованный Динзай.

В этот вечер он рассказывал мне сказку. Сидел, подогнув под себя ноги, выстругивал шест и говорил торопливо, не так, как обычно удэгейцы рассказывают.

— Два брата жили. Старший Егдыга, младшего звали Удзя, глуповатый значит. Так жили-были, охотились, рыбу ловили немножко; плохо, бедно жили. Понимаете? Одежды не было. Из сухой травы сплели себе одежду, халаты сделали. Другие люди смеялись.

Одним разом Егдыга говорит: «Как дальше жить будем, где невесту искать будем? Надо жениться». Удзя отвечает: «Я придумал, что делать. Пойдем в другое стойбище. Там живет Канда-Мафа. У него две дочки есть, будем сватать». Егдыга рассердился, говорит брату: «Глупый ты, Удзя, ничего не понимаешь. Как мы пойдем к нему? Он богатый, большой калым просить будет. У нас ничего нет». Тогда Удзя, хохотавши, сказал: «Этот раз послушаешь меня, хорошо будет. Идем!»

Вот они пошли в то стойбище. Там жил Канда-Мафа. Пришли к нему в юрту, стоят у порога. Старшая дочь стала смеяться над ними: «Кто вам такие халаты шил?» Сама выдергивает солому у них из халатов, в огонь бросает. Младшая сестра говорит ей: «Зачем так делаешь, нехорошо смеяться». Старшая отвечает: «Они все равно ничего не понимают, хаундали гатубэдэ[33]».

Канда-Мафа долго смотрел на них, потом спрашивает: «Зачем пришли?» Братья рассказали ему, какое дело, как свататься пришли, чего надо и так дальше. Канда-Мафа засмеялся и говорит: «Я не знаю вашего богатства. Если у вас больше богатства, тогда возьмите моих дочерей в жены». Егдыга испугался, слушавши старика. А старик еще одно дело сказал: «Если ваше богатство меньше моего, тогда придите ко мне всякую работу делать, служить мне будете…»

Тогда младший брат Удзя говорит: «Ладно, Канда-Мафа, ты правильно рассудил, мы соглашаемся. Давайте посмотрим, у кого больше богатства».

Когда они вышли из юрты, Егдыга стал ругать брата. Дома тоже все время ругался. Так говорил: «Зачем головой не думаешь? Теперь будем всю жизнь страдать. Канда-Мафа палками бить будет». В этом роде все…

«Замолчи, — говорит Удзя, — ты не знаешь, какой сон мне приснился. Я должен сходить на сопку».

Сказавши так, вышел из юрты. Пошел в сопки. Там на самой вершине черепаху увидел. Спрашивает: «Зачем так высоко залезла?» Черепаха говорит: «Разве не знаешь, что большая вода идет, наводнение будет…» Удзя побежал домой, всех людей собрал, всем про это дело рассказывает. Люди слушают, не знают, что делать. Одна самая старая старуха говорит: «Надо хороший кэй[34] найти, на этом холме спасемся». Вот люди нашли высокий холм, стали кочевать на это место. Все шкуры из амбаров выгрузили, туда на лодках везут, все разноцветные халаты на рогульках развесили, железные котлы на землю поставили. Удзя говорит брату: «Егдыга, идем скорее, Канда-Мафа нас ожидает». Пришли туда, Канда-Мафа стал показывать свое богатство. Много показал соболиных шкур, много халатов разных, материи всякой. Так думал: «Вот нашлись два дурака, хотят со мной богатством померяться». Удзя, недолго думавши, говорит: «Много всего у тебя, Канда-Мафа, но у нас больше, пойдем посмотрим».

Пришел Канда-Мафа на холм, увидел, сколько железных котлов, сколько мехов разных, сколько халатов всяких. Старик от зависти чуть не лопнул, рассердился. «Ладно, берите моих дочерей, вижу, что вы богаче», — говорит он. Егдыга взял старшую дочь, Удзя — младшую забрал. Так женились, так невест себе нашли. Вот и все…

Когда Динзай закончил обстругивать шест, я взяла ножницы и попросила, чтобы он обрезал мне косы. В эти дни, просыпаясь по утрам, я не всегда успевала расчесывать волосы. Да это было и нелегко, так как во время ходьбы по лесу в них набивались смолистые иглы хвои, застревали мелкие листья, косы цеплялись за сучья. Дада всякий раз смеялся и советовал:

— Надо кончай! — Он заносил к своему затылку руку и двигал указательным пальцем так, словно орудовал ножницами.

Динзай отстранился:

— Зачем такое дело? Это совсем зря, понимаешь. Наоборот, длинные косы хорошо. Гораздо красиво русская мода. Верно? Давайте сюда ножницы. Я буду прятать их. Больше не получите.

Он сказал это так убежденно, что я не стала настаивать. Динзай положил ножницы в свою котомку и отправился спать. По ту сторону костра, рядом с палаткой Колосовского, он устроил себе высокую постель из лапника и спал не укрываясь. Тепло от костра широко разливалось вокруг, охватывая весь наш табор. Большие валежины жарко пылали на огне, хотя сверху, из темноты, почти не переставая, сыпался мелкий дождик. От палатки, от развешанной на рогульках одежды струился легкий, едва заметный пар.

Я сидела у костра, приводила в порядок дневниковые записи. Фауст Владимирович после ужина сразу скрылся под своей полотняной кровлей, объявив неожиданно, что сегодня он очень устал. В самом деле, в этот день мы промокли до нитки, шли не отдыхая и долго уже в сумерках искали удобное место для ночлега. Место оказалось действительно удобным. Небольшая и сравнительно чистая площадь, окруженная елями, всем понравилась, словно мы собирались пробыть здесь долго. Все равно ведь завтра чуть свет надо было вставать и двигаться дальше, погасив огонь, который объединил нас, согрел и теперь так весело рвался в мокрое и темное небо.

Позади меня под тентом все время ворочался Дада. Он что-то бормотал во сне, потом застонал так жалобно и протяжно, что я не могла усидеть на месте и подошла к нему:

— Что с вами, отец, вы заболели?

Лоб старика был горячим, пульс бился неровно и быстро. Съежившись под ватной тужуркой, Дада тянул ее на себя, закрывал лицо. Мушка, лежавшая в ногах у хозяина, поскуливала, уткнувшись мордой вниз.

— Дыни уни, багдыни уни, — объяснил мне Дада и потрогал голову, потом ноги.

Вот так новость… Этого только недоставало. Теперь, когда мы были так близко у цели, недоставало, чтобы кто-нибудь из нас свалился. Я вспомнила, что в нагрудном кармане моей кожаной куртки должны быть два порошка дисульфана. И действительно, они оказались там. Зная, как удэгейцы верят в силу лекарства, я решила прибегнуть к помощи порошков.

— Это чего такое? Где взяла? — спросил меня старик. Он приподнялся на локте и смотрел то на развернутый порошок, то на кружку, в которой я специально для него приготовила чай.

— Давайте будем лечиться, Дада. Это «окто» — очень хорошее лекарство. Мы берегли его на всякий случай. Завтра вы будете совсем здоровым. Пейте.

Долго уговаривать его не пришлось. Дада покорно принял «окто», отхлебнул чаю из кружки и улыбнулся, обрадованный как ребенок:

— Ая! Хорошо!

Чай был сладкий. Он пил его жадно, облизывал губы, причмокивал, а когда опустошил кружку, опустился на кабанью шкуру и задремал. Я укрыла его потеплее, закутала ноги и отошла к костру, но не стала больше ничего записывать, так как сон буквально сковывал руки и ноги. На минуту мелькнуло перед глазами черное небо. Дождевые капли щекотали лицо. Пришлось растянуть над собою большой платок.

Сквозь серую ткань его мягко просвечивал огонь, за которым тоже надо было следить кому-то, но все спали…

Среди ночи меня разбудил отчаянный крик Дады:

— Горили! Горили!

Искра, упавшая от костра, зажгла мое одеяло. Я отбросила его в сторону, стала гасить. Хорошо, что Дада во-время заметил. На одеяле светилась дыра, в которую свободно могла пролезть моя голова.

— Так вот некоторые люди горят в тайге совсем, — говорил утром Динзай, — уснут — и все…

Колосовский вышел из палатки, недовольно поморщился: опять моросил дождик.

— Есть предложение устроить дневку. Как вы думаете?

«Занге», как теперь называли его удэгейцы, имел грустный вид. За время похода он так изорвал на себе одежду, что она свисала с него клочьями. Давно не бритое лицо его казалось еще более похудевшим.

— Конечно, так нельзя дальше, — отозвался Динзай, — надо немножко починиться.

Мне хотелось поддержать Динзая, но я промолчала, предоставив решить это начальнику экспедиции. Правда, ночью, когда меня так встревожил Дада, казалось, что остановка станет неизбежной, однако утром старик поднялся как ни в чем не бывало и вот уже опять гремит чашками, стряпает «сило».

— Так, что же, товарищи? — сказал Колосовский. Он держал мой платок, во многих местах прогоревший за ночь, и говорил медленно, как будто ждал чего-то: — Решено дневку все-таки устроить. Будем здесь ночевать еще одну ночь.

И шагнул ко мне, нахмурившись:

— Вы что, сегодня горели ночью?

— Немножко не рассчитала…

Днем я сидела под тентом у костра, починяла одежду, пришивала пуговицы к ватным курткам. Пуговицы были деревянные. Динзай их сделал еще несколько дней назад из тальника. Но вот беда: не хватало материи для заплат, приходилось собирать их у всех помаленьку, отрывая от постельных принадлежностей, от запасного белья. Получалось пестро. Дада смеялся, сравнивая свою рубаху, покрытую зелеными и голубыми заплатами, с географической картой.

— Ты говорила, товар можно делай. — Он задорно пнул ногой лежавший поблизости обрубок ели. — Давай починяй шелком!

Когда мы привели в порядок свою одежду, Фауст Владимирович повеселел. Он вышел из палатки побритым, шагнул к костру, оглядывая свои брюки, расправил на коленях заплаты и неожиданно для всех хлопнул себя по колену:

— Вот это другое дело, друзья мои! Теперь можно чувствовать себя человеком. Одежда, если хотите знать, — великое дело. Да, да! В тайге ведь очень легко опуститься. Сначала изорвешь одежду — не захочешь ее чинить: все равно, мол, тайга! Кто здесь увидит? Потом спрячешься от дождика в палатку. Тоже никто не увидит. Дождь идет, а человек лежит себе в палатке, кто об этом знает? Нет, такое дело не годится. Верно, Дада?

Колосовский сел рядом с Дадой на хвойную подстилку. Старик подвинулся, захохотал:

— Это который лодырь, так делай всегда, — и махнул рукой.

— А надо так, — продолжал Фауст Владимирович: — попал в тайгу — не сдавайся. Дождь идет, и ты иди. Утром из-под теплого одеяла не хочется выползать на свет божий, холодно, а ты окунись в речку, потом пробегись по берегу. Устал — отдохни немножко, но дело не забывай. Тайга не любит тех, кто ее боится.

На другой день в восемь часов утра мы были уже в пути. Шли по долине прямо на восток. Сквозь деревья светило солнце, заливая серебром росистые папоротники. Умытый дождями лес торжественно расступался перед нами, разбуженный птичьим гомоном, ярким светом, стеклянным звоном ключа.

— Вот он, Хор, смотрите…

Колосовский кивнул направо. Отсюда река начинала свой далекий бег. Мы остановились около ключа, шумно бежавшего по камням. Так вот каков Хор! Было странно видеть этого младенца. Еще недавно он пугал нас бешеным нравом. И вдруг… Семен перепрыгнул его с размаху. И еще раз перепрыгнул. Удэгейцы радовались: скоро будем у цели!

В полдень, когда стали близко видны очертания Сихотэ-Алиня, мы решили подкрепиться, сбросив с плеч походные мешки. Здесь мы и оставили их, чтобы легче было подниматься на перевал. Фауст Владимирович взял с собой анероид. Динзай перекинул через плечо карабин. Спустя два часа мы были у подножья горы.

— Э-э! — воскликнул Дада. — Перевал, однако, хороший, низкий. Смотри, звери на Анюй ходили…

У подножья горы лес заметно поредел. Когда мы стали подниматься вверх, я увидела, как впереди, между стволами елей, мелькнула спина Колосовского. Мы с Семеном шли сзади всех. Динзай взбирался чуть повыше нас, то и дело подгоняя свою ленивую Келу. Та отчаянно скулила, не желая итти. С каждым шагом подыматься становилось труднее. Под ногами, сверкая круглыми, лоснящимися листьями, краснел бадан — предвестник гольцевой растительности. Я вспомнила просьбу Нечаева и взяла для гербария несколько растений.

«Эй-эй!» — катилось эхо в горах.

И вот мы наверху, в центре небольшой седловины, к которой примыкают с обеих сторон крутые вершины. Пройдясь по гребню хребта, Фауст Владимирович сбежал чуть пониже, открыл ящик с приборами и стал проводить съемку. Сквозь покрасневшие листья кленов и рябины, сквозь золотистый наряд берез просвечивал синий воздух над долиной Анюя. Перед нами открывалась живописная панорама гольцов, над которыми быстро неслись облака. Я решила сфотографировать ландшафт. Чтобы лучше было видно, удэгейцы срубили несколько деревьев, заслонявших своими ветвями вид впереди. Потом я пожалела об этих деревьях, потому что снимки погибли.

— Ну как? Дальше пойдем? — спросил меня Динзай.

Внизу шумел ключ Иоко. Он скатывался с восточной стороны хребта и торопился в Анюй. Достаточно было сойти с перевала вниз и довериться течению ключа, чтобы достигнуть Анюя. Это было заманчиво. Колосовский задумался.

— Как жаль, что у нас слишком мало времени. Уже сентябрь на исходе. Мы не сумеем выбраться отсюда, если выпадет снег…

Да… Наше путешествие явно затянулось. Пришлось изменить первоначальные планы. Вместо того чтобы перевалить на Анюй, а затем на Вторую Самаргу, теперь надо было возвращаться. Никто не предполагал, что мы достигнем перевала только на восемьдесят четвертые сутки. Выходит, что ради этого дня мы все лето мокли под дождем, страдали от гнуса, терпели невзгоды. Достигнуть перевала оказалось нелегко. Не случись этого, можно было бы нести с собой рацию и сейчас передать в редакцию телеграмму. Как бы то ни было, мы дошли до истоков Хора, отыскали перевал на Анюй. И вот перед нами узел Сихотэ-Алиня, этой древней горной страны, образованной процессами складчатости. Здесь сложная система горных складок, между которыми текут быстрые реки. Так как Анюй, по словам Арсеньева, огибает своими верховьями течение Хора, нетрудно было представить, что мы находились сейчас в такой точке ландшафта, откуда открывается вид на Анюй и слева и справа, только в тылу у нас были истоки Хора. Когда я напомнила об этом Колосовскому, он возразил:

— Это не совсем так. Справа от нас Третий Заур, который раньше ошибочно принимали за Анюй. Прямо перед нами — Второй Заур. Точка слияния их, собственно, и есть начало Анюя. Вот мы с вами и находимся теперь как раз напротив этой точки.

Одним словом, мы были в голубой подкове, образованной Анюем и Зауром. Вдали тянулись горные цепи. Солнце золотило их вершины, покрытые голым камнем. Над гольцами курчавились облака. Вблизи долина была заполнена волнистыми складками. Вся она дышала туманами, и они сглаживали ее неровные очертания.

— Анюй совсем близко. Идем! — поддразнивал Дада.

Он стоял, прислонившись к дереву. В раскосых узеньких глазах Дады теплился радостный свет. Мушка сидела у ног хозяина. Я только что сфотографировала Даду. Никто не сомневался, что он пошел бы и дальше, если бы это потребовалось. Но старик знал, что это сейчас невозможно, и мысль о возвращении домой его веселила. Динзай тем временем делал заметки на деревьях. Когда-нибудь сюда придут люди. Может быть, будут прокладывать дорогу. Пусть увидят наши скромные вехи на перевале, который мы назвали «Тихоокеанской звездой». Колосовский достал карту, красным карандашом отметил на ней перевал.

— Вот и все, — сказал он, усаживаясь со мною рядом на срубленный ствол березы. — Я же говорил вам, все будет обыкновенно. Видите? — Он окинул взглядом долину Анюя. Она разверзлась внизу перед нами огромным котлованом с белеющими от снега краями. — Впрочем, я вас понимаю, — нараспев протянул он, заметив, что к улыбаюсь. — Вам, наверное, это кажется необыкновенным? Вы — литераторы, журналисты — привыкли находить романтику в простых вещах. Это хорошо…

Колосовский сидел, обхватив руками колени. На коленях чернели большие заплаты. Как он похудел за эти дни! Лицо потемнело еще больше и стало смуглым, почти таким же, как у наших спутников. На локтях куртки, сквозь дыры, которые уже нечем было починить, торчали клочки белой ваты. Носки сапог наклюнулись, как семечки, разбухшие от воды. Я вспомнила городской, щеголеватый костюм Колосовского, в котором он приходит в управление на работу, возвращаясь из командировок. Всегда подтянутый, аккуратный, он ни в ком не вызывает и мысли о том, какие трудные дороги остались у него за плечами.

— А я вот хожу по тайге уже двенадцать лет, — продолжал Фауст Владимирович, как бы угадывая мои мысли. — И все мне кажется обычным. В коротком отчете или в докладной записке разве можно передать то, что пережил, пока добирался до цели?

— Вам ведь, я знаю, нравится ваша работа, — сказала я Колосовскому. — Говорят, вы отказались от предложения посидеть в управлении хотя бы с годик? Скажите, что вас привлекает в этих походах. Ведь они же в конце концов тяжелы, опасны. Помните, как вы с Динзаем разбили бат около скалы? А болезни? Энцефалит, аппендицит…

Мы засмеялись оба. Колосовский понял намек на свою излишнюю осторожность и заговорил мягко, неторопливо:

— Нет, знаете ли, на здоровье не жалуюсь. А дело свое люблю. И ходить буду до тех пор, пока ноги держат. Вот представьте себе, когда-то, лет десять назад, я с большим трудом пробирался в верховья одной реки. Ни дорог, ни тропинок. Тайга… Зато теперь там огромный поселок. Люди пришли, раскорчевали тайгу, поселились, и жизнь закипела. Никто, конечно, не знает, кто первый искал туда дорогу. Да и не в этом дело. Я не тщеславен. А все-таки радостно сознавать, что и я что-то сделал. Или вот сейчас: мы сидим с вами здесь на березе, можно сказать, у чорта на куличках. Пройдут годы. И кто знает, может быть на этом месте будет построено великолепное здание. Появится железная дорога, загремят поезда. Разве не интересно? Ничего, что сейчас пока двое русских и три удэгейца впервые отыскали этот перевал, сбросили у его подножья тяжелые котомки, сидят и мечтают…

Колосовский умолк, потом посмотрел на часы, вынув их из кармана, и, поднимаясь, громко сказал:

— Ну что же, друзья мои, можно подумать, что там, внизу, нас ожидает поезд. Идемте.

— Га! — живо подхватил Дада, направляясь следом за Колосовским.

Собаки, весело помахивая хвостами, пустились с горы под громкий свист Динзая.

Спускаться вниз было нелегко. Сапоги скользили по лоснящимся листьям бадана, багульника. Хорошо, что на пути было много деревьев: разбежишься и обхватишь ствол, чтобы не упасть.

У подножья горы я еще раз оглянулась. Перевал остался позади. Но как долго мы шли к нему, чтобы поставить маленькую точку на карте!

От перевала мы двинулись в обратный путь вдоль ключа. Шли, минуя места наших стоянок. Узнать их было нетрудно по затескам на деревьях, по черным кострищам, залитым дождями. Днем над головами смыкался все тот же лес; ночью высокие ели, словно дирижируя, стояли над огнем, протянув лапы. Искры под ними гасли потрескивая. По утрам, просыпаясь раньше всех, Дада отряхивал пепел со своей пышной шевелюры и, приложив ко рту ладони трубочкой, на весь лес звал изюбря:

— Е-у-у!

В этот день еще с утра поднялся ветер. Сначала он невинно затронул листву на деревьях, пробежался по вершинам елей, шевельнул густую шапку хвойного леса, затем просквозил подлесок, кое-где повалил сухостойные жиденькие деревца, для которых было достаточно малейшего толчка, потом стал раскачивать стволы больших деревьев, наполняя лес тревожным свистом, гуденьем, глухими ударами.

— Надо осторожно быть, — предупредил меня Динзай. — Нельзя так задевать дерево плечом. Сухое дерево может падать, понимаешь. Тогда дело плохо получается.

Динзай пропустил меня вперед. Он все время возмущался тем, что я сбиваюсь с курса, отхожу в сторону и мы останавливаемся перед стеной непроходимого леса.

— Вы почему так, не смотрите, куда идем? Думаете, наверное, что ли? Надо смотреть вперед.

Мы шли с ним по левому берегу ключа, пробираясь сквозь заросли молодых елей. Вверху над нами шумел ветер. Я не помню, как это случилось, но вдруг меня ударило по голове так сильно, что я присела. Все заволокло туманом. Зеленые искры посыпались из глаз. Динзай подбежал с криком и, отбросив в сторону упавшую лиственницу, помог мне подняться. Лиственница была сухая, совершенно гладкая, как хлыст, сантиметров десять в диаметре. Она повалилась неожиданно, как падает свеча. Я не успела отстраниться. Хорошо, что дерево стояло близко и удар смягчился тем, что я попала под нижнюю часть ствола. Прибежавшие с той стороны ключа Колосовский, Дада и Семен испугались:

— Что случилось?

— Ничего, — сказал Дада, опустившись на корточки. — Голова крепче такого дерева.

Он отвязал от моего рюкзака медвежью шкуру и пристроил ее к своим рогулькам. Динзай взял мою голубую фляжку с водой.

— Эта фламажка тоже тяжелая, однако.

Незадолго до того, как достигнуть места, где лежал наш последний бат, который мы оставили в лесу несколько дней назад, пришлось разделиться на две группы.

— Мы с Динзаем пойдем сейчас в долину Правого Хора, а вы идите туда, где мы оставили последний бат. Будьте осторожны, — предупредил Колосовский.

И вот опять мы пошли без тропы, с сопки на сопку, по каменным осыпям, по кустам, сквозь дремучие заросли. Я сбросила с головы мотулю и надела косынку. Дада, вначале звавший изюбря своим протяжным зовом «е-у-у», теперь умолк. Было не до того. Мы очень устали. Но старик шел легко, я едва успевала следить за его пилоткой, мелькавшей в кустах. Иногда он останавливался, поджидал нас с Семеном, сидел где-нибудь на валежине и громко зевал. Потом, когда ему надоело смотреть, как мы падаем, запутавшись в траве или споткнувшись о камни, он расхохотался и сказал:

— Торопиться не надо. Так все время берегом иди. Я тебе собаку оставлю. Сам вперед пойду. Надо немножко обед варить. Муськэ!..

Дада приказал собаке остаться с нами. Я поманила ее. Мушка села у моих ног, задышала прерывисто, часто. Дада исчез. Но Мушка недолго была нашим путеводителем. Она бежала по следу хозяина гораздо быстрее, чем шагали мы. Черный хвост ее иногда мелькал далеко впереди, я звала собаку, она возвращалась к нам и опять уходила. Наконец мы потеряли ее из виду. Берег Хора стал высоким, обрывистым. Хор бежал справа от нас, где-то внизу. Мы поднялись на сопку еле дыша.

— М-м-м, — промычал глухонемой Семен, схватив меня за рукав. — М-м-м…

Я посмотрела вниз направо. Большой медведь плыл через Хор прямо на нас. Он был уже на середине реки. Не помня себя от страха, я пустилась бежать под гору с такой силой, что не заметила, как ободрала до крови руки, как шипы боярышника располосовали правый рукав моей куртки и где-то на ветках повисла моя косынка. Семен, бежавший за мной, подхватил ее на лету. Я ни разу не оглянулась. Но от того, что Семен, напуганный зверем, тоже мчался так, что с треском ломал кусты, мне казалось — медведь догоняет нас. Оружия с нами не было. Между тем зверь остался уже далеко позади, он нас просто не заметил. Когда я, запнувшись за какую-то валежину, упала, Семен, подавая мне руку, сам поскользнулся, присел, и мы оба захохотали.

— М-м-м… — Он потянул носом воздух, услышав запах дыма.

Дада уже развел костер, дым расползался далеко по ветру. Теперь нам осталось уже немного итти. Но, странное дело, ноги совсем не слушались. Перешагивая через толстые лесины, лежавшие на пути, хотелось сесть на них и не подниматься. Когда мы подошли к костру, где сидел Дада, я с размаху бросилась в траву и почувствовала, как земля подо мной закружилась.

— Чего такое? — испугался старик.

Семен мычал, объяснял ему по-своему и показывал мою косынку. Дада хохотал.

— Вставай. Смотри, какой ветер большой. Деревом задавит.

Вскоре пришли Колосовский с Динзаем. Узнав о происшествии, посмеялись. Пока мы готовили «сило», кипятили чай, Динзай бродил по берегу, ловил рыбу. На удочку он подцепил двух хариусов.

— Вот хорошо! Сейчас самое время талу кушать, — приговаривали удэгейцы.

По случаю дня рождения Колосовского я приготовила сладкий чай. Обед прошел второпях. Ветер усиливался, а нам ведь нужно было добраться сегодня до второй лодки. За обедом Колосовский сказал, что его предположения относительно Правого Хора подтвердились.

— Это самостоятельный приток. Его можно было бы назвать как угодно, только не Правым Хором. Вы видите, что на всем этом участке долина Хора имеет явно выраженное направление. По своему геоморфологическому характеру это так называемая долина размыва. А вот у Правого Хора долина широкая, заболоченная. Там другой ландшафт. Кроме того, запас воды в нем гораздо беднее в сравнении с Хором. Можно было бы сделать химический анализ воды. Но ясно и так, что Правым Хором этот приток назван по какому-то недоразумению.

— Значит, Правого Хора не существует?

— Выходит так. Во всяком случае, роль у него не та, которая изображена на географической карте.

Через несколько минут, гремя посудой, мы стали укладывать вещи на бат. Все это делалось необычайно оживленно, со смехом, с шутками, несмотря на то, что ветер, казалось, грозил обрушить на нас весь береговой лес.

— Э, теперь быстро ходи! — радовался Дада, стоя на корме бата с веслом в руках.

Мы устроились в лодке все пятеро и стали спускаться вниз по реке. Хор был маленький, но прыткий. Мы едва успевали отводить от себя ветки деревьев, чтобы не хлестали по лицу. Навстречу бежали взлохмаченные ветром березы, покрасневшие кусты кизильника, стелющийся волною вейник. В сумерках мы пристали к правому берегу, безуспешно стараясь отыскать для ночлега хотя бы маленькую косу. Вопреки таежным правилам, пришлось располагаться в лесу.

— О, здесь немножко страшно будет, — говорил Динзай, оглядывая высокие ели, возле которых мы кое-как развели костер.

Из темной глубины леса с грохотом катилась буря. Как будто где-то работала артиллерия. Раскатистые залпы один за другим сотрясали воздух. Шел ветровал. Под его порывами теперь уже не только сухостойные стволы ложились на землю, гибли лесные великаны, живые деревья и, падая, издавали оглушительный треск. Почти всю ночь мы не спали. Удэгейцы говорили, что после этой бури увеличатся заломы, появятся новые препятствия на пути. Однако все были настроены бодро. Едва забрезжил рассвет, мы двинулись в путь.

— Хорошо бы успеть добраться до рации, — говорил Колосовский, поглядывая на часы. — Скоро ведь наше время.

На этот раз мы не успели воспользоваться радио, так как задержались в пути. Неподалеку от ельника, где под опрокинутым батом безмолвствовала «Тайга», мы два раза разбирали залом, образовавшийся после бури.

Едва добрались до рации, Колосовский попробовал наладить связь, но никто не отозвался, так как наше время давно вышло. После бури в ельнике было тихо. Ветер уронил шесты, на которых Динзай оставлял ботинки. Но лес стоял все такой же величественный, гордый, каким мы его увидели в первый раз. Спешно собрав вещи, мы погрузили их на два бата. На одном расположились Колосовский с Динзаем, на другом мы с Дадой и Семеном.

Незадолго перед тем как отправиться, Фауст Колосовский попросил Динзая обстрогать один шест и с помощью рулетки разметил на нем деления красным и синим карандашом.

— Вам небольшая нагрузочка в пути, — сказал он, подходя ко мне с листом бумаги, разграфленным на четыре графы. — Будете вести промер реки. Не возражаете?

— Но я не знаю, как это делается. Объясните.

— Хорошо. Только заготовьте себе еще несколько таких листов, чтобы хватило до вечера.

Я сшила листы в тетрадь, расчертила их карандашом и, уяснив свои новые обязанности, села в лодку. День был холодный, с дождем, к тому же от быстрого движения по реке лицо обдавало ветром. Не прошло и часа, как я почувствовала, что замерзла. Через каждые пятнадцать метров надо было опускать в воду трехметровый шест с делениями и записывать глубину реки, ширину ее (хотя бы на глаз), особые примечания. Шест был мокрый. Холодная вода стекала с него на брюки, они прилипали к коленям. Без перчаток руки озябли, пальцы не слушались. Дада направлял бат поперек волны. Это замедляло наше движение, не говоря уже о том, что требовалась большая сноровка батников: я просила вести бат как можно прямее. Вода относила его в сторону. Дада сердился:

— Чего тебе мерить, мерить? Кончай работу, хватит, домой идем!

Несмотря на то, что на нас были теплые ватники, мы замерзли так, что решили развести костер на берегу, чтобы погреться. В лесу все промокло от дождя, негде было найти даже кусок бересты. Дада раздумывал: стоит ли тратить время? А когда увидел, что Колосовский с Динзаем прошли мимо нас, не останавливаясь, махнул рукой на свою затею. Река становилась теперь широкой. Бесчисленные ключи, убегающие с гор, воды Сагды-Биосы, Кадади и других рек уже текли вместе с хорской водой, увеличив ее силу. Пересекать Хор становилось труднее.

Дада торопился в Гвасюги. Еще бы! Наступило время хода кеты. Надо было успеть наловить рыбы и подготовиться к зимней охоте. Теперь старик только об этом и говорил. У Дады было три сына. Старший, Сандали, служил в армии. Дада ожидал его домой в эту осень. Средний сын, Гага, учился в седьмом классе. Младший, Павел, нынче должен был пойти во второй класс. Матери у них не было. С тех пор как она умерла, Дада не женился.

— Смотри, которое место наш Васей купался…

Дада указал на огромный выворотень, торчавший посреди реки. Около него вода бурлила и заворачивалась в круг. Да, здесь надо проходить очень осторожно, чтобы не перевернуться, как это случилось с нашими товарищами. Где они сейчас? Хотя по распоряжению Колосовского Нечаев, Мисюра и Василий должны были ждать нас в Тивяку, мало ли что могло произойти за это время?.. Ведь Андрей Петрович был болен.

Налегая изо всей силы на весла, Дада и Семен стали грести к противоположному берегу. Я опускала шест в воду, едва доставая им дно. У берега торчали голые ветки лиственниц, опрокинутых вершинами вниз. Дада хотел обойти их, чтобы не задеть. Бат уносило в сторону. Старик боялся нарушить точность измерения и в то же время понимал, что здесь опасно поворачивать. Семен не понял его, подрулил к берегу. Бат стукнулся о деревья. Ветки ударили меня с такой силой, что я выронила шест и закрыла лицо руками.

— О-ё-й! — крикнул Дада, видя, как кровь, хлынувшая у меня изо рта, из носа, полилась на дно лодки и окрасила скопившуюся там воду. Мне показалось, что у меня вылетели зубы. Но, к счастью, ничего серьезного не случилось. Я попросила Даду пристать к берегу, вынула из рюкзака марлевый бинт и перевязала правую сторону лица с подбитым глазом и оцарапанной щекой. Дада смотрел на меня жалостливыми глазами и сердито ворчал на Семена:

— Как не понял, чорт возьми! Куда глядел — сам не знает. С ним ходить совсем не могу. Чего думает?

Семен стоял, опустив голову. Он понимал, что его ругают. Я остановила Даду:

— Ладно, отец, не волнуйся, ничего страшного не случилось. Идемте дальше. Теперь долго будем догонять наших. Смотри, как они далеко.

Впереди, на большом расстоянии, темнела бегущая по волнам лодка. Колосовский и Динзай ничего не слышали, удалившись от нас. Вечером, когда мы причалили к какой-то отмели, заваленной корягами, они уже разводили костер.

— Опять авария, — засмеялся Динзай, увидев мою повязку. — Что такое, понимаешь, как не везет… а? Товарищ начальник, — обратился он к Колосовскому, — посмотри, она совсем разбилась…

Колосовский сидел у костра спиной к воде и, обернувшись, покачал головой.

— Ну что это такое… друзья? Просто досада берет, честное слово! — Он поднялся, шагнул ко мне навстречу. — Где это вас так угораздило?

Дада объяснил ему все, как было, а когда Колосовский сказал, что завтра мне придется пересесть к ним в лодку, старик обиделся.

— Такой случай больше не будет. Зачем сердиться? Не надо сердиться. Надо так ходить до конца одним батом. Верно? — спросил он меня и, получив подтверждение, взялся месить тесто для лепешек.

Ужинать я не стала, во рту все распухло, болела щека, трудно было разжать губы. Динзай притащил откуда-то целый ворох травы и устроил мне постель у костра. Дождь пощадил нас в эту ночь, и я записала в дневник все, что накопилось за последние три дня. Несколько раз из-под тента, где спали удэгейцы, слышался голос Дады:

— Хватит писать, аджига. Спать когда будешь?

Взъерошенная голова его приподнималась над подушкой и снова падала. Я приготовила себе еще одну тетрадь для промера реки, так как завтра днем мне предстояло опять записывать цифры.

— Сапоги не будут гореть?

Дада все еще не спал. У костра на двух кольях сушились мои сапоги. Он заметил, что от них струился пар, и сам отнес их подальше, надев на нижние сучья рогатой ели.

— Завтра будем залом большой проходить. Отдыхай хорошо, — сказал он, проходя мимо меня.

Утром я долго спала. Не слышала, как пошел дождик, как все встали и как, отправляясь с Динзаем на разведку, Колосовский попросил Даду и Семена перенести его палатку и поставить надо мной. Я проснулась от тишины, от тяжести четырех одеял, наброшенных на меня, от того, что кто-то говорил шопотом. Или, может быть, это дождевые капли стучали так о полотняную крышу:

— Пускай спит. Пускай спит.

Я отвернула край палатки и увидела — все сидят под тентом, греются у костра, ждут, когда я проснусь. Этого никогда не бывало.

— Ну, как самочувствие? — спросил Колосовский, видя, что я выхожу из палатки. — А мы побывали в разведке. Вы знаете, нам повезло. Здесь прошли большие дожди. Под водой не видно ни корчей, ни камня. Давайте скорее завтракать — и в поход! — скомандовал Фауст Владимирович.

Несмотря на сильный дождь, мы отправились в путь. За день ватная куртка на мне промокла. По пилотке Дады бежала потоками дождевая вода. Семен посинел от ветра. Но мы утешали себя тем, что скоро будем в Тивяку.

Около устья реки Сооли Дада решил нарвать мягкой травы «хайкты» для подстилки в улы. Мы с Семеном встали под дерево, чтобы не мокнуть. Как хотелось развести хотя бы небольшой костер и согреть руки! Но поблизости не оказалось ни одной сухой палки, ни куска бересты, ничего. Семена трясло от холода, он все время подскакивал, тянул в себя воздух со свистом и сердито поглядывал, не идет ли Дада. Я сняла с головы свой платок и отдала ему. Платок был большой и укрыл Семена до пояса. Подплывая к берегу, Колосовский с Динзаем захохотали.

— Фауст Владимирович, — окликнула я Колосовского, — посмотрите, какой здесь красный кизильник…

— Нет, вы лучше посмотрите, какой нос у Семена, краснее вашего кизильника! — насмешливо отозвался Фауст Владимирович, видя Семена, закутанного платком. — Почему остановка? — спросил он уже серьезно. — Дада! Да-да-а! — крикнул он изо всей силы. — Хватит вам чепухой заниматься. Поехали! Между прочим, знаете, — продолжал он, обратившись ко мне, — вот здесь прекрасное место для ондатры. Она ведь любит низкие места в низовьях притоков, там, где есть болота, озера, тихие заводи. Вообще ондатру можно выпускать в низовьях всех крупных притоков Хора.

Я слушала Колосовского и молчала, видя, как он посинел и с трудом выговаривает слова.

— Ехаем! — громко крикнул Дада. Он вышел из кустов, неся в руках целый сноп травы.

— Ехаем… — передразнил его Динзай и сплюнул. — Чепухами занимается, понимаешь… На чорта такое дело?

Дада не обратил ни малейшего внимания на эту вспышку Динзая. Насвистывая, отвязал бат в вслед за нами уселся, подымая в воздух весло.

Хор был глубокий, вода кипела, плескалась под веслами, бат наш покачивало из стороны в сторону, и казалось, не будет конца этим всплескам, дождю и ветру. Промерный шест мой разбух от воды, стал тяжелым, иногда он уже не доставал дна. Два метра, два с половиной, три… Цифры лепились в мокрой тетради столбиками, пальцы плохо слушались, мы все озябли, и все-таки самое тяжелое осталось позади.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Тивяку. — «До свиданья, друзья!» — Две посылки. — Таежный знак. — Лось. — Изюбри. — Салют Василия. — Встреча. — Колхозный праздник. — Домой!

Трудно передать волнение, с каким мы готовились встретить знакомый домик Ермаковых. Тот, кто бродил по тайге, надолго отрываясь от родных мест, знает, как дорого бывает видеть дымок над трубой, изгородь, а порою даже простую затеску на дереве. Еще до Тивяку оставалось километров двадцать, а мы уже заговорили о том, как выгрузим бат, какие вещи оставим на берегу.

Быстро, быстро скользят по волнам наши длинные, узенькие лодки. Над рекой у берегов склоняются сизые от дождя кусты.

— Опять мерить? — испуганно спрашивал Дада в ответ на мою просьбу повернуть бат поперек реки.

Вот и Тивяку. Один-единственный дом на взгорье, но он обрадовал нас так, как будто мы входили в город. Едва наши лодки стукнулись о берег, ермаковские собаки залаяли, с визгом бросились к нам навстречу.

— Иди скорее… — Дада еще сидел в лодке. — Зови помогать нам.

Я выпрыгнула на берег. По крутой тропе поднялась наверх, не взяв с собой ничего, даже рюкзак оставила в лодке. Дзябула чуть не сшибла меня с ног прыжками, завертелась волчком, заскулила.

— Багдыфи! — воскликнул Сида.

Он первый услышал лай собак и выскочил из дому. Следом за ним на тропе показался Василий.

— Приветствуем! Приветствуем! — говорил он, подавая руку, и захохотал, притронувшись пальцем к моей повязке. — Ранение есть? Да?

Я попросила Василия скорее спуститься к реке, помочь батчикам. Сида уже был там. С берега доносился его громкий голос. Василий побежал бегом, присвистывая.

— Наконец-то! — Андрей Петрович медленно сошел с крыльца.

Его трудно было узнать. Пока мы ходили, он отрастил бороду, побледнел. Значит, все они здесь? Вот и Лидия Николаевна. Близким, родным теплом повеяло в душу. Мы обнялись с ней и вместе вошли в дом.

— Това-арищи! — всплеснул руками Ермаков.

Я сняла у порога куртку, сбросила с ног сапоги, и было такое ощущение, словно я никуда не ходила, а перевал мне просто приснился.

В один миг все наши вещи с берега были перенесены в дом. Мария Ивановна встретила нас так, как будто уже давно готовилась к этой встрече. На железной печке в большой сковороде жарилось мясо с картофелем, на столе в тарелках горой лежали горячие пирожки. Тепло домашнего очага разливалось повсюду; гремело радио, люди безумолку говорили. Русская речь переплеталась с удэгейской. В первые минуты трудно было слушать кого-нибудь одного.

— Ребята! Топите баню! — распорядилась Мария Ивановна после того, как все собрались.

С непривычки, вместо того чтобы воспользоваться табуретками, люди сидели на пороге, на полу, сбросив с себя мокрые сапоги и куртки. Еде-то на чердаке Юрий нашел несколько стеблей табаку. Мелко порезав их ножиком, предложил гостям. Удэгейцы жадно затягивались дымом, смеялись. Ермаков ходил по комнате, потирая руки. Иногда он посматривал на дверь, за которой скрылся Колосовский, разбиравший нашу почту. Федор Иванович радовался за него, за всех нас.

— Вот видите, все больные выздоровели и всем здоровым стало легче.

— Ну вот вам, пожалуйста! — повеселев, сказал Колосовский, выходя из-за двери. Он протянул мне радиограммы, которые не сумел принять в тайге. — А вы волновались… Эх, женщины, женщины!..

Я взяла радиограммы. Это были вести из дому. Действительно, чего только не передумаешь о детях в разлуке с ними! Матери всегда кажется, что без нее опасность подстерегает их на каждом шагу: то река обернется к ним жестоко, то солнце обойдет их, не согреет, то ветер подует на них неласково, то болезнь подкрадется именно к ним. Да и можно ли матери не думать об этом!

Я с волнением перечитываю краткие строки, за которыми вижу все: дома ждут меня не дождутся. Юра следит за нашим походом по карте. Уходя, я оставила дома карту, отметив на ней свой маршрут. Я вижу: мальчик стоит перед картой, нахмурившись. С тех пор как газета напечатала информацию о том, что экспедиция двинулась к перевалу пешком, никаких известий о нас не было. Мальчик спрашивает у отца: «Почему экспедиция осталась без радиосвязи?» И отец, догадываясь, объясняет ему, что наш передатчик нести было тяжело. В классе учительница, может быть, ласковее, чем всегда, поглядывает на Юру. Светловолосая голова его склонилась над раскрытой книгой. Я все вижу. Не могу только представить себе, как наша маленькая Ольга по утрам складывает в сумку книжки и тетради. Ведь она впервые пошла в школу! Бабушка провожает ее и встречает. Дедушка, умиляясь, смотрит на ее каракули. Вот сейчас в Хабаровск полетит радиограмма. Надо сообщить, что мы благополучно достигли перевала и возвращаемся домой… Как они обрадуются!..

— А еще есть вот такое распоряжение. Читайте.

Колосовский усмехнулся. Он сидел за столом, пока я перечитывала домашнюю корреспонденцию, ждал, посматривая в окно.

— Опоздали, — сказал он, вставая из-за стола.

Распоряжение крайисполкома действительно запоздало. Нам предлагалось вернуться назад. Ввиду того что лето выдалось дождливое и экспедиция медленно продвигалась по маршруту, в крайисполкоме решили, что у нас не хватит ни времени, ни сил, ни продуктов, чтобы дойти до перевала. Теперь этот документ уже утратил смысл. А тогда? Что было бы тогда, если бы мы услышали его по радио? Вернулись бы?.. Нет! Бывают такие распоряжения, которые выполнить невозможно.

Мы задержались в Тивяку на два дня. Привели в порядок все экспедиционное имущество, просушили вещи, упаковали их снова. Груз наш увеличился. В лесных трофеях прибавились шкуры лося, изюбря, чучела птиц и мелких зверушек. Пока мы с Колосовским добирались до перевала, наши товарищи вели здесь научную охоту, собирая экспонаты для музея, пополняли гербарий.

Несколько дней Нечаев лежал в постели не поднимаясь. Но мысль о возвращении домой без нас казалась ему невероятной. Ермаков предложил свой бат, чтобы отправить Нечаева в Бичевую. Андрей Петрович отказался.

— Все пройдет. Я знаю: все пройдет, оставьте меня в покое, — просил он Ермакова, и тот, будучи покладистым человеком, чуждым всякой паники, верил, что все обойдется по-хорошему, только надо истопить баню и прогреть его как следует.

Лидия Николаевна и недовольна была ролью сиделки и тревожилась за состояние больного. Упорство Нечаева она приняла сначала с тревогой, потом с благодарностью. Когда Андрей Петрович впервые вышел к столу, бледный, осунувшийся, Ермаков подскочил к нему, подставил табуретку, заговорил весело, сверкнув очками:

— Вот и великолепно! Вы же просто герой. Через два-три дня мы с вами на уток пойдем.

Мария Ивановна переглядывалась с Лидией Николаевной, украдкой звала ее к себе в комнату, говорила:

— Вы посмотрите на Федю. Он же мертвого плясать заставит.

— А все-таки Андрей Петрович уже встает! Ему стало легче, — радовалась Лидия Николаевна.

Через два дня, и верно, Нечаев пошел в лес. Только не за утками. Он принес какой-то новый вид бересклета и вечером с увлечением рассказывал о замечательных свойствах этого растения, в коре корней которого содержится гуттаперча. Теперь бересклет был заложен в гербарную папку, и Лидия Николаевна, укладывая вещи, преподносила мне всю историю с Нечаевым, с его счастливым выздоровлением, как какую-то необыкновенную случайность.

— Вы подумайте, — говорила она, — ведь когда наш бат перевернулся на заломе, Нечаев упал в воду. Он просто вывалился за борт. Хорошо, что там было неглубоко. Но вода-то холодная. Юрий на руках поднял его и положил в бат. Как он стонал, если б вы знали! По-моему, у него было воспаление легких. Я ставила ему компрессы, сидела возле него. Настроение было ужасное. А тут еще от вас нет никаких вестей. Меня все время мучила совесть: ведь я же не простилась с вами, когда мы расставались. Так себя ругала, вы не представляете…

Накануне нашего отъезда Федор Иванович весь вечер рассказывал смешные истории. Сида опять исполнил шаманский танец. В руках Ермакова тем временем быстро мелькали ножницы. Он резал бумагу на мелкие кусочки. Никто не знал, что он затевает. Утром, когда мы уже сидели в лодке, а с горы нам кричали: «До свиданья!» — Ермаков выбежал на крайний утес и выстрелил оттуда. Белый вихрь бумажек, как снег, посыпался на воду. Мы замахали платками в ответ на ермаковский салют. А Федор Иванович уже бежал по берегу и размахивал в воздухе шляпой:

— До свиданья, друзья!

Еще минута — и за поворотом исчез высокий берег, где стояли Ермаковы. Рядом с ними был Колосовский. Он собирался выехать вслед за нами на другой день, предварительно побывав на Черинае, чтобы взять оттуда Шишкина.

Итак, мы плыли в Гвасюги. Сида сопровождал нас в оморочке до каменного залома. В пути он доставил немало веселых минут. Изображая охоту на изюбря, он то пригибался и затаивался в лодке, то вскидывал вверх ружье, ища предполагаемую цель. За каменным заломом мы с ним расстались. Промер реки вели теперь уже вместе с Лидией Николаевной; Василий, сидя в носовой части бата с веслом в руках, жестами и мимикой говорил Семену о том, что скоро будем в Гвасюгах. Тот улыбался как дитя или, скорчив жалобную физиономию, показывал на фурункулы, которые в последние дни его одолели.

— С генетической и морфологической точек зрения, — говорил между тем Нечаев, — я бы разделил долину Хора на три отрезка.

И он стал пространно излагать свою точку зрения на историю образования этой долины. Я спросила, хватит ли у него материала для отчета, и увидела, как он сразу оживился:

— Безусловно. Я хочу дать полное описание растительного мира долины. Мы собрали очень интересный гербарий. Лесные богатства здесь удивительны…

Он говорил, а нас быстро уносило по широкой реке. Расстояние, на которое мы тратили недели, поднимаясь вверх по Хору, теперь проходили за один час. День был солнечный. Окутанные легкой синей дымкой, вдали быстро менялись пейзажи. Чем ниже мы спускались по реке, тем живописнее становилась тайга. В кратком торжестве осени, кажется, соединилась вся волшебная фантазия природы.

— Посмотрите, какая пестрота! Сколько здесь красок! — воскликнула Лидия Николаевна, указывая на сопку.

В самом деле, сопка была разноцветной. Осень-художница прошлась по ней своей невидимой кистью. Вот среди зелени кедров вверху — красный веер. Это кусты рябины. К вееру тянется рука. Огромная фигура в пестром сарафане занимает полсопки. Островки пожелтевших берез среди хвойного леса образовали ее округлые линии. Всю сказочную пестроту наряда составляют различные деревья и кустарники. Их нетрудно узнать по цвету листвы. Клен выделяется багряными пятнами, между ними вкраплена нежносиреневая листва бархатного дерева, розовая пена бересклета, внизу, под темнобордовым кизильником, по самому подолу платья идет увядшая, с коричневыми султанами, сорбария.

— Я опять возвращаюсь к той же теме, — говорит Андрей Петрович. — Вы видите, какое разнообразие растительных форм в этой долине? Сколько здесь декоративного материала! Ведь если бы наши города озеленить этими деревьями и кустами, как было бы хорошо! Я уверен, что когда-нибудь мы начнем переселять из тайги в городские парки и скверы всю эту роскошную зелень.

— Скажите, Андрей Петрович, а как будет чувствовать себя на городских улицах вот такое растение, как аралия? — спросила Лидия Николаевна.

— Превосходно. Только нужно учитывать индивидуальные особенности каждого вида. Ель, например, на солнцепеке нельзя высаживать. Вообще я должен сказать, что, к сожалению, многие судят о нашей природе по тем тополям и вязам, которые растут в городах, как будто здесь больше нет ничего. А ведь отсюда в центральные города страны, даже на Украину вывозят ясень, бархат, маньчжурский орех…

Он помолчал и опять заговорил, все более воодушевляясь:

— В самом деле, о богатствах дальневосточной природы написано много книг, но пока эти богатства еще не используются как следует. Из бересклета можно получить гуттаперчу. У нас на сотни лет хватило бы сырья для целлюлозной промышленности. В ботанических садах Ленинграда, Киева, Харькова уже растут эти чудесные переселенцы с Дальнего Востока. Вот сейчас, когда осуществляется гениальный план преобразования природы и для борьбы со стихией, с ее опустошительными ветрами, советские люди берут к себе в помощники лес, вы подумайте, какую пользу могут принести природные богатства нашего края, какой это огромный фонд страны!

Да, богатства тайги поистине удивительны! Но, глядя на расцвеченные яркими пятнами сопки, на речные террасы, хотелось, чтобы в этой лесной глуши скорей заблестели крыши домов, и веселые дымы из труб оживили дремлющую долину…

— Е-у-у!.. — донесся по реке знакомый голос Дады.

Я оглянулась. Сзади нас шел еще один бат. Мокрые весла сверкали под солнцем при каждом взмахе. Дада и Динзай догоняли нас, изо всей силы налегая на весла.

Они вышли из Тивяку еще вчера, погрузив на бат вещи Колосовского. Фауст Владимирович должен спуститься до Сукпая один в оморочке. Потом все вместе они пойдут на Черинай за Шишкиным. Дада и Динзай провели эту ночь в тайге на охоте и сейчас вышли на Хор по притоку Дзюгдэ.

— Ну, теперь, Лидия Николаевна, можете обрадоваться, — сказал Василий, — будет вам еще один трофей для музея.

Не сговариваясь, Василий и Семен положили весла поперек бата, поджидая наших друзей. Они уже были близко.

— Е-у! — выдохнул Дада, хватаясь за борт нашего бата. — Багдыфи еу! — воскликнули они разом — он и Динзай. — Давай привязывай…

Баты поплыли рядом, касаясь бортами друг друга. Так удэгейцы часто, когда спускаются вниз по Хору, связывают вместе по два бата и плывут.

— Вот, возьмите, — Дада бросил прямо на колени Лидии Николаевны убитую выдру.

— Где нашли? — Василий потянулся за ней, разглядывая добычу.

— Под корягой нашел он, — Динзай кивнул на Даду.

Тот, едва отдышавшись, пил с весла воду. Ватная куртка стесняла его движения. Старик сбросил ее. Вчера я отдала ему свою гимнастерку, которую оставляла в Тивяку про запас. Дада был теперь в ней и уверял меня, что не мерзнет. Но через несколько минут снова надел куртку. Без весел баты шли медленно.

— Ого! Посмотрите, кто это! — воскликнул Василий.

Неподалеку от устья Чуи, на широкой открытой косе, стоял шатер. Еще издали мы узнали Маяку. Рядом с ним сидела его супруга. Они направлялись в Тивяку.

— Пристанем? — спросил меня Василий.

— Конечно.

Маяка обернулся на свист Василия, встал и замахал руками. Мы сошли на берег, шумно здороваясь. Супруга Маяки вынесла из шатра два свертка. Один протянула Даде, другой — Василию. Василий быстро расшил свой сверток, извлек оттуда несколько пачек папирос, конфеты и шапку. Все это ему прислала жена. Не скрывая радости, он прочитал письмо, потом надел шапку и засмеялся.

— Вот шапка историческая. Все фронты в ней прошел. Теперь опять пригодилась. Ну что, закурим? — Василий роздал всем курящим по пачке папирос. — Давай, Динзай Мангулевич, закуривай, — подмигнул он Динзаю. — Теперь не будем прятать… Отец! — окликнул Василий Даду.

Но тот уже набил табаком трубку и сидел у самой воды на камнях, чего-то ожидая. Перед ним лежали теплые рукавицы, шапка-ушанка, два белых узелка, стянутые нитками. Я подошла к нему. В руках он вертел конверт.

— Читай мне, — сказал Дада, видя, что я оказалась с ним рядом. — Идем туда, — он указал на свой бат.

Я прочитала ему письмо. Письмо было написано по-русски:

«Здравствуй, дорогой отец!

Шлет тебе привет твой сын Сандали Дадович Кялундзюга. Я давно приехал домой. Меня демобилизовали из армии, так что я теперь работаю в колхозе. Кета пошла хорошо. Наловили триста штук. Ловили вдвоем с братом Гагой. Картошку на своем огороде копать не кончили, а колхозную всю собрали. Получилось много. Люди не знают, куда девать. В этом году такая крупная картошка. Все удивляются: почему такая?

Ты как себя чувствуешь, отец? Как твое здоровье? Ждем тебя домой, прямо не знаю, когда дождемся. Я тебя уже два года не видел, как тот раз приезжал на побывку, так и все.

Посылаем тебе шапку, рукавицы, табак, сахар и конфеты. Желаем самых лучших пожеланий и передаем привет всей экспедиции. До свиданья. Писал Сандали Кялундзюга и еще двое твоих сыновей, Гага и Павел…»

Я перевела письмо на язык Дады, и когда мы снова отправились в путь, он попросил меня пересказать письмо еще раз. Старик соскучился о своих сыновьях. Глаза его увлажнились.

— Сандали дома, это хорошо! — вздохнул он с облегчением.

Баты пришлось отвязывать. Теперь нам предстояло итти поперек реки. Дада предложил мне рукавицы, хлопнув ими друг о дружку.

— Бери!

И сам засмеялся, зная, что не смогу записывать в рукавицах.

— Почему Динзай такой сердитый, как будто на медведя идет? — заметил Василий.

Динзай молча сидел в носовой части бата. В эти дни он мало разговаривал. Может быть, человек этот задумался над своей судьбой? Ведь не случайно он спросил вчера: «Когда поступают в колхоз, пишут заявление?»

Все удэгейцы торопились домой, всех ждали семьи и, главное, ждали большие, общие дела, от которых люди становятся как бы сильнее друг перед другом. Но кто ждет Динзая? Детей у него нет. Жена сейчас живет у каких-то дальних родственников, и если ждет его, то разве только для того, чтобы сказать, что ей уже надоело кочевать с Хора на Бикин и обратно. Что у них есть с женой? Старый бат, берестяные подстилки, две кабаньих шкуры, «имогда» — коробка с нитками для шитья, облезлый чемодан, где лежит вышитая рубаха Динзая, халат жены и полотенце — вот и все. Зато младший брат его Пимка — бригадир в колхозе. У него свой дом. В доме стоят железные кровати, под кроватями чемоданы с бельем, на окнах — цветы. Пимкина жена варит кашу на молоке, рыбу жарит на сливочном масле, в стеклянной вазе конфеты подает. Пимка не ищет себе работы. Она сама его находит. Работы много: летом на полях, зимой в тайге, на охоте. Пимка хороший охотник. Зверя видит далеко. А Динзай разве хуже стреляет? Но когда стрелять? Где охотиться? В хорской тайге он гость.

Вот о чем мог думать сейчас Динзай. Я спросила его: почему он молчит, может быть, нездоровится? Динзай подогнал свой бат к нашему и сказал:

— Здоровится, ничего. Думаю немножко.

Перед вечером мы расстались с Дадой и Динзаем. Они свернули куда-то в протоку. Ночь застигла нас недалеко от Сукпая. Как ни спешил Василий домой, пришлось опять ставить на берегу палатку, разводить костер. Дрова плохо горели. Моросил дождь. Сыростью веяло от камня. В палатке было холодно, как в ущелье. Я сняла сапоги, надела их на колья. В улах было теплее.

Всю ночь Василий и Семен не спали, сидели у костра, варили уток, стряпали, гремели посудой. На рассвете Василий ударил ложкой о железную тарелку:

— Вставайте кушать полтавские галушки!

Он был весел. Еще бы! Таежные испытания подходили к концу. Скоро Гвасюги… Мы столкнули на воду бат, когда в небе еще догорали последние звезды. Над рекой висел густой туман. Около устья Сукпая я попросила остановиться. Было уже светло.

— Эх-ма! Здесь кто-то ночевал!.. — Василий пнул ногой черные головешки забытого костра.

Неподалеку от костра стоял шест с выцветшей красной лентой. Это был таежный знак Джанси Кимонко. Значит, Джанси ходил на Сукпай и слово свое исполнил. Интересно, что он успел написать за лето, какие главы! Мне захотелось поскорее попасть в Гвасюги.

— Наверное, у нас дома кинокартины хорошие были, — говорил Василий, погружаясь в приятное раздумье. Он уже сидел в лодке.

Только теперь, шагая по камням в мягких охотничьих улах, я вспомнила, что оставила свои сапоги на кольях, там, где мы ночевали. Василий успокоил меня:

— Это ничего. Сапоги найдутся.

Улы мои очень скоро намокли, размякли. На дне бата плескалась вода, а плыть нам было еще далеко… Лидия Николаевна опускала в воду шест, я записывала цифры. Нечаев сидел посредине бата, задумавшись. Мне казалось, что он дремал. И вдруг…

— Т-с-с!.. — Нечаев взмахнул рукой. — Сохатый…

И верно, слева, у протоки, заросшей тальником, прошел большой лось. Он даже не повернул головы в нашу сторону. Так и скрылся в кустах. Василий схватился за ружье, выстрелил, несмотря на то, что я просила его не стрелять. У нас было разрешение только на тех лосей, которых мы убили. Этот доставил бы немало хлопот. Охотничья инспекция зорко охраняла леса. Гулкое эхо прокатилось в горах и смолкло. А лось бежал, и под его копытами ломались кусты.

— Э-э-э-й! — изо всей силы закричал Василий, поднимая в воздух весло, потом ударил веслом по воде. — Вот, чорт возьми, обидно! — Узкие, острые буравчики-глаза его поблескивали. Он ведь был сыном Дзолодо! Джанси Кимонко говорил, что Дзолодо реки и леса насквозь видел.

— Ничего, Вася, — подбадривал молодого удэгейца Нечаев, — не расстраивайся. Надо скорее вперед итти. Мы сейчас остановимся вон там, за поворотом. Я хочу осмотреть пойму.

Через несколько минут мы остановились за поворотом реки, где пойма отодвинула сопки невесть как далеко. Все вышли на землю, только Семен, кутаясь в ватник, сидел на корме. По краю берега шелестел сухой вейник. Мы утонули в нем по самые плечи. Впереди, за кустами, темнели высокоствольные ивы, тополя. Нечаев пошел прямо, шагнув по валежине через какую-то мелкую заводь. Василий — за ним.

— Ма-ма-ма! — поманил он собаку.

— Идемте сюда…

Я повернула влево. Здесь берег был круче и реже лес. Это было место, где когда-то стояли удэгейские юрты.

— Как здесь страшно, — полушопотом сказала Лидия Николаевна, оглядываясь по сторонам. Она шла за мной, руками отводила от себя высокую траву. — Неужели здесь жили люди?.. Смотрите, вот какой-то столб, что ли…

Лидия Николаевна двинула ногой обрубок дерева. Да, здесь жили когда-то лесные люди. Тяжелая история этого стойбища казалась теперь жуткой небылицей. Стойбище вымерло в течение нескольких суток от черной оспы. Черную оспу занесли сюда купцы и контрабандисты. Она косила удэгейцев с такой быстротой, что они не успевали опомниться. Люди умирали, сидя у костра, в юртах, валились замертво возле нарт, которые не успевали сдвинуть с места. Дети, привязанные в люльках, чернели, как обуглившиеся чурбачки. Из всего стойбища остались в живых только двое: Илья Кялундзюга и его маленькая дочка. Они спаслись чудом, убежав в низовья реки. «Большая болезнь» — так называли удэгейцы черную оспу. Они срывались со своих гнезд, как птицы во время пожара, и прятались друг от друга.

— Так, значит, дочка Ильи — это Зоя, та самая, которая теперь заведует детскими яслями? — спросила Лидия Николаевна.

— Да. Вы представляете себе, что здесь было? Люди умерли. А собаки остались. Они отпугивали ворон и сами растаскивали кости. Джанси Кимонко говорил, что Яту как раз в это время бежала мимо стойбища и все видела.

— Нет, я дальше не хочу итти, — Лидия Николаевна поежилась. — А кто такая Яту?

Я напомнила историю «мангмукэй» — женщины с Амура, о которой Джанси собирается рассказать в своей повести. Летом он не зря ходил по старым кочевьям. Смотрел, вспоминал, с болью в сердце бродил по дедовским могилам, заросшим высокой травой. И Яту — эта маленькая женщина, похожая на птичку, — прилетела сюда с Анюя. Джанси позвал ее. Собирая материал для повести, он беседовал со стариками, записывал их рассказы, обдумывал…

— Какое ужасное бедствие грозило этим людям, если бы не советская власть! — Лидия Николаевна подошла к берегу, оглядела наш бат. — Давайте будем вычерпывать воду. Семен! — крикнула она удэгейцу, сидевшему на корме. Глухонемой остался недвижим.

Я взяла его за руку и объяснила жестами, что надо сойти на землю. Семен заулыбался, вышел из лодки, отряхнулся и стал показывать, как мы с ним в тайге испугались медведя. По тому, как он обхватил свою ногу ниже колена обеими руками и, приподняв, сделал вид, что перешагивает через валежину, я поняла: Семен передразнивал меня, но беззлобно.

— М-м-м, — промычал он, прикладывая палец к губам, и указал им по направлению к Гвасюгам, погрозив мне.

Мы засмеялись.

— Что он хочет? — спросила Лидия Николаевна.

— Он просит не говорить об этом дома.

За кустами послышались мужские голоса. Потом белохвостая Дзябула выбежала из травы, повертелась около меня и прыгнула в бат. Нечаев и Василий, возбужденно размахивая руками, шли быстро, как будто за ними гнался медведь. Василий протянул нам шапку, доверху наполненную гроздьями синего винограда.

— Куты-мафа есть, — сказал Василий, оглянувшись назад. — Верно, верно, там тигр. Следы видели вот такие. Кости кабана видели. Не верите?

— Да, — подтвердил Андрей Петрович, — где-то здесь бродит тигр. Следы совершенно свежие. Повидимому, тигр охотится здесь за кабанами.

— Ну что? Поехали? — Василий взмахнул веслом. — Все, товарищи, поехали. Больше не будем останавливаться. Экскурсии надо кончать.

Опять широкая река понесла нас мимо сопок, поросших лесами, мимо угрюмых скал с темными неровными боками. Волна разбивалась о них и глухо шипела. Но вот скалы отступили назад, и перед глазами открылась долина. Как здесь было просторно взгляду! И опять широкие эти дали хотелось видеть, как фон, на котором поднимутся большие и красивые села, рудники, а может быть, города. Справа от нас засверкали протоки. К заливчику с тихой водой, окаймленной еще живой зеленью, вышло счастливое семейство. Заломив крутые рога, изюбрь стоял, подавшись грудью вперед. Он нюхал воздух и не видел опасности. За его спиной доверчивая мать с детенышем лакомились водными растениями. Как легко было свалить выстрелом этого красавца, беззаботно повернувшего длинную шею направо! У Василия задрожали руки, он уже потянулся за ружьем.

— Не стрелять! — крикнула я так громко, что и сама испугалась своего голоса.

Изюбрь метнулся в лес, обгоняя подругу. Все трое они исчезли так же быстро, как и появились. Василий рассердился:

— Наверно, жалко стало, да?

Он прищурился, умолк и до самых Гвасюгов не разговаривал со мной. Но когда мы стали подходить к селу, он обратился с просьбой, в которой невозможно было отказать.

— Салют разрешите дать? Так полагается. Три раза в небо. Хорошо? — И опять прищурился, но уже весело.

Бат трижды качнуло. Эхо трижды отозвалось в горах. Василий радовался. Он положил ружье, взял весло в руки. Вот и первые избы. Можно себе представить, какое волнение мы испытывали, подходя к Гвасюгам, если единственный дом в Тивяку несколько дней назад показался нам городом.

Мы еще не успели пристать к берегу, но у моста и на мосту уже столпился народ.

— Эй, здравствуйте!

— Багдыфи!

— С приездом!

— Чего так долго ходили?

Удэгейцы помогли нам разгрузить лодки. По протоке с противоположного берега плыли на оморочках, на батах подростки. Среди них я узнала Гагу — сына Дады. Он поздоровался со мной и спросил про отца.

— А мы все время ожидаем, — разочарованно вздохнул Гага. — Где ваши вещи? Давайте помогу.

— Васей! — кричала бабушка Василия. Она бежала по мосту, на ходу завязывая платок. — Ила бе си?[35]

— Мамэй! — отозвался Василий.

Он уже стоял на берегу с ружьем через плечо и с котомкой в руке. Я подала ему чайник. Белохвостая Дзябула вертелась под ногами. Василий крикнул на нее:

— Та![36] — и посмотрел на меня. — Возьмете?

— Нет, Василий, не возьму. Ты с ней будешь ходить на охоту. Смотри, какая она большая стала.

— Ну, ладно, — обрадовался Василий. — Я вам потом, на будущий год, другую собаку подарю. Соглашаетесь? До свиданья!..

Из переулка, обгоняя друг друга, мчались к нам сыновья Батули — Пашка и Яшка.

— Вот еще участники нашей экспедиции, — сказала Лидия Николаевна, подхватив на руки малыша. — Здравствуй, Яша!

Удэгейцы засмеялись. Усатый плотник Иван Кялундзюга, прихрамывая, шел по мосту, держась за перила.

— Ну, как? Зачернили «белое пятно»? — спрашивал он еще издали, а когда приблизился, подал руку. — Здорово! — и замолчал, дымя трубкой. Он не верил, что мы дойдем до самой вершины Хора, и теперь, оглядывая нас с головы до ног, добродушно улыбался. — Я думал, совсем худые придете, вот такие, думал… — Он сдавил свои щеки двумя пальцами. — Наверно, мяса много кушали?

— Чего там видели? — тоненьким голосом проговорил Дасамбу, сухощавый, с подслеповатыми глазами старик. — Зверь есть много? Кабана видали?

В шумной беседе я и не заметила, когда исчез Андрей Петрович.

Широколицая Амула положила мне на плечо руку, ласково заглянула в глаза:

— Ты как сильно загорела… Теперь скоро домой пойдешь? Как пойдешь с подбитым лицом? Смеяться будут.

Старик Чауна заставил меня присесть на мосту рядом с собой:

— Как там, тигра не видали? — заговорил он так, что я не сразу поняла, шутит он или взаправду интересуется, но сказала, что сегодня видели свежий след тигра. Чауна хлопнул себя по колену: — О-ё-й! Ходит куты-мафа, кругом ходит. Совсем близко здесь был. Прямо корову не могу пускать в лес. Сидит в сарае. Ты как, наверно, умеешь корову доить? — Чауна засмеялся и, вставая, заговорил уже на другую тему: — Соя в колхозе хорошая получилась. Прямо не знаем, что такое.

Я разговаривала с удэгейцами, а все наши вещи тем временем уже унесли в дом. Но разве можно здесь выходить на берег равнодушным пассажиром? Столько новостей, столько вопросов!.. Пока мы ходили на перевал, здесь жизнь шла своим чередом: кому-то достроили избу, у кого-то родился сын или дочь, кто-то купил себе корову… Все это интересно. Но главная беседа с удэгейцами была впереди. Уходя, я сказала им об этом.

Знакомая девушка, радистка Таня, выбежала навстречу с непокрытой головой. Она по очереди трясла за плечи то меня, то Лидию Николаевну и приговаривала:

— Ой, какие вы смешные!

Иван Михайлович, одетый уже по-осеннему, шел в сопровождении своих маленьких сыновей.

— А вас уже разыскивают. Тут столько радиограмм для вас из Хабаровска! Ну, рассказывайте!

На другой день для нас истопили баню. Выходя оттуда, я увидела около предбанника знакомую фигуру Чауны.

— В чем дело, отец?

— Я тебя ожидаю. Пойдем корову доить.

Старик виновато улыбнулся и объяснил мне, что невестка Исунда, жена Мирона, уехала на колхозные огороды. Корову доить некому.

— Идем, там оморочка есть, — торопил он, показывая на реку.

Мы переправились на тот берег и по тропинке дошли до Мироновой избы. Хромоногая бабушка обрадовалась:

— Ая![37]

Прыгая на одной ноге и опираясь на клюшку, она подала мне чистый подойник, полотенце и даже баночку с вазелином. Пока я доила корову, Чауна все время прохаживался около сарая. Я спросила его: зачем он здесь ходит?

— Не знаю, — ответил он. — Если не боишься, я уйду.

Корова была недавним приобретением в семье Чауны. Кроме невестки, к ней никто не подходил.

— Завтра утром придешь? — спросил Чауна, когда я собралась уходить.

— Конечно.

Через два дня явились Колосовский и Шишкин. Алексей Васильевич привез новые этюды. Среди них были великолепные пейзажи долины Сукпая, вид на гольцы, хорские ландшафты, портрет Вали Медведевой.

— А вы знаете, — говорил он вечером, сидя за столом, — я доволен тем, что побывал здесь. Все мои этюды — это, конечно, только заготовки для большого полотна, которое я задумал написать на материалах нашей экспедиции.

Алексей Васильевич выглядел усталым; он похудел и казался еще выше ростом.

Я разбирала свои дневниковые записи, когда Колосовский, приоткрыв дверь, объявил мне новость:

— Совсем забыл вам сказать, что ваши сапоги у Дады. Он привез.

— Как же он их заметил?

— А вот уж это вы у него спросите.

Колосовский шагнул в комнату, закрыл за собой дверь, сел на табуретку.

— Меня беспокоит вот что, — сказал он, мягко стукнув ладонью о край стола: — как мы отсюда выберемся? Нам нужно три бата до Бичевой, если учесть, что Андрей Петрович завтра отправляется один.

— Почему завтра? И почему один?

— Потому что завтра уходит почтовая лодка. Надо использовать такую возможность. А человек все-таки после болезни чувствует себя неважно. Вы представляете, что значит для него заночевать теперь в лесу? Пусть он едет. Но когда уедем отсюда мы? Три бата — это значит шесть батчиков. Где они? Все колхозники сейчас заняты. Может быть, вы поговорите с Джанси Батовичем? Хорошо бы денька через два отбыть отсюда. Как вы думаете?

В эти дни, пока колхозники заканчивали уборку овощей на полях, пока они рыбачили, трудно было рассчитывать на их помощь. Но я знала, что и Мирон Кялундзюга и Джанси Кимонко пойдут нам навстречу при первой же возможности. Оба они были теперь на полях, и я сказала Колосовскому, что утром сама к ним поеду.

Утром на берегу протоки я увидела Джанси Кимонко. Он только что выпрыгнул из своей оморочки и шел по берегу легкой, плавной, охотничьей походкой, несмотря на то, что оделся в ватную куртку, обулся в сапоги. Теплая серая шапка, сдвинутая на затылок, была еще не по сезону. Он поправлял ее на ходу, быстрыми шагами сокращая расстояние между нами.

— А я к вам иду! — весело сказал он здороваясь. — Ну, как путешествие? Понравилось? — Симпатичное, открытое скуластое лицо его озарилось такой радостью, а в твердом пожатии руки было столько дружеского участия, что я, не задумываясь, стала рассказывать ему обо всех наших неудачах и злоключениях.

Джанси слушал, улыбался, щурил правый глаз от дымившей в зубах папиросы. Ему, бывалому следопыту, сыну хорских лесов, кое-что, может быть, показалось смешным, но многое — интересным. Он ни в чем и никогда не выдавал своего превосходства над другими.

— А все-таки вы дошли до перевала? Это хорошо! — искренне сказал он, когда мы незаметно очутились перед домом сельсовета. — Жалею, что меня не было. Я ведь побывал на Сукпае. Потом в Хабаровск ездил.

— Когда?

— Да вот в том месяце. Меня в крайисполком вызывали. Решали вопрос насчет границ охотугодий нашего колхоза.

— Ну и как?

— Границы большие. Потом покажу на карте. — Джанси помолчал, затягиваясь дымом папиросы. — Соскучились о Хабаровске, наверно? Не беспокойтесь. Дома у вас все в порядке, — сказал он, бросив папиросу, и вдруг звонко рассмеялся. — С Юрой долго беседовали. Интересуется, понимаете? Спрашивал: можно ли убить стрелой сохатого? Я ему лук сделал. — Джанси умолк, и лицо его стало серьезным. — Не знаю, как у вас дома узнали, что с вами случилось там, около Чуи. Наверно, кто-то из наших женщин поспешил рассказать. А знак мой на Сукпае видели? — спросил он, доставая из кармана ватника ключ. Сельсовет был еще на замке. По утрам Джанси приходил сюда раньше всех, чтобы в тишине поработать.

Я вспомнила погасшее кострище около Сукпая, шест с красной ленточкой и сказала, что ленточка полиняла от дождя и солнца. Джанси стал рассказывать, как он поднимался вверх по Сукпаю, потом спускался вниз и уже в пути, по ночам, на привалах, писал у костра, а когда вернулся домой и прочитал, все зачеркнул и стал писать снова.

— Вы когда собираетесь домой? — спросил он, шагнув на нижнюю ступеньку крыльца. — Когда экспедиция собирается? Мне сегодня надо подготовиться к партийному собранию. Ha-днях думаем собрание провести.

Мне предстояло задержаться здесь так или иначе. Я еще не знала, какие главы повести Джанси Батович написал за лето. Надо было прочесть их вместе, прежде чем работать над переводом. Но Фауст Владимирович торопился. Я сказала Джанси Батовичу о шести батчиках для нашей экспедиции. Он покачал головой.

— Нет, такое дело не пойдет. Вы понимаете, уборку в колхозе мы сегодня заканчиваем. Но неужели нельзя подождать три дня? В воскресенье у нас будет Праздник урожая. Мы просим вашу экспедицию принять участие. Приглашаем. Понимаете? Я сейчас сам пойду к Колосовскому.

Не заходя в сельсовет, Джанси Кимонко направился по тропе к Колосовскому. Я повернула обратно к берегу, сказав, что хочу взять у Дады свои сапоги, которые забыла на стоянке около Сукпая.

Джанси посмотрел на мои улы, покоробленные от неправильной сушки, и засмеялся.

— Постойте! Вот какое дело, — серьезно сказал он. — Дада у нас такой человек интересный. Никогда в клуб не ходит. Поговорите с ним. Пусть обязательно придет на праздник. Как он у вас в экспедиции работал?

— Дада? Замечательно…

Старик словно чувствовал, что я иду к нему. Он уже переправлялся через протоку в оморочке. Дом его стоял на той стороне. Вытаскивая на берег свою легкую лодочку, Дада подал мне сапоги.

— Бери. Зачем так забываешь?

Я спросила, как он увидел их.

— Так увидел. Спускались по Хору. Слышим, кто-то плачет, все время так: «Ы-ы-ы…» Я поглядел, вижу — сапоги плачут: «Бери нас». Я взял. Чего, не веришь?

Я сказала, что не верю, и спросила старика, что у него дома, как дела. Русские слова, смешиваясь с удэгейскими, текли от самого сердца Дады.

— Сандали что делает? — спросила я.

— Огород копает. Картошку достает, — ответил Дада.

— Он в клуб ходит?

— Имса бе[38]. А что?

— В воскресенье в клубе праздник будет.

— Чего там такое? Гунэ ми…[39]

— Праздник урожая. Придете вместе с Сандали?

— Он придет. Я — не знаю.

— Почему?

— Никогда не люблю ходить ночью. Спать хочу. Утром рано-рано вставать надо, картошку чистить, рыбу, мясо варить. Хозяйки нет. Манг-э![40]

— А может быть, в этот раз придете?

— Зачем?

— Так. Посидим. Поговорим. Послушаем, что про нас скажут. Колосовский приказ написал: кто как работал в экспедиции. Разве не интересно?

— Собрание будет, что ли?

— Сначала собрание. Потом песни, музыка.

— На собрание всегда хожу. Ладно. Приду! — сказал он решительно. — Рыбы свежей хочешь? Я поймал.

— Нет, отец, спасибо! Лучше перевези меня на тот берег. Я пойду в поле.

Дада перевез меня на левый берег Гвасюгинки, и я пошла по тропе через лес туда, где удэгейцы заканчивали уборку урожая.

Мне хотелось посмотреть, как они трудятся на полях. Это были не те поля, какие обычно возникают в представлении, когда заходит речь о колхозных землях. Вместо открытых, нескончаемо широких, неохватных далей, по которым с гулом плывут степные корабли, здесь — квадраты чистой земли, отгороженные живыми стволами, высоким дремучим лесом. Тайгу эту еще очень мало потревожили. Не прошло и двух десятилетий с тех пор, как удэгейцы впервые прикоснулись к земле. Это здесь русский учитель Масликов учил их сажать картофель и овощи. «Лесные люди» стали заниматься сельским хозяйством. И хотя оно несет в их жизни подсобную роль, уступая главное место охоте и рыбной ловле, но коллективный труд на полях объединил их в одну дружную семью. Какое это великое дело!

Я прошла мимо участков, с которых уже давно убрали картофель. На пустой, взрыхленной земле чернели головешки от костров. Это колхозники во время работы спасались от мошки дымокуром. Сквозь заросли впереди я и сейчас увидела синий дымок. Но это ребятишки грелись у костра, пекли на огне орехи. Рядом с ними сидела бабушка Сигданка. Я подошла к ним.

— Багдыфи!

Старуха протянула мне руку приподымаясь. Это была знаменитая среди удэгейцев сказочница Сигданка. Память ее не утратила и до сих пор тягучих, нескончаемо длинных сказок и песен, рассчитанных на долгие зимние ночи в юрте. Сигданка сама умела складывать песни. Голос у нее был звонкий, грубоватый. Впоследствии мы вместе с Джанси Кимонко ходили слушать ее сказки. Джанси знал Сигданку с детства. Единственная из всех хорских удэгеек Сигданка носила серебряную серьгу в носу. Эту серьгу отец надел на счастье дочери, когда ей исполнилось двенадцать лет и она стала невестой. С тех пор Сигданка не расставалась с ней, хотя счастье пришло к ней очень не скоро и серьга тут была ни при чем.

Я спросила Сигданку, что она здесь делает, зачем пришла.

— Сын работает, — она кивнула в сторону полей, — невестка тоже работает. Все люди работают. Как я буду сидеть дома? Нехорошо! Пришла поглядела, какие хорошие бобы выросли. Никогда не видала. Внуки вот тут…

Старуха щелкнула шутя востроглазого мальчонку по шапке и тут же приласкала его говоря:

— Хватит кушать орехи! Жадный живот человека на бок валит. Вставай!

Ребятишки лакомились орехами. От золы губы у них почернели. Плоды маньчжурского ореха по величине и форме напоминают грецкий орех, только скорлупа у них темнее и крепче. На жарком огне плод сам раскрывает по шву свой корявый футляр. И это нравится ребятишкам.

Расставшись с Сигданкой, я пошла по широкой дороге, укатанной колесами телег. Над дорогой, переплетаясь ветвями, шелестели деревья. Разноцветные листья покрыли желтыми, красными, коричневыми пятнами дорогу, держались на кустах, на папоротниках. По лесу катилось эхо. Кто-то аукал, звал, откликался. Лаяли собаки. Где-то стучал топор. Я свернула налево по тропе, к соевому полю, и вдруг услышала знакомый голос:

Бескозырка,

Ты подруга моя боевая…

Ну, конечно, это Шуркей. Он ехал с возом по дороге. Когда я окликнула Шуркея, он оглянулся, снял фуражку, замахал:

— Пиривет! Пиривет! — Толстые щеки парня расплылись в улыбке. — Н-но! — кричал он, погоняя лошадь. — Но! Ты, медведь белый, иди, что ли!..

Участок, на котором удэгейцы впервые в тот год посеяли сою, был всего лишь восемь гектаров. Сеяли для опыта: вырастет или нет? Полеводческий бригадир Пимка Пиянка еще только-только осваивал агротехнику. Весной, проходя мимо колхозных огородов, я разговаривала с Пимкой по поводу того, как лучше обрабатывать поля.

— Сделали рыхление, — говорил он, — а что будет, не знаю. Может, так просто, даром землю заняли…

Но соя уродилась на славу! Пимкина бригада, как видно, немало потрудилась. Теперь удэгейцы дожинали последний гектар.

Пимка шагал по краю поля с записной книжкой в руке. За ухом, под кепкой, у него торчал карандаш. Отбросив сноп, лежавший на тропинке, бригадир остановился.

— Здравствуйте! Вот смотрите, какой урожай получаем, — сказал он с видом человека, умудренного опытом. — Центнеров восемнадцать с гектара будет, наверно. Можно показывать на выставке. Как считаете?

Он поднял тяжелый пышный сноп, выдернул из него несколько длинных стеблей. Стебли были коричневые. Золотистые крупные стручки густо облепили их и шуршали спелостью.

— В других колхозах бывает урожай сколько центнеров? — спросил Пимка.

Я сказала, что соя не везде растет одинаково и что восемнадцать центнеров с гектара — это вполне прилично.

— Ничего, теперь будем стараться, — сказал он с достоинством. — Как ваши успехи?

Мы заговорили с ним об экспедиции. Я ждала, что Пимка спросит про Динзая. Но он не упомянул даже имени брата. Такой же высокий ростом, такой же стройный и легкий в движениях, Пимка был другим человеком. Жизнь у него складывалась ясно. Окончил семилетку — стал работать. Началась война — пошел в армию. Вернулся с фронта — вступил в колхоз. Зимой ходит на охоту с бригадой охотников. Летом работает в полях. Никто не скажет о нем: «Вот лодырь!..» Старший брат перед ним выглядел как глаз, затянутый мутным бельмом, рядом со здоровым глазом.

— Пимка! — кричала женщина, приближаясь к нам по тропе. — Тебя Мирон Чаунович звал. Иди скорее.

Я узнала ее по голосу, прежде чем она вышла из-за кустов и отбросила назад длинные косы.

— Здравствуй, Намике! Как работаешь?

— Ничего. Хорошо. Капусту срубили. Теперь солить будем. Ой, смотри, какие руки стали нехорошие, — жаловалась женщина, шагая рядом с нами. — Когда в экспедиции была, мозоли прямо вот какие сидели на руках. Потом все прошло. Ой, знаешь, мы когда тот раз ушли от вас, помнишь? Надя Жданкина так плакала, всю дорогу ревела. Знаешь, чего говорила? «Их, наверно, звери утащат». Ой, прямо так смешно было!.. Ну, ладно, я побегу… — сказала Намике, исчезая за кустами.

Мы подошли к большой избе. Это была летняя контора колхоза, полевой стан. Рядом — аккуратный домик: детские ясли. Вокруг этих двух домов, между стволами деревьев, в зарослях дикого винограда, как грибы, лепились временные берестяные балаганы удэгейцев. Приезжая на полевые работы, люди прятались в них от дождя и гнуса.

— Где же Мирон Чаунович? — Пимка огляделся по сторонам и пошел прямо по тропе.

Я остановилась около конторы. Откуда-то вынырнула рыжая Дзябула, замахала белым хвостом, кинулась к ногам. Значит, хозяин был здесь? Ну, конечно, Василий уже прибежал сюда, вон он стоит под навесом рядом с женой Дашей, весело разводит руками, что-то доказывает ей. Она — у весов. На весах зеленой горой лежат вилки капусты. Даша записывает. Она ведь вместо Василия оставалась завхозом-кладовщиком, пока он ходил с экспедицией.

В конторе сидел Хохоли, выпускал очередной номер стенной газеты. Когда я отворила дверь, он поднял голову.

— О-ох! Вы уже здесь? Садитесь… У меня тут беспорядок.

И заговорил, медленно подбирая слова:

— Как думаете, скажите, пожалуйста, ничего, если один заголовок таким шрифтом, другой будет таким? Я думаю, зря, наверно, так сделал.

Хохоли был человеком неторопливым, но делал все с большим старанием. Заголовки призывали: «Сохраним богатый урожай!», «Взять пример с лучших!», «Работайте так, как Пимка Пиянка».

— Оформлять газету надо, конечно, со вкусом. Но главное не в этом. Главное — чтобы все было правильно. И потом надо быстрее ее вывешивать, — сказала я Хохоли. — Вот в этой заметке — «Сану проспал» — вы пишете о факте, который произошел десять дней назад, — и никаких выводов. Как же так? Где теперь Сану? Как он работает?

— Теперь хорошо стал работать.

— Это точно? Да?

— Конечно, точно. Можете спросить Пимку. Знаете, как Мирон Чаунович с ним крепко разговаривал? Можно сказать, предупредил: если еще так будет, значит все. — Хохоли махнул рукой. — Вылетит из колхоза.

— Значит, это случилось помимо стенной газеты? Человек исправился, а газета сейчас стукнет его по голове. Это неправильно, Хохоли. Ведь Сану — человек серьезный…

— Ну, хорошо. Я сниму эту заметку. А что поставлю?

— У вас нет материала? Идите побеседуйте с колхозниками, пройдитесь по полям.

— Это будет не так скоро…

— Ничего. Все равно сегодня вы уже не успеете вывесить газету. Идемте. И потом, Хохоли, вот что: не забудьте исправить. Вместо: «Взять пример с лучших», надо написать: «Берите пример с лучших»…

Мы вышли с ним из конторы, и тут я увидела Мирона Чауновича. Председатель колхоза был не в духе. Он стоял у соседнего дома, где помещались детские ясли. По тому, как горячо он разговаривал с заведующей яслями Зоей и как она отвечала ему, указывая то на балаган в стороне, то на ясли, я поняла, что дело касалось именно этого учреждения. Когда Мирон Кялундзюга сердился, он рубил рукой воздух.

— Живем при советской власти столько лет — не научились культурно жить. Стыдно кому-нибудь рассказывать, — горячился Мирон. Звонкий голос его прерывался на высоких нотах. — Куда такое дело годится?

— А что я могу сделать? — оправдывалась Зоя. — Человек сказал, что идет домой. Я не буду бегать проверять. Верно?

Я подошла к ним. Мирон, еще не остывший от гнева, уже понизил голос:

— Будем обсуждать это дело. Так нельзя…

Зоя поднялась на крыльцо.

— Подумайте, — заговорил снова Мирон, когда мы уже шли с ним к овощехранилищу, чтобы посмотреть картофель. — Разве так детей воспитаем?

Я спросила, в чем дело. Оказалось, что Даленка — пожилая женщина — взяла своего ребенка из яслей и заявила, что идет домой. На самом деле осталась здесь собирать кукурузу, которую для себя сажала. Ну, в этом беды нет. Пусть бы собирала. Так ведь она ребенка своего привязала к люльке и оставила одного в балагане. А люлька? Если бы это была люлька! Это же стульчик без ножек. Ребенок сидит в ней, спеленутый, привязанный поясами, скованный по рукам и ногам. И это еще не все! Люлька легко может перевернуться. Вот и перевернулась. Хорошо, что Мирон проходил мимо, услышал, как ребенок плачет, лежа на боку. Мирон поднял ребенка вместе с люлькой и вызвал няню из яслей. И как он рассердился, когда увидел Даленку! Взял и забросил эту люльку в кусты. Но это не выход. Надо воспитывать людей, чтобы они сами боролись с пережитками старины.

Хохоли подвернулся как раз во-время. Он шел прихрамывающей походкой, улыбался некстати, и когда я спросила, как у него с заметкой, он растерянно пожал плечами:

— Пока ничего не могу. Никто не пишет.

— Придется выручать вас, Хохоли. Идите сейчас быстро в детские ясли. Зоя даст вам материал для заметки. Пусть она сама напишет. Она сумеет написать.

— Вот верно! — просиял Мирон. — Так хорошенько пишите, с перцем. Другие будут знать.

Мы осмотрели с Мироном овощехранилище, заполненное крупным, отборным картофелем, побывали на берегу, где женщины солили помидоры, прошли еще раз на соевый участок, и когда я собралась уходить в село, он вспомнил о колхозном празднике.

— Оставайтесь. Колосовскому скажите: я очень просил.

Возвращаясь в Гвасюги по той же дороге, я встретила Динзая.

— Давно не видел брата. Иду посмотреть, — сказал Динзай, потупившись.

— Вы спрашивали меня относительно работы на золотых приисках, — напомнила я Динзаю. — Вас это действительно интересует? Что вы теперь думаете делать?

Динзай вздохнул:

— Не знаю… — Но тут же изменил тон. Дремавшая гордость проснулась в нем и заговорила. — Почему? Разве Динзай работы себе не может найти? Сколько хочешь! Везде можно работать.

Мне вспомнилось, как Мирон Кялундзюга отозвался на мой вопрос, когда я поинтересовалась: что, если Динзай подаст заявление в колхоз, примут его или нет? Мирон сказал так: «Видите, Динзай любит бегать туда-сюда. Сегодня Бикин, завтра Хор, еще есть Бичевая. Дисциплину не любит. Посмотрим, как правление колхоза решит, общее собрание…»

— А может быть, вам стоит остаться в Гвасюгах? Вы ведь можете охотиться от сельпо? — сказала я, видя, что Динзаю ненадолго хватило пыла, с которым он заговорил о своих планах.

— Конечно, могу, — согласился он быстро. — В общем, я вам скажу так: надо немножко обдуматься.

Сказав это, он раскланялся и зашагал к полям.

Вернувшись, я спросила Колосовского, написал ли он приказ.

— Какой приказ?

— Ну как же, Фауст Владимирович! Экспедиция закончилась, по крайней мере для удэгейцев закончилась. Надо как-то отметить работу наших проводников, батчиков. Премии можно дать. У нас ведь есть деньги?..

— Да, это верно, — оживился Колосовский. — Только придется созывать собрание.

— А зачем? Вот в воскресенье будет колхозный праздник, и все это можно совместить.

— Мне уже говорил Джанси Кимонко об этом празднике. Действительно, очень хорошо. Только приказ будете читать вы. Вам ведь все равно придется выступать, — просительно сказал Колосовский.

И вот наступил праздник…

Отправляясь в клуб, мы гуськом шли по тропе: Колосовский, Шишкин, Лидия Николаевна и я. Уже темнело. В сумерках мы едва различили фигуру Динзая. Он прохаживался около клуба взад-вперед, дымя папиросой. Повидимому, Динзай ожидал нас. Как только Колосовский окликнул его, он остановился:

— Не знаю, можно заходить или нет?

— Вот чудак! Конечно! — воскликнул Колосовский и, открывая дверь, пропустил Динзая вперед.

В клубе было столько народу, что мы едва протиснулись сквозь толпу стоявших у дверей подростков, которым не хватало табуреток. От стены до стены рядами стояли столы, покрытые белой бумагой. На них, дымясь и распространяя вокруг аппетитные запахи, теснились тарелки с жареным мясом и картофелем, селянкой, рыбой, солеными огурцами. За столами сидели женщины в ярких национальных одеждах, девушки в модных платьях, мужчины в мокчо и костюмах.

Я не сразу отыскала среди них Даду. Но он видел, что я кого-то ищу, и когда я расспрашивала Шуркея, где Дада, старик махнул мне рукой. Он был в голубой сатиновой рубашке, гладко выбритый и помолодевший. По правую сторону от него сидел широкоплечий, такой же кудрявый, как Дада, парень в белой рубахе. И не надо было спрашивать: кто это? Ростом Сандали превзошел отца головы на две. В горделивой позе, которую он принял, слегка откинувшись назад, к стене, и скрестив на груди большие смуглые руки, было уже что-то не отцовское. Невидимому, парень чувствовал, что на него смотрит не только отец, сказавший вдруг весело:

— Вот сын мой Сандали. Не видали?

Сандали между тем прислушивался к звукам балалайки. Он любил балалайку и мечтал поступить в музыкальную школу. Играло трио. Положив на колени гитару, в центре сидела круглолицая Зоя, которая все-таки написала превосходную заметку, и теперь у стенной газеты, висевшей на стене, недаром толпились читатели. Заголовок «Против старого быта!» и карикатура под заметкой привлекали внимание. Русская старинная мелодия «Коробейников» заглушала людские голоса. Учитель Вадим Григорьевич, несмотря на свой уже далеко не молодой возраст, всегда с удовольствием приходил в клуб, когда молодежь затевала танцы. Лучше учителя здесь никто не играл на мандолине. Зато игру на балалайке освоили многие удэгейцы, и она за вечер успевала побывать то в руках Пимки, то Семена Кимонко, то Батули.

Пока гремела музыка, на сцене прохаживались Джанси Кимонко и Мирон Кялундзюга. Оба сегодня были одеты одинаково, в защитного цвета гимнастерки, у обоих на груди сверкали медали. Но вот музыка смолкла. Секретарь партийной организации Семен Кимонко поднялся на сцену и после короткого вступления предоставил слово председателю колхоза.

Мирон Кялундзюга не выносил ни малейшего шума и потому ждал, пока водворится тишина. Говорил он по-русски, с трудом подбирая слова:

— Попрошу внимания, товарищи! — И опять помолчал, одернул гимнастерку, поправил волосы. — Сегодня в дружной обстановке отмечаем радостное событие, товарищи. Первым делом, конечно, надо поздравить всех наших колхозников с хорошим завершением уборки урожая.

Раздался шум аплодисментов. Сам оратор тоже аплодировал, потом, продолжая речь, стал говорить об итогах уборки, называл имена лучших, передовых колхозников, не преминул сказать и о тех, кто относится к труду нерадиво, и опять рубил рукою воздух.

В заключение он неожиданно для всех добавил, повернувшись в нашу сторону:

— Здесь у нас сегодня гости. Экспедиция. Прошу приветствовать! Прошу поздравить экспедицию с благополучным окончанием работы.

И громко всплеснул ладонями, удаляясь со сцены под дружный гром аплодисментов.

Лидия Николаевна, сидевшая рядом со мной, восторженным взглядом окидывала удэгейцев, заполнивших клуб доотказа.

— Посмотрите на Василия, — шепнула она, любуясь бравым видом бывшего воина с гвардейским значком на груди.

Сверкнув белоснежной улыбкой, он наклонился к жене, что-то рассказывал ей. Даша опустила голову, кротко слушая. Из глубины зала донесся звонкий смех Шуркея. Над рядами голов у двери поднялась шапка усатого Ивана, опоздавшего на торжество. Он прошел между крайними скамейками, сбросив шапку, прицыкнул на подростков и сел.

Шум смолк. На сцену вышел Джанси Кимонко. Посмотрел в притихшие ряды с улыбкой, помолчал, раскладывая на столе, покрытом красной скатертью, аккуратные коробочки. Было так тихо, что на кашель старого Маяды многие обернулись с досадой. Джанси шагнул к переднему краю сцены. Он заговорил сначала по-русски, потом, затрагивая сокровенные думы людей, не выдержал и, чтобы его поняли все сидящие в зале, стал перемежать русскую речь с удэгейской. Оказывается, к этому празднику приурочили еще одно знаменательное событие: вручение орденов «Материнская слава» многодетным матерям-удэгейкам.

Джанси Кимонко напомнил удэгейцам их тяжелую старину. Говорил о юртах, о дымных кочевьях, о несчастных роженицах, которых выгоняли из юрты даже зимой. По старым законам мать, дающая жизнь человеку, сама должна была защищать от смерти его и себя. А сколько опасностей подстерегало «лесных людей» на каждом шагу! А как они вымирали от страшных болезней! Как их обманывали купцы и шаманы, обрекая целые семьи на голодную смерть! Люди ползали, а не жили. И вот все это теперь стало историей. Над хорскими лесами светит другое солнце! Советская власть возродила удэгейский народ, «лесной человек» поднялся на ноги, выпрямил плечи. Удэгейская женщина стала дочерью своей Родины. Все это дала нам великая Коммунистическая партия.

— Давайте скажем спасибо Коммунистической партии за нашу счастливую жизнь! — закончил Джанси Кимонко.

Ряды всколыхнулись, люди встали и по светлому порыву сердца ответили громом рукоплесканий. Когда опять воцарилась тишина, Джанси Кимонко стал читать Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении многодетных матерей. Он вызывал по очереди награжденных удэгеек и вручал им ордена. Они пожимали ему руку и на своем языке говорили слова благодарности родной советской власти.

Вот на сцену выходит пожилая, высокая ростом удэгейка Киди Кимонко. Старший сын ее — пограничник, дочь — студентка педагогического института, остальные дети учатся в школе. Она берет из рук председателя орден и чуть слышно повторяет:

— Спасибо. Большое спасибо!..

Я вижу, как горячо хлопают в ладоши Колосовский и Шишкин.

Лидия Николаевна просит меня обернуться на зов Джанси. Он вопросительно смотрит в мою сторону. Воспользовавшись оживлением, я тут же поднимаюсь на сцену, чтобы рассказать об итогах нашей экспедиции, выразить благодарность колхозу и зачитать приказ о премировании лучших лодочников, проводников, помогавших нам в походе.

Мне уже не раз приходилось выступать перед удэгейцами. Почти всех сидящих сегодня в клубе я знала по имени. Многие из них бывали у меня в гостях, когда приезжали в Хабаровск. Одним словом, передо мною были друзья. И все-таки я с волнением ожидаю, пока смолкнут хлопки. Меж тем из глубины зала уже летят нетерпеливые возгласы:

— Ая! Говори хорошенько!

— Рассказывай, как ходили на перевал!

Я знала: это кричали охотники, может быть даже усатый Иван Кялундзюга, который больше всех пугал нас тем, что мы не дойдем до истоков Хора, а когда узнал, что мы благополучно достигли верховий, удивился и обрадовался, как и все удэгейцы. Для них, повидавших за эти годы немало экспедиций, наша комплексная географическая экспедиция, разнообразная по составу и необычная по своим задачам, показалась вначале какой-то странной затеей. Ведь до сих пор никто еще не ходил дальше Сагды-Биосы. Охотники давно уже ограничивают свои маршруты средним течением Хора. В верховья итти далеко и опасно: заломы, пороги, мелководье. Удэгейцы дали нам опытных проводников, пожелали удачи, хотя втайне думали: зачем в пути рисовать картины, везти в тайгу мольберты, книги, пробирки, зонты? Все это, по их мнению, лишь осложняло задачу. Поэтому, когда сверху пришли в Гвасюги энтомологи, потом Высоцкий, а вслед за ними Батули, Шуркей и другие, охотники решили, что добраться до истоков Хора мы не сможем. Но оказалось не так. И вот теперь удэгейцев занимало множество вопросов:

— Зачем так далеко ходили?

— Чего искали?

— Что нашли?

Действительно, что же мы с собой принесли из похода? Ответить на такой вопрос было нелегко. А ведь этим интересовались многие удэгейцы, и я решила начать именно с этого.

…Охотник не может вернуться из тайги с пустыми руками. Он должен выполнить план. И потому всегда приносит добычу. Когда из экспедиций возвращаются геологи, у них в рюкзаках лежат образцы горных пород. Камни — это документы открытия полезных ископаемых.

Но вот наша экспедиция. Что она дала? Зачем мы ходили так далеко? Ведь не только для того, чтобы добыть для музея шкуры сохатого, изюбря, выдры, барсука? Скажите любому из сидящих здесь охотников, и он добудет вам все это в одну неделю. А вот зачем. Мы нашли перевал из долины Хора в долину Анюя. Мы узнали: где и как рождается Хор; мы измерили сердитый, неподатливый Хор в длину, в глубину и вширь; увидали, какими сопками огородил он себя, какими лесами окутал и что в этих лесах. Мы ходили туда не зря. Есть такие богатства, которые нельзя взвесить на весах, как самородок золота, нельзя положить в мешок, но без них нельзя. Это — знания. Наука. Она помогает нашему народу строить новое общество, и ради этого стоит преодолевать любые расстояния. Ведь Хорская долина — это не просто леса и горы, это будущие рудники, села, города…

Пока я говорила об этом, никто не произносил ни слова. Но как только стала называть имена проводников, отличившихся в нашем походе, и первым для получения премии вышел на сцену Батули, зал загудел. Чьи-то редкие всплески ладоней повлекли за собой целую бурю. Она утихала на несколько минут, пока Семен, Галака, Василий по очереди выходили на сцену, и снова гремела.

— Э-э! Давай, давай!

— Ая! Получай иди! — кричали из зала, подбадривая Динзая, удэгейцы.

Вот и Дада идет на сцену. Он едва протиснулся сквозь тесные ряды и, очутившись возле трибуны, стоит, не в силах сдержать смущение.

— Раньше я тоже в экспедиции ходил, — неожиданно заговорил он. — Миону был. Некоторые другие тоже. До революции дело было. В то время нам не спрашивалось: зачем так? Просто дорогу показывали, груз тащили. Теперь мы знаем: государство интересуется, где какой хороший камень есть, где железо… Это все искать надо. Наша экспедиция в самую вершину Хора ходила. Теперь видели, какой там Хор совсем маленький у перевала. В тайге много зверя. Есть лучшие, много лучшие места для охоты. Надо хорошо вести охотничье хозяйство. Тогда колхоз богатый будет…

Дада возвратился на свое место под одобрительный шум. Женщины стали разливать медовую брагу в стаканы и кружки. Перед тем как началось веселье, Джанси Кимонко читал свои стихи. Он стоял перед слушателями, слегка волнуясь, читал громко, нараспев, и удэгейцам, привыкшим слагать песни без ритма, было удивительно, как в устах поэта обычные, знакомые слова звучали складно, доходя до самого сердца:

Мы долго поклонялись седой старине,

Мучились, плакали, страдали много,

Но старая жизнь в глухой стороне

Ушла, как уходит со льдом по весне

Тяжелая нартовая дорога.

Мы раньше не знали светлой судьбы

И даже сказок о ней не слышали.

Одинокие юрты, как старые грибы,

Хранили нашу страшную быль

Под своими ветхими крышами.

Мы вечно жили во тьме шатров,

Где голод и холод ходили близко,

Мы там укрывались от злых ветров,

И горе, как едкий дым от костров,

Склоняло нам головы низко.

А ныне, смотрите: наша земля —

Как счастье великое с нами.

Теперь и в тайге расцветают поля.

Теперь мы славим звезды Кремля

И Родины красное знамя!

И опять дружные рукоплескания, восторженные возгласы, одобрительный веселый говор всколыхнули на минуту возникшую тишину. А потом тишине уже не было места… Веселье длилось далеко за полночь. Удэгейцы отодвинули к стене столы и скамейки. Начались танцы. Музыканты сидели у самой сцены, играли безустали. Вальс сменялся полькой, «Коробочкой». В зале кружилось несколько пар. Но вот музыканты заиграли краковяк. И сразу почти половина зала, разделившись на пары, двинулась в танце. В тесном кругу смешались пестрые платья девушек, нарядные «тэги» женщин, светлые рубахи мокчо мужчин. Краковяк — любимый танец…

— Ая! — кричали старики, похваливая молодежь.

— Еще играйте! — просили музыкантов танцующие.

Вытирая платком вспотевший лоб, Вадим Григорьевич отложил в сторону мандолину:

— Хватит, товарищи! Устал. Давайте споем песню. Где Сандали?

Он отыскал глазами в толпе знакомую высокую фигуру юноши в белой рубахе. Сандали обернулся на зов учителя.

— Запевай, Сандали!

И вот чистый, приятный голос затянул песню. Ее подхватило множество голосов, и песня раздвинула стены сельского клуба: «Широка страна моя родная…»

На другой день мы покидали Гвасюги. На протоке выстроилось четыре бата. По берегу один за другим шли удэгейцы: кто с веслом, кто с острогой, тут же толпилась детвора. Я решила пойти к Джанси Кимонко проститься с его семейством. Но дома я застала лишь одну Яробу. Она сидела на крыльце и курила трубку. Старушка обрадовалась, долго не отпускала мою руку, держа в своих сухих ладонях.

В семье Яроба уже перестала быть помощницей: она плохо видела. По вечерам, когда мы с Джанси работали над повестью, мать выходила из своей комнаты, молча садилась на пороге. При этом она беспрерывно курила. Дым шел на нас, хотя она то и дело направляла его рукой в обратную сторону. Разве она думала когда-нибудь, что сын ее станет знаменитым человеком, что он будет писать книги?

— Ты теперь когда к нам приедешь? — спросила она, когда я на прощанье протянула ей руку. — Хорошо живи. Пусть тебя до старости ноги носят. Ая битузэ![41]

Тунсяна перевез меня в оморочке на другой берег. Он был стар, но прекрасно управлял оморочкой.

— Сколько килограмм будешь? Не утонем? — спросил он шутя, когда я садилась в его маленькую лодчонку.

На берегу Гвасюгинки Джанси вручил мне пакет и объяснил, что посылает письмо в райисполком по поводу закрепления охотугодий за колхозом «Ударный охотник». У Джанси, как всегда, было много забот. Он беспокоился и о том, чтобы в Гвасюги прислали хорошего фельдшера, и о том, чтобы охотникам выдали новое оружие.

— Еще попрошу вас об одном деле. Надо помочь Яту и Миону добраться домой. Возьмите их на свое попечение. Приедете в Хабаровск, там придется их на пароход устроить. В общем я очень прошу. А зимой я сам приеду в Хабаровск.

Так вот почему опустела изба Джанси? Оказывается, гости уже отправлялись домой. Миону в своем бордовом мокчо, подпоясанном кушаком, в фетровой шляпе с широкими полями стоял в носовой части бата, покуривая трубку. Яту, повязанная белым платком, сидела на корме посмеиваясь.

— Иди сюда! — позвала она меня. — Садись с нами!

Тем временем Лидия Николаевна укладывала на бат свои трофеи, и кто-то в шутку заметил, что недостает лишь тигровой шкуры для полного комплекта.

Мой рюкзак, постель и чемоданчик с книгами уже нашли себе место. Я и не заметила где. Ах, вот оно что! Дада подошел ко мне, взял у меня из рук корзину, в которой сидел живой еж. По молчаливому и сосредоточенному лицу старика я поняла, что он сердился.

— Садись! — повелительно сказал Дада, указывая на свой бат. — Надо вместе до конца ходить. — Он улыбнулся, и вся напускная строгость его исчезла.

Мы простились со своими друзьями. Мать Мирона, у которой я доила корову, вышла из дому, опираясь на клюшку, вынесла нам молока. Амула натолкала в карманы наших ватников еще горячей, только что сваренной кукурузы. Бабушка Василия принесла соленых огурцов. Сам Василий с нами уже не идет. Ему нездоровится.

— Ну, я вижу, так мы до вечера не выберемся отсюда, — скептически заметил Шишкин.

Он устроился в лодке Миону, как раз посредине бата, основательно загрузив его своими картинами. Наконец Колосовский подал команду к отплытию. Стукнулись о камни шесты. Еще несколько минут — и за поворотом исчезли последние гвасюгинские домики.

Дада сидел впереди с веслом в руках. Быстрая река понесла нас, покачивая на холодных, серых волнах. Митыга, одинокая и беспечная женщина, сидевшая на корме, всю дорогу пела песни. Высокий, дрожащий голос ее перекликался с осенней природой, и когда мы проходили мимо скал, звонкое эхо возвращало нам каждый звук. День был холодный. В воздухе пахло снегом. Горы уже надели серебряные шапки, хотя по берегам еще зеленела трава. Осень догорала в лесу разноцветным пожаром.

— О-е-е… Гунэми, гунэми… — пела Митыга.

Весь день мы плыли вниз по реке, нигде не отдыхая. Иногда, чтобы согреться, брали в руки весло. Баты шли на большом расстоянии друг от друга, поэтому место для ночлега пришлось выбирать идущим впереди. Последним на берег вышел Колосовский.

— А я, признаться, рассчитывал сегодня быть в Бичевой, — сказал он, потирая озябшие руки.

— Завтра, — отозвался Дада, — утром будем.

Он уже срубил топором тальник для рогатины. Вскоре в лесу запылал костер. Дров натаскали много. Варили картошку в ведре. Жарили рыбу. После ужина мы с Лидией Николаевной приготовили себе постель под большой елью, растянув медвежьи шкуры. Рядом трещал огонь. Шагах в двадцати от нас удэгейцы поставили палатку, у входа развели небольшой костер. В шумной беседе, которая текла между ними, выделялся бас Миону. Дада заразительно смеялся.

— Что-то Динзай стал молчаливым. Вы заметили? — сказала Лидия Николаевна, кивнув в сторону палатки. — Совсем не слышно Динзая. Просто удивительно.

На рассвете мы проснулись от визга и лая собак. Оказывается, ежик, которого я везла домой, совершил побег. Еще с вечера я подвесила его в корзинке на еловый сук. Но еж выбрался из корзинки, плюхнулся на землю и побежал. Тут-то его и заметили собаки. Окружили. Но увы! Схватить его мешают иголки. Собаки злятся, визжат, но упустить ежа не хотят. Так они гоняли его до тех пор, пока я не вернула беглеца на место.

Утром мы были в Бичевой. Здесь нам пришлось ожидать машину, чтобы ехать в Хабаровск. Как-то странно было сознавать, что еще недавно мы, находясь отсюда почти в полутысяче километров, с таким волнением ловили в эфире каждое слово «Венеры». И вот эта невидимка «Венера» в образе Джиудичи.

— Значит, вы рацию не брали на перевал? А я в эти дни искал вас в эфире. Хотел передать одно распоряжение.

— Какое? — спросил Колосовский, не отрываясь от телеграмм, которые вручил ему Джиудичи.

— А вот смотрите. Распоряжение о том, чтобы вы по ночам выставляли караул. Говорят, опять появились тигры.

— Трудно было бы выполнить такое распоряжение. — Колосовский улыбнулся. — К тому же наши костры горели достаточно ярко.

В тот же день я почувствовала головную боль и в жарком бреду свалилась. Четверо суток пролежать с гриппом! И где? В восьми часах езды от Хабаровска. Из соседней комнаты доносились знакомые голоса. Там были члены нашей экспедиции. Повидимому, обсуждался вопрос о том, когда мы выберемся отсюда. Дожди основательно испортили дорогу. Мне хотелось видеть Даду, и я позвала его. Старик жалостливо поглядел на меня, но заговорил весело:

— Э, ничего, ничего! Вставай!

Через минуту явился Динзай.

— Вот, понимаешь, плохое дело получилось, — участливо заметил он, как только закрыл за собою дверь. — Мы, понимаешь, домой едем. Пришли немного прощаться.

Они присели на скамейку. Динзай вертел в руках шапку. Дада с любопытством оглядывал стены комнаты. В узких глазах его светились добрые искорки. Так прошла минута-другая. Динзай первым нарушил молчание:

— Наш «занге» — начальник экспедиции — подарил свою палатку ему, — он кивнул на соседа.

— А у меня, понимаешь, такое дело. Решил в колхоз итти, — заявил Динзай скороговоркой. — Буду, наверное, заявление подавать, что ли. Не знаю, может, не примут…

Дада прищурился, как бы говоря: «Что же ты молчал все время? А мы и не догадывались…» Но тут же по лицу старика пробежала тень. Он спросил по-удэгейски:

— А на Бикин не пойдешь?

— Нет. Сейчас не думаю кочевать туда-сюда. Надо работать. И я покажу всем, что именно Динзай умеет работать.

Он надел шапку. Дада поднялся, подавая на прощанье руку. Ему было нелегко расставаться с нами.

— До свиданья! Приезжай к нам. Я твоим ребятишкам медвежонка поймаю. — Глаза его стали влажными. — Будем ленков жарить. Ты зачем плачешь! У-у-у! Зачем такое дело? Э-э… Хагза![42] — Он махнул рукой и скрылся за дверью.

Я представила себе, как Дада подойдет сейчас к берегу, столкнет на воду наш длинный бат, как возьмется за шест и пойдет вверх по реке, преодолевая сердитый напор осенней воды…

Через несколько дней мы покинули Бичевую. Перед отъездом кто-то сообщил, что в сельпо привезли шкуру тигра, убитого удэгейцами. Лидия Николаевна подошла к Колосовскому с просьбой:

— А что, если взять эту шкуру для музея?

— Попробуйте. Договоритесь, — отозвался Фауст Владимирович.

И вот в широком кузове автомобиля мы разместились, уложив свои вещи, музейные экспонаты, среди которых неожиданным приобретением была шкура полосатого зверя.

Встречный ветер хлестнул в лицо. Миону заботливо укрыл шалью свою супругу. Яту повеселела и что-то защебетала ему на ухо. Шишкин закутался в плащ.

Хмурый осенний лес побежал нам навстречу, а знакомые сопки уходили все дальше и дальше.

— Ну, вот и все, — сказал Колосовский, посматривая вперед. — Недельки через две у меня уже будет другой маршрут. Пойду, наверное, на Хинган или в долину Кура. Давно я там не бывал.

Привыкший к таежным походам, он уже думал о новых дорогах.

Глубокой ночью мы въезжали в город. Весь он сиял огнями. Никогда еще не казался город таким приветливым. Какое это большое счастье — возвратиться домой, если знаешь, что трудные пути пройдены недаром! Ничего, что дома все уже спят. Сейчас я постучусь в дверь, сброшу с плеч у порога тяжелый рюкзак и разбужу детей своих:

— Вставайте, мои золотые!..

Через два месяца я уезжала в Ленинград, на Всесоюзный съезд географов, делегатом от нашей экспедиции. Хорская долина с ее дремучими лесами и синими сопками осталась где-то далеко позади. Но теперь она уже не казалась такой недоступной. Ведь мы проложили туда тропинку. Там горели наши костры. А из тропинок всегда вырастают дороги. А огни всегда манят…

Примечания

1

Оморочка — маленькая лодка.

2

Хехцир — горный хребет близ Хабаровска.

3

Бат — удэгейская долбленая лодка.

4

— Здравствуй!

5

Тэга — халат.

6

— Хорошо! Хорошо!

7

— Чорт, чорт!

8

Бата — мальчик.

9

— Погоди немного.

10

— Война!

11

Сородэ — удэгейское приветствие.

12

— Здравствуй… Здравствуй, дочка!

13

— Амурская.

14

— Тяжело…

15

— Давным-давно.

16

— До свиданья!

17

— Не знаю.

18

— Правда, правда!

19

— Разведи костер!

20

Умирать.

21

— Можно?

22

Ниманку — сказки.

23

— Дед, табак есть?

24

— Обманываешь.

25

— Руки болят, ноги болят…

26

— Давай причалим!

27

— Ай-я-яй!

28

— Пошла!

29

Большая река.

30

— Жилище чорта.

31

— Еще расскажи сказку!

32

— Плохо!

33

Хаундали гатубэдэ — сумасшедшие.

34

Кэй — холм.

35

— Где ты?

36

— Пошла!

37

— Хорошо!

38

— Не знаю.

39

— Говори.

40

— Плохо!

41

— До свиданья!

42

— Стыдно!

Content

Новый перевал

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Примечания