Глубокие раны

Глава первая

1

Буря обрушилась на город в начале июня. Сады Южного предместья первыми приняли на себя ее напор. Слабые, больные деревья погибли, сломанные неистовым шквалом. Более суток ветер выколачивал из города пыль, вступая в единоборство с прохожими и автобусами, швырял в окна домов и в лица людей песок, листья, всевозможный мусор. На вторые сутки над городом разразилась гроза. Она пришла с юго-востока. Белесые, набухшие от влаги облака проплыли бесшумно: ни вспышки молнии, ни громового раската. И вслед за тем небо очистилось. Ветер стих. Почти ощутимое томление наполняло воздух. Смутное беспокойство чувствовалось во всем: и в необычно оживленном поведении детей, и в безветренной тишине воздуха, и в тяжеловато-жарком сиянии солнца.

Часа через два из-за горизонта выползла туча и, охватывая небо широкими свинцово-сизыми крыльями, стала стремительно расти, надвигаться на город с глухим непрерывным гулом. Потускнев, скрылось солнце, и его слабеющий свет широкой полосой хлынул к северу.

Что-то огромное шевельнулось в неподвижном воздухе, помедлило и ударило ураганным порывом ветра. Туча раскололась, сверху донизу пробежала извилисто-огненная трещина, и первый раскат грома с грохотом рухнул на город. Земля вздрогнула. На город обрушились потоки воды; не успевая уходить через канализационные решетки, взлохмаченная и стремительная вода заливала улицы во всю их ширину.

Свинцовой грудью небо навалилось на город; будто сказочный великан сек эту грудь огненной плетью, сек яростно и беспощадно.

Потоки воды, нащупав в теле земли слабые места, начали разрушительную работу. За час образовались овраги, широкие с рваными краями.

Только к вечеру гроза прошла, и в городе началась обычная жизнь.

2

Наливая душистый, приправленный томатом и перцем борщ, Антонина Петровна на вопросительный взгляд сына ответила:

— Отец не придет обедать. Ревизия у него, что ль… — и отвела глаза в сторону.

Витя хмуро уставился в тарелку.

Бедная мама… Что-то скрывает от него и думает, будто он этого не замечает. Ее же выдают и глаза, покрасневшие в последнее время от слез, и морщины, залегшие недавно у губ, и многое другое, незаметное посторонним, но хорошо видимое ему, сыну.

— Ты почему не ешь, Витя? Борщ не нравится?

— Нет, так… Просто задумался. — Витя улыбнулся.

— Ешь. Рано тебе, сынок, задумываться. Отдыхай. Небось и без того от экзаменов голова трещит.

Слегка наклонив голову, она, пока сын ел, с любовью глядела на него. Это уже не вчерашний мальчик с доверчивыми глазами. Взрослеет, меняется. Все чаще она видит его думающим о чем-то своем, ей неизвестном. Лицо становится строже, красивее. На верхней губе все резче проступает темный пушок.

И радостно и грустно Антонине Петровне. Родила, вырастила не хуже, чем у людей. Но сын перерос мать. Все возможное она уже отдала ему, и, кроме заботы о нем, у нее ничего не осталось. Кроме заботы и неистощимой материнской любви. Что ж… Так повелось с начала веков. Родятся, растут, улетают…

«Счастливого пути, сынок. — мысленно напутствовала Антонина Петровна. — Какая мать пожелает сыну плохого? Сын рвется к большой жизни — пусть будет она согрета счастьем».

Вздохнув, Антонина Петровна пошла к плите за вторым. У Вити хороший аппетит. Попадет к чужим людям — не поест так вкусно, как у матери. Но, вопреки ее ожиданию, сын есть второе не стал.

— Спасибо, мама. Больше не хочу.

Проводив его взглядом до двери комнаты, Антонина Петровна вымыла посуду, убрала в шкаф. Присев на стул, задумалась.

«Старею… Через три месяца сравняется сорок…»

Печальная усмешка чуть тронула губы. Раньше говорили: сорок лет — бабий век. Может и правда? Сын жених уже…

Прошлое в ней крепко переплелось с настоящем. Не понять, где кончается одно и начинается другое. Мысли, мысли… Печаль и радость, горе и счастье. На ее долю пришлось всего. Но горя больше, значительно больше. Возможно, не годы, не сорок лет за плечами повинны в ее усталости от жизни?

Подруги приходили на вечеринки в обновках. Она могла лишь переобуться в новые лапотки, намотав взамен серых, новые белые дерюжки, которые берегла пуще глаза.

А жизнь брала свое. За какой-нибудь год девчонка-замухрышка превратилась в девушку-невесту с волнистыми русыми косами, с высокой грудью. По-другому смотрели большие серые глаза. Она и не подозревала, что была красива. Когда парни подходили к ней, сердилась. Ведь она не имела даже самого скромного приданого. И торопиться было некуда — шла война.

Потом революция. Война окончилась. Стали понемногу возвращаться в село солдаты. Возвращались, делили помещичью землю. Уходили опять — защищать ее.

Приглянулась в это тревожное время лихому кавалеристу — Пашке Кирилину дочь вдовы-соседки. Вдова согласилась, хоть и не без тайного страха. Поговаривали на селе, что вовсе не в красногвардейском полку был Пашка, а где-то на Украине у какого-то атамана. Да мало ли чего злые языки не наговорят! На каждый рот замка не повесишь. Может, из зависти говорят. Семья у Кирилиных хорошая, дружная. Вдова решила: пусть хоть девка живет по-людски.

Сыграли свадьбу. А через год уехал Пашка Кирилин, оставив молодую жену у старшего брата Фаддея. Уехал на какие-то курсы, и с год о нем не было ни слуху ни духу. Бабы у колодца начали языки чесать. Завел, мол, в городе другую, при шляпе с пером, с крашеными губами. Плакала по ночам Антонина Петровна, зажав зубами угол подушки. Деверь успокаивал:

— Не верь, Антонина! Бабьи выдумки. Ну куда он денется? Дай срок — заявится как миленький.

Действительно, муж вскоре явился. Увидев его, Антонина Петровна обомлела. Перед ней стоял чужой человек: в городском костюме, с щегольскими усиками. И пахло от него духами и папиросами… Ночью, в постели, он говорил новые, непонятные ей слова.

Недолго пробыл муж дома — с месяц. Вновь уехал. Перед отъездом сказал:

— Устроюсь на работу — вызову письмом. Пока учись, я тебе книжки привез. В первую очередь правильно разговаривать учись… Среди культурных людей жить придется. Неудобно будет, если деревенщиной останешься.

Антонина Петровна тихо вздохнула.

Нет… Не получилась жизнь. Чем больше она узнавала, чем больше вдумывалась, тем непонятнее казался ей муж. Нет, он не обижал ее, он лишь требовал от нее не вмешиваться в его дела. Умело, осторожно он добивался своей цели, и, наконец, между ними установились те отношения, которые ему были нужны. Она не понимала, зачем это нужно, но чувствовала, что он становится для нее чужим. Их связывала теперь лишь привычка. И еще сын…

В последнее время до нее дошли слухи, которым она никак не могла поверить. Говорили, что от ее мужа забеременела уборщица госбанка и уже шестой месяц…

Мысли Антонины Петровны прервал чей-то стук в дверь.

— Да, входите, Андрюша?

Андрей — высокий, черноглазый одноклассник сына, немного стесняясь своего нового костюма, прошел через кухню к Вите.

Антонина Петровна вновь было задумалась, но мешал веселый молодой смех, доносившийся из комнаты сына. Она стала собираться в магазин.

— Мама, — позвал в это время сын. — Иди сюда.

Антонина Петровна положила сумку.

— Что тут у вас?

Витя, успевший после прихода Андрея переодеться, ответил:

— Мы сегодня в кино идем всем классом. Да вот поспорили… Какой галстук лучше? Черный, как у него, или вот такой — светлый? Он говорит, что черный придает солидность.

— Не солидность, а мужество, — поправил Андрей.

Антонина Петровна с удовлетворением оглядела ребят. В новых костюмах они были более широкоплечими, казались выше. Покачав головой, заметила:

— Костюмы светлые, а галстуки черные. Не подходит. Девушкам не понравитесь.

— Стали б мы из-за каких-то девушек спорить. Здесь дело принципиальное.

Посмеиваясь про себя, Антонина Петровна сказала:

— Молодым к лицу жизнерадостные цвета. Черное для стариков, для пожилых. А, впрочем, как хотите, у каждого свой вкус. Я в магазин. Не забудь ключ на место положить. А то пойду искать да вдруг и узнаю?.. Для принципиальности или еще для чего… а?

Заметив на лицах ребят смущение, добавила с улыбкой:

— Ладно, ладно — одевайтесь. Я пошла.

Уже за дверью услышала:

— Хорошая у тебя мать, Витька. Смеется, и не обидно.

Женщина вздохнула.

«Хорошая… Эх, ребята! Ничего вы, зеленые, не знаете…»

3

В день окончания ревизии Павел Григорьевич Кирилин пришел домой поздно. Торопливо глотая ужин, спросил:

— Виктор где?

Антонина Петровна ответила:

— Не знаешь разве? К дяде с Сережей уехал.

— А-а, — протянул Кирилин с набитым ртом. — Хорошо. Пусть там отдохнет. Ты ему под мед что-нибудь дала?

— Какой мед? — удивилась Антонина Петровна.

Кирилин иронически взглянул на жену.

— Не знаешь? Сейчас ведь уже качают.

— У Фаддея не своя пасека — колхозная.

— А, — Кирилин махнул рукой. — Что с тобой разговаривать…

Отодвинув тарелку, он откинулся на спинку стула, выпятив отросшее за последний год брюшко. Закурил. Убрав посуду, Антонина Петровна вышла. Провожая взглядом прямую сильную фигуру жены, Кирилин про себя выругался: «Дура!» Затянулся дымом и покачал головой.

Как ни странно, он ее побаивался. Она, кажется, начала кое о чем догадываться. Быть может, он ошибается, но что-то есть. И приходится терпеть… Мать его сына, а сына Кирилин любил. Не будь жены, сделал бы из него настоящего человека, приспособленного к своему времени. А так…

Кирилин давно махнул рукой и на воспитание сына, и на всю семейную волокиту. Были дела поважней. В свое время и сын от него никуда не денется…

Он чувствовал, постепенно сын становится чужим; приписывал это жене, Кирилин не понимал, что сын просто взрослеет и начинает смотреть на жизнь другими глазами.

И Кирилин замкнулся в мире своих, одному ему известных, дел.

Он был честолюбив, его считали неплохим работником, но близких друзей у него не было. Те, кто ближе других знали его, неопределенно пожимали плечами:

— Не поймешь. Человек как человек, а чего-то в нем не хватает.

Наделенный от природы хитростью, он никого не пускал в свою личную жизнь. Никто не должен туда проникнуть. Для этого у него особая причина: о ней не знали ни жена, ни сын. «Твой лучший друг — ты сам, — любил повторять он. — Самый мудрый закон жизни».

Окутавшись дымом, Кирилин сердито кашлянул, вспомнив, как недавно сам себя поставил под обух. Пусть он был пьян, свински пьян, но это его не извиняет. Проговориться и так нелепо попасть в руки продажной бабы! Теперь, чувствуя свою силу, она требует, чтобы он на ней женился. Еще чего!.. Правда, он любит выпить, любит, грешен, еще кое-что, но у него свои планы… Необходимо вступить в партию, он давно уже прощупывает для этого почву. Партийный билет откроет нужные ему двери… И вот на тебе… Из-за какой-то шлюхи…

Нахмурившись, он стал ходить по комнате.

Хватит! Сегодня же все войдет в нормальную колею, и впредь он будет осторожнее.

Подойдя к умывальнику, Кирилин вымыл руки, вытер влажным полотенцем лицо и сразу почувствовал себя бодрее. Тщательно оправив на себе костюм, он пощупал гладко выбритый подбородок. Затем заглянул в другую комнату к жене:

— Скоро не жди. Дел после ревизии по горло.

Назавтра уборщица госбанка Вера Крашенинникова не встала утром с постели. Младшая сестренка, окликнув ее несколько раз, сдернула одеяло и отпрянула с искаженным в крике лицом. Медицинская экспертиза, несмотря на старание врачей, зашла в тупик. В конце концов была констатирована смерть от отравления испорченными рыбными консервами.

4

Витя просыпался с солнцем. Сергея не будил. Тот до полуночи засиживался над книгами и вставал поздно.

Захватив полотенце и мыло, Витя выходил из прохладной горенки и в одних трусах бежал к реке. Тропинка была проторена между яблонями. С росистых ветвей летели холодные брызги. Отсыревшая за ночь земля щекотала подошвы ног. За речкой начинался густой подлесок вперемежку с цветущими полянами. Каждый раз Витя подолгу любовался противоположным берегом. При первых лучах солнца кустарник, седой от утренней росы, начинал искриться. Появлялись пчелы и бабочки. Когда роса начинала подсыхать, в воздухе стоял дружный пчелиный гул.

Сдерживая дыхание, Витя вслушивался в рождавшуюся с рассветом музыку жизни. Хотелось, как птице, взлететь над белым полем гречихи, над селом, над лесом. Взлететь и, стремительно рассекая телом воздух, нестись над землей, такой, до боли в груди, родной и знакомой.

К завтраку Витя часто опаздывал, и тетя Поля, жена Фаддея Григорьевича, шутливо упрекала:

— Лежебок. Привык к городской жизни — к обеду просыпаться. У нас с солнышком встают. Летом день год кормит.

Говорит сердито, а в каждой морщинке улыбка, в глазах — тоже. Сергей, сидя за столом, поддакивал:

— Так, так его, тетя Поля! Шатается неизвестно где. Тоже мне — поэт! Жди его каждый раз.

У ребят хороший аппетит. Тетя Поля рада, что ее стряпню хвалят и часто просят добавить. Но еще больше рада тому, что есть за кем поухаживать, есть с кем поговорить.

Бог обделил ее детьми. Муж летом днюет и ночует на пасеке, домой забегает раз в неделю, а то и реже. Племянник с товарищем — желанные гости; как только зацветут сады, она начинает их ждать. Если они долго не приезжают, она сердится на мужа, частенько ходит к нему на пасеку и просит:

— Слышь, Фаддей… В город ты съездил бы, что ль… Что-то Вити долго нет. Не дай бог, не заболел ли часом, а?

Фаддей Григорьевич, усмехаясь в бороду, отзывался:

— Начинается. Витька, стало быть, теперь не в четвертом классе. Ему вот-вот в институт. Может и совсем не приехать.

Тетя Поля начинала волноваться.

— Как это не приедет? А яблоки моченые, что я берегу ему? Мед…

— Кто-нибудь в город поедет — передай. Пусть, стало быть, отвезут.

Заметив в глазах мужа хитрый блеск, тетя Поля выходила из себя, кричала:

— Бога ты, старик, не боишься! Как муха к патоке, прилип к пасеке своей… Нет, чтобы жену уважить!

— Не кричи, пчел перепугаешь. Они тишину, стало быть, любят. Ишь, расходилась… Аж юбка трусится.

Пчелы, действительно, начинали с угрожающим жужжанием кружиться над тетей Полей; она затихала, садилась, горько вздыхала. Фаддей Григорьевич, понимая состояние жены, утешал:

— Приедет, старая, приедет. У него сердце доброе — не в отца.

Слыша в голосе мужа неподдельную грусть и сочувствие, тетя Поля умолкала, вытирала повлажневшие глаза платком.

Без детей старость не радует. Несправедлив господь. Кому с избытком дает, а кому — ничего. Сколько бессонных ночей провела, моля бога о ребенке, и все напрасно. Что теперь скрасит старость? Свалит немочь — кружки воды не подадут родные руки…

Когда Витя наконец приезжал, тетя Поля преображалась, на глазах молодела. На стол ставила столько, что он, казалось, вот-вот проломится от тяжести. Такие дни становились праздником.

Выкроив время, на часок приходил с пасеки Фаддей Григорьевич. И хотя, как все пасечники, спиртного он не пил, тетя Поля ставила на стол бутылку крепчайшей настойки на душистом меду. Пасечник заставлял Витю выпить рюмку, сам, крякнув, опрокидывал стаканчик побольше.

Перекрестившись на угол с потемневшими от времени иконами, тетя Поля, хмурясь, тоже вытягивала рюмочку медовухи, обычно с бабушкой Вити по матери — Еленой Архиповной, которую каждый раз в таких случаях спешно звали.

Затем старухи пускались в расспросы; ревнуя Витю друг к другу, наперебой угощали яблоками, сметаной, яичницей.

От такого радушия он смущался. Фаддей Григорьевич, несмотря на бурные протесты жены и Елены Архиповны, уводил племянника на пасеку и там начинал расспрашивать про учебу, рассказывать в свою очередь о жизни пчел.

С непривычки разомлев от выпитой медовухи, Витя обычно засыпал посреди рассказа. Пасечник выносил из шалаша подушку, заботливо подкладывал ему под голову и сокрушенно покачивал головой:

— Молодежь… От одной рюмки… В его годы я женатым был. И литрой меня не свалить было. Эх, не те люди нынче пошли, слабее, стало быть.

Глядя в спокойное лицо племянника, он отыскивал в нем родные черты и смягчался:

— Ишь ты! Нос наш — кирилинский! Брови вразлет — тоже наши. Ничего… Войдет в силу — окрепнет.

И шел к пчелам.

Чувствуя неприятный запах, пчелы сердито жужжали вокруг него. Кое-какие запутывались в его густой, с блестками седины, бороде. Пасечник бережно выпутывал их из волос, сажал на широкую, твердую, как подошва, ладонь и ждал, пока они улетят.

— Чего сердитесь? — укоризненно говорил он, дыханием расправляя помятые крылышки пчел. — Выпил маленько… Племянник к старику приехал — нельзя не выпить. Зря сердитесь. Умные твари, а всего, стало быть, не понимаете. Нехорошо!

Помощники Фаддея Григорьевича, наблюдая за ним со стороны, посмеивались:

— Григорьич с пчелами беседует. И скажи — не кусают!

5

У Вити на селе много друзей. Общительный, веселый, кроме того, свой — земляк. Приезжая в Веселые Ключи, юноша недолго оставался без дела. Проходило дня три — четыре, и он незаметно, к великому огорчению тети Поли, втягивался в работу. Днями пропадал в тракторной бригаде Федора Железнякова и домой приходил измазанный, усталый, но веселый и довольный.

Витю с детства тянуло к машинам. Научившись в прошлом году водить трактор, он полюбил машины еще больше. Он начинал понимать, что каждая простая деталь — огромная сумма человеческих исканий, усилий, удач и неудач, труда. А сама машина — своеобразная книга человеческого ума.

По этому поводу между Сергеем и Витей часто вспыхивали споры. Сергей ничего не имел против техники, но и не видел в ней, однако, ничего особенного.

— Ну что тут такого? Трактор — он трактор. Машина для обработки почвы, для перевозок, для других полезных дел. А ты в нем увидел чуть ли не «Илиаду». Нет, какой уж из тебя конструктор… Пожалуй, изобретешь что-нибудь вроде поэмы на колесах.

— Ничего ты не понял, — сердился Витя. — В чем, например, нелепость, если построить завод хлеба или мяса?

Предполагая, что дело в обычном, Сергей ответил:

— Изобретать давно изобретенное… Хлебозаводов у нас в городе несколько. А если и ты изобретешь что-либо в этом роде — прибавится лишь количество.

Витя протянул:

— Эх, ты, архитектор! Красть не собираюсь чужое. Это не количество, а революция в жизни человечества будет. Коммунизм самой высшей марки!

— Неужели? И эту революцию произведет, как я понял, изобретатель Кирилин?

— Смеешься, а сам даже не знаешь, о чем разговор. Это ведь не какая-нибудь обычная пекарня… Сережка, ты послушай!

— Еще одна неисполнимая фантастическая затея, ага?

Сергей понял, что речь идет о необыкновенном заводе, на котором хлеб, мясо и другие продукты будут вырабатываться из земли, минералов, воды…

Заметив на лице Сергея недоверие, Витя горячо принялся отстаивать свою идею:

— Почему ты сомневаешься? Сотни машин-аппаратов. В них происходят сложнейшие процессы — химические реакции, физические изменения. Хлеб тоже из ничего не получается. На его образование идут такие же вещества, только в определенном сочетании и количестве. Почему не попробовать проделать этот процесс искусственно? Ведь в природе все для этого есть.

У Сергея недоверие сменилось уверенностью, что друг его просто разыгрывает. «Придумает же, чертушка! Даже если и возможно, то не теперь. На это и четырех веков не хватит…»

— Конечно, не вдруг… — согласился Витя.

В это лето в Веселых Ключах буйно подымались озимые, дружно зеленели яровые. Судя по всему, год обещал быть урожайным.

Витя еле-еле выдержал два дня, а потом решил наведаться на тракторный стан, оставив Сергея на попечении тети Поли.

— Может все-таки пойдешь? — спросил Витя, засучивая рукава рубашки. — Там, знаешь, ребята какие? Огонь! Один бригадир чего стоит. Прошлый год здорово меня погонял… — Витя рассмеялся, вспомнив, как тот экзаменовал его по устройству трактора. «Ладно, говорит, знаешь. Наверно, Мишка втолковал?» Это он про Мишу Зеленцова…

Заметив, что Сергей поглядывает на недочитанный роман, Витя оборвал рассказ, обозвал его буквоедом и ушел.

Село Веселые Ключи раскинулось вдоль берега реки Веселой. За рекой громоздились невысокие меловые холмы, с двух сторон к ним подступали леса, где-то далеко соединявшиеся с брянскими.

У подножия меловых холмов били ключи. Бесчисленное множество ключей. Они образовывали озерца, сливались в ручейки, с журчанием бежавшие в Веселую.

Старики, слышавшие от своих отцов предания о первых основателях села, уверяли, что именно от этого и село названо Веселыми Ключами, а основателями села были разбойники из шайки Соловья Кудеяра. Рассказы стариков походили на правду.

Как бы там ни было, Витя любил бродить среди холмов, карабкаться на их склоны. Говорят, когда-то здесь было убежище разбойников.

За околицей, свернув на проселочную дорогу, Витя остановился. Полевая ширь опоясывала село. Волновалась под легким ветерком вымахавшая уже в колено рожь. Над нею в безоблачном небе плавными и широкими кругами парили ястребы. Слышалось мерное гудение тракторов. Кое-где пестрели женские платки — шла прополка яровых. Плыл по изумрудной зелени поля грузовичок с полным кузовом девчат. Над всем этим — по-летнему глазастое, жаркое солнце.

Поправив спутанные ветерком волосы, Витя еще раз оглядел поля и заторопился к тракторам.

Глава вторая

1

Как-то перед вечером Павел Григорьевич лежал на диване, в гостиной, посасывая потухшую папиросу. Ход мыслей отражался у него на лице, в глазах. То сойдутся к переносице брови, то глубокая складка прорежет лоб. С некоторых пор он стал ощущать все возраставшее недовольство своим положением… И, самое главное, он был не в силах что-либо изменить.

Приоткрыв дверь, жена сказала:

— К тебе пришли…

— Кто?

— Не знаю. Говорит, нужно видеть самого.

Павел Григорьевич недовольно засопел. Кого опять принесла нелегкая?

— Пусть войдет.

Пришедший был не молод — примерно одних лет с Кирилиным. В просторном костюме, в начищенных кожаных сапогах, он ничем не выделялся: человек как человек. Только глаза, острые, успевшие за одну секунду обежать всю комнату и вновь остановиться на хозяине, заставили последнего насторожиться. «Где-то я его видел», — решил Кирилин и указал пришедшему на стул.

— Чем могу служить?

Незнакомец еще раз оглядел комнату.

— Дядюшка из Херсона просил передать вам для жены вот эту вещицу. Возьмите, — сказал незнакомец, протягивая Кирилину маленький позолоченный медальончик.

Еле заметно вздрогнув, Кирилин быстро спросил:

— Не ошиблись? У меня нет дядюшки в Херсоне, гражданин.

— Сейчас нет, — спокойно ответил незнакомец. — Он недавно переехал в Харьков.

— Ну? Право, не знал. Дайте посмотреть.

Вооружившись увеличительным стеклом, Кирилин принялся тщательно рассматривать внутреннюю часть медальона. Незаметные простому глазу буквы и цифры:

«Киев. Братья Ивановы. 1910».

— Слушаю, — сказал Кирилин, опуская медальон в карман. — Садитесь.

Ни один мускул не дрогнул у Кирилина, ничто не выдало охватившего его трепета.

Человек оказался представителем той силы, которая имела право распоряжаться Кирилиным независимо от того, хотел он этого или нет.

Усевшись на стул, незнакомец взглядом указал Кирилину на дверь кухни. Хозяин понял. Выйдя, он объяснил жене, что приехал его старый фронтовой друг, которого он не видел уже несколько лет, и попросил ее сходить за вином и приготовить закусить.

Убедившись, что жена ушла, Кирилин возвратился.

— Я вас слушаю, — повторил он, присаживаясь.

Незнакомец тихо произнес:

— Я пришел к вам с приказом центра.

Заметив, что у Кирилина вздрогнули руки и он поспешно убрал их со стола, пришедший еле заметно улыбнулся уголками губ.

— Не волнуйтесь… Ничего страшного. Просто центр решил, что вам необходимо на время исчезнуть. Близятся большие перемены, и нам нет нужды рисковать проверенными людьми. Сегодня вечером вы уедете в Киев. Билет и документы вам вручат на вокзале. Вы поняли?

Кирилин кивнул.

— Кажется, да.

— Прекрасно. Скажу вам лишь следующее: возвратившись назад, примерно в сентябре, вы будете выполнять те же задачи. На работу вас устроят, но о наших связях никто знать не должен. Даже свои. Вы меня поняли? Разведка остается разведкой…

Наступило молчание. Пришедший встал, поправил фуражку.

— Мне пора. Могу сообщить, что ваше вознаграждение увеличивается с этого месяца в два раза.

Они пожали друг другу руки, и человек, имени которого Павел Григорьевич даже не узнал, вышел.

Оставшись один, Кирилин поднялся, стал ходить по комнате. Задание ему определенно не нравилось…

Нащупав в кармане медальон, он швырнул его в ящик стола. Опять заходил по комнате, стараясь собраться с мыслями. Но они, как вспугнутая стая воробьев, разлетались в смятении.

Как все надоело…

Кирилин сжал кулаки… Увеличено вознаграждение… Хорошо. Но, черт подери, что толку в этих деньгах, если ими нельзя распорядиться по-настоящему! А пока можно тысячу раз попасть в петлю, из которой не будет возврата. И так около двадцати лет ходит по краю пропасти. Один неверный шаг, одно лишнее движение…

Испарина покрыла лицо Кирилина. Если бы можно, он, не колеблясь, согласился б в эту минуту скрыться под землей, в непроходимой тайге. Лишь бы чувствовать себя в полной безопасности. Не нужно ему людей, не нужно сына, не нужно денег. Только бы не чувствовать над собой занесенного ножа… Проклятье! Нож, с которого стекает кровь.

Кровь… Он ее видел достаточно много и часто, чтобы волноваться. Но нож! Нож ему видится даже во сне!

Когда Антонина Петровна возвратилась, муж сидел на диване.

— Где же твой гость? — спросила она. — У меня все готово.

— Сейчас вернется. Пошел кого-то предупредить, очевидно задержится.

Пожав плечами, Антонина Петровна вышла.

На какую-то долю времени Кирилиным овладело чувство жалости к себе. Если бы возвратить прошлое… То прошлое, когда он был молод, здоров, свободен, как птица. Когда не давил груз этих кошмарных лет, не было лжи и притворства. Ложь отравила, опутала всю его жизнь, и нет силы, которая смогла бы разорвать ее тенета. А может есть? Да… да…

Мелькнула мысль о смерти. Нетвердыми шагами он прошел в спальню. Остановившись перед облицованной кафелем печью, он легко вытащил одну из плиток, отодвинул в сторону открытый ею кирпич. Из образовавшегося тайничка достал плоскую металлическую коробочку и, раскрыв ее, долго глядел на крошечные стеклянные ампулы. Вот эти, с бесцветной жидкостью, действуют мгновенно; эти, желтоватые, — постепенно, в течение одного — двух месяцев; вот эти, розоватые, — в несколько часов. Одна из этих стеклянных ампул пошла в дело неделю тому назад. Этот сорт лучше других. Прежде, чем почувствовать боль, человек теряет возможность двигаться, разговаривать и думать. И потом почти невозможно определить причину смерти. Все они действуют наверняка. Раздавить на зубах светлую стеклянную ампулу — и мир останется без Кирилина. Где-то далеко вычеркнут из агентурных списков его номер. Триста пятый. А жизнь будет идти своим путем, будут рождаться и умирать, будут надеяться и отчаиваться люди, будут радоваться и драться… А его не будет, словно никогда и не было.

Кирилин осторожно выудил из коробочки прозрачную ампулу. Поднес ее совсем близко к глазам. Вот она — смерть, вот оно — свидетельство человеческого ничтожества. Борются, лютуют, ненавидят, а всех ожидает одно — смерть. Не все ли равно — на год раньше или на десять позже?

Он заметил, что кончики пальцев с зажатой в них ампулой мелко дрожат. Но страха не было. «Нервы, — решил Кирилин. — Все-таки живой человек…»

Живой? Ха! Через несколько минут он уже не будет думать и чувствовать. И спутает чьи-то планы, но они найдут другого, третьего, десятого. О, он их узнал достаточно хорошо! Они не остановятся, не отступят. Они победят или будут уничтожены. У них бульдожья хватка и змеиное сердце…

Ампула выскользнула у него из пальцев. На крашеном полу медленно растекалось крохотное пятнышко.

Кирилин отшатнулся, потом, стараясь не дышать, растер это пятнышко подошвой. Торопясь, сунул коробочку с ядом в тайник, тщательно задвинул его кирпичом, приладил плитку: цокнула пружина защелки, удерживающая плитку на своем месте.

Кирилин бессильно привалился к стене спиной. Хорошо, что разбилась ампула…

Крупные холодные капли пота выступили на лице. Бледный, с бешено бьющимся сердцем, он вышел из спальни, опустился на диван.

Вечером он пошел прогуляться и больше не вернулся.

2

Один где-то что-то сказал, второй немного добавил. Третий глубокомысленно покачал головой. Четвертый подтвердил. Немного правды, чуть-чуть вымысла. Неплохая вещь — слухи. Слухи, слухи, слухи…

Исчезновение Кирилина вызвало много разговоров и заинтересовало милицию. По требованию прокурора была произведена эксгумация трупа покойной уборщицы госбанка. Вызванный по такому случаю из Москвы специалист-эксперт пришел к выводу, что смерть наступила от действия яда, сходного по признакам и силе с цианистым калием.

Антонину Петровну несколько раз вызывал следователь-капитан. Для нее это не явилось неожиданностью, а было как бы подтверждением всех ее мыслей, подозрений, страхов. Она почувствовала даже некоторое облегчение, словно прорвался наконец мучивший годами нарыв. Но мысль о сыне ее просто ужаснула. Ведь она сама приложила все усилия к тому, чтобы сын остался в неведении. И муж словно понимал ее. В присутствии сына они разговаривали как ни в чем не бывало, притворялись. Кто знал, что дело зайдет так далеко… Этого не могла подумать и она сама. Вот она — расплата… За всю ее нерешительность, за колебания, за покорность судьбе, за ложный стыд показаться перед людьми в невыгодном положении. А теперь как им в глаза глядеть? А сын? Что она наделала! Он же ничего не знает. И молчать нельзя — разве скроешь? Боже… Что делать?

Немедленно все распродать, уехать и забыться хотя бы ненадолго…

В таком смятении духа и застал ее сын, вызванный телеграммой. Не снимая фуражки, прямо с рюкзаком за плечами, он бросился к ней.

— Что случилось, мама?

Сделав над собой усилие, она сняла с его головы фуражку, поцеловала в лоб.

— Иди умойся с дороги, сынок, ты весь в пыли. Давай рюкзак.

Сама того не сознавая, она пыталась выиграть время. Витя почувствовал это.

— Не хитри, мама, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Вероятно, с отцом что?

Смотрел он серьезно и немножко печально, и Антонина Петровна — в который раз! — подумала, как незаметно сын вырос. Сдерживая вздох, тихо сказала:

— Ты уже взрослый, Виктор. Садись. Разговор у нас долгий…

За окном доцветал каштан. В открытую форточку ветерок заносил иногда осыпавшиеся лепестки — их лежало уже много на подоконнике и на полу. Чувствовался густой, приторно сладкий запах. В комнате было прохладно.

Виктору хотелось вскочить, прервать рассказ матери, закричать, что это неправда, что этого не может быть, но он только сильнее сжимал кулаки. Лицо матери, выражение ее глаз говорили ему больше, чем ее слова.

Ошеломленный, он мучительно пытался понять то, что произошло, обдумать, но мысли, едва зародившись, тут же падали в какую-то пустоту, а им на смену спешили новые, такие же противоречивые и бессильные.

— Уехать! — переспросил он у матери. — Можно уехать… Только куда и зачем? Уехать туда, где люди не знают… можно… Но от себя ведь не уедешь…

Виктор встал, распахнул окно. Антонина Петровна, не отрываясь, глядела на его странно ссутулившиеся плечи.

— Уехать и потом всю жизнь лгать людям… обманывать себя… — Он повернулся к матери и, глядя на нее, прошептал: — Отложим это на потом, мама. Потом подумаем… Сейчас что я скажу? Я не знаю, что сказать… совсем не знаю…

Он сделал шаг к дверям своей комнаты, остановился, хотел припасть к плечу матери. Но даже и перед ней ему стало стыдно вдруг своих слез, готовых вот-вот хлынуть из глаз. Он бросился в комнату, захлопнул дверь, упал ничком на кровать.

Антонина Петровна подошла к окну.

С каштана снежными хлопьями сыпались лепестки. Ими была усеяна земля под окном, подоконник, пол комнаты. А они сыпались и сыпались…

Настанет снова весна, и каштан опять расцветет. А может ли опять расцвести увядшая человеческая жизнь?

На этот, рожденный в глубине ее сердца вопрос, Антонина Петровна ответить не могла.

3

В доме у Кирилиных стояла гнетущая тишина. Антонина Петровна бесцельно бродила по комнатам, стараясь не звякнуть, переставляла с места на место посуду. Включила было радио, но, словно испугавшись шумного марша, тут же поспешно выдернула штепсель. За нею по пятам бродила белая кошка с черным пятнышком на носу — кошка хотела есть.

Виктор не выходил из своей комнаты. Время от времени Антонина Петровна заглядывала к нему. Сын лежал на постели в пиджаке и туфлях, по-прежнему ничком.

Ей хотелось, чтобы он наконец позвал ее и она, может быть, поплакала бы, посидела с ним рядом. Но он молчал, и она не решалась заговорить сама. Сказать по сути было нечего и утешить нечем: в душе было пусто.

Он тоже слышал шаги матери, чувствовал, как она, приоткрыв дверь, смотрит на него, но не шевелился. Слишком неожиданно обрушилось на него это горе. Жизнь так круто повернулась, что он не мог понять, как теперь к ней относиться и что наконец делать.

Вчера еще мир его мыслей и чувств был совершенно другим. Вчера он пахал на тракторе, и все было хорошо и радостно. Вечером он ужинал с трактористами; они всей бригадой подшучивали над его другом Мишей Зеленцовым, который торопился в село на вечеринку. У Миши хорошая девушка — сероглазая Настя, звеньевая.

Потом, когда Миша ушел, разговор переменился, стали толковать о работе, трудоднях, о войне в Европе. Кто-то из трактористов сказал, что договор с Германией — никчемная штука. Железняков, бригадир, покачал головой и возразил, что договор нужен.

— Если за двадцать лет не подготовились — за год или за два далеко не ускачешь. Выкормим змейку на свою шейку.

Скоро спор стал общим.

Виктор слушал и думал, что за последнее время стало много разговоров о войне. «Зачем они обо всем этом говорят? — думал он. — Если нужно — пойдем и победим».

Война его не пугала.

Вверху озорно перемигивались яркие звезды. На душе было спокойно и весело.

Что же с тех пор случилось? Ведь и до этого в мире совершались преступления, а так горько, так мучительно никогда не было. Или он любил этого нелюдимого, непонятного человека, который одевал его и кормил, по-своему заботился о нем? Нет… Он его уважал — не больше. Кого любят — того жалеют. Ему же стыдно, горько, и больше ничего. Может, ему просто страшно?

Виктор широко открыл глаза, словно увидел на голубых обоях перед собой что-то непонятное и новое.

Мать говорит: уехать. Почему эта мысль не выходит из головы? Уехать… Ясное дело, простой способ облегчить положение. Из ее рассказа он понял, что она всю жизнь старалась ради него не осложнять положения, сознательно уступала там, где необходимо было драться. Уехать…

Да, теперь он понимает, что этого она хочет только из-за него. Она просто боится, боится, людских пересудов, боится, что они будут влиять на него. Через год в институт… Полно, будет ли для него институт? Мать слаба… Что она будет делать?

Но ведь можно работать и учиться, так что нос вешать не следует. Можно поступить на завод — матери будет помощь. Мать ошибается — никуда уезжать не надо. Пусть будет трудно вначале, зато потом не придется раскаиваться. Нужно как-то ее уговорить.

Виктор повернулся на другой бок.

Да, да… Трудно будет не это, а другое… стыд.

Он упрямо тряхнул головой.

Ерунда. Если так получилось, то при чем здесь он?.. А в душе не исчезает эта отвратительная горечь. Отчего так обидно и так по-настоящему тяжело? Словно копаются в душе чьи-то грубые, грязные пальцы…

Виктор встал, подошел к окну и, облокотившись на подоконник, стал глядеть на улицу. Это была тихая окраинная улица с одноэтажными домиками рабочих и служащих. И называлась она почему-то Мещанской. «Тьфу ты! Откуда сегодня берутся эти мысли? Не все ли равно, как называется улица?»

Он закрыл окно. Прошел в гостиную. И опять с удивлением отметил про себя, что присматривается ко всему так, словно видит впервые.

Мягкий диван в розовом чехле, большие стенные часы с боем. Стеклянная дверь на веранду. В гостиной еще две двери: одна — в спальню родителей, вторая — на кухню. Хороший дом…

В гостиной много цветов — мать их очень любит.

Но где же она сама?

Виктор прошел на кухню.

Антонина Петровна сидела возле плиты и гладила кошку. Увидев сына, она вздрогнула и торопливо сбросила ее с колен.

— Мы сегодня будем обедать, мама? — спросил Виктор только потому, что молчать больше было нельзя. — Я есть хочу.

Антонина Петровна растерянно улыбнулась.

— Боже мой… Я совсем забыла, что ты с дороги. Сейчас окрошку приготовлю, все есть.

Она захлопотала возле стола, а Виктор, раздевшись до пояса, пошел умываться.

Вернулся он скоро. Стараясь отвлечь мать, с порога предложил:

— Знаешь, мам, давай сходим сегодня в театр. Ленинградская труппа дает в Летнем «Братьев разбойников». Как думаешь?

Она, занятая своими мыслями, кивнула:

— Ладно, сходим. Я давно не была в театре.

Но в глазах осталась пугавшая его смертельная усталость.

— Я к Иванкиным схожу. Может, они тоже пойдут?

Антонина Петровна опять кивнула:

— Сходи. Только вначале поешь… Иди оденься, окрошка готова…

Они пришли в парк задолго до начала спектакля. Евдокия Ларионовна, напрасно пытавшаяся втянуть соседку в разговор, решила, что с глазу на глаз дело пойдет легче.

— Мы тут присядем, а вы идите, ребята, погуляйте, — сказала она сыну и Виктору, когда они вчетвером вошли в тенистую липовую аллею с множеством скамеек по сторонам. — Сходите в тир… или еще куда… Мы пока тут посидим.

Но ожидания Евдокии Ларионовны не сбылись. Мимо них то и дело проходили по аллее гулявшие пары. Гремел репродуктор. С волейбольной площадки доносился хохот. Часто здоровались проходившие мимо знакомые. Наконец возле них остановился, а потом и присел рядом с Евдокией Ларионовной друг ее покойного мужа — Петр Андреевич Горнов, человек лет сорока пяти с совершенно белыми висками.

Они вспоминали прошлое. Антонина Петровна слушала их и думала о своем. Люди вспоминали о прошлом с радостной грустью, с теплым волнением. Что же вспомнить ей? Кроме сына, не было в жизни и крупицы радости. И вряд ли теперь будет…

Посидев с полчаса, они прошли на свои места, и Горнов, увлеченный воспоминаниями, опять сел рядом с Евдокией Ларионовной. Места Сергея и Виктора пустовали. Оглядев наполнявшийся людьми зрительный зал, Антонина Петровна опять углубилась в свои мысли.

Виктор и Сергей в это время тихо брели к реке по самой дальней и глухой аллее парка. Они увидели впереди своих одноклассников. Среди них Надя Ронина, Андрей. Те заметили Витю с Сергеем и замахали им руками, приглашая к себе.

Поспешно сворачивая в боковую аллею, Виктор попросил:

— Иди, Сергей. Я хочу один побыть.

Подходя к ребятам, Сергей заметил тревожный взгляд Нади и в душе обругал друга.

— Что это Витька зазнался? — спросил Андрей, здороваясь. — Даже встречаться не хочет. Какая его муха укусила?

Сергей пожал плечами.

— Кажется, кого-то из знакомых увидел… Сказал, что сейчас вернется.

Сергей оглянулся, встретился взглядом с Надей и покраснел за вынужденную ложь. Никто, кроме нее, не заметил его минутного смущения, но ему стало не по себе.

Разговаривая с ребятами, он время от времени оглядывался. Андрей поинтересовался:

— Витьку ждешь?

— Да. Я пойду, ребята… Вы будете в театре?

— Обязательно.

— Ну тогда увидимся.

Он поспешно зашагал к аллее, в которую свернул Виктор. Его остановил голос Нади:

— Сережа, обожди! — Она торопливо подошла к нему и, робко тронув за рукав, тихо спросила: — Что такое с Витей?

Сергей постарался изобразить на лице удивление:

— Откуда ты взяла? Все в норме.

Надя покачала головой.

— Не ври. Ты же совсем не умеешь притворяться. Тебя видно насквозь.

Сергей потупился, чувствуя, как лицо заливает румянец. Надя засмеялась:

— Какие вы, мальчишки, упрямые! Не хочешь рассказать? Неужели так страшно?

Сергея разозлил ее смех. Нет, он положительно терялся в разговорах с этими девчонками! Пристают к человеку, смеются. Глядя исподлобья, он буркнул:

— Развеселилась… У Виктора несчастье…

— Это с отцом?

— А то с кем же? Смеяться нас много, только помочь некому.

Круто повернувшись, он пошел дальше. С полминуты Надя растерянно глядела ему вслед, потом догнала.

— Ты его ищешь?

— Как же, так и найдешь его… Подвернуло вас по дороге, теперь ходи вот, ищи…

— Может, он на берегу?

Сергей пожал плечами. Они молча обошли наиболее глухие места парка, спустились на берег.

— Нет, — огорченно сказал Сергей. — Наверное, взял лодку и уплыл. Или домой ушел… Пройдем дальше.

Они увидели Виктора там, где кончался парк и начинался пустырь. Он сидел у самой воды.

Сергей уже собрался его окликнуть, но Надя остановила:

— Не надо… Иди обратно.

Сергей изумленно поднял брови.

— Это почему же? — спросил он.

— Какой ты еще мальчишка, Сережа… — она смущенно улыбнулась. — Такие вопросы неприлично задавать.

Перед Сергеем сейчас стояла совершенно не та Надя Ронина, которую он до сих пор знал и к которой привык. Кажется, совсем недавно ее можно было дернуть украдкой за косу, можно было ради забавы подразнить. Она была просто ученицей, каких много…

Отчего же сейчас он не знает, как ответить? Что случилось?

Словно впервые, он увидел, что у нее тонкие темные брови и глаза прозрачной синевы, ясные и большие; что у нее длинные косы и сама она стройна и немного взволнованна. И тут его озарило: «У них же любовь! Вот черти…»

— Ладно, действуй… в общем, я ухожу…

Не оглядываясь, Сергей ушел. Надя, чуть помедлив, направилась к Виктору. Услышав за спиной шорох, он оглянулся и торопливо привстал.

— Надя?!

Она не ответила. В юности слишком робко, слишком стыдливо открывается душа навстречу хорошему и большому чувству, вкрадывающемуся в душу вместе с простой дружбой. Она и сама не знала, что привело ее сюда. Обыкновенное ли чувство товарищества, спаянного годами совместной учебы, или другое, первое нерешительное движение которого она уловила? Но как бы там ни было — отступать уже поздно.

— Я тебе не помешала? — спросила она после неловкой паузы.

— Что ты, Надя! Садись, посидим… Здесь красиво, тихо очень.

Сняв пиджак, Виктор расстелил его на земле.

— Не надо, запачкаешь.

Он как-то странно взглянул на нее:

— Пустяки. Почистить можно. Не жизнь ведь… ту трудно отчистить. Садись.

— Ты сегодня говоришь как-то непонятно, — выбирая слова, осторожно сказала девушка. — При чем здесь жизнь?

— К слову пришлось. Сядем?

Надя села на пиджак. Виктор лег боком прямо на траву, лицом к реке. Тянуло свежестью. Через мост, пролеты которого виднелись километрах в двух, проходил поезд.

Чувствуя, что Надя пришла неспроста, Виктор спросил:

— Скажи откровенно, Надя, зачем ты пришла? Если случайно, то я должен тебе кое о чем рассказать.

Она с невольным движением испуга торопливо сказала:

— Не надо. Я знаю…

Виктор приподнялся и пристально поглядел на нее.

Жизнь внесла в его душу что-то новое, он отлично это чувствовал по забившемуся сильнее сердцу, по волнению, мешавшему говорить. Движимый неосознанной радостью, он взял ее руку и молча пожал.

Так как он не отпускал ее слишком долго, Надя осторожно, но настойчиво освободила руку. Оба смутились.

Надя встала, подняла пиджак и отряхнула его.

— Пойдем в парк? — У Виктора глаза стали чуть-чуть темнее; в них столько было радости, что Надя, протягивая ему пиджак, невольно улыбнулась.

— Возьми. И не гляди на меня, пожалуйста, как первоклассник на новогоднюю елку.

Виктор смущенно моргнул.

— Надя… Ты не знаешь, какая ты замечательная… Честное слово.

— Ого! Наши мальчишки начинают говорить комплименты. И даже становятся вежливыми. Что бы это значило?

Накидывая на плечи пиджак, Виктор засмеялся:

— Не знаю… я сказал тебе правду. Пойдем…

В этот вечер они долго ходили по парку, забыв о взятых билетах. Антонине Петровне, спросившей в антракте про сына, Сергей ответил, что его утащили ребята смотреть какую-то новую авиамодель. Евдокия Ларионовна заметила по выражению лица сына, что он лжет. Укоризненно сдвинув брови, она промолчала.

Обыкновенный, ничем не примечательный вечер. Между людьми завязывались новые отношения, которые в будущем могут окрепнуть, могут сохраниться надолго, могут и разорваться. Кто знает, счастье или боль принесут они? Жизнь не любит предупреждать.

Поздно, после двенадцати часов ночи, провожал Виктор Надю домой на другой конец города. У калитки, прощаясь, сказал:

— Знаешь… я тебя поцелую сейчас…

Она не успела ответить, не успела отстраниться. И, растерявшись, не успела рассердиться — все произошло слишком неожиданно и быстро. Лишь на губах осталось надолго ощущение теплоты.

А Виктор просто убежал.

Глава третья

1

Антонина Петровна заболела серьезно и, казалось, неизлечимо. На глазах у людей она продолжала оставаться хорошей, аккуратной хозяйкой, заботливой матерью, но в душе у нее что-то надломилось.

Некоторые в горе не могут обойтись без людского участия — это счастливцы. Они несут свое горе к другим. Их слушают, их жалеют, стараются чем-нибудь утешить, помочь. И первая боль несчастья смягчается, постепенно рассасывается.

Другие в таких случаях замыкаются в себе. Таким много тяжелее — скрытый огонь больнее жжет.

Антонина Петровна, неразговорчивая и раньше, теперь совсем замолчала. Даже сыну редко удавалось вытянуть у нее что-либо, кроме односложного «да» и «нет», словно она забыла все остальные слова.

По просьбе Виктора к ней часто забегала соседка — проведать, рассказать новости.

Стараясь понять суть услышанного, Антонина Петровна напрягала внимание. Глаза тревожно щурились, в них не исчезало выражение затаенной боли.

Однажды Евдокия Ларионовна, прочитав о борьбе французских партизан, вздохнула:

— Боже, что будет с нашими мальчиками… Война, везде война. Ты слышишь меня, Тоня?

Антонина Петровна подняла глаза, и газета выскользнула из рук Евдокии Ларионовны.

— Жизнь… вся жизнь прошла напрасно, Дусенька. Это страшно, правда?

— Ты с ума сошла! — резко сказала Евдокия Ларионовна. — Как тебе не стыдно! А сын? Ты что, забыла о нем? Он ведь только жить начинает, ты лучше о нем подумай. Парень-то сам не свой ходит. Ты же мать…

Заметив впервые слезы на глазах подруги, Евдокия Ларионовна не выдержала, обняла ее, всхлипнула.

Так в слезах и застал их Виктор.

Заслышав звуки его шагов в коридоре, женщины торопливо вытерли заплаканные глаза.

— Опять плакала? — тихо спросил он.

Антонина Петровна с надеждой взглянула на соседку, но та уже выходила из комнаты.

Не получив ответа, Витя осторожно сел рядом с матерью, тихонько обнял ее за плечи. Ощутив его сильные руки, Антонина Петровна вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Спрятав лицо на груди у сына, она опять заплакала. Он нежно поднял ее голову, грустно сказал:

— Ты совсем седая, мама… Зачем ты так? Я не маленький, устроюсь на работу — на «Металлист». Проживем. Буду работать и учиться. Почему ты раньше мне не рассказала? Давно бы все переменили.

— Сейчас я и сама это поняла… И плачу я оттого, что поняла слишком поздно.

— Что ж… Не умирать же, раз так получилось. Начнем заново.

Антонина Петровна испугалась. Права соседка — Виктора не узнать. Куда и делась прежняя веселость. Глядит строго, серьезно, лицо похудело.

Зная планы сына на будущее, Антонина Петровна понимала, что ему нелегко далось новое решение. Перед ней был взрослый человек, у которого впереди трудная жизнь, борьба и за нее — мать, и за свое настоящее место в жизни.

Сын, обеспокоенный ее молчанием, спросил:

— Ты о чем думаешь, мама? Ты согласна со мной? Некоторые ребята не одобряют — Андрей, например. А Сергей говорит, что правильно.

— Нет, Виктор, — Антонина Петровна отрицательно покачала головой. — Неправильно. Подожди, подожди, — прервала она пытавшегося возразить сына. — Послушай, что мать скажет. Она плохого не пожелает. Забудь и думать, чтобы бросить учиться.

— Не совсем ведь бросить! Что за беда, если я окончу институт на три — четыре года позже?

Притянув русую голову сына к своему плечу и глядя ему в глаза, Антонина Петровна попросила:

— Давай договоримся, Виктор, что ты никогда не будешь об этом говорить. Хорошо? Я не калека. Неужели ты хочешь отнять у меня последнюю радость в жизни?

— О чем ты, мама? Ты еще больна.

Антонина Петровна поцеловала сына в голову, подошла к окну, распахнула его. Вместе с ветерком в комнату ворвался оживленный воскресный шум города. Солнце лило в комнату мощный поток света и тепла.

Обращаясь больше к себе, чем к сыну, она произнесла:

— Больна? Кажется, да и давно…

Наступило молчание.

Внезапно с улицы донесся голос Фаддея Григорьевича:

— Хозяева! Да где же вы, стало быть, запропастились? Гостя некому встретить.

— Дядя Фаддей!

Виктор, раньше всегда встречавший приезд старика с радостью, на этот раз тихо подошел к нему, пожал, как равный равному, руку и, поймав встревоженный взгляд Фаддея Григорьевича, отвел глаза в сторону.

Пасечник крякнул.

— Стыдно, брат? Стыдно. Мне тоже, старому, эх, как стыдно, Витька! Ну да ладно — потом поразмыслим, всякому овощу, стало быть, свой срок.

Поставив объемистую, плетеную из ивовых прутьев корзину на пол, старик подошел к невестке.

— Здравствуй, Антонина, давненько я тебя не видел. — Глядя в ее изменившееся лицо, с горечью добавил: — Да… Так-то вот. Жизнь — она того… Кому мать родна, кому — мачеха. Говорил я ему не раз — не кончишь добром…

Пасечник опустил седую, как шар одуванчика, голову.

Стараясь нарушить тягостное молчание, воцарившееся в комнате, Виктор пододвинул старику стул.

— Садись, дядя. Я сейчас в магазин сбегаю — ты же угощал меня медовухой. Дай, мам, десятку.

— Долг, стало быть, платежом красен? Нет, племяш, водки я теперь в рот не беру, а другое — полегче — есть.

Откинув крышку корзины, Фаддей Григорьевич достал из нее четверть медовухи.

— Принимай, Антонина. Мне тут старуха столько насовала — еле допер. Тут тебе и гусь, и мед, и яблоки разные…

— Ну зачем вы столько?

— Ладно, ладно — хватит. У нас, сама знаешь, — есть некому. Трудодень последние годы богатый, — куда нам, старикам? Пойдем, племяш, на базар, пока мать завтрак состряпает, — обратился он к Виктору. — Скажу своим, чтобы не ждали. Поживу у вас, стало быть. Не прогоните?

Антонина Петровна, отлично понявшая деверя, с благодарностью поглядела на него.

Оставшись одна, она захлопотала над плитой, то и дело вытирая набегавшие на глаза слезы. Плакала и сама не знала — отчего. То ли о своей горькой жизни, то ли потому, что на белом свете много добрых, отзывчивых людей… А может и потому, что пришло наконец в душу облегчение. Она чувствовала: слезы смывают с души горечь. С каждой минутой ей становилось легче.

Когда в коридоре послышались быстрые шаги сына, она уже расставляла на столе посуду, поглядывала на стоявший посреди тарелок графинчик с настойкой. Не оборачиваясь, спросила:

— А дядя где?

Не получив ответа, Антонина Петровна глянула на сына и невольно вздрогнула. Прислонившись спиной к дверному косяку, Виктор жадно дышал.

— Да говори же, что случилось? Где дядя?

— Домой… уехал. Мама, ты не волнуйся… дело в том…

Помолчав, словно собираясь с силами, он шагнул к матери и, остановившись перед нею, произнес:

— Война. Сегодня на рассвете на нас напала Германия. Бомбили Киев. Я, мама, в райком побегу.

Антонина Петровна не успела сказать и слова, как сын исчез, громко хлопнув дверью.

Почувствовав внезапною слабость в ногах, она присела на стул. Переставила зачем-то графинчик с места на место и схватилась за грудь, ощутив в ней острое покалывание. Чувствовала, как сердце стало медленно увеличиваться, набухать, словно хотело разорвать грудную клетку.

Холодея от страха, Антонина Петровна жадно хватала вмиг пересохшими губами воздух. Не стало сил и для того, чтобы позвать на помощь. «Сердечный припадок», — мелькнула мысль. Сухой горячий туман заволок комнату. В этом тумане растворился стол с расставленными на нем тарелками. В сознании всплыло: «Боже, что будет с нашими мальчиками… Они ведь не дети теперь…»

И голос сына: «Война!»

Комната накренилась. Пытаясь удержаться на ногах, Антонина Петровна рванулась в сторону и упала на пол. Задетая ею тарелка со звоном разбилась. Кошка прыжком метнулась из-под стола в полураскрытую дверь гостиной.

Антонина Петровна судорожно стиснула пальцами правой руки платье на груди и затихла. Она вместе с комнатой летела с тихим звоном в тишину и покой.

Тишина и покой.

2

Пел, рассказывая о чем-то притихшим людям, безмолвно мигавшим вверху звездам, молчаливым яблоням, в этот июньский вечер баян. И все слушало, и все, казалось, понимало.

Баянист тоже вскинет завтра за плечи дорожный мешок, собираемый сейчас заботливой матерью, и уйдет в числе других защищать свое счастье. И в баян словно переселилась душа хозяина. Никто раньше не слышал такой музыки-песни. Никто не предполагал, что этот рыжий озорник-парень, колхозный конюх Степка, будораживший по ночам сонное село говорливым страданием, может так играть.

Певучие звонкие звуки вначале неуверенно натыкались друг на друга, замирали, как бы взлетали вновь. Баянист словно вспоминал какой-то полузабытый мотив. Минута, другая — и, пока еще робко, но с каждой новой минутой все громче, согласнее и шире полилась песня-дума. Погасли разговоры, отодвинулись куда-то шорохи ночи.

Забыли пришедшие в последний раз на вечеринку парни, что их с нетерпением ждут дома родные, что завтра нужно прощаться с мирной жизнью и привыкать к другой — с винтовками, с окопами, с кровью и ранами. Забыли девушки, что проводят с милым, может быть, последний час в жизни. Баян рассказывал о том, что всех окружало, и некоторые даже удивились — как не замечали этого раньше? С чем сравнить радость, когда в молодом теле к вечеру приятная усталость, когда свежий запах спелой пшеницы волнует душу? Над тобой ясное небо, солнце садится, и впереди часок-другой с подругой где-нибудь в тихом местечке, подальше от любопытных глаз.

Ближе придвинулись к девушкам завтрашние солдаты. Тревожнее забились девичьи сердца — в самую сокровенную их глубину проник сдержанно-грустный мотив расставания.

Миша обнял Настю за плечи, прижал ее к себе. Она, покорная, склонилась к его плечу головой, тяжело и учащенно дыша. И вдруг громко зарыдала.

Баян растерянно пробормотал что-то и замолк, баяниста окружили тесным кольцом. Он поднялся, оглянулся, не узнавая в первое время знакомых лиц.

— Что ты играл, Степан? — наконец спросил кто-то.

— Не знаю, ребята, так…

К нему подошла стройная высокая девушка — колхозный бухгалтер Зина. За нею баянист тщетно ухаживал больше года.

— Рыжий, — пренебрежительно говорила Зина подругам. — На что мне такой? Конюх к тому же — навозом пахнет. А что баянист… подумаешь — редкость!

Баянист знал об этом, и оттого его баян будил на рассвете село, вызывая недовольство старух.

— Беспутный, право, беспутный! Спать, негодник, не дает! Женился бы, что ли, скорей…

Но сейчас Зина не сводила глаз с баяниста, немного растерявшегося от общего внимания. Он в душе благодарил ночь. Ярко светила луна, но все-таки никто не мог увидеть его лица, вспыхнувшего от волнения, от тревожного ожидания чего-то большого и хорошего, что должно произойти.

— Как ты играл, Степа! — с незнакомыми, взволнованно-теплыми нотками в голосе сказала девушка, не обращая внимания на стоявших рядом люден. — За твоей песней можно пойти на край света, в огонь…

Кто-то перебил ее:

— Тебе, Степка, в консерваторию бы!

Степан не услышал. Он забыл и о баяне и о завтрашнем дне и видел лишь милое, бледное в свете луны девичье лицо.

«За моей песней? — подумал он. — А за мной? Или это опять насмешки гордячки? Сейчас скажет что-нибудь колкое и, обидно засмеявшись, уйдет…»

Не отрывая от него взгляда, девушка сказала:

— Давай я понесу твой баян. Нам ведь в одну сторону — по пути…

Напрасно ждали в этот вечер сыновей матери, сидя за приготовленными прощальными столами. Обижались, сердились, тут же прощали — сами были молодыми…

А ночь кончалась, и нужно было расставаться. Поняв это, под яблонями и вишнями, за околицей испуганно удивились: ничего еще не было сказано, ни о чем еще не договорились…

Увидев засветившуюся полоску зари, Зеленцов с тоской сжал узкие девичьи ладони.

— Заря, Настя.

— Вижу. Как скоро… Неужели — все? Желанный мой… не могу больше.

Обхватив его за шею, она прижалась к нему. Задохнувшись от ее близости, Миша прошептал:

— Настя… Что ты! Ведь война… Я могу совсем не вернуться… Настя!

— Пусть… Я тебя не смогу забыть, — целуя его, ответила она. — Все равно не забуду… У меня останется твой сын… синеглазый, такой же, как ты… Пусть!..

Под легким предрассветным порывом ветерка вздрогнули над ними листья старой яблони, пискнула в кустах вишняка какая-то птичка. Наперебой из разных концов села послышалось пение петухов.

Все ярче разгоралась заря.

Не в силах расстаться, они сидели, обнявшись, на сырой от росы траве. Настя теребила густые светлые кудри Зеленцова, положившего голову ей на колени, глядела ему в лицо, на припухшие от ее поцелуев губы и внутренне сжалась. Она не могла даже представить, что с нею будет, если она потеряет этого сильного и нежного человека, с которым крепко связала ее жизнь.

— Ты меня жди, Настя, — задумчиво сказал он. — Что бы ни случилось — жди. Я обязательно вернусь. Ты мне принесла столько счастья… И не знал даже, что такое бывает…

Было уже светло. Они встали.

— Настя, хочешь — пойдем к твоим? Скажем, что мы — муж и жена.

— Ну зачем? Матери я сама скажу. А ты иди, ждут ведь тебя.

— Пойдем вместе, стыдиться нам нечего.

Девушка тряхнула головой, оправила платье, сняла у Зеленцова с плеча приставшую к пиджаку травинку.

— А я не стыжусь. Пойдем!

Из-за меловых холмов показался краешек солнца. Брызнули, заиграли капли росы под его лучами. На усадьбе МТС заработал мотор автомашины.

Взявшись за руки, они шли по селу, и даже у самых злоязычных кумушек не повернулись языки сказать о них что-нибудь оскорбительное.

Взошло солнце.

— Яркое какое, — сказала Настя, щурясь. — Глядеть больно.

— Нет, хорошо, — ответил Зеленцов.

Бабушка Вити — Елена Архиповна, увидела их, поставила на тропинку ведро с водой и широко перекрестила вслед.

— Пошли им, боже, всего хорошего…

3

Война.

Все изменилось. Воздух наполнился тревогой. С каждым днем реже слышался смех на улицах города. У военкоматов выстраивались длинные очереди мобилизуемых в армию, толпились провожающие.

Грустные, заплаканные лица жен, матерей.

Запасливые люди закупали впрок соль, сахар, мыло.

На запад шли эшелоны. На военный лад перестраивались заводы. Рвались хорошо налаженные связи. Рушились надежды. Ломались тщательно выношенные планы.

Как могучая река в половодье, жизнь вышла из своих обычных берегов. Закружились страшные водовороты, втягивая в пучину войны с каждой новой минутой десятки, сотни и тысячи новых людей. В этой суровой обстановке люди вели себя по-разному: одни легко, как сухой мусор, неслись по течению; другие долго, как камни, не хотели сдвинуться с места; третьи — подавляющее большинство — объединялись в одно монолитное тело с одной целью — победить и выжить. Каждый человек в отдельности и весь народ в целом встали перед проверкой огнем.

Страна меняла свое лицо, как океан в бурю.

4

Каждый день город провожал на фронт эшелоны с людьми. В учреждениях, на предприятиях места уходящих занимали женщины и подростки.

Сергей Иванкин поступил на железную дорогу смазчиком, и Виктор, проводив своих друзей-трактористов Мишу Зеленцова и Железнякова, тоже пришел в отдел кадров завода «Металлист».

Начальник отдела — полная высокая женщина, — просмотрев его документы, спросила:

— Где бы вы хотели работать, Кирилин?

— Где угодно. Где нужно…

Женщина взглянула на него более внимательно.

— Да? Хорошо. У нас сейчас острая нехватка людей в упаковочном цехе. Пойдете туда. Завтра с восьми утра считайте себя на работе.

Вернувшись домой, Виктор прошел в гостиную.

Из репродуктора лилась бодрая песня. Хотелось сосредоточиться, и Виктор почти машинально выключил радио.

Сколько раз он думал об отце последние дни, как пытался понять — и не мог. Мать больше не возобновляла разговора о переезде. После сердечного приступа она неделю пролежала в больнице. Врачи запретили ей в дальнейшем выполнять тяжелую работу, волноваться и многое другое. Жить и не волноваться?

Виктор хорошо понимал, что многие советы врачей невыполнимы. Но когда мать хотела поступить на завод чернорабочей, он не пожалел ни доводов, ни уговоров, чтобы заставить ее переменить это решение.

Действительно, жить, ни о чем не думая, — нельзя, но работать по своим силам вполне можно.

— Ты хорошо шьешь, мама, вот и поступи в пошивочную. — Поколебавшись, он высказал пугавшую его мысль: — Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ведь ты у меня одна теперь.

Мать согласилась.

Занятый такими мыслями, Виктор долго ходил по комнате, ерошил волосы. Вновь включил радио. Подошел к столу, на котором лежал чертеж тракторного пускача. Мысль о создании пускача пришла ему в голову, когда он был в Веселых Ключах среди трактористов. Юноша решил ее осуществить во что бы то ни стало. Но сейчас дело не ладилось.

Возвратилась мать. Погремев на кухне посудой, она, снимая фартук, заглянула в гостиную.

— Если завтра на работу идешь, выбери себе что-нибудь подходящее из одежды. Починить надо, может. Я сейчас — только схожу займу очередь за хлебом…

Оставшись один, Виктор осмотрел свою одежду и решил, что можно будет идти, в чем был.

Чтобы меньше думать, он вышел во двор и, взглянув случайно на метлу, стал подметать. За работой не заметил, как в дыре забора показалась голова Сергея.

— Эй, дворник! Перестань пылить!

Сергей пролез в дыру, — Виктор сам оторвал доску, чтобы было ближе ходить к приятелю, — поздоровался.

— Ты, верно, на себя смазки истратил больше, чем на буксы, — Виктор засмеялся. — Что, со смены только?

— Ну да. Вышел помыться — тебя увидел. Как дела?

— Устроился. Буду в упаковочном работать. Не знаю, как там… Тебе-то работа нравится?

Сергей потер ладони и, прежде чем ответить, поковырял носком ботинка землю.

— Да, интересно… Знаешь, самое главное, как я понял, в другом. Там каждую минуту чувствуешь, что твоя работа всем нужна. Что творится… Сегодня санитарный проходил… Хотел я расспросить, да санитарка злющая попалась. Пожилая. Обругала ни за что ни про что…

Евдокия Ларионовна позвала Сергея домой, тот нырнул в дыру, потом просунул голову назад и сказал:

— Я к тебе еще приду. Ты не уходи.

Виктор кивнул и, услышав, что в коридор кто-то вошел с улицы, окликнул:

— Мама, ты?

Не получив ответа, он открыл дверь, ведущую в коридор со двора. Ему навстречу шагнул незнакомый человек.

— Простите, пожалуйста. Я стучал. Думал уже уходить. Здесь живет семья Кирилина Павла Григорьевича?

Виктор ответил. Незнакомец обрадованно улыбнулся.

— Замечательно! Вы, значит, сын его — Витя? Тогда, без лишних слов, познакомимся; я друг вашего отца. Старый друг, знаете, еще с гражданской. Коробков…

— Может, пройдете в комнату? — предложил Виктор.

— Идем, идем. Я так рад…

Виктор провел его в гостиную и предложил сесть. Незнакомец, назвавший себя Коробковым, с любопытством оглядел комнату, фотографии на стене.

— Узнаю, — он щелкнул по рамке, в которой находилась карточка отца — молодого, в красногвардейской форме, с пулеметными лентами крест-накрест. — Лихой был парень. Прошли, пролетели золотые денечки! Эх, молодость, молодость — пороховая гарь… — Он сел. — Хороший друг был Пашка Кирилин, да вот… попутал дьявол. Что поделаешь? Я тут проездом, сопровождаю состав с эвакуируемым грузом. И вдруг узнаю — Пашка так-то и так-то… Я и рот раскрыл. Собственно говоря, я и забежал поэтому. Дай, думаю, узнаю, как семья. Может, нужда какая? Провинился он, пусть суд разбирает, а мне он жизнь дважды спасал…

Виктор молча слушал и исподтишка разглядывал незнакомца.

— Так-то, Витя, — сказал Коробков. Встретив внимательный взгляд юноши и переходя на «ты», спросил: — Как дела-то? Может, деньги нужны? Ты не стесняйся. Хорошее, говорят, быстро забывается, да враки это. Не забывается. Если нужно — я с радостью.

— Нет… Зачем же? Я и сам в состоянии заработать. Спасибо.

Коробков понимающе улыбнулся и вдруг спохватился:

— Да, а мать… Бог мой! Что же это я не спросил сразу? Где она — Антонина Петровна?

Услышав, что ее нет, он опечаленно развел руками:

— Жаль. Ожидать некогда мне. Сам понимаешь — время военное. Деньги я все же оставлю, пригодятся. Хоть и при социализме живем, а без денег, как в той песенке о водовозе: «ни туды и ни сюды».

Он встал, достал из бокового кармана бумажник, отсчитал несколько сотенных.

Виктор остановил его:

— Не надо, спрячьте. У нас все есть. Я уже работаю, мать тоже скоро поступит. Спрячьте, пожалуйста.

Коробков пристально посмотрел на юношу.

— Что ж, молодец сынок! Не падаешь духом. Только не тебе, матери оставляю, от Коробкова, мол… Живы будем, я еще как-нибудь наведаюсь. Так-то, брат… Передавай привет. Пока!

Положив деньги на стол, он вышел.

Виктор проводил его и долго смотрел вслед. Затем отправился дометать дворик.

5

Стали привычными в любой час толпы возле газетных витрин, во время передачи последних известий — у уличных репродукторов. Читали, слушали, молча расходились. Сводки с каждым днем становились все суше, зловещее, в них все чаще появлялись города, известные каждому с детства, города, прочно вросшие в сознание, в сердце. Когда о них упоминали в сводках, становилось нестерпимо больно.

Херсон, Минск, Киев…

Уже не в одну квартиру война бесцеремонно, не спросись, приоткрыла дверь и положила на стол траурный стандартный листок. Уже через город следовали эшелоны с ранеными. Уже «Металлист» выдавал вместо сеялок и плугов — снаряды и минометы. Уже стекла в домах украсились бумажными полосами крест-накрест, и женщины рыли за городом окопы и противотанковые рвы. Но никто еще не верил, что война прошумит и здесь. Прошумит и промчится дальше.

Впервые город ощутил палящее дыхание войны по-настоящему с появлением здесь партии беженцев из западноукраинских областей.

Виктор увидел их, возвращаясь с ночной смены. Более пятидесяти машин заняли часть Центральной площади перед облисполкомом; они были забиты домашним скарбом, женщинами, детьми, стариками.

Виктор вышел из автобуса; желание взглянуть на беженцев пересилило в нем и усталость после тяжелой одиннадцатичасовой смены и стремление поскорее добраться домой, чтобы поесть и завалиться спать. Работал он в упаковочном цехе, где всю смену приходилось подымать и укладывать тяжелые снаряды, ворочать ящики, складывать их в штабеля. Первые дни он так выбивался из сил, что, приходя домой, еле добирался до кровати, падал на нее, не раздеваясь, и тут же засыпал.

Мать стаскивала с него, сонного, сапоги и, дав немного отдохнуть, долго и настойчиво будила, заставляла умыться и поесть. Виктор выдерживал такое напряжение потому, что знал: чем больше упакует тяжелых снарядов, тем легче будет там, на фронте.

Постепенно он начал привыкать; после смены не так хотелось спать, как вначале.

Виктор подошел к машинам с беженцами и стал наблюдать за ними, прислушиваясь к разговорам.

Старик-еврей с серебряной головой, сидя на борту автомашины, кормил с ложечки ребенка. Тот глотал, таращил глазенки и настойчиво кричал. Старик уговаривал его по-еврейски, неумело совал малышу ложечку в рот и горестно покачивал головой.

— Мать-то где, старик? — спросила остановившаяся рядом с Виктором женщина. Взглянув на нее мельком, старик ответил:

— Где… Известно где — убило по дороге, бомбят… А такой вот понимает разве? Подай ему маму… О боже, боже! — Старик вновь сунул малышу ложечку, но тот, закатившись криком, вытолкнул ее язычком обратно.

— Не умеешь ты, дед! — женщина забралась на машину. — Дай-ка я!

Ребенок у нее на руках скоро успокоился и стал есть. Виктора привлекли отчаянные вопли и плач. Протиснувшись сквозь толпу, собравшуюся вокруг растрепанной старой женщины, голосящей во всю силу легких, он спросил рабочего в спецовке, тоже застрявшего здесь после смены:

— Чего это она?

— Да, вишь, подушку, говорят, потеряла.

— Подушку? — удивился Виктор.

— Подушка-то подушка, да в ней будто бы много денег было. Вот и ревет белугой. Эй, тетка! — обратился он к ней. — Брось выть, ради бога! Стоит ли из-за денег надрываться так? Люди гибнут — и то… подумаешь, деньги! Жива будешь — еще наживешь.

Та замахала на него руками:

— Э-э! Легко вам говорить, милый человек. Чем я детей кормить буду? Ничего у меня не было, кроме этих денег… Кто только войну эту выдумал?

С тяжелым чувством Виктор пошел было домой, но через несколько шагов остановился и стал глядеть в небо, на приближавшуюся девятку самолетов.

Немцы еще ни разу не бомбили город, и Виктор гадал — свои или нет? Но беженцы хорошо знали и эту зловещую форму самолетов, и вой бомб. Они с криками хватали детей, лезли под машины, бежали к домам или просто ложились на землю.

Самолеты сделали круг. От ведущего первую тройку «юнкерса» отделились крупные черные капли. Виктор смотрел, как они быстро увеличиваются в размере; послышался и стал усиливаться сверлящий вой.

— Ложись, сопляк! — крикнули Виктору за спиной. — Бомбы!

Виктор упал на землю. Не дыша, неловко прикрыв голову ладонями, он лежал у колеса машины, забыв обо всем на свете, кроме воя и рева, обвалом падающего сверху.

Вой внезапно оборвался тяжким грохотом. Земля вздрагивала, пока падали и рвались бомбы. Вверху что-то пролетало с шелестом и клокотаньем. Возле самого своего лица он видел женскую руку с дешевеньким медным колечком на указательном пальце, старавшуюся вцепиться в асфальт.

На этих тонких побелевших пальцах невольно сосредоточилось все внимание Виктора, за ними он наблюдал с того момента, как их увидел. Когда земля перестала вздрагивать, он долго не мог сообразить, окончилась ли бомбежка; в ушах еще стоял вой и грохот, но рука, бывшая до этого перед глазами, исчезла. Он поднял голову и нерешительно встал.

Площадь была окутана оседающей пылью; напротив, из большого здания облисполкома, валил густой черный дым. Левая сторона здания обрушилась — туда угодила крупная бомба.

Вдали замирал гул улетавших «юнкерсов». Стали слышны отдельные человеческие голоса; какая-то беженка с тревогой звала девочку. Приходя в себя, Виктор медленно осматривался вокруг. Женский голос вновь позвал:

— Со-оня! Да куда нее ты девалась? Ты…

Женский вопль взметнулся над площадью и перекрыл всю ее разноголосую сумятицу.

Оглянувшись, Виктор невольно попятился. Беженка, вцепившись себе в волосы, с искаженным от ужаса лицом глядела на тельце девочки, голова которой была придавлена большим обломком стены.

Со всех сторон сбегались люди. Двое мужчин торопливо приподняли обломок за один край, оттолкнули его в сторону. Виктор задрожал, поспешно отвернулся и пошел прочь, в сторону от этого места. Мимо него пробежали две девушки-сандружинницы с брезентовыми носилками.

Кошмар увиденного стоял перед глазами, и Виктор пошел быстрее. Впервые физически ощутимо война связалась для него с бесцельным, непонятным и жестоким убийством трехлетнего ребенка. Он был потрясен и напуган.

Пробираясь по заваленной обломками площади, Виктор обходил разбитые автомашины; некоторые из них горели чадящими кострами, некоторые были перевернуты. Измятые ведра, кастрюльки, чемоданы, другие вещи из обихода беженцев были раскиданы по площади, покрытой зиявшими воронками, — серия небольших бомб накрыла площадь. Мимо Виктора торопливо пробегали люди; один из них — невысокий старичок в очках крикнул на ходу, смешно вздергивая маленьким птичьим лицом:

— Быстрее, юноша, быстрее!

— В чем дело? Куда?

— Вы что, с неба свалились? В облисполкоме людей завалило.

6

Виктор добрался домой часа через четыре, и Антонина Петровна, увидев его, облегченно вздохнула. Не раздеваясь, он присел на стул.

— Устал, сынок?

Он продолжал оставаться под впечатлением пережитого на площади, и вопрос матери застал его врасплох.

— Устал? Да, немного… Под бомбежку попал, бомба в облисполком угодила, завалило людей. Пришлось работать.

— Кого-нибудь убило? — со страхом спросила Антонина Петровна.

— Да… Принеси мне переодеться, мама.

— Боже мой, какой ужас…

Антонина Петровна принесла чистую смену одежды, и Виктор, с трудом оторвавшись от стула, встал и вышел в коридор. Раздевшись, вымылся, оделся в чистое и молча сел за стол.

Его подавленное состояние не укрылось от матери, и она сказала:

— Поешь и ложись отдыхать. За последние дни ты очень похудел.

— Да? — удивился он, продолжая думать о другом. — Может быть… Я чувствую себя хорошо…

Антонина Петровна вздохнула и, помолчав, сообщила:

— Говорят, в «Металлист» немцы целили, да не попали. В поселок угодили. Будто бы четыре дома разбито.

Как ни старался Виктор скрыть охватившее его волнение, мать заметила. Заметила и поняла, что говорить не следовало. Она давно догадалась о его первом робком увлечении. Ждала, придет время, и сын сам обо всем расскажет. Увидев, что он стал одеваться, она сказала:

— Смотри, не задерживайся долго, не успеешь отдохнуть.

И оттого, что она не спросила ни о чем, Виктор вдруг понял — мать все знает. Знает просто потому, что она мать… Подойдя к ней, он смущенно взял ее руку и тихо сказал:

— Какая ты хорошая у меня, мама…

Она ласково поправила другой рукой воротничок его рубашки и, чтобы избавить от смущения, подтолкнула к двери.

— Иди, поздно будет.

Задержавшись на мгновение у порога, он оглянулся и быстро выбежал из комнаты.

Его уже давно тянуло в Южное предместье. А сейчас еще прибавилась тревога: ведь бомбы могли угодить в домик, с которым связывались сейчас все надежды Виктора.

Он знал, что под суровой внешностью инвалида-слесаря скрывается доброе, хорошее сердце. Знал с третьего класса, когда Надя впервые привела его к себе домой и представила отцу:

— С этим мальчиком мы сидим за одной партой. Звать его Витей, и он хороший. Только мы подрались вчера за перышко, но теперь уже помирились.

Денис Карпович со всей серьезностью пожал руку мальчику и укоризненно покачал головой.

— Нехорошо, Виктор, драться с девчонками. Так не делается. Хлопец не должен девчат обижать. А то я тебе… у-у-у! — что я с тобой сделаю!

Витя поглядел на него и, улыбаясь, с детской непосредственностью и прямотой заявил:

— Неправда. Вы — добрый. У вас в глазах смешинки. Верно, Надя?

Денис Карпович рассмеялся, сгреб детей в охапку.

С тех пор Витя был частым гостем в домике слесаря в продолжение шести лет, и Денис Карпович привык к нему и радовался дружбе между ним и дочерью. Для него они по-прежнему оставались детьми, и только день, когда дочь сдала последний экзамен за девятый класс и слесарь преподнес ей подарок — новое шелковое платье, приобретенное полугодовой экономией в хозяйстве, — открыл Денису Карповичу кое-что другое.

Надя надела это платье, и слесарь через полуоткрытую дверь второй комнаты заметил, что дочь чересчур уж долго стоит перед зеркалом. Потом за нею зашли одноклассники, и все пошли в кино. Денис Карпович проводил их за калитку. Вначале они шли толпой, затем разбились на группы, и Виктор пошел рядом с Надей позади всех. Они чему-то смеялись, потом дочь и Виктор одновременно, словно по уговору, оглянулись назад, на него, и торопливо стали догонять других.

И слесарю вспомнилось вдруг многое из того, на что он раньше не обращал внимания.

Денис Карпович слишком хорошо знал Виктора, чтобы печалиться неожиданному открытию, но в душе у него шевельнулось ревнивое отцовское чувство.

Юноша приходил и потом, но Денис Карпович смотрел на него уже по-другому, более внимательно, и наконец вынужден был признать, что лучшего друга для дочери не приходится желать и в дальнейшем. Когда Виктор вдруг перестал показываться, Денис Карпович встревожился. Дочь же, напротив, для него оставалась веселой. Мог ли слесарь предполагать, что виной всему первый неловкий поцелуй, обрадовавший Надю, хотя она и пыталась уверить себя в обратном, и испугавший Виктора, обвинявшего себя в непростительной дерзости.

Начавшаяся война заставила слесаря забыть об этом. Виктор же, часами бродя после работы по городу, не смел пойти к Рониным. Удерживало его от этого не только чувство неловкости перед Надей. Удерживало другое. Казалось, оскорбительной жестокостью будет для тех, кто льет кровь и умирает на фронте, если он в это время станет думать о своем личном счастье, если он будет испытывать радость.

И он подавлял желание пойти в Южное предместье. Бродил по городу, и непонятная огромная нежность ко всему на свете переполняла его. Бомбежка подхлестнула, больше он не мог откладывать. Что с ними, с Надей?.. Он ни за что не простил бы себе, если бы с ними что-нибудь случилось. Пересиливая робость, он открыл знакомую калитку.

7

Этот теплый августовский вечер был последним, проведенным Виктором мирно в маленьком домике слесаря. Ни Денис Карпович, ни Надя не спросили его о причинах долгого отсутствия; они встретили его, словно он был у них только вчера, и юноша в душе посмеялся над своими страхами.

Надя вскипятила самовар, они пили чай с малиновым вареньем, и лишь плотно завешенные одеялами окна напоминали о войне. Стекла вылетели от взрывной волны, и суконные одеяла надувались пузырями. Разговор за чаем велся преимущественно вокруг последствий бомбежки и сводок Информбюро; слесарь, колюче поблескивая глазами, доказывал, хотя ему никто и не возражал, что город ни за что нельзя отдавать ввиду его важного стратегического положения.

Когда Виктор стал собираться домой, Денис Карпович крепко пожал ему руку.

— Ты почаще забегай, — попросил он. — А то и поговорить не с кем.

Виктор пообещал наведываться. Надя вышла проводить его, и они, не сговариваясь, сели на скамеечку у калитки. Над городом висела духота, на товарной станции глухо покрикивали паровозы. Кругом ни огонька, только над территорией «Металлиста» изредка вспыхивали зарницы: завод за недостатком литья для деталей собственными силами организовал выплавку необходимого металла из утиля. Да еще где-то далеко за городом темное небо обшаривали лучи прожекторов.

Виктор нашел в темноте руку Нади и сжал ее в своей. Надя не отодвинулась, не сделала попытки высвободить руку. Она продолжала сидеть так же неподвижно и молча, как и до сих пор, хотя сердце ее забилось сильнее и учащеннее.

— Я так боялся за тебя, Надя, — прошептал Виктор.

— Ты потому и пришел?

— Да, — честно признался он.

Они придвинулись друг к другу; Виктор робко обнял девушку за плечи.

Долгое молчание было для них красноречивее любых слов. Ночь, черная, как деготь, без единой звездочки на небе, была густо насыщена ощущением нависшей тревоги, она сближала и роднила без слов. Обоим казалось, что за эти короткие минуты, проведенные на скамейке, они стали старше, гораздо старше своих семнадцати лет. Они вдруг поняли и почувствовали то, что всего лишь полчаса назад было им недоступно: всю бездонную глубину нависшей над ними опасности. И пусть незрело пока, по-юношески, но они думали о ней и намечали свои дальнейшие пути.

— Надя, — позвал Виктор.

— Что? — отозвалась она. — Говори, я слушаю…

— Надя, скажи… ты будешь меня помнить? Что бы ни произошло, ни случилось… ты будешь ждать меня?

Голос Виктора, его слова, свинцовая тяжесть ночи, свои мысли — все смешалось в ее сознании. И будто спросил не этот хорошо знакомый паренек-одноклассник, а спросил, имеющий право так спросить, имеющий право получить ответ, — спросила сама жизнь. Нельзя не ответить, нельзя, как раньше она бы сделала, отшутиться. Ведь он спросил, как поклялся, а на клятву можно ответить только клятвой или не отвечать совсем. И, несмотря на то, что и ему и ей было всего по семнадцать, она чувствовала: ошибиться нельзя.

Страшно ей было почему-то произнести коротенькое «да», а «нет» она сказать не могла — этому противилось все ее существо.

Услышав ответ, Виктор сильнее сжал ее руку, и они опять замолчали, и оба думали о той минуте, когда нужно будет встать и расстаться.

— Как же ты пойдешь домой, Витя? — осмелилась наконец спросить она. — Ночью ведь хождение запрещено…

— У меня пропуск. Для работы в ночной смене.

Они встали.

Виктор, волнуясь, сказал:

— Знай, Надя, помнить о тебе я буду всегда… Веришь?

И ей почему-то опять было очень трудно выговорить это короткое:

— Да.

В этот момент на юго-западе послышались тяжкие, низкие взрывы. Раз, второй, спустя немного — опять.

— Бомбят где-то, — вздрогнув, прошептала Надя. — Тебе пора.

В эту ночь Виктор счастливо улыбался во сне, а наутро началось самое страшное, о чем в городе давно уже поговаривали шепотом, но не хотели верить, — началась эвакуация.

Глава четвертая

1

Ранним утром Виктор, взволнованный необычным видом города, еле-еле добрался до завода. Автобусы почти не ходили, возле больших учреждений, ремесленных училищ, нарушая все правила уличного движения, стояли грузовики, суетились люди. Уже поняв в чем дело, Виктор все не хотел верить, пока не подошел к заводу. И еще издали убедился: правда. Заводская труба больше не дымила; из нее поднимался почти невидимый глазу мутный пар.

Показав охраннику пропуск, юноша бросился к своему цеху.

Возле длинного ряда вагонов, в которые спешно грузили снаряды и ящики с тротилом, Виктор увидел директора завода с каким-то военным. Директор был без фуражки и без галстука; несмотря на прохладное утро, он то и дело вытирал клетчатым платком блестевшую лысину и, ожесточенно размахивая руками, доказывал военному:

— Смеетесь! Пятьдесят! Я не могу втиснуть в пятьдесят вагонов завод со всеми рабочими! У рабочих семьи! Безобразие! Я в обком… немедленно в обком!

Виктор дальше не слышал; вбежав в цех, он остановился. Против обычного, людей было раз в пять больше. Все они были заняты. Одни упаковывали снаряды, другие подвозили пустую тару, третьи отвозили на тележках и относили на носилках ящики со снарядами к вагонам.

Отыскав взглядом свою бригаду, Виктор подошел к бригадиру. Тот, оторвавшись от работы, кивнул:

— Давай на укладку! — Он, по-стариковски прищурившись, оглядел цех и, неизвестно к кому обращаясь, буркнул: — Дожили…

Поплевав на ладони, вновь взялся за молоток.

Виктор встал на свое место, сменив неизвестного рабочего, который, не скрывая облегчения, сказал:

— Ну, слава богу! — С непривычки-то и страшновато… Вдруг да вырвется из рук, проклятый?

— Ничего, дядя! — ответил Виктор лишь затем, чтобы не оставлять его слова без ответа. И осторожно, привычным движением опустил первый снаряд в гнездо. И зачастили часы.

Никогда раньше не думал Виктор, что человек способен столько выдержать. Работали весь день и часть ночи без перерыва; потом, когда был упакован последний снаряд, присели в изнеможении кто где стоял. Работники заводской столовой принесли в цех хлеб с сыром и огромные чайники кофе. Некоторые, не дождавшись своей очереди за ужином, уснули, а через полчаса спали все. И почти никто не слышал, как бесновались зенитки и рвались бомбы — на город в эту ночь то и дело обрушивались удары немецкой авиации.

Следующий день, потом ночь и опять день срывали с фундаментов станки, разбирали машинные отделения, грузили все это на платформы. Люди забыли, что есть смены, что бывают дни, ночи. К концу третьего дня, не выдержав, на завод пришла Антонина Петровна. Виктора еле отыскали в общей сумятице. Прибежав в проходную, он несколько минут разговаривал с матерью. Сообщил ей, что рабочие эвакуируются вместе с заводом.

— Иди, мама, собирайся. Сегодня в ночь отправка. Я к вечеру прибегу.

От неожиданности Антонина Петровна ахнула, заспорила было с ним, но он, всегда такой чуткий в обращении с нею, вдруг вспылил:

— Что ж, немцев ждать, что ль? Ради тряпок да дома… Как хочешь, я не согласен.

Встретив взгляд матери, он осекся и торопливо сказал:

— Устал я. Прости, мама.

Антонина Петровна понимающе кивнула и заторопилась домой.

— Смотри, Виктор, не задерживайся сам, — успела она сказать. — Не одни же мы!

Проводив мать, Виктор вернулся на завод и в недоумении остановился. За те пятнадцать минут, которые он провел с матерью, что-то изменилось, что-то произошло. Паровоз, пыхтя, уводил с заводского тупика недогруженные вагоны. Рабочие встревоженно толпились по всему двору. Человек пятнадцать военных копошились над какими-то ящиками. Не успел Виктор хорошенько осмотреться, как послышался голос парторга, сзывающего рабочих к проходной.

В тяжелом молчании было выслушано сообщение об ухудшении положения на фронте и решении ускорить эвакуацию.

— Одним словом, товарищи, эшелон скоро отправляется. Все внесенные в списки эвакуируемых должны к шести вечера быть на месте. Эшелон формируется на «Товарной-2». Для перевозки выделены автомашины. Ну…

Директор наклонился к парторгу, что-то шепнул. Тот кивнул.

— Ребята, — опять раздался его голос. — Ни минуты терять нельзя. Всем немедленно покинуть территорию завода.

Сотни глаз смотрели на парторга, сотни сердец бились напряженно и тяжело. Сзади все подходили и подходили — из цехов, из машинных отделений, от складов.

Для многих в стенах завода прошла вся жизнь. Сюда ребятишками таскали отцам обед, подрастая, становились за станки сами. Здесь же влюблялись… Завод вошел в жизнь и кровь, и теперь вот настало время его покинуть.

С минуту огромная толпа угрюмо молчала. Парторг сделал еле заметное движение руками: «Что ж поделаешь!»

И обширный заводской двор опустел. Цеха обезлюдели; у заводского тупика одиноко чернели брошенные станки и ящики с инструментом — не успели погрузить.

А через полчаса копавшийся в своем огородике слесарь Денис Карпович Ронин, выпрямившись, достал кисет с махоркой и стал свертывать цигарку. Внезапно в его глазах, обращенных к заводу, что-то дрогнуло и сам он замер. Высоченную заводскую трубу до половины закрыл неожиданный всплеск взрыва. Она, словно в раздумье, осела метра на два, покачнулась и стала заваливаться набок, все убыстряя и убыстряя падение. В следующую минуту Денис Карпович услышал грохот. Труба рухнула, под ногами задрожала земля. Выронив незажженную цигарку, Денис Карпович долго глядел на тучу дыма и пыли, поднявшуюся над заводом.

— Взорвали, — проговорил он, наконец догадываясь, что это значит, и все не мог проглотить подступивший к горлу шершавый ком.

2

Через город отходила армия. По главной улице с грохотом проносились колонны автомашин, конные обозы, походные кухни, проходила изнуренная пехота, ползли тяжелые трактора. Пехотинцы шли ломаным строем, иногда просто толпами. Жителям тяжело и неловко было смотреть на худые лица бойцов, на их просоленные добела гимнастерки.

На город почти непрерывно налетала вражеская авиация. Улицы захламлялись обломками зданий, покрывались воронками. Вокзал и привокзальные постройки горели.

На белый свет выползли двадцать с лишним лет затаенно молчавшие субъекты; они обильно сеяли по городу панические слухи. Объявившаяся святая «пророчица», старая монашка, в один день «узрела» несколько небесных знамений. Кто-то из попов неожиданно открыл, что в трехглавой Троицкой церкви, давно пустующей, обновились иконы. Люди, которые не в состоянии были переварить эту мешанину слухов, хватались за голову.

Поток эвакуируемых к вечеру усилился. Уходили рабочие, ученики ремесленных училищ, школьники старших классов. Пешком. Ехали на автомашинах и велосипедах. Тряслись на телегах.

В небе часто слышался утробный прерывистый рев, и людской поток тогда замирал, прижимался к стенам зданий, вливался ручейками в подъезды.

Кое-где из полуподвального этажа за этой картиной следили выцветшие старческие глаза:

— Никуда вам не уйти от меча господня! Везде настигнет! Слава тебе, Иисусе Христе!..

Стихали разрывы бомб, оседала пыль, и движение возобновлялось. Торопливое, на первый взгляд, беспорядочное, почти хаотическое. Но в нем чувствовалась какая-то сила, чья-то непреклонная воля, угадывалось великое упорство народа, его нежелание покориться. Чувствовал это и враг. Ему нужна была мертвая недвижимая покорность. Уходят — значит о чем-то думают, на что-то надеются, что-то замышляют.

Близился к концу последний день августа тысяча девятьсот сорок первого года. Могучая поступь стремительных событий заставляла вздрагивать народы; в историю человечества огнем и кровью вписывались новые страницы героизма и варварства. Переоценивались понятия, люди, человеческие отношения. Жизнь и борьба не допускали двойственности, компромисса даже в мыслях. Борьба требовала не слов — дела.

3

Антонина Петровна с Виктором добрались до «Товарной-2» в половине шестого. Наспех собранные самые необходимые вещи уместились у них в двух небольших чемоданах. Кроме того, у Виктора был рюкзак с хлебом и салом, а у Антонины Петровны — базарная сумка, набитая разной всячиной. В кармане демисезонного пальто у нее лежал ключ от дома; дом она заперла и даже заботливо прикрыла перед уходом калитку, украдкой смахнув выступившие на глазах слезы.

На станции, напрасно проискав состав с эвакуируемыми рабочими «Металлиста», они уже в восьмом часу пробились к дежурному диспетчеру, который за один день изнервничался больше, чем за всю свою жизнь.

Выслушав их через силу, диспетчер, морщась от постоянных звонков, резко ответил:

— Вы заводские? С «Металлиста»? Ну так ваш эшелон ушел. Ушел! В пять сорок.

Антонина Петровна охнула.

— А нам что же теперь делать?

Диспетчер с раздражением буркнул:

— Я-то, гражданка, при чем? Нужно было не опаздывать.

Забубнил стоявший перед ним микрофон, и он, обрывая на полуслове говорившего, закричал:

— Четырнадцатый? Семенов! Черт тебя возьми, я же говорил: немедленно отправляйте 608-77! Слышите, немедленно!

Виктор переглянулся с матерью, и они вышли из диспетчерской.

— Ну, что же теперь делать? — растерянно спросила Антонина Петровна.

Виктор, хмурясь, ответил не сразу:

— Придется идти пешком. Переночуем в Веселых Ключах у дяди, а там он, может, лошадь достанет.

Со страхом прислушиваясь, не летят ли бомбить, Антонина Петровна согласилась. Скоро они влились в общий поток беженцев и к полуночи измученные — несколько раз попадали под обстрел «мессершмиттов» — добрались до Веселых Ключей. Кое-как поужинав, они сейчас же легли спать; старухи — мать Антонины Петровны и тетя Поля — после того, как они уснули, еще долго ахали, обсуждая их решение уйти со своими.

Фаддей Григорьевич, успевший за это время сходить куда-то по вызову председателя, вернулся назад обозленный и сердито накричал на старух.

4

Несмотря на трудный, вымотавший все силы день, Виктор спал плохо, часто просыпался. Выходя на крыльцо, он каждый раз видел на лавочке Фаддея Григорьевича. Пасечник совсем не ложился в эту ночь… Увидев племянника, Фаддей Григорьевич гнал его обратно.

— Чего ты, стало быть, бегаешь напрасно? Сказано ведь — разбужу на зорьке. Лошадка готова, иди спи.

Виктор уходил назад в горницу, ложился на кисловато пахнувший овчинный тулуп, застланный чистым холстинковым покрывальцем, и опять засыпал.

А пасечник с возраставшим к рассвету беспокойством прислушивался к тревожному звучанию ночи. Многие не спали в эту ночь, то и дело слышался стук дверей, покашливание. Люди выходили на улицу послушать, поглядеть. И действительно, такие ночи в жизни не повторяются. Ясно слышимая артиллерийская канонада, доносившаяся со стороны города, то стихала, то разгоралась с новой силой; добрая половина небосвода на западе была охвачена зловещим заревом: там, по всей вероятности, горел город. Невидимые в ночи, с прерывистым воем летели на восток груженые самолеты, потом слышались тяжелые взрывы. Земля вздрагивала, стекла в домах дребезжали.

Фаддей Григорьевич, георгиевский кавалер прошлой войны, немало натерпелся в свое время на фронтах. Накануне семнадцатого года попал в плен и вернулся из Австрии лишь в двадцать первом. Сейчас он помнил лишь десятка два немецких слов, хотя в плену мог довольно недурно объясняться в самом необходимом с немцами. По возвращении домой любил, бывало, рассказывая односельчанам о далекой стране, вставить, как бы невзначай, одно-другое иноземное словцо и объяснить его смысл. «Хауз — стало быть — дом по-ихнему…» Ночь, последняя ночь лета и первая ночь осени, окрашенная зловещим светом пожаров, наполненная гнетущими звуками взрывов, гулом самолетов, всколыхнула в душе старого солдата воспоминания: окопы, залитые грязью, ряды колючей проволоки, бессмысленные атаки, в которых напрасно гибли тысячи солдат. Немецкий пулемет, взятый им где-то в Карпатах в пятнадцатом году, и первый за него «георгий», лицо немки-хозяйки и сохранившиеся в памяти слова…

«Вассер» — кажись, вода, — думал пасечник. — «Кальт» — холодина, мороз, «брот» — хлеб, «шнапс» — водка»…

— Ишь ты! — удивился пасечник вслух. — Скажи, не запамятовал!

Произнес и недовольно засопел: нашел над чем башку ломать! Будто и делов поважнее нету.

Фаддей Григорьевич сошел с крыльца и прошел на середину улицы. «Витька-то… юнец ведь… Поди, не выскочить ему из этой заварухи. Остаться тоже не останешься. Не ребенок, германцы живо к рукам приберут. По себе знаю — все соки из человека выжмут. Жадны, как черти. Из дерма норовят мед сделать».

С тех пор, как он последний раз выходил на улицу, прошло не более часа. Пасечник, знавший, что и час в военное время значит многое, не удивился, когда увидел второе зарево, появившееся в небе теперь уже сзади — на востоке. Он лишь почувствовал, как екнуло сердце.

Незадолго перед этим над селом пролетело множество самолетов, от их гула встревожились собаки и куры. Но бомбежки пасечник что-то не слышал. Откуда же тогда зарево?

Прервав тревожные раздумья старика, с востока донеслась канонада. Пасечник по слуху определил: на востоке тоже били пушки. Там завязывался наземный бой.

Уразумев, что произошло, Фаддей Григорьевич больше не сходил с крыльца. Не стал он будить и крепко заснувшего на заре племянника. Виктор проснулся сам, когда солнце уже взошло. Одевшись, он накинулся было на старика, тот сердито блеснул глазами:

— Что кричишь без толку? Некуда, парень, деваться. В окружении находимся. Разумеешь ты это?

— Быть не может! — вырвалось у юноши. — Откуда известно?

Посопев носом, Фаддей Григорьевич ответил:

— Известно. Сорока, стало быть, на хвосте принесла. Хватит тебе ершиться — умывайся да пойдем завтракать. Картошку с малосольными огурчиками. А там, стало быть, что-нибудь придумаем.

Видя, что племянник по-прежнему с ним не согласен, пасечник почти насильно потащил его в избу, приговаривая на ходу:

— Послушай старика, не ершись. Тут с головой надо делать, не то сгинешь, как муха в заморозок.

Предположение пасечника подтвердилось довольно быстро: к обеду через село хлынули в обратном направлении, с востока на запад, беженцы из города. Дорога на восток была отрезана воздушный десантом, сброшенным немцами ночью в соседнем районе.

5

Погожей, на диво солнечной выдалась в этот год осень. До самого захода солнца летели серебристые паутинки, опутывали деревья, изгороди, избы — все, что попадалось им на пути. Закаты были тихие, с горящими, как жар, облаками.

Бабье лето.

Красневшие в садах гроздья рябины сочно выглядывали из гущи темно-зеленой листвы. Стаи молодых воробьев шумно купались в сухой дорожной пыли. На огородах и бахчах дозревали богатые урожаи овощей. А на полях кое-где еще стояли на корню зерновые; то, что успели сжать и сложить в крестцы, местами и в скирды, точили мыши. Поля обезлюдели. Редко можно было увидеть на них человеческую фигуру: это были в большинстве своем ребятишки, пасущие коров или овец. Не было оживления на улицах, иногда казалось, что село полностью вымерло.

Немцы не заставили себя ждать: на второй день к обеду через село на восток хлынули их войска, и чуткая настороженная тишина была разорвана надсадным ревом моторов, солдатским хохотом и руганью, истошным визгом свиней, закалываемых штыками, кудахтаньем кур.

Поток гитлеровских войск двигался, не останавливаясь и ночью. Часто по сторонам вспыхивала стрельба, — на восток прорывались наши части.

За сутки немцы истребили в селе почти всю птицу, разгромили пасеки. Бабы прятали уцелевших кур в плетеные корзинки и выносили их на огороды, подальше.

Фаддей Григорьевич, остро переживавший гибель своего любимого детища — пасеки, чуть не плакал. В колхозных кладовых немцы не нашли готового меда; еще до их прихода мед был вывезен по распоряжению председателя куда-то в лес, но никто не знал — куда. Шофер колхозной автомашины исчез вместе с председателем и машиной, а был ли еще кто с ними, — осталось неизвестным.

Офицер-интендант остановившейся в селе гитлеровской части узнал откуда-то о пасечнике и вызвал его к себе. Он долго допрашивал Фаддея Григорьевича. Старик стоял перед ним без фуражки, понурив голову, и на каждый вопрос офицера лишь разводил руками.

— Я, пан, подневольный человек. Мое дело, стало быть, за пчелками ухаживать. Откуда мне про мед знать? Про то председателю известно — его спросите.

Ничего не добившись, интендант выгнал пасечника.

Придя к своей избе, Фаддей Григорьевич долго стоял у крыльца, сдерживая распиравший душу гнев. На вопрос встревоженной жены, зачем немцы звали, ответил отрывисто:

— Меду, собаки, захотели. Мало им, что позори́ли все. А этого не ели? — Пасечник сунул в ту сторону, откуда пришел, увесистый рыжий кукиш и, плюнув, прошел в избу.

Тетя Поля перекрестилась: «Боже праведный! Сущее пришествие антихриста…»

Мимо избы пасечника день и ночь с ревом шли машины, танки, артиллерия. Люди притихли, мало и шепотом разговаривали, но много думали. И ни о ком не думал столько пасечник, как о племяннике. С трудом, общими усилиями с Антониной Петровной, ему удалось отговорить Виктора от немедленного ухода вслед за отступающими войсками. Теперь же, глядя, как парень бесцельно слоняется по избе, он сомневался: правильно ли поступил, уговорив его остаться? Не придется ли раскаяться? Кроме ухода к своим, и сам пасечник другого выхода пока не видел.

А навстречу движущимся гитлеровским войскам автоматчики гнали колонны пленных. Женщины и дети выносили им хлеб, но немцы часто не разрешали отдавать его пленным, и приходилось бросать издали и со всех ног убегать в сады.

Село было набито беженцами из города. Немецкий комендант через старосту приказал всем беженцам зарегистрироваться. Когда перед комендатурой собралась толпа, переводчик зачитал приказ о немедленном возвращении всех беженцев к месту постоянного жительства. Срок — три дня. За невыполнение приказа — концлагерь или расстрел.

После оглашения приказа переводчик стал просматривать у беженцев документы и ставить на них отметку о регистрации. У кого документов не оказывалось, тем выдавали справки-пропуска, в которых значилось, что предъявитель следует к месту своего жительства, находящемуся там-то и там-то.

Раскулаченный и вернувшийся недавно из ссылки подслеповатый старик Филимонов был назначен немцами старостой; он целыми днями вертелся вокруг своего прежнего дома, в котором находился сельсовет, а теперь занимали немцы, — никак не мог дождаться, когда они выедут.

Еще слышались по ночам смутным эхом далекие артиллерийские дуэли. В крови и муках устанавливались новые порядки.

6

Как-то перед вечером Виктор вышел в сад. Каждая яблоня, каждый кустик смородины здесь были знакомы с детства. И даже ежегодно подправляемый заботливым пасечником плетень. Все было родное, близкое.

Деловито гудели пчелы, собирая скудную дань осени с последних, самых поздних цветов.

Дрожала земля, когда улицей проходили танки. Непосильной тяжестью давил рев моторов; непривычные звуки чужой речи раздражали, запах сгоревшего бензина дурманил, вызывал озлобление.

Скрывшись за кустом сирени, Виктор глядел на улицу. Третий день присматривался юноша к немцам и никак не мог привыкнуть к их виду.

Немцы… Они же совсем обыкновенные? Почему же они сокрушают все на своем пути?

Автомобили — грузовые, легковые, пассажирские, автомобили всех стран Европы двигались в два ряда, подымая за собой тучу пыли. Стороной их обгоняли мотоциклисты. По временам поток автомобилей застывал, уступая дорогу танковой колонне или веренице быстроходных транспортеров с пушками на прицепах. Тогда солдаты выскакивали из автомобилей, разминали ноги, тут же в придорожных канавах справляли нужду. Раздавались голоса команды; солдаты, на ходу подтягивая штаны, пересмеиваясь, бежали к машинам, и все опять устремлялось на восток.

Над селом то и дело проносились «мессершмитты». В том же направлении — на восток.

Виктор, подавленный ревом и грохотом, непрерывным движением, казалось, неодолимой силы, побрел в самый дальний уголок сада. Там, в густых зарослях высокой красной смородины, у него был излюбленный уголок. Опустившись на траву, он задумался. Что делать?

Глядя вверх, он видел беспрерывно дрожавший не то от ветерка, не то от гула листок смородины, по которому суетливо бегал большой черный муравей. Он свисая с листка головой вниз, на несколько мгновений замирал неподвижно и опять начинал бегать взад и вперед, туда и обратно, не находя выхода.

На светло-голубом небе редкие белоснежные облака. Виктор долго следил за одним из них, потом вздохнул и прикрыл глаза рукой. Совсем рядом в зарослях смородины, как эхо, тоже раздался сдерживаемый не то вздох, не то стон.

Приподнявшись на локоть, Виктор с удивлением прислушался. По-прежнему, заглушая все остальные звуки, сотрясая землю и воздух, гудели моторы.

«Показалось», — подумал Виктор. Но что-то упрямо подсказывало: рядом кто-то есть.

Виктор встал на колени, осторожно отвел в сторону ветки смородины перед собой. И замер.

Прямо на него глядели темные, с разошедшимися зрачками, человеческие глаза. Виктор не мог некоторое время шевельнуться.

Перед ним лежал умирающий, с глазами, в которых сосредоточился остаток его жизни. Ощущая мелкую дрожь, охватившую все тело, Виктор чувствовал: страшные глаза вбирают, втягивают его в себя; еще немного, и он бы закричал. Губы умирающего шевельнулись:

— Воды… Пить…

Виктор потом не мог вспомнить, услышал ли он эти слова или понял их по еле заметному движению губ умирающего.

Никогда раньше не бежал он так быстро, как бежал в этот день и час. Ему удалось успеть — неизвестный лейтенант в заскорузлой от крови гимнастерке еще дышал. Бережно поддерживая голову, Виктор напоил его.

Голова лейтенанта серебрилась сединой, колючая рыжая щетина покрывала впавшие щеки и подбородок.

Он пил мелкими, судорожными глотками, и в его глазах таяла настороженность. Затем лейтенант указал глазами на лежавший рядом с его правой рукой револьвер. Виктор наклонился ухом почти к самым его губам и услышал:

— Комсомолец?

— Да… Комсомолец.

— Возьми, — лейтенант опять указал глазами на револьвер. — И документы… адрес…

С ужасом глядел юноша на стывшие губы человека. Лейтенант силился что-то произнести, но смерть уже сковывала его большое сильное тело. Вздрогнув, вытянулись ноги. Губы твердели, растягивались и наконец плотно сомкнулись. Лишь глаза еще продолжали жить. Они некоторое время были упорно устремлены на юношу, и Виктор читал в них мучительный вопрос: «Понял ли?»

Стоя на коленях, Виктор выдавил из себя:

— Понял, товарищ лейтенант. Сообщить по адресу. Все сделаю. Вы не умрете, сейчас перевяжу. Товарищ лейтенант!

В неподвижно устремленных глазах уже не было жизни. Не было больше ничего — ни тревоги, ни боли.

Долго лежал в этот вечер Виктор, уткнувшись лицом в сырую тучную землю. Может быть, в этот день и час он и перешагнул ту невидимую черту в жизни, за которой кончается юность.

Когда медленно багровевшее солнце скатилось за горизонт, лейтенанта похоронили под развесистой антоновкой. Пасечник обладил могильный бугорок лопатой, тетя Поля с помощью Антонины Петровны украсила могилу дерном и ветками.

Потом они ушли, а Виктор еще долго стоял у могилы. Рядом со своим, комсомольским, у него на груди лежал партийный билет лейтенанта Ивана Петровича Лученко, москвича-учителя.

Отвечая своим сокровенным думам, Виктор тихо, почти неслышно прошептал:

— Все сделаю, товарищ лейтенант… Ничего не забуду.

Рядом, за изгородью из густых кустов акации, ревели моторы, сотрясая гулом прохладный осенний воздух.

Немцы двигались на восток.

Подтянув подкрепления, они прорвались наконец через «Смоленские ворота» и теперь спешили, наращивали силы для последнего удара — по Москве.

Наступила и прошла еще одна ночь. В избу пасечника заглянул староста и приказал Антонине Петровне и Виктору возвращаться в город.

— Хоть вы и односельчане, урожденные тутошние, — ответил он на просьбу Антонины Петровны повременить еще недельку-другую, — а все не могу. Немец порядок любит. Насчет порядка у него, брат, туго. Сказал — сделай, не отговаривайся. А не то…

Староста многозначительно поднял корявый узловатый палец кверху, посмотрел на него и, попрощавшись, тронул лакированный козырек старинной фуражки.

— Вот сучий сын! Ишь, откопал где-то. Нацепил на лысину! Дурак старый! Подожди, милок, не так заблестишь! — Пасечник вопросительно посмотрел на невестку. — Что же теперь делать?

Виктор устало ответил за обоих:

— Что ж делать. Завтра утром и пойдем. Ничего страшного. Не куда-нибудь, домой ведь.

7

Антонина Петровна проснулась на следующий день очень рано. Нужно было готовиться в дорогу.

Пока тетя Поля готовила завтрак, Антонина Петровна заштопала прорвавшиеся на пятках чулки, собрала свои вещи и, когда завтрак был готов, пошла будить сына.

Пасечник, не дождавшись ее возвращения, прошел вслед за ней в горницу. Вошел и у порога, словно на что наткнувшись, замер.

Невестка, стоя у окна, читала какую-то записку: лист бумаги у нее в руках вздрагивал так, что пасечнику стало не по себе. Осененный внезапной догадкой, Фаддей Григорьевич шагнул к невестке.

— Где Витька?

Антонина Петровна повернула к нему залитое слезами лицо, протянула тетрадный листок.

— Ушел, — услышал пасечник ее шепот. — Письмо оставил…

Старик взял записку Виктора, повертел ее перед глазами.

— Чертенок… По-своему сделал, стало быть…

Антонина Петровна всхлипнула, но пасечник, с неожиданным злом, прикрикнул:

— Цыть! Может, его правда. Не сидеть же ему под юбкой у тебя до седой бороды. Семя мокрохвостое… Пошли. Завтракать будем.

За столом, перед началом завтрака, Антонина Петровна прочла коротенькую записку сына вслух:

«Мама, родная моя, — писал он, — не волнуйся. Ухожу на восток, вслед за своими. Мне семнадцать лет, я могу драться. Что мне делать в городе, занятом немцами? Главное, не волнуйся. Слышишь? Разве можно сейчас сидеть где-нибудь в щели, как клопу?

Это наша земля кругом, и ничего не надо бояться, нам нужно за нашу землю и жизнь драться.

Привет дяде и тете. И всем остальным родным.

Крепко целую тебя. Виктор».

Насупившись, пасечник долго молчал. Тетя Поля шептала молитвы, крестилась. Антонина Петровна, спрятав записку на груди, думала о сыне. В этот момент она, как никогда раньше, чувствовала: у каждого человека есть еще и другая мать, имя которой — Родина. Позовет она — и оставляет человек семью, дом и идет на зов. Знает, что придется, возможно, умереть, но идет. Идет, ибо без этой второй матери нет дома, нет семьи, нет жизни. И мать-женщина, родившая сына, влившая в него вместе со своим молоком любовь к матери-Родине, не имеет права желать, чтобы сын поступил по-другому.

И в душе Антонина Петровна благословила сына. Потом встала, забыв о завтраке, простилась с родными, взяла свой узелок и вышла из избы. Никто не сказал ей ни слова.

Глава пятая

1

В предместье города Антонину Петровну остановил немец-часовой. Движением автомата он приказал ей подойти и несколько минут пристально рассматривал.

Она молча протянула ему пропуск-справку, и он, просмотрев ее вещи, разрешил идти.

Чужим, строгим и равнодушным показался ей город. На улицах кишели солдаты, и Антонина Петровна боязливо уступала им дорогу.

Избегая центральных улиц, она сделала большой крюк окраинами и подошла к своему домику. Парадная дверь была заперта, и слой пыли на крыльце указывал, что этим ходом давно никто не пользовался. Помедлив, женщина толкнула калитку и вошла во двор. На двери дома висел большой прямоугольный замок. Чужой. Антонина Петровна в недоумении остановилась, раздумывая, что бы это значило, затем пошла к Иванкиным.

Вскоре она вернулась в сопровождении Евдокии Ларионовны, которая была необычно молчалива и чем-то крайне встревожена. Она достала ключ и отперла замок.

Войдя вслед за соседкой в дом, Антонина Петровна почувствовала еще большее удивление. Она хорошо помнила, какой беспорядок царил в доме в момент ухода. Вещи впопыхах были разбросаны, ящики из столов и шкафов выдвинуты. А сейчас все в доме было убрано, водворено на свои места.

— Благодари свою экономку. Меня то есть. Мои заботы по просьбе Павла Григорьевича!

Сразу обессилев, Антонина Петровна подошла к стулу и села. Наступила тишина. Стал отчетливо слышен ход больших часов в гостиной.

— Что ж замолчала? Сразу уж рассказывай… все.

— Что тут рассказывать. Вывернулся откуда-то, немцы должность ему дали. Бургомистр города. Признаться, я еще не вполне понимаю, что это такое. Очевидно, что-то вроде городского головы на немецкий лад. Скоро сам должен прийти — тогда и расспросишь. Ругал вас за уход, считал, что пропадете… Да, где же Виктор?

Антонина Петровна хотела ответить, но в это время в коридоре сильно хлопнула дверь.

В следующую минуту в комнату вошел Кирилин в сером новом пальто нараспашку, в сером костюме с жилетом и в новой фетровой шляпе.

Клонившееся к закату солнце через окно светило ему прямо в лицо, он щурился. В это время часы пробили половину пятого, и звон их всколыхнул наступившую тишину. Переводя взгляд с Евдокии Ларионовны, он изумленно сказал:

— Вот тебе и на!

Хотел шагнуть к жене, но замер, словно наткнулся на невидимое препятствие.

Послышался далекий, растущий свист. Он начал усиливаться, наливаться мертвящей силой. Свист перешел в вой, наконец в грозное свиристящее клокотанье. Все находившиеся в комнате повернули головы к окну, всем показалось, что в землю перед окном метнулась черная молния. И сейчас же оглушительно взорвалось. Вместе с зазвеневшими стеклами на пол попадали люди. На них с потолка посыпалась известь, куски сероватой на изломах штукатурки. И все стихло.

Антонина Петровна приподняла голову; в ее глазах застыл страх. Она ничего не успела подумать. Далеко, в стороне Веселых Ключей, раздались частые удары. Будто огромный многотонный молот ударял по земле, и она часто вздрагивала.

Опять послышался и стал нарастать чудовищный вой, увеличенный теперь в десятки раз.

— Орудия бьют! — закричала Евдокия Ларионовна, кидаясь к окну. — Ведь это наши… наши вернулись.

Вскочив на ноги, Кирилин что-то закричал, — женщины не поняли — что, — все заглушил вой приближавшихся снарядов. На город обрушился тяжелый, неровный удар. Стены комнаты зашатались. В грудь Евдокии Ларионовны хлестнула взрывная волна. Кирилин присел на четвереньки и выполз из комнаты. Этого женщины не заметили. Цепенея от страха, прижатые к полу воем и грохотом, они лежали и ждали: «Сейчас прямо сюда, прямо в меня…»

Исчезло чувство времени. Ощущение слепой разрушительной силы, рвущей город в куски, вызывало мучительное желание превратиться в маленькую, незаметную крупинку и провалиться в щель пола и еще глубже — куда-нибудь под землю.

Совсем близко разорвался снаряд. Другой, со сверлящим мозг воем, влетел, показалось, прямо в комнату. Антонина Петровна увидела взметнувшиеся вверх бревна. Потом в отдалении прогрохотало еще несколько взрывов, и все стихло. Наступила неожиданная, тягостная тишина. Такой тишины в городе еще не бывало. Натянутые до отказа нервы, казалось, лопнут. Женщины понемногу пришли в себя.

Евдокия Ларионовна встала, стряхнула с одежды пыль, протерла глаза, поморгала и помогла подняться соседке.

Половина стены в комнате была вырвана взрывом.

Антонина Петровна спросила вздрагивающим голосом:

— Боже мой… Что же мне теперь делать?

Помолчав, Евдокия Ларионовна сказала:

— Не умирать же… Пойдем ко мне, хватит места. Как-нибудь проживем. И Сергей рад будет. Согласна?

Вместо ответа Антонина Петровна обняла соседку, и обе, не удержавшись, всплакнули от пережитого страха. Затем долго прислушивались к шуму истерзанного города. Во многих местах горели дома. Зарево над городом трепетало огромной багряной шапкой, оно разрасталось, разгоралось все ярче. Трепетный свет придавал домам, деревьям и людям что-то новое, какую-то обманчивую и расплывчатую переменчивость. Казалось, и дома, и деревья, и люди дрожали в тревожных отблесках зарева и двигались куда-то в ночь, в неизвестность охватывающей мир войны.

Острое чувство тревоги все сильнее овладевало женщинами. Неизвестность пугала.

— Что же это такое было? — проговорила Антонина Петровна.

2

Прорываясь из немецкого окружения, на восток двигались части Особой армии. Они шли отдельными колоннами по параллельным дорогам, имея в центре около двухсот автомашин с ранеными, боеприпасами и продовольствием и четыре десятка тяжелых дальнобойных орудий — мощные тракторы с трудом волокли их по песчаным сыпучим дорогам.

Миша Зеленцов, третьи сутки не смыкавший глаз, следил за передним трактором. Не заснуть бы чего доброго… Наткнешься на пушку.

На лесной малонаезженной дороге часто попадались глубокие выбоины. Зеленцов весь напрягался и словно срастался с дрожавшей от перенапряжения машиной «Не подгадь, милый… немножко… ну еще…»

Пятнистое орудие выползало из выбоины, и Зеленцов, облегченно вздыхая, вытирал рукавом выступивший на лице пот.

Опять натужный вой мотора, опять непреодолимо слипаются глаза.

«Черт! — думает в полудремоте Зеленцов. — Семнадцатые сутки…»

Грязные, обросшие щетиной артиллеристы спали на ползущем впереди орудии где попало — на лафете, на платформе. Когда они попадались на глаза Зеленцову, он, завидуя им, беззлобно ругался:

— Дрыхнут всю дорогу, черти! Сюда бы вас… У-у!

Зеленцов знал, что и артиллеристы тоже спят от случая к случаю, но вид спящих так действовал на нервы, что нельзя было удержаться от крепкого словечка, слышимого лишь ему самому, — в вое моторов тонул, глох человеческий голос. Да и сам Зеленцов давно оглох. Во время коротких передышек слух не успевал восстанавливаться, и молодые артиллеристы покатывались от хохота, видя, как он силится понять, о чем идет разговор. Зеленцову некогда было злиться: едва коснувшись головой земли, он засыпал.

Через два — три часа командир расчета тряс его за плечи, таскал за ноги и наконец почти силой приподымал с земли, и вел, полусонного, к трактору.

Семнадцатые сутки двигалась армия на восток. Ряды бойцов таяли, выбывали из строя машины. На обочинах дорог вырастали могильные холмики.

Части смыкались плотнее. Движение не прекращалось. Бойцам и во сне казалось, что они движутся. Тишина коротких привалов нарушалась вскриками, бессвязными разговорами спящих.

Семнадцатые сутки скрипел на зубах дорожный песок.

От боя к бою.

От прорыва к прорыву.

Зеленцов видел: с каждым днем все ближе и ближе родные места. Исчезли беленькие мазанки под аккуратными соломенными крышами. На смену им пришли приземистые рубленые избы с большими хозяйственными пристройками.

Много деревень сожжено; горький запах пожарищ встречал и провожал бойцов. Кровь… Никогда не приходило в голову Мише, что он сможет равнодушно глядеть на человеческую кровь. Но ее было много, слишком много. Зеленцов привык к ее виду и даже чувствовал какое-то болезненное удовлетворение, видя кровь на трупах врагов.

Семнадцатые сутки двигалась армия на восток, прорвав кольцо гитлеровских дивизий, замкнувших в смертельные объятия Киев с оборонявшими его войсками. Стараясь не выпустить добычу, рядом двигались и немецкие части, ставили перед армией заслоны, нападали с воздуха.

«Если не свернем, то пройдем через Веселые Ключи, — подумал Миша Зеленцов, узнавая знакомые места. — В крайнем случае где-то совсем рядом. Как там Настя? Верно, и в живых не считает…»

Немцы стягивали войска, чтобы закрыть армии выход из лесов на восток. Командующий Особой армии приказал ускорить движение, двигаться безостановочно. В движении — спасение. Проскочить опасное место раньше, чем поспеют немцы.

Горючего осталось на сутки. Непонятно, почему до сих пор нет приказа взорвать орудия и трактора. Ведь ясно, что горючее нужно сохранить для автомашин с ранеными.

Миша упорно смотрел на затянутый чехлом хобот ползущего впереди орудия. Время от времени он засыпал, встряхивал головой и зло ругался, поглядывая на дремавшего рядом командира расчета.

Хобот орудия то подымался, то опускался: дорога была в рытвинах.

«Черт побери! — думал Зеленцов. — Для рождения человека требуется не так уж много — обыкновенная человеческая любовь. А убить… Каких только громадин не придумали люди на самих себя! Вот дело-то!»

Захваченный новизной мысли, Миша некоторое время не чувствовал дремоты. Затем орудие перед ним стало затягиваться туманом. Туман становился все гуще и гуще. Миша удивился — скоро полдень, и туман… Что это за туман?

Резкий толчок в бок привел его в себя. Близко около его липа — лицо командира расчета. «Ругается, — решил Зеленцов, глядя как шевелятся его потрескавшиеся черные губы. — Я, кажется, уснул!»

Командир расчета наклонился к самому его уху, заорал:

— Садись на мое место! Я поведу!

Зеленцов помотал головой:

— Нельзя! Не сумеешь!

— Садись! Куда к дьяволу — спишь на ходу…

Миша несколько мгновений смотрел в глаза командиру расчета, потом из рук в руки передал управление. И сразу заснул, вздрагивая на выбоинах всем телом, а командир, расчета, потея с непривычки от напряжения, проверял — послушна ли машина. Трактор повиновался хорошо, и командир расчета, успокоившись, покосился на Зеленцова:

«Не вывалился бы ненароком…»

3

Зеленцов проснулся под вечер от непривычного ощущения: трактор, работая на холостом ходу, стоял. Командир расчета, повернувшись к Мише, сказал:

— Сели.

— Как сели? — не понял спросонья Зеленцов.

— Сели, да и все тут! — сердито отозвался командир расчета.

Артиллеристы соскочили с орудий и о чем-то возбужденно разговаривали. Некоторые пытались помочь тракторам вытащить зарывшиеся в песок по самые оси орудия, но многотонные громадины лишь оседали еще глубже.

Зеленцов огляделся и ахнул:

— Да это же Заячьи Курганы! Какой дурак вздумал ехать этой дорогой?!

Вокруг расстилались небольшие песчаные барханы, покрытые кое-где редкой травой, тронутой уже желтизной осени. На юге виднелся темно-изумрудный издали молодой сосновый бор; на северо-востоке чернели крыши Веселых Ключей и еще дальше за ними белели круглые вершины меловых холмов. Родные, знакомые места…

Миша спрыгнул с трактора и сделал несколько шагов. Пришлось все-таки ступить на родимую землю…

Родина… Что вложили в это короткое, простое, ясное и вместе с тем всеобъемлющее понятие люди? Отчего сердце, когда произносится это слово, сжимается от боли и замирает от восторга?

Широка, необозрима даже для мысленного взора родная страна. Почему же именно при виде вот этого клочка земли, как никогда, как нигде прежде, забилось, заныло сердце, и имей оно голос — закричало бы от горя и отчаяния перед случившимся?

Много деревень и сел, много городов проехал за последнее время Зеленцов. Проезжал с сухими глазами, лишь сердце стучало быстрее от горькой обиды и еще больше — от невозможности поступить по-другому. А в эту минуту, глядя на крыши родного села, он готов был отбросить здравый смысл и один пойти против роты — что рота! — против армии с голыми руками! До каких же пор уходить? Ведь это же Веселые Ключи, мои Ключи, мое родное село! Братцы, мое село!

Он очнулся от крика подбежавшего к нему командира расчета:

— Зеленцов! Оглох ты, что ль, совсем? У меня не луженое горло каждого по сорок раз звать!

Миша поглядел на него и тихо сказал:

— Веселые Ключи… Мое родное село, товарищ командир.

Командир расчета несколько мгновений глядел на крыши Веселых Ключей. Отлично поняв состояние бойца, он почувствовал: нужно что-то сказать. Человеческое, простое. Взглянув на Мишу, он тронул его за плечо:

— У каждого из нас, браток, есть свое село или город.

— Я знаю, — прервал его Зеленцов, и командир расчета понял, что говорить не надо было совсем. Или нужно было сказать прямо вот так:

— Приказано развернуть орудия на северо-запад. Иди, Зеленцов.

Миша с отчаянно вспыхнувшей надеждой спросил:

— Бой?

— Как видно.

Зеленцов бросился к трактору. Командир расчета увидел в его порывистом движении большее, чем простое желание выполнить приказ. Солдат искал облегчения, и только бой, самый тяжелый бой мог принести ему это. Командир расчета вздохнул, ощущая постепенное нарастание тревожного напряжения, обычного для солдата в такие минуты.

Десятки тракторов работали на полную силу; от их натужного рева дрожал воздух, от тяжести — земля под ногами. Из-под гусениц взлетали в воздух фонтаны песка. Ругались на чем свет стоит промасленные, с закопченными лицами трактористы, выжимая из машин все, что можно выжать. Орудия разворачивались туго, как бы нехотя. Артиллеристы на ходу стаскивали с них чехлы. Телефонисты бегом разматывали провода. Мимо, огибая колонну тракторов, одна за другой пылили автомашины.

Подкатила машина командующего. Командиры батарей побежали к нему.

Стиснув зубы, Зеленцов дал полный газ; трактор, как загнанный конь, рванулся из последних сил. Орудие, взрывая горы песка, сдвинулось с места — его ствол стал медленно поворачиваться на север. Краем глаза Миша видел, что артиллеристы одобрительно кивают, машут руками. Еще несколько таких рывков, и командир подбежал к Зеленцову. Миша наклонился к нему.

— Отъезжай! — услышал он голос командира. — Отгони подальше и взорви.

Этого Зеленцов ждал давно, но сейчас, когда приказ был получен, он глухо переспросил:

— Взорвать?

— Да, да. У тебя взрывчатка есть?

— Противотанковая…

— Хватит. Взорви — и к орудию.

— Есть! — машинально ответил Миша, думая совсем о другом: сегодня бросают орудия, завтра бросят автомашины, затем… Это «затем» было страшно, он обругал самого себя и дал газ. Освобожденный от орудия трактор легко двинулся с места, оставляя в песке глубокие следы гусениц. Зеленцов отогнал его метров на триста в сторону и заглушил мотор. Вкладывая противотанковую гранату в двигатель, он чувствовал себя так, словно терял надежного старого друга. «Прощай, работяга, — подумал он, хлопнув рукой по горячему радиатору. — Не моя в том вина…»

Сзади тяжело и надрывно рявкнуло первое орудие. Грохот выстрела наполнил окрестность перекатывающимся тяжелым гулом. Зеленцов вздрогнул, оглянулся, затем торопливо поджег бикфордов шнур, схватил винтовку и побежал к своему орудию.

Оно уже раз за разом било; заряжающие с раскрытыми ртами, багровые от натуги, совали ему в пасть тяжеленные метровые снаряды. Через несколько секунд оно выплевывало их с ревом, все глохли.

Доложив командиру о выполнении приказания, Зеленцов стал подавать снаряды.

По шляху от города, наперерез Особой армии, двигались немецкие части. Об этом на командный пункт сообщили радисты-наблюдатели. Еще раньше разведка доложила, что город, словно бочка сельдями, набит немецкими войсками. Возле каждого дома — автомашины, танки, орудия. И артиллеристы выполняли приказ — до последнего снаряда. Били по шляху, били по городу. Скоро на горизонте, в стороне города, поднялась черная туча: начались пожары.

Наблюдавшие за шляхом радисты сообщили:

— Немцы сворачивают с дороги…

Артиллеристы переносили огонь.

Миша, смахивая рукавом гимнастерки пот с лица, подносил и подносил снаряды. И думал: «Жалко города… красиво там».

А в ушах стояло:

— До последнего снаряда!

4

Через Веселые Ключи предпоследними проходили артиллеристы. Израсходовав все снаряды, они вывели из строя орудия и пешком торопливо шли мимо цепей стрелкового полка, прикрывавшего со стороны города отход армии. Веселые Ключи уже обстреливала гитлеровская артиллерия. В разных концах села горели избы.

Вечернее небо, затянутое облаками, озарилось отблесками пожаров. Подымался колючий северный ветер. В селе Миша услышал сзади винтовочную трескотню. Захлебываясь, залаяли пулеметы.

Наступавшие немцы наткнулись на стрелковые цепи полка прикрытия.

Командир батареи Иващенко матерно выругался. Идущий сзади него Зеленцов удивился — комбат никогда не ругался.

— Вы что, товарищ комбат?

— Подлецов много на свете… Мерзавец!

Не договорив, он бросил взгляд на безмолвно черневшие силуэты изб.

Миша не поспел переспросить комбата. Иващенко досказал сам:

— Негодяй из этого вот села… Вызвался провести полк кратчайшим путем к броду через Веселую. Завел в эти чертовы пески и сбежал. Греется теперь у бабы, сволочь!

«Из этого села? — Зеленцов даже остановился. — Нет, что-то не то!»

Бегом догнав комбата, он спросил:

— Кто он?

— Что — кто? — не понял Иващенко.

— Фамилия… кто в пески завел?

— Черт его разберет… кажется, Дьяконов. Или — Дьячков. Точно, Дьячков. Тебе-то зачем? — Иващенко остановился и выжидающе поглядел на Мишу.

— Я же из этого вот села, — ответил Зеленцов, — из Веселых Ключей. Да вот, проспал…

Недалеко взорвалась мина; оба они пригнулись. Было слышно, как прошуршали по земле горячие осколки. Мимо пробегали артиллеристы. Комбат спросил:

— А его знаешь?

— Как же… Вон его хата — через одну. Дьячков Петр Андреевич. Только не знал, что он в нашем полку.

— Да не в нашем… Прибился вчера откуда-то, мать его… Документы в порядке, партбилет…

В памяти Миши всплыл далекий полузабытый случай, о котором одно время долго говорили на селе. В районе организовали первую МТС. Пяток новеньких, только с завода, тракторов поставили в большой сарай, названный гаражом: у помещика Подольского, в бывшем имении которого расположилась Ключевская МТС, в этом сарае раньше хранились сельскохозяйственные машины.

Ночью сарай вспыхнул со всех сторон. Сбежавшиеся крестьяне крючьями растащили сарай по бревну, но тракторы надолго выбыли из строя.

Работники милиции не смогли докопаться до истинной причины пожара — дело было сработано чисто. Лишь на селе поговаривали, что поджег Дьячков. Несколько раз его таскали в милицию, но явных улик не было. А сейчас опять — Дьячков. Кто он? Зеленцов знал, что Дьячков пришел в село в двадцать пятом году лудильщиком посуды. Как-то прижился, к нему постепенно привыкли. Он пристал в зятья к одинокой вдове-солдатке Агриппине Волковой. Ходил первое время по окрестным селам паять миски, лудить самовары. Потом втянулся в хозяйство, вместе со всеми вступил в колхоз.

Миша выпрямился.

— Поищем, товарищ комбат?

Немного поколебавшись, Иващенко согласился.

— Идем. Только вряд ли он дома.

— Знаю. Все теперь в погребах.

Иващенко вынул револьвер, и они, согнувшись, перебежали улицу. Прямо через плетень перелезли во двор Дьячкова, и Миша первым подошел к погребу. Когда откинул окованную кровельным железом крышку, из глубины в глаза плеснулся красноватый свет керосинового каганца.

— Кто там? — послышался из погреба настороженный голос.

Миша шепнул комбату:

— Он! — и спрыгнул в погреб. За ним, чертыхнувшись, почти свалился Иващенко.

Дьячков с серым не то от страха, не то от слабого света каганца лицом стоял босой на домотканой дерюжине. На табуретке перед ним лежало нарезанное кусочками сало, стояла начатая бутылка мутного самогона.

Тяжело дыша, Иващенко, пригнувшись, шагнул к нему.

— Пропиваешь?

Дьячков метнулся к каганцу, стоявшему рядом с небольшой иконой, Иващенко в этот момент вскинул руку и выстрелил ему в голову. Придушенно вскрикнула жена Дьячкова, опускаясь на колени.

— Не плачь! Это стервец, каких мало! — крикнул женщине Иващенко и выстрелил в Дьячкова еще раз.

Они вылезли из погреба, вышли на улицу. Сдерживая шаг, Иващенко прислушался к трескотне выстрелов.

— Стихает немного. Не любит немец ночи. Может, к своим заглянешь, Зеленцов?

Миша остановился, с трудом сказал:

— К своим далеко… Вот сюда, если можно… Только взглянуть, товарищ комбат…

— Иди. Я здесь подожду.

Не дослушав, Зеленцов рванулся к избе, поблескивающей при свете пожаров стеклами окон. Не сошел, а влетел в подвал и, увидев внезапно побелевшее лицо Насти, растерянно остановился.

— Боже мой… Миша… — услышал, вернее, понял он по шевельнувшимся губам девушки. — Миша! — крикнула она, бросаясь к нему.

С минуту они стояли, обнявшись. Зеленцов целовал ее в глаза, в щеки, в губы, оставляя у нее на лице темные пятна грязи и машинного масла.

— До свидания, Настя. Передай матери, что жив, здоров. Я скоро вернусь… А ты…

Не в силах больше говорить, он стиснул ее плечи, быстро и крепко поцеловал и, задыхаясь выбежал.

Она что-то закричала ему вслед. Не оглядываясь, Миша перебежал двор, стукнул калиткой.

Улицей отходила последняя рота полка прикрытия. От забора отделилась фигура комбата.

— Идем!

Сердце билось бурно, перехватило голос, и Зеленцов, кивнув, зашагал вслед за комбатом.

И почти тотчас же выскочила на улицу Настя с завернутым в лоскут куском сала и в растерянности остановилась, прижимая сверток к груди. По улице мимо нее пробегали десятки бойцов, и который из них — он, самый родной на земле человек, — понять было невозможно. Тогда она сунула сверток первому попавшемуся. Увидела в свете пожара молодое усталое лицо.

— Спасибо, сестрица…

Кто-то завистливо бросил:

— Везучий этот Панкратов на баб… И тут успел уже.

Настя, чувствуя, как бегут слезы по лицу, беззвучно шептала:

— Родные… Уходите… А мы как же?

Из полыхающих изб в небо взлетали изгибавшиеся языки пламени, поднявшийся ветер срывал и нес в темноту ночи миллионы искр.

Немецкие пушки продолжали бить по селу вплоть до полуночи, хотя последний советский солдат уже давно переправился вброд через Веселую.

5

В городе на второй день после обстрела немцы хоронили убитых. Немецкое кладбище, окруженное четкими шеренгами солдат, штандартами воинских частей, хранило молчание. На церемонии присутствовал и бургомистр. Рядом с ним стоял комендант города полковник фон Вейдель. Играл оркестр. На лице пруссака застыло выражение суровой солдатской скорби.

Прогремел залп, и замелькали лопаты. Полковник смахнул кончиками пальцев воображаемую слезу, снял фуражку и склонил седую голову. Кирилин в душе усмехнулся: «Вот тебе и «Дранг нах Остен»!..»

А полковник фон Вейдель, глядя на березовые кресты, стоявшие как солдаты в шеренгах, думал о том, что вся церемония погребения необходима. Пусть живые не забывают: мир — огромная казарма, в которой все обязаны выполнять волю бога и фюрера. О! Можно прекрасно агитировать и мертвыми.

— Хайль Гитлер!

Полковник вскинул руку:

— Хайль!

О крышки гробов стучала земля. Комья русской земли.

Глава шестая

1

Мертвые ложились в землю, живые — продолжали начатое.

Днем Виктор спал, выбирая глухие уголки, куда не проникал посторонний взгляд. Овраги, стога сена, скирды, лесную чащу. Он боялся заходить в села, потому что везде на дорогах стояли немецкие контрольные посты.

Он шел ночами. Осенние ночи были длинны, как века, темны, словно сама преисподняя, и Виктор часто сбивался с пути. А контрольные посты располагались очень хитро. Где-нибудь за крутым поворотом дороги, в заброшенных постройках. К посту можно было подойти вплотную и ничего не заметить.

У него выработалась упругая неслышная волчья походка, и серые глаза приобрели холодный блеск. На пятые сутки своего пути он съел последний кусок хлеба и ел теперь сырое зерно, которого было много в крестцах и скирдах. Когда попадалось на пути неубранное картофельное поле, он ел печеную на углях картошку. У него потрескались губы, и лицо приняло землистый оттенок. На восьмые сутки он не выдержал и решил зайти в деревню.

Было раннее утро. Он вышел из леса на дорогу, и тут же нырнул обратно. В ложбинке, через которую шла дорога, вился дымок костра. Виктор осторожно обошел ложбинку лесом и вышел с другой ее стороны.

Он не ошибся — это был контрольный пост. В ложбинке, скрытая со всех сторон кустами, виднелась чужая пятнистая палатка.

Виктор подумал и пополз к палатке. Затаившись вблизи, долго слушал разговор трех солдат, сидевших у костра. Вспоминая полузабытые немецкие слова, которые учил в школе, он понял, что двое из них собираются в село за продуктами. И стал ждать.

Через несколько минут, захватив автоматы и вещевые мешки, двое ушли. Один остался. Он сходил с котелками по воду и поставил их на огонь. Потом, мурлыча себе под нос, присел на корточки и стал подгребать палочкой угли к котелкам.

Виктор видел его широкую спину. Медленно вынул из-за пазухи наган. Подумал и стал осторожно продвигаться к солдату. Когда до него оставалось не больше двух метров, Виктор, все так же не сводя глаз с его широкой спины, медленно приподнялся на одно колено, рванулся вперед и ударил солдата по темени рукояткой.

Солдат как-то неестественно дернулся и почти без звука повалился лицом вниз, прямо в костер. Виктор выхватил у него из ножен штык и для верности нанес ему удар в спину.

Через десять минут Виктор скрылся в лесу. Теперь у него было на неделю продуктов, а за спиной висел автомат. Отойдя от поста и напившись из попавшегося на пути ручейка, он внезапно побледнел и почувствовал себя плохо. Бульканье воды чем-то напоминало ему хрип умирающего.

Забившись в густую заросль рябинника, он залег. Вспомнив о фляге, которую он прихватил в палатке вместе с хлебом и консервами, он развязал заплечный мешок. Отвинтил, понюхал. Во фляге оказался ром, Виктор по незнанию принял его за водку. Жмурясь и напрягаясь, насильно влил в себя полфляги, и через несколько минут спал как убитый.

Проснувшись на другой день, сразу же почувствовал сильный голод. Вчерашнее сказывалось слабостью во всем теле.

Стояла тишина. Тяжело шлепались желуди, мирно перепархивали с ветки на ветку любопытные синицы. На вершинах могучих дубов горел багрянец от лучей заходившего солнца. Почти невидимые, с курлыканьем тянули над лесом лебеди. Виктор с щемящим чувством грусти наблюдал за их цепочкой. Счастливые… У них крылья и широкие просторы. Лети куда хочешь. Хоть в Индию, хоть в Египет. А то еще есть остров Цейлон. А на земле дороги стали тесными — двум встречным не разойтись.

Лежал Виктор, глядел в небо, вспоминал о матери, о городе, соображал, как далеко успел уйти за эти дни.

Вспоминался Сергей и особенно — Надя. Она стояла перед ним, как живая, — в простеньком ситцевом платье, в туфлях на босу ногу, как в их последнюю встречу перед эвакуацией.

Он пытался представить, где она, и если в городе, то что делает в эту самую минуту. Думалось, кроме того, о немцах на улицах города, о том, сколько еще осталось идти… И сумеет ли он вообще добраться до своих?

На грудь шлепнулся желудь.

Мать… Надя… Сергей… Первый дружок по прозвищу Рыжик. В детстве из-за этого прозвища дело у них не раз кончалось разбитыми в кровь носами. Детство… Послушай, было ли оно — детство? Как рано пришлось тебе и твоим сверстникам понять, что беда не в веснушках на лице и не в цвете волос, что счастье не в сытой икоте набитого до отказа желудка, что жизнь умеет быть не только ласковой…

В угасающем к ночи осеннем небе рдело небольшое, похожее на лодку, облако. Оно медленно уплывало за солнцем. На запад. Совершенно не в ту сторону, куда нужно Виктору.

2

Восток и запад, север и юг. Теперь всем пришлось запомнить, что где находится. Люди хотели жить, и им пришлось все в себе перестраивать и все без исключения помнить. Люди отказывались от многих привычек: вместо водопроводной пили речную или дождевую воду, вместо газет пользовались слухами, на улицах то и дело озирались, словно за ними гнались с намерением немедленно убить за неизвестное им самим преступление.

Каждый воспринимал происходящее по-своему. Одни негодовали молча, другие, пользуясь каждым удобным случаем, выражали свое недовольство более энергичным способом. Одни молились, другие готовились к смерти, третьи — к борьбе…

Кирилин, став бургомистром города, с утра до ночи варился словно в котле. На него сразу же обрушилось множество дел. Многое требовали от него оккупационные власти, еще больше времени отдавал он своим личным делам.

Подыскав трех подходящих компаньонов, он открыл в городе две парикмахерские, ресторан и начал восстанавливать большую мукомольню в пяти километрах от города. Это у него было что-то вроде вспышки приобретательства, неизвестно ради чего и зачем. Занятый такими делами, он не сразу вспомнил о жене. Только на четвертый день после артиллерийского обстрела решил наведаться домой. Но в это время его срочно вызвали в комендатуру, и он поручил сходить домой своему заместителю.

Вечером бургомистру доложили, что дом его сильно пострадал от обстрела и никакой жены да и вообще кого бы то ни было в доме нет. Кирилину требовалось присутствовать в эту ночь на допросах в гестапо, и он опять не смог пойти домой.

На другой день он договорился с начальником полиции и комендантом города о ремонте своего дома силами пленных из концлагеря, а вечером наконец узнал от заместителя, что жена Антонина Петровна находится у соседки, но разговаривать наотрез отказалась.

Кирилин усмехнулся. «Пусть поерепенится, — решил он. — Она привыкла неплохо жить и долго не выдержит. Главное, куда мог деться Витька? Может, в деревне… А то хватит дури и за армией уйти…»

При первом же удобном случае он решил поговорить с женой сам. Потом раздумал. Не годится мужчине идти на поклон первому. Он понимал жену и отлично знал ее характер, знал, что словом ее не убедить, не заставить подчиниться. Он решил положиться на время, так как был твердо уверен, что оно работает на него. Особо печалиться было нечего.

Кирилин усмехнулся и внезапно подумал о том, что в этот час рушатся страны, захлебываются кровью народы и люди, а ему совершенно безразлично и думает он о пустяках. В конце концов не все ли равно? Пусть калечат и убивают друг друга… Дуракам — синяки и побои, умным — совершенно противоположное. Так было — так будет.

В эту осень Кирилин впервые за много лет вздохнул свободно. Кажется, не напрасно провел он лучшие годы в страхе. Он еще не так стар и сумеет наверстать упущенное. Обретено чувство уверенности и безопасности, и это самое главное.

3

Поверхностному наблюдателю люди показались бы встревоженными, бесцельно и бессмысленно снующими муравьями. Но внимательно приглядевшись, он бы увидел, что в суете, в движении ясно ощущаются две противоположные силы, которые направляют это движение, придают ему черты закономерности.

Горнов воспользовался беспечностью немцев в первое время и перебрался из глухого поселка Выселки в город. Из четырех явочных квартир, намеченных задолго до прихода немцев, сохранилась всего лишь одна — в Южном предместье. Другую квартиру разрушило бомбой, в остальных разместились солдаты.

Намеченные заранее явки, пароли, первые организационные действия подполья оказались непригодными. Добротная, вроде на совесть скованная цепь неизвестно почему распалась.

После тщательных, но безуспешных попыток найти хотя бы ее концы, Горнов прекратил поиски. Все оказалось в десятки раз сложнее, чем казалось тогда, на секретных совещаниях. С каждым днем становилось все яснее: нужно начинать с азов. И он, бывалый организатор, недюжинный работник, с ожесточением принялся рыться в памяти, отыскивать в ней новые адреса и фамилии. По ночам он пробирался к адресатам. Людей, о которых он вспоминал, часто не оказывалось на местах. Или же в последнюю минуту он сам терял уверенность и не решался довериться им. Он не имел права рисковать.

Наконец после двухнедельных поисков ему удалось найти трех надежных товарищей. Одного из них Горнов заслал в полицию, двум другим поручил искать верных людей.

Вспомнил он и о семье покойного друга — Сеньки Иванкина. У Семена остались жена и сын; в первые годы после гибели друга Горнов часто навещал их, потом как-то само собой получилось, что за работой, за другими делами он стал ходить к ним все реже и реже, еще позднее вспоминал о них лишь при встречах.

Сейчас Горнов не знал, живут ли они на старом месте, живы ли вообще, не знал, чем ему поможет жена бывшего друга — рыжеватая простецкая женщина. Но он решил разыскать их. Ему почему-то очень захотелось увидеть Иванкину и Сережку, до удивления похожего на отца.

Выбрав вечер, когда сыпался мелкий нудный дождик, Горнов вышел из дому в непроглядную темень и осторожно прикрыл за собой калитку. Чья-то рука сразу же легла ему на плечо.

— Извините. Нужно поговорить.

Голос с хрипотцой и принадлежал скорее всего человеку старому.

От неожиданности и еще более от страха, неприятно кольнувшего в груди, Горнов на несколько мгновений потерял возможность двигаться, и лишь рука, сжимавшая рукоятку пистолета, инстинктивно напряглась.

«Засада? Выследили? Почему же не хватают сразу?»

Глаза чуть освоились с темнотой, а может, просто обострилось зрение, как это часто бывает в минуты крайней опасности, и Горнов смог различить высокую сутулую фигуру. Ему даже показалось, что он увидел хищный блеск в глазах незнакомца. Мелькнула мысль: «Ударю рукояткой и побегу. Стрелять нельзя». Человек стоял неподвижно, ожидая ответа. Это еще несколько секунд удерживало Горнова от немедленных действий. Кроме того, прошел страх и вернулась способность трезво соображать. «Если действительно засада, то он не один…» Но что-то подсказывало: больше никого нет.

— Что вам нужно? — быстро спросил Горнов, прислонясь спиной к калитке, чтобы несколько обезопасить себя хотя бы сзади.

— Нужно поговорить, Петр Андреевич.

Вновь остро кольнуло в груди, но Горнов, уже готовый ко всему, казалось бы, спокойно ответил:

— Ошибка. Я не Петр Андреевич. Я…

— Хорошо. Здесь неудобно. Пойдемте со мной или ведите меня куда-нибудь. Нам необходимо поговорить.

Горнов посторонился:

— Пройдите во двор.

Человек повернулся к Горнову спиной, толкнул калитку.

— Обождите, — остановил его Горнов. — Пойдемте лучше к вам. Если недалеко, конечно.

Человек так же молча прикрыл калитку, буркнул:

— Идите за мной. Всего через два дома.

Теперь Горнов почувствовал удивление, смешанное с настороженным любопытством. Пропустив неизвестного вперед на несколько шагов, он мог бы спокойно скрыться в кромешной тьме ночи. Было ясно: незнакомец не враг. Но неизвестность в таких случаях всегда настораживает и пугает. Десятки предположений успели родиться у Горнова, пока он шагал за незнакомцем, ориентируясь по хлюпающим звукам его шагов. Длился этот путь всего несколько минут: незнакомец остановился у калитки третьего от явочной квартиры домика. Остановился и Горнов.

— Проходите, — услышал он все тот же хрипловатый голос. — Я живу один.

Помедлив, Горнов шагнул в калитку, готовый в любую минуту пустить в ход пистолет. Незнакомец по-прежнему шел впереди и лишь вполголоса предупреждал: «Осторожно. Держитесь левее…» Или: «Вторую ступеньку перешагните: доска подгнила, проломилась».

Они миновали небольшой коридорчик и вошли в темную комнату. Чиркнула спичка. Незнакомец, который был, как разглядел теперь Горнов, высок и стар, зажег небольшую лампочку и осмотрел завешенные плотными шторами окна. Стаскивая с себя брезентовый плащ, он повернулся к Горнову.

— Здравствуйте, Горнов. Не узнаете?

У него седые вислые усы, широкие, тоже седые, брови и высокий лоб, изрезанный глубокими морщинами.

«Что ему нужно? — чувство настороженности вспыхнуло у Горнова с новой силой. — Кажется, ни разу не встречал».

— Я вам уже говорил. Вы ошибаетесь. Я Демьян Кондратенко.

Старик усмехнулся:

— У вас плохая память, Горнов. Если же нет, врать не к чему: перед вами друг. Садитесь и давайте разговаривать честно.

Он придвинул стул, указал на него Горнову.

— Садитесь.

Горнов отошел от двери, поставил стул так, чтобы можно было видеть одновременно дверь в коридор и дверь, ведущую в другую комнату, и сел, не вынимая руки из кармана брюк.

— Хорошо. Если настаиваете, я согласен. Надеюсь, разговор будет недолог.

На вид он оставался совершенно спокойным, но крупная лиловая вена на левом виске пульсировала значительно заметнее, чем обычно.

Старик достал кисет, скрутил толстую цигарку и, опустившись на стул против Горнова, прикурил от стоявшей на столе лампы. Окутавшись клубами дыма, придвинул Горнову кисет и клок газеты. «Немецкое издание «Свободной России», — отметил про себя Горнов, взглянув мельком на антисоветскую карикатуру. Старик глядел на него, и Горнов заметил, что у старика не то серые, не то голубые глаза много видевшего и много пережившего человека.

— Вы, кажется, действительно меня не помните. Я — Пахарев.

— Пахарев? — переспросил Горнов, роясь в памяти.

— Да. Вспомните 1937 год. Завод «Металлист». Борьбу за реконструкцию завода…

— Стойте, стойте! Пахарев… Геннадий Васильевич, партийный стаж с 1910 года…

Старик скуповато усмехнулся:

— Вот, вот. Вспомнили… Хорошая память.

Из-под нависших, почти серебряных при свете лампы бровей Пахарев следил за выражением лица первого секретаря горкома. А тот, ошарашенный новой неожиданностью, пристально рассматривал сидящего перед ним человека и постепенно вспоминал прошлое. Несомненно, перед ним Пахарев, когда-то один из старейших коммунистов города, парторг «Металлиста». Как он не мог узнать его сразу? Конечно, борьба за реконструкцию завода и внезапное исчезновение Пахарева.

— Куда вы тогда делись? — спросил Горнов. — И откуда сейчас?

— Я ждал этого вопроса. Случилось вот… Я до сих пор не пойму сам. Арестовали. Ночью… Обвинили чуть ли не в государственной измене, приплели черт знает что.

Наступила долгая пауза. Пахарев глядел на язычок пламени в лампе, думал, и Горнов не решался нарушить молчания, хотя на языке у него вертелся не один вопрос. Горнов теперь понял, почему не узнал Пахарева сразу. Он знал его еще свежим, полным сил человеком, а теперь перед ним сидел глубокий старик. По временам Пахарева душил надрывный кашель. Только глаза у него остались прежние — умные, молодые, внимательные.

«Укатали Сивку крутые горки», — подумал Горнов с сожалением.

— Так что я сидел, Петр Андреевич. На Соловках. Суть да дело, пока разобрались, три года свистнуло.

— Черт возьми! — Горнов даже встал от волнения. — Как же объяснить?

Встряхнув лысой головой, словно отгоняя от себя что-то навязчивое и неприятное, Пахарев посмотрел на Горнова и, переходя на «ты», сказал:

— С таким же успехом я мог бы задать этот вопрос и тебе. Одно скажу: кому-то я очень мешал. И меня сумели устранить, и притом, мерзавцы, очень ловко. Но, ладно, я добивался разговора с тобой по другому делу. Хочу предложить свою помощь, и если ты согласен, вот рука… Как, принимаешь?

— Что спрашивать… Если б я тебя не знал…

Оба помолчали. Затем Пахарев сказал:

— Чайку надо попить… Ты как думаешь?

— Чаю? — удивился Горнов.

Пахарев внимательно поглядел на него.

— Да, чаю.

Досадуя сам на себя за неуместное удивление, прозвучавшее в голосе, Горнов впервые за несколько последних недель, тихо засмеялся.

— Ты чему? — спросил Пахарев, осматривая примус.

— Так… Над своим удивлением, когда ты предложил попить чаю. В самом деле, почему мы должны лишать себя этого маленького удовольствия?

4

У Пахарева было выработано твердое убеждение: тот, кто думает одно, а говорит другое, — состоять в партии не может. Притворство он ненавидел и не прощал.

«Лучше честный враг, чем лицемерный друг, — говорил он о таких. — Ложь — предательство. Извращая действительность, ложь пускает корни в будущее. Это очень серьезно».

Сознание Пахарева выкристаллизовалось в трудные предреволюционные годы, в годы исканий, ошибок, годы ссылок и каторги. Ему, тогда малограмотному рабочему, трудно было понимать философствующие на разные лады книги. Простого и понятного ответа на свой единственный жгучий вопрос — как устроить на земле настоящую жизнь — он в них не находил. Этот ответ он услышал значительно позже, будучи уже в партии, от старших товарищей.

Партия, открывшая Пахареву глаза, стала для него святая святых жизни. Он отдал ей и ее борьбе всего себя без остатка. Приобретая мало-помалу опыт подпольной борьбы, он учил других, учился сам. Жизнь ему в награду, как природа путешествующему, открывала все новые и новые горизонты, и новому не было конца.

Шли годы.

Его партия врастала в народ, крепла, росла. Были поражения, были срывы. Но никогда не исчезало главное: желание борьбы и победы.

Пришла победа. Зачастили трудные годы, теперь уже борьбы иной — борьбы с голодом, разрухой, борьбы с вековым укладом старой жизни, борьбы за обновление человеческих душ.

Мужала партия. Мужал и рос один из ее сыновей — Пахарев. Для него давно минула пора молодости, перевалило за пятьдесят, полысела, засеребрилась голова.

Задумается он порой и удивленно усмехнется. Что? Уже сорок пять? Пятьдесят? Здорово! Будто и не жил! Не так уж много сделано из того, что необходимо сделать! Но необходимого сделать не убавлялось.

Сейчас, разговаривая в наполненной табачным дымом кухоньке с Горновым, он был внешне спокоен, но только внешне. В душе он никак не мог освоиться с мыслью, что немцы находятся на подступах к Москве. Чудовищно! Не хотело укладываться в голове. В годы революции, гражданской войны голодная полунагая советская Россия разгромила всех своих многочисленных врагов. А теперь…

— Геннадий Васильевич, — Горнов тронул Пахарева за плечо. — Ты так и не высказал своего мнения. Скоро утро.

Пахарев взглянул на него и переспросил:

— Своего мнения? Да, да… Извини. Сейчас.

Горнов молча ждал, пока он свернет новую цигарку.

За несколько часов, проведенных вместе, секретарь понял, что Пахарев умен, прямодушен и у него есть чему поучиться. За его ответами и вопросами чувствовался громадный жизненный опыт и, что еще ценнее, опыт подпольной борьбы.

Так и не прикурив, Пахарев сказал:

— Правильно. Необходимо, как и во всяком деле, опереться на народ. Смелее нужных людей искать — их ведь много… При этом необходима строжайшая конспирация. Иначе провал…

Из дальнейшего разговора Горнову стало известно, что Пахаревым тоже кое-что сделано. Пользуясь большой известностью среди рабочих «Металлиста» и их семей, состав которых мало изменился с тех пор, когда Пахарев работал парторгом завода, он сумел создать небольшую подпольную организацию в Южном предместье. Это была крошечная организация, но начало положено.

Выслушав подробные характеристики каждого из членов организации, Горнов поинтересовался:

— Комсомольцам-то Рониной и Веселову по скольку лет?

— По семнадцать. Парню скоро восемнадцать, а Наде двадцатого августа сравнялось семнадцать. И ты знаешь, Горнов, что замечательно? Они уже сами пытались организоваться. У меня сейчас в голове чуть ли не весь десятый класс. Это намеченные ими кандидатуры. Веселов — горячий паренек, представляешь, этакий черноглазый красавец. Доверять ему, как я уже говорил, вполне можно. А девушка — настоящий клад. Чересчур серьезна для своих лет, однако, если принять во внимание кое-какие обстоятельства из ее жизни, можно объяснить и это. Она, видишь ли, осталась без матери четырех лет. Отец — инвалид с гражданской, без ноги. До революции слесарем работал, хорошо его знаю. Дочь он любит, но, ясное дело, матери заменить не мог.

Горнов отметил про себя ту обстоятельность, с которой Пахарев рассказывал о каждом члене организации, и еще раз порадовался в душе встрече с ним.

— Один вопрос, Геннадий Васильевич, — сказал он. — Каким образом ты сумел меня найти?

Пахарев усмехнулся, потрогал усы.

— Что удивительного? Свой, говорят, свояка видит издалека. Я же знал, что в городе кто-нибудь да должен остаться. И я искал. Помогали комсомольцы — Ронина и Веселов. Собственно говоря, это их заслуга.

Горнов задумчиво прищурился и, глядя на огонь лампы, сказал:

— Да… вот что, Геннадий Васильевич… Я думал заняться этим сам, теперь — дело другое. Получай, так сказать, первое задание. Займись вплотную концлагерем. По-моему, игра стоит свеч. Несколько тысяч человек. Ты представляешь, что будет, если дать им свободу? Я, конечно, тоже не останусь в стороне, но мне предстоят дела, которые отнимут массу времени. А? Что думаешь?

— Думаю… Одним словом, сам понимаешь, что я думаю.

— Ну и хорошо. Верно, пора мне.

Взглянув на часы, Горнов присвистнул — было без пяти минут семь.

— Черт возьми! Как мне пробраться теперь на квартиру?

Убавив огонь в лампе, Пахарев приподнял штору на окне. По стеклам бежали струйки воды — шел дождь.

— Да, почти светло. Придется остаться у меня, немцы меня не трогают. Я по всем правилам зарегистрирован в горуправе. Даже пытался добиться приема у бургомистра — просить подходящей работы. Я же пострадавший от советской власти человек. Иди в другую комнату и ложись спать. А я пока займусь по хозяйству. Завтракать разбужу. Согласен?

— Ну нет, я помоложе, Геннадий Васильевич.

Пахарев сказал:

— Как хочешь. Теперь вот что… надо подумать о подходящих квартирах. Твоя никуда не годится. Рисковать тебе нельзя. Для города ты — это партия. И еще… Я слышал стороной про партизанский отряд Ворона… Действует…

— Ворона? Постой, постой… Это же кличка одного из оставшихся для организации партизанского движения. Почему он до сих пор молчит?

Накладывая дрова в плитку, Пахарев неодобрительно покачал головой.

— Не горячись. Нужно узнать вначале, что его к этому вынудило. А так хорошо про отряд говорят. Действует где-то за селом Веселые Ключи. Возьми, коли спать не хочешь, ведро с картошкой — начисти на завтрак. Можешь?

— Мог когда-то. Авось не разучился? Ну-ко…

Наливая воду в кастрюльку, Пахарев заметил:

— Потоньше-то шкурку гони, секретарь. Картошки мало… Ишь, размахался.

5

Прошла неделя после встречи Горнова с Пахаревым. Вечером в субботу в городе сухо потрескивали выстрелы. То подальше, то совсем близко… Сгущавшиеся сумерки дышали тревогой, город, словно вымерший, опустел, затих. Уцелевшие собаки забились в подворотни.

Молчаливые цепочки солдат в зеленых шинелях с «молниями» на погонах и петлицах деловито, планомерно оцепляли дом за домом, квартал за кварталом. Это было похоже на густозубую расческу, безжалостно вырывавшую живой кусок — подозрительного человека. У этого почудилась во взгляде ненависть — коммунист. Взять. У того горбатый нос, глаза навыкат — юда. Взять. Не хочет идти? Кричит, что грузин? Все равно — взять… Настороженную тишину разрезала короткая автоматная очередь; мокрая земля плохо впитывала кровь, и она расползалась пятнами.

Квартал за кварталом, улица за улицей. Шла широко задуманная облава. Очистка города от нежелательных элементов и внушение населению чувства страха перед мощью немецких войск.

Густая расческа из солдат-зубьев тщательно прочесывала захваченный город, окруженный цепью постов и часовых. Ни один человек не должен выйти из города, внезапно превратившегося в гигантскую западню.

Сергей, прижавшись в полумраке комнаты к оконному косяку, смотрел, не отрываясь, на знакомый кусок улицы за окном.

Евдокия Ларионовна, вздрагивая при глухих звуках выстрелов, сидела на кушетке, закутав плечи в большой шерстяной платок. Антонина Петровна вязала рядом с ней носок.

— Сергей, — сказала Евдокия Ларионовна. — Отойди, ради бога, от окна. Слышишь ведь — стреляют.

— Далеко — не опасно.

— Пули летят и подальше. — В голосе матери Сергей уловил страх и раздражение. — Отойди же… Чего ты там не видел?

Жалея ее, он послушно сел на стул, продолжая глядеть в сторону окна.

— Облава. Вчера в город прибыл эсэсовский полк.

Евдокия Ларионовна плотнее запахнула на груди платок, вздохнула с тоской. Как в утомленном мозгу, все в жизни перепуталось. Вчерашние знакомые, казалось бы, порядочные люди — на службе у немцев. По воду нужно ходить за три километра к реке. Хлеба нет. Сын… Вчера еще гордилась: выше матери, мужчина, без отца вырастила. Сегодня — в сердце щемящая, ни на секунду не исчезающая тревога. Большой стал, приметный… Заберут… Поздно схватились уходить — был бы, по крайней мере, со своими.

Что было счастьем — стало источником боли и страха. Беспомощность угнетала, неопределенность мучила. Нужно было что-то делать. Но что? Как? В листовках и по радио немцы заявляли о скором взятии Москвы. «Москау капут — война капут!» Перепуталась, исковеркалась хорошо налаженная жизнь. Впереди — неизвестность. У кого спросить? С кем посоветоваться? Люди стали недоверчивы, угрюмы. В душе одно — на языке другое. Да и понятно. Неосторожное слово — виселица или пуля.

Антонина Петровна вдруг приподняла голову, прислушалась. Сергей, нарушая мысли матери, бросился к окну, выходящему во двор.

— Мама, смотри…

С трудом передвигая внезапно одеревеневшие ноги, Евдокия Ларионовна подошла к окну, осторожно присмотрелась. Возле сарая, едва различимая в полумраке вечера, темнела фигура человека. Он взмахнул рукой, и рядом с ним, перевалившись через забор, встал другой, повыше. Прижимаясь к забору, они побежали к калитке, постояли возле нее и подошли к двери домика.

— Стучат…

Евдокия Ларионовна растерянно поглядела на сына, на соседку, выпрямилась. Перед глазами мелькнули слова: «За укрывательство — расстрел на месте…»

Приближаясь, зачастили сухие выстрелы, и опять послышался настойчивый стук в дверь.

— Я открою.

Евдокия Ларионовна успела схватить бросившегося было в коридор сына за руку.

— Подожди…

Он, готовый вырвать руку, тяжело дыша, попросил:

— Пусти! Стыдно…

— Подожди, Сергей. Я сама. Не выходи из комнаты.

Она прошла в коридор, откинула крючок. Не хватило силы спросить, кто, или пригласить войти. Они вошли сами, прикрыли за собою дверь. По лицу женщины скользнул луч электрического фонарика и погас.

— Здравствуй, Дуся, — раздался в темноте сдержанный, до удивления знакомый голос.

— Боже мой, — прошептала она испуганно. — Кто вы?

— Не узнала? Смотри…

Вспыхнул фонарик, вырвав из темноты мужское лицо, густо заросшее щетиной; у женщины вмиг пересохло во рту и подкосились ноги.

— Петр Андреевич! Боже…

Кого угодно ожидала встретить Евдокия Ларионовна, выходя в коридор, но только не первого секретаря горкома. Это было так невероятно, противоестественно, что она провела в испуге по глазам ладонью — не ошиблась ли? Нет, он… Похудевший, обросший бородой, стоял и пристально глядел на нее. Спохватившись, она заторопилась:

— Что же это я… Проходите!

— Погоди. В доме есть еще кто-нибудь?

— Сын и соседка. Кирилина…

— Жена бургомистра? Послушай…

— Она с ним не живет. С самого начала, как он стал бургомистром, живет у меня. Да куда же вы? Постойте! Стреляют почти рядом. Что вы!

Горнов, взявшись было за ручку двери, вновь осветил побледневшее лицо женщины. Взглянул ей в широко открытые глаза и заметил в них слезы. Нет, она не лжет. Она осталась той же, какой он знал ее раньше, знал еще в молодости, с тех пор, как она стала женой друга по фронтам, товарища по партии и работе — Семена Иванкина. Что-то теплое шевельнулось в душе.

— Верю, Дуся. Знай, нам сейчас необходимо жить. Притом на свободе. Ты уверена в благополучном исходе? Ваш квартал оцеплен — бежать не удастся.

В его словах, произнесенных вроде бы спокойно, она почувствовала то неимоверное нервное напряжение, которое рождает седину и героизм. «Ты уверена в благополучном исходе?»

Его состояние словно передалось ей, но вместе с его умением сдерживаться. Уверена ли? Нет… Разве можно в такое время быть хоть в чем-нибудь совершенно уверенной? Но она знала, что квартал оцеплен, и она знала свой квартал. Скрыться было некуда. Еще она знала себя и поэтому твердо ответила:

— Пошли… Вам нужно успеть спрятаться.

Недалеко рассыпался горох выстрелов. Было уже совсем темно. Морозило. Звезды на небе горели ярче обычного. Мигая, они, казалось, равнодушно посматривали с высоты на разыгравшуюся в полную силу трагедию на земле.

Где-то, совсем близко, послышались крики, женский вопль, оборванный автоматной очередью на самой высокой ноте. И потом — жалобный детский плач. Он тоже оборвался. Кто-то внезапно перехватил горло вскрикнувшей от боли и ужаса ночной темноте.

6

Лишь только Горнов с Пахаревым успели спуститься в подполье, Евдокия Ларионовна захлопнула за ними люк и прикрыла его половичком.

Антонина Петровна молча наблюдавшая за ними, взяла стул, поставила его на люк, села и стала как ни в чем не бывало вязать чулок. И сейчас же властный нетерпеливый стук в дверь чем-то твердым, вероятно прикладом, гулко разнесся по всему дому. Замер и через несколько секунд послышался с удвоенной силой. Евдокия Ларионовна взяла лампу и вышла в коридор.

— Кто? — выждав, пока перестанут стучать, спросила она, подходя к двери.

— Открывай! Полиция!

Едва успев сбросить крючок, она попятилась: из распахнувшейся двери на нее тупо уставилось рыльце автомата. Словно загипнотизированная, не отрывая от него взгляда, она пятилась вглубь. Вслед за ней в коридор вошли два эсэсовца и полицейский с белой нарукавной повязкой. Она заметила их, только услышав вопрос полицейского:

— Чей дом?

— Дом? Боже мой… Мой дом, чей же еще?

— Идите в комнату.

Они вошли вслед за хозяйкой и остановились у порога. Бросив вязать, Антонина Петровна молча смотрела на них. Полицейский шагнул вперед и потребовал у Евдокии Ларионовны документы. Эсэсовцы стояли у двери, осматривали комнату, не снимая рук с автоматов.

Просмотрев паспорт Евдокии Ларионовны, полицейский спросил, указывая на Антонину Петровну:

— А это?

Евдокия Ларионовна хотела ответить, но соседка опередила ее:

— Я — Кирилина. Может…

— Постойте! Кирилина… Если не ошибаюсь — жена господина бургомистра?

— Да, — спокойно ответила Антонина Петровна.

— Извините, один вопрос. Почему вы не дома?

— Дом мой рядом. Он пострадал от обстрела и ремонтируется. Можете убедиться сами. Если не верите, я могу показать документы!

Евдокия Ларионовна облегченно перевела дыхание.

Полицейский извинился еще раз и спросил:

— Больше в доме никого нет?

— Мальчишка, сын хозяйки, — Антонина Петровна кивнула на перегородку. — Спит…

Пройдя за перегородку, полицейский включил фонарик, посмотрел Сергею в лицо и, вернувшись, объяснил на ломаном русско-немецком языке, что в этом доме ничего подозрительного нет.

Когда эсэсовцы и полицейский ушли, Сергей оделся, вышел из-за перегородки и открыл люк в подвальчик.

— Выходите, ушли.

— Это ты, Сережа? — послышался голос Горнова. — Выйди сначала во двор, проследи. Заметишь что-нибудь подозрительное — стукни в окно.

7

Антонина Петровна, сидя на кушетке, с чувством радости и страха смотрела на Горнова. Она только теперь полностью пришла в себя.

Опустив люк на место и прикрыв его половичком, Горнов повернулся к хозяйке.

— Спасибо, Дуся.

— Ну что вы, Петр Андреевич…

Горнов пожал ей руку и подошел к Антонине Петровне. Она встала ему навстречу.

— Благодарю вас…

— Антонина Петровна, — подсказала хозяйка.

— Благодарю вас, Антонина Петровна. Мы все слышали… — он обеими руками пожал руку женщины. — Поверьте, от чистого сердца.

На глазах у нее показались слезы, но она, собрав все силы, сдержалась. Шевельнулось что-то в одинокой измученной душе, что-то радостное, какая-то надежда… Она ведь хорошо знала, кто стоит перед нею, кто благодарит ее.

Пахарев, внимательно наблюдавший за лицом женщины, бережно тронул ее за локоть.

— Успокойтесь. Не надо волноваться. Зачем вы так? Все идет хорошо, все будет, поверьте, хорошо. Успокойтесь, не надо.

Она сквозь слезы измученно улыбнулась.

— Я не волнуюсь… совсем нет.

Но волнение ее было так велико и так всем ясно, что стало неловко. Горнов мягко и настойчиво сказал:

— Успокойтесь же, успокойтесь. На вас глядя, прямо-таки самому можно расстроиться. Ну что вы в самом деле? Нельзя ведь так. Беречь себя надо, еще сколько жить-то нам! Ведь и дети, поди, есть?

Взяв ее за плечи, он заставил ее сесть на стул и, придвинув второй, сел напротив.

— Был, — сказала Антонина Петровна, думая о последних словах Горнова.

— Был? Как это — был?

— Был и ушел. На четвертый день после прихода немцев.

Переглянувшись с Пахаревым, Горнов спросил:

— Вы знаете, куда?

Антонина Петровна, подавляя последние вспышки волнения, ответила:

— Написал в записке, что к фронту, к своим. Да вот, прочтите.

Она достала записку Виктора и подала ее Горнову. Тот, морща высокий лоб с глубокими залысинами, прочел и протянул Пахареву.

Когда прочитал Пахарев и вернул записку Антонине Петровне, все долго молчали. Наконец Горнов, глядя в стену перед собой, негромко сказал:

— У вас хороший сын, Антонина Петровна. Вы сказали, что он у вас был. Он у вас есть.

Евдокия Ларионовна, между тем, успела кое-что приготовить и пригласила нежданных гостей к столу.

— Товарищи, садитесь… Петр Андреевич. Покушайте. Чем богата, тем и рада. Садитесь.

Чуть помедлив, они придвинулись к столу. Пахарев сказал:

— Упрашивать нас не стоит, аппетит после суточной голодовки превосходный.

Разгладив усы, он стал тщательно прожевывать хлеб, намазанный слегка маслом.

Горнов ел, сосредоточенно глядя в одну точку, на столе; ему в голову пришла мысль, которая его сразу захватила, и он старался все пообстоятельнее обдумать и взвесить. Наконец ему стало невтерпеж; отложив в сторону вилку, он повернулся к Антонине Петровне.

— Антонина Петровна… скажите, а что вы намерены делать дальше?

Она, смущенная неожиданностью его слов, молча смотрела на него, еще не вполне понимая, зачем он это говорит и что хочет сказать. Пожала плечами:

— Не знаю…

— Что если бы вам предложили вернуться в дом мужа… если, конечно, вы согласны. Вы видите, что происходит. Дорог каждый человек, который хоть чем-нибудь может помочь. Антонина Петровна…

Женщина подняла на него глаза. Она уже поняла и содрогнулась. Несколько мгновений Горнов выдерживал ее смятенный взгляд, затем она опустила глаза и глухо сказала:

— Ведь страшно — ненавидеть и притворяться… быть рядом. Вы же понимаете — люди же вы.

Все молчали, всем было не по себе, и Горнов уже жалел, что затеял этот разговор. Он торопливо обдумывал, как бы отказаться от своего предложения, но в это время Антонина Петровна подняла голову; она приняла решение.

— Я согласна. Бургомистр отремонтирует дом, я вернусь. Так мне будет легче… Только ради бога, не глядите на меня так и не отговаривайте. Я не хочу жалости… Я… согласна.

Пахарев стал закуривать и, слегка припалив ус, выругался. Он смотрел на седеющую женщину, и перед ним возникала картина ночи с одинокой фигурой человека, упорно бредущего на восток. Трудно, по-разному приходят люди к единственной в жизни правде, очень трудно. Но как же она велика, как непреодолимо влечет к себе, если ради нее бросает человек все, к чему с самого детства привычен, и идет навстречу неизвестности, может статься, навстречу гибели.

Долго в эту ночь длился в домике Иванкиных разговор о жизни и смерти, о долге и обязанностях человека.

А над городом плыла ночь.

Глава седьмая

1

С усилием открыв глаза, Зеленцов долго не мог вспомнить, где он находится и что с ним случилось. Над ним висело серенькое мокрое небо. Он приподнялся, но, сколько ни осматривался, память упорно отказывалась признавать усеянное трупами поле, словно сюда его перенесли во время глубокого сна.

Стояла удивительная тишина: ни шороха, ни звука.

— Что за история? — с недоумением произнес он и еще больше удивился: собственного голоса тоже не было слышно. Мелькнула нелепая мысль, что он мертв и находится где-то в потустороннем мире — про ад и рай в детстве рассказывала бабушка. Усмехнувшись в душе и сбросив оцепенение, хотел встать. При первом же резком движении вскрикнул от боли, молнией пронизавшей все тело. В глазах вспыхнул ярко-оранжевый свет, расцвеченный тысячами пляшущих искр.

Очнувшись, лежал, боясь шевельнуться. Мир был наполнен всевозможными шорохами и голосами. Чуть шелестело листвой уцелевшее тонкое деревцо, журчал ручеек в овраге, откуда-то издали доносилось пение петухов. На востоке слышались глухие разрывы авиабомб.

Вместе со слухом вернулась и память. Вспомнились события вчерашнего дня — смертная агония родного полка.

Миша опять приподнялся. Всходило солнце. Огромные зарева, охватившие весь горизонт, блекли. Недалеко от себя он увидел обгоревший немецкий танк с сорванной башней. Вокруг танка тоже все обуглилось: и земля, и трупы, и покореженная снарядом противотанковая пушка-сорокапятка.

Недавно прошел дождь, обмыл запрокинутые к небу окровавленные лица, запыленные и обожженные пламенем бензина безжизненные танки, освежил последнюю зелень осени, закопченную, забросанную землей, придавленную гусеницами. Кое-где светлели небольшие лужицы.

Зеленцов осмотрелся и увидел труп своего комбата. Иващенко лежал лицом вверх, выбросив в сторону правую руку и намертво зажав посинелыми пальцами рукоятку револьвера.

Зеленцов придвинулся к нему. В глазницах комбата, над провалившимися глазами — два крохотных озерца светлой дождевой воды.

Зеленцов попытался вынуть из руки у мертвого револьвер; вода из глазниц поползла по лицу, и Зеленцов отпрянул. Ему показалось, что мертвый комбат заплакал.

Отдышавшись, Миша осторожно встал и, пошатываясь, медленно побрел. При виде открывшейся перед ним картины смерти его опять охватила дрожь ужаса. Боль в тяжелой, будто свинцом налитой голове усилилась.

Вчера, вместе со всеми, он отбивал вражеские атаки. Потом дело дошло до рукопашного боя. Падали свои, падали немцы. Земля и воздух дрожали от выстрелов, гула, криков. Страх, охвативший его перед началом боя, прошел. Нервы, натянутые ожиданием до того, что кажется, — еще немного и закричишь, натворишь непоправимого, отпустило.

Сейчас Миша хорошо помнил, будто и не забывал, отдельные моменты вчерашнего боя. Особенно отчетливо — последние мгновения перед ранением, когда всадил штык в брюхо высокого немца и вслед за тем его самого ударили прикладом. Каска, прогнувшись, спасла ему жизнь, но он надолго потерял сознание.

Когда же наступил перелом в ходе боя? В эту атаку или были еще другие? Несомненно одно: была танковая атака, и наши отступили.

Танков было много. Стоит только взглянуть, сколько осталось сгоревших и подбитых машин перед окопами. Видимо, все это произошло после того, как он упал оглушенный.

Многочисленные следы танковых гусениц уходили на восток; можно заключить — полк разгромлен. Был приказ — стоять насмерть, задержать гитлеровские части, преследующие армию по пятам, хотя бы на сутки. Стояли…

Зеленцов растерянно оглянулся по сторонам. Поле, где вчера метались люди, задыхаясь от дыма, пыли и еще больше — от ненависти друг к другу, — было пустынно, мертво. Над степью стояли запахи горелого масла, железа, крови и истерзанной взрывами земли. Замерли такие страшные еще вчера танки, лежали побитые люди. Лишь земля еле заметно вздрагивала от далекой бомбежки.

Миша перешагнул через обвалившуюся под гусеницами танка траншею и внезапно отпрянул. Перед ним лежал солдат, вернее, его верхняя половина, отсеченная по грудную клетку. Преодолевая нахлынувший страх, чувствуя, как леденеет в жилах кровь, словно загипнотизированный, Миша смотрел и не мог отвести взгляда от широко раскрытых глаз. И вдруг, страшно выругавшись, спотыкаясь, он торопливо пошел в сторону. Шел и чувствовал устремленный себе в спину взгляд светлых глаз.

«С ума сойдешь… — с холодной дрожью подумал он. — Надо уйти подальше как можно скорее…»

В овраге он жадно припал к ручейку. Вода была неприятна на вкус, чем-то отдавала. Напившись вволю и сразу отяжелев, умылся, осторожно ощупал распухшую голову.

— Прихорашиваемся, пехота? — услышал он над собой голос и, вздрогнув, оглянулся.

На краю оврага стоял боец с забинтованной головой. Большими темными глазами он внимательно смотрел на Мишу. Через неумело сделанную повязку еще проступала кровь. Опираясь на винтовку, он спустился в овраг, напился и спросил:

— Закурить не найдется?

Зеленцов не курил. Боец сострил:

— Не куришь, не пьешь, девок не любишь? Напрасно. На том свете такого не разрешается, пехота.

Простые, неуместные после всего случившегося, по мнению Миши, слова сразу расположили его к этому, как видно, любившему поговорить парню. Помолчав, боец опять спросил:

— Тебя как звать-то?

— Михаил.

— А я — Павел. Павел Малышев. Вчерашний пулеметчик. А теперь… Пленный? Нет. Солдат? Тоже нет, Что ж делать, Мишка, а?

Зеленцов угрюмо буркнул:

— Драться. Солдат всегда солдат.

Малышев вскинул на него глаза:

— Драться? Чем? Зубами? Они на нас танки, а у нас?

— Нужно будет — и зубами…

— Танк не укусишь. Не по зубам. Расшибли нас, браток, в пух и прах расшибли. Что делать?

В глазах Миши сверкнули упрямые огоньки.

— Сегодня они нас — завтра мы их. Только бы дожить.

— Брось, — изменившимся голосом попросил Павел. — Завтра… Да будет ли оно — это завтра?

— Тише… Немцы могут поблизости оказаться.

— Да черт с ними! Горло, как ты советуешь, хоть одному перегрызу!

Они не заметили, как у них за спинами появился немецкий солдат из рассыпавшегося по полю взвода трофейщиков, как поманил знаком других. Увидели, когда гитлеровцы уже спрыгивали в овраг. Двое подскочили к Малышеву, закрутили ему руки назад.

— Пустите, сволочи… фрицы!

Низкорослый ефрейтор в роговых очках ударил его автоматом в спину, и Зеленцов, сам с заломленными руками, выкрикнул:

— Не смей бить, идиот! Он ведь раненый!

Как удар бича, прямо по сердцу хлестнул голос Павла:

— Ты их, Мишка, ненавистью! Ударь! Ну чего же ты-и!.. — рванувшись, он закончил яростным и бессильным воем попавшего в западню сильного и жадного до жизни зверя.

Гитлеровцы волоком потащили их по склону оврага вверх.

— Тише, стервы вонючие! Рады, что с пораненными встретились, силу свою показываете, мать вашу…

Отчаянное ругательство немцы поняли и весело загоготали. Но ефрейтор неожиданно по-русски выкрикнул:

— Молчать, скотина!

Равнодушное, омытое дождем блекло-серое небо саваном висло над землей. На западе зловещим грязным пятном расползалась дымовая туча. На краю оврага стояла кряжистая низкорослая береза. Вершина у нее сбита, нижние уцелевшие ветви никли к земле.

Когда люди проходили мимо, с нее брызнула стайка скворцов и, поднимаясь все выше и выше над пожухлой, взрытой яростью вчерашнего боя степью, растаяла в небе.

Вынырнув из-за горизонта, над полем стремительно пронеслись звенья немецких истребителей. От их рева задрожали листья березы, а земля родила тихий звенящий отклик.

2

Прошло трое суток. Зеленцов лежал у дороги на размокшей земле. Его окоченевшее за ночь тело не ощущало больше ни холода, ни мокрой одежды… В голове назойливо звучали строки каких-то стихов:

Словно небо бескрайнее,

Степь родная раскинулась…

Когда он слышал или читал эти стихи? Или он сам их придумал? Так над степью сейчас совсем не бескрайнее небо… Почти цепляясь за вершины телефонных столбов, на северо-запад ползли тяжелые сизые тучи, моросившие мелким дождем.

Зеленцов с трудом поднял голову. Ему показалось, что не капли дождя падают с неба на разгоряченное лицо, а зерна пшеницы, отлетавшие от барабана молотилки.

Степь родная раскинулась…

— Да что со мной? — забормотал он. — Какая степь? Почему степь? Это пшеница… Жарко… Настя, дай мне напиться… Скорее!

Смеясь, Настя подала ему кружку холодного молока. Он пил и поглядывал на девушку. Сзади грохотала молотилка, вокруг весело покрикивали работающие на току колхозники.

Степь родная раскинулась… —

вновь ворвался в сознание тягучий, мучительный ритм, и все пропало. Ни Насти нет, ни кружки с молоком. Он бессильно уронил голову в раскисшую землю. Закрыл глаза.

Наступало серенькое утро. Конвойные, греясь возле костров, поглядывали на лежавших вповалку у обочины дороги пленных. Конвойным давно надоело проклинать русские дороги и русскую осень с ее дождями, и теперь они угрюмо молчали.

Один из них, возле ближнего к Зеленцову костра, рыжий и пожилой, сосал шоколад и думал о доме — как там теперь?

Другой, рядом с ним, негодующе посматривал на вершины ракит, выстроившихся вдоль дороги: на ракитах расселись вороны и время от времени подымали яростный гвалт. Он давно бы выстрелил и разогнал их, но лейтенант еще не проснулся, а разбуди его выстрелом — получишь нагоняй.

Третий, в который раз уже, принимался раздувать угасавший от дождя костер.

Впереди еще две ночевки: до места назначения — концентрационного лагеря 101 — осталось семьдесят километров.

И у других костров, опоясавших место ночевки, колонны пленных, солдаты жались к огню, ежились от холодного дождя, струйками проникавшего за воротники шинелей. Некоторые из них были стары и отлично помнили первую войну с Россией. И они думали о том, что ничего хорошего, в сущности, не было тогда, нет и сейчас. В чем, спрашивается, виноваты перед ними лежавшие в грязи люди? В том, что они говорят на другом языке, или в том, что не уступили без боя свою собственную землю?

Рассветало по-осеннему медленно, нерешительно. По обе стороны от дороги стали различимы крестцы полусгнившей пшеницы.

Малышев с трудом пошевелил сведенными судорогой ногами, повернулся и позвал шепотом:

— Мишка…

Не получив ответа, он тронул Зеленцова за плечо.

— Мишка, слышь… На, пожуй! — он протянул Мише сырую картофелину. — Поднял вчера. Да ты, черт, что молчишь? Ешь, у меня еще есть.

Миша открыл глаза; перед его лицом на худой измазанной ладони Павла лежала небольшая шероховатая картофелина с красноватой кожицей и налипшей на ней землей.

Рука Павла слегка дрожала. «Замерз, — подумал Миша, всеми силами стараясь сдержать подступивший к горлу при виде этой ладони с картофелиной ком. — Эх, дружище… Врешь ведь — одна она у тебя».

— Оставь себе, — с трудом выдавил он. — Мне уже ни к чему. Я дальше не пойду. Кончено. Мне не встать больше…

Пальцы Малышева, сдавив картофелину, исчезли; он вплотную придвинул свое лицо к лицу Миши. Запавшие глаза Павла округлились, полопавшиеся серые губы странно зашевелились, словно он хотел, но долго не мог чего-то сказать.

— Ты — что? Ты… ты думаешь, что говоришь?

— Мне не встать, Паша, — упрямо повторил Зеленцов. — Я, наверно, заболел… Все, все кончено.

На них сыпался холодный мелкий дождик, капельки, собираясь в струйки, стекали по лицу.

Мысль, с которой Зеленцов уже свыкся, заставила Павла вздрогнуть. Он представил себе, что произойдет на этом месте через час — полтора, и ему стало жутко.

— Ты встанешь, Мишка, я тебе помогу, незаметно. Потом разойдешься, как-нибудь дойдем… На, съешь. Хоть половину — все не пустое брюхо будет. Не отстану пока не съешь, слышь…

Он обтер картофелину о мокрую гимнастерку и вновь протянул ее Зеленцову.

На старой дуплистой раките хрипло каркнула ворона и вслед за тем поднялись громкие беспорядочные крики и хлопанье крыльев всей стаи. Зеленцов болезненно съежился, словно эти хищные горластые птицы уже рвали его тело.

И даже похоронить будет некому… Сколько встречалось им по дорогам неприбранных мертвецов. Сегодня к ним прибавится еще десятка два, и среди них — он. А Настя будет ждать… Может, не одна — с ребенком… С его ребенком… «Ты меня жди, Настя, — вспомнилось ему. — Я обязательно вернусь».

Малышев, ожидая, держал перед ним сырую картофелину. Во рту ни у кого из них не было ни крошки уже вторые сутки.

Миша взял картофелину, отгрыз от нее половину и протянул остальное Павлу. Тот не брал, но Зеленцов настоял. А сам стал потихоньку шевелить ногами, стараясь не поддаваться тошноте, поднимавшейся к горлу. Перед глазами опять поплыли бредовые видения разгоряченного мозга. Борясь с этим дурманом, Миша стискивал зубы и тряс головой.

Малышев, украдкой поглядывая на него, прислушивался. Скоро немцы начнут поднимать. Уже разбирают палатку обер-лейтенанта. Не опоздать… Не опоздать бы…

Он готовился поговорить с соседом — рыжебородым костлявым человеком, все время шагавшим в одном ряду с ними.

— Ауфштеен! — гортанный выкрик опередил Павла, и шум, поднявшийся вслед за тем среди пленных, заглушил прерывистый вздох, почти хрип Миши.

— Эй, дядя! — Малышев толкнул рыжебородого в плечо. — Помоги парня поднять.

Тот уставился на Павла зеленоватыми глазами. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. За помощь ослабевшим пристреливали без предупреждения тут же на месте. Приказ Гитлера, распространенный по армии еще до войны с Россией, запрещал проявлять жалость или сострадание к советским людям.

«Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, всякого советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик — убивай. Этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее твоей семьи и прославишься навеки».

Если пленные не знали о приказе Гитлера, то они слишком хорошо знали о беспощадных расправах, которые производились конвоирами по любому, самому пустяковому случаю.

Но Малышев сейчас ни о чем не задумывался. В его глазах, устремленных на рыжебородого, вспыхнуло, бешено сверкнув, нетерпение — на счету была каждая секунда.

— А-а, все одно теперь! — матерщина рыжебородого прозвучала для Павла райской музыкой. — Давай…

Малышев перекинулся через Зеленцова, рыжебородый прижался к нему с другой стороны.

— Держись, Мишка! — шепот Павла полон отчаяния и какой-то хватающей за сердце силы. — Башку сшибу… держись!

Все трое знали, что играют со смертью, если заметят.

Дождавшись, пока вокруг них встанут, закроют их от ощупывающих глаз конвойных другие, они рывком приподняли Мишу и, тяжело дыша, поставили его на колени, затем на ноги. Слегка поддерживая плечами, замерли, даже затаили дыхание.

Через минуту Малышев облегченно вздохнул: не заметили. Рыжебородый вытер мокрым рукавом выступившую на лбу испарину и пробормотал:

— Ух, черт!

Повинуясь новому окрику, пленные занимали свои места в колонне, прятали глаза, чтобы не смотреть на оставшихся лежать. Их было особенно много в это утро, и уже не холодный дождь, не прилипшая к телу мокрая одежда, не пустой желудок заставляли мелко, по-собачьи дрожать вставших, а мысль о том, что произойдет на этом месте через десять — пятнадцать минут.

И было уже не холодно: промокшие шинели и гимнастерки на людях начали дымиться паром.

Раздалась команда унтера, прозвучавшая необычно картаво:

— Ма-алш!

Сотни людей одновременно вздрогнули, на секунду оцепенели, съежились, затем нестройно качнулись, подались всем телом вперед. Шаг, второй… еще шаг. Судорожно вцепившись в рукав гимнастерки Малышева, незаметно поддерживаемый с другого бока рыжебородым, Миша с напряжением переставлял ноги. По лицу у него бежали мутные струйки дождевой воды.

Еще шаг, еще…

Чавкает под ногами грязь, спина впереди идущего затянута туманом.

А позади уже началось хорошо знакомое по прежним дням: стон, выстрел, автоматная очередь, выстрел — и опять невыносимый, заставляющий задохнуться мучительный короткий вскрик. И многим кажется, что в спину кто-то вбивает тупой, раскаленный добела гвоздь. Без понукания, втянув головы в плечи, пленные все убыстряли и убыстряли шаг.

Миша чувствовал: ноги становятся более послушными, гибкими; он больше не думал, что еще немного, и он упадет. Ненависть, тяжелая, едкая, разливалась в его душе, разрывала сердце, расходилась с кровью по всему телу. Это она заставляла работать сердце, она переставляла ноги, только она вынуждала его еще дышать и двигаться.

Сзади выстрел, другой… Выстрелы без конца.

Чавкает грязь.

Колонна длинной серой змеей ползет все дальше и дальше по дороге.

Хлопает выстрел.

Шаг все шире, все размашистее. Миша слегка отстранил от себя рыжебородого.

— Спасибо, браток…

Косая сетка дождя нависла над дорогой, над полями и, становясь все чаще, плотнее, давила на сгорбленные плечи.

Над опустевшим местом ночевки долго, не смея опуститься, кружилось воронье. Одна птица, старая, с обшарпанными крыльями, спланировав, опустилась рядом с трупом, лежавшим поодаль от других. Осторожно присмотрелась, поворачивая голову, то одним, то другим глазом. Убедившись, что никакого обмана нет, боком скакнула на грудь убитого:

— Кар-р-р!

И склонила голову набок, всматриваясь одним глазом в худое мальчишеское лицо самого опасного на свете двуногого существа, словно удивляясь: как это он позволил?

Небо — сизо-свинцовое, мокрое. Мокрые ракиты. Мокрый ветер.

Не в состоянии впитать всего обилия влаги, земля выжимала ее из себя. Вода растекалась широкими мутными лужами, заливала ложбинки, впадины, канавы.

Когда колонна пленных всходила на курганы, Зеленцову казалось, что земля густо облеплена водянистыми пластырями.

Лужи — пластыри… Грязь… Грязь…

Частое, прерывистое дыхание, обжигавшее губы. Глубоко утонувшие глаза, затянутые туманом сгорбленные спины. Процессия призраков… Или это горячечный бред? Конечно, это бред. Просто он болен. Люди больны… Мир болен, страшной и странной болезнью болен мир… И земля в пластырях луж…

Выстрелы, выстрелы… Перед глазами сырая мгла…

Больно… Как иногда может быть больно…

3

В концлагере 101 утро начиналось утробным ревом электрической сирены. Надзиратели распахивали двери бараков и выстраивали пленных для проверки. Потом из бараков выносили умерших за ночь и длинная вереница пленных с носилками тянулась из ворот концлагеря к противотанковому рву. На каждые носилки ставили четверых. Свалив трупы в ров, пленные возвращались, составляя носилки возле бараков. Ровно в девять опять раздавался рев сирены. Пленные побарачно, в порядке номеров, выстраивались в очередь перед кухней. Начиналась, единственная за день, выдача пищи.

В кухне, находившейся по ту сторону колючей изгороди, открывались три окна. Три длинные очереди выстраивались в двадцати шагах от них. По свистку унтер-офицера, ведавшего раздачей пищи, от очереди отделялись три человека, подходили каждый к своему окну.

Просовывая руки между проволокой, они получали по миске жидкой просяной или кукурузной похлебки. Не задерживаясь, торопливо возвращались назад, на ходу глотая похлебку.

От очередей отделялись следующие.

Концлагерь находился в пяти километрах от города, за рекой, в помещениях, где до войны содержался скот.

Огромные дощатые сараи были обнесены двумя рядами колючей проволоки. Здание бывшей конторы «Заготскот» превратили в казарму для солдат охраны. Дом рядом, где раньше жили рабочие, занял комендант концлагеря майор Генрих Штольц со своими офицерами и канцелярией.

Над воротами на центральной вышке был установлен прожектор, на четырех угловых вышках — пулеметы.

Во всех направлениях от концлагеря были расставлены предупреждающие щиты с надписями о том, что проход и проезд запрещаются.

Но и без надписей люди обходили и объезжали концлагерь далеко стороной: чудом вырывавшиеся из него пленные рассказывали такое, что и у довольно смелых людей волосы становились дыбом.

Концлагерь 101, организованный наспех, первое время выполнял роль сортировочного пункта. Здесь отбирались пленные для отправки в Германию, здесь отсеивались и подвергались уничтожению подозрительные. Здесь же велась усиленная пропаганда, преследующая одну цель: заставить пленных вступить в ряды вспомогательной полиции.

Каждый вечер, ровно в девятнадцать, вой сирены извещал, что концлагерь окончил работу, начатую ровно в семь утра. В тихую погоду этот вой был слышен в восточной части города. Услышав его, жители зябко передергивали плечами и спешили скрыться в домах.

Над территорией концлагеря нависала тишина, нарушаемая лишь топотом сменявшихся часовых да повизгиванием ветра в колючей проволоке.

4

Новая колонна пленных, в которой находились Зеленцов и Малышев, прибыла в концлагерь в то время, когда он был переполнен до предела.

Майор Штольц, выслушав обер-лейтенанта, доложившего о прибытии новой партии пленных, раздраженно встал.

— Черт знает, что такое! — буркнул он. — Шлют сюда со всех сторон, будто концлагерь резиновый. Нужно — растянул, нет — сузил.

Уставший за шесть утомительных дней, проведенных в дороге, обер-лейтенант молчал. Штольц указал ему на стул.

— Садитесь. Сколько в партии?

Услышав ответ, майор взглянул на обер-лейтенанта с некоторым удивлением: из двух тысяч пятисот человек, собранных вначале, до конечного пункта дошло всего четыреста восемнадцать.

Усмешка тронула тонкие губы обер-лейтенанта:

— Не беспокойтесь, — сказал он, — ни один из них не сбежал. Тяжелая дорога, очень слабый народ. К тому же пришлось приучать их к повиновению с самого начала. Вот подробный отчет, все указано.

Он протянул несколько сколотых листков бумаги. Просмотрев их, майор разрешил обер-лейтенанту отдыхать, дружеским тоном назвал несколько адресов в городе, где можно было, по его мнению, неплохо провести день-другой перед отправкой в обратный путь.

Новых пленных он, после долгого раздумья, решил поместить, за неимением более удобного места, под навесом, попавшим в числе других помещений бывшего сборного пункта «Заготскота» за колючую проволоку. При этом подумал о необходимости обшить его досками, наподобие других сараев. Зима на носу, неудобно, если заморозишь их под открытым небом. Мировая пресса и без того словно взбесилась, расписывая зверства немцев.

Перед зеркалом Штольц потрогал щеки, подбородок, поправил волосы. В конце ноября ему сравняется двадцать восемь; был он высок ростом, строен, белокур, со свежим, приятным лицом. Сын крупного рурского заводовладельца, он с помощью денег делал неплохую для своих лет карьеру.

Вечер майор собирался провести в городе, у русской женщины.

Он понимал, что на примере этой женщины, проститутки в прямом смысле, нельзя составить определенного мнения о большом и, как он убедился, смелом народе. Но и по ней майор стремился познать дух и характер чужого народа, так же, как в различных экспериментах над сотнями и тысячами пленных. Он считал это необходимым: хозяин, если он желает иметь успех в делах, должен досконально знать своих работников, даже свой скот. Штольц не соглашался с теми, кто считал это ненужным. Однако, несмотря на упорство и прилежание с его стороны в этом отношении, душа чужого народа все же оставалась для него за семью замками.

Как бы там ни было, весь остаток дня майор находился в хорошем расположении духа. Когда внутрилагерный дежурный спросил его, что делать с новыми пленными, майор разрешил выдать им двойной паек и приказал завтра же переоборудовать навес, под которым они находились, в закрытое помещение.

Так на следующий день в сортировочно-пересыльном концлагере номер 101 появился новый, восьмой, блок, сделанный на скорую руку из горбылей и досок.

Прибывшие прошли регистрацию, на спинах у них несмываемой краской написали номера. Зеленцов стал номером 14985, Малышев — 14986.

Им приказали забыть, что они имеют свои имена, родину и дорогих людей, забыть свою прежнюю жизнь, свои привычки и желания. Концлагерь стал настойчиво переваривать их в своей чудовищной утробе.

Тоскливые и голодные потянулись дни.

Точный, как хронометр, распорядок вносил в вереницу однообразных дней что-то механическое; дни не отличались друг от друга ни на йоту.

В эти дни гитлеровские армии «Центр» рвались к Москве. До наступления зимы Гитлер спешил окончить кампанию в России. Цель во всех отношениях была настолько важна, что гитлеровское командование бросило в наступление все, вплоть до последних резервов.

С каждым часом битва за Москву принимала все более ожесточенный характер, и битва эта, небывалая еще в истории по своим размерам, приковала к себе пристальное внимание всего человечества.

По могиле Льва Толстого, словно по самому сердцу русскому, прошли гусеницы танка со свастикой.

Но даже малейший отзвук этих событий не проникал за проволоку концлагеря. Здесь время шло в установленном раз и навсегда порядке.

5

В один из таких дней Зеленцов проснулся от холода, пробравшего до костей, и, поднявшись, стал размахивать руками, чтобы согреться. Ходить было нельзя: впритык друг к другу везде сидели и лежали люди.

Малышев сидел, поджав под себя ноги, и на чем свет стоит честил и Гитлера, и коменданта концлагеря, и войну, и самого себя; при этом он яростно скреб голову, грудь, спину, — всюду, куда доставали руки.

— Чего тебя разбирает? — спросил Миша.

— Чего! Заели, стервы! Фрицы не уморят — вши сожрут! Чертовы иждивенцы! Разве тут вытерпишь? Хозяин один, а их тысячи…

И, чуть не плача, стал яростно тереться спиной о стену барака.

В бараке давно проснулись, но большинство лежало молча. Слышался лишь надрывный кашель, покряхтывание, вздохи — и на весь барак — ругань Малышева.

Зеленцов потоптался еще немного и сел на свое место. Оно уже успело настыть: мелкие щепки, солома, превращенная в труху и наполовину смешанная с землей, — все это плохо хранило тепло.

Неслышно вздохнув, Миша поежился и затих.

Наступавший рассвет заглядывал в барак через многочисленные щели в стенах и потолке. Глядя на незаметно светлевшую большую щель у себя над головой, Зеленцов угрюмо слушал ругань Павла и думал о скорой поверке, о завтраке и о том, что вслед за тем опять подойдет вечер и опять придется дрожать от холода всю ночь и что неизвестно, когда все это кончится.

С тех пор, как их, напрягавших последние остатки сил, пригнали сюда, прошло двенадцать дней.

Они не верили, что смогут дойти, но когда все же дошли, то опять не верили, что смогут выжить в кошмарных условиях наспех оборудованного концлагеря больше суток. Но дни шли за днями, и они жили. Жили, вопреки здравому смыслу, держались непонятно и для самих себя — чем. Паек, выдаваемый в концлагере, убил бы свежего человека скорее, чем совершенный голод. Плесневелая полусгнившая кукуруза или просо, из которых приготовлялась похлебка для пленных, скорее ослабляли организм, чем поддерживали его. Десятки человеческих жизней ежедневно уносила дизентерия. Вся трава, даже совершенно высохшая, на территории концлагеря была съедена пленными.

Но они продолжали жить. Зеленцов, окончательно сдружившийся за это время с Малышевым, чувствовал к нему глубокое уважение, переходящее порой в самое настоящее изумление. Сибиряк оказался выносливым. У него плохо заживала рана на голове, но Зеленцов ни разу не слышал, чтобы он застонал. Лишь, просыпаясь по ночам, слышал, как Малышев во сне скрипел зубами.

Рев сирены прервал мысли Зеленцова. Через четверть часа молчаливый и как будто безлюдный концлагерь ожил. Перед каждым блоком выстроились в шеренги его обитатели. Двигались надсмотрщики и кто вслух, кто про себя пересчитывали пленных. Затем, как обычно, под наблюдением надзирателей из бараков вынесли умерших ночью. Надзиратели пересчитали умерших и доложили о результатах проверки. Все шло, как обычно.

После выдачи пищи пятьдесят человек из восьмого блока, в том числе и Зеленцова, направили для работы на кухню возить воду из реки, находящейся за два с лишним километра от концлагеря.

Два изнурительных рейса совершил своеобразный обоз — вместо лошадей в телеги были впряжены пленные, а вместо извозчиков с кнутами на бочках для воды сидели эсэсовцы с автоматами. Во время второго рейса, когда набирали воду, у Зеленцова мелькнула мысль броситься в реку. Один из пленных, словно угадав его думы, как бы случайно толкнул его и прошептал:

— Брось дурить… Здесь не удрать.

Миша поежился, отвел взгляд от противоположного берега. Берег был крут и обрывист, а эсэсовцы, внимательно следя за пленными, не отрывали рук от автоматов. Попытайся бежать один, ответили бы, оставшись лежать на берегу вечно, остальные сорок девять. В этом не приходилось сомневаться.

Имеет ли он право сделать рискованную попытку вырваться на свободу ценой сорока девяти жизней товарищей по несчастью?

Глаза Зеленцова потускнели, резче проступили недавно прорезавшиеся морщины.

Растянувшись цепочкой от бочек до реки, пленные передавали из рук в руки ведра с водой, наполняли бочки. Вновь заскрипели давно не мазанные колеса телег, раздались окрики конвойных.

Такого унижения Зеленцов еще не испытывал.

Пленных, тащивших повозку впереди, конвойный подгонял громкими покрикиваниями и ударами длинной ивовой палки. Просто так — ради развлечения: эта повозка ни на шаг не отставала от движущейся впереди. Зеленцов старался не отрывать глаз от земли, чтобы не видеть. Однако уши зажать нельзя. Оглобли не выпустишь, иначе прямо в затылок получишь пулю. Гогот сидевшего сзади эсэсовца, его слова, обращенные к действующему палкой товарищу, врезались в память, кажется, навечно:

— У тебя плохая упряжка, Вилли! Скверные кони попались! Мои тянут, как черти!

— Пустяки! Зато я неплохой наездник. Захочу, будут галопом мчаться.

— Хо-хо-хо! Из твоих кляч большего не выжать машинным прессом! Спорю на две бутылки коньяку!

— Идет! Принимаю!

Передовой конвойный, толстощекий эсэсовец, слышавший пари, подогнал свою упряжку:

— Шнель! Шнель!

Всем, даже и не знавшим немецкого языка, хорошо известно это ненавистное слово. Зеленцов же, довольно сносно понимавший по-немецки, проклинал в эту минуту свое понимание.

Около трехсот метров изнуренные, хрипящие люди под веселый гогот конвойных бегом тащили телеги с тридцативедерными бочками воды.

От напряжения темнело в глазах, как плетью, прямо по сердцу, хлестало:

— Шнель! Шнель!

Когда, наконец, после второго рейса их перед заходом солнца загнали в барак, все в изнеможении попадали на пол и долго не могли прийти в себя.

Малышев заботливо прикрыл Мишу шинелью, снятой недавно с умершего, и, дав отлежаться, сообщил о новой партии пленных, прибывшей в концлагерь.

— Половина гражданских. Есть совсем сосунки, один рядом с тобою вон лежит. Как брякнулся, так и не шевелится с тех пор. Видно, дорога-то тоже боком вышла. Тридцать человек в наш барак поместили. Эй, хлопец! — тронул он лежавшего ничком за плечо. — Ты хотя бы слово промолвил, что ли?

— Что вы ко мне пристали, на самом деле? Надоело уже…

Услышав голос новенького, Миша рывком откинул шинель, приподнялся, молча взял лежавшего за плечи и повернул его к себе. Тот раздраженно дернул плечом, высвобождаясь, готовый выругаться. Но глаза его, остановившиеся на лице Зеленцова, часто замигали, раскрылись шире, и в них, наконец, задрожали слезы.

— Миша! — шепнул он. — Зеленцов… Мишка — ты?

Зеленцов молча обхватил его за шею, и Малышев с удивлением наблюдавший до сих пор за ними, отвернулся. У Миши и у незнакомого паренька, прижавшихся друг к другу, задрожали плечи.

Глава восьмая

1

В бараке быстро темнело. Вокруг новеньких группировались пленные, с жадностью слушали их рассказы.

Когда первая радость встречи несколько притупилась, Зеленцов, продолжая обнимать Виктора за плечи, спросил:

— Как же тебя угораздило попасть сюда, Витька?

Тот, стиснув зубы, устало привалился к стене спиной.

— Попал вот… Долгая история.

Тут только Зеленцов заметил, что Виктор от усталости едва-едва разговаривает. Он уложил его между собой и Павлом. Согревшись их теплом, юноша быстро уснул.

Зеленцов, отвечая на вопросы Павла о Викторе, долго ворочался с боку на бок. Уснул наконец и Павел.

Зеленцов поднялся, заботливо укрыл Виктора и Малышева своей второй шинелью, служившей ему одеялом, а сам, привалившись спиной к стене, долго сидел недвижимо, объятый воспоминаниями, которые всколыхнула неожиданная встреча.

По другую сторону от него спал пожилой пленный, необычно молчаливый. Тоже новенький, из той же партии, что и Виктор.

Высокий, худой, с небольшими голубыми глазами и светлой щетиной на удлиненном лице, он сразу заинтересовал общительного сибиряка. Но Малышев тут же охладел к нему, не получив на свои многочисленные вопросы ни одного ответа.

— Вот оглобля, — проворчал он под конец и оставил новичка в покое.

Тот раздраженно взглянул назойливому сибиряку в спину и опустил голову. Все это произошло несколько часов назад, а сейчас Зеленцов вслушивался в трудное дыхание незнакомого человека и думал о его судьбе. Несколько минут он словно чувствовал на себе усталый взгляд новичка и невольно посмотрел на то место, где новенький находился. Но даже привыкшие к темноте глаза ничего не различали во мраке. Десятки, сотни тысяч человеческих жизней исковерканы войной. Лучше об этом не думать.

Виктор рядом неразборчиво разговаривал во сне, но сколько Зеленцов ни прислушивался, кроме частого упоминания о каких-то сапогах, ничего другого разобрать не мог.

Сдерживая желание разбудить земляка, он не раз отдергивал от него свою руку, злясь на бесконечную ночь. Заснул он перед самым утром… Часа через два сирена подняла на ноги охрану и пленных, и началась обычная концлагерная жизнь.

Зеленцов успел коротко ознакомить Виктора с царившими в концлагере порядками. Но он все же то и дело искоса поглядывал на юношу — трудно привыкать здесь свежему человеку, может сорваться.

Остановившимся, безжизненным взглядом провожал Виктор похоронную процессию, змеей выползавшую из ворот. На лице у него проступили пятна лихорадочного румянца.

За завтраком он с непривычки не успел вовремя проглотить свою первую концлагерную порцию и впервые в жизни познакомился с резиновой палкой.

Виктор удержался на ногах; пленные, наблюдавшие за избиением, облегченно перевели дух. Не удержись юноша, не встал бы он больше с земли.

Краем глаза Зеленцов заметил, что бледное длинное лицо стоявшего с ним рядом новичка пошло темными пятнами и нижняя челюсть, затвердевшая камнем, слегка дрогнула.

Пошатываясь, Виктор пошел к концу очереди; кто-то громко шепнул:

— Скорее, парень!

Виктор вздрогнул и прибавил шагу.

В этот день пленные из восьмого блока после завтрака были предоставлены самим себе, как это случалось и раньше. Их загнали в барак и заперли до следующего утра.

2

Виктор тихо рассказывал о себе. Малышев, лежавший навзничь, смотрел в потолок.

— Черт знает, все шло вначале хорошо. Мне удалось дойти до Вязьмы. Автомат я к тому времени бросил. С каким-то фрицем пришлось перестреливаться, и все патроны, дурак, израсходовал. А затем началось…

Несколько минут он молчал, и лишь слышалось его тяжелое дыхание.

Зеленцов положил ему руку на плечо:

— Спокойно, Витька, не психовать.

Морщась от боли, Виктор осторожно лег на спину.

— На каждом шагу немец. Когда я одного кокнул — иначе не пройти было — что поднялось! С собаками пошли по следу. Хорошо, какая-то речка попалась, отстали. Но в суматохе я потерял наган. А на другой день попал все-таки в руки военной жандармерии… Не убили. Много нас таких собралось там. Заставляли окопы рыть, блиндажи делать… нуждались в рабочих руках. Только прошла неделя, и видят, что пользы от нас, как от козла молока. Собрали и вместе с пленными погнали в тыл. Знали мы, что гонят в какой-то лагерь сто один.

Виктор помолчал и тихо добавил, намеренно меняя разговор:

— Вот и пригнали. Вы сами-то давно здесь?

Павел свистнул:

— Скоро три недели.

— И как же? Не пробовали бежать? — Виктор понизил голос до шепота. — Пытались?

— Пробовали, — ответил Малышев. — Дороговато обходится, а пользы — ни на грош. Сам увидишь… подожди…

— Ждать? Разве дешевле обойдется? — Виктор привстал. — Зима на носу… Передохнем, словно мухи.

Все трое замолчали.

Малышев потрогал раненую голову и поежился. Миша угрюмо смотрел перед собой. Каждый из них думал о последних словах Виктора.

Виктор сел, обхватив руками колени, и, глядя в темноту перед собой, сказал:

— Сидеть и ждать… А чего?

Натягивая шинель на голову, Малышев прервал его на полуслове:

— Брось ты! Не береди душу…

Рядом с Зеленцовым, выставив вверх острые колени, лежал молчаливый сосед. Он так и не проронил ни одного звука и лишь хрустнул пальцами после слов Малышева.

Наступила ночь, за нею день. Жизнь шла где-то за колючими изгородями концлагеря, но борьба за нее ни на мгновение не прекращалась и здесь, на небольшом, втиснутом в неправильный квадрат проволочных стен клочке земли. Упорная, молчаливая, лютая, не знающая ни пощады, ни жалости борьба. В этой борьбе или гибли, или выходили из нее обычно с сердцами, из которых при ударе сталь высекала бы искры. Но выходили и другие. Растоптанные, изломанные, утерявшие свое лицо, отказавшиеся от всего, что раньше было свято.

3

В восьмом блоке можно было говорить о чем угодно; большим успехом пользовались рассказчики анекдотов. Много толков бывало после воскресной информации, проводимой один раз в неделю администрацией концлагеря. Обычно после информации о положении на фронтах в бараке было тихо, прекращались всякие разговоры: слишком подавляющими были успехи немецкой армии.

Лишь спустя несколько часов начинались разговоры, в которых принимали участие все, кроме лежавших при смерти. Но правды не знал никто. А она была необходима для души, как вода для умирающих от жажды.

Промозглые, длинные, словно века, осенние ночи. Чем было их заполнить? От сосущего чувства голода не спалось. Полчища вшей обессиливали не хуже голода…

Могучие союзники работали на эсэсовцев: холод и голод, вши и дизентерия, четкий распорядок, поддерживаемый пулеметами и резиновыми палками. Одно могли противопоставить фронту многочисленных врагов пленные — ненависть и свою сплоченность.

Не будь этого, продолжительность жизни в концлагере сократилась бы в сотни раз.

Ветераны концлагеря вливали во вновь прибывавших ненависть щедрыми немерянными порциями. Вливали без ограничения, часто неосознанно, своими рассказами. То, о чем они рассказывали по ночам, не вмещалось в сознании и казалось Виктору немыслимым бредом. Эти рассказы вперемежку с анекдотами о попах и попадьях приводили новичков в трепет.

Восьмой блок отличался в этом отношении от остальных семи тем, что здесь разговаривали обо всем на свете, кроме еды. Это стало вроде своеобразной традиции. Но однажды и здесь прорвалось… Случилось это через неделю после того, как Виктор попал в концлагерь. Одному из новоприбывших стало невмоготу терпеть, и он стал наяву бредить о хлебе. Никто его не прерывал до тех пор, пока в бараке не повисла зловещая тишина: еще мгновение, и забывшие все на свете, кроме желания есть, люди могли бы решиться на крайность. Разметать сделанный на живую нитку барак, броситься под пули охранников, обвиснуть тряпками на колючей изгороди.

В этот момент из дальнего угла раздался голос:

— Жрать хотите, братцы? Терпеть невмоготу?

Никто не отозвался. После томительной паузы тот же голос продолжал:

— Всего-то вы здесь каких-нибудь восемь ден, а я вот полтора месяца, братцы. Полтора! — для большей убедительности добавил он. — Нельзя в нашем положении о жратве мозговать, добром не кончится.

Говоривший смолк, словно внезапно захлебнулся. Кто-то, не в силах сдержаться, надрывно кашлял, и этот сухой с посвистыванием кашель лишь резче подчеркивал неестественную тишину в многолюдном бараке.

Разная она бывает — тишина. Светлая, словно говор родника или солнечный луч, гнетущая, схожая с непосильной тяжестью на плечах, радостная и волнующая, как любовь или хорошая песня.

Но тишина в бараке сейчас походила на тишину расплавленной стали. На тишину, каждая секунда которой — безмолвный крик души; на тишину, кующую единство и ненависть; на тишину, придающую слабым силу, мягкосердечным — жестокость, слабовольным — характер. Тишину, понятную каждому. И затем она была нарушена угрюмым сильным голосом.

— Эти сволочи с незапамятных времен на Русь зарятся. Все мало им, гадам, своего.

— Эх, силушку б… Чтобы под корень, словно проказу, железом каленым…

— Зловредный народец.

— При чем здесь народ, — тоскливо протянул в углу кто-то невидимый. — Простому человеку война везде боком выходит. Не министры с генералами вшей кормят, грязь месят да друг другу кровь пускают… Им что, тому же Геббельсу? Речи запузыривает да вино хлещет, а отдуваться солдатам, тем же рабочим. Народ… Тоже, небось, у каждого дома и детишки, и другое прочее…

Малышев, до сих пор молчавший, неожиданно взорвался: неловко толканув лежавшего рядом длиннолицего соседа коленом в бок, он привстал и, сплевывая, зло выругался:

— Заткнись, ты, защитничек! Народ, народ! А кой ему черт, этому народу, виноват? Вертанул Гитлер, как проститутка задом, — мол, все будет, айда за мной, и народ твой — вслед, только язык набок. Наро-од…

— Это неправда, — внезапно оборвал его длиннолицый, приподнимаясь и с необычным для него волнением стискивая худыми длинными пальцами измызганную пилотку. Скосив глаза, Зеленцов с некоторым удивлением наблюдал за ним, а Малышев, впервые услышав, что заговорил его молчаливый сосед, даже растерялся.

— Что неправда? — помедлив, спросил он длиннолицего, который в расплывчатом полумраке барака был похож на полусогнутую длинную корягу. Но и Виктор, и Зеленцов, и Малышев, глаза которых достаточно привыкли к полумраку, меньше всего обращали внимание на фигуру. Их удивило лицо этого молчаливого человека, выражавшее сильное волнение.

— Что неправда? — вновь повторил Малышев и, почувствовав, что внимание почти всего барака привлечено к этой сцене, добавил: — Оглобля… Язык ты проглотил, что ли?

— Язык у меня в порядке, — огрызнулся тот неожиданно. — А вот у тебя в голове не совсем все на месте…

Он произносил слова медленно, словно пробуя их на вкус, и все же часто ошибался на ударениях и нечетко произносил некоторые твердые буквы. Малышев, сбитый с толку, начинал злиться.

— Еще один защитник нашелся. Мало вас, видно, фрицы учат, — Павел зло прищурился. — А я бы вас всех, таких жалостливых, собрал бы в одно место с ними да и препроводил к богу, прислуживать…

Нервное напряжение в бараке стало спадать; длиннолицый после минутного перерыва сказал:

— Германский народ и немецкий фашизм — не одно и то же. Фашизм — это, можно сказать, изделие всего международного капитала, товарищ…

Прищурившись, Павел язвительно перебил:

— Ты не комиссар, случаем? А?..

— Нет, не комиссар, — со злостью ответил длиннолицый. Под удивленными взглядами пленных он вновь опустился на свое место, рядом с Малышевым. Тот слегка отодвинулся, тесня Виктора, и пробурчал:

— Вот психопатов развелось…

Длиннолицый не отозвался, хоть и расслышал; повозившись немного, он притих.

В этот вечер долго никто не спал. Лежали, думали; рядом с Малышевым то и дело ворочался с боку на бок сосед, и Павел, наконец раздосадованный больше его беспокойством, чем толчками, спросил:

— Что возишься, словно человека невзначай укокошил? Сам не спишь и другим не даешь…

Было уже совсем темно, и никто ничего не видел. Но Малышев почувствовал, как сосед отодвинулся, затем сел. И в следующую минуту Павел услышал какой-то неопределенный сдавленный звук, заставивший его тоже приподняться. Сосед не то плакал, не то смеялся. Нащупывая его плечи, Малышев спросил:

— Ну что ты бесишься, право? Ложись давай. Под одну шинель со мной… Да сказал бы хоть, как звать-то тебя… а?

— Арнольд. Впрочем, это ерунда… Я заболел немного… Сильно холодно.

Малышев присвистнул:

— Вот чудак… Молчишь, словно немой. Давай дожить в нашу компанию, в серединку. Хоть не бабы, а все теплее будет. Только шинель сними — у нас под общей крышей.

Павлу в эту ночь никак не хотелось спать, в голову лезли мысли одна мрачнее другой. Зеленцов с Виктором не поддержали начатого было разговора, и сибиряк обрадовался, что молчаливый сосед наконец заговорил. Плохой, нечеткий выговор слов, продолжительные паузы между ними говорили Малышеву, что перед ним — не русский. Имя тоже — Арнольд… Что это за имя?

Устроившись между Павлом и Виктором, Арнольд притих; окликнув его, Малышев не получил ответа.

«И этот уснул… Спят, черти, и голод им нипочем…»

Закрыв глаза, сибиряк стал вспоминать небольшое село над Енисеем и тайгу, и своего древнего, но еще крепкого деда, который настойчиво передавал единственному внуку свои охотничьи навыки и знания.

И потом Малышев думал о том, что однажды они обложили соболя, но соболь попался хитрый… Взобравшись на невысокую березку, он легко перемахнул через сеть… Сибиряк видел белую сказочную тайгу, холодное солнце, горные кряжи… Но это были уже не мысли — это был сон. Он уснул незаметно для себя, и Арнольд, глядя перед собой измученными бессонницей глазами, слушал неясный шепот разговаривающего во сне сибиряка.

4

Бывший рядовой 78-го моторизованного полка из девятой полевой армии группы «Центр» Арнольд Кинкель не спал ночи подряд. Дрожа от холода, лежал молча, впадая порой в странное состояние, похожее на что-то среднее между бредом и явью. Тогда в сознании все путалось, холодная кашляющая и хрипящая темнота в бараке расцвечивалась пугающей фантазией воспаленного мозга. Прошлое сматывалось в пестрый и беспорядочный клубок воспоминаний, мыслей, образов, чувств. Он словно одновременно был и мальчиком, и юношей, и солдатом, словно в одно и то же время наблюдал, как мнут танки гусеницами виноградники Франции и полыхают русские села. Этот бред всегда пугал Кинкеля, и он старался ему не поддаваться, старался думать только о детстве или о жене и дочери, пытался представить, чем они заняты в ту самую минуту, когда он о них думает.

Но в этот вечер, после своей неожиданной вспышки, все старание Кинкеля сосредоточиться на чем-нибудь одном оказалось тщетным. Он был слишком взволнован и, желая успокоиться, говорил себе:

— Нервы, нервы, мальчик…

Из тех людей, среди которых он находился, пока еще ни один человек не знал — кто он. Его считали или латышом, или эстонцем. Кинкель не раз задавал себе вопрос, как бы на него стали глядеть, если бы узнали, что он прошел с автоматом в руках чуть ли не по всей Европе, от Ла-Манша до Подмосковья? Солдат фюрера, хмельная слава и белокурая краса Третьего Рейха. Прославленный мотополк, чужие дороги, чужие обычаи, своя и чужая кровь… Длинные письма из дому, источавшие женскую тоску и тревогу. И в памяти последнее тайное заседание функционеров перед мобилизацией в армию. «Мы должны, — требовала партия, — посылать самых надежных товарищей в армию, на заводы, в нацистские учреждения. Нужно разъяснять немцам, к чему ведут Германию нацисты. Нужно разъяснить, что Гитлер — это война без конца…»

Страна, опутанная нацистской пропагандой, охваченная психозом слежки и доносов, превращалась в огромный концлагерь мысли. Особые трудности представляла работа в армии, к тому же еще одерживающей победу за победой. Работа сводилась в основном к тому, чтобы заставить солдат задуматься, понять причину необыкновенной легкости одерживаемых побед. Нужно было во что бы то ни стало показать им конечный итог пути, по которому вел Германию нацизм.

Незаметная, кропотливая и, казалось бы, безнадежная работа. Могли арестовать за одно неосторожное слово, за усмешку не вовремя; многие не выдерживали, иные просто теряли веру. Особенно участились такие случаи после заключения договора о ненападении между Германией и Советским Союзом. Секретное указание нацистского руководства, сделанное для предотвращения шатаний среди рядовых членов национал-социалистической партии, о том, что заключение этого договора не означает перемены политики в отношении коммунизма, мало что изменило. Это был строго секретный документ, и не было никакой возможности ознакомить с ним всех коммунистов.

Лишь нападение Германии на Советский Союз коренным образом переменило всю обстановку. Разрозненные, обескровленные, зачастую лишенные руководства организации, тысячи коммунистов активизировались. К этому времени полк, в котором служил Арнольд Кинкель, стоял в Польше на границе с Россией, напротив белорусского города Белостока. Перейдя по приказу границу и оставляя Минск справа по пути своего движения, полк в составе дивизии взял направление на междуречье Западной Двины и Днепра.

— Это нам даром не пройдет, — сказал тогда Кинкель ефрейтору Вилли Конраду, своему проверенному другу. Тот испуганно оглянулся и покачал головой. Вилли был честен, но осторожен, тосковал по жене — женился он всего полтора года назад, и всю свою тоску вкладывал в игру на губной гармонике. Вилли Конрада убило на подступах к Смоленску. Конраду вспороло грудную клетку большущим осколком через два часа после того, как он получил из дому небольшую посылочку с шоколадом, сигаретами, новыми платками и фотографией жены. И Кинкель не успел даже попрощаться с другом как следует — шла атака. Атака… Слово, воспетое поэтами и проклятое миллионами людей в казенном обмундировании…

Нет, Кинкель не мог уснуть и сегодня. Рядом беспокойно ворочался Малышев; он и во сне оставался самим собою — то и дело начинал с кем-то спорить. А впрочем, разве кто-либо спал в этом бараке спокойно? Виктор, с которым шли рядом из-под самой Вязьмы, вздохнул, причмокнул и вдруг удивительно четко проговорил:

— Нет, нет! Белые… Белые розы лучше.

К нему Кинкель успел присмотреться еще в дороге. Да, из-под Вязьмы… Там, именно там все и получилось. Там он допустил самую грубейшую ошибку за всю свою бытность в партии. Одному из их взвода, толстяку Гейнце, удалось раздобыть где-то несколько бутылок коньяку, и они, человек пять хорошо знавших друг друга солдат, в перерыв между двумя переходами украдкой от фельдфебеля выпили. Был тост за успешный парад на московской площади перед Кремлем, пили за благополучное возвращение домой. Пожилой каменщик из Берлина пил за себя, толстяк Гейнце — за пару сотен гектаров украинского чернозема, которые ему пожертвует фюрер после успешного завершения русской кампании. Каменщик обозвал толстяка ослом, а Кинкель добавил, что от фюрера можно ожидать земельный надел не более двух квадратных метров величиной. Сказал и вскоре забыл о своих словах.

Его арестовали через два дня после этого, когда были уже на подступах к Вязьме. Отконвоировать его в штаб полка командир роты приказал толстяку Гейнце. Дело было под вечер, гремела орудийная перестрелка, в небе шел ожесточенный воздушный бой.

Горела какая-то деревенька, урчали танки и бронетранспортеры…

Всматриваясь сейчас в холодную черную пустоту барака над собой, Кинкель видел прошлое словно наяву.

До штаба оставалась еще добрая половина расстояния, когда послышался визг приближавшегося снаряда. Взорвался он с перелетом метров в пятнадцать. Второй и третий взорвались сзади. Потом Кинкель перестал считать. Снаряды рвались везде и беспрерывно. Казалось даже, что они рвутся на собственной спине. Когда артналет окончился и Кинкель, придя немного в себя, встал, было совсем темно. Волоча раненую ногу, подполз Гейнце и тихо сказал:

— Уходи, Арнольд. Я слышал у капитана, что дела у тебя — труба. Выпутаться сумею… Уходи…

— Куда? — спросил опешивший в первую минуту Кинкель; до этого времени он думал, что донес на него именно толстяк Гейнце.

— Это твое дело… О семье не беспокойся… скажу, что в тебя угодил снаряд… давай…

Грохочущая взрывами ночь, кровавые отсветы пламени в тучах, блуждание в бесцельных попытках перейти линию фронта. Потом это ему удалось, он даже переоделся в русское обмундирование, сняв его с убитого. Но утром оказалось, что впереди опять немцы, то есть — свои… да, свои… Впереди опять были свои… Пролежав день в воронке от взрыва бомбы, он на вторую ночь забрел в расположение какого-то штаба… Этих штабных крыс никогда не увидишь на передовой, но там…

Стягивая шинель с Малышева, Кинкель приподнялся. Ему показалось… Впрочем, черт знает, что ему показалось. То ли это ветер так сочно шлепает чем-то по крыше барака, то ли приклады о тело. Ему хотелось тогда закричать, но он боялся выдать себя.

В следующую минуту рядом с ним кто-то заговорил о немцах. Опять проклинают… Проклятья… Проклятья… Нет, товарищи… Бросьте… Не так просто… Огнем и кровью прививали немцам новые порядки и привычки, им не втолковывали, а вбивали в их мозги… э…

Черт, что он хотел сказать? Ах, да… Когда-то в дни своей юности, будучи долговязым мастеровым на одной из верфей Гамбурга, он случайно попал на собрание доковой ячейки социал-демократов и впервые услышал о Ленине, о России, в которой хозяев вообще больше не было. В то время Арнольд политикой не занимался. Конечно, он и раньше немного слышал. Но заинтересовался по-настоящему именно тогда. Кое-что удивило, кое-что показалось выдумками досужих голов. Он никак не мог себе представить, как это сами рабочие могут управлять государством. Ведь нельзя же, скажем, собираться каждый раз на собрание, чтобы намечать дела на завтра? Может быть, выбрать старшин?

Да, сейчас все это вызывает лишь улыбку, но тогда именно эти, во многом наивные мысли заставили его искать ответа. Он стал учиться русскому языку. Читать Ленина в подлинниках…

Все это, конечно, произошло не вдруг, но к тридцатому году, когда фашизм начал открыто поднимать голову, его в доке уже считали коммунистом. Фактически в ряды коммунистов Кинкеля привели коричневые штурмовики, их действия.

В первые же дни прихода Гитлера к власти Кинкеля, только что ставшего отцом, арестовали. Коммунистом он был зеленым, и суд не смог предъявить ему сколько-нибудь серьезных обвинений. К тому же по требованию партии, чтобы скрыть истину, ему удалось доказать на суде, что он не коммунист, а социал-демократ. Их нацисты пока не трогали. Впрочем, все равно, шесть лет… Шесть? Неужели только шесть? Ничего не вспомнить, ничего…

Малышев, проснувшись от холода, приподнялся на локоть и долго слушал неясное бормотание своего соседа. Когда Кинкель тихонько чему-то рассмеялся, Малышев понял, что сосед просто бредит. Обхватив за плечи, Павел заставил Кинкеля лечь.

К утру бред у Арнольда усилился, и он не мог встать на поверку. Малышев с помощью Зеленцова и Виктора напрасно старался его поднять — длинное тело Кинкеля всякий раз, словно переламываясь в коленях и поясе, оседало. Виктор предложил:

— Оставим его, ребята. У него не меньше сорока. На плацу упадет — хуже будет.

— Всю ночь бредил, — сказал Малышев, укрывая Кинкеля шинелями. — Не поймешь, не по-нашенски бормотал. Вы-то дрыхли чурбанами, ничего не слышали.

— Я слышал, — перебил его Виктор и, понизив голос, добавил: — Кажется, это немец из Гамбурга. Вроде коммуниста, что ли… Во всяком случае, в бреду-то он по-немецки разговаривал.

Малышев изумленно выпрямился, но сказать ничего не успел: вой сирены встряхнул и людей, и бараки, и землю, и воздух.

5

В сортировочно-пересыльных концлагерях пленные долго не задерживались. Одних переправляли в другие концлагеря, вторых угоняли на работу в Германию, третьих уничтожали.

Концлагерь 101 ничем не отличался в этом отношении от других. Даже в одном и том же бараке пленные не успевали перезнакомиться. Люди приходили и уходили, одна партия сменялась другой, ежесуточно трупы…

Все это походило на какой-то уродливый и потрясающий поток, беспрерывно выносивший из тьмы живых и уносивший мертвых.

Обо всем этом думал Кинкель, придя в себя часа через полтора после начала поверки. На него была наброшена шинель, но тело его дрожало в ознобе, и он почему-то никак не мог вспомнить, когда свалился. Затем он подумал о том, что необходимо встать именно вот в эту минуту. Зашевелившись, он приподнялся на локти. От усилия у него закружилось, зазвенело в голове, и ослабевшее тело безвольно откинулось на старое место. Некоторое время он опять находился в полубессознательном состоянии. Перед ним появилось лицо дочери. Смешно поджимая губы, она звала:

«Папка! Папка!»

— Да, да, сейчас, — ответил Кинкель. — Я сейчас встану, дочка, одну минутку…

Но и на этот раз он не смог встать. Помешала шинель, наброшенная на него Малышевым. Однако полубессознательное усилие привело его в себя. И тут он впервые по-настоящему испугался. Приподняв голову, огляделся. В полумраке виднелись лежавшие кое-где больные, укрытые, так же, как и он, шинелями. В щелях посвистывал ветер, были слышны окрики надзирателей.

Но в ушах, перемешиваясь со звоном, звучали другие, далекие и родные голоса; тупая ноющая боль не отпускала сердца.

Прислушиваясь сам к себе, Кинкель старым испытанным приемом разговора с собою попытался успокоиться. Он старался уверить себя, что ничего страшного не случилось, что раньше тоже бывало такое. Но какое-то подспудное чувство отбрасывало все его доводы, и он наконец рассердился. «Ну и подыхай, если жить не хочешь! Черт с тобой… Подумаешь…»

Глядя в крышу, на темные, напитанные сыростью доски, Кинкель думал, что раньше у него никогда не было таких болей в сердце. Годы брали свое, что ли? Или обстановка? По правде говоря, раньше он никогда и не попадал в такие условия. Чужая земля, незнакомые люди, с другими привычками, разговорами, с другим строем мысли. Они на чем свет стоит ругали войну, немцев, Гитлера; слушая, Кинкель думал о том, что они во многом правы. Во всяком случае, за любые действия правительств больше всего приходится отдуваться народам. Доказательством этого является вся история. И зря он вчера так горячо воспринял происходящее. На него, как видно, просто повлияла температура. Не все ли равно сейчас… Жизнь была коротка, словно вспышка магния… Была… Почему — была?

Перед глазами у него поплыли радужные пятна, он попытался ответить на свой вопрос, попытался и — не смог. Зло расхохотался над своим бессилием.

Когда окончилась выдача пищи и барак наполнился пленными, Кинкель бредил. Малышев, присев возле него, угрюмо наблюдал за Мишей. Тот бережно заворачивал в тряпку размокшую корку хлеба, выловленную во время еды в похлебке. Подошел Виктор, взглянул на Кинкеля и подал Зеленцову скользкий кусок кормовой свеклы.

— На, заверни вместе… Выудил… Очнувшись, съест, может… Он, знаешь, когда нас гнали сюда, плитку шоколада мне дал…

Кинкель очнулся к вечеру. В бараке было еще достаточно светло, чтобы увидеть, как задрожали у больного руки, когда Зеленцов развернул перед ним грязную тряпицу.

— Ешь, — сказал Миша и торопливо отвернулся.

На следующий день Виктор с Малышевым работали за воротами концлагеря — пилили и кололи дрова для солдатской казармы и для кухни. Возле кухни им посчастливилось набить карманы зерном кукурузы, насыпанной там кучей. В промежутках между бредом Кинкель жевал прогорклые зерна, а по ночам спорил на весь барак с каким-то Лундквистом, часто упоминал Тельмана, Гитлера… Малышев, очень трудно привыкавший к новому соседу, ворчал:

— Опять выступает…

Сибиряк был любопытен и как-то попытался расспросить Кинкеля. Но тот лишь подтвердил предположения Виктора: да, он немец. Конспиратор, проснувшийся в больном, не разрешал ему ответить на многие вопросы Малышева.

На четвертый день, когда Кинкелю принесли пайку хлеба в двести граммов — одну из полученных на троих, Арнольд вдруг заявил, что завтра он встанет. Встанет хотя бы ради того, чтобы не свалились из-за него с ног и другие. И он действительно встал, несмотря на уговоры. Ему помогли дойти до дверей. Глотнув свежего воздуха, он постоял, пошатываясь, и, провожаемый тревожными взглядами Зеленцова и Виктора, тяжело побежал вслед за остальными к плацу для построений.

Малышев, норовивший держаться поближе к нему, только однажды незаметно поддержал его плечом.

Кинкель вышел на поверку и на второй день, и на третий, и на четвертый…

Глава девятая

1

Близилась зима.

Утренние морозцы все чаще прихватывали ледком воду в лужах. Деревья облетели, голые сучья, корявые стволы.

Все острее начинал ощущаться топливный голод. Дети, старики, женщины бродили по городу, подбирая каждую щепочку, сухой, способный гореть мусор, сгребали в парках и садах осыпавшуюся с деревьев листву и уносили все это домой в мешках и тюфячных наволочках.

Иные, посмелей, пробирались к вокзалу, на товарные станции и обменивали у солдат охраны уголь на вещи.

В один из ноябрьских дней в Центральный городской парк пришел с мешком и самодельными грабельками Пахарев. Он вежливо поздоровался с дежурившим в парке полицейским и направился в отдаленную часть парка, где еще можно было собрать листьев.

В одной из аллей немцы валили на дрова липы, тут же их распиливали и грузили на машины. На минутку остановившись, Пахарев понаблюдал и неторопливо пошел дальше. Глаза его почти совсем скрылись под сдвинувшимися бровями.

«Мерзавцы… Пилят, и ни один, верно, не думает, сколько времени потребовалось, чтобы такие липы выросли… У себя дома, небось, над каждым корешком трясутся…»

Он немного успокоился, только увидев Надю Ронину. Была она в заплатанной ватной телогрейке, в большой, закрывшей все лицо старой шали и тоже с мешком и грабельками. Сгребая листья, она медленно приближалась к нему.

Недалеко от них сидели на набитых мешках две старухи и судачили. Еще дальше собирали листья, мальчишки, прерывая скучное занятие борьбой: кто кого положит на лопатки.

«Пожалуй, нескоро их матери дождутся топлива», — усмехнулся Пахарев и, поймав взгляд девушки, кивнул, чтобы она подходила ближе.

Через минуту они тоже, как старые, случайно встретившиеся знакомые, сидели на мешках и негромко разговаривали. Пахарев, после ряда обычных вопросов, поинтересовался, как идет дело с немецким языком.

— Хорошо. Скоро и русский забуду, — она улыбнулась. — Папа пугается… Ты, говорит, во сне не по-нашенскому бредишь. Что это с тобой?

Пахарев осмотрелся по сторонам и тихо спросил:

— Ты знаешь дом восемнадцать по улице Пятницкого?

— Как же, Геннадий Васильевич, там моя одноклассница живет, Нина Амелина. Только…

— Вот, вот. Подружись с нею покрепче и как можно скорее. У нее с маменькой часто бывают немецкие офицеры. Но тебя особенно должны интересовать офицеры из концлагеря. Ты понимаешь, Надя?

Бледнея, она кивнула.

— Если возможно, постарайся даже попасть на работу в концлагерь. Слышно, что для агитационной работы среди пленных немцы набирают группу надежных людей из русских и украинцев. Начальник концлагеря, майор, фамилия нам пока неизвестна, тоже бывает у Амелиных. Одним словом, нам нужны сведения о концлагере, самое основное — об охране, расположении и смене постов. Ты поняла?

Она опять кивнула; в ее лице больше не было ни кровинки.

Давно она хотела вступить в борьбу. Думая по ночам, представляла себя в самых невероятных условиях и положениях, но такого не могла подумать и она. В своем воображении она всегда была вооружена, а Родина в лице этого старика с умными и печальными глазами предложила ей самое простое и могучее оружие. Она предложила ей вооружиться своей ненавистью и любовью и вступить в смертельную схватку. Все свое забыть… Если же… Как потом жить? Как потом глядеть в глаза отцу? А Виктор… Ничто не оправдает ее перед ним, никакой долг. Перед ним она должна остаться чистой, как сама правда.

Все время наблюдавший за ее лицом Пахарев шевельнул бровями, опустил глаза.

— Забудь этот разговор, Надя. На это ты не готова. Народу не мертвые нужны — живые. Способные через смерть пройти и остаться жить… остаться без единого пятнышка…

— Подождите, — прервала его Надя. — Разве не стоит одна жизнь тысячи жизней… разве я отказываюсь?

— Ты не сумеешь…

— Я пойду на все, если не будет иного выхода. Я обещаю, что справлюсь. Вы не верите?

Пахарев торопливо достал кисет, стал свертывать самокрутку. Но это ему долго не удавалось, и он наконец поднял глаза на девушку.

— Ну что ж… Только гляди, дочка, в оба гляди — у тебя впереди вся жизнь. И не хотелось бы посылать тебя туда, но нужно. Двое наших пытались проникнуть в концлагерь и… и погибли. У нас остался только такой выход. Но категорически запрещаю все недозволенное. Иначе и на глаза не показывайся… слышишь? Некоторые приемы борьбы, — он понизил голос до шепота, — годные для фашистов, неприемлемы для нас — большевиков. Ишь, загнула… стрекоза какая…

Вскинув мешок на плечо, Пахарев направился к выходу из парка. На одной из аллей он увидел на скамейке Андрея Веселова.

— Закурить не найдется, молодой человек?

Андрей не торопясь кивнул и вынул из кармана пачку немецких сигарет. Пахарев поставил мешок с листьями рядом со скамьей и сел. Закурив, он затянулся и закашлялся.

— Дрянь какая… — проворчал он. — Слушай и наблюдай, чтобы никто не подошел с правой стороны. Вот так. Запоминай. Пойдешь в Веселые Ключи, найдешь пасечника Кирилина Фаддея Григорьевича… Восемнадцатый дом направо, если идти из города.

— Знаю его…

Пахарев долго объяснял суть дела. Затягиваясь дымом, Андрей молчал, глядел в пустынную протяженность аллеи. Но вот он лениво, не поворачивая головы, сказал:

— Идет полицай…

— Пусть его. Значит, не нашел еще работенки, говоришь?

— Где уж… А надо бы, жрать нечего… Говорят, завод скоро восстанавливать начнут, тогда может…

Полицейский прикурил у Пахарева и пошел дальше. Когда он свернул в другую аллею, Пахарев переспросил у Андрея пароли и адреса, посоветовал, под каким предлогом покинуть город.

Вскинув мешок с листьями за спину, он пошел дальше. Андрей посидел немного на скамейке, обдумывая, как объяснить матери свою отлучку из дому, может статься, на несколько дней. Не придумав ничего подходящего, он, насвистывая любимый вальс «На сопках Маньчжурии», походил по парку, понаблюдал издали за немцами, валившими новую липу, и подумал, что хорошо бы угостить их парой гранат. Не выходя из парка, увидел впереди себя Надю.

— Давай мешок, — предложил он, поздоровавшись.

Сердясь, она напомнила ему слова Пахарева избегать встреч друг с другом.

— Ну раз встретились… Все знают, что мы вместе учились. И я хотел бы иногда бывать с тобой. Ведь жизнь идет. Только подумать — нам скоро будет по восемнадцать! А потом двадцать, тридцать, пятьдесят… Ты когда-нибудь думала о могуществе времени?

Надя взглянула на него, улыбнулась слегка насмешливо и грустно.

— Нет, не думала. И думать не хочу. Зачем нам думать о времени? Перед нами целая вечность… уметь бы только распорядиться ею как следует… Так-то… А желание свое придется тебе обуздать, кавалер. По крайней мере, в течение этого месяца. Теперь же сворачивай на соседнюю улицу…

Андрей покосился на нее, хотел вздохнуть, но сдержался и вздохнул только за углом.

2

Дом восемнадцать на Пятницкой — двухэтажное старинное здание с замысловатым лепным карнизом и множеством других архитектурных украшений — принадлежал когда-то помещику Подольскому. После революции в доме поселились семьи рабочих и служащих. Они вспоминали о помещике лишь в тех случаях, когда вспыхивали ссоры среди женщин из-за неудобств.

Дело в том, что после переделки дома квартиры оказались чересчур разными; трехкомнатные, двухкомнатные и маленькие — однокомнатные.

Особенно охотно упражнялась на тему о несправедливом разделе жилплощади жена банковского кассира Амелина, умершего за год до войны. Соседки Амелиной говорили, что умер он от острого приступа ревности, вызвавшего разрыв сердца. Возможно, здесь и была некоторая доля правды. Альберта Герасимовна — жена кассира — была разносторонней деятельности женщина. Она энергично «бомбила» горсовет различными проектами, в которых доказывала необходимость решительного переселения живущих в доме семей из одних квартир в другие. При этом она учитывала семейные, финансовые и многие другие стороны бытия.

Но так как, выдвигая проекты, она называла себя самой обездоленной в смысле жилплощади, что незамедлительно каждый раз опровергалось, горсовет бездействовал. Это давало Альберте Герасимовне повод для «разоблачения» недобросовестных работников горсовета, игнорирующих справедливые требования советской женщины и матери-вдовы. Она писала в редакции газет, жаловалась в облисполком и выше.

Войну Альберта Герасимовна встретила как нечто не выходящее из ряда обыкновенных событий. На фронт ей провожать было некого, и она волновалась только по той причине, что стал ощутим недостаток продовольствия.

Когда немцы вступили в город, она первым делом потребовала от дочери, чтобы та уничтожила свой комсомольский билет.

— История меняется, — сказала она. — Вчера было нужно одно, сегодня необходимо другое. Из-за книжечки в красной обложке нет смысла рисковать своим будущим.

Дочь, считавшая мать очень умной и опытной в житейских делах, не стала возражать.

Когда маленькая книжечка обуглилась, Нина на некоторое время задумалась, потом, встряхнув головкой, перемешала пепел кочережкой. И канула вместе с темно-красной книжечкой в прошлое ее прежняя жизнь. Началась новая, пока еще неизвестно какая, но уже ворвавшаяся в комнату монолитным потоком звуков — мимо дома двигались немецкие танки.

3

Мать и дочь Амелины обрадовались Наде Рониной. С тех пор, как у Амелиных начали бывать эсэсовские офицеры, с ними перестали общаться соседи. При встречах не здоровались, а недавно кто-то на дверях их квартиры нарисовал фашистские значки.

Рассказывая об этом случае Наде, Альберта Герасимовна расплакалась от обиды.

— Что мы им сделали? — говорила она и осторожно, чтобы не смазать краску с бровей и ресниц, вытирала слезы тонким кружевным платочком. — Конечно, за одиноких слабых женщин некому заступиться — вот и готовы затравить. Ты сама, Наденька, подумай… Что предосудительного в нашем знакомстве с офицерами? Корректные, культурные люди. Немцы, мол! Какой предрассудок! По-моему, мужчина, будь он любой национальности, прежде всего мужчина. Я бы даже сказала, что иметь дело с ними куда приятнее, чем с нашими вульгарными, неотесанными мужланами! Могут меня за это хоть повесить, но истину я готова сказать в глаза любому! Да, да, да…

Нина прервала мать, заметив, что подруге надоело слушать ее бесконечную болтовню.

— Хватит, муттер. Дай и нам поговорить. Мы же столько не виделись… Пойдем, Наденька, в мою комнату.

— Как? — удивилась Надя. — У тебя своя комната?

Нина улыбнулась накрашенными губами.

— Проходи. Я тебе все расскажу, у меня вагон новостей. Зря ты не пришла ко мне раньше. Мы теперь взрослые девушки и можем распоряжаться собой самостоятельно. Мне в этом муттер не противоречит. Раньше женщины в восемнадцать лет уже имели детей, хотя я лично против. Фи! Возиться с пеленками…

Надя молча осматривала довольно просторную комнату, заставленную множеством нужной и ненужной мебели. Небольшой круглый стол посредине комнаты ломился под тяжестью безделушек, бронзовых и фарфоровых, широкая кровать, выглядывавшая из-за небесного цвета занавеси, была застлана белоснежным кружевным покрывалом.

Торжествующе следя за выражением лица Нади, медленно переводившей взгляд с предмета на предмет, Нина спросила:

— Ну что, нравится?

— Еще бы! — ответила Надя с легкой ноткой зависти в голосе. — Я и не знала, что вы так богато живете.

Нина засмеялась и, приоткрыв дверь в другую комнату, попросила мать сварить кофе. Вернувшись к подруге, она опять засмеялась.

— Ничего ты не понимаешь, Наденька… Это же все, — она махнула рукой, — он устроил.

— Кто?

Нина, заранее с вызовом в голосе, ответила:

— Обер-лейтенант Пауль Шмидт. Я его зову Павликом.

«Бедный Сережка, — вздохнула про себя Надя. — Он-то, верно, еще не знает…»

Поглядывая на Нину, Надя усмехнулась, присела к столу.

— Что ж ты молчишь? — спросила Нина, чувствуя, как в ней закипает раздражение. — Ты думаешь, я не знаю твои мысли? Ну и думай! Что хочешь думай. Все здесь он устроил. Пауль, Павлик… Я его люблю — вот и все. Пленные прорубили дверь в соседнюю пустую квартиру, и у меня теперь своя комната. Я хочу жить… Раз уж так случилось… Ну что ты молчишь? — вдруг сорвалась она. — Не притворяйся, я тебя хорошо знаю… активистку!

Надя спокойно посмотрела на нее снизу вверх.

— Дура! — холодно сказала она. — Чего психуешь? Кто я тебе, чтобы отчитываться? А может, я хуже тебя?

Нина растерянно замолчала, отошла к другому столу, на котором стоял патефон и лежала груда русских и немецких пластинок. Начала перебирать их дрожащими пальцами.

Надя вертела в руках небольшого бронзового слона с поднятым кверху хоботом, потом поставила его на прежнее место.

— У тебя нервы, — подходя к Нине, сказала она. — Все пустое… Каждый живет сам по себе, как знает. Только думается мне, жили мы раньше… С тобой Сережа Иванкин дружил. Теперь этот — обер. А потом? Дальше что? Ну как ты посмотришь ему в глаза при встрече — Сережке-то?

Нина открыла патефон и, глядя перед собой, вздохнула. Она уже успокоилась.

— Сергей? Что — Сергей… Он мне не пара. Ты же знаешь: девушки взрослеют быстрее, чем мужчины. В семнадцать лет девушка вполне готова к самостоятельной жизни, а парень в семнадцать лет еще обыкновенный мальчишка… Это не наши с тобою выдумки… природа.

Надя засмеялась, стараясь разрядить напряжение, возникшее между ними.

— Ты в роли философа! Но если вернутся назад наши, какой философией тогда прикроешься?

Теперь, в свою очередь, рассмеялась Нина.

— Ты веришь в возвращение коммунистов?

Надя пожала плечами:

— Кто знает…

— Я знаю. Нашим не возвратиться, напрасны твои ожидания, Надюша. Плохо, не ходишь ты к нам — послушала бы, что говорят сведущие люди. Я уж не такая дура, как ты считаешь.

Прервав разговор девушек, Альберта Герасимовна позвала их пить кофе.

На столе дымился кофейник, стояло сливочное масло, вазочка с сахарным печеньем, в сахарнице вместо сахара — шоколад.

Альберта Герасимовна разлила кофе по чашечкам, мило придвинула одну из них гостье.

— Попробуй, Наденька. Не то, что чай. По особому рецепту варю. Дали знакомые. — Вздохнула. — Что ни говори, а до запада нам далеко. Я не раз и раньше так говорила. Как, вкусно?

Надя улыбнулась, кивнула.

Опять завязался разговор о платьях, о новых западных модах, в частности о прическах, напоминавших круглые, кверху расширяющиеся древние сторожевые башни. Говорили, что это любимая прическа Евы Браун. Амелина-мать перемывала косточки соседкам и другим знакомым. Уже перед уходом Надя ловко перевела разговор на немцев, попросила познакомить с каким-нибудь из них.

— Тебя? Познакомить?

— Да, да, меня, — ответила Надя с досадой. — Что смотришь? Хуже других я или жить не хочу, как другие?

Нина, неожиданно посерьезнев, тихо сказала:

— Что ж… приходи завтра. Вечером к семи. Будут гости. Обязательно познакомлю. Хочешь — с майором? У него, правда, есть, но ты такая красивая…

— Майор? А кто он?

— Комендант концлагеря. Да ты не бойся, — сказала она, заметив, что подруга вздрогнула. — Он молодой и, по-моему, очень вежливый. Муттер от него без ума…

Стараясь держать себя в руках и не выдать страха, внезапно сжавшего сердце, Надя встала.

— Ладно… Пора мне. Отец болен, а есть нечего, надо еще на рынок сходить. Ну… до свидания пока…

После ее ухода Нина подошла к окну, сказала:

— Кто бы мог подумать…

— Что? — не поняла Альберта Герасимовна.

— Да вот… Ронина Надька… Просит познакомить с кем-нибудь… Просто не верится…

— Э-э… — перебила Альберта Герасимовна. — Голод, доченька, не тетка…

Нина прижалась лбом к холодному стеклу и молча слушала.

— Нормальный человек разве сам себе враг? — бубнила Альберта Герасимовна. — Знаем мы эти штучки. Все мы патриоты, пока выгодно…

Нина продолжала смотреть на улицу. В ее неподвижности было что-то странное, что Альберта Герасимовна подошла к ней, встревоженно спросила:

— Доченька… о чем ты?

Нина спокойно отвернулась от окна и вдруг нервно зачастила:

— Отстань ты от меня, пожалуйста! О чем, о чем! Какое твое дело? Думаю, и все… и отстань!

Сильнее обычного размахивая руками, она прошла в свою комнату, хлопнув дверью. Альберта Герасимовна выглянула в окно, ничего на улице не увидела и недоуменно пожала плечами.

4

На глухой лесной поляне, среди ворохов сухой листвы, еще зеленела травка. Коренастые дубы роняли на землю тяжелые желуди. Пригретые полуденным солнцем, выползли из глубин своего муравейника большие красные муравьи. Большой пестрый дятел долбил кору сухой березы, опершись хвостом о ствол.

Из глубины леса вышли дикие свиньи. Приподняв головы, они недоверчиво принюхались, но, не учуяв подозрительных запахов, стали подбирать желуди, торопясь и чавкая. Раньше в этой местности их не было. Очевидно, их спугнула откуда-то война и заставила искать новое пристанище.

Вдруг секач поднял голову, ощетинился и с шумом засопел. Как по команде, все стадо замерло, прислушиваясь. Через минуту, шумно сорвавшись с места, они помчались по лесу.

На поляну вышли двое: Фаддей Григорьевич Кирилин и Андрей Веселов.

Шагавший впереди пасечник остановился и сказал спутнику:

— Отдохнем малость. Верст двадцать пять отмахали, с гаком.

Андрей с наслаждением растянулся на спине; пасечник, сбросив с плеч набитый чем-то мешок, погладил бороду, отцепил с пояса флягу и, глотнув из нее, протянул спутнику:

— Промочи в горле.

Андрей приподнялся и, напившись, спросил:

— Далеко еще?

Пасечник взглянул на него, потом вверх на облака, тянувшие к югу, и, усаживаясь поудобнее, сказал:

— Скоро, стало быть, снег ляжет… Пора.

Андрей досадливо пожал плечами, поняв, что совершил ошибку. Старик и так отнесся к нему с недоверием и теперь мог истолковать его вопрос в другом смысле. Узнав причину его прихода, пасечник вначале категорически отказался куда-либо его вести, ссылаясь на полное незнание и немощность. «Хороша немощность, — усмехнулся Андрей в душе. — Впору на коне за ним скакать…»

Покосившись, он увидел, что старик переобувается, тщательно, по-стариковски разглаживая каждую складочку.

Андрей достал сигарету, закурил. Пасечник, неодобрительно качнув головой, встал.

— Что с этих-то пор зельем травишься? — спросил он. — Вредность одна Лежи, лежи, не поднимайся. Я по своим делам кое-куда загляну, а ты, стало быть, подожди тут. Только, чур, нигде не бродить. А то могут и того…

Он сделал выразительное движение руками, щелкнул языком. Андрей, вставший было на колено, лег на траву.

— Понятно. Ждать долго?

— Там будет видно, — отозвался пасечник, на ходу закидывая свой мешок за спину.

Проводив взглядом быстро исчезнувшую за деревьями фигуру старика, Андрей докурил сигарету. Затем снял сапоги, расстелил рядом с собой влажные портянки и, устроившись поудобнее, стал смотреть в небо.

Негромкий, но дружный шум леса действовал усыпляюще. Хотелось закрыть глаза и отдаться приятному чувству обволакивающей сознание дремоты. Чтобы не уснуть, Андрей опять закурил.

«Хитрый старикан, — подумал он, глядя на вершину дуба, усеянную желудями. — Очевидно, партизаны где-то близко. Хочет узнать, как со мной поступить…»

От пасечника мысли перекинулись на партизан. Он попытался представить себе этого Ворона, к которому его послал с поручением Пахарев. В его воображении возник образ рослого черного мужчины. Черная борода, черные глаза и брови, сам смотрит с этакой хитринкой…

Андрею уже не хотелось спать. Он пытался мысленно дополнить то, что произошло за последний месяц в жизни города и в его жизни. Конечно, не той, которая у каждого на виду… Нет. По всей вероятности, ему доверяют значительно больше, чем другим, но всего, что делается, не знает и он. Вот, например, когда он, Андрей, предложил вовлечь в организацию Сережку Иванкина, Геннадий Васильевич коротко ответил:

— Нет, не стоит.

И остался, кажется, недоволен тогда Андреем. А почему? Иванкин неплохой парень, свой, ходит последнее время, как неприкаянный. И сказать ему ничего нельзя — Пахарев категорически запретил. Приходится делать вид перед другом, что все идет по-прежнему.

С первых же встреч с Пахаревым Андрей почувствовал: за Пахаревым стоит сила, которой нельзя не подчиниться. Андрею тогда жаль было расставаться со своим планом создания подпольной организации из старшеклассников своей школы. Но Пахарев, выслушав откровенный рассказ Андрея, сумел переубедить его. И теперь Андрей видел, что Геннадий Васильевич оказался прав. Разве могли бы они, он и его школьные товарищи, даже мечтать о том размахе, с которым начинает дело подполье?

Андрей подложил руку под голову и закрыл глаза.

Под тихим, но непрерывным ветерком шум деревьев был похож на нескончаемую жалобу, на неуемную тоску по ушедшему лету. И еще — на шелест мелкого осеннего дождя.

Состояние блаженного покоя после многочасовой ходьбы затуманивало голову. Как глубинный голос земли, доносился лесной шум. Он увеличивался, словно Андрей медленно приближался к ущелью, по которому несся стремительный поток. И потом начало казаться, что это с ревом и грохотом распиливают какой-то твердый предмет. Точно. Гигантская пила, протянувшись от одного края горизонта до другого, с визгом распарывала землю напополам. Андрей оказался почему-то в ложбинке, как раз под пилой. Раскаленные добела зубцы рванули его тело. Он вскрикнул и, открыв глаза, привстал. Над ним было спокойное бледноватое небо и вершины дубов.

«Тьфу ты, дьявол!»

Успокаиваясь, он устроился поудобнее и опять подложил руки под голову. Приснится же… И не удивительно. Война и в самом деле распорола мир надвое.

Со времени ухода пасечника прошло немало времени, и Андрей, опять задремав, не видел, как на полянку вышел Фаддей Григорьевич и с ним другой человек, вооруженный немецким автоматом.

Сопровождающий был молод, лет двадцати двух, с редким русым пушком, пробивавшимся на подбородке и верхней губе. Подойдя к Андрею, он некоторое время рассматривал лицо юноши, затем перевел взгляд на его ноги и сказал:

— Спит.

— С непривычки, — отозвался пасечник. — Андрейка, эй! — Наклонившись над спящим, он тронул его за плечо. — Вставай, малый. Пора дальше шлепать.

Андрей открыл глаза и сел.

— Вернулись? — спросил он спросонья.

— Вернулся. Дальше вот с ним пойдешь. — Фаддей Григорьевич кивнул на кареглазого спутника. — Доставит тебя в аккурат на место. А мне до дому пора. А то пронюхает староста, кол ему в брюхо.

Андрей стал обуваться.

Фаддей Григорьевич в это время отвел кареглазого в сторону, пошептался о чем-то и, пожав ему руку, попрощался с Андреем.

— Коль обратно придется, заходи, стало быть, хлопец.

Андрей кивнул. Пасечник взглянул на солнце, что-то пробормотал и пошел. В последнюю минуту Андрей заметил, что мешка за спиной у него больше не было.

— Пошли и мы… — поднялся Андрей.

— Постой. Подставляй-ка башку сначала, глаза тебе завяжу.

— Чего? — не поняв, слегка отшатнулся от него Андрей. — Как глаза?

— А так. Порядок такой. Ну давай… некогда.

— Как же идти мне? — слегка охрипшим от волнения голосом спросил Андрей, глядя на серенький платок, вынутый кареглазым из кармана.

— Дойдешь, вести буду. Да ты не кочевряжься, поворачивайся спиной. Ну! — прикрикнул кареглазый.

Андрей пожал плечами и послушно повернулся.

— Завязывай. Только помни, мне необходимо увидеть Ворона. По очень важному делу. Честное слово.

Кареглазый, затягивая ему на затылке узел, засопел:

— Ладно, помолчи. Увидишь, коль надо будет. Давай, шагай… Держись за меня.

И лесная поляна опустела. Над тем местом, где недавно стояли люди, покружилась синица; пискнув, она уселась на сухую веточку можжевельника. Вершины деревьев раскачивались сильнее: ветер к ночи крепчал.

5

Андрею казалось, что бродили они по лесу добрых полдня. И было такое чувство, словно кареглазый водит его по кругу намеренно.

«Ну к чему эта комедия? — со злом думал Андрей. — Я же свой…»

Наконец, когда он, выбившись из сил, хотел было попросить партизана отдохнуть минутку, тот предупредил:

— Стой!

И затем Андрей услышал уханье филина.

«Условный знак подает, — подумал юноша. — Пришли!»

Но он ошибся. Партизан взял его за рукав и сказал:

— Осторожнее. Иди только за мной.

И они пошли какими-то зигзагами, круто сворачивая, как предполагал Андрей, по заминированному месту.

Скоро под ногами захлюпало, затем они опустились в глубокий яр, выкарабкались наверх и опять стали продираться через густой лес. Андрей окончательно потерял представление о времени. Стиснув зубы, он двигался теперь лишь из-за гордости перед ведущим его партизаном.

Струя дыма, потянувшая в свежем лесном воздухе, обрадовала его и придала ему сил.

Он услышал голоса: кто-то здоровался с ведущим его партизаном, кто-то пошутил баском:

— Здорово, Митька! Знатная у тебя дичина! Прежде, чем в штаб вести, проверь у него штаны… командир не любит…

Митька обложил говорившего крепким матерком и провел Андрея в дежурку — маленькую земляночку, соединенную отдельным ходом со штабом — тоже землянкой, но чуть побольше. Сдернув повязку с глаз Андрея, Митька сел на обрубок бревна и устало попросил у дежурного закурить.

— Черт на вас напасется на всех! — сердито пробурчал дежурный, но закурить дал и, кивнув на Андрея, спросил: — Что за птица?

Митька, пожав плечами, указал на двери в штаб:

— Есть кто?

— Сейчас доложу.

Через минуту он вернулся и разрешил Митьке войти. Потом подозвал к себе Андрея и ощупал его с ног до головы. Ничего, кроме складного ножа, не нашел. Повертев перед глазами, положил его на полочку у входной двери.

Андрею стало невмоготу стоять, и он опустился на отпиленный осиновый чурбан у стены. Дежурный покосился на него, но ничего не сказал и стал протирать насыпанные кучей на столе патроны.

Выхода Митьки Андрей так и не дождался. Только когда дежурный ввел его в штаб, он догадался, что приведший его партизан вышел через другую дверь.

При появлении Андрея три человека, рассматривавшие на грубо сколоченном столе какую-то карту, подняли головы. Старший из них кивком головы отпустил дежурного. У него было крупное квадратное лицо с выпуклым высоким лбом; седеющая щетка усов прикрывала полные, в нескольких местах треснувшие губы. Левая рука висела на перевязи. На нем была заношенная шелковая рубашка и на плечах, внакидку, телогрейка.

— Садись, — указал он Андрею на один из чурбаков, расставленных вдоль стен. Чувствуя на себе его настороженный, как бы прощупывающий взгляд, Андрей сел.

— Рассказывай, хлопец, зачем пожаловал. Только не ври. — Остальные, свертывая самокрутки, приготовились слушать.

Андрей, не шевелясь, спросил:

— Вы — Ворон?

Все трое переглянулись. Человек, раненный в руку, помедлив, ответил:

— Допустим. Что из того?

— Если так, я могу разговаривать с вами лишь одни на один.

— Хорошо. Выйдите на минутку, ребята. Подождите в дежурке.

Когда они закрыли за собой дверь, Андрей, пересиливая сковавшую тело усталость, подошел к столу и тихо произнес:

— Скажите условное слово.

Комиссар отряда — это был он — некоторое время молча смотрел на юношу. Затем произнес:

— Очень хорошо… — и, открыв дверь в дежурку, приказал: — Позовите командира. Он должен быть с новенькими в овраге.

Через несколько минут в землянку шумно вошел плотный, лет тридцати человек с моложавым лицом.

— Что тут стряслось, Артемьич? — обратился он к комиссару, бросая на стол фуражку.

Тот указал на Андрея.

— Вот связной, которого ты давно ждешь.

Ворон, севший было за стол, вскочил на ноги.

— Вот как! Подходи ближе, товарищ, — сказал он Андрею. — Садись. Я — Ворон.

Заметив взгляд Андрея, брошенный на комиссара, Ворон придвинулся к нему и прошептал что-то на ухо. Комиссар сложил карту и вышел из землянки.

Глядя на Андрея, Ворон шепнул:

— Полюс.

— Демьян просит рецепт для настойки номер двенадцать, — Андрей облизал пересохшие губы и, услышав отзыв, облегченно вздохнул и весь как-то ссутулился. Ворон взглянул на него и сказал:

— Э, брат… ты того… есть хочешь?

Андрей отрицательно мотнул головой.

— После. Сначала о деле.

С удвоенным вниманием приглядываясь к Андрею, Ворон сел.

— Что ж, я слушаю…

6

Пахарев, которому девушка рассказала об Амелиных раньше, долго ее расспрашивал.

— Трудное дело, дочка, — сказал он. — Не хотелось бы поручать его тебе, но сама понимаешь — без разведки мы слепы. А нам нужно ударить наверняка. Страшно, поди?

— Страшно, — призналась Надя. — Только еще страшнее становится, когда подумаешь, что немцы хозяйничают здесь, все по-своему переделывают. Бывает, Геннадий Васильевич, как видно, разный страх…

— Что-то мудро разговаривать ты начала, — сказал Пахарев. — Но в общем-то ладно. Удачи тебе — смотри, будь осторожна!

Не имея специального пропуска для хождения ночью, Надя пришла к Амелиным с расчетом на ночевку. Нина встретила ее радостно, и Наде сразу стало неприятно.

— Представь себе, Надечка, я думала, что ты шутишь! — сказала она. — Ты же была такая принципиальная, ну и… вроде бы идеальная комсомолка. Я тебе немного завидовала.

— Всему свое время, — отозвалась Надя, раздеваясь. — Как видно жить — намного труднее, чем говорить о жизни.

Суетившаяся тут же Альберта Герасимовна вставила словечко о том, что мораль меняется в зависимости от обстоятельств, и начала развивать длинную цепь доказательств в защиту своего довода.

Когда все было прибрано и приготовлено, Альберта Герасимовна зажгла лампу-молнию и подбросила дров в плиту. Девушки ушли в комнату Нины.

Предоставив Наде заниматься рассматриванием безделушек, Нина приводила себя в порядок. Она позвала мать и с ее помощью, пустив в ход множество различных шпилек, гребенок и приколок, сделала высокую прическу башней, потом, отпустив мать, подкрасила губы, ресницы и брови.

Через четверть часа перед Надей вместо хорошо знакомой одноклассницы предстал рекламный манекен.

— Нинка, дуреха! — сказала она, давясь смехом. — Что ты с собой сделала? Ты же на какую-то куклу похожа. Ей-богу! Кому это нужно!

— По-моему, Пауль так любит, — отозвалась Нина. — Он подарил мне альбом с открытками и сказал, что женщины, изображенные на открытках, — его страсть.

— Дурак твой немец. Разве косметика может менять главное — сущность?

— Женщина прежде всего остается женщиной. Пауль прав. — Нина, разглядывая свое лицо в зеркале, прошлась по щекам пуховкой, сняла лишнюю пудру. — Женщина должна быть красивой.

Не желая больше спорить, Надя, вздохнув, замолчала.

— Если желаешь по-настоящему расположить их к себе, ты должна потакать их вкусам — Нина в свою очередь вздохнула, и в глазах ее мелькнула растерянность. — Скажи, — Нина опустила глаза, — тебе не страшно? Они ведь безжалостны… я знаю.

Надя беззаботно рассмеялась:

— Говорят, что умирать один раз.

— Есть вещи страшнее смерти, не смейся, — серьезно сказала Нина. — Я не хочу, чтобы ты потом винила в чем-нибудь меня.

Надя покачала головой.

— Тебя сегодня не узнать… Что случилось?

— Страшно, — прошептала Нина. — Все эти дни мне почему-то так страшно… Особенно по ночам… Я не могу понять — отчего так… Раньше со мной этого не бывало.

Ее неподдельная искренность вызвала Надю на откровенность.

— Это, наверно, страх перед будущим, — сказала она после продолжительного молчания. — Кто или что мешает тебе жить, по-другому?

Нина не успела ответить: в передней комнате послышались громкие голоса.

— Приехали, — посмотрев на Надю, сказала Нина. — Другая жизнь приехала, Надька, я тебя познакомлю!

7

В этот вечер Надя впервые в жизни стала соперницей. Женщина далеко не первой молодости, приехавшая вместе с комендантом концлагеря майором Штольцем, быстро почувствовала, что в сравнении со свеженькой красивой девушкой проигрывает, и покаялась, почему не уговорила майора остаться дома.

Кроме всего прочего, Надя довольно недурно болтала по-немецки. Через полчаса после знакомства Штольц не отходил от Нади ни на шаг. Он вежливо расспрашивал о семье, рассказывал о своей жизни, предлагал сигарету. Он делал все, что делает мужчина, когда ему приглянется хорошенькая девушка.

Его прежняя знакомая, трезво оценив обстановку, подсела к незанятому пожилому капитану интендантской службы, успевшему вне очереди выпить изрядную порцию коньяку и настроенному оживленно и воинственно. Штольц не обратил на это внимания. Надя замечала, что он недовольно косится в их сторону только тогда, когда голоса начинали раздаваться очень уж громко. У майора были светло-голубые невыразительные и холодные глаза. А голос приятный. По возможности Надя стремилась не встречаться с майором взглядом. А если это случалось, она чувствовала себя маленькой, беззащитной перед матерым, несмотря на возраст, тюремщиком. Одно время ей показалось, что он о чем-то догадывается. Екнуло сердце. Она хотела отойти от него, но в квартире не было ни одного близкого Человека.

— Вы неплохо знаете наш язык, — сказал в это время майор. — Это меня радует.

— Я готовилась в институт иностранных языков, — нашлась Надя. — Мне почему-то всегда нравился немецкий язык, господин майор…

Штольц улыбнулся, перебил:

— Неужели мы навсегда останемся друг для друга настолько далеко, что будем на «вы»? Кроме того, что я майор, я еще и не старый человек, которого зовут Генрихом.

— Мы знакомы всего лишь один час, — напомнила Надя. — К тому же ваша спутница очень сердится. Я ее, попросту говоря, боюсь…

— Пустяки! В моем лице у вас великолепная защита.

Надя поблагодарила его кивком головы, встала из-за стола и подошла к окну.

Противоположная сторона улицы в наступивших сумерках — темная, угрюмая и какая-то безжизненная. В опустевшем доме напротив на фоне стены, как ряд пещер, зияли оконные проемы.

«Какая тоска…» — подумала Надя, опуская занавеску. К ней подошел майор, и она, не оборачиваясь, почувствовала его присутствие.

— Вам скучно, Надя? — спросил он, слегка касаясь ее плеча.

Освобождая плечо, она повернулась.

— Да. Ужасно. Как вам, мужчинам, не опротивеет война? Мне так надоело все!

Майор возразил:

— Ну что вы! Конечно, вы нежная молодая девушка и не поймете чувств солдата, победителя, идущего во имя высокой цели вперед… Все вперед и вперед! До тех пор, пока идти будет больше некуда: пройдено все. Позади под твоими ногами весь земной шар. Это не совсем скучно.

Надя грустно покачала головой:

— Для чего вам весь земной шар? Ах, этот круглый и глупый земной шар!

В голубых глазах Штольца, где-то в самой их глубине, мелькнул огонек. Ему понравилось.

— Вы наивны, Надя… На земле — тесно, очень тесно. В ущерб культурным народам лучшие земли заселяют дикари. Но кому, скажите, нужно их животное существование? Они должны уступить более приспособленным, имеющим возможность цивилизовать каждый клочок земли. И они уступят или погибнут. Я с вами откровенен, — вы умная девушка. Вы должны понять многое. Начать новую жизнь будет трудно и без таких вот элементарных знаний, может, совсем невозможно.

Надя подняла на него глаза, но сейчас же опустила их на блестящие пуговицы его мундира.

— Я мало смыслю во всей этой путанице, по-вашему — политике. Мне хочется одного: жить без страха. Бомбежки, кровь… Разве вас не пугает кровь?

Штольц засмеялся, показывая ровные, тесные и красивые зубы.

— Я солдат, Надя. А кровь и смерть — солдатские спутники. Это поэзия войны.

— Несмотря на всю вашу поэзию, мне скучно. — Надя упрямо тряхнула головой. — А война — мне она не нравится.

Улыбаясь и не отрывая взгляда от лица девушки, Штольц пошутил:

— Упрямство — врожденная черта женского характера, и на вас грешно обижаться. Для утешения могу вам сообщить: война на исходе.

Надя вздохнула.

— Война, — продолжал он, — подходит к концу. В отношении скуки… Могу вам предложить одно, по крайней мере, на сегодня: поедемте в кино. Вы согласны? И они, конечно, тоже.

Последнее он добавил против своего желания: девушка, он почувствовал, испугалась.

— Хорошо, — ответила она. — Я согласна. Поедем смотреть войну в кино. Оригинально и, главное, безопасно.

Через полчаса они всей компанией, за исключением Альберты Герасимовны, у которой отчего-то разболелась голова, вышли из двух легковых машин у входа в офицерский кинотеатр.

Просто и красиво одетая Ронина обратила на себя внимание женщин в больших шляпах и ярких манто. Когда Надя проходила мимо, они проводили ее взглядами, и до нее донеслось язвительное замечание:

— Девчонка! Такая распущенность в эти годы.

8

На следующей неделе, после возвращения Андрея Веселова от партизан, по городу ходила плохо одетая девушка в залатанном крестьянском полушубке, в измочаленных, не по ноге больших, лаптях. Она пыталась наняться в прислуги, однако ее попытки долго оставались безуспешными. Домашняя работница никому не требовалась. На девушку в некоторых домах грубо накричали: с ума спятила! Кто в такое время нуждается в домработнице? Людей пугает, ходит без толку.

Но девушка, как видно, не унывала. С исключительным упорством обходила улицу за улицей, стучалась в дома.

Примерно около двух часов ее видели на улице Салтыкова-Щедрина. Встречавшиеся с нею запомнили ее дубленый полушубок с разноцветными заплатками, лапти с торчавшими во все стороны концами лык, тупое, забитое выражение лица.

Войдя в большой трехэтажный дом, занимавший чуть ли не полквартала, девушка долго ходила по длинным коридорам, от двери к двери, не решаясь постучать после своих многочисленных в этот день неудач. Наконец, нерешительно потоптавшись перед дверью с номером двадцать, она тихо постучала. За дверью раздались негромкие голоса, потом она приоткрылась и показалось женское лицо, обрамленное колечками искусно завитых черных волос. Окинув девушку взглядом, женщина строго спросила:

— Вам кого, любезная?

Девушка оробела, отступила на шаг от двери.

— В прислуги нанимаюсь… Куховарить умею, шить, стирать, сирота я… никого не осталось. Нужна, может, прислуга-то, тетенька?

Та отрицательно качнула головой и собралась захлопнуть дверь. Тогда девушка быстро сказала:

— У меня рекомендательное письмо от дяди Вани.

Бросив тревожный взгляд в пустоту коридора, женщина приоткрыла дверь пошире и посторонилась.

— Проходите. Поговорим в комнате… Чего на холоде стоять…

В комнате девушка остановилась у порога и, наблюдая за хозяйкой, подула на окоченевшие пальцы.

— Проходите, садитесь, — обратилась к ней хозяйка, указывая на стул. — Иван Савельевич — мой хороший знакомый. Ради него постараюсь помочь. Да раздевайтесь, грейтесь — замерзли совсем.

Из другой комнаты вышел Пахарев в накинутом на плечи пиджаке. Хозяйка кивнула:

— Мой старший брат — Никодим. Знакомьтесь.

Девушка назвала себя Настей. Хозяйка оделась и вышла в коридор.

Присматриваясь во время разговора к девушке, Пахарев отметил про себя ее сдержанность, умение маскировать свою сущность, что всегда очень важно для разведчика. Она была обыкновенная, и трудно было выделить ее чем-либо среди других. Средний рост, довольно стройная, широкие полоски длинных бровей, глаза не то серые, не то голубые с зеленоватыми крапинками. Возле глаз немного золотистых веснушек.

Сугубо осторожное, прощупывающее отношение Пахарева к незнакомым проявилось и при встрече со связной партизан. Прежде чем непосредственно приступить к делу, он долго разговаривал с ней о постороннем, а потом спросил ее, как попала в отряд.

Она была достаточно умна, чтобы не обидеться, но к этому вопросу она не готовилась и поэтому помедлила с ответом.

— Никогда не думала над этим, товарищ Никодим, — призналась она. — Но если нужно, скажу. Прислали из волости повестку на отправку в Германию. Раз. Да и совестно сидеть, ничего не делать, коль кругом такое поднялось… Куда же податься было, как не в партизаны? Не в полицию же… Да там и не берут девок-то…

Последние слова она произнесла почти с неприметной усмешкой. Пахарев улыбнулся, поняв ее иронию.

— Ну, ладно. Хватит биографии, послали тебя — значит верят. Будь осторожна, Настенька, когда настанет время возвращаться в отряд. Сведения предназначены только для Ворона — в случае чего они должны исчезнуть. Понимаешь?

Настя кивнула. Пахарев, взглянувший в этот момент ей в лицо, подумал, что ошибся в своем первоначальном мнении: девушка была красива. Что-то неуловимо изменилось в ее лице, и оно стало строже, одухотвореннее. Теперь можно было с уверенностью сказать, что у нее чудесные внимательные серые глаза.

— Сколько тебе лет, Настя?

— Девятнадцать…

— Это хорошо…

Прервав их беседу, возвратилась хозяйка. Она стала растапливать плитку, застучала посудой.

Пахарев встал.

— Ну вот. Хозяйку слушайся. Возможно, что, кроме нее, больше никого не увидишь. А мне идти нужно. До свидания, Вероника Борисовна.

Он взял толстую суковатую палку и, еще раз кивнув женщинам от двери, вышел. Хозяйка подошла к окну, проводила его взглядом. Возвратившись к плите, на которой шипела сковородка с картошкой, она не то удивленно, не то неодобрительно покачала головой и обратилась к Насте:

— Да вы раздевайтесь, я вам свои катанки дам. Будьте, как дома, запросто. Сейчас обедать будем.

Между ними завязался разговор, и Настя скоро узнала, что Вероника Борисовна не так молода, как кажется, что у нее один сын в армии, а второй сынишка четырнадцати лет ушел к товарищу и скоро должен вернуться.

После некоторого колебания Настя спросила хозяйку, действительно ли старик, с которым она разговаривала, ее брат, но та, снимая с плитки вскипевший чайник, промолчала.

Сидя за столом, Настя заметила, что чувство настороженности, не покидавшее ее до сих пор, исчезло. Она была словно не в городе, занятом немцами, а где-нибудь в совершенно безопасном месте. Совсем не то она себе представляла, когда получала задание. Поделившись своими мыслями с хозяйкой, она в ответ услышала:

— Фашисты сколько угодно могут кричать о своих победах… А каждый клочок земли, захваченный ими, остался для них враждебным, чужим. Для нас родная земля осталась родной… вот и весь секрет, Настенька.

Лежа в широкой удобной постели, Настя долго не могла уснуть. Думала о словах Вероники Борисовны, а когда уснула, то увидела во сне Мишу Зеленцова в красноармейской форме. Она побежала к нему, но он вдруг стал целиться в нее из винтовки, и она в ужасе что-то закричала. Между ними сверкнул взрыв, и все заволокло дымом. Когда дым растаял, Миша исчез. Напрасно Настя бегала по полю, изрытому воронками, напрасно, напрягая голос, звала. Поле было пустынно.

Тогда она села на какой-то, кажется, из-под снаряда, ящик и заплакала:

— Миша… Мишенька…

И над нею оказалась почему-то яблоня вся в цвету.

Глава десятая

1

В день своего рождения Штольц с утра отдал все необходимые распоряжения по концлагерю, приказал начальнику караула, чтобы его не тревожили, и стал готовиться к званому обеду.

Будут гости, даже девушки. Майор не признавал веселья без женщин. Правда, не так бы ему хотелось отметить день своего рождения, но нужно учитывать обстановку. Пусть девушки — русские гимназистки, не чета немецким девушкам его круга, но приходилось признаться, одна из них ему нравилась. И какое интересное имя: Надя, Надежда… В новизне завязавшихся между ними отношений тоже есть что-то приятно щекочущее нервы. Почему же не позабавиться, если есть к тому возможность? Он еще не настолько глуп, чтобы видеть в происходящем одни только мрачные стороны. Умный человек всегда может найти возможность провести в свое удовольствие часок-другой. Перед начальством, если дойдет до него, оправдаться будет нетрудно. У него имеется предписание вербовать русских людей, которых можно было бы использовать для агитационной работы с пленными. Если даже не так, все равно поймут: война.

Нет, Штольц не настолько огрубел, как иные, добившиеся офицерских чинов ценой своей молодости и дрожавшие при мысли об утрате нелегко добытых привилегий. Деньги и положение отца в обществе избавляли его от многих неприятных вещей. Правда, он не любил об этом думать.

Денщик с двумя выделенными ему в помощь солдатами накрывал в другой комнате стол. Майор время от времени заглядывал туда и вновь принимался ходить по комнате. Ровно в двенадцать Штольц переоделся в новый парадный мундир, слегка сбрызнул носовой платок духами.

Через пятнадцать минут из города приехали гости. Приехал старый друг майора еще по французской кампании капитан Альфред Краузе. Был он на два года старше Штольца, женат. Однако это не помешало ему привезти с собой кругленькую и румяную бойкую бабенку. По просьбе Штольца он привез и Надю Ронину с Ниной Амелиной, которым приглашение было передано еще вчера.

Встречать их майор вышел на крыльцо. Поздоровавшись с капитаном, он, предупредительно поддерживая девушек под руки, провел их в дом, предложил им раздеться и, чтобы не смущать, вышел.

Нина разделась, вынула из сумочки зеркальце, черепаховый гребень — подарок Пауля Шмидта — и начала приводить в порядок прическу, без умолку при этом болтая.

— Представь себе, Надечка, мне ничуть не страшно! Мы-то, дурные, думали, думали…

Пользуясь отсутствием Штольца, Надя рассматривала в окно часть территории, бараки и левую угловую вышку концлагеря. «Два ряда колючей проволоки… угловые башни невысоки, метров шесть, не больше. Пленных во дворе почему-то не видно…»

Случайно взглянув на свои руки, положенные на подоконник, она заметила, что пальцы слегка дрожат. «Нужно успокоиться», — она отошла от окна и стала раздеваться.

К ним в комнату вошла женщина, приехавшая с капитаном Краузе. Подмигнув девушкам, словно старым знакомым, она безапелляционно заявила:

— Ничего, девоньки! Все мужчины — сволочи! От нас им одно надо… известно что! Не будьте только дурами… Эх, мне бы ваши годы — я бы из них все соки выжала! Уж коли хотят того, пусть платят. А на остальное наплевать!

То отдаляя, то приближая зеркало, она запела:

Всюду деньги, деньги, деньги…

Всюду деньги без конца…

Нина, указывая на нее глазами, шепнула Наде:

— Что за чучело?

Та пожала плечами.

Оставшись довольна своим видом, женщина встряхнула пышными наплоенными волосами, оборвала песню на полуслове и подошла к окну. Взглянув в него, она пренебрежительно фыркнула:

— Коммунистические общежития! Ха-ха! Добились-таки своего наши ивашки — коммунизм по всей форме!

«Дура», — подумала Надя со злостью и вся задрожала от негодования. Только теперь девушка полностью поняла всю неизмеримую тяжесть положения, в котором оказалась. Враги на каждом шагу, от них нельзя ждать ни пощады, ни милости в случае провала. Желание одеться, выбежать из дому и уйти, не оглядываясь, из этого кошмарного места захлестнуло ее, заставило учащенно забиться сердце. Ладони стали влажными, но слегка присыпанное пудрой лицо не выразило ничего, кроме простого любопытства.

— Простите, — обратилась она к женщине. — Как вас можно называть?

Та вынула из сумочки длинную сигарету с позолоченным мундштуком, прикурила. Сложив губы сердечком, выпустила клубочек едкого и душистого дыма.

— Зовите меня просто Людмилой. Полностью же — Людмила Ивановна Громоголосова. Вы молоды, не знаете. До революции у моего отца в городе было три магазина, кондитерские, ресторан, еще что-то, не помню уже… Громоголосов Иван Петрович… купец первой гильдии… И все растащила босота! Революция… Ах, если бы немцы догадались начать на пятнадцать лет раньше! Теперь же что толку? Что мне возвратят — пустые каменные громады? Что мне делать с ними? Тридцать пять за спиной… молодость — фюйть! — промчалась, пролетела, словно на тройке… Никогда не прощу!

Слушая ее быстрый говор, за которым с трудом успевала мысль, Надя думала: «Дернуло же меня спросить… Пусть себе веселится, мне-то что до этого? Побесится — перестанет».

Девушек выручил майор, пришедший пригласить к столу.

В соседней комнате, кроме знакомых Наде офицеров, было несколько, увиденных ею впервые. Обер-лейтенант Пауль Шмидт, перебиравший клавиши аккордеона, встал, галантно поцеловал у Нины руку, и все стали рассаживаться за столом.

Надю усадили по правую сторону от майора во главе стола, слева от Штольца сел капитан с Людмилой Ивановной, затем по чину все остальные.

Выпили, как водится, за именинника, выпили за победу, выпили еще за министра Розенберга и вновь за именинника.

Штольц, наклонившись к Наде, шутливо заметил, что ей на пять тостов хватило одной рюмки вина.

— Прости, Генрих, не могу много пить. Только ради тебя. Я же не твой ефрейтор.

Он украдкой поцеловал ее за ухом. Людмила Ивановна заметила и пьяно погрозила. Штольц, сердясь в душе на пьяную шлюху, улыбнулся и прижал руку к сердцу. Надя уткнулась в тарелку с какой-то маринованной рыбкой.

Штольц смотрел сбоку на ее простую прическу, на розовое ушко и чувствовал приятную истому в теле.

«Черт возьми, хороша закусочка… — мелькнула у него мысль. — Угораздило меня собрать днем… попозже нужно было. Был бы полный порядок! Впрочем…»

Что впрочем, он так и не решил. После знакомства с Надей он часто удивлялся сам себе. То, что он, не задумываясь, много раз проделывал с другими, с этой серьезной девушкой он так, запросто, сделать не мог. Что-то не позволяло… Молодость ли ее, удивительно ли красивое лицо, всегда грустноватые глаза, казалось, смотревшие прямо в душу, нравственная чистота ль, угадываемая интуитивно.

Он был неглуп и отлично видел, что она ждет этого от него. Возможно, это и удерживало пока Штольца.

Он терпеливо обхаживал девушку, и что-то, чего он сам пока не мог понять, мешало ему поступить более решительно. Может быть, удерживало подсознательное стремление доказать, что не так уж он огрубел, что он более человечен, чем она, несомненно, в глубине души о нем думала.

«Никуда она от меня не уйдет, — думал он, забавляясь этой игрой в любовь. — Вся прелесть в том, чтобы заставить девушку отдаться добровольно…»

Словно подслушав его мысли, Надя подняла голову, взглянула на него. Штольц прикрыл глаза ресницами.

— Надя, выпьем с тобой вдвоем? Только ты и я. За нашу любовь… за нас двоих…

Он наполнил рюмки. Надя поблагодарила его взглядом, подняла свою рюмку. На свету вино заискрилось, как рубин.

— Красиво как… Словно кровь монаха.

— Слушай, Надя, ты прелесть!

— Не надо комплиментов, Генрих. Пьем. За нашу любовь, а чтобы она была еще прекраснее, и за нашу победу! Пьем до дна за этот глупый земной шар, который вам так дорог!

— Ты просто умница, Надежда. Тобой до́лжно гордиться.

Чокнувшись, они выпили.

К майору подошел денщик и, откозыряв, доложил:

— Вас к телефону!

— Хорошо, иди, я сейчас.

Извинившись перед гостями, Штольц вышел в соседнюю комнату. Надя вздохнула, внимательно обвела взглядом сидящих за столом. Офицеры толковали между собой, отхлебывая время от времени из рюмок; Пауль Шмидт шептал что-то на ухо Нине Амелиной. Та, прикрыв рот платочком, беззвучно смеялась. Капитан Краузе, отчаянно жестикулируя, пытался что-то втолковать своей разошедшейся от вина подруге. Она отрицательно вертела головой и, блестя глазами, говорила:

— Ничего не хочу знать! Я, понимаешь, я — желаю их видеть! Желаю посмеяться! Я… Людмила Громоголосова! Имею право! Дурень ты безъязыкий! Имею!

Отчаявшись уговорить свою Людмилу, Краузе обратился к Наде:

— Девушка… Втолкуйте, ради бога, этой несносной бабе, что в концлагерь посторонним нельзя. Не могу понять этого «удовольствия». Скажите ей: здесь распоряжается майор Штольц, пусть его и просит, а я здесь — гость…

Выслушав Надю, Людмила Ивановна закурила, смерила своего кавалера презрительным взглядом и сплюнула:

— Испугал! Конечно, попрошу, уверена, что он не откажет. Эта босота смеялась надо мной двадцать лет… хочу отмщения! Пришло мое время смеяться… О! Я с ними поговорю, я с ними поговорю! Проклятая рвань!

Капитан, которому Надя переводила слова Людмилы Ивановны, полуоткрыв рот, озадаченно слушал. Ему совсем не нравилась такая свирепая фрау. Остальных офицеров тоже привлек громкий голос Людмилы Ивановны, и, пряча усмешки, они налегли на закуски и сделали вид, что ничего не замечают.

А у Нади зашлось сердце. Она вдруг поняла, что эта взбалмошная женщина может невольно ей помочь. Только бы найти предлог присоединиться к ее просьбе.

«Боже мой, почему так долго нет Штольца?»

Теперь она волновалась.

2

Надя боялась напрасно. Людмила Ивановна была женщиной настойчивой. Штольц, не желавший вначале и слушать подобной просьбы, пошел на уступку, когда Надя шепнула ему:

— Разреши ты ей, этой фрау, она нам все здесь испортит. Что тебе — жалко?

Штольц посмотрел на Надю.

— А ты? — спросил он. — Не хотела бы посмотреть?

Девушка пожала плечами.

— Что я там забыла? Да и признаться — боюсь.

Людмила Ивановна, устав ждать, опять перешла в наступление:

— Что вы там тянете? Да или нет? Если нет — почему?

Штольц поспешил успокоить ее и вновь обратился к Наде:

— Я же не могу пустить ее без переводчика. Кто знает, что она там может наговорить. Тебе тоже полезно будет — ты ведь как-то говорила, что хотела бы получить работу. А работа здесь полностью связана с концлагерем. Это ненадолго. Полчаса, не больше.

Надя, отлично понявшая его хитрость, спросила:

— Ты сам-то с нами пойдешь?

— Конечно.

— Ну, тогда… согласна. С тобой в огонь и в воду согласна.

— Вот и хорошо.

Майор встал, постучал вилкой о бутылку, чтобы привлечь к себе внимание, и объявил о предстоящей по желанию дам экскурсии по баракам концлагеря. Приглашались все присутствующие, но офицеры тут же отказались, отказались и Пауль с Ниной.

На экскурсию отправились две пары: Штольц с Надей и Людмила Ивановна с капитаном.

Не доверяя Наде, Штольц прихватил, кроме четырех солдат, переводчика, приказав ему слушать и не произносить ни слова.

3

Теперь только бы не забыть увиденного…

Это ведь счастье для нее, Нади, такая экскурсия… Несмотря ни на что — счастье. Почти выполненное задание. Только бы не забыть… Расположение казармы, кухни, угловых вышек. Ворота, над ними — будка. Интересно, что в будке? В проходной — часовые. Двое… Бараки. У казармы несколько автомобилей. Два — закрытые. Очевидно, для перевозки заключенных. Бараков восемь. Первый, самый близкий, недавно отстроен: вокруг еще валяются обрезки досок и бревен. В дальнем конце двора большая группа пленных под наблюдением четырех солдат что-то делает, кажется, копает канаву.

Неистово, как запутавшаяся в сети птичка, рвалось из груди сердце. Не от страха — от отчаянной радости. Было такое чувство, словно шла по кромке бездонного обрыва: один лишний шаг — и полетишь стремглав в бездну.

«Успокойся, успокойся же, Надежда! Они же ничего не подозревают! Понятно ведь по их поведению… Успокойся!»

Под охраной четырех автоматчиков, в сопровождении начальника караула, внутрилагерного дежурного, открывшего дверь самого ближнего восьмого блока, они вошли внутрь.

Заскочив в барак первыми, солдаты направили автоматы на пленных: те отхлынули в стороны, образовав посередине широкий проход.

Надя слышала о жестоком обращении гитлеровцев с пленными, но картина, представшая перед нею, превзошла все ее ожидания. Как только двери барака распахнулись, изнутри ударило трупным, до тошноты приторным запахом с едкой примесью кислоты. Даже без умолку болтавшая всю дорогу Людмила Ивановна подалась назад, выхватила платочек и зажала им нос.

Заметив выражение брезгливости, мелькнувшее на лице Нади, Штольц усмехнулся:

— Прошу вас, входите.

«Мамочка… как же они терпят…» — ужаснулась Надя и, встретив взгляд майора, шагнула в барак за Людмилой Ивановной, вцепившейся в руку капитана. И невольно, словно наткнувшись на что-то, остановилась. На вошедших — Наде показалось лишь на нее — устремились сотни глаз. Цвета в полумраке было не разобрать, но в любых из них сквозила ненависть. К ней, к майору, к Людмиле Ивановне с прижатым к носу платочком, к солдатам, замершим у двери с автоматами.

Ненависть…

Надя ощущала ее почти физически. В этом бараке смерти ненавистью дышали стены, ею был пропитан воздух. Надя задыхалась теперь не от зловония, — от ощущения ненависти. Было мгновение, когда она, не помня себя, чуть было не бросилась из барака вон, но боль в прикушенном языке, солоноватый вкус крови во рту заставили ее опомниться. Она сделала еще шаг в проход между пленными — в раскаленное ненавистью пространство.

Людмила Ивановна ткнула пальцем в грудь одному из пленных, глупо, по-пьяному хохотнула.

— Как дела, голубчик? Достукался?

Пленный не сводил с нее глаз, и она, оробев, слегка попятилась. И вслед за тем, разозлившись, что ее испуг все заметили, взвизгнула:

— Сволочь! Молчишь… почему молчишь?

Майор поморщился, тихо спросил у Нади, отчего кричит эта дура, девушка не ответила. Она почувствовала на себе чей-то взгляд, отличимый от всех других, — особенный взгляд. Этот взгляд, словно электрический ток, заставил все внутри у нее съежиться. Стараясь ничем не выдать себя, она повернула голову, внимательно всматриваясь в обезображенные голодом, почерневшие лица пленных. И вздрогнула. Сердце больно сжалось и застучало в лихорадочном, безумном, немыслимом ритме. Она узнала!

Из-за плеча высокого, красивого наперекор всему пленного на нее глядели расширившиеся серые глаза. Да, да — серые. Она отлично видела эти серые, незабываемые, такие родные глаза… Она не могла не узнать, она их узнала.

Полураскрытые губы, впавшие до безобразности щеки, на которых даже через грязь проступала меловая бледность, и эти глаза… В густых темных ресницах они были тогда ближе, доверчивее. Но это они, они, во всем свете одни такие… Она не ошиблась. Но как бы она хотела, чтобы это была ошибка…

Она смотрела в эти глаза и не могла оторваться: не стало вдруг ни сил, ни воли. «Мамочка, родная моя… Да что же это такое?»

Шевеля побелевшими губами, она хотела что-то произнести. В серых глазах уже не боль, не гнев и не изумление от неожиданности — в них брезгливость и ненависть.

В глазах девушки мелькнула немая мольба.

— Виктор!

Наде показалось: она крикнула. На самом деле с ее пересохших губ сорвался почти неслышный шепот.

Однако он понял. В напряженной тишине прозвучало негромко:

— Тварь… Какая тварь!

Дрогнули автоматы в руках у солдат.

Многие, даже майор, внимательно наблюдавший за Людмилой Ивановной, подумали: сказанное относится к ней.

Надя невольно оперлась о плечо Штольца. Это отвлекло его, и он не успел разглядеть говорившего.

— Что ты?

— Дурно… Уйдем скорее! Мне дурно…

Майор встревоженно подхватил девушку под руку. За ним, почти бегом, выметнулась, так и не добившись ответа от пленного, Людмила Ивановна, увлекая за руку капитана.

— Сволочи! — бросила она в дверях через плечо. — Все здесь передохнете, как собаки!

Вслед ей кто-то пустил кудреватой, в несколько этажей матерщиной. Многие одобрительно зашумели, прервав невыносимое молчание.

Миша повернулся к Виктору и спросил:

— Кто она?

Отвечая на свои мысли, Виктор скупо произнес:

— Так… Бывшая одноклассница.

Больше в этот день никому не удалось добиться от него ни слова. Сидя на одном месте, он смотрел перед собой и молчал. И ни о чем не думал: ему ничего больше не хотелось.

Не знал он и о той помощи, которую невольно оказал Наде, и тем, сам не подозревая, спас ее, быть может, от более страшного, чем смерть. От замыслов Штольца, которому пришлось отправить девушку в город, так как она почувствовала себя плохо. Ее вид ни у кого не вызывал сомнения, и только Людмила Ивановна пренебрежительно передернула плечами:

— Ха, скажите! Какие мы нежные!

Майор, понявший по тону смысл сказанных ею слов, обругал ее по-немецки и попросил Нину Амелину проводить Надю до дома.

— Зер гут! — Нина кокетливо поправила шляпку, села в машину и послала опечаленному обер-лейтенанту воздушный поцелуй.

Уже в машине Надя успела заметить выстроенных возле караульного помещения солдат: подходил час смены постов.

— Ниночка, скажи, который час?

— Без пяти четыре.

— Я думала часов восемь…

— Что ты! Солнце еще не село…

Надя закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья.

— Боже мой! — вырвалось у нее. — Как нехорошо…

— Нехорошо? Тошнит?

Надя промолчала. Увидев слезы, текущие из глаз подруги, Нина тихонько погладила ее судорожно стиснутую в кулачок руку.

— Ничего… Это пройдет. Во всем эта ведьма Громоголосова виновата. Надо было ее не слушаться!

4

Несмотря на строжайшее запрещение Пахарева, Надя пришла в этот вечер к нему. На ее тихий, еле слышный стук долго никто не отзывался. Она постучала посильнее.

Прошла минута, и хорошо знакомый хрипловатый голос спросил из-за двери:

— Кого принесло?

«Дома», — облегченно вздохнула девушка и сказала:

— Это я, Геннадий Васильевич. Ронина. Откройте.

Приоткрыв дверь, Пахарев впустил неожиданную гостью. Поняв, что приход девушки вызван чем-то очень важным, он усадил Надю на стул и коротко приказал:

— Рассказывай!

И тогда случилось неожиданное. У нее вздрогнули губы, и несколько мгновений она безуспешно пыталась сдержаться, но не смогла и, по-детски всхлипнув, уткнув лицо в ладони, заплакала.

У Пахарева мелькнуло страшное предположение. Он тихонько опустил руку на склоненную голову девушки. Надя подняла залитое слезами лицо.

— Геннадий Васильевич…

— Ну что ты, что? — спросил он, так как слезы мешали ей продолжать. — Провалилась?

Надя покачала головой.

— Наоборот… Я была сегодня в концлагере и все видела… Боже мой… — в широко открытых глазах девушки Пахарев увидел выражение боли и ужаса. — Геннадий Васильевич…

Пахарев подправил фитилек в коптилке, свернул самокрутку.

— Успокойся, дочка. Вполне понятно: фашистский концлагерь… Чего ты от них хочешь? Давай, рассказывай по порядку и постарайся ничего не упускать.

Мало-помалу успокаиваясь, Надя начала рассказывать. Обед у Штольца, Людмила Ивановна, страшный барак. Виктор Кирилин. Виктор…

Рассказывая, она видела его лицо, его глаза, и от страха, что он не выдержит и погибнет, прежде чем концлагерь будет разгромлен, никак не могла окончательно успокоиться.

Услышав о Кирилине, Пахарев прервал ее:

— Постой, Надя. Этот Виктор не бургомистра ли сын?

— Да… Вы знаете его?

— Слышал, — уклончиво ответил Пахарев, вспоминая Антонину Петровну, — слышал…

Они встретились глазами, и Пахарев тепло спросил:

— Любишь?

Уловив в его голосе участие, она молча кивнула.

— Боишься, не успеем… Что ж… утешать тебя не хочу, обнадеживать тоже. Одно лишь скажу: он один из тысяч в концлагере. И у них у всех близкие и родные…

Чуть слышно потрескивал фитилек в коптилке, причудливо освещавшей их лица. В паузах слышалось тяжелое дыхание Пахарева, на стене, повторяя движения старика, шевелилась его лохматая тень.

Девушка слушала простые, до обидного будничные слова и чувствовала, как утихает душевная сумятица. Он открывал ей одно из свойств человеческой души: чувствующему одну лишь свою боль — больно вдвойне.

Она не могла не согласиться с ним и все-таки возразила:

— Понимаю, Геннадий Васильевич, понятно все это. Каждый имеет ведь право на свое, лично свое счастье. Иначе как жить? И зачем?

— Правильно. Не забывай одного: общее счастье для честного человека — счастье личное. Что говорить, такое время пришло. Вырос человек. Не всякий, конечно. И кто знает, кому легче. Тому, кто понимает это, или тому, кто вообще ничего не понимает. Лучше перейдем к делу. Вот бумага… Постарайся начертить план концлагеря.

Подавив вздох, Надя взяла карандаш, склонилась над столом. Через полчаса, тщательно рассмотрев расположение построек и охранных сооружений концлагеря, Пахарев сказал:

— Значит, говоришь, посты менялись в четыре… Так, добро…

— Я могу еще раз побывать там, Геннадий Васильевич…

— Нет. Хватит, хорошего понемножку. Туда ты больше не покажешься. Лишний риск. Можно обойтись без этого.

Пахарев сложил бумажку с планом концлагеря, спрятал ее куда-то в рукав пиджака. Надя поднялась, глядя себе под ноги, попрощалась. Пахарев тоже встал, подошел к ней и, дружески встряхнув за плечи, сказал тихо:

— Ну, ну, дочка. Что это ты? Ты не волнуйся особо, Ночь, думаю, многое прояснит. У нас все готово, ждали лишь тебя. Позаботиться о твоем товарище поручу своему парню. Восьмой барак — помню.

Пробиралась Надя домой тем же путем — огородами. Шел снег. Он уже успел покрыть тонким слоем подмороженную сверху землю и чуть поскрипывал под ногами.

5

Снег шел всю ночь. К рассвету поднялся резкий северо-западный ветер. Тучи пришли в движение и наконец очистили небосвод. Когда рассвело, все вокруг неузнаваемо изменилось.

Пленные из восьмого блока были выстроены перед своим бараком в четыре шеренги. Их построили неизвестно почему раньше времени, до общей проверки, и они встревоженно поглядывали по сторонам. Но вот пришел переводчик, и сразу все стало ясно. И стало тихо.

Переводчик прошелся перед шеренгами, вытащил из кармана шинели лист бумаги и сказал:

— Я буду называть номера. Вызванный должен отойти в сторону. Видите ли, — лицо переводчика изобразило что-то похожее на улыбку, — у нас стало слишком тесно. Мы вынуждены отправлять лишних… небольшими группами в другие места.

Легкий шорох пронесся среди пленных. Выпрямились солдаты, окружавшие колонну.

Стоявший рядом с Виктором Зеленцов с хрустом сжал кулаки. Малышев сзади скрипнул зубами:

— У, с-суки!

Ни для кого из пленных не было тайной, что эсэсовцы, не довольствуясь количеством умиравших в концлагере от голода и морозов, ввели в дело душегубки.

Все резче выпячивался у Кинкеля подбородок, и немного грустные, небольшие глаза словно превратились в кусочки льда. И только их влажный блеск выдавал состояние этого человека. Меньше всего думая о том, что может оказаться в числе смертников, он сейчас почти физически ощущал, как с каждым новым словом переводчика набухают ненавистью ряды пленных. Кинкель с трудом удерживался от того, чтобы не выбежать из рядов и не крикнуть:

— Да что же вы делаете, негодяи? Что же вы делаете?

У него на глазах унижали его народ; как никогда раньше, он в этот час понимал, почему при слове «немец» у многих сжимаются кулаки и темнеют глаза. Ах, негодяи, негодяи, говорил он. Ах, какие чудовищные негодяи! Этого уже не простят, этого невозможно простить даже через тысячу лет. Неужели они не понимают, что этого невозможно простить, невозможно забыть? Что они делают?

Было хмурое декабрьское утро. Снег прекратился. Поднявшийся ветер переметал рыхлые сугробы, и они дышали, шевелились, словно живые.

Под напором ветра нудно звенела колючая проволока в изгородях. Шипя, лизала ноги поземка. Дрожа от холода, пленные прислушивались к монотонному голосу переводчика, называвшего, как при игре в лото, номера. И каждый его выкрик зачеркивал человеческую жизнь.

Один из солдат охраны с молодым болезненным лицом отвернулся, чтобы не видеть лиц пленных. Остальные, равнодушные ко всему, кроме мороза, нетерпеливо постукивали нога об ногу и ждали, когда окончится эта небольшая процедура и можно будет идти в казарму пить кофе.

— 879! 103! 519!

Пленные раздвигались, пропускали называемых. Прощались взглядами. Горький опыт научил: за малейшее выражение участия словом или рукопожатием эсэсовцы расстреливали прямо на месте, без предупреждения.

— 605! 118!

Звенел ветер в проволоке, скрипел снег под ногами. Слез не было. Как ни странно, многие за последние полтора месяца привыкли к тому, к чему невозможно привыкнуть: к смерти. Не понять сейчас — от мороза или от голоса переводчика стынет кровь. Холодно, черт возьми, до чего холодно!

Переводчик остановился, пересчитал отошедших в сторону пленных. «Восемнадцать. Нужно еще двух».

Взглянув в список, назвал первый попавшийся номер, предварительно отметив его птичкой:

— 214!

Из колонны никто не вышел. Пленные молчали.

— 214! — повысив голос, снова выкрикнул переводчик, обводя взглядом колонну. Староста отозвался нехотя:

— Умер ночью…

— Тогда двести первый! — Переводчик поставил новую птичку.

Обросший черной бородой пленный, проходя мимо переводчика, шагнул к нему. Отчаянный блеск его глаз испугал переводчика, и он поспешно попятился. Двое солдат подскочили к пленному, схватили его за руки. С удивительной для его исхудавшего тела силой тот вырвался у солдат из рук.

— Пан переводчик, у меня пятеро ребят! Старшему всего девять…

В колонне зашевелились, в руках у солдат приподнялись автоматы. Пряча глаза, переводчик ответил:

— Приказ. Я не могу его изменить. Сказано двести первый — иди.

У стоявшего перед ним человека дрогнули губы. «Разве эти звери поймут? А дети… найдутся добрые люди… умирать один раз…»

Медленно, очень медленно протискивая слова сквозь зубы, он произнес:

— Палач… Подожди, стервец, отплатят за нас. А вы, ребята, простите… — повернулся он к шеренгам, и все поняли: просит простить за минутную слабость.

— Тьфу! — плюнул он на растерявшегося переводчика.

Никто из эсэсовцев не остановил его, не выстрелил в спину, когда он зашагал к толпе обреченных. От этого удерживала его походка. Он шел, как на воскресную прогулку, не торопясь, подняв голову. Глядя ему в спину, где красовался номер «201», все чувствовали, что он спокоен, что он, быть может, даже улыбается чему-то своему, неизвестному больше никому на свете. Пожалуй, именно это и удерживало эсэсовцев от немедленной расправы.

Кричать, драться, плакать — все это понятно. Ведь и пойманная мышь, защищаясь, кусается и пищит. Но улыбаться после всего, что здесь было, улыбаться, идя на смерть… Это страшно и выше понимания.

«Сумасшедший или коммунист», — решил переводчик и назвал последний номер:

— 719!

Виктор почувствовал, как хрустнуло сердце.

«Я семьсот девятнадцать…»

Физически ощущая на спине тяжесть невесомых цифр, он взглянул на судорожно сжатые губы Зеленцова. «Прощай, друг, — подумал он с болью, встретив взгляд замерших синих глаз. — Прощай… Расскажи там, дома, обо всем…»

«Да, — прочел он в глазах Зеленцова. — Расскажу, если…»

Удивительно! До сих пор Виктор не предполагал, что можно разговаривать без слов. И еще не знал, что иногда нечеловечески трудно сделать всего лишь один коротенький шаг. Словно кто приковал к земле ноги или привязал к ним непосильную тяжесть. Они совсем не слушаются, будто их нет совсем.

Чувствуя устремленные в спину взгляды, прямо в проклятые цифры, юноша попытался сдвинуться с места и не смог. Несмотря на морозный, дующий в лицо ветер, оно вспотело, покрылось липким потом. Вспотела и спина. Оказывается, из жизни в смерть шагнуть трудно.

Пронизывает до костей холод, иссохшийся желудок рвется от голода, а жить все равно хочется. Шагнуть из шеренги — шагнуть в вечную тьму. Правда, там нет холода и голода, нет вшей и фашистов. Но там нет и солнца, нет и радости, нет и людей… Ничего нет! А может, он — просто трус?

Огромным напряжением воли Виктор подался всем телом вперед и по всему телу, он ощутил это, прошла судорожная волна принуждения и страха. Ноги сами собой переступили. Сразу стало легче.

Ему казалось, что с того момента, как переводчик выкрикнул его номер, прошло много времени, прежде чем он шагнул из шеренги. На самом деле прошло всего несколько мгновений. Некогда ему было понять, даже почувствовать, что к этим моментам неприменима обыкновенная мера времени. Перед ним стояло одно: каждая новая секунда приближает всегда непонятное человеку, с чем примириться нельзя. Смерть понятна как слово, как определенное понятие. Смерть как факт, обрывающий человеческую жизнь, — непонятна.

Семнадцать лет за плечами, впереди все, чем жизнь каждого одаряет очень богато, — счастье и любовь, труд и борьба. Впереди неизведанное, вечно неисчерпаемое — жизнь. И смерть? Почему? Как же те машины, которые он думал изобрести? А то, что накопилось в его душе за последние недели? Тоже умрет? Вычеркнет писарь концлагеря из списков человеческую жизнь, и вместе с нею — неисполненные желания, нерастраченную любовь, неотмщенную ненависть…

Нет… Нельзя умирать. Зачем?

Ветер был весь из снежной пыли. Из холодной, колючей пыли. Она таяла на лице. Низко над землей с северо-запада проносились лохмотья туч.

Окружив отобранных пленных, эсэсовцы вывели их за ворота концлагеря. Всех остальных загнали обратно в барак. Обреченных подвели к казарме, к стоявшему там закрытому автомобилю, похожему на большой хлебный фургон. Один из солдат распахнул на обе стороны оцинкованные изнутри двери в задней стене фургона.

Началась посадка.

Шофер, сидя в кабине, курил сигарету.

Как гвозди в дерево, загоняли эсэсовцы ударами прикладов в цинковый гроб сопротивлявшихся людей. Одному разбили голову, и он рухнул на снег, который возле его головы окрасился кровью.

Первый раз в своей сознательной жизни рыдал Зеленцов, упав ничком на мерзлый земляной пол барака. Слезы жгли, захватывали дыхание. Обезумевший от раздирающей грудь ярости, метался, натыкаясь на людей и стены, Малышев. Арнольд Кинкель с окаменелым лицом молча наблюдал за ним, сжав голову руками.

Недовольно морщась при мысли о предстоящих хлопотах, допивал за завтраком стакан коньяку майор Генрих Штольц.

Плутал между бараками ветер.

6

Специальный автомобиль — омерзительное изобретение массового уничтожения людей, метко окрещенный народами оккупированных фашистами стран «душегубкой», был до цинизма прост по устройству. На месте кузова — герметически закрывающийся толстостенный звуконепроницаемый ящик — газовая камера на колесах, в которую от двигателя поступали отработанные газы. В эту камеру можно было втиснуть двадцать человек. Достаточно было трех минут работы двигателя, чтобы посаженные в камеру люди начали умирать от удушья.

Несмотря на строгие меры, принятые оккупационными властями для сохранения в тайне своего небывалого в истории войн преступления, слух о душегубках распространялся в народе. Со свежей партией заключенных проник этот слух и в концлагерь 101.

Смерть. Смерть страшна только в ее ожидании. Что за нелепая мысль. Ожидание? Чего? Как все это нелепо!

Насильно впихиваемый в душегубку, Виктор твердил:

— Жить! Нужно что-то делать немедля… сейчас же! А впрочем… что ж, пусть…

На минуту Виктором овладело полное безразличие к происходящему. До омерзения надоело страдать и думать. Все надоело.

Смерть? Плевать ей в зубы — куда от нее денешься, если она была, есть и будет? Что можно сделать? Не так уж и страшно, как думается. Смерть, жизнь. Жизнь… Если сказать, что согласен служить в полиции? Потом — удрать…

В душегубку вжимали последних. Слышно было тяжелое дыхание, брань немцев, стоны и матерки, тяжелые, как кирпичи.

Как все это нелепо, ни на что не похоже!

Кто-то высоким тенором, со смертной тоской и страстью запел:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!..

И хотя звучала песня, всем показалось, что наступила жуткая, ощутимая тишина. Онемели пленные, онемели немцы от неожиданности.

А голос поющего уже не одинок: песню подхватили другие. Нечеловеческое душевное напряжение готовившихся к смерти людей нашло выход в песне.

Чувствуя холодок от непонятного чувства смертного восторга, Виктор подхватил:

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

У эсэсовцев — кричащие рты, мелькают приклады.

Шофер выплюнул сигарету и выскочил из кабины.

От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей…

Зимний ветер вихрил звуки песни, нес их над концлагерем, над холмом, через реку, засыпанную снегом, к скорченному городу. Песню услышали в сутолоке и зловонии бараков. Сотни пленных прикипели к холодным щелям глазами.

Оттолкнув стакан с недопитым коньяком, выбежал на улицу майор Штольц. Бледнея, вслушивался в звуки песни. Ее он когда-то слышал, поймав волну Москвы.

— Майн гот! — Штольц выругался. — Фанатики!

Стараясь не обращать внимания на внезапный страх, майор подбежал к шоферу.

— Какого черта смотришь? Заводи машину!

— Идет посадка…

Тяжело дыша, Штольц прохрипел: «Идиот!» — и бросился к солдатам.

— Скорее, вы, ослы!

Солдаты не слышали его. Они вшестером вдавливали в душегубку последнего. Штольц увидел грязную шею в струпьях свалянных волос, и дверь захлопнулась.

Песня сразу оборвалась.

Достав платок, Штольц вытер взопревшее лицо и хотел дать шоферу сигнал к отправке. Но в это время со стороны бараков глухо послышались торжественно-протяжные звуки «Интернационала». Запел его, провожая товарищей в последний путь, восьмой блок. Подхватили первый, потом второй, четвертый блоки.

Слившись в один, уже зазвучали тысячи голосов. Увидев перед собой растерянное лицо обер-лейтенанта охраны, Штольц, изо всех сил сдерживая приступ ярости, выкрикнул:

— Прекратить!.. Стрелять… вешать… прекратить!

Забыв козырнуть, обер-лейтенант бросился к караульному помещению — там уже вытягивались в шеренги солдаты.

Чихнув мотором, сорвалась с места душегубка.

Рванулась неровная дорога под стремительный перепляс всех четырех колес.

Глава одиннадцатая

1

Когда дверь душегубки захлопнулась, Виктор еще продолжал петь. Вскоре, ощущая непривычное тепло, он почувствовал недостаток воздуха. С каждым мгновением дышать становилось труднее. Кто-то забарабанил в стену камеры кулаком, закричал, перекрывая шум:

— Чтоб те утробы, зверье такое народившие, землей проросли!

— Ребята!

— Хлопца жалко… Манюсенький хлопец… И матки нету… Эх!

— Спета песенка! Прощайся, хлопцы!

— Кто что не допил, не доспал — отказывай…

— А мне, грешному, сон хороший снился. Думал…

— Думает поп на…

Сдавленные друг другом, пленные не имели возможности пошевелиться и отводили душу словами.

Виктору, жадно ловившему каждое слово, вдруг захотелось кричать. Кричать, чтобы заглушить нахлынувший страх. Мысль еще продолжала отыскивать выход, но где-то в самой глубине сознания стучало:

— Конец… ко-нец… ко-нец…

Под ногами вздрогнуло и зачастило мелкой лихорадкой — все поняли: заработал мотор. В это же мгновение снизу, в спертый горячий воздух шибанул едкий запах сгоревшего бензина. От приступа кашля, раздиравшего грудь, из глаз полились слезы.

«Ко-нец… И это — смерть? Как глупо и не… конец…»

Нужно нечеловеческое, необъяснимое, душевное напряжение, чтобы семнадцать лет прожитой жизни вновь прошли перед мысленным взором за пять — шесть секунд, как торопливые хлопки автомата. Стараясь сдержать подступавшую к горлу тошноту, он сдавал экзамены. Перед ним мелькали лица учителей и товарищей. Он разговаривал с Сергеем, слушал рассказы дяди о пчелах. Вот он видит трактор, ощущая тепло его железного тела. И через все это, словно из тумана, рвалось к нему лицо матери. Оно уже как живое. Ласково улыбаются глаза, что-то шепчут губы…

И, обливаясь холодным потом, теряя над собою власть, закричал Виктор:

— Тяжко… Помогите… Кто-нибудь…

— Э-эх, парень, — прохрипел у него кто-то над ухом. — Кто тебе отзовется… На-ко, держи вот…

Виктор почувствовал у себя на щеке мокрую теплую тряпку. Тот же голос прохрипел:

— Дышь через нее…

Сделав отчаянное усилие, Виктор освободил руку, схватил тряпку и зажал ею рот, почувствовав на губах соленое.

А над ухом вновь:

— Реже дышь… не выдюжишь…

Дышать трудно, нечем. Рядом, хрипя, задыхались, бессвязно кричали, сердце надрывалось. Казалось, вот-вот оно лопнет. В голове все смешалось, горло перехватила спазма. В затылке и висках стучало; желание отбросить тряпку и вдохнуть всей грудью — пусть даже и отравленный воздух, лишь бы вдохнуть, — все сильнее…

Режущая боль в глазах — газ ядом сочится сквозь судорожно сжатые веки.

«Не волноваться, — подбадривал себя Виктор. — Спокойно, спокойно. Раскиснешь — конец…»

Кто-то в агонии обхватил его голову руками, кто-то, корчась в удушье, навалился всем телом сбоку. Чью-то горячую и потную руку он почувствовал у себя на шее. Сжимаясь, пальцы этой руки клещами прихватили кожу на шее, но боли не было. Затем рука вздрогнула, пальцы разжались.

«Готов…»

Все на свете забыто — мать, товарищи, родной город. И тогда Виктор понял, что смерть пришла, и узнал ее всем телом, всем мозгом, всем, что у него еще оставалось. Она сковала, помутила сознание, сжала сердце, холодной волной разлилась по телу. Ноги обмякли и подкосились. Лишь инстинкт еще удерживал его руку, прижавшую мокрую тряпку ко рту.

Еще он почувствовал какой-то неприятный зуд, распространившийся вдруг по всему телу, и понял, что это ползают встревоженные и тоже погибающие вши.

Вши…

В кромешной тьме, наполненной газом, хрипение.

И Виктор стал как бы засыпать. Борясь с дурманящим сном, он сильно рванулся и не почувствовал больше боли в затылке, рези в глазах, не чувствовал и удушья.

Кровавый свет вспыхнул перед ним. Волны этого света нахлынули со всех сторон, в сознании раздался тягучий звон. Он все усиливался. Волны света и звон наполнили весь мир. Немного — и все померкло.

Последним проблеском сознания Виктор почувствовал резкий толчок и полетел куда-то в черноту.

Тьма. Тишина…

Когда душегубка развернулась и задом подкатила к противотанковому рву, Виктор больше ничего не видел, не слышал и не чувствовал.

Двое солдат выпрыгнули из кабины, распахнули дверь камеры и, выждав, пока из нее выйдет газ, стали выбрасывать теплые трупы в ров.

Сердитая поземка заметала судорожно раскрытые рты мертвых.

2

В то время, когда душегубка остановилась у противотанкового рва, бледный от волнений Штольц нервно ходил перед длинными шеренгами пленных, выстроенных во дворе концлагеря. За ним по пятам двигался переводчик, на ходу бросая в ряды пленных гневные слова. Шеренги дрожали от холода, люди слушали.

Тысячи глаз следили за майором.

— Вы устроили бунт! Мятеж! Запомните, за попытку мятежа я расстреляю каждого сорокового… нет, двадцатого.

— Айн, цвай, драй… Двадцатый — выходи!

— Айн, цвай, драй…

Через полчаса около двухсот человек стояли в густом окружении эсэсовцев.

Шеренги молчали.

На башнях по углам ощерились тупые дула пулеметов.

Опять пошел снег. Метель… Метель…

Тяжелыми толчками падали в вечность секунды. Чувство времени исчезло: время остановилось, застыло.

И такое ощущение продолжалось до тех пор, пока со стороны, куда погнали на расстрел отобранных, не донесся стрекот автоматов.

Послышались голоса надзирателей, приказывающих пленным разойтись по блокам, и двор концлагеря опустел.

3

Сознание возвращалось постепенно, и так же медленно росло чувство давящей сверху тяжести. Первое время Виктору казалось, что это во сне. Кто-то большой навалился и давит. Шевельнуться нельзя, дышать тяжело. Непрошеный гость — страх — вкрадывается в душу.

«Что за чертовщина?»

Он с усилием открыл глаза. Темно. Кто-то по-прежнему давит, и невозможно шевельнуться. Сверху доносится непонятный постанывающий звук. И холод.

— Тьфу ты… Что на самом деле происходит?

Собственный голос звучал глухо, как в глубокой яме. В пересохшем рту ощущение чего-то скверного, жжет. Хочется пить.

Шевельнув рукой, Виктор нащупал что-то холодное и твердое и содрогнулся. Это было застывшее человеческое лицо.

Он лежал на трупах, тяжесть на нем — тоже трупы. Если душегубка совершила еще два — три рейса и выгрузилась в этом же самом месте, ему отсюда не выбраться. Не хватит сил.

Но даже и в таком положении его охватило дикое радостное возбуждение. Стоит только выкарабкаться наверх, и он на свободе!

А там, наверху, словно убаюкивая, звучит тоненький, жалобный, то стихающий, то вновь усиливающийся напев. Что это? Кто? Что-то знакомое. Он опять вспомнил и, нервно кусая губы, чтобы сдержаться, заплакал. Это же просто ветер, ветер. Нет, только подумать — просто ветер! Все ополчилось против него — полумертвого. Немцы, ветер, мороз. А неизвестный, давший ему мокрую тряпку, передал ему, возможно, и свою жизнь. Кто знает, разорвал ли он ее пополам или отдал целиком? Об этом некогда было думать. А те, среди которых он сейчас находился? Недолюбившие, недостроившие, невыполнившие им положенного… Разве не к нему, уцелевшему, все это переходило?

После долгих усилий ему удалось освободить одну руку, потом другую. Отдохнув, он просунул руки вверх между трупами. От его отчаянных толчков трупы вверху чуть раздвинулись, показалось маленькое, величиной в ладонь, светлое пятно. На шею и на лицо посыпался снег. Виктор жадно хватал его сухими губами, глотал, чувствуя, как в горле стихает жжение.

Отдышавшись немного, он уперся ногами в твердую, как глыба льда, спину трупа и, ухватившись рукой за что-то сверху, чуть приподнялся. Правая рука сорвалась, больно прижало голову. Тогда, задыхаясь от ярости, он, как пойманный в капкан зверь, стал рваться вверх, действуя головой, руками, ногами. О чей-то каблук рассек себе бровь, и кровь заливала глаза.

И мертвые вдруг раздвинулись в стороны, осели. На Виктора обрушился сугроб снега. Он сгоряча вынырнул из него и, пошатываясь, давясь воздухом, встал на ноги.

Мело; ветер нес потоки снега и густо сыпал в затишье противотанкового рва.

Пьянея от чувства свободы, Виктор сел прямо на снег, который быстро запорошил его обнаженную голову, покрытую копной отросших и свалявшихся волос, плечи, грудь, всю фигуру.

Обезображенное худобой, обескровленное лицо сразу настыло и словно остекленело. Замерзавшая струйка крови, вытекшая из рассеченной брови, да лихорадочный блеск глубоко запавших глаз. Он не мог видеть своего лица. Он только потрогал его негнущимися пальцами.

Прошло несколько минут, стал донимать холод. Он поднес руки ко рту и согрел их дыханием. Долго с испугом рассматривал уродливо тонкие пальцы. Потом поспешно вскочил на ноги. До города, до родного дома всего пять километров, но он туда не пойдет. Первый же немец… Нет, чтобы второй раз в концлагерь… Он только потряс головой. Остается одно: Веселые Ключи. Дядя Фаддей. Отлежаться… Всего семнадцать километров. «Семнадцать», — подумал он и еще раз вспомнил: «Семнадцать… По километру на год… Нельзя больше медлить. Семнадцать… Семнадцать…»

Зимний день перевалил за половину.

Виктор торопливо выбрался по снежному откосу ползком из рва, ставшего гигантской братской могилой. На краю обернулся, молча, одним взглядом простился с оставшимися здесь. Утопая в снегу до колен, пошел.

4

В ненастную декабрьскую ночь тете Поле не спалось. Лежа на теплой печи, старуха вздыхала, то и дело ворочалась с боку на бок, тревожно прислушивалась к завыванию ветра в трубе. Ветхая хата дрожала, хлопали и поскрипывали ставни. Тетя Поля торопливо и мелко крестилась. Ей хотелось услышать человеческий голос, она начинала вздыхать громче, чтобы разбудить спящего рядом мужа, словно бы нечаянно толкала его. Тот прекращал всхрапывать, поворачивался на другой бок и опять начинал высвистывать носом.

«Окаянный! — думала тетя Поля с тоской. — Хоть бы словечко промолвил…»

Возле трубы на потолке скребли мыши, снег шуршал о затянутые морозом стекла окон.

Полночь.

В следующую минуту ей показалось, что вокруг хаты кто-то ходит. Приподняв голову, старуха стала прислушиваться. Точно: кто-то медленно, с трудом всходил на крыльцо. Сквозь шум ветра она скорее почувствовала, чем услышала характерный скрип снега под ногой человека. «Господи… Самое время для разной нечисти… Полночь…»

По телу неудержимой волной разливался страх. Ноги, затем и руки обомлели.

Отче наш, иже еси на небеси,

Да святится имя твое, да…

Прервав молитву на полуслове, раздался слабый, еле-еле уловимый стук в дверь сеней. Звякнула щеколда.

— Старик, а старик! — тетя Поля встряхнула за плечо. — Проснись же ты, чурбан старый! Фаддей! Фаддей! Слышь?

Фаддей Григорьевич отодвинулся к стене, пробурчал:

— Дай ты мне выспаться, старая! Весь бок за ночь продырявила… Ну чего тебе? Аль молодуешь под старость? Тогда, стало быть, ступай к Филимону-старосте: у него пузо с кадушку добрую наедено, обгуляет…

На крыльце что-то тяжело, как куль с зерном, упало.

— Ишь, метель, — вновь засыпая, проговорил пасечник. — Ухает-то как…

— Какая тебе метель, колотик старый! Человек у нас на крыльце, только что стучался…

Сон у пасечника мгновенно пропал. Приподнявшись, он буркнул:

— Что язык чешешь зря? В такую погоду хозяин пса со двора не гонит…

— Истинный бог. Стучался кто-то. Да ты что? — всполошилась она. — Куда ты?

Натягивая на ощупь валенки, Фаддей Григорьевич засопел, промолчал. Тетя Поля схватила его за плечи.

— Не пущу! Может, нечистая сила… Свят! свят! свят! Вынудил, окаянный, в полночь помянуть… Фаддейка!

Пасечник рассерженно сбросил ее руки с плеч, тяжело слез с печи и, накинув шубу, вышел в сени. Нащупав засов двери, ведущей на улицу, прислушался, спросил:

— Кто?

Покачал головой. «Придумает же… Померещилось от бессонницы…» Приоткрыв дверь, он просунул в обрадовавшуюся щель голову и оторопел. Навалившись на перильце крыльца, кто-то не то сидел, не то лежал, полузасыпанный уже густым слоем снега.

— Господи Иисусе! — выговорил наконец пасечник, давно не веривший в бога. — Эй, послушай! Ты, часом, напился, что ль?

Человек молчал.

«Уж не замерз ли он?» — подумал пасечник.

Забыв об осторожности, Фаддей Григорьевич вышел на крыльцо, ощупал полусидящего на лавочке человека, тот по-прежнему не проявлял никаких признаков жизни.

Пасечник подсунул под него руки, приподнял и удивился: человек был не по росту легок.

Увидев мужа с таким грузом на руках, тетя Поля, успевшая зажечь лампу, попятилась. Пасечник осторожно положил человека на лавку.

— Дай-ка сюда огонь…

Вдвоем они наклонились над ним, и тетя Поля ахнула; рука ее, поднятая для крестного знамения, задрожала, опустилась.

Свет лампы озарил невероятно темное, иссохшее лицо, судорожно скрюченные пальцы рук. Снег на голове таял, она оставалась белой. Не в силах отвести глаз, пасечник прошептал:

— Седой совсем… Должно сбежал из лагеря. Поставь-ка, Пелагея, лампу да помоги мне раздеть его… может…

Фаддей Григорьевич принялся за дело. Стянув с лежавшего изодранный пиджак, он разорвал расползавшуюся от грязи и пота рубаху. На шее у человека, такой тонкой, что было боязно к ней прикоснуться, чтобы не повредить случаем, он увидел возле правой ключицы темное пятнышко.

«Родиминка, должно», — отметил про себя старик и оглянулся.

Жена с застывшим, безжизненным лицом, тоже смотрела на это пятнышко. Похолодев, пасечник вновь перевел взгляд на родинку. И весь сжался в следующую минуту от вязкого шепота жены:

— Витя…

Чувствуя шевельнувшиеся на голове волосы, пасечник рявкнул:

— Цыть, дура!

Зацепившись ногой за пиджак, валявшийся возле лавки, старик пинком отбросил его в сторону. Пиджак распластался. На нем стали видны беловато-грязные цифры, выведенные прямо на спине: 719.

С яростью подбросив пиджак ударом ноги еще раз, Фаддей Григорьевич накинулся на жену:

— Брось выть! Убью, старая… Снегу неси, водки — живо!

В его голосе звучал бешеный гнев, и тетя Поля опрометью метнулась в сени.

Сдерживая дыхание, пасечник прижался ухом к высохшей груди племянника. Прибежала тетя Поля с ведром снега и бутылкой самогона. Ведро вывалилось у нее из рук, дзынькнуло об пол: муж плакал.

«Помер?» — хотела спросить она и не могла: не стало голоса.

А у пасечника по лицу поползла блуждающая улыбка. Так иногда светит сквозь дождь осеннее солнце.

— Жив… жив наш Витька. Ну что ты рот раззявила? Снег давай: руки ему, стало быть, оттирать надо.

Еще не вполне оправившись после пережитого волнения, вздрагивающим голосом добавил:

— Дверь-то, старая, закрой. Морозно на улице.

Пытавшаяся вначале помогать мужу, тетя Поля, почувствовав внезапное головокружение, отошла и упала перед иконами на колени. Шевеля сухими, горячими губами, она начала шептать молитвы, то и дело прикасаясь лбом к холодному полу.

А пасечник отставил ведро со снегом и принялся натирать тело племянника самогоном. Пот градом катился у него с лица. Видя, как понемногу возвращается к жизни беспомощно лежавший перед ним юноша, пасечник чувствовал: жизнь возвращается и в него, в его душу.

Страстные слова молитвы сливались с разноголосым завыванием ветра. Пасечника все сильнее охватывало предчувствие неотвратимо надвигавшихся новых бед. Упрямые глубокие морщины перепахали ему лоб. У Виктора еле заметно вздрогнули веки. Пасечник, вглядываясь в его лицо, спросил:

— Выдержим, племяш, а?

Тишина, страстный шепот жены да вой ветра за стенами.

5

После неожиданного появления племянника старики Кирилины потеряли покой.

Впервые безжалостная рука войны прикоснулась непосредственно к ним, и они стали лицом к лицу с ее жестокостью. Несмотря на все их усилия, Виктор так и не приходил в сознание. Через каждые два часа старик насильно разжимал свайкой зубы племянника и вливал ему в рот несколько ложек куриного бульона. Тетя Поля, не обращая внимания на ядовитый шип мужа, часами простаивала перед иконами на коленях. Молясь, она неотступно видела перед собой страшное лицо Виктора, его седую голову. Слова молитв путались, изображение полуобнаженного Иисуса напоминало о мучениях, выпавших на долю племянника.

— За что? — в страхе шептала тетя Поля.

На вторые сутки утром Виктор открыл глаза. Радостное восклицание мужа, ни на шаг не отходившего от племянника, застало тетю Полю врасплох, и она выронила кувшин с молоком. Мелко семеня, побежала к кровати, на которой лежал больной, заглянула через плечо мужа. Виктор, словно новорожденный, бессмысленным взглядом уперся куда-то в потолок.

— Виктор… — позвал Фаддей Григорьевич.

Брови Виктора удивленно приподнялись, он медленно, с заметным усилием повернул голову на звук голоса и спросил:

— Кто это?

— Да это, стало быть, я, дядька твой — Фаддей… Ты что? Не узнаешь меня, племяш?

— Дядя Фаддей? Вижу плохо… туман…

Боясь расплакаться, тетя Поля прикусила губу.

— Виктор!

— Что? Я слышу — говори…

— Ты, может, съел бы чего?

Наступило долгое молчание. Виктор словно обдумывал услышанное, и старики, боясь шевельнуться, ждали.

— Нет, — услышали они наконец слабый голос. — Воды дайте. Жжет.

По знаку мужа тетя Поля принесла стакан грушевого отвара. Фаддей Григорьевич бережно приподнял голову племянника и напоил его.

— Теперь хорошо.

К вечеру у Виктора начался бред, перемежавшийся с полуобморочным сном. Пасечник, вздрагивая, узнавал из бессвязных выкриков племянника, переходящих порой в свистящий шепот, то, чему не в силах был поверить. Зажимая рот платком, плакала, прислонясь к печке, тетя Поля.

Виктор часто звал мать, о чем-то говорил ей, вспоминал какого-то Мишу, порывался куда-то бежать…

Ошеломленный силой, таившейся в теле племянника, пасечник не знал, что делать. К утру бред усилился. Тетя Поля привела старика-фельдшера, еще до войны ушедшего на пенсию. В селе ему доверяли: как ни говори, прожил в Веселых Ключах двадцать один год, лечил…

Войдя в избу, он подслеповато прищурился на огонь лампы и, протирая запотевшие с мороза очки, поздоровался с хозяином.

— Что тут у вас стряслось, старина? Баба твоя так и не объяснила толком.

Фаддей Григорьевич указал ему на Виктора.

— Вот племянник…

— Витя? Знаю, знаю: славный юноша. Ну-ка, поднеси свет ближе.

С минуту фельдшер всматривался в лежавшего, потом повернулся к пасечнику:

— Шутишь, Григорьич? — спросил он голосом, в котором пасечник уловил страх. — Это…

— Витя, — зло окончил за него Фаддей Григорьевич. — Что, не узнаешь?

Фельдшер поправил очки и приступил к осмотру.

— Прочь, уходи! Слышишь! Какая мерзость! — выкрикнул Виктор с такой силой ненависти и боли, что фельдшер посторонился, едва не выбив из рук пасечника лампу.

— Э-э! — пробормотал Аким Терентьевич растерянно. — Спокойно, молодой человек, спокойно…

— Бредит. Всю ночь так, Терентьич. От его речей, стало быть, сам уже не в себе. Плакал, дурень, старый…

— Кажется, Григорьич, ему лет восемнадцать?

— Восемнадцатый идет…

— Второго марта восемнадцать будет, — уточнила тетя Поля.

— Э-э… да… того…

Так и не высказав своей мысли, Аким Терентьевич склонился над больным. По мере того, как он ослушивал, выстукивал, ощупывал тело юноши, выражение его лица становилось все более замкнутым, тревожным. Наконец он заботливо прикрыл Виктора одеялом и опять услышал неожиданный крик больного:

— Не трогайте! Куда суешь? Не пойду! Смерть… Ребята!.. дышать… дышать. Тряпку! Тряпку возьми!

Обильный пот выступил на лице, изломились серые обескровленные губы, неестественно широко открылись запавшие глаза. С выражением безумия они устремлены куда-то перед собой… Что они видели?

Много смертей было на веку старого фельдшера, много горя человеческого и страданий прошло через его душу. Он всегда находил слова утешения, всегда сеял в сердцах зерна надежды, всей душой соблюдая правило: сила врача не только в знаниях и лекарствах, но и в воле к жизни больного. Эту волю врач обязан влить. А тут, в первый раз за свою многолетнюю практику, Аким Терентьевич не выдержал. Заплясала лампа в руках пасечника, когда у фельдшера из-под очков на морщинистые щеки скупо поползли слезы.

— Плачешь? — шепот пасечника сорвался на крик. — Поставь его на ноги, Терентьич! Слышишь? Что молчишь? Нельзя ему умирать! Терентьич!

Фельдшер устало опустился на стул.

— Я не бог, Фаддей, — глухо ответил он. — Здесь я бессилен. Невероятно, что он еще живет… Да, да — невероятно. Не спорь. В своей практике я случай такой крайней дистрофии встречаю впервые. Сейчас даже не это страшно. Сам он больно уж страшо́н. Чувствительным становлюсь, старость подходит, — оправдывая себя, фельдшер помолчал, вздохнул. — Меня другое волнует: у него тяжелое нервное потрясение. Я… э-э… не знаю, что с ним произошло. Могу уверенно сказать: что-то ужасное…

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Виктора.

— Что ж, — заговорил фельдшер. — Сделаем ему укольчик. Пусть часок-другой поспит. Не так уж много у него сил. Что напрасно их расходовать… Хозяйка!

Фельдшер прокипятил шприц, послушал у больного пульс и спросил:

— Э-э… Григорьич, может расскажешь, что все-таки с ним произошло?

— Как бог свят не знаю, Терентьич. Сам ума не приложу. Знаю только… Пелагея, довольно хныкать! Принеси тот пиджак… с номером…

Выслушав короткий рассказ пасечника, фельдшер вздохнул.

— Осатанели люди…

Потом посоветовал, как кормить, какую пищу давать, и прилег на диван.

— Коли племянник проснется, разбуди, Фаддей.

Устроившись поудобнее на диване, фельдшер затих.

Тетя Поля повернула лампу и стала перекладывать в печи дрова. Скоро уже нужно будет топить и спать теперь некогда, да и не уснуть ей теперь…

Глава двенадцатая

1

Город жил сложной, напряженной жизнью. Днем холодные полупустынные улицы вызывали чувство уныния и тоски, ночами арестовывали, пытали, расстреливали.

Густо политые кровью, облепленные приказами и листовками, простреленные вдоль и поперек, проносились дни и недели.

Приказы грозили, приказы требовали — листовки призывали не исполнять. Но с некоторых пор, а именно с двенадцатого декабря, в городе перестали появляться листовки. Со стен домов, с заборов совершенно исчезли сводки Совинформбюро о положении на фронтах.

Иные в городе обрадовались, иные искренне опечалились и встревожились. По городу прошел слух об аресте руководителей подполья. Рассказывали даже, что их, всего восемь человек, вывели на реку, раздели донага и спустили в прорубь.

Кто-то сказал, что умирали они молча, кто-то, наоборот, слышал, что некоторые из них, перед тем как распрощаться с белым светом, успели выкрикнуть: «Смерть оккупантам!»

Дошли эти слухи и до городских властей. Полицейские и солдаты гитлеровской военной жандармерии в донесениях подтвердили, что листовки и сводки исчезли. Осведомленные точнее, чем жители города, власти пришли к другому выводу. Они решили, что подпольщики, испытывая все возраставшие трудности, покинули город и ушли в леса. Конечно, все это не точно, но факт является фактом. Иначе почему в городе перестали появляться листовки и антифашистские надписи на заборах?

Полицейские патрули, соскабливавшие раньше листовки со стен, остались как бы без дела.

На третий день после того, как перестали появляться листовки, к Горнову от засланных в полицию людей стали поступать хорошие вести. И чины и рядовые полицейские вовсю смеялись над струсившими, по их общему мнению, подпольщиками.

Встретившись в тот же день с Пахаревым, Горнов тщательно обсудил с ним положение дел, и они приняли решение о нападении на концлагерь.

Это было первое крупное дело подполья с участием партизан, и его нельзя было проиграть по многим причинам. Все отлично понимали, какой резонанс среди подавленного зверствами оккупантов населения вызовет удачный разгром концлагеря.

На второй день после этого из города ушла партизанская связная, унося подробную схему концлагеря и разработанный подпольем план нападения.

Связную негласно проводили далеко за город двое подпольщиков, работавших в полиции.

И вновь понеслись в тревогах декабрьские дни.

2

Декабрь. Говорили, это самый холодный месяц русской зимы. Майор Штольц, почитывая за стаканом кофе или вина газеты, поглядывал на замороженные окна. Где-то отбивали русские атаки, дрались и умирали. Фронт находился далеко, новых пленных совсем не поступало. Теперь немцы попадали в плен. Приходится отступать от Москвы. Но майор не тревожился. Ему не придется лежать самому в окопах, гнуться в траншеях. А другим… Что поделаешь — война. Штольц усмехался, ездил к Амелиным. Вставал поздно. А вот сегодня, восемнадцатого декабря, пришлось встать раньше обычного. Разбудил его, собственно, бешеный стрекот мотоцикла, рассыпавшийся и замерший у двери караульного помещения. Через несколько минут к нему, постучавшись, вошел начальник караула.

Сдвинув с груди одеяло, майор спросил:

— Что случилось, Вагнер?

— Ничего особенного. Из города прибыл нарочный с секретным пакетом.

— Только всего? — Штольц недовольно сдвинул брови. — Вы могли бы и не беспокоить из-за таких пустяков.

Начальник караула продолжал стоять вытянувшись.

— Простите. Пакет срочный и приказано вручить лично вам.

Штольц помолчал, сбросил одеяло и сел на кровати, осторожно почесывая ногу о ногу. Опять стали появляться чирьи, черт знает, от простуды или еще от чего. Явно не хватает витаминов. А болят они ужасно.

— Можете идти, — кивнул он начальнику караула. — Я сейчас…

Одевшись с помощью денщика, Штольц поймал себя на желании за что-либо придраться к нему. Настроение окончательно испортилось, когда он написал расписку в получении и вскрыл серо-зеленый тощий конверт. В нем содержалось распоряжение о ликвидации концлагеря. Часть русских пленных в количестве двух тысяч человек нужно было, согласно распоряжению, отправить для работы в Германию, остальных убедить вступить в полицию и армию. Несогласных же — уничтожить без лишнего шума. Самому Штольцу было предписано явиться в непосредственное распоряжение министра восточных колоний Розенберга.

Прихлебывая крепкий кофе, Штольц пытался угадать, в какую еще дыру его сунут. Потом приятная мысль о возможности заглянуть на несколько дней домой успокоила его.

Каждую минуту ожидавший разноса денщик почувствовал перемену в настроении начальника и тоже повеселел.

— Ганс, — спросил его майор, — ты бы желал побывать дома?

Вытянувшись в струнку, денщик ел Штольца глазами, не зная, что ответить.

— После победы с удовольствием, герр майор! — нашелся он, и Штольц, понявший его боязнь, поморщился.

— Не строй из себя идиота, Ганс. Я спросил так просто…

Денщик переступил с ноги на ногу, выражение его глаз утратило безликую казенность.

— Разве это возможно? Далеко дом… я только солдат. Я сказал вам правду, герр майор. До победы можно попасть домой, лишь став инвалидом. У меня семья, детей нужно кормить… Даже домой я не хочу попасть калекой…

Закуривая сигарету, Штольц слушал столь непривычно длинное для молчаливого денщика рассуждение с некоторым любопытством.

Денщик вышел. Штольц посмотрел в окно. Начинался обычный рабочий день. Приняв рапорт от начальника караула и внутрилагерного дежурного, он прошел в канцелярию, просмотрел и подписал отчеты за вчерашний день, отдал кое-какие распоряжения и приказал обер-лейтенанту Шмидту ехать к полковнику фон Вейделю для выяснения некоторых вопросов относительно отправки русских пленных в рейх. Сам сел завтракать. Его опять побеспокоили. Начальник караула доложил о прибытии русских офицеров со специальными пропусками.

— Какие там еще русские офицеры? — срывая с груди салфетку, сказал он начальнику караула. — Подождут.

Раздражение его как рукой сняло, когда он прочел удостоверение, выданное на имя Александра Васильевича Подольского, полковника, министром восточных колоний Альфредом Розенбергом, скрепленное его подписью и печатью. В удостоверении говорилось, что полковнику Подольскому разрешается беспрепятственное посещение всех концлагерей, тюрем и других подобных заведений, в которых находились люди славянской расы, для набора солдат в «русскую освободительную армию». Всем должностным лицам предписывалось оказывать полковнику в этом всяческое содействие.

Минут через пять Штольц уже знакомился с полковником и двумя его помощниками. Полковник был молод, безукоризненно владел немецким языком, и Штольц никак не мог понять, соотечественник перед ним или действительно какой-нибудь славянин.

Со своими помощниками полковник объяснялся по-русски.

Просмотрев списки пленных, полковник поинтересовался, на основании каких данных составлены эти списки.

— Я не могу ручаться в списках ни за что, кроме номеров, — ответил Штольц. — Лишь у некоторых, пригоняемых сюда, сохраняются документы. В большинстве же списки заполняются со слов.

Полковник стал что-то записывать. Штольц, украдкой заглянув в его блокнот, удивился еще больше: полковник писал по-французски.

— У вас сохранились документы, господин майор?

— Пленных? Да.

Писарь по приказанию Штольца достал из сейфа стопку красноармейских книжек.

— Вот все, — сказал майор. — А через концлагерь прошли десятки тысяч…

Просматривая книжки, полковник откладывал некоторые в сторону.

— Теперь я просил бы сообщить, как у вас содержатся пленные, имеющие документы?

— На общих основаниях.

— Жаль. Это затрудняет нашу работу.

Подольский встал, прошелся по канцелярии. Штольц следил за ним.

— Господин майор… Нужно в первую очередь отобрать и поместить отдельно всех имеющих документы. Думаю, в этом вы управитесь к завтрашнему дню. Теперь неплохо бы на время, пока выяснятся желающие служить, прекратить насильно отправлять к господу богу. Вы меня понимаете?

Подольский улыбнулся, и лицо его сделалось еще моложе. «Я не ошибся, — подумал Штольц. — Ему не больше двадцати пяти».

— Как долго протянется это время? — спросил он.

— Думаю, не больше недели. Сегодня у меня много дел в городе, а завтра приступим. Договорились?

— Слушаюсь, господин полковник, — ответил Штольц почтительно, чего бы не стал делать, если бы знал точно, что Подольский — славянин.

После отъезда русских офицеров Штольц отдал необходимые распоряжения.

В концлагере впервые за все время его существования никто не был пристрелен или увезен в душегубке и дров на ночь выдали больше. И совсем полной неожиданностью был ужин. Пленные получили по порции супа из сушеных овощей и по двести граммов хлеба.

Глядя на ломтик пресного немецкого хлеба, Малышев пожал плечами:

— Или Москву взяли, или Гитлер в гроб отодрал.

3

Из города вернулся обер-лейтенант Шмидт. Сообщив майору все положенное, он помялся и, решившись, сказал:

— Господин майор, вас приглашали сегодня вечером в город. У Амелиных устраивают что-то вроде званого ужина. Милые женщины, особенно мать. В ней чувствуется порода.

— Заехал-таки?

Шмидт щелкнул каблуками.

— Так точно! Впрочем, они сами, господин майор, желали передать вам приглашение. Когда я пришел, они обдумывали, как это сделать.

— Женщины не доведут до добра, Шмидт, — засмеялся Штольц. — И, однако, без них не прожить. Каково противоречие?

Обер-лейтенант пожал плечами:

— Ошибка природы или извращенное людьми высказывание какого-нибудь неудачливого в любви мудреца. Мы разберемся в этом, когда нам стукнет лет по пятьдесят.

— Вы серьезно думаете дожить до пятидесяти?

Шмидт неопределенно пожал плечами.

— Ничего… Вы правы, Шмидт. — Штольц, глядя в окно, барабанил пальцами о край стола. — Размышлять нам об этом рано. И, кроме того, молодость действительно имеет права, которых лишена старость. Подумаем лучше, как нам повеселее провести вечерок у госпожи Амелиной. Она действительно милая женщина. Как раз то, что требуется мужчине. Жаль, что она в возрасте для нас с вами неинтересном, лейтенант. Черт, как много мы иногда говорим! Идите, лейтенант, готовьтесь к вечеру.

4

Сменив мучительный день, наступила долгая декабрьская ночь. Врываясь сквозь щели в стенах, по бараку гулял ветер. Пленным давно надоело проклинать, разговаривать тем более не хотелось.

Единственная печь, сделанная из железной бочки, давала мало тепла. Не хватало дров. Отогревшись, от нее неохотно отходили, уступая место другим.

Дежурный по бараку временами экономно подкладывал полено-другое; лишь бы не угас огонь. Полоса красноватого колеблющегося света, отбрасываемая через прорубленную в днище бочки дверцу, вырывала из темноты около десятка человек, молча смотревших на огонь. И длилось бесконечное молчание и начинало как бы давить. Сильнее сосущего голода, сильнее холода, заставлявшего мелко, по-собачьи дрожать, в длинные зимние ночи на людей действовало чувство обреченности. Оно охватывало с такой дьявольской силой, что в бараке почти ощутимо чувствовалось веяние смерти.

Засунув руки в карманы шинели, сгорбившись, Миша машинально вслушивался в шум ветра за стенами барака и думал о том, что прошел еще один день и он остался жив, хотя для многих этот день оказался последним. А он жив… Он не чувствовал больше радости от этого, как раньше, в первые дни своего пребывания в лагере. Какое-то равнодушное отупение, охватившее его в последнее время, сделало его безразличным ко всему происходящему.

Прошел день… Проходила ночь. Завтра опять наступит день, быть может последний в его жизни. Ну и что ж? А может, последний будет послезавтра. Может, через два дня… Все равно: отсюда никуда нет дороги.

Неподалеку ярославец Сашка, худой и остроглазый, опять что-то рассказывал. Он, словно мешок зерном, по завязку набит всевозможными историями. Голос его вызывал у Зеленцова раздражение; сам того не желая, Миша вслушивался в слова рассказчика, и в его сознании рисовалось большое село над Волгой и молодая, статная женщина, с глазами бездонными, словно небо.

— А мне в ту пору, братцы, на восемнадцатый перевалило. И бывает ведь такое… Девок кругом — хоть отбавляй, а на тебе, влезла в башку Наташка, соседка значит, и делай, что хочешь. Хожу, как шальной. До того дошло, что я стал за нею подглядывать. Первая любовь — лютая штука. Она утром корову доить, и меня черт подхватывает ни свет ни заря. Пригнусь у плетня и гляжу, как идет она, простоволосая, в одной рубахе по двору. Гляжу я на нее, и сохнет во рту, как с похмелья. Застал меня однажды отец ненароком в таком положении. Подошел незаметно, поглядел, да ка-ак перетянет пониже спины лозиной в навильник толщины! Скакнул я козлом выше плетня, оглянулся, а он еще раз прицеливается. Палку успел я перехватить, спрашиваю: «Ты что это, батя?» — «А ничего, — говорит, — не гляди, куда не надо, с семнадцати лет. Давно я стал за тобой такую срамоту замечать…» — «Да что ты, батя! — говорю. — Я, мол, на кота смотрел, воробья он ловил очень любопытно…»

Батя у меня отходчивый, гляжу — за живот схватился, гогочет, слезы на глаза наворачиваются. «Ах, сукин сын, подлец, — говорит, — что-то от этого кота попахивает…»

Тут он, право, такое звезданул, что у меня в душе захолонуло от радости. Потом притянул меня за ворот поближе и с полной серьезностью говорит: «Смотри, Сашка. Я с Федором за всю свою жизнь соседскую словом плохим не обмолвился. Если что, сразу говорю — на одну ногу наступлю, другую вырву, хоть и вымахал ты с бугая-четырехлетка».

Ну, это его дело. А Федор-то этот, муж Наташкин, слабосильный мужичонко. Да и старый, все дивовались, что Наташка замуж за него пошла. Баба молодая, здоровая, жалко бабу… Одним словом, приметила она мое к ней притяжение, и стала она, братцы, заигрывать со мной. Люди вы сами взрослые и понимать должны, что в таком случае получается.

И пришло время расхлебываться мне в этой оказии. Шлет мне из родилки Наташка телеграмму-молнию, значит, в которой грезится прыгнуть в речку, коль я от нее откажусь. Врала, ясное дело. Нашу речку курица могла перейти и хвоста не замочить. Как раз на работе я был, как телеграмма пришла. Иду я домой, а батя встречать меня приготовился. Палка у него с добрую оглоблю, наготове держит, у матери под левым глазом фонарь, заступаться вздумала было…

Рассказчик умолк, захлебнувшись сухим и острым кашлем, потрясшим все его тело; когда кашель стих, кто-то из темноты попросил дорассказать, но ярославец внезапно изменившимся голосом отказался:

— Завтра… знобит что-то…

Зеленцов закрыл глаза, но заснуть не мог. Прислушивался, как с хрипом дышит рядом Кинкель — этот с непривычки к холоду совсем доходил, хотя никто не слышал от него ни одной жалобы.

Зеленцов вздохнул. Не зря он старался меньше слушать истории ярославца Сашки: после них на душе становилось особенно муторно и нудно — хоть кричи благим матом от тоски и горя. И сейчас… Не душа, а самый настоящий муравейник. Чего там только не зашевелилось вдруг!

В каких-нибудь двадцати километрах от него родное село, Настя, земляки-сельчане. Никогда в жизни он не был от них так далеко, как теперь. В душе пусто, одна пустота… Он устал надеяться на избавление. Откуда его ждать? Дороги в жизнь отсюда крепко-накрепко заказаны. Разве он и другие не пытались? Что дала им попытка подкопаться под проволоку изгороди? Восемьдесят убитых. Хотя о мертвых тоже не приходится жалеть — они счастливцы. Им не пришлось столько мучиться. А позавчера, когда третий барак вывели из концлагеря расчистить дорогу до противотанкового рва и они все, три с лишним сотни человек, сбив с ног охранников, бросились врассыпную? Многие из них ушли.

Потом пленные из второго блока весь день собирали трупы по полю и сносили их в ров. А те многочисленные случаи, когда люди, доведенные издевательствами немцев до сумасшествия, бросались через запретную черту прямо на колючую проволоку под пули охранников?

Одна дорога отсюда… и одно лишь желание: оно то тлеет, как скрытая под пеплом искра, то вспыхивает, раздуваемое ветром нечеловеческой ярости, пламенем. Тогда оно начинает жечь… Это желание — убить, задушить, загрызть — все равно как — хотя бы одного эсэсовца. Впиться зубами прямо в горло и ощутить смертельную, конвульсивную судорогу этого «сверхчеловека», увидеть его кровь… В самом ли деле она голубая? За исполнение такого желания он бы отдал последнее тепло тела и биение сердца, и глоток воздуха последний…

Миша поднял голову, плотнее запахнул на себе шинель. Начинал бить озноб, но вскоре мысли, отвлеченные, туманные, вновь овладели им, и он, желая вначале пробраться поближе к печке, остался сидеть на месте.

Но вот чей-то голос, полный робкой надежды и страха, разбудил тишину в бараке. Она вздрогнула, рассыпалась, завздыхала, закашлялась, завозилась.

— Саша! — повторил через минуту тот же голос. — Братцы… Помогите, братцы! К теплу поднесите… может, отойдет?

Молча раздвинулись у печки. Четверо взяли и положили прямо в полосу света. И тогда все увидели, что это ярославец Сашка, рассказчик. С изменившимся лицом, с полуоткрытым ртом, из которого выбивалась струйка крови, он медленно обводил всех глазами, и в них — беспомощность, мольба. Даже суровый староста не мог выдержать его взгляда — мольбы о помощи, о жизни.

Ярославец, очевидно, почувствовал бессилие стоявших вокруг людей и попытался улыбнуться. Ближние к нему хорошо услышали его жаркий шепот:

— А знаете, хлопцы… не соврал я вам…

Хлынула кровь изо рта, и многие, сжимая кулаки, отвернулись. Нерешительно взглянув немного погодя назад, увидели, что лицо ярославца уже заострилось и слегка прикрытый левый глаз тускло отсвечивал пламенем. Все угрюмо молчали. Ярославца все знали и по-своему уважали за веселый нрав, за неистощимость в рассказах.

Товарищ умершего слабыми пальцами расстегнул ворот полусгнившей гимнастерки, прижался ухом к груди. Через минуту поднялся и, сгорбившись, ни на кого не глядя, ушел в темноту. Опять встали четверо, взяли умершего и отнесли в самый дальний угол барака. Вернувшись, подали старосте барака, седому, широкоскулому пленному, снятую с умершего шинель. Тот помял ее грязными пальцами и крикнул:

— Эй, где тот, востроносый? Семьдесят седьмой, что ль… Возьми.

Из темноты донеслось:

— Не хочу… С мертвеца…

Староста поднял голову, и в глазах его блеснуло то ли от пламени в печке, то ли еще от чего.

— Сопля. Бери, говорю. Не мертвых бойся — живых… Передайте…

В темноте задвигались, кто-то вздохнул, и опять наступила тишина.

— Восьмой нонче…

Кто-то невидимый в темноте добавил:

— Отлюбил свое… отрассказывался… Скажи ты, видно за спиной у него стояла. Вот ведь бывает как… — Последнее — с тоской и мучительным недоумением в голосе.

Никто не поддержал разговора, и староста упрямо дернул плечом, оглянулся и спросил зло:

— Ну, чего молчите?

Опять никто не отозвался, но все почувствовали: что-то произошло, изменилось. Люди умирали и раньше, но эта смерть, неожиданная и нелепая, не укладывалась в сознании. Никто не спал, все чего-то ждали.

— Ребята, — Зеленцов узнал голос Павла. — Что же делать, ребята, а? Передохнем же ни за грош…

— Тише! — староста завозился на своем месте. — Чем черт не шутит — подслушают… Давно я думал… Ежели вот…

Из разных мест послышалось:

— Что тянешь струнку?

— Говори!

Староста зло прищурился, словно заранее готовясь драться за свои слова, и сказал:

— Нужно вступать в полицию, в армию, хоть на рога к черту.

Опешив, несколько мгновений молчали, пораженные услышанным.

— Так… Значит, иудушками стать? — спросил кто-то из темноты. Второй голос, звенящий бешенством, обвился вокруг сердца, как тугая лента, и стало трудно дышать:

— Придумал, староста! Это в благодарность за все, что здесь было? За ров… за душегубки… за то, что они нас хуже всякого дерма считают… Придумал! Слышь, староста…

Высокий, похожий на скелет, пленный выступил из темноты, придвинулся к старосте.

— Говори, да не заговаривайся, староста! — длинные руки с узловатыми, скрюченными пальцами поднялись на уровень лица старосты и с хрустом сцепились пальцами. — Видишь? Только и успеешь, что крякнуть…

Не отодвигаясь, староста резко оттолкнул руки и, глядя снизу вверх в лицо говорившего, уронил угрюмо:

— Не наскакивай, Федоров, не грозись. — И заговорил быстро и зло: — А что? Из того, что ты ноги здесь вытянешь, польза будет? Им только того и надо. А нам перехитрить надо. Понял? Не на цепи держать будут, олух царя небесного! Разумеешь? Коли нет, не сбивай людей с толку, отойди — сядь.

Высокий не отошел, лишь опустился на корточки перед старостой. Все обдумывали услышанное. Молчали. Высокий, успокаиваясь, промолвил:

— Можно… Потом только как что, глаз каждый колоть будет. С этим как?

Староста, рязанский бригадир-колхозник, вздохнул:

— Может и будут. Кто не поживет здесь, не поймет. Да наплевать. Лишь бы душа моя чистая была… Выбраться отсель, потом…

Староста встал, опять сел.

— Потом я разговор с ними поведу особый…

Многие увидели оскал его зубов и отвернулись.

5

Переметало. Красная луна плыла в радужном сиянии. Ветер час от часу крепчал, и вскоре на северо-западе показались клочья разорванных туч.

В девятом часу вечера через один из пустырей выскользнули из города люди в белом. Они полем сделали значительный крюк, пока не вышли на дорогу между городом и концлагерем. Здесь группа разделилась: трое остались на месте у дороги, укрывшись за ракитами, а двое двинулись по дороге к концлагерю… Вскоре они исчезли из глаз оставшихся.

Это были подпольщики, выделенные Пахаревым для совместных действий с отрядом Ворона.

Один из двоих, ушедших вперед, был Андрей Веселов. Он легко скользил на лыжах сбоку дороги, метрах в десяти от нее; его товарищ, а теперь и подчиненный двигался сзади.

Минут через десять они вступили в запретную зону, простиравшуюся на три километра от концлагеря. Затем двинулись в сторону санной, местами переметенной снегом дороги. В том месте, где эта дорога разделилась на две, остановились.

— Прикрой меня полами, Василь. На часы взглянуть, — попросил Андрей.

— Должно десять скоро, — отозвался тот приглушенным баском, прозвучавшим неестественно напряженно.

Чиркнула спичка.

— Без пяти десять…

Они умолкли, потом закурили, пряча сигареты в рукава.

Василь выпустил дым, опасливо помахал рукой, разгоняя его.

— Ты чего это? — спросил Андрей.

— Так… Вдруг учуют?

Андрей засмеялся.

— Учуют? Ветер же в сторону. Да и чутье у них не лисье. Скажи — трусишь.

— Ты будто — нет! — огрызнулся Василь беззлобно.

Втаптывая окурок в снег, Андрей промолчал, потом отозвался:

— Знобит что-то…

Они замолчали; седая ночь приглаживала землю бородою поземки, резко шелестела колкими крыльями морозного ветра. Кроме шороха снега и шелеста ветра, — ни звука. Луна ныряла в рваных облаках, и Василь, глядя на нее, вдруг сказал:

— Чудно… Много я книжек разных прочитал и про войну, и так… Люблю я это дело — книжки… А такого, чтобы до тонкостей было расписано, — редко встречал. Вот, к примеру, мы сейчас…

Он замолчал, и Андрей, подождав, спросил:

— Что — мы?

— Ну, мы… К примеру, разве кто напишет вот так, как есть сейчас? И луна, и метель, и прочее все… Разучились сейчас книжки писать… Ни сердца там, ни души.

Со стороны города до них донесся какой-то дрожащий, неясный звук, и они замерли, прислушиваясь.

Через прорехи туч остро поблескивали звезды, и Андрей вдруг с огромной силой почувствовал могучее разнообразие жизни, которое неподвластно даже воображению, разнообразие и вместе с тем общность всего, что виделось и слышалось кругом. В холодном блеске луны было что-то от нетерпеливого биения сердца, в ползущей по полю поземке — от облаков, в кристаллах снежинок отражался свет далеких звезд, излученный ими тысячи и миллионы лет назад…

Что-то величественное, необъятное представилось Андрею, и у него закружилась голова.

— Василь, — сказал он, прислушиваясь сам к себе, к тому, чего сам не мог пока осмыслить. — Слушай, Василь, — повторил он с глубокой убежденностью, — после войны я обязательно напишу книгу. В ней будет все: ты и луна, жизнь и смерть, любовь и счастье, и страдание… я обязательно напишу такую книгу…

Не понявший его порыва Василь недоверчиво хмыкнул.

— Не веришь?

Ежась от холода, дыша в рукавицы, Василь усмехнулся.

— Нет, не верю, друже. Разве книга может сравниться с жизнью? Да и писатель теперь мелкий пошел, вроде премудрого пескаря, — пугливый… Таких, как раньше, — нету, перевелись…

Андрею не хотелось спорить, и он замолчал. Приподнятость мысли и чувства, внезапно овладевшая им, не проходила, и он с сожалением подумал о невозможности писать. Последнее время он все чаще впадал в такое состояние, когда жизнь чувствуется с удесятеренной силой, а мысль рисовала такие картины, что захватывало дух, и он забывал обо всем остальном. В такие минуты он начинал записывать. Часто это были лишь отрывочные суждения о жизни, о красоте, о вечности, но Александра Ефимовна, наткнувшись как-то на его записи, долго не могла от них оторваться, пораженная не по-юношески зрелыми и широкими суждениями сына. Она знала, что Андрея с детских лет интересовали серьезные книги, требующие раздумий, книги-борцы. Но в остальном Андрей был самым обыкновенным мальчишкой, любил шумные подвижные игры, сладкие пирожки и никак не мог обойтись без драк со сверстниками. И Александра Ефимовна считала сына мальчишкой до той самой минуты, пока ей не попался на глаза его дневник. За полчаса, которые она провела над записями, мальчишка в ее глазах вырос. В первую минуту она сильно встревожилась. Но затем подумала, что все это в порядке вещей. Мальчик стал юношей. Если до этого времени он жадно, как губка воду, вбирал в себя мудрость, спрессованную десятками поколений в страницы книг, то теперь наступило время, когда он почувствовал острую необходимость осознать происходящее, сверить его с опытом предшествующих поколений и сделать свои выводы.

С тех пор, как началась война, Андрей действительно стал очень много думать. Вот и сейчас, после довольно жестких слов Василя, глядя на серебрившуюся под светом луны поземку, опять задумался. Он любил литературу и свою русскую — особенно. Она не имела себе равных по наступательной силе и страстности, она всегда защищала обиженного и оскорбленного и никогда не переставала искать пути к справедливости, никогда не переставала звать человека к лучшему. Андрей любил книги, в которых жизнь и люди были по-настоящему полнокровны, и Лев Толстой стал его любимым писателем. Но это сейчас не имело значения, так как слова Василя относились к современности. Но и в данном случае Андрей не мог согласиться. Сочившиеся кровью романы Шолохова, в которых, точно небо в огромном прозрачном озере, отразилась новая эпоха, эпоха начавшейся ломки общественных отношений и перестройки душ, — разве это не настоящее искусство?..

Небо все гуще и гуще затягивалось тучами; Василь закурил вторично. Андрей молчал. Ему казалось, что он отчетливо слышит могучее дыхание времени; прищурившись, смотрел он на шевелившееся волнами поземки поле, и видел свою эпоху. Что чувствовал. Предсказанная задолго до своего рождения, она безжалостно срывала с человечества коросту вековых привычек к слепому повиновению, срывала с живым мясом и кровью.

Эпоха… Величественная и кровавая проходила перед Андреем его эпоха. В революциях и войнах, в стройках и разрушении, в добре и зле… От прежних общественных отношений не оставалось камня на камне, ниспровергались законы тысячелетий, слабые становились сильными… Не может быть, чтобы эта эпоха, эта невиданная ломка не выдвинула своих гигантов мысли и слова. Они придут, возможно уже стоят, не решаясь перешагнуть порог, — слишком грандиозно происходящее…

Андрей хотел поделиться своими мыслями с Василем, но тот прервал его:

— Тише! Слушай.

Сразу забыв обо всем, Андрей пригнулся рядом с товарищем. Их белые накидки, сшитые по заказу Горнова Антониной Петровной, слились со снегом.

— Ты ошибся, — зябко вздрагивая, шепнул Андрей после минутного молчания. — Ничего не слышно…

— Оглох? — отозвался Василь шепотом. — Снег похрустывает… Кто-то идет…

— Айда в сторону.

Андрей достал из кармана револьвер, сунул его за пазуху. Они отошли от дороги, отцепили на всякий случай лыжи и легли на снег.

Вскоре и Андрей услышал скрип снега. Затем они оба увидели неясные темные силуэты, приближавшиеся к ним по дороге. Выглянула луна из-за облаков, и Андрей различил трех всадников.

Вот она, его эпоха, не признающая ни ночей, ни морозов, ни бурь.

— Трое… Что-то не то, — всматриваясь до боли в глазах, шепнул Андрей.

— Верхами, — добавил Василь, еще больше вжимаясь в снег. — Может пропустим?

— Зачем? Разве партизаны не могут быть верхами? С этой стороны ждать будто бы больше некого…

— Кто знает…

Андрей сжал рукоятку револьвера, затаил дыхание.

Когда всадники были от них совсем близко, Андрей крикнул:

— Стой! — крикнул и не узнал своего голоса. — Четвертый контрольный пост. Предъявите документы.

Один из всадников спрыгнул с коня.

— Наши документы Демьяном подписаны. Подойдут?

Андрей вскочил на ноги: он узнал голос Ворона.

— В самую точку! — сказал он, подбегая к подъехавшим. — Здравствуйте, товарищи!

Ворон тоже узнал его. Поздоровавшись, он отвел юношу в сторону, спросил, нет ли каких изменений.

— Нет. Все по-прежнему, — ответил Андрей. — Связь будет прервана через полчаса, на выходе из города дежурят… Если задержать не смогут, дадут две красные ракеты. Противотанковый ров отсюда в сорока метрах. По рву можно пройти почти вплотную к концлагерю.

— Так, добро. Погоди, я распоряжусь…

Эпоха… Она бряцала оружием и хлестала приказами, она не знала отдыха и успокоения…

Пока Ворон отдавал нужные распоряжения, Андрей вернулся к Василю, продолжавшему лежать.

— Вставай. Тебе пора. Как только перережешь провода, уходи домой. Меня не жди, Вася…

— Понятно, Андрюшка. Удачи тебе. Смотри… — и, пожимая руку товарищу, Василь с сожалением произнес: — Мне бы с вами. Возможно, и я оставил бы потомкам что-нибудь вроде «Войны и мира».

— Ладно, не ехидничай, время-то не ждет. Жми давай!

Через полчаса на ту дорогу, по которой из лагеря вывозили трупы, осторожно, группами по пять человек, из рва стали выползать партизаны и рассредоточиваться вокруг концлагеря по своим, заранее намеченным местам.

Сигналом для начала действия должна была быть красная ракета.

Стоя с Андреем в противотанковом рву, Ворон пропускал мимо себя партизан и еще раз напутствовал командиров групп.

Андрей, побывавший во рву раньше, с разведкой, тихо сказал:

— Знаете, на чем мы стоим?

— Что такое? — не понял Ворон. — На снегу. На чем же еще?

— На трупах. В этом месте ров завален ими наполовину.

Ворон переступил на другое место.

— То-то гляжу я — неудобно… Ну, ничего, — глухо произнес он. — Они простят. Вот твоя группа, комиссар за старшего. Иди.

— Есть! — ответил Андрей по-военному.

Эпоха… Она не любила длиннот — ее язык, схожий с перестуком автоматов и блеском штыков, был лаконичен и строг. Время бесконечно, но его не хватало для дел — эпоха задыхалась от недостатка времени и экономила его, как только могла.

Из противотанкового рва еще около десяти минут продолжали выползать группы партизан, направляясь к вышкам, к воротам, к казарме, к караульному помещению, к глухо гудевшей походной электростанции, обслуживающей концлагерь.

Все происходило в молчании. И показалось Ворону, что ползут ожившие пленные, хотят рассчитаться за свои муки несказанные, за напрасно загубленные жизни.

Он передернул плечами и, присоединившись к последней группе, во главе которой должен был действовать, пополз по снежному откосу вверх.

Глава тринадцатая

1

Зеленцов, укрытый теми же шинелями, что и Малышев с Кинкелем, никак не мог сегодня уснуть. Слова старосты барака не выходили из головы. Напрасно он, оказывается, думал, что нет выхода. Выход есть… Пусть гаденький, царапающий душу, но есть.

Миша растолкал Малышева. Захотелось поделиться с ним своими мыслями. Тот спросонья сел, стянув шинель и с Миши и с Кинкеля.

— Что? Подъем?

— Ложись, какой тебе подъем. Я заснуть еще не успел. Куда ты спишь только?

— Спишь, спишь… Жрать так охота, что и поджаренного Гитлера, кажется, слопал бы за милую душу… Только во сне и забываешь…

Малышев вновь опустился на свое место. Они укрылись и постепенно между ними завязался разговор.

Выслушав сомнения Зеленцова, Павел возразил:

— Что кроме-то придумаешь? До ручки дошли все, сам видишь! Прав староста: не на цепь посадят, чего тут раздумывать…

Он завозился под шинелью, засопел, стараясь почесать зазудевшую от вшей спину. Оба замолчали. Вскоре Миша услышал сонное бормотание: Малышев вновь задремал.

«То не спится ему, — подумал Зеленцов с досадой, — а то не добудишься… словно сурок».

Сам он чувствовал, что в эту ночь ему не заснуть.

Тянулись медленные ночные часы. Миша опять с удивлением заметил, что в голову приходят необычные, поражающие новизной мысли. О жизни, о самом себе, о людях, с которыми свела война, сроднило общее горе. Никогда раньше не приходилось ему думать о времени тем более жалеть его. Правда, раньше, когда он ходил на гулянки, ему хотелось, чтобы время шло быстрее, но потом, когда он оказывался вдвоем с Настей, время не шло — мчалось. Зори загорались неожиданно. Тогда часы казались минутами, и они с Настей никак не могли наговориться.

В концлагере же время, как пришло ему сейчас в голову, было какое-то особое. Оно словно поступило на службу к эсэсовцам и работало на них безостановочно. С тех пор как он попал в плен, не было ночи, чтобы он спал спокойно. Давили кошмары. Во сне приходилось бороться с кем-то безымянный, во сне его мучили; он чувствовал, что с каждой новой минутой, отрываемой от жизни, стареет, что уже никогда больше не сможет быть таким, как прежде…

Время концлагеря беспощадно уносило крупицу за крупицей его жизнь, и Мишу иногда охватывал ужас, перед которым бледнели все физические муки: это был страх перед днями, когда у него ничего не останется в жизни, кроме пустоты. Все, чем наполнена жизнь — радость и боль, надежда и огорчения, все, все остальное, бесследно растворив, унесет с собой безжалостное время концлагеря.

Он уже мог равнодушно смотреть на предсмертные муки умирающих. Впервые заметив это, он испугался. Потом страх сменился равнодушием, и он подумал, что для него все кончено. Случилось самое страшное: он прекратил борьбу за себя, и надежда на избавление окончательно угасла. Особенно на его душевном состоянии отразилась смерть Виктора. Если бы не Малышев, с руганью заставлявший друга вставать и ходить, Миша бы совсем раскис. Но, пожалуй, больше всего на него влиял Кинкель, который, одолев болезнь, стал, на удивление всему бараку, заниматься гимнастикой. Вначале над ним подшучивали, затем удивлялись и наконец даже Малышев, безапелляционно обозвавший вначале Кинкеля «сумасшедшим фрицем», почувствовал к нему уважение за его упорство. В отношениях с Кинкелем Малышев был похож на задиристого молодого петушка, и Зеленцов часто вмешивался, чтобы осадить сибиряка, который, разгорячившись, обвинял порой Кинкеля чуть ли не в приходе Гитлера к власти.

После болезни Кинкеля и смерти Виктора как-то само собой получилось, что они, все трое, еще больше сблизились между собой. Кинкель, давно заметивший, чем грозит Зеленцову состояние апатии, незаметно, день за днем тревожил его разговорами о свободе, рассказывал о далеких странах и о морях, о чужих обычаях, об извечной борьбе, идущей между людьми за хлеб и счастье на земле. И все настойчивее говорил о необходимости бежать, хотя и сам он пока не видел, как это можно сделать.

Давно стихли в бараке разговоры и слышалось лишь дыхание спящих, их сонные вскрики. Миша лежал, думал и глядел в темноту. Время от времени возился у печки дежурный, следивший за огнем.

Осторожно, чтобы не разбудить Павла или Кинкеля, Миша встал, намереваясь пробраться к дежурному: молчать стало невмоготу.

Он не успел.

С лицевой стороны барака, от ворот концлагеря, во все щели брызнул бледноватый движущийся свет.

Все в концлагере давно уже привыкли к тому, что по ночам эсэсовцы время от времени включали прожектор, осматривая территорию, но Зеленцов не успел что-либо подумать: раздался взрыв, второй, третий… Впереди, сзади, со всех сторон. Затрещали одиночные выстрелы. И вслед за тем их перекрыл частый захлебывающийся стук пулемета.

«С правой угловой!» — определил Миша и хотел что-то крикнуть. Что — он потом не мог вспомнить. Но голос неожиданно пропал. Он беспощадно поднял руки к горлу и застыл в этой нелепой позе.

— Эй, вставайте… ребята… бой!

Вскрик дежурного, метнувшегося к выходу прямо по человеческим телам, вернул Зеленцову дар речи.

Никто после не мог рассказать, что, собственно, произошло после этого. Все помнили лишь истошный рев, вопли толпы, навалившейся, давя друг друга, на дверь и на стену рядом с дверью.

— А-а-а! А-а-а!

Потонули в этом реве выстрелы, взрывы, стоны раздавленных и искалеченных, треск ломавшихся досок. Человеческая волна вынесла Мишу из барака через пролом в стене и швырнула лицом в снег. Он вскочил на ноги и бросился вслед за остальными к воротам.

— Сто-ой! Ложи-ись, сто… в твою глотку!

Никто до сих пор, хотя падали раненые и убитые, не замечал, что пулемет с правой угловой, бивший вначале куда-то по направлению от концлагеря, перенес огонь во двор и стал наугад бить по баракам. Темный силуэт правой вышки с неуловимой быстротой вспыхивал огоньками. Впереди темнели ворота, и рядом с ними происходило непонятное.

Малышев, лежавший к воротам ближе других, слышал бешеную трескотню автоматов, крики.

На вышке, с которой бил пулемет, раздался взрыв: всплеск огня, брызнувшие щепой доски. Захлебнувшись, пулемет смолк.

Дверь проходной распахнулась, и оттуда, пятясь задом, не переставая стрелять, выскочил охранник. Отбежав шагов пять от проходной, он упал на снег, полоснул из автомата по воротам.

Волна неиспытываемой ранее ярости подбросила Павла с земли. Не чувствуя собственной тяжести, он метнулся к охраннику, упал ему на спину. Руки обвили сзади шею эсэсовца, сдавили ему горло, и по двору покатился клубок человеческих тел.

Когда к ним подбежали, все было кончено. Кинкель с силой разжал руки Малышеву продолжавшего душить мертвого.

Неожиданно выстрелы стихли, и опять стал слышен заунывный шум ветра. И на минуту Миша усомнился: не во сне ли все это было?

Но из проходной кто-то крикнул:

— Товарищи! Есть кто здесь? Свои мы — партизаны!

И тогда оказалось, что во дворе много людей. Они поднимались с земли, выбегали из бараков, которые кто-то успел уже открыть. Обнимались. Некоторые плакали. Среди них совершенно затерялись одинокие фигурки партизан в белом.

Малышев все еще сидел возле задушенного им охранника, мелко дрожа от неугасшего возбуждения. Потом вскочил на ноги, вытащил у мертвеца пистолет из кобуры и поддал ему напоследок пинка в бок:

— У-у, падло!

И бросился к воротам.

2

В то время, когда разрушенный концлагерь полностью опустел, в квартире Амелиных нежно заливался тенор Лемешева: играл патефон.

За столом, уставленным бутылками вина и закусками, сидело несколько человек. Среди них были и Штольц с Надей и обер-лейтенант с Ниной.

Альберта Герасимовна варила на примусе кофе. Она находилась в превосходном настроении и с благосклонностью поглядывала на обер-лейтенанта с дочерью.

Как обычно в таких случаях, шел оживленный разговор.

Надя в этот вечер надела белое шелковое платье, то самое, в котором ее впервые поцеловал Виктор. Скрытое волнение сделало ее еще краше, и Нина уже успела приревновать обер-лейтенанта к ней.

Майор, приехавший с твердым намерением добиться задуманного в этот вечер, не умолкал ни на минуту. Надя с трудом заставляла себя слушать его, улыбаться, отвечать. Из головы у нее не выходили слова Пахарева, что нужно задержать их до двенадцати.

Украдкой она опять взглянула на часы: они показывали только пятнадцать минут двенадцатого. Как медленно тянется время! Словно год просидела она здесь за столом, поеживаясь от похотливых взглядов распаленного коньяком эсэсовца, настойчиво предлагавшего ей пройти в другую комнату.

— Ты сегодня слишком разговорчив, Генрих, настойчив… Я тебя попросту боюсь, — засмеялась Надя в ответ на его новое приглашение.

— Не смейся, Надежда, — ответил он. — В этом виновата ты.

— Вот как? — удивилась Надя. — Никакой вины я за собой не признаю.

— Нам нужно поговорить наедине. Возможно, нам придется в скором времени ненадолго расстаться.

— Будет неудобно, — тихо, так, чтобы слышал один лишь майор, возразила Надя. — Что они подумают?

— Ерунда, — поморщился Штольц. — Какое им до нас дело? Я тебя очень прошу…

Надя опять взглянула на часы и, пугаясь собственной смелости, попросила у Нины разрешения пройти в ее комнату. Альберта Герасимовна, успевавшая следить за каждым в отдельности, расплываясь в улыбке, ответила за дочь:

— Что за вопрос? Будьте, как дома.

— Нам нужно поговорить с Генрихом…

— Пожалуйста, пожалуйста… О! Влюбленные всегда ищут уединения, — сказала Альберта Герасимовна, мило улыбаясь.

Обер-лейтенант подмигнул Нине, шепнул что-то на ухо, и они, посмотрев на закрывшуюся за майором и Надей дверь, тихо засмеялись.

3

Надя молча глядела на приближавшегося к ней Штольца. Она старалась подавить волнение, страх, неудержимо сковывающий тело. Но обострившееся сознание ее как бы фотографировало сейчас все, до мельчайших подробностей. И выражение лица майора, и прядь светлых волос, упавшую на лоб, и блеск его начищенных сапог, и искрящиеся в свете лампы погоны эсэсовца.

И она поняла, что, согласившись, допустила грубую ошибку, которую не так-то легко будет исправить. Ей пришлось собрать всю силу воли, чтобы непринужденно, с чисто женской кокетливостью сказать:

— Поразительно, Генрих, ты сегодня сам на себя не похож…

Он положил ей руку на плечо, прижал к себе. Она отвернула голову, и его горячие губы ткнулись ей в ухо.

— Перестань, Генрих!.. Хочешь, чтобы я ушла?

Он засмеялся, взял ее за плечи и стал целовать в лицо, в шею, в грудь. Ей удалось освободиться. Переводя дыхание, она спросила сердито:

— Ты для этого и добивался разговора наедине? Мальчишество! Все платье измял…

Он опять сделал движение к ней, она схватила со стола бронзового слона и, взвешивая на ладони, смеясь, пообещала стукнуть по голове, если он не перестанет дурачиться.

Штольц, обладавший достаточной долей чутья, чтобы понять, вернее почувствовать скрытую под улыбкой, под сказанным будто в шутку, отчаянную решимость девушки защищаться до конца, нашел более благоразумным переменить тактику. Он попросил прощения.

Надя молча поправила перед зеркалом прическу и хотела выйти. Услышав последние слова майора, осталась.

— Вот видишь! Тебя отзывают, а ты… Я не могу увечить себе жизнь с семнадцати лет, Генрих.

— Через месяц я вернусь обратно!

— Кто знает… В такое время ничего нельзя сказать заранее. Какая-нибудь случайность, и вместо тебя приедет другой.

Штольц закурил. Девушке нельзя было отказать в здравом смысле.

Он повел наступление с другой стороны и начал говорить о заманчивости стать женой офицера, которому после победы, конечно же, недурно будет жить.

Надя вздохнула.

— Не против я, конечно… Да разве вам, — она посмотрела на майора, — мужчинам, можно верить? В некоторой степени вы все донжуаны. Кроме того, неизвестно, кто из нас доживет до конца войны.

— Я дам тебе свой домашний адрес с письмом. Я богат, Надежда. В случае моей смерти ты будешь полностью обеспечена: отец меня очень любит, я у него один…

Надя вздохнула, покачала головой.

— Генрих, Генрих! Ну скажи, зачем мне твои деньги, если тебя не будет? Ты мне живой нужен. Что это? — встрепенулась она. — Там кто-то пришел… ты слышишь?

Майор с неохотой подошел к двери, из-за которой доносились взволнованные голоса, приоткрыв ее в то самое время, когда с другой стороны к ней подбежал обер-лейтенант, натягивая на ходу шинель.

— Что случилось? — строго спросил его Штольц, не выходя из комнаты, и в следующее мгновение побледнел: у входной двери он увидел своего денщика в запорошенном снегом мундире, но без шинели и без головного убора.

— Что случилось, Ганс? — услышала Надя изменившийся голос Штольца.

Денщик, не в силах отдышаться после сумасшедшего шестикилометрового бега, глотнул воздух и открыл было рот, Майор, сообразив, что вести могут быть не для посторонних ушей, остановил его знаком и вышел с ним в коридор.

Все остальные военные выскочили вслед за ними.

Через минуту испуганные Амелины услышали топот ног в коридоре, и все стихло. Альберта Герасимовна, выглянув за дверь, увидела, пустой коридор.

— Боже мой… какая неожиданность… — пролепетала Альберта Герасимовна. — Он даже не надел шинели…

Надя пожала плечами:

— Видно, не до шинели. Что могло случиться?

Прождав возвращения гостей больше часа, Амелины решили ложиться спать. Надя осталась ночевать у них. Пробраться домой было нельзя — в городе несомненно поднялась тревога.

После того, как девушки улеглись спать, Альберта Герасимовна убрала со стола и, все еще ожидая, что майор возвратится сам или пришлет кого-нибудь за шинелью, села читать. Но никто не пришел ни в эту ночь, ни позже. Шинель так и осталась висеть у Амелиных. Ее хозяин вместе с обер-лейтенантом были арестованы и отправлены в Германию.

Концлагерь 101 прекратил свое существование. Дороги снова были открыты для движения, но по ним долго никто не ходил и не ездил.

4

Сколько неожиданностей таит в себе война. Какие крутые повороты происходят в жизни народов и тем более в жизни отдельных людей.

Мог ли знать Зеленцов, засыпая, что ему приготовит пробуждение? Знал бы где упасть, как говорят, постелил бы соломки… По крайней мере, было бы не так больно.

Шестая хортистская дивизия, укомплектованная в большинстве уголовниками, давно колесила по всей области, наводя «порядок» в отдаленных и лесистых районах. Стараясь подавить возраставшую активность партизан, гитлеровское командование возложило на эту дивизию карательные функции. И шестая дивизия, наиболее подходящая по своему составу именно для этой цели, полностью оправдала ожидания оккупационных властей.

Села, целые районы обращались в пепел и развалины, жители поголовно уничтожались или угонялись на запад. «Дивизией смерти» окрестил народ шестую венгерскую дивизию.

Партизанское движение в области только начинало разгораться, отдельные отряды были малочисленны, действовали обособленно, и хортисты, не встречая серьезного сопротивления, распоясывались все больше. И однако не чувствовали себя полными хозяевами.

Часто бесследно пропадали их часовые, все чаще горели избы с расположившимися в них на ночевку солдатами. Дохли по неизвестной причине лошади — основные транспортные средства дивизии. Появилось неизвестно кем выдвинутое негласное правило:

— За одного убитого венгра — десять русских, за отравленную лошадь — вешать жителя той деревни, где произошло отравление.

Вешали, расстреливали, но спокойствие не приходило.

Офицеры и солдаты с нетерпением ждали своей очереди на отдых в городе, и, когда приходил долгожданный приказ, полк двигался в город при любой погоде и даже ночами.

На село Гребеньково в ту самую ночь, когда в нем находилась партизанская рота с частью освобожденных из концлагеря пленных, и наскочил двигавшийся на отдых полк шестой хортистской дивизии.

Партизан-часовой, стоявший у околицы, из-за воя ветра услышал конское ржание слишком поздно: первый батальон венгров вплотную подступил к селу. В первую секунду часовой растерялся: не было еще случая, чтобы фашисты осмелились передвигаться по ночам. «Может свои?» — подумал он, срывая с пояса гранату. Прислушался. Ветер донес до него обрывки чужой, незнакомой речи.

«Венгры!»

Часовой, пригнувшись, выбежал им навстречу. Когда показались передние всадники, швырнул в них гранату и прыгнул с дороги в сторону. Грохнул взрыв; кто-то вспорол настороженную ночную тишь пронзительным визгом. Стиснув зубы, часовой приподнялся, бросил вторую гранату и стал наугад бить из винтовки вдоль дороги, туда, где слышались крики и стоны.

На другом конце села слабо щелкнул выстрел, другой, коротко простучал пулемет.

«Возле штаба… — обрадованно определил часовой. — Услышали!»

Венгры отходили назад, не решившись идти в наступление на неизвестного противника ночью. Но вскоре они остановились. Полковник приказал спешиться и окружить село со всех сторон, а пулеметам выдвинуться вперед и открыть огонь. Через несколько минут в многоголосый шум ветра вплелось захлебывающееся татаканье пулеметов, частый треск винтовочных выстрелов. Охватывая село с флангов, каратели пошли в темноте вьюжного рассвета в наступление. С другого конца села, торопясь, почти бегом, уходили группами партизаны и освобожденные из концлагеря пленные. В селе остались несколько партизан с пулеметом и около тридцати бывших пленных, не имевших больше сил двигаться и даже самостоятельно вставать.

Одним из них был Малышев.

Миша с Арнольдом напрасно старались поднять его на ноги.

— Черт! Говорил вчера — не жри, как боров! Что теперь будет? — со злостью закричал Зеленцов, вконец обессилев.

Корчась от режущей боли в желудке, Малышев простонал:

— Уходите, ребята, сами. Живым я не дамся, все равно…

— Обжора чертова! У-у…

Они волоком вытащили Малышева из избы и через какой-то плетень, затрещавший от их тяжести, в огороды. Но ноша была им явно не под силу. Уже через несколько шагов, задыхаясь, они выпустили Павла и упали.

Несколько минут все трое лежали неподвижно. Малышев от боли, рвущей внутренности, давясь, глотал снег; Миша, вслушиваясь в звуки выстрелов, соображал, что делать дальше. Так ничего не придумав, он спросил:

— Не полегчало?

— Болит… о-о… в креста твою… — заскрипел Павел зубами.

— Касторки тебе, черту, литру! Живо пронесло б! Ну, вставай! Вставай! Хватит!

— Не ругайся, Михаил, — вставил Кинкель. — Не хотел же он этого. Давай еще попробуем.

Зеленцов закинул руку Павла себе за шею с одной стороны, Арнольд — с другой, и они приподняли его. Но, сделав всего несколько шагов, Малышев рванулся и упал вместе с Кинкелем. Миша от неожиданного рывка едва удержался на ногах. Готовое сорваться у него с языка ругательство замерло, когда он услышал судорожные, какие-то лающие звуки. Наклонившись над Павлом, он со страхом спросил:

— Ты что, плачешь?

Малышев повернулся на бок, приблизил свое лицо к Мише, и Зеленцов услышал его шепот, вызвавший в теле жаркую дрожь:

— Плачу? Я не баба… Уходите! Слышите? Они почти рядом… уходите!

Миша бросился его поднимать, но Малышев оттолкнул его руки и закричал от неутихающей боли, от ужаса перед случившимся:

— Убью! У-уходи!!!

Услышав звук хищно щелкнувшего курка, Зеленцов дернул Кинкеля за рукав; бросившись в сторону, они упали в снег и поползли, каждую секунду ожидая выстрела сзади: с оружием в руках никто из них живым бы не дался…

А Малышев обессиленно уронил голову в снег. Оставшись один на один с собой, он беззвучно заплакал. Все для него было кончено; второй раз попасть в руки немцев он не мог. Одна мысль о концлагере могла поднять руку к виску и нажать курок. Сделать это немедля мешала тлевшая в глубине души надежда на другой исход. Мало ли что? Вдруг да на этот раз пронесет?

Все теснее смыкалось вокруг села кольцо карателей. В одном месте неожиданно вспыхнула частая стрельба, послышались торопливые взрывы гранат. Последний десяток партизан прорвался в темноте через цепи венгров, вплотную подступивших к селу…

Павел услышал чужой окрик и тяжелое дыхание бегущих по снегу солдат. Они на ходу щелкали затворами, стреляли и зло ругались.

Тогда он поднял револьвер к виску. От прикосновения холодного металла по всему телу пополз леденящий озноб. Малышев отдернул руку, потом стал медленно поднимать ее вновь. Револьвер словно налился непомерной тяжестью, стал, пожалуй, тяжелее всего, что когда-либо приходилось подымать Павлу. Рука от напряжения дрожала.

«Буду считать до трех, — подумал он. — Раз… два…»

Он не успел подумать; «три». Кто-то властно отвел его руку в сторону, навалился на нее. Малышев вскрикнул, дернулся всем телом. Бабахнул выстрел.

— Очумел ты, что ль? — услышал он голос Зеленцова. — Это же мы — я с Арнольдом!

На звук выстрела и на их голоса со всех сторон бежали каратели.

— Ну и подлюги вы, ребята! — заикаясь, выговорил Малышев, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами, когда их схватили каратели и, выламывая руки, куда-то потащили. — На что такая жизнь?

Его не услышали или просто не хотели отвечать. Они еще не пришли полностью в себя и только тяжело и учащенно, как загнанные кони, дышали.

5

Заняв Гребеньки, хортисты решили остановиться в деревне; метель не стихала, и гнаться за партизанами было бесполезно, да и небезопасно. Кроме того, была на это и другая важная причина: деревня дала приют партизанам и должна за это понести наказание по всем правилам военных законов. Ведь убито три венгра, две лошади и осколками гранат ранено человек десять.

Сухощавый красивый полковник, барон Шандор Меттер, отдав распоряжение офицерам, отпустил их и спросил у начальника штаба:

— Пленные есть?

— Двадцать три человека. Сущие босяки. Вероятно, бежали из концлагеря.

— Женщины среди них есть? Я бы хотел одну из них допросить лично.

Начальник штаба еле заметно улыбнулся: уж очень ловко умел барон лгать. «Подсунуть бы ему бабу лет шестидесяти… Пожалуйста! Единственная красотка среди пленных, допрашивайте, полковник!»

Представив барона в таком положении, начальник штаба, по-прежнему не изменившись в лице, беззвучно рассмеялся и вслух сказал:

— Найдем. Разрешите привести?

— Да. Только не задерживайтесь очень.

Начальник штаба пошел было, но у двери остановился и спросил:

— А с остальными? Расстрелять?

Подумав, полковник коротко распорядился:

— Присоедините их к тем, что собраны для отправки в Германию. Разумеется, молодых и здоровых… Остальных…

Он выразительно щелкнул пальцами, и начальник штаба, понимающе кивнув, вышел.

Через четверть часа к барону втолкнули шестнадцатилетнюю девушку, взятую после торопливых поисков в ближайшей избе. Она испуганно прижалась к стене и готова была, кажется, расплакаться. Полковник подошел к ней, взял ее за руку. Она, вся съежившись, с минуту стояла молча, потом с силой вырвала свою руку и спрятала ее за спину. Барон взглянул на ее грудь, улыбнулся. Позвонил.

— Переводчика, — бросил он вбежавшему денщику.

Прибежал переводчик. Полковник приказал ему:

— Скажите ей, чтобы она постелила мне… приготовила постель и помогла раздеться. Поняла ли она? Спросите.

Девушка упорно молчала, и полковник приказал переводчику выйти. Накинув на дверь крючок, он указал девушке на кровать. Потом подтолкнул ее к кровати. Она завизжала и впилась зубами в его руку. От неожиданности он отпрянул в сторону, затем решительно схватил девушку, бросил на кровать и стал срывать с нее платье.

— Дикари! — барон выругался и ударил девушку в грудь. Она пронзительно вскрикнула и затихла. Барон снял сапоги и стал раздеваться, не отрывая взгляда от маленьких, слегка вздрагивающих грудей девушки с розоватыми сосками…

Начинало светать. По-прежнему выла метель, снег набивался во все щели. Вырастали новые сугробы.

И новые могилы.

6

Полк стоял в селе Гребеньково трое суток. Солдаты грабили, насиловали женщин. Красивых девушек, почти детей, они приводили офицерам. Господа офицеры из молодых не скупились на марки, если девушка им нравилась.

Пленных не расстреляли. За каждого человека, годного для отправки в Германию, немецкое командование платило семьдесят марок. За каждого убитого партизана — десять. Но партизана не так-то легко убить, и партизанами объявлялись дети, старики и женщины. Сто убитых — тысяча марок.

На третий день стихла вьюга. Полковник приказал готовиться к выступлению в город на следующее утро. А вечером, когда он пил кофе и разглядывал стоявшую перед ним очередную девушку, неожиданно звякнуло оконное стекло и вслед за тем в доме оглушительно рявкнуло.

Прибежали денщик, офицеры. Полковник лежал на полу и широко, как выброшенная из воды рыба, раскрывал рот… Забившаяся в угол девушка сидела, зажав лицо руками.

На другое утро хортисты покинули Гребеньки, превращенные в груды дымящихся развалин. Подтаявший во время пожаров снег густо устилали трупы расстрелянных жителей. В наспех сколоченном гробу, обитом зеленым шелком, лежал полковник барон Шандор Меттер.

Пятьсот тридцать восемь убитых — пять тысяч триста восемьдесят марок в полковую казну.

Русь! Вздыбилась ты, огромная и неоглядная, заслонила истерзанной грудью вселенную, и заалели снега твои от крови, поредели леса твои от пламени…

Неисчерпаемыми оказались силы твои. Скажи, Русь, как назвать тебя? Несгорающим факелом, осветившим жизнь человечеству на многие годы вперед? Страдалицей? Героиней?

Ты вместила в себя все, Русь!

Похожа ты на звенящий полет стрелы, на шелест знамен. Но стонут дочери твои, угоняемые на чужбину, и падают сыновья твои, раскидывая руки, мутнея взглядами, падают, чтобы никогда больше не встать. И поэтому, перепоясалась ты, Русь, по белому снежному платью трауром дымящихся пепелищ… Не к лицу тебе этот вдовий наряд, и ты чутко прислушиваешься, настороженная, словно чувствуешь приближение богатыря-избавителя, который сорвет с тебя траурные одежды и оденет тебя во все светлое и праздничное…

И грохот битв — как поступь его шагов.

О Русь, Русь.

7

На четвертый день после разгрома концлагеря к Наде пришел Андрей Веселов. Надя была одна: отец ушел на рынок, надеясь продать кому-нибудь свои слесарные изделия и купить взамен хлеба или картошки. Увидев Андрея, девушка поднялась ему навстречу.

— Доброе утро, Надюшка! — умышленно весело заговорил Андрей, называя девушку полузабытым детским именем. — Что ты так побледнела? Не тревожься, нормально все. Концлагеря больше нет. Слышишь, нету!

— Об этом я уже знаю…

Она замолчала, но Андрей видел в ее глазах вопрос, на который нельзя было не ответить. «Соврать? — подумал он, не зная что делать дальше. — Узнает — не простит вовек…»

Глаза, требовательные голубые глаза, смотрели прямо в душу, и Андрей решился: «Скажу. Лучше, говорят, горькая правда, чем сладкая ложь».

Отбросив напускную веселость, он, устало волоча ноги по полу, прошел к дивану и сел. Избегая глядеть на девушку, упрямо разглядывал прорванный рыжий носок своего сапога. И прежде чем он проговорил, у Нади подкосились ноги от недоброго предчувствия. Она опустилась на стул и, подняв руки к груди, застыла.

— Вот что, Надя…

— Подожди, Андрей, подожди. Мне что-то нехорошо очень…

Он встревоженно встал, предложил:

— Воды выпьешь?

Прислушиваясь к неровным ударам сердца, Надя отрицательно покачала головой. Глядя широко раскрытыми глазами прямо перед собой, она опять видела глаза Виктора. «Мамочка, за что же такая мука?»

— Рассказывай, — попросила она Андрея через несколько минут, по-прежнему не шевелясь. Испуганный ее видом, он мягко возразил:

— Лучше потом. Я еще зайду, Надя.

— Нет, говори сейчас, — в ее голосе прозвучало что-то такое, отчего он опустил голову, словно виноватый, и глухо произнес:

— Витька погиб. Его несколько дней тому назад увезли в душегубке. Я успел кое-кого из восьмого барака расспросить. Виктор был под номером семьсот девятнадцать… Надя! Ты слышишь?

Вместо ответа она встала, подошла к окну и долго смотрела на расписанное морозом стекло, словно забыв об Андрее. Он, сожалея в душе о своем слишком откровенном рассказе, встал и тихо вышел из комнаты. А Надя подошла к этажерке и сняла с верхней полки книгу в голубом переплете. Развернув, долго смотрела на титульный лист, на котором рукой Виктора было написано:

«Наде, в день шестнадцатилетия, в знак дружбы — от Виктора.

20 августа 1940 года».

— В знак дружбы, — прошептала девушка.

Она опять вспомнила то, что вспоминала особенно часто: темную ночь, когда она пообещала Виктору не забывать его, что бы ни произошло. Но зачем же, зачем так мучиться? Ведь она же во всем права… Он не знал, не мог знать правды, нельзя же так. Но отчего, кто скажет, отчего так больно?

«Дурная, дурная… Брось, не надо. Не вернешь теперь, не поможешь. Хоть умри, не поможешь… Нет».

Надя села на диван и тихо заплакала.

Да, до сих пор она сама не знала, кем был для нее Виктор. И нет слов, которыми можно было бы выразить охватившее ее состояние.

В мире кипели страсти: люди влюблялись, рождались, умирали. В кровавых схватках они отстаивали право на жизнь на земле; рушились надежды одних, торжествовали другие; силой стирались границы… Народы, напрягая все силы, ставили на карту все возможное. Нарастали события, каких по грандиозному размаху еще не бывало в истории.

Однако Надя сейчас чувствовала себя так, словно она осталась одна во всем мире. Вокруг нее ширилась непонятная и оттого особенно пугающая пустота. «Если бы можно вернуть назад прошлое… Или можно было бы не думать… Жить и не думать».

— Дочка! Ты дома или нет?

Денис Карпович, уже трижды окликавший дочь, вошел в комнату. Вошел и испугался. Такой чужой он ее еще не видел.

Много странного стал он замечать за дочерью и раньше, но молчал, не расспрашивал. Отец не мать. «Становится взрослой, — думал слесарь. — Мало ли чего! Дочь отцу не все может рассказать». Он не расспрашивал.

Последнее время дочь стала часто наведываться к своей школьной подруге — Амелиной. Это слесарю не нравилось. У Амелиной в голове ветер, ее часто видят с немецкими офицерами. Это до добра не доведет. Веря дочери, слесарь не спрашивал и об этом. Только все чаще проводил ночи без сна, ворочаясь с боку на бок так, что старая двуспальная кровать жалобно скрипела.

А дочь, с виду все та же, на деле все больше отдалялась от него… Что если у нее неправильная путь-дорожка? Ни с того ни с сего не лгут родному отцу. Слесарь знал, что дочь стала часто говорить неправду. Куда-то даже по вечерам уходит, к ней ходят тоже, правда, больше школьные товарищи, но все это не то, совсем не то, что было раньше.

Денис Карпович был с детства приучен к сдержанности. Сегодня, увидев дочь, он не мог больше молчать. Прежней Нади, прежней девочки больше не было.

— Дочка, что с тобой? — тревожно спросил он, подходя к ней. — Что ты словно на похоронах? Или концлагеря жалко?

— Ничего, папа. Я рада.

Слесарь качнул головой.

— Рада…

Он сел на диван, взглянул исподлобья на дочь.

— Рада, — с горечью повторил он опять. — Вижу, дочка, как ты рада. Я тебе вместо матери с четырех лет был, а ты мне слова сказать не хочешь. Отец ведь я, Надюшка, ты же взрослая, понимать должна… Эх, дети…

Сжимая книгу в руке, Надя подошла к нему. Села рядом, положила книгу себе на колени и долго смотрела в пол, в одну точку, не шевелясь:

— Что говорить, отец? Слов нет… да и не помогут они.

У слесаря вырвалось:

— Как это нет? Зачем ты изводишь меня?

Почувствовав в голосе отца обиду, Надя попросила:

— Прости меня, мне тяжело сегодня. В этом концлагере погиб несколько дней назад Витя Кирилин…

— Постой… Дочка, тебе-то откуда известно?

— Не спрашивай, отец… И не волнуйся обо мне. Я уже не принадлежу больше ни тебе, ни самой себе…

Чувствуя, как сжимается сердце от страха за дочь, слесарь понял, что борьба, кипевшая вокруг, втянула в свой круговорот и его дочь, втянула и не отпустит теперь до конца.

Не говоря ни слова, он молча обнял ее за худенькие плечи.

И так они просидели долго. Они не замечали времени, методически отбивавшего секунды маятником стенных часов. Не было сказано между ними больше ни слова: не всегда нужны в жизни слова. Но с этого времени к ним вернулось утраченное было чувство доверия и близости друг к другу.

Вечером, когда Денис Карпович, пытаясь утешить дочь, сказал, что время заживит раны и молодость возьмет свое, руки у Нади задрожали.

— Нет, папа… Не всегда так… и оставим это! Есть незаживающие раны — их лучше не тревожить!

Не находя слов для возражения, слесарь умолк.

В окно кто-то стукнул три и затем еще два раза. Надя оделась, повернулась к отцу и сказала:

— Зовут… Спокойной ночи, папа.

Она поцеловала его в колючую щеку и вышла из дому в морозную темень, готовая на все. Под ее ногами проскрипели промороженные доски в коридоре, затем снег под окнами домика, и все стихло.

Глава четырнадцатая

1

Узнав от Нади о смерти Виктора, Сергей весь день не мог найти себе места. Бродил по городу, стараясь не попадаться на глаза немецким патрулям. Заглядывал в зияющие проломы разрушенных домов. Каждым кирпичом, каждым осколком стекла город, жалуясь, кричал от горя и боли.

Город, родной город…

На центральных улицах вечером загоралось электричество: немцы после долгих усилий восстановили электростанцию. На улице Ленина, переименованной теперь в улицу Адольфа Гитлера, открылся кинотеатр для немцев, там же работали два ресторана, парикмахерские, комиссионные магазины. В дневные часы там создавалась видимость жизни. По вечерам подвыпившие солдаты и офицеры толпились возле кинотеатра с неизвестно откуда появлявшимися женщинами. У женщин диковинные прически, ярко накрашенные губы, многообещающие улыбки.

Но город был мертв. Никакие ухищрения гитлеровской комендатуры и горуправы не могли затмить этого факта. Со стен домов смотрели листки приказов, через каждые две — три строки повторявшие:

«За хождение после пяти часов вечера — расстрел».

«За укрывательство евреев и коммунистов — расстрел».

Расстрел на месте, смерть через повешение, расстрел.

На Центральной площади города перед зданием горуправы темнели две виселицы. День и ночь зимние вьюги раскачивали на них груз «европейской цивилизации» — стариков, женщин, детей.

Город, родной мой город… До чего же она изуродовала тебя, эта «великая европейская цивилизация»! Разве узнаешь в тебе прежнего красавца, разве ощутишь прежнее дыхание просторных площадей и улиц твоих?

Бродил Сергей по улицам, впитывая в себя его горе, его ненависть и гордость. Как смертельный яд, действующий неотвратимо. Как заразу неизлечимой болезни — навечно.

И с сердцем, налитым горечью до краев, зашел к Нине Амелиной. Захотелось рассеять мрачные мысли, захотелось простых, человеческих, теплых слов. Шевельнулась где-то в глубине души полузабытая привязанность к девушке-однокласснице с большими, восторженными глазами. У двери помялся, потом решительно толкнул ее — и оторопел.

У Нины кроваво-красные губы, уродливая прическа башней, как у тех — возле кинотеатра.

— Сережа?! Вот радость! Чего же ты стоишь, проходи… Гутен таг, Сережа.

С внезапным чувством гадливости ощутил маленькую ручку девушки с накрашенными ноготками в своей. Захотелось повернуться и выйти, выбежать без оглядки. Но прошел, сел на предложенный стул. Молча, с окаменевшим сердцем, слушал щебет немного смутившейся Нины. Было противно, нехорошо. Со стены напротив с веселой наглецой глядел с портрета Гитлер. Тикали миниатюрные настольные часики. А время замерло, остановилось. В сознании больно, уколами иглы, отражались слова Нины, осмелевшей от его молчания.

— Со мной, знаешь, Сережа, познакомился Пауль. Лейтенант. Такой забавный. Подарил мне губную гармонику и учит меня играть… Я уже немножко умею… Хочешь послушать?

«Издевается… или действительно такая дура?»

Принимая его молчание за согласие, Нина поднесла гармонику к губам, что-то запиликала.

Сергей остановил ее взмахом руки и незнакомым охрипшим голосом спросил:

— Скажи мне одно: ты в комсомол зачем вступала?

У Нины от неожиданности широко открылись глаза, странно изогнулись тонкие губы.

— Зачем? Все вступали… и я… Просто так. Теперь об этом нечего говорить… какой сейчас комсомол…

Говоря, глядела в сторону, и у Сергея от злобы потемнело в глазах. До мучительного зуда в ладонях захотелось ударить прямо в накрашенное лицо, ударить, чтоб брызнула кровь.

Она взглянула наконец на него и попятилась. Он усмехнулся одними губами.

— Не бойся. Немцы уйдут — ты останешься. Тогда и расчет сполна. Не от меня — от самой жизни. За гармошку, за фрица… за все. Ты даже не знаешь, что под Москвой…

Он не договорил и, рывком поднявшись, не оглядываясь, вышел. Жадно вдохнул всей грудью резкий морозный воздух.

Город… Родимый город…

Безлюдными улицами, на которых изредка мелькали фигурки прохожих, прошел домой. Увидев мать, подошел к ней, не раздеваясь, опустился перед ней на колени и, как в далеком детстве, положил ей на руки свою горячую голову.

— Зачем ты так мучаешься, Сергей? Давай, сынок, поговорим откровенно…

Мать… Если есть на земле что святое, так это — мать. Говорит, а у самой в уставших от бессонных ночей глазах — боль и тоска. Страдание сына для нее двойная боль.

— Мама… Оказывается, Виктор погиб в концлагере.

— Кто? Кирилин?

— Он…

Долго молчали. Евдокия Ларионовна жадно, словно в последний раз, гладила мягкие русые волосы сына.

— Сережа… тебе нужно устраиваться на работу. Я думаю, лучше всего… в полицию.

Обрушься на голову потолок, Сергей был бы ошеломлен меньше. Или он спит, и это прозвучало во сне? А может, больше никому на свете доверять нельзя?

Он встал перед матерью, большой, взъерошенный, до мельчайшей черточки лица похожий на отца. Боясь услышать подтверждение, он почти беззвучно спросил:

— Что ты сказала?

Она твердо встретила его взгляд, но в ее глазах смятение и боль.

— Да, Сергей, — подтвердила она. — Тебе необходимо поступить в полицию… Так приказал Горнов.

Он побледнел и, растерянно потерев сразу взмокший лоб, ушел к себе за перегородку. Евдокия Ларионовна услышала, как он, не раздеваясь, тяжело упал на кровать; ей захотелось броситься к нему, но она сдержалась, сама не зная почему, сдержалась.

Только в груди ныло, ныло сердце, неровно: Тук-тук! Тук-тук! Вот-вот остановится. Вот горюшко-горькое! И отчего мы несчастливые уродились?

«Если бы он не согласился… Сын мой, кровинушка, жизнь моя…» Из-за перегородки усталый басок:

— Хорошо. Завтра напишу заявление…

Все. Он уже разговаривает басом, он уже взрослый. Больше нет дороги назад. Ах, война, война! Будь ты трижды проклята страшным материнским проклятьем! Будь ты проклята вместе с теми, кто тебя выдумал!

2

Внешне город был похож на муравейник перед ненастьем: пустынно, почти все ходы и выходы заделаны, и редкий муравей выползет из глубины, мудро пошевелит усами, определяя погоду, и вновь нырнет вглубь. Но имей кто-нибудь возможность, не разрушая муравейника, заглянуть в середку, он, бы увидел, что там идет по-прежнему согласная и дружная работа. Для пущей безопасности перетаскивались в нижние галереи яйца и личинки, углублялись и расширялись проходы, зорко охранялись боковые входы. И достаточно одному обитателю многочисленного коллектива встревожиться, чтобы тревога охватила через минуту весь муравейник, хотя сверху по-прежнему ничего не будет заметно.

Город захлестывали слухи. Они передавались быстрее, чем двигались люди. Слухи, казалось, переносились по воздуху и проникали через невидимые щели, не признавая, как и песни, кордонов и препятствий.

Разгром концлагеря сам по себе вызвал множество толков. Листовки, запестревшие по городу, сообщили об уничтожении охраны, и даже ничему не верящие скептики могли убедиться в этом собственными глазами.

Внушительное траурное шествие, в котором приняли участие все воинские подразделения, расположенные в городе, семьдесят два гроба убедили даже скептиков. Патрулировавшие полицейские теперь часто встречали откровенно насмешливые взгляды женщин.

На разгром концлагеря 101 гитлеровцы ответили облавами, обысками и казнью двадцати трех жителей, взятых по доносам резидентов гестапо. Но ничто уже не могло уничтожить приподнятого настроения, охватившего город. Рассыпался в прах созданный виселицами и жестокостью миф об абсолютной покорности населения, о бессилии коммунистов.

И все стало еще понятней, когда листовки со сводками Совинформбюро сообщили о разгроме гитлеровцев под Москвой. Это было событие, значение которого трудно переоценить. Стали стихийно возникать десятки партизанских отрядов и отрядиков. Тысячи запуганных, растерянных включались в борьбу, которая принимала порой самые неожиданные формы.

Неслыханное доселе по зверству уничтожение села Гребеньково, слухи о котором докатились раньше, чем прибыл в город полк шестой венгерской дивизии, возбудило новую волну негодования.

Подполье, срочно выпустило листовку с подробным описанием расправы над жителями Гребеньково и призвало к усилению борьбы.

«На зверства потерявших всякое человеческое обличье фашистов, — писалось в листовке, — ответим всеобщим усилением борьбы с оккупантами. Товарищи! Тот, кто бездействует в это суровое, кровавое время, служит врагу. Всем, чем только можно, помогайте Красной Армии. Все, как один, на борьбу с оккупантами! Пусть отныне исчезнет из наших душ жалость и нерешительность, пусть останется одна лишь святая ненависть к врагу. Смерть оккупантам! Позор и смерть их прихвостням, предавшим народ свой и свое отечество. Кровь за кровь! Смерть за смерть! Мы боремся за правое дело — мы победим!»

Город встретил прибытие полка карателей настороженной, могильной тишиной. На улицах не было ни души. Солдаты с тайным беспокойством всматривались в недобро затаившиеся пустынные улицы. Редкие прохожие поспешно сворачивали в стороны при виде полковой колонны или скрывались в домах. Раньше этого не было.

В конце колонны каратели гнали около сотни взятых для отправки в Германию девушек и подростков; среди них были и пятеро пленных. В это число попали Зеленцов, Малышев и Кинкель.

Гроб с полковником, накрытый полковым знаменем, везли впереди колонны на санях.

Чтобы попасть к месту расположения, полк должен был пересечь базарную площадь.

Зеленцов жадно озирался по сторонам: вдруг удастся увидеть кого-нибудь из знакомых или односельчан. Но улицы, когда-то кишевшие людьми, автомобилями, автобусами, были безлюдны. Казалось, что в городе не осталось больше жителей.

Прошли мимо здания драматического театра. В позапрошлом году Зеленцов был здесь на совещании молодых механизаторов области. Сейчас, изгрызенный пулями и осколками снарядов, театр безжизненно глядел на улицу пустыми глазницами окон и дверей.

Полк пересекал рыночную площадь; здесь арестованных должны были отделить и погнать к вокзалу. Но, прежде чем это произошло, случилось неожиданное.

Когда колонна поравнялась с собором, с колокольни, из самого верхнего пролета, в котором бесновались когда-то колокола, вылетел предмет неопределенной формы. В задних рядах увидели его, но предотвратить катастрофу было уже невозможно. Предмет, оказавшийся громоздкой связкой гранат, оглушительно взорвался в голове колонны.

Вздыбились, заржали искалеченные кони, попадали солдаты. Девять из них так и остались лежать, другие, кровяня снег, поползли в разные стороны.

Движение застопорилось, собор тотчас окружили.

Под толщей его многовековых сводов, нарушая покой благообразных святых, изображенных на стенах и куполах, раздались злые голоса, брань, топот.

Собранные для отправки в Германию люди, затаив дыхание, наблюдали за обыском. В колокольне, подымаясь все выше и выше, загремели выстрелы.

На сорокаметровой высоте, в том самом пролете, из которого вылетели гранаты, вынырнул человек. Площадь ахнула и замерла.

Был он в легком осеннем пальто, без шапки — потерял, очевидно, в переполохе, и в руках у него ничего не было.

Еще раз вздрогнула, ахнула площадь, когда, помедлив секунду-другую, стоявший на парапете колокольни паренек оглянулся назад и прежде, чем солдаты внизу подняли автоматы и карабины, бросился вниз.

Почти в то же самое время в пролете вынырнула фигура солдата.

На несколько мгновений площадь оцепенела, потом солдаты, которых в пролете было уже несколько, переглянулись и стали спускаться вниз.

3

Всю неделю возле трупа разбившегося, надеясь узнать кого-либо из его родственников, дежурили эсэсовцы. И всю неделю в самых различных уголках города появлялись траурные флажки и листовки подполья, сообщавшие о подвиге неизвестного патриота. На следующей неделе, ночью в понедельник, труп исчез. Часовой был убит ножом. На том месте, где лежал труп, кроваво пламенел крохотный флажок.

Зеленцов, Малышев и Кинкель почти не разговаривали между собой.

Всех арестованных поместили под усиленной охраной в здании вокзала.

На третий день их поодиночке водили к одному из чиновников биржи труда; за спиной чиновника в штатском стоял солдат с автоматом на шее. На четвертый день они прошли медицинскую комиссию. Трех из них забраковали и, выдав соответствующие справки, отпустили: двух парней и девушку.

Остальных погнали в баню и заставили выкупаться с вонючим санитарным мылом.

Каждый день выдавали по полкило хлеба, раз в день — горячее и через день — понемногу масла и сахара.

Все терялись в догадках: такая неслыханная фашистская щедрость была в диковинку.

Изо дня в день к содержавшимся в здании вокзала людям прибавлялись новые, преимущественно молодежь.

Стала известна истинная причина насильственного сбора такого большого количества людей: в одну из ночей кто-то разбросал по вокзалу листовки подпольного горкома ВКП(б), в которых люди, отправляемые в Германию, призывались на борьбу всюду, куда бы ни занесла их судьба.

Зеленцов, почти наизусть выучивший текст листовки, особенно отчетливо запомнил место, где говорилось:

«Товарищ! Тебя угоняют в Германию. Тебе придется, может быть, работать на военном заводе. Помни! Снаряд, сделанный тобой, может разрушить твой дом, искалечить или убить твою мать, твоего товарища. Но он может и не взорваться. Где бы ты ни был, помни о Родине, помни, что ты русский, советский человек. Мужайтесь, товарищи! Родина вас не забудет. Никогда не падайте духом, вредите врагу всем, чем можно. В настоящее время нет мелочей: сейчас все без исключения важно и нужно…»

Листовки тайно ходили из рук в руки до тех пор, пока от них не остались лишь растрепанные, засаленные множеством рук клочки.

4

Последние события встряхнули в городе всех без исключения. Врагов и друзей, нейтральных и колеблющихся.

Кирилин после разгрома концлагеря все время был раздражен. Не так уж бессильна оказалась организация, как он думал вначале, почитывая листки за подписью подпольного горкома ВКП(б).

Особенно неприятное чувство осталось у него от встречи с полковником фон Вейделем. Тот вызвал его вместе с начальником городской полиции на другой день после разгрома концлагеря. Со стороны полковника было много ненужного шума и бесцеремонных угроз в адрес должностных русских лиц, облагодетельствованных немецкими властями, по словам фон Вейделя, но недопустимо плохо платящих за это благодеяние.

Раздраженный грубостью немца, Кирилин почувствовал тогда даже какую-то тайную радость, наблюдая за жирным, покрасневшим от гнева комендантом.

Можно было бы многое сказать в свое оправдание полковнику, но опыт подсказывал ему, что нужно молчать. И он, и начальник городской полиции молчали, переминаясь с ноги на ногу.

Комендант и сам должен был отлично понимать, что он требует невыполнимого. Раз он сам, имея в своем распоряжении дисциплинированных солдат, гестапо, контрразведку, не мог до сих пор добраться до подполья, то что же оставалось делать им, имевшим в своем распоряжении три — четыре сотни полицейской швали, навербованной черт знает где? Отведет душу — успокоится.

Так оно и случилось, конечно, но не в этом главное. Дело в том, что немцы оказались не так сильны, чтобы расправиться с коммунистами. Фашисты — отличные тюремщики, но им явно недоставало многого, чтобы прибрать к рукам такой народ, как русский. Они надеялись на грубую силу и кое-чего достигли: как ни говори, не русские стоят под Берлином, а немцы под Москвой. Но что-то в их тактике по отношению к мирному населению заставляло настораживаться. Может быть, их излишняя жестокость? Ведь каждому понятно: народ полностью истребить нельзя. А если бы и представлялась такая возможность, то просто нецелесообразно… Зачем же приносить вред себе? В такие переломные моменты лучше привлекать людей. Посулами, обещаниями, даже кое-какими конкретными подачками. Мало ли в арсенале человеческой хитрости различных средств?

Разгром концлагеря, имевшего сильную охрану, еще раз подтвердил опасения Кирилина, что немцы перегибают палку в отношении мирного населения.

На следующий день после разговора с комендантом Кирилин шагал по своему просторному кабинету и восстанавливал в памяти события тех месяцев, которые провел в непривычной для себя должности бургомистра. Многое его тревожило, но больше всего — собственное положение. С давних пор выполняя чужую волю, он почти отвык думать самостоятельно. В то время, когда все можно было исправить, помешал обыкновенный страх перед ответственностью, помешала отчасти и страсть к деньгам. После, когда дело зашло слишком далеко, он был втянут в такие дела, что помышлять об отступлении было уже поздно. Он проникся ненавистью ко всему, что его окружало, за страх, который не покидал его ни на минуту. И делал все возможное, чтобы приблизить время, когда можно будет жить и не испытывать страха.

Уход сына со своими, разгром концлагеря и наконец отступление немцев из-под Москвы всколыхнули в его сознании непривычные мысли. Они мешали работать, и он упорно гнал их от себя. Чтобы заглушить в себе страх перед грядущим, пил. Коньяк, спирт, немецкий шнапс и русскую водку, пил все, что попадало под руку. Чаще всего это происходило по ночам, дома, в спальне с наглухо закрытыми ставнями, в полном молчании и длилось несколько часов кряду. Когда голова как бы наливалась свинцом, он добирался до кровати и проваливался в мертвый сон.

Наутро в голове словно ворошились десятки острых осколков. Покалывало во лбу, в затылке, в висках. Во рту стояло отвратительное ощущение перепоя.

Но и это не так страшно. Он согласился бы и на худшее, лишь бы только не думать. Присутствуя иногда на допросах в гестапо, он видел людские муки, страшнее которых не придумать и самому сатане. Но не муки его поражали, а стойкость людей, отстаивающих то, что являлось для него пустым звуком. А они во имя этого сознательно обрекали себя на смерть.

Бывали моменты, когда даже гестаповцы не выдерживали, когда он сам готов был кричать, а допрашиваемые, изломанные, непохожие больше на людей, молчали или же, что еще хуже, смеялись.

Никогда не забыть ему пойманного советского парашютиста. Документов у него не нашли, а назвать себя он наотрез отказался. Тогда началось обычное для гестапо — пытки.

И когда, перепробовав все возможное, от дубинки до раскаленного железа, гестаповцы содрали у парашютиста кожу с головы, посыпали окровавленную голову солью и стали растирать ее, Кирилина бросило в дрожь.

Неожиданный хриплый голос парашютиста заставил всех в камере замереть. Его глаза, с разошедшимися от боли зрачками, крупные слезы, катившиеся из них, лицо, искаженное гримасой страдания, боли и смеха…

Кирилин не помнил, как выскочил из камеры. Что дало людям такую стойкость? Этого он понять не мог. Его сознание просто отвергало этот сумасшедший фанатизм, как какую-то неизвестную странную болезнь.

Видя, как слишком грубо и неумело борется гестапо с городским подпольем, Кирилин усмехался. Стоило ему захотеть, и через несколько дней в городе не осталось бы ни одного коммуниста. Если бы начальство обращалось с ним как следует, он давно бы помог. А так… Всегда можно отказаться… Хотя, конечно, другого пути у него нет и не будет. Нужно все-таки подумать… В конце концов, с его стороны это будет только мерой самозащиты и больше ничего.

На второй день после вызова к фон Вейделю прием у бургомистра начался на полтора часа позже, чем обычно. Кирилин вяло выслушивал просьбы и жалобы, накладывал резолюции на заявления, кое-кому отказывал. Несколько женщин просили за дочерей, которым были вручены повестки на отправку в Германию. Бургомистр объяснил, что в этом отношении он некомпетентен. Понурясь, женщины вышли. Прежде чем за ними закрылась дверь, бургомистр услышал слова одной из них: «Дождешься тут помощи от таких! И мы-то, дуры…»

Кирилин раздраженно привстал, но в кабинет уже входил новый посетитель. Все пошло своим чередом, как вчера, как пять или десять дней назад. Но после обеда бургомистр не пришел в горуправу и остался дома.

Наступил вечер.

Сизый табачный дым заполнил спальню. Кирилин, обдумывая план дальнейших действий, беспрерывно курил. Наконец он, все тщательно взвесив, сел за стол и стал писать. Перепортив немало бумаги, он к двум часам составил черновик письма к коменданту города полковнику фон Вейделю и стал переписывать начисто своим размашистым, некрупным, но понятным и красивым почерком. Промокнул и, пробежав письмо глазами, остался доволен: письмо написано довольно убедительно, никаких подозрений возникнуть не может.

Кирилин изорвал и сжег в пепельнице все исписанное, кроме одного экземпляра письма, который он запер в ящик стола.

Прошел на кухню и выпил стакан коньяку. Вернувшись, лег спать, сунув предварительно браунинг под подушку. Засыпая, услышал, как посапывала жена на другой кровати. Он отвернулся к стене, поскрипывая пружинами матраца. Сон внезапно пропал.

Нахлынувшие мысли заставили его закурить. Следя за тусклым огоньком на конце сигареты, Кирилин, по мере того как огонек, подергивающийся пеплом, постепенно исчезал, начинал чувствовать, что лицо потеет. Он стряхивал пепел, лихорадочно затягивался, но через некоторое время огонек опять гас. В темноте перед бургомистром сразу же возникало лицо парашютиста. Широко открытые, сверкающие через пелену слез глаза и губы в мученическом изломе дьявольского хохота, ручейки крови, текущие по лбу, по щекам к подбородку. И все это яснее и яснее проступало в темноте, приближалось к нему.

Забыта сигарета, исчез голос. Ни крикнуть от страха, ни шевельнуться: все тело окаменело. Так тянулось минуту, другую, третью. Тянулось до тех пор, пока тлевшая сигарета не начала жечь пальцев. Тогда непроизвольное движение руки привело его в себя.

Вскочив с кровати, он нащупал спички на ночном столике и зажег лампу. Дико огляделся. Лицо парашютиста исчезло, но унизительный, сосущий страх не проходил.

По-прежнему тихонько посапывала Антонина Петровна, и чувство страха исчезло, сменилось злобой. Хоть бы пошевельнулась или проснулась…

Стараясь ступать бесшумно, Кирилин взял лампу, прошел на кухню и жадно припал к горлышку начатой бутылки с коньяком. Выпил до последней капли, вернулся в спальню и лег, чувствуя, как тупеет сознание. Лампу не гасил, лишь прикрутил фитиль.

Антонина Петровна повернулась на другой бок, скрипнула кровать. Пытаясь связать мелькавшие в голове обрывки мыслей, Кирилин думал теперь о своих отношениях с женой. Что связывало их после ухода Виктора? Может, лишь выработанная годами привычка? Ведь они давно уже чужие друг другу люди. И он хорошо знает, что она его ненавидит, как только может ненавидеть обманутая и оскорбленная женщина. Как муж и жена они давно уже не живут. И ему теперь все равно, но почему она сама не уходит? Боится? Выжидает более благополучного времени?

Перед рассветом он заснул, и сон был похож на бред. Он опять видел голову парашютиста, кричал и бился в постели. Проснуться не мог.

Приподнявшись на локоть, за ним долго наблюдала со своей постели Антонина Петровна. Когда он немного успокоился и стал дышать ровнее, Антонина Петровна встала, подошла к столу. Ящик стола был заперт. Она немного постояла в нерешительности, прибавила огня в лампе, на цыпочках подошла к кровати мужа и замерла над ним, пристально вглядываясь в его слегка припухшее, покрытое испариной лицо. Убедившись, что муж действительно спит, она осторожно ощупала его брюки, висевшие на спинке кровати.

Связка ключей была в одном из карманов.

Через несколько минут Антонина Петровна, прихватив написанное мужем письмо, выскользнула в другую комнату.

Назад она вернулась довольно скоро. Положив письмо назад в ящик стола, ключи в брюки, она торопливо, стараясь не шуметь, оделась, и, прихватив лампу, вышла на кухню.

Шел пятый час утра. Привыкшая вставать очень рано, из комнаты Виктора показалась Елена Архиповна. Щуря на свет глаза, она зевнула, перекрестила рот и спросила:

— Что раненько нынче, дочь?

— Не спится, мама. — Антонина Петровна, соображала, что предпринять. А делать что-то надо было немедленно. Муж в письме на имя коменданта города наводил немцев на след Горнова, указывал адреса его двух подпольных квартир, ссылаясь на ходившие по городу слухи.

Накидывая на голову шаль, Антонина Петровна сказала матери:

— Растопи, мама, плиту, пока я к соседке сбегаю… Я на минутку, сейчас же вернусь.

Через полчаса Сергей Иванкин, на ходу застегивая шинель, вышел из своей калитки на улицу и зашагал к центру города.

Антонина Петровна в это время стояла у плиты рядом с матерью. Весело потрескивали сухие сосновые дрова, Елена Архиповна жарила блинчики. И Антонина Петровна вдруг вспомнила, что Виктор очень любил горячие блинчики в сливочном масле. И она невольно перевела взгляд на стол, на то место, где любил сидеть Виктор. На мгновенье ей показалось, что он и сейчас сидит там, она вроде бы даже увидела его. Встряхнув головой, прикрыла глаза ладонью.

«Нет… Он теперь где-нибудь очень далеко… Хотя бы весточку в два словечка получить…»

И хорошо понимая невозможность этого, горько усмехнулась.

5

А Виктор, между прочим, был не так уж и далеко. На десятый день его болезни Аким Терентьевич с большой радостью был вынужден признать свою ошибку. Виктор не умер. Его спасло невероятно упорное стремление к жизни, к выздоровлению. Когда, очнувшись однажды, он с осмысленным видом попросил есть и огляделся вокруг, Аким Терентьевич уступил свое место у изголовья больного тете Поле и взволнованно отошел к окну, скрывая от всех свои стариковские слезы.

Съев тарелку бульона, Виктор попросил еще, но тетя Поля, по знаку фельдшера, отрицательно покачала головой:

— Потерпи, Виктор, — поспешил на выручку жене пасечник. — Дай срок: будешь есть сколько душе угодно. А сейчас нельзя — слаб ты, брат, больше некуда.

Скоро Виктор опять уснул, ровно и глубоко дыша. Пасечник на носках подошел к Акиму Терентьевичу.

— Что, Терентьич, думаешь? Кажись, дело на лад пошло…

Фельдшер предупредил:

— Ты, Фаддей, пока не расспрашивай его, не нужно. Пусть окрепнет. И смотри, накажи хозяйке строго соблюдать режим питания. Сам следи — женщины жалостливы, Григорьич.

— Не маленький, понимаю. Все, как тобой велено, будет.

Успокоенный фельдшер ушел домой, а Виктор с этого часа стал поправляться. Он больше не впадал в бред, только часто кричал во сие и часто просыпался. Когда не спал, лежал молча, разговаривал мало и неохотно.

К концу второй недели он стал вставать и, поддерживаемый Фаддеем Григорьевичем или тетей Полей, ходить по избе. Подолгу рассматривал фотографии на стенах, словно видел их впервые. А как-то, бросив взгляд на зеркало, подошел к нему. Пасечник следил за ним со стороны.

Глядя в зеркало, Виктор долго рассматривал себя. Нерешительно потрогал уже успевшие отрасти немного после стрижки волосы, тускло мерцавшие белизной седины, и отвернулся.

Встретив его взгляд, пасечник поежился.

До самого вечера в этот день Виктор больше не произнес ни слова; лежал лицом к стене с открытыми глазами и молчал.

Тетя Поля, бесшумно хлопоча, ходила по избе. Фаддей Григорьевич, сидя на лавке под окном, подшивал валенки, посматривая иногда в сторону племянника.

Быстро темнело. Зимний день короток, как детская рубашонка; не успеешь встретить утро — крадется и вечер.

Старик вздохнул, аккуратно сложил вар, шилья, дратву в ящик. Тетя Поля зажгла лампу, завесила окна. Взглянула на мужа. Тот, покашливая, подошел к племяннику.

— Вставай, Виктор, ужинать пора.

— Сейчас, дядя.

Фаддей Григорьевич хотел помочь ему встать, Виктор остановил:

— Я сам…

За столом, съев свою порцию, он, поколебавшись, спросил:

— Дядя, можно мне Настю Величко видеть?

Старики Кирилины переглянулись.

— И-и, Витя, — тетя Поля перекрестилась. — Выписал ей староста повестку — в неметчину проклятую, прости, господи, ехать. Ушла девка в партизаны. Тебе зачем она?

— В концлагере жених ее — Миша Зеленцов, тракторист. Попал в плен после контузии…

Фаддей Григорьевич придвинулся к племяннику, положил ему руку на плечо.

— Концлагеря, брат, больше нету. Разгромили его партизаны. Доподлинно знаю. Все разбежались.

Виктор обрадовался. А услышав о разгроме немцев под Москвой, слухи о котором упорно ходили в народе, несмотря на опровержение немецкой пропаганды, юноша повеселел совсем. У него на лице появилась слабая улыбка, напоминавшая старикам о том Вите, которого они знали раньше.

По знаку мужа тетя Поля принесла бутылку настойки. Пасечник налил себе и жене, еле прикрыв дно стакана, налил племяннику и предложил выпить.

— Ну, будь здоров, племяш… За тебя…

Виктор возразил:

— Нет, дядя… За тех…

Перед ним опять встали бараки смерти, колючая изгородь, лица эсэсовцев. Трупы, горы трупов. Миша, сибиряк Павел Малышев. Арнольд Кинкель. Душегубка. Незнакомый голос: «Реже дышь… Не выдюжишь…»

Жив ли он, этот человек, спасший ему жизнь? Кто знает…

Пасечник устал ждать, когда Виктор окончил:

— Выпьем просто за хороших людей.

В этот вечер юноша долго не мог заснуть. А когда уснул, увидел, в первый раз после спасения, сон. Ему снилось, что он заблудился в лесу и наступила ночь. Измученный долгим блужданием в поисках выхода, он прислонился к стволу дуба и оглянулся. Тьма. Ни звука. На небе ни одной звездочки. И вдруг далеко между деревьями мелькнула светящаяся точечка. Боясь ошибиться, он пристально всматривался в нее и ждал. Она не исчезала. «Огонек!» — с радостью и волнением подумал он и торопливо, через заросли кустарника, побежал вперед, не упуская из виду еле заметно мерцавшую вдали точечку света.

Огонек увеличивался, приближался. Виктор видел, что это совсем не огонек, а светящееся алое знамя над огромной колонной людей. Колонна приближается и видны уже отдельные лица. Он видит мать, Мишу, В глубине колонны мелькнула Надя и рядом с нею Сергей. Сергей увидел его и что-то закричал, размахивая руками. А знамя, ярко пламенея, все увеличивалось. Оно уже занимало полнеба.

Задыхаясь, он подбежал к знамени, коснулся лицом струящегося пламенем шелка и заплакал.

В это время над Виктором стоял с лампой в руке проснувшийся пасечник и наблюдал за лицом племянника.

— Плачет чего-то, — шепотом сказал он, обращаясь к жене. — Сон, стало быть, видит…

— Сон-то хороший, вишь улыбается… Ну, слава тебе, господи!

Тетя Поля перекрестила Виктора. Поправив на нем одеяло, старики отошли от кровати. Впервые за много дней они заснули спокойно, но по-прежнему чутко, готовые вскочить на ноги по первому звуку.

Глава пятнадцатая

1

Людская молва — морская волна. Катится по людскому морю все дальше и дальше. Слова, сказанные шепотом, мелькание улыбок, покачивание голов…

Одни выслушивают равнодушно — им все равно. Другие ужасаются, сочувствуют, третьи злорадствуют, четвертые… А четвертые рвут на себе волосы, бьются головой о стены, не чувствуя боли…

Долго никто не решался открыть Антонине Петровне правду. Евдокия Ларионовна, ожидая подходящего момента, долго готовилась к объяснению. Так и не решившись, рассказала все Елене Архиповне, уже второй месяц жившей у дочери.

Старая неграмотная женщина, с чуткой и отзывчивой душой, глубоко переживала новое горе, со страхом думала о том моменте, когда нужно будет обо всем рассказать дочери. Будучи сама матерью, она хорошо понимала, что значит для нее сын.

В ясное морозное утро Павел Григорьевич, расстроенный каким-то случаем на службе, не стал завтракать, накричал на жену за будто бы невкусно приготовленный суп и ушел, хлопнув дверью, в горуправу.

Проводив мужа ненавидящим взглядом, Антонина Петровна убрала со стола, вымыла руки. Присев на диван, стала перелистывать альбом с фотографиями. В большинстве — фотографии Виктора с того самого года, как он родился.

Толстощекий голый младенец с беспомощно растопыренными ручонками, с изумленными, широко открытыми глазами. Карапуз в клетчатом костюмчике, ухвативший за повод деревянного коня. Мальчик с челочкой, в пионерском галстуке.

Как годы, переворачивались страницы альбома. Вот последняя фотография: красивый юноша в сером костюме, с легкой улыбкой на лице. Эта фотография много дороже других. В ней для Антонины Петровны запечатлелся итог больших материнских трудов и бессонных ночей, итог многих забот, радостей и огорчений.

«Где он теперь? Дошел или все еще бредет по глухим проселочным дорогам? Или…»

Нет, нет! Все, что угодно, только не это…

Антонина Петровна захлопнула альбом и стала одеваться. К десяти нужно на явку. За первыми листовками для сел. Завтра за ними начнут прибывать люди.

Елена Архиповна спросила:

— Надолго, дочь?

— Нет, мама. Часа через два вернусь. Тебе что-нибудь нужно?

Старуха замялась.

— Да нет… Гляжу все ты ходишь, минутки на месте не посидишь. И на вид, чай, старше меня стала. Отдохнула бы…

Антонина Петровна усмехнулась.

— Нужно, мама. В такое время сидеть сложа руки грешно. Сын вернется — не похвалит.

Елена Архиповна перекрестилась и, вдруг заплакав, обняла дочь.

— Не вернется он больше, горемычная моя… Извели, уморили нашего Витеньку… Ничего ты, горемычная, не знаешь, не ведаешь…

Затрясшимися руками подняла Антонина Петровна седую голову матери, заглянула ей в глаза.

— Что ты говоришь, мама? Опомнись!

Под безумным взглядом дочери слезы высохли на глазах у старухи.

— Скажи, что это неправда, — прошептала, еле шевеля побелевшими губами, Антонина Петровна. — Почему ты молчишь? О, боже, с ума схожу… Сын мой… Витенька…

— Господи, помилуй! Дочка! Ну что ты… Не гневи вышнего! Бог дал — бог и взял. Помер он в ихнем лагере…

По лицу Антонины Петровны, медленно растекаясь, поползла бледность. Старуха, охнув, кинулась к столику с лекарствами. Ее руки тряслись, расплескивая темную, пахучую жидкость.

— Господи… Опять черная немочь… За что, боже, караешь?

В этот день на окраине города на подпольной явке у старухи-торговки напрасно ждали своего, всегда аккуратного, связного.

По невидимым каналам подпольной жизни города прошелестел тревожный сигнал: в намеченное время на явку не пришел шестой связной. Причины неизвестны. Ждем указаний.

От человека к человеку. К двум часам об этом сообщили Горнову. И перед вечером к Антонине Петровне, будто между делом, забежала соседка. По заплаканным глазам Елены Архиповны сразу все поняла.

— Сказали?

Старуха горестно кивнула.

— Лучше б и не говорила… Не знаю, голубушка, что и делать теперь. Хоть ты, боже, надоумь глупую старуху, — со стоном произнесла она. — Ум за разум заходит.

— Где она? Лежит?

— Лежала… Как услышала, обмерла сердешная. Очнулась — все расспрашивала. В лице-то ни кровиночки, все одно, что миткаль. Потом оделась, ушла. Боюсь, руки вздумает на себя наложить. Хотя бы ты, голубушка, приглядела за нею, а?

Евдокия Ларионовна постаралась утешить старуху, пообещала последить за подругой.

— И то спасибо. Жизня теперь вовсе ей опостылела. Муж зверем ходит, был сын, и того не стало. Чем жить?

На глазах у старухи показались слезы. Евдокия Ларионовна, всем сердцем сочувствуя подруге, еле-еле сдерживалась, чтобы не всплакнуть самой; не желая этого, заторопилась домой.

— Нужно сыну обед приготовить. Весь день не было, голодный придет, что волк.

Елена Архиповна бесхитростно, но словно ножом по сердцу провела, спросила:

— Слышно, в полицаи он пошел?

— Что поделаешь? Жить чем-то надо? Да и в Германию угонять стали. Кому охота?

— А наш вот помер… Сник, что травинка в поле. — После неловкой паузы тихо добавила: — Что только на белом свете творится, свой на своего, сын на отца… Испокон веков не бывало такого, не иначе, как свету конец…

Евдокия Ларионовна, не в силах выносить больше этого разговора, торопливо вышла. А Елена Архиповна, мучительно пытаясь осмыслить происходящее, не в состоянии преодолеть крепко сложившиеся цепкие крестьянские представления о жизни, горестно шептала:

— Конец, свету конец… Чем жить?

2

Чем жить?

Казалось, жить больше нечем, жить больше невозможно. И однако жизнь никогда раньше не кипела такой напряженной страстью, как теперь. Ложась спать, люди не знали — встанут ли утром. Готовя пищу, не знали, придется ли ее есть. Тревога неощутимым ядом наполнила воздух, отравляя сознание и старя душу. События чередовались с непостижимой быстротой.

От Сергея, с отвращением напялившего потрепанную немецкую форму, словно от прокаженного, отшатнулись самые близкие знакомые. Увидев издали, старались свернуть в сторону, встретившись лицом к лицу, делали вид, что не узнают. Да и сам он пытался избегать встреч со знакомыми. Но, как видно, стали тесны улицы города. То с одним, то с другим сталкивался лицом к лицу. Встретил как-то и свою старую учительницу, преподавательницу истории. Встретил и, пробормотав: «Здравствуйте, Ирина Сергеевна», опустил голову.

— Иванкин?! Боже…

Если бы было в его силах провалиться сквозь землю, он не колебался б и секунды.

Седая учительница, с узелком соли, купленной на рынке, стояла перед ним с гадливым презрением и жалостью в глазах. И почему-то ни он, ни она не могли сдвинуться с места, разойтись.

— Многое можно простить человеку, — как бы сама себе тихо сказала учительница, — но этого простить нельзя. Вложить всю жизнь, всю душу в такого мерзавца… Мой ученик в немецкой полиции! В то время, когда…

Она повернулась к черневшим неподалеку виселицам, кивнула на них и, опустив голову, подавленно побрела через улицу.

У Сергея захватило дыхание. Забыв все на свете, он бросился вслед за ней. Остановившись, она спросила:

— Хочешь арестовать?

— Нет, Ирина Сергеевна. Я вам хочу лишь сказать: не судите поспешно о людях. Еще… до свидания, Ирина Сергеевна.

И только тут старая учительница неожиданно для себя увидела, как изменилось лицо ее бывшего ученика. На лбу преждевременные морщины, в глазах горечь и гнев. Почувствовала горький запах махорки в его дыхании.

Почему-то спросила, взглянув на его пожелтевшие от табачного дыма пальцы:

— Куришь?

— Да, — отходя от нее, коротко, со злом, бросил он. — Курю.

В этот день ему пришлось дежурить у виселиц. После смены, придя домой, он не сразу заснул. А когда заснул, страшно стонал во сне, и Евдокия Ларионовна провела бессонную ночь у кровати сына.

— Чем жить?

3

К вечеру в субботу утихла два дня бушевавшая вьюга, и в воскресенье над городом было голубовато-бледное небо. Невысоко над горизонтом по-зимнему тихо ползло солнце.

Евдокия Ларионовна растопила плиту, прислушалась к дыханию сына, доносившемуся из-за перегородки, и, одевшись, решила сходить на рынок. Захватив еще с вечера приготовленные вещи, она вышла из дома. На наружной стороне двери чернела зловещая надпись:

«СМЕРТЬ ИЗМЕННИКУ!»

Как прикованная, долго не могла сдвинуться с места: снова и снова глаза скользили по крупным черным буквам, появившимся ночью.

«В городе действует кто-то не связанный с нами…»

И в сознании рисовалось: ночь, в окно влетает граната. Или выстрел из-за угла, и сын — ее мальчик! — схватившись за грудь, валится в снег, окрашивая его кровью. Один неосторожный шаг и — конец. В борьбе не может быть жалости; тот, кто будет стрелять, не дрогнет, не промахнется. Ведь он будет стрелять во врага.

Испуганно оглянувшись по сторонам, Евдокия Ларионовна вернулась в дом, схватила ведро и тряпку. Долго, не чувствуя тридцатиградусного мороза, мыла дверь, смывая жирные черные буквы. Когда дверь приняла прежний вид, женщина немного успокоилась, привела себя в порядок и, прежде чем идти на рынок, зашла за соседкой.

Она застала Антонину Петровну за тем же, что делала несколько минут тому назад сама. Антонина Петровна смывала с двери надпись:

«ГОТОВЬСЯ К СМЕРТИ, ИУДА!»

— У меня тоже, — поздоровавшись, сказала Евдокия Ларионовна. — Хорошо хоть сын не видел.

— Вот как? — спросила Антонина Петровна, увидев выходившего из дома мужа.

Задержавшись на крыльце, Кирилин бросил взгляд на дверь.

— Видела, соседка? А что я плохого людям делаю? Все силы отдаю, чтобы меньше невинной крови лилось. И вот в ответ — пожалуйста…

— И у меня то же, господин бургомистр.

— Ну? — в его глазах мелькнула злоба. Он помедлил и зашагал к центру города, сжимая в кармане пальто рукоятку браунинга.

Вслед за ним отправились на рынок и женщины.

В это утро в обычно молчаливом городе было заметно некоторое оживление. С мешками на плечах шли к базарной площади бывшие колхозницы. Изредка они ехали на лошадях, некоторые же сами впряглись в салазки с дровами. Замерзавшие без топлива городские жители перехватывали их далеко от рынка: дрова теперь были редкостью. За них платили бешеные деньги, предлагали в обмен на них различные вещи. Но большинство колхозниц ни денег, ни вещей не брали, а спрашивали соли.

— Соли бы стаканчик… Совсем извелись детишки, зубы чернеть стали.

— Нет, хозяйка… Гардины хороши, да к чему они теперь? Соли бы… Может есть?

— Пальто не надо, гражданка, не перед кем наряжаться. Соль нужна.

Чем ближе к рынку, тем оживленнее становились улицы. Кое-где на перекрестках стояли полицейские посты, проверяли документы. Колхозницы показывали справки за подписью старосты, жители города — паспорта с визой горуправы. Полицейские тщательно осматривали поклажу на возах и салазках: искали оружие, самогонку. Самогонку тут же отбирали и прятали, кое-что подходящее прихватывали на закуску.

Думая о своем, Антонина Петровна шла рядом с соседкой. Ей нечего было делать на рынке, она искала лишь одного: хотя бы недолгого забвения от мучительной действительности. Но все, что происходило вокруг, лишь увеличивало ее страдание, напоминая о невозвратимой утрате.

— Соли бы стаканчик… Совсем извелись детишки…

Перед нею — лицо женщины с огромными черными глазами, а в душе словно кто безжалостно провел чем-то вроде бритвы, острым.

«Детишки… Наверно, много… А может, двое, трое… А у меня больше нет совсем…»

На другой стороне улицы школа-десятилетка с часовыми у подъезда: немецкий тыловой госпиталь. А перед глазами сын, радостный, возбужденный: «Мама! Сдал! Остался один десятый класс! Дай я тебя обниму…»

В этом, ныне разрушенном универмаге они с сыном покупали ему костюм…

Внезапно раздавшийся сиповатый голос вернул ее к действительности:

— Ваши документы, мадам!

Антонина Петровна подняла голову и увидела нескольких полицейских, перегородивших улицу жидкой цепочкой. Соседка уже подала паспорт полицаю с бегающими маленькими глазками.

— Иванкина? Уж не мамаша ли Сергею Иванкину? Служит с нами… белобрысый такой…

— Да.

— А-а! Проходите, проходите… А ваш?

Антонина Петровна молча протянула пропуск.

Рыжий прочел фамилию, и на его лице появилась улыбка:

— Госпожа Кирилина? Уж извините нас за неприятность. Прошу, проходите, мадам.

С чувством гадливости Антонина Петровна опустила пропуск в карман.

Рынок, как живое существо, встретил женщин воплем о нужде. Куда делась кипучая оживленность, царившая здесь раньше в базарные дни?

Мрачные встревоженные лица, торопливая шмыгающая походка. Продавали на штуки, на стаканы, на горсти. Старухи, синие от холода, держали никому ненужные люстры, коврики, часы, кастрюли — все, вплоть до ночных горшков. Отчаянно озирались по сторонам, прося взглядами:

— Купите! От горя ведь… последнее, что было…

Мимо них равнодушно проходили. Сейчас покупали только соль, крупу; спрашивали масло, картошку, дрова.

Кое-где торчали мадьярские, румынские или итальянские солдаты, обвешанные различным тряпьем. Награбили во время карательных походов. Детские штанишки, скатерти, покрывала, штуки холста, рубашки. Эти спрашивали в уплату имперских марок. На рубашках изредка — пятна крови…

Незнакомые молодые люди бойко торговали солью:

— Подходите, граждане! Налетай, господа! Соль! Бузунка! Совсем дешевая — триста двадцать рублей стакан! Тридцать марок стакан! Покупай, тетка! Все равно дешевле не найдешь! А ты что, красавица? Денег, верно, ф-фюйть? Тебе я бесплатно стакан насыплю.

Торговец с осоловевшими от самогона глазами и красной рожей шепчет что-то на ухо молоденькой девушке в худеньком крестьянском полушубке. Та бледнеет, отскакивает от него.

— Не хочешь, не надо. А то можа договоримся?. Два стакана, а?

Девушка испуганно оглядывается, скрывается в толпе; вокруг негодующие, долго не утихающие возгласы.

— Нажрал рожу, пес!

— Его туда бы, где все, идиёта!

— У, сурло!

Торговец огрызается и опять:

— Соль! Бузунка! Триста двадцать рублей стакан! Са-авсем дешево!

Как драгоценность, стараясь не рассыпать ни крупинки, ее завязывают в платочки, прячут подальше, за пазухи.

В другом месте вокруг колхозницы с пшеном — толпа. Не пролезешь. Она монотонно и устало отвечает:

— Двадцать пять стакан.

— Н-да… А подешевле как?

— Двадцать пять.

— Ну сыпь четыре… нет, пяток гони… Эх, жизня…

Сжигающее дыхание войны здесь, на рынке, всего сильнее, всего ощутимее. Ничем не прикрытая нагота нужды пугала. Продавали с горя, редкие с жадности. Покупали все — с горя.

Евдокия Ларионовна, достав из узелка костюм сына, повесила его на руку. Антонина Петровна оглянулась и, увидев костюм, спросила:

— Сергеев? Зачем, Дуся? Спрячь… Гордячка ты, как погляжу. Сказала бы, что нужно, ведь есть все…

— Не привыкла я просить… А паек у Сергея маловат на двоих. — Встретив взгляд Антонины Петровны, добавила: — Ну ладно. — Бережно свернула костюм, завязала его в узелок и попросила: — Раз так, отнеси, пожалуйста, домой. Потом заберу. Мне на минутку кое-куда забежать надо.

— Давай.

Антонина Петровна взяла узелок, проводила взглядом мелькнувшую в толпе соседку и опять бесцельно побрела по рыночной площади. По привычке кое к чему приценивалась. Слыша ответы, отмечала про себя повышение цен. Иногда замечала в толпе лица знакомых. Некоторые из них подходили, любезно здоровались, осведомлялись о муже. Отвечала, а в душе — скрытое негодование. «Лгут, лицемеры…» От одной, особенно усердной «поклонницы» деятельности Павла Григорьевича, еле отвязалась и пошла домой.

4

Евдокия Ларионовна, одна из очень немногих, имела возможность в крайних случаях видеть Горнова. Он, после сообщения Антонины Петровны, вынужден был часто менять свое местонахождение.

Гестапо разгромило указанные бургомистром в письме две подпольные квартиры. Их хозяев удалось на время укрыть в других местах, а сам Горнов вынужден был трое суток скрываться в полуразрушенной котельной «Металлиста», пока Пахарев не подыскал трех подходящих квартир в разных концах города.

Ночами Пахарев пробирался к Горнову в котельную, приносил продукты, термос с горячим чаем. Сидя среди дышавшей холодом металлической всячины, они без опаски подолгу обсуждали положение дел, выискивали новые возможности для расширения борьбы.

В первую же ночь между ними произошел довольно-таки крупный разговор. Он длился почти всю ночь, но к взаимному согласию они тогда так и не пришли.

— Да как ты не поймешь, — воскликнул наконец Пахарев, — что твоя кандидатура на место руководителя подполья была выдвинута ошибочно? Утвердить ее могли только совершенные невежды в деле подпольной борьбы. Ясно, как божий день.

— Я сам настоял на этом. Теперь поздно что-либо переделывать.

— Тем хуже. Рано или поздно тебя схватят. Тебя знают здесь даже мальчишки. Нельзя недооценивать возможностей, а тем более способностей врага, Петр.

Горнов с силой пыхнул цигаркой. На мгновение из темноты выступило его преобразившееся, почерневшее от холода, густо заросшее лицо.

— Геннадий Васильевич…

В наступившей паузе вздох Пахарева прозвучал громко, по крайней мере, им обоим показалось, что очень громко. И в глухом, вместе с тем каком-то напряженном голосе Горнова прозвучало что-то такое, что Пахареву стало неудобно настаивать на своем.

— Геннадий Васильевич, — повторил Горнов. — Я знал, на что иду. Ну, скажи, нам ли этого бояться?

Сдерживая кашель, Пахарев бросил цигарку, притушил ее ногой.

— Все понятно, но ведь не прав ты, Петр. Зачем мы народу мертвые или в застенке…

— Что же ты предлагаешь? — спросил Горнов после продолжительной паузы, свертывая на ощупь цигарку. — Говори прямо.

— А я не говорил криво никогда. Я предлагаю тебе покинуть город. Пусть не совсем… потом будет видно по обстоятельствам.

— Нет, не согласен, Геннадий Васильевич. Исключено. Совершенно исключено.

— А если требуют интересы борьбы?

— Да перестань, наконец! — взмолился Горнов. — Неужели ты в самом деле на этом настаиваешь?

— Не только настаиваю, но и требую. Пойми же, черт возьми, тебя разоблачили не случайно, не просто по слухам, как пишет мерзавец бургомистр Вейделю. Тебя выследили. Выследили! Самое плохое даже не в этом, а в том, что мы не знаем, как выследили и кто. В таких случаях рассуждать не приходится.

Помолчав, Горнов буркнул:

— Надо обдумать.

— Думай, времени у тебя хватит. Но завтра ты должен решить окончательно, или мы не сможем строить работу в дальнейшем. Так и знай, я буду настаивать на своем.

— Можешь не предупреждать, понятно. Однако против твоих доводов можно привести немало возражений. Скажи, почему ты думаешь, что именно выследили?

— Изволь. Во-первых, по слухам нельзя установить точные адреса квартир. Кому из посторонних, не заинтересованных в этом деле, придет в голову устанавливать за тобой слежку? А без слежки невозможно узнать адреса квартир. Из содержания письма бургомистра, написанного, я бы сказал, слишком осторожно и вкрадчиво, можно предполагать и другое. Бургомистр не хочет открывать немцам настоящий источник своей осведомленности. Почему?

— Почему?

— Да, почему?

Горнов пожал плечами.

— Нам необходимо поговорить лично с Кирилиной, — предложил Пахарев. — Возможно, она не придает значения некоторым, по ее мнению, маловажным, но тем не менее очень значительным фактам? Этот Кирилин, как видно, более сложная личность, чем нам кажется на первый взгляд.

— Хорошо, — отозвался Горнов. — Поговорим.

Разговор между ними перекинулся на другое.

Недостаток листовок начинал ощущаться все острее.

Изготовление их и дальше ручным способом не удовлетворяло размаха разгоравшейся борьбы. Горнов предлагал наладить настоящую типографию; два ручных станка для этой цели находились в одном из тайников.

— Помнишь подвальчик у Иванкиных, в котором мы сидели? — спросил Горнов. — Дом, судя по фундаменту, стоит высоко, и под полом должно быть свободное пространство. Если где-нибудь в одном месте углубить землю и устроить там небольшое помещеньице с выходом в этот подвальчик? Будет совсем неплохо. Что ты скажешь? Я давно начал подготавливать и думаю, что не ошибся. Жаль было Сережку в эту дыру совать…

Пахарев промолчал, затем спросил:

— Ты, Петр, не болен случаем? Что хрипишь?

— Я? Нет, — Горнов постукал нога об ногу. — Говоришь, гестапо еще не угомонилось?

— У бургомистра, очевидно, большие неприятности. Видели, что он за эти два дня трижды был в немецкой комендатуре. По ночам повальному обыску подвергаются целые районы. По последним сведениям из полиции, гестапо арестовало около четырехсот человек.

— Наши есть?

— Пока неизвестно. Думаю, не сегодня-завтра выяснится.

— Если будут, необходимо предпринять все возможное для их освобождения.

— Разумеется. Что ты решил в отношении себя?

Повозившись в темноте, Горнов вздохнул:

— Может быть, ты прав…

После недолгого раздумья они наметили кандидатуры своих преемников, обсудили, как лучше подготовить их на случай какой-нибудь неожиданности.

В эту ночь, как и в последующую, ими были обсуждены десятки вопросов. Необходимы были деньги, оружие, взрывчатка, необходимо было налаживать связь с фронтом, нужна была до зарезу рация. Накопилось немало ценных сведений, которые во что бы то ни стало надо было передать в Москву. Горнов посетовал на исчезновение назначенного подпольщика-радиста.

Был окончательно установлен день ухода Горнова из города, и в следующую ночь он в паре с Голиковым, под видом ночного патруля, покинул котельную «Металлиста».

Теперь он чуть ли не каждый день менял квартиры. Отросшая борода, темные очки, старомодная шапка из поддельного каракуля серого цвета делали его трудно узнаваемым. По специально раздобытому рецепту он выкрасил волосы и брови, и если бы не светлые глаза, мог бы вполне сойти за брюнета. Выработав степенную манеру двигаться и разговаривать, он мог довольно свободно ходить по городу, не рискуя быть узнанным.

В это погожее воскресенье Горнов был на явке в Южном предместье у старика-сапожника, о чем сказал вчера Евдокии Ларионовне сын, часто сопровождавший Петра Андреевича в его передвижениях по городу.

И надпись на двери дома, смертельной угрозой нависшая над жизнью сына, вынудила Евдокию Ларионовну на этот исключительный шаг — увидеть Горнова.

Миновав несколько центральных улиц города, она вошла в Южное предместье. Пройдя по противоположной стороне улицы мимо нужного домика, она облегченно вздохнула: условный знак — можно входить — был на месте.

Она дошла до перекрестка, перешла улицу, вернулась назад и смело вошла в домик.

Хозяин дома, суровый на вид старик с обвисшими усами, ответив на приветствие, спросил:

— Что, гражданка, нужно?

— Мне сказали, у вас мебель продается. Взглянуть бы.

Старик вскинул на нее глаза, отложил в сторону ремонтируемый сапог.

— Есть. Остался, правда, один посудный шкаф. Нужен ли?

— Покажите. Окажется подходящим — возьму.

Пригласив обождать, хозяин ушел в другую комнату и, вернувшись, указал глазами на дверь:

— Проходите.

Навстречу Евдокии Ларионовне поднялся Горнов. С чисто женской наблюдательностью Иванкина заметила в его глазах встревоженность и тень усталости. Не здороваясь, он спросил:

— Что случилось, Дуся?

По мере того, как он выслушивал рассказ Евдокии Ларионовны, с лица у него исчезало выражение тревоги. В глазах появились хитрые огоньки, делавшие его проще, душевнее.

Подойдя к встревоженной женщине, он положил руку ей на плечо и, заглянув в глаза, скупо усмехнулся:

— Испугалась? Не хитри, испугалась, по глазам вижу. Ну и зря. Все сделано по моему приказанию.

Ничем не высказывая охватившего ее удивления, Иванкина молча ждала. Горнов свернул толстую самокрутку, затянулся.

— В полиции, кроме твоего сына, есть еще наши ребята. И нужно отвести от них всякие подозрения. Я и сам хотел предупредить при первой возможности… извини, пожалуйста. Думала, верно, боялась?

— Да, — честно призналась Евдокия Ларионовна. — Перетрусила.

— Сын как? — помолчав, спросил Горнов.

— Он еще не знает. Трудно ему, Петр Андреевич, сердце надрывается на него глядя…

Горнов затушил самокрутку, стряхнув упавший на колени пепел. У Иванкиной, встретившей его взгляд, мучительно сжималось сердце. Таким она его еще не знала. Медленно подбирая слова, Горнов сказал:

— Решается судьба нашего государства… Будущность мира решается. Да — тяжело, черт возьми, тяжело, Дуся… А иного пути нету.

Горнов говорил о новой эпохе, о великой ломке вековых укладов человеческой жизни, и Евдокии Ларионовне, впечатлительной женщине, ясно представлялось то, о чем он говорил. Она и сама не раз задумывалась о происходящем в мире, задумывалась, а понимала — неясно. Книги она читала редко; неожиданная и ранняя смерть мужа обрушилась на нее многочисленными заботами. Сын рос — забот прибавлялось. Работала она медицинской сестрой — зарплата не ахти какая, и приходилось свободное время копаться в огородике, шить, вязать…

Слушала Евдокия Ларионовна Горнова, и казалось ей, что где-то она уже слышала то, о чем он говорил. Слышала или точно так думала сама. Действительно ведь, мир переворачивался… И скорее всего именно отсюда — немыслимая жестокость борьбы. Горнов говорил о том, что им пришлось жить и бороться в таких обстоятельствах, в такое время, когда от исхода борьбы зависит ход развития всей дальнейшей истории человечества.

Его сдержанная взволнованность передалась женщине, и она жадно слушала его.

— Как же иначе? Подумать ведь только, что значит каждый наш шаг.

Некстати прервав разговор, в комнату вошел хозяин домика.

— Демьян, на минутку…

Сразу успокаиваясь и суровея лицом, Горнов кивнул, но старик, не зная Иванкиной, молчал.

— Говори, Савелий Иванович, чужих нет.

— На базаре, Демьян, началась облава. Только что передали. Молодежь забирают и куда-то уводят. Вот и все.

Старик вышел, осторожно, без стука прикрыл за собою дверь.

Глядя на нее, Горнов некоторое время молчал.

— Опять какую-нибудь пакость придумали. Интересно… Видишь, Дуся, для чего нам свои люди, которые пользовались бы доверием немцев? Мы могли бы заранее знать про облаву. Ну, пока, Дуся… Сюда вообще больше не ходи, мне придется на время покинуть город. Гестапо не на шутку заинтересовалось моей персоной. Пароли те же.

Она встала, протянула Горнову руку. Задержал ее руку в своей Петр Андреевич и тихо, почему-то с еле уловимой грустью в голосе, сказал:

— Береги сына. Ему пока не давали никаких поручений, вот и тяжелее ему, чем следует… Еще привет Кирилиной, хороший из нее подпольщик вышел — ее беречь нужно.

Он говорил, глядя ей прямо в глаза, — старая, известная ей с молодых лет привычка. Она опустила глаза ниже: верхней пуговицы у него на рубахе не было. Увидев почти черный от грязи ворот нижней рубашки, она покачала головой:

— Ты бы хоть постирать дал, вши съесть могут. Куда это годится?

— Ничего, — отшутился он. — Злей буду…

Нужно было расходиться, но оба почему-то медлили. Внезапно понижая тон, Горнов полушутливо-полусерьезно спросил:

— Скажи, Дуся… ведь могло бы быть так… конечно, до войны… взял бы я да и посватался к тебе…

Она с изумлением поглядела на него.

— Ну и что?

— Что бы ты мне ответила?

Она скупо и грустно усмехнулась одними глазами.

— Куда уж мне, Андреевич. Сына женить пора… Да и время ли рассуждать об этом…

— Время? — переспросил Горнов. — У нас никогда не будет спокойного времени — так уж мы, видать, устроены… Впрочем, это, конечно, дело такое… иногда и в шутку не ответишь. Да, время… Только, думаю я, не время должно распоряжаться человеком, а человек своим временем… Иначе что же получается? Ну ладно… А все же, что бы ты ответила?

Внезапно смутившись под его взглядом, она покачала головой:

— Не знаю…

Она вышла от Горнова повеселевшая. В первый раз со дня вступления немцев в город женщина шла по улице без страха. Вот чудак… Н-да, а что бы ты, все-таки ответила? Почему бы и нет?

Подумав так, оглянулась, словно кто-нибудь мог подслушать ее мысли, и обругала сама себя:

— Вот дурная голова!

Глава шестнадцатая

1

Вскоре после ухода Антонины Петровны домой на рынке разыгралась одна из драм периода оккупации.

По заранее разработанному плану рота эсэсовцев при помощи полиции скрытно окружила рыночную площадь.

Надя, пришедшая на рынок для встречи со связным от подпольной группы железнодорожников, несколько раз проходила мимо бывшего ларька колхоза «Октябрь». Рабочего, продающего старый детский костюмчик, не было.

У девушки под картофелем в продуктовой сумке лежало несколько десятков капсюлей-детонаторов и моток бикфордова шнура. Кроме этого, она должна была от имени товарища Демьяна передать связному инструкции по дальнейшей работе группы железнодорожников.

Внешне соблюдая полное спокойствие, Надя ходила по рынку, а в голове проносились самые различные предположения.

«Арестов не было… об этом бы знали. Может, заболел? А может, просто почему-нибудь задержался?»

И девушка вновь пробиралась в толпе к нужному ларьку.

«Еще нет…»

В уши назойливо лезли крики торговцев солью. На старом соборе Двенадцати святых шумно ссорились стаи галок и тускло поблескивали кресты. Девушка вспомнила, как три года назад, будучи еще в седьмом классе, они с Витей взобрались тайком от сторожа на колокольню собора и смотрели сверху на город. Было это в новогодние каникулы. Кажется, совсем недавно.

«Да, теперь этого не будет… Город не тот, и Вити — нет…»

Девушка поздно заметила поднявшуюся на рынке тревогу. Стихли разговоры; словно привидения, исчезли торговцы солью. В беспорядочно задвигавшейся толпе слышались выкрики:

— Безобразие!

— Сорок раз на день документы проверяют!

— И якого ж им биса треба?

Надя протиснулась на край толпы и увидела цепь эсэсовцев, отжимавших толпу назад.

Девушка бросилась в другую сторону и через полчаса растерянно остановилась; все выходы были заняты немцами и полицейскими.

Под дулами автоматов люди торопливо пятились назад, прятались за спины других. Кто-то из женщин поблизости испуганно выкрикнул:

— Мамоньки! Соль… соль рассыпалась! Да не топчите, проклятые! Хоть малость подберу…

— Э-э, тетка, брось — не время!

Стараясь держаться в середине толпы, Надя медленно отходила вместе со всеми в направлении к собору. Сумку решила пока не бросать.

«Если что, успею. В толпе не заметят…»

Через четверть часа все, бывшие в этот день на рынке, оказались зажатыми в тупике между собором и складскими помещениями.

Стараясь перекрыть шум толпы, незнакомый Наде человек в штатском прошел через эсэсовскую цепь и закричал:

— Господа! Тише!

Из толпы возмущенно закричали:

— Господа!..

— Издеваетесь! Как баранов, людей гоняете!

— Зато господами кличут!..

Переговариваясь, эсэсовцы следили за толпой. К человеку в штатском подошел офицер и что-то тихо сказал ему. Тот кивнул и вновь закричал:

— Господа! Потише, граждане! Внимание! Сейчас будет проверка документов. Она вызвана тем, что в город проникла группа бандитов с целью грабежа и учинения беспорядков.

— Сам ты, шкура, бандит!

— Людей морозят!

Человек в штатском глянул в ту сторону, откуда раздались выкрики и, подняв руку в лайковой перчатке, закончил:

— Проверка будет производиться в нескольких местах сразу. Быстренько! Быстренько управимся!

Сразу в шести местах базарной площади началась проверка. Старых и пожилых пропускали быстро, даже не заглядывая в паспорта и справки. У молодых придирчиво осматривали вещи, некоторых обыскивали; не имевших специальных пропусков задерживали и группами по восемь — десять человек отводили в полицию. На протесты коротко отвечали:

— В полиции разберутся.

Надя, незаметно бросив сумку в толпе, тоже оказалась в числе задержанных. Рыжеватый, с хитроватыми глазами полицай, не взглянув даже в удостоверение личности, выданное горуправой, буркнул:

— Не шумите, барышня, бесполезно. В полиции разберутся.

Рыночная площадь вскоре опустела. Лишь кое-где на ней чернели галки, налетевшие на конский помет, да гонимые ветром перелетали с места на место клочья бумаги.

2

В вокзале воскресный день начался, как всегда, с выдачи хлеба. Позавтракав, Зеленцов спросил:

— Не помнишь, какое сегодня число?

— Сегодня день смерти Ленина, — ответил Малышев.

Зеленцов подумал:

— Кажется, да. Владимир Ильич… Ленин…

Засовывая стывшие руки подальше за пазуху, Малышев выругался:

— Хоть бы дров дали, сволочи! — Он обвел взглядом огромный зал, набитый людьми до отказа, и задумчиво прищурился. — Мишка, а что если бы на нашем месте оказался Ленин? Что бы он стал делать?

— Кто знает… Но он бы выход нашел, будь спокоен… Убежал бы, например.

— Нет, — Малышев отрицательно потряс головой. — Он бы людей не оставил. Говорят, любил он народ, разговаривал со всеми, без охраны ходил везде. Ему бояться было нечего. Кого народ любит, тому охрана ни к чему. Он бы и не убежал — что-нибудь другое придумал бы. А может, такого бы и совсем не было. Он бы не стал Гитлера пшеницей откармливать, чтобы потом от него по зубам получить. Как ты думаешь? Ленин-то еще в семнадцатом кайзера вокруг пальца обвел…

В разговор вмешался Кинкель и возразил Павлу, что договор с Германией был необходим, что этим договором Советский Союз вырвался из совершенной изоляции и направил ход развития войны в неожиданную для дипломатии всего мира сторону.

— Ну, конечно, — Павел сощурился. — Ты ведь тоже наше сало да хлеб трескал. Чем не малина! Русский человек дурак: только попроси, и от собственного рта своего оторвет. Весь мир кормить готов, а потом за это ему еще и бока намнут хорошенько. Была бы моя воля, я бы вам всем вместо сала фигу преподнес. Я человек простой, в дипломатии не разбираюсь и разбираться не хочу, потому что все это одна дрянь. Друг дружке зубы заговаривают, без толку языками треплют. В руки бы всем этим дипломатам топоры да лес рубить — пользы-то хоть маленько было бы.

Выслушав длинную и горячую тираду Малышева, Арнольд усмехнулся.

— Если бы все было так просто, как ты думаешь… Горяч ты да и молод очень…

Зеленцов перебил:

— Бросьте вы мудрить, ради бога! Прошлого за хвост не поймаешь. Бежать нам нужно, вот что!

Малышев возразил:

— Ребят надо прощупать… Черт знает, троим трудно. С поезда, что ль, попробовать? Как ты думаешь, Арнольд?

— Тс-с! — Зеленцов торопливо встал. Павел повернулся к выходу.

Негромкий гул голосов затих, в зал в сопровождении охраны вошли комендант города, начальник биржи труда, бургомистр Кирилин. В полнейшем молчании они прошли среди расступившихся перед ними людей на лестницу, ведущую на второй этаж. Поднявшись на несколько ступеней, комендант остановился и кивнул Кирилину:

— Начинайте.

Солдаты охраны и полицейские у входов и выходов настороженно оглядывали зал. Автоматы в их руках тоже, казалось, осматривали людей глазками дульных отверстий. Многие от этого ежились.

Кирилин кашлянул; где-то под сводом родился ответный звук, прошелестевший по залу.

— Граждане! — начал он и, помедлив, подчеркивая торжественность минуты, повторил: — Дорогие мои соотечественники!

В наступившей паузе кто-то из зала изумленным шепотом бросил:

— Ну и… проститутка! Ах, ты… — грязная матерная ругань, вызвавшая бы в другое время негодование, сейчас была воспринята всеми, как нечто законное.

Кирилин мельком оглянулся на коменданта, зачастил скороговоркой:

— Вам предстоит большая честь! В Германии, куда вас направляет наш город, вы должны честно потрудиться во имя нашей общей задачи: разгрома коммунизма! Граждане, не посрамите своего города! Всем, честно проработавшим, после нашей победы в новой свободной России будут предоставлены большие льготы…

Минут пятнадцать ручейком лились слова.

Зал молчал.

Только среди девушек, стайкой сбившихся в дальнем конце зала, слышались редкие охающие звуки: кто-то плакал.

После Кирилина поднял руку комендант. С тем же бесстрастным выражением лица, с каким слушал бургомистра, он вытолкнул из себя несколько фраз о порядке, о дисциплине и закончил:

— Все. Скоро ехать. На тнях. Счастливой торога!

Девичий вскрик разорвал напряженную тишину; она рассыпалась на десятки, сотни кусков. Люди закричали, задвигались. Все уже знали свою участь, но сейчас все это прозвучало, как нелепая жуткая неожиданность. В Германию? Да кому она нужна, эта растреклятая Германия?!

Проходившие мимо вокзала железнодорожники косились на окна: негодующий гул сотен людских голосов прорывался сквозь толщу каменных стен и разносился по площади.

— Кретины!

— Мамоньки! Ох, ма-амоньки!

— По какому праву! Не желаю-ю! В гробу я эту Германию видел!

— Мы не скот! Не имеете никакого права!

Один из солдат по знаку коменданта полоснул поверх голов длинной автоматной очередью. Со стены напротив дождем брызнула штукатурка. Кто-то, задетый отрикошетившей пулей, закричал дурным голосом. Стискивая друг друга, люди хлынули от лестницы к стенам.

В испуганно дрожавшей тишине комендант и сопровождавшие его лица вышли из вокзала.

Миша схватил за плечо кинувшегося куда-то Павла, зло сказал:

— Скоро ты научишься держать в руках свои бабьи нервочки?

Бешено взглянув на него, Малышев перевел взгляд на Кинкеля и вдруг обмяк.

— Эх! И во всем сам, подлец, виноват! Если бы не облопался тогда…

Зеленцов махнул рукой:

— Хватил. Было — быльем поросло.

Зал гудел глухо, недобро. Чей-то неестественный звонкий смех, прозвучавший в этом гуле, был так странен, что многие зашикали:

— Кого разбирает?

3

У сибиряка Малышева завидная способность: он мог быстро сближаться с другими. Зеленцов с Кинкелем еще никого не успели узнать, а Малышев уже перезнакомился со многими.

Перекипев после речи бургомистра, он опять отправился бродить по вокзалу. Миша, почесываясь — последнее время сильно одолевали вши, — уселся на полу.

«Германия… Нас будут отправлять в Германию…»

Задумался, обвел взглядом зал. Лица. Сотни молодых, измученных случившимся лиц. В сознании мелькнуло: свежая молодая кровь, насильно вливаемая в жилы Германии…

— Послушай, Арнольд, как у вас там, в Германии? Расскажи что-нибудь, — вполголоса попросил Зеленцов Кинкеля, приваливаясь спиной к стене.

Тот, не меняя положения, скосил глаза и пожал плечами:

— Что рассказывать… Подойдет время — сам насмотришься. Еще надоест… — Кинкель вздохнул, ироническая усмешка тронула губы.

Порой его смешило то обстоятельство, что он будет отправлен на родину в качестве одного из русских пленных, и он начинал подтрунивать над собою. Но, испытав на себе прелесть нацистских концлагерей, он отлично знал, как трудно вырваться из них на свободу, и поэтому ни на минуту не переставал думать о побеге. Об этом он не раз заговаривал с Зеленцовым и Малышевым, и все трое решили попытать счастья в дороге.

Вернулся чем-то сильно возбужденный Павел и, присев рядом на корточки, сообщил:

— Ту девушку помните, что с майором в наш барак приходила? Витька покойник еще обозвал ее тогда тварью. Здесь она.

— Путаешь, — возразил Зеленцов уверенно. — Такие сюда не попадают.

— Лопни глаза — она! Пойдем, посмотрим, сам уверишься…

Оставив Кинкеля охранять занятое в углу удобное место, Павел и Зеленцов пробрались туда, где расположились девушки. Миша взглянул на одну из них, указанную Малышевым. Вероятно, почувствовав на себе его пристальный взгляд, она оглянулась. Ресницы ее чуть дрогнули, когда она встретила взгляд Малышева, и она на минуту, пока не совладела с охватившим ее волнением, отвернулась.

«Точно, она… — Миша поглядел на Малышева. — Интересно, что бы это значило?»

— Ну что? — спросил Павел тихо.

— Она…

Прежде чем они успели что-либо решить, девушка, торопливо и ловко пробираясь между сидевшими и стоявшими людьми, подошла к ним. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Наконец девушка сказала, робко глядя на Зеленцова:

— Кажется, я не ошиблась? Это вас я видела в концлагере, тогда… Помните?

Под холодным, почти враждебным взглядом Миши она опустила глаза.

— Да, — сказал он, — не ошиблись… Я тоже очень хорошо вас запомнил.

Она взглянула на Малышева, словно надеясь найти у него защиту, но, встретив его ненавидящий взгляд, опять обратилась к Зеленцову.

— Чего б вы ни думали обо мне, это ваше право. Оправдываться я не буду. Прошу лишь об одном… Скажите, знали ли вы того человека, что стоял сразу же вслед за вами? Его звали Виктором… Виктор Кирилин. — Пристально глядя на него, она с надеждой повторила: — Виктор Кирилин… Номер семьсот девятнадцатый… Знали?

Миша переглянулся с Павлом. В голосе девушки с большими глазами слышалась такая трепетная надежда и еще что-то непонятное, но больно чувствующееся сердцем — может, раскаяние, может, страдание, — что им обоим стало неловко.

Но все пережитое и виденное в концлагере не разрешало прощать. Еще стояли перед глазами замученные товарищи, надзиратели с дубинками, окоченевшие на холоде трупы умерших. Еще звучал в ушах вой сирен и раздавались беспощадные окрики эсэсовцев.

— Да… — глухо ответил Зеленцов. — Знал, слишком хорошо знал…

— Знал? — упавшим голосом переспросила Надя. — Значит… он погиб…

Зеленцову не пришло на ум спросить, откуда ей это известно; он сказал:

— Да. На второй день после вашего… — Он долго выбирал подходящее слово и наконец вспомнил запомнившееся из какого-то романа: — Вашего визита, — язвительно окончил он.

Павел незаметно толкнул его в бок. Зеленцов, глядевший в сторону, вздрогнул: по лицу девушки бежали слезы.

— Поздно жалеть, — несмотря на протестующий знак Павла, сказал он. — Жуткой смертью погиб — в душегубке. Да разве вы знаете, что это такое? Что вам говорить… Наверно, перед концом и вас помянул…

— Замолчите! — крикнула Надя, шагнув к нему. — Замолчите… — повторила она тише, и Зеленцов от неожиданности попятился. — Вы не имеете права судить меня. Думайте обо мне, что угодно, но этого… Жестокий вы человек…

— Я имею такое право, барышня, — глухо отозвался Зеленцов.

Сдерживая слезы, она взглянула на него.

— Кто знает, у кого из нас прав больше…

С каким-то неопределенным чувством горечи и недоумения смотрел ей вслед Зеленцов, смотрел и не знал, что сказать, что сделать.

— Да ну ее к чертовой матери, — дернул его за рукав Павел. — Пойдем.

Зеленцов долго не мог успокоиться. Сидел, нахмурив брови: «Хорошо знаешь, что прав во всем, а на душе какая-то горечь. Виноват в чем-то перед этой бесстыжей девкой? Как же, только этого и не хватало — разбирать, что к чему. Нужно о другом подумать. Вон отправка скоро. Говорят, для полного эшелона нужно тысячу человек. Как наберут — сразу повезут. Что все-таки делать?»

Зеленцов почувствовал на себе пристальный взгляд Кинкеля и, подняв голову, коротко спросил:

— Что?

— Брось мучить себя. Обстоятельства покажут, как быть.

— Обстоятельства. Их никогда не будет в нашу пользу… — и, помолчав, добавил: — Помешал ты мне. У меня стишки в голове звучали о полночи, о любви… Эх, любовь, любовь! Что она, на сам деле такое?

Павел хмыкнул:

— Дубина! Нашел время… Любовь… Это только говорится — любовь. Всякие там зефиры, благородные слова и прочая чепуха. А все эти идеалы всегда заканчиваются под одеялом — вот тебе и любовь.

Кинкель засмеялся:

— Молодой ты, Павлушка, а рассуждаешь, как дед. Как же без любви жить? Сам ты разве не любил никого?

— Любил. С шестнадцати лет врезался, а она меня, шельма, с треском вокруг пальца обвела. Уехала с одним матросиком, только подолом мотанула на прощанье…

У входной двери поднялся шум, и Малышев, обрывая рассказ, подхватился и ушел. Вернувшись, коротко бросил:

— Подрались двое… дураки… куда только не лень силу расходуют.

Никто не ответил. В облаках выдыхаемого людьми пара поблескивала под потолком сединой инея огромная люстра.

В холодных закоулках вокзала плутали люди, плутали короткие зимние дни.

4

В ночь перед отправкой эшелона несших караул в вокзале эсэсовцев сменила рота полиции.

Сергею, назначенному в первую смену, достался пост в вокзале: в коридоре, ведущем в уборную.

Мимо него то и дело проходили люди. По их лицам и взглядам было видно: любой из них с удовольствием передавил бы ему горло, не будь у него в руках автомата, а за плечами — безжалостных законов оккупации.

Недалеко от него, уже непосредственно возле уборных, стояло еще двое полицейских. Сергей знал, что один из них, черный, как цыган, с воинственно торчавшими смоляными усами, свой. Он сегодня впервые дал Сергею задание: вывести из вокзала Надю Ронину. Они выработали примерный план действия, оставалось самое трудное: встретиться с Надей, не возбуждая подозрений со стороны.

Идти разыскивать ее в зал, набитый людьми, было бы идиотизмом. Там не поможет и автомат. Его схватят и, как кутенка, просто придушат. И будут совершенно правы.

Служба в полиции за короткий срок приучила Сергея ко многому. Первые дни были для него сплошным кошмаром. И порой казалось, что не осилить, не выдержать. Еще немного, и сойдешь с ума.

Приходилось водить на допросы. Туда водить, а оттуда вытаскивать бесформенные, окровавленные груды человеческого мяса. И показывать при этом, что тебе безразлично, что ты — рьяный служака. После этого долго не проходило тягостное ощущение чего-то липкого, гадкого, приставшего к рукам, а еще больше — к душе.

Один раз он не выдержал. В числе других его заставили вздергивать на виселицу двух стариков и мальчика — сына коммуниста-партизана. Мальчику было лет четырнадцать. Был он тонок в поясе, с лицом-синяком, на котором блестели карие, по-детски чистые глаза. Прочли приговор, и нужно было браться за веревку. Мальчик со связанными руками озирался по сторонам. Один из стариков подбадривал его:

— Не бойся, Василек, это совсем не страшно… Ты только не думай, вспомни о чем-нибудь хорошем…

Полицейский, стоявший сейчас в паре с черноусым возле уборной, ударил старика прикладом в лицо. Затем подняли его с земли, стали надевать петлю.

Сергей побледнел, скверно выругался и, не обращая внимания на окрики командира взвода, зашагал прочь. В дежурке полиции жадно выкурил несколько самокруток подряд. Курил и думал: что теперь будет?

Ввиду его молодости с ним обошлись не так строго: отсидел три дня под арестом. За ним до сих пор не числилось никаких проступков — учли и это.

Сергей, стоявший в коридоре, хорошо видел проходивших мимо него людей, Нади среди них не было. Заговаривать с кем-либо он не решался: мешал полицейский, стоявший с черноусым в паре в другом конце коридора…

Волнение Сергея возрастало с каждой минутой: до смены оставалось два часа.

Черноусый Голиков, подойдя к нему, спросил:

— Табак есть?

Сергей достал кисет, оба закурили. Голиков вполголоса сказал:

— Сейчас я его, свинью, обработаю, а ты проворачивай.

И громко, чтобы слышал другой полицейский, захохотал:

— Ловок парень! Хо-хо-хо! Ну, давай, я не против!

Вернувшись на свое место, он со смехом сказал напарнику:

— Ну и Серега! Черт… придумал!

У того глубоко сидящие глазки сверкнули на миг интересом.

— А что?

— Да говорит, девок-то все одно в Германию отправляют. В публичные дома. Что у нас, свои мужики перевелись?

Услышав непристойность, полицейский захохотал.

— А что? Пусть! Ишь ты! Молодой, пусть. Смену сдаст и схапает кралю на сон грядущий… Хо-хо-хо-хо! Посулит пусть, что отпустит, — любая согласится. А? Как думаешь?

Черноусый кивнул.

— Пусть, — сказал он. — Нам-то от того убытку не будет. Пропала, и шут с ней. Пусть позабавится… молодость… А нам… хочешь?

Голиков вытащил из кармана бутылку с мутным самогоном, отхлебнул из нее, крякнул и хрустнул луковицей.

Глазки полицейского замасленелись. Он оглянулся по сторонам, протянул руку к бутылке:

— Спрашиваешь… Давай.

Прямо из горлышка стал пить: большой острый кадык заходил у него вверх-вниз. Голиков поймал себя на желании сдавить этот кадык и невольно положил руку на автомат.

Когда в бутылке осталось совсем немного, Голиков выхватил ее из рук полицейского.

— Ишь, черт! Приложился… Я-то почти не пил еще.

У полицейского выступили на глазах слезы. Отдышавшись, он вытер губы, попросил:

— Дай загрызнуть. Хороша, ух, стервуга, хороша! По всем жилкам-поджилочкам прожгла… а?

Разгрызая луковицу, покосился на бутылку: немного не допил.

Черноусый достал портсигар с сигаретами.

— Закурим? А потом допьем…

— Да уж лучше сразу. Ты немного и мне оставь… а?

— Давай… только смотри…

— Ну! Не дите…

Сергей следил за ними со своего места. Думал: «Утопить бы его в уборной, гниду…»

Мимо прошел парень, потом показались две девушки. Поглядывая на Сергея, они жались к стене. Сергей остановил их.

— Погодите, девушки.

— А чего нам годить? — с вызовом отозвалась одна из них и сделала шаг дальше.

— Подожди. Спросить — хочу…

Краем глаза видел: Голиков и полицейский, размахивая руками, о чем-то горячо разговаривают, не обращая на него внимания.

— Вы Ронину Надежду знаете? Скажите, чтобы она сюда пришла. Ей кое-что отец передал. Обязательно надо.

Девушки недоверчиво оглядели его: правду ли говорит?

Сергей попросил:

— Вы только скажите ей, а там, как сама хочет. Скажите, отец, мол, ее — Никодим.

Девушки переглянулись.

— Ладно, скажем…

Прошло более пятнадцати минут, как они прошли обратно, а Надя по-прежнему не показывалась. «Обманули, курносые, — подумал Сергей. — Что же теперь делать?»

И уже когда он перестал надеяться, за полчаса до смены, показалась Надя. Увидев Сергея, она замедлила шаги, пошла мимо.

— Эй, красавица! Подожди!

Сергей развязно подошел к ней и нарочито громко, чтобы слышали там, в другом конце коридора, сказал:

— С теми не договорился, а ты, может, поумнее…

Обняв ее, немного растерявшуюся от неожиданности, шепнул:

— Соглашайся во всем…

Она встретила его взгляд и на мгновение зажмурилась: глубокие, бездонные глаза.

— Привет от Никодима, — шепнул он и громко спросил: — Так согласна, красатуля?

Надя кивнула, одновременно освобождаясь от его неловких объятий.

— Согласна.

В другом конце коридора послышался пьяный смех:

— Я же говорил! Согласна… Надо быть дурой, что бы не согласиться!

Сергей кивнул Голикову. Тот еле заметно наклонил голову.

Когда Сергей с Надей проходили мимо уборных, пьяный полицейский остановил их и цинично изрек:

— Смотри, Серега. Удерет плутовка — на бобах останешься, а?

— Ни хрена. Я ее под замок. А пост сдам, и в дамки.

— Ну, давай, давай. Был бы я помоложе… а? Эх-м!

Голиков глупо хмыкнул:

— Иди, паря, иди. Может, и мне перепадет?

— Посмотрим… на ваше поведение.

Сергей провел Надю через служебную дверь на перрон. Надя, враз ослабевшая и еще не верившая в удачу, шла и думала:

«Неужели это тот самый Сережка, который боялся подойти к девчонке? И какие у него глаза стали…»

Они соскользнули с перрона на железнодорожные пути, перешли их и подошли к одному из домиков. Сергей постучал в окно и что-то тихо сказал вышедшей из дома женщине, а потом шепнул Наде:

— Побудешь здесь. Сменюсь, зайду за тобой, одна не ходи… Я скоро.

Девушка нащупала в темноте его руку, пожала ее.

— Трудно тебе, Сережа?

«Трудно? — подумал он. — Трудно — пустяк! Не то слово».

— Чего там, — ответил он… Не труднее, чем другим. Ну, я пошел…

Надя мягко обхватила его за шею, поцеловала в губы и исчезла в дверях домика.

Так вот он каков — девичий поцелуй… Поцелуй, полученный им впервые.

Некоторое время Сергей стоял, охваченный каким-то странным чувством, затем быстро пошел к вокзалу. Вернулся он как раз вовремя: через несколько минут разводящий привел вторую смену часовых.

5

В эту ночь Горнов собирался уйти из города. Последние сутки он провел у Иванкиных. Антонина Петровна, которую позвала соседка, увидев его, встревожилась и обрадовалась одновременно.

С первых же слов Горнова тревога исчезла. Горнов поблагодарил ее за ценные сведения и особенно за копию письма бургомистра фон Вейделю.

— Ну что вы, — смущенно сказала она. — Что я такого сделала? Уж если по правде, так это мне благодарить нужно. Знакомство с вами дало мне много, словно родилась заново… Это больше любой благодарности.

Горнов взглянул на Евдокию Ларионовну, наблюдавшую из окна за улицей.

— Нет, Петровна. Меня благодарить нечего. Вы пришли к этому сами — иначе быть не может.

После небольшой паузы он продолжал:

— Спасли от смерти несколько человек, в том числе и меня.

Он шагнул к поднявшейся со стула женщине и крепко пожал ей руку.

— Боже мой… если бы я могла поделиться своей радостью с сыном… Вы не думайте, это не слова. Никогда не любила пустых слов. Я была перед ним так виновата. И все из-за мужа… И мне всегда казалось, что сын меня презирает. Жалеет и презирает. Вы, наверно, не поймете, что это такое…

Горнов готов был сделать все, что угодно, лишь бы в страдающих глазах женщины исчезла тоска. Но он не знал, что нужно для этого сделать. Не знал, что сказать.

Все приходившие в голову слова казались слишком мелкими. Он лишь сейчас понял, сколько силы в этой измученной жизнью, женщине. Теперь, не раздумывая, он мог бы вручить ей не только свою жизнь, но и более важное: любую тайну подполья.

Он попросил:

— Расскажите мне о бургомистре. Все, что вы о нем знаете.

Около двух часов Горнов и Евдокия Ларионовна слушали ее рассказ. И хотя все в нем было для Горнова незнакомо, ново, тем не менее чего-нибудь определенного, что осветило бы Кирилина полностью, Антонина Петровна сообщить не могла.

— Вы ничего не забыли? — спросил Горнов, когда она замолчала.

— Кажется, нет. Скажите, а мне можно узнать, для чего это понадобилось?

— Ясное дело, можно. Есть предположение, что Кирилин более важная и зловещая птица, чем это представляется нам. Необходимо узнать о нем все, что только можно. Он осведомлен о нас больше, чем немцы. Откуда?

Антонина Петровна побелела. Она хотела что-то сказать, но губы только беззвучно шевелились. На глазах показались слезы.

Горнов вздрогнул, поняв, что она подумала:

— Вы с ума сошли! — резко сказал он. — В вас лично я уверен, как в самом себе. Немедленно выбросьте это из головы. Слышите? Немедленно!

— Простите…

Антонина Петровна обессиленно опустилась на стул, закрыла лицо руками.

Перед тем Евдокия Ларионовна рассказала Горнову о сердечной болезни соседки; глядя на Кирилину, к которой подошла встревоженная хозяйка дома, он тихо сказал:

— Нельзя вам волноваться. Нужно беречь себя. Вы же нам до зарезу нужны, поверьте.

Антонина Петровна безвольно опустила руки на колени и, глядя перед собой, попросила:

— Не сердитесь на меня, ради бога. Сама себе не рада порой. Лежишь ночью, и лезет в голову бог знает что. Неужели, думаю, все это правда? Быть ведь не может, чтобы они, вы то есть, в самом деле серьезно ко мне относились? А вдруг это лишь игра… как в кошки-мышки? Страшно станет… Ведь ничего у меня в жизни не осталось, кроме… кроме вас, кроме чувства, что я еще в чем-то смогу помочь честным людям… Если потерять и это… Оборвется последняя ниточка… — наступило молчание, которое долго никто не нарушал.

Горнов поднялся и быстро заходил по комнате. Евдокия Ларионовна следила за ним, от всей души желая, чтобы он скорее рассеял раз и навсегда сомнение, мучившее соседку. Не мог же он ничего не сказать после такого признания. И действительно, остановившись перед Кирилиной, Горнов сказал:

— Слушайте, не стану вас уверять, что ваши слова вздор, не стану успокаивать. Я лишь скажу о том, что в этом доме решено устроить типографию. Давайте об этом и говорить. Имейте в виду — дело чрезвычайной важности, совершенно секретное.

Прошло еще около часа. Все было подробно обсуждено. Получив новые указания, Антонина Петровна попрощалась и ушла. От порога она оглянулась.

— Этого я, Петр Андреевич, не забуду. Дай вам бог удачи.

— Идите, идите. Зачем все так усложнять?

По городу в это время с непостижимой быстротой распространялась из улицы в улицу, из дома в дом весть об отправке первого эшелона с людьми в Германию. Со всех сторон бежали к вокзалу матери с узелками в руках, бежали сестры и жены угоняемых.

Отпросившийся пообедать Сергей сообщил об этом Горнову и матери.

После его ухода, засунув руки в карманы брюк, Горнов шагал и шагал по комнате до тех пор, пока Евдокия Ларионовна не взмолилась:

— Приляг ты, наконец, Петр Андреевич! Голова кружится от твоего шагания… Ночью в дорогу тебе… Отдохнул бы на самом деле!

— Если нам отдыхать сейчас, то и Россию недолго проворонить.

Круто повернувшись, Горнов подошел к диванчику и сел.

Евдокия Ларионовна вышла на кухню, стала убирать со стола. Когда она минут через десять вернулась обратно, Горнов спал, неловко откинув голову на спинку дивана. Сказалась бессонная ночь. Его с трудом разбудили в девятом часу вечера, когда пришел Пахарев в сопровождении Голикова.

— Пора, Петр, — сказал Пахарев, растормошив Горнова. — Голиков выведет тебя из города.

Евдокия Ларионовна увела Голикова на кухню попоить чаем, а Горнов, оставшись наедине с Пахаревым, коротко передал ему свой разговор с Кирилиной.

Думая о бургомистре, покачал головой:

— Скользок, негодяй, как угорь… Но ничего… Придется заняться им вплотную.

— А не лучше ли просто пристукнуть? — спросил Пахарев.

— Рано, — ответил Горнов, морща лоб. — Кроме того, по-моему, неразумно. Мы можем потерять своих людей, а взамен ничего не получим. Существенного ничего.

— Кто знает…

— Нет, нет, подождем пока.

Они еще раз уточнили, как и какими средствами будет осуществляться связь между городом и отрядом, и попрощались.

Чувствуя, как дорог стал для него за последнее время Пахарев, Горнов сказал:

— Береги себя, старик… Мы ведь должны еще попировать после войны в День победы.

Они подали друг другу руки. Оба подумали о том, что, возможно, не придется встретиться больше, и разошлись.

6

Посадка шла с третьего перрона, от которого раньше отходили поезда на Киев. Три десятка четырехосных вагонов, поданных под живой груз, были на скорую руку оборудованы железными печками, двухъярусными нарами, уборными… В каждом из них, кроме того, по две бочки из-под бензина, наполненные питьевой водой.

Было что-то зловещее в этот час в загаженном смазкой и угольной пылью снеге, в длинных зелено-грязных вагонах с железными решетками на люках.

Вдоль всего перрона длинной редкой цепочкой выстроились эсэсовцы; на привокзальную площадь, оцепленную полицией, никого не пускали.

Возле выхода из вокзала прямо на снегу навалена куча хлеба. Трое немцев возле нее разговаривали, время от времени поглядывая, не начинается ли еще посадка, когда нужно будет выдавать хлеб отправляемым — буханку в руки.

Вагоны осматривали солдаты конвойной команды во главе с фельдфебелем; им предстояло сопровождать эшелон до места назначения.

Как и намечалось, посадка началась ровно в 12.00.

Из вокзала вывели первую группу в шестьдесят человек, выдали им хлеб и погнали к самому дальнему вагону.

На перрон вышел комендант вокзала и стал наблюдать за посадкой.

Вывели вторую группу. Все шло нормально. Комендант закурил, не снимая перчаток, и сел на чугунную скамью. Мороз пощипывал за уши, комендант крепился. Хороший офицер для солдата пример выносливости. Комендант быстро вскочил на ноги: возле выдававших хлеб солдат произошла заминка. Один из отправляемых швырнул полученную буханку под ноги ефрейтору и что-то закричал.

Переводчик, находившийся там же, объяснил коменданту, что бросивший хлеб человек не желает никуда ехать и смущает своим поведением и словами других.

— Скотина! — выругался комендант. — Кому-то нужно его желание!

Подойдя почти вплотную к нервно стискивающему кулаки пареньку лет семнадцати, комендант спросил:

— Коммунист?

Тот понял и, опережая переводчика, вздрагивающим голосом ответил:

— Помешались на коммунистах, господин офицер? Прежде всего я человек. И хочу знать, по какому праву меня увозят! Люди не вещи и не скот…

— Молчать! — крикнул комендант, и на его угреватых висках резче проступили вены.

Из вокзала между тем уже выводили третью группу; солдаты, не спускавшие глаз с угоняемых, ждали распоряжения коменданта.

Чувствуя, что его властно охватывает холодная ярость за срыв графика посадки, за то, что ему приходится нервничать, мерзнуть, комендант указал на один из чугунных столбов, поддерживающих крышу перрона.

Паренек побледнел и, сбив прыжком одного из конвойных, спрыгнул с перрона и бросился через свободные железнодорожные пути к товарным составам, стоявшим метрах в пятидесяти от перрона.

Малышев, шедший в третьей партии между Зеленцовым и Кинкелем, заметил это, только услышав короткие автоматные очереди.

Все видели, к чему приведет отчаянная и безнадежная попытка бегства, и, однако, многие не смогли сдержать дрожь ужаса, когда бежавший упал и, вскочив сгоряча на ноги, застонал, вновь упал и остался лежать, уткнувшись лицом в шпалы.

Через несколько минут люди, точно завороженные, смотрели на конвульсивные движения его тела: эсэсовцы вздернули его на чугунный столб, указанный комендантом, в десяти метрах от места выдачи хлеба.

Торопливее стали движения выдававших хлеб солдат, настороженнее лица конвойных. Отправляемые старались не глядеть друг на друга, молчали. Слышалось лишь шарканье ног о бетон перрона.

Комендант вытащил вторую сигарету и закурил, но, затянувшись, со злостью отбросил сигарету в сторону: у проходившей мимо повешенного к вагону второй группы отправляемых словно ветром сдуло с голов шапки, пилотки, фуражки. Комендант хотел что-то крикнуть, но вместо этого, чтобы не видеть происходящего, повернулся к повешенному спиной. Во всяком случае, не его дело выполнять обязанности гестапо…

Вагон за вагоном наполнялся людьми, с грохотом задвигались двери и на них вешались одинаковой формы блестящие замки.

К трем часам посадка была окончена, к составу прицепили два пассажирских вагона для команды сопровождения и вагон с продовольствием.

Хриплый рев паровоза вспугнул галок с крыши вокзала. Малышев, вцепившись в прутья решетки, прижался к стеклу лицом. Он видел беспорядочно кружившихся над вокзалом птиц и почему-то никак не мог оторвать от них глаз.

Его тянули сзади, требовали дать взглянуть другим, но он не выпустил решетки до тех пор, пока мимо не проплыл вокзал, перрон с фигурками солдат и повешенным, привокзальные постройки и семафор. И только когда мимо потянулись однообразные снежные поля, он разжал побелевшие в суставах пальцы, оторвался от люка и вымолвил:

— Поехали… Чем угощать будешь, Арнольд?

Миша, сидящий на верхних нарах и вслушивающийся в перестук колес, переспросил:

— Что? Кого угощать?

И сжал голову руками, пытаясь поймать какую-то очень важную, ускользнувшую при словах Павла мысль.

Словам Малышева тяжело и скупо усмехнулся Кинкель; в его усмешке было что-то родственное с тревожным отблеском пламени, с нервным, захлебывающимся перестуком колес.

Ночь. Стук колес. Стук колес. Стук колес.

Эшелон мчался в ночь.

Глава семнадцатая

1

Вьюгами, сильными морозами шел по советской земле новый, тысяча девятьсот сорок второй год. Тот, кто остался жить, никогда не забудет этого жестокого, величественного своей неповторимой героикой времени. Тог, кто остался жить, не имеет права забывать: забытое может повториться.

Засыпанная снегами, разрезанная огненными линиями фронтов, Россия, стискивая зубы от нечеловеческой боли, крупицу за крупицей наращивала силу, копила ненависть, набиралась умения и опыта. Очень тяжелой ценой все это доставалось…

Народ русский… Чего только не выпало на твою долю, чего только не испытал ты, не вынес на своих плечах!

Зима уже перевалила за свою половину и жали последние январские морозы. Виктор к этому времени совершенно окреп. Несмотря на протесты дяди, он колол дрова, носил воду. Когда поднималась метель, он, одевшись полегче, становился на лыжи и уходил в поля. Возвращался домой часа через два — три раскрасневшийся от ветра и быстрого движения.

А по селу ползли различные разговоры. Ползли уже давно. Словоохотливые кумушки, знавшие все на свете, спорили о причинах пребывания сына Пашки Кирилина на селе.

В дни болезни племянника пасечник под различными предлогами никого не пускал к себе в избу, и истинная причина появления Виктора осталась неизвестной. Старик-фельдшер тоже молчал, а любопытным, надоедавшим ему вопросами, отвечал, что лечит пасечника.

— У него, — говорил он, — э… любопытное заболевание — подагра. Весьма интересная болезнь. — И добавлял для достоверности что-нибудь по-латыни.

Виктор стал появляться на улицах села. И было в его лице и глазах что-то такое, отчего никто не решался его расспрашивать. Только давнишний любимец Виктора, соседский семилетний Гришунька, сказал однажды:

— А я знаю, дядя Витя, отчего ты седой. Мамка сказала, что ты — крашеный. Правда?

Виктор присел перед мальчиком и, глядя в его карие глазенки, с усмешкой ответил:

— Правда, Гриша… Меня подкрасили.

— Кто, дядя Витя?

— Фрицы, Гриша. Знаешь, кто это такие?

— Это немцы… А чем подкрасили? В бане можно смыть?

У Виктора дрогнули губы:

— Ты замерз, Гриша. Ступай домой, погрейся. Я приду к тебе сегодня.

— Ладно, приходи, — тихо ответил мальчик, почувствовав, что его взрослому другу больно, — приходи. Я сказку знаю… расскажу.

От этой трогательной детской заботливости Виктору захотелось заплакать.

Фаддей Григорьевич, узнавший из рассказов племянника все, что с ним произошло, решился наконец на последний тягостный разговор: юноша еще ничего не знал об отце.

В этот день слегка потеплело, и окна в избе оттаяли. Сидя возле окошка, Виктор задумчиво перелистывал Шолохова. Тетя Поля ушла к соседке посудачить. Фаддей Григорьевич выстругивал у порога топорище. В избе стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом книжных страниц да шорохом стружек, падавших из-под ножа у ног пасечника.

Фаддей Григорьевич долго поглядывал на племянника сбоку, потом решительно отложил топорище в сторону и сказал:

— Виктор, закрой-ка свою книжку. Давай, племяш, стало быть, маленько поговорим.

Виктор оторвался от книги, коротко спросил:

— О чем?

Встретив его взгляд, пасечник кашлянул, замялся.

Виктор встал и подошел к нему.

— Я догадываюсь, дядя… Разговор этот лишний — знаю я все.

Пасечник от неожиданности отступил на шаг от племянника.

— Знаешь? Ну… тем лучше, коль так. Стало быть, рассказал кто?

Виктор повернулся лицом к окну и, глядя на улицу, пояснил:

— Помнишь, три дня тому назад, когда вы, подумав, что я сплю, обсуждали с тетей Полей, как сказать мне про… о бургомистре? Ну вот… Не спал я, все слышал. — После небольшой паузы продолжал: — У меня больше не стало дома, семьи… У меня осталось главное — жизнь… Я понял, что богаче, чем был… Вон они, опять… Посмотри.

На буксирах вездеходов двигались большие, крытые брезентом автомашины, набитые солдатами. С визгом разбегались по хатам ребятишки, бежала, оставив ведра возле колодца, какая-то баба.

Виктор смотрел на улицу. Судорожно сведенными от напряжения пальцами он тискал в руках книгу. Раздался треск, и разорванная пополам книга упала на пол.

— Немцы, опять немцы, — произнес, опомнившись, Виктор, отворачиваясь от окна. Старик, ожидавший худшего, облегченно вздохнул.

До самого вечера в этот день в избе пасечника не разговаривали. К ночи Виктор собрался и молча ушел.

Томительно, как никогда, тянулись для Фаддея Григорьевича ночные часы. В конце концов он не выдержал и, кряхтя, слез с печи. Чиркнул спичкой и взглянул на ходики: шел первый час.

С возрастающим беспокойством пасечник накинул на плечи шубу, сунул ноги в валенки и хотел выйти на улицу. Но в это время послышались торопливые шаги на крыльце. Пасечник подумал, что ежели это племянник, то он сам сумеет отпереть дверь. Действительно, звякнула щеколда, и в избу кто-то вошел. Взял веник и стал обметать ноги.

— Ты, Виктор? — спросил старик. — Где это был до сих пор?

Застигнутый вопросом пасечника врасплох, Виктор выпрямился, не сразу сказал:

— А ты не спишь? Я… был у девушки. Не зажигай свет, не надо.

— А ужинать?

— Не хочу.

Не веря ни одному слову из того, что сказал племянник, пасечник покачал головой и полез на печь. Через несколько минут где-то недалеко раздались выстрелы, послышались крики, и на окнах избы вдруг вспыхнули темно-кровавые блики пожара.

Пасечник скатился с печи и бросился к охну. У него за спиной раздался голос Виктора:

— Не беспокойся, далеко пожар — на другом краю. Полицейская караулка загорелась…

— А почем знаешь? Ты… — пасечник оборвал на полуслове и быстро повернулся к племяннику. — Ясно, стало быть… А если кто видел? Часовой…

— Часовой… — негромкий смех Виктора заставил старика недовольно поджать губы.

— Часовой теперь отчитывается перед господом богом за свои грехи. Мне нужно было оружие… и я его взял.

— Что ж ты хочешь делать дальше? — спросил пасечник, помолчав.

— Думаю на днях сходить в город. Поговорить кое с кем…

Обдумывая слова племянника, пасечник прошелся по избе туда и обратно. Потом подошел к Виктору и решительно сказал:

— Вот что, Витька. Послушай старика. На днях ко мне приедет один человек. Понимаешь, — он понизил голос до шепота, — оттуда. По делу… Ты, стало быть, отправишься с ним, и никакого города тебе не будет. Уразумел?

— Ты о партизанах?

— Про кого же еще? Знаю — не опозоришь дядьку. А так, боюсь я за тебя, злой ты стал…

— Эх, дядя…

Почти спрятав голову в колени, Виктор затих, и только плечи у него чуть вздрагивали.

Пасечник с трудом проглотил подступивший к горлу неприятный и какой-то шершавый ком, медленно и очень тихо сказал:

— Ну, племяш, что уж… брось, стало быть… не надо.

2

Морозило. Небо над лесом зло, остро и холодно поблескивало миллионами звезд, и снизу им отвечало голубоватое сияние снегов. Прямыми высокими столбами поднимались над землянками дымки из труб. Стуча копытами, пофыркивали лошади, недовольные маленькой нормой сена. Кроме часовых, все спали в этот полуночный час в партизанском лагере. Да еще, правда, не спал кто-то в штабной землянке. Ее маленькое, затянутое морозным узором окошечко слабо светилось.

Виктор Кирилин, приехавший вчера с возом продовольствия из Веселых Ключей, рассказывал о своих мытарствах Горнову.

Сделанная из консервной банки коптилка густо чадила. Черные от копоти стены и потолок землянки придавали подземному помещению угрюмый, строгий и немного таинственный вид. Голос Виктора звучал в тесной землянке глухо. В его глазах сквозь сухой и горячий блеск пробивалась радость человека, обретшего наконец утраченную было надежду.

Горнов слушал, прислонясь спиной к стене. Думал о превратности человеческих судеб, об этом поседевшем юноше, наперекор всему выжившему и вновь вступающему в борьбу. В лице этого паренька Петр Андреевич видел тяжкую и прекрасную судьбу поколения, идущего ему на смену. Поколения, в самом начале своего пути крещенного огнем и свинцом.

Как для человека с раз и навсегда сложившимися убеждениями, с ясной целью в жизни, для Горнова еще раз подтверждался весь смысл его бытия и работы. Подтверждался с огромной силой.

Собственная своя взволнованность, сумрачная и суровая обстановка землянки, лишь чуть смягчаемая потрескиванием горевших в железной печке поленьев, — все это порождало в душе какое-то противоречивое приподнято-радостное чувство. И вместе с тем — грусть. И Горнову не хотелось все это спугивать: последнее время так редко исчезало доходившее порой до высшей точки напряжение.

С того момента, как он перебрался из города в партизанский лагерь, прошло около месяца. Но и здесь не было ни одного спокойного дня. Ознакомившись с положением дел в отряде, Горнов предложил командованию отряда предпринять все возможное для установления связи с другими отрядами, действующими, по слухам, в соседних районах.

Численный рост отряда по многим причинам дальше фактически был невозможен. Решили организовать несколько новых отрядов в других местах. Для этой цели подобрали людей из числа старых, проверенных партизан. До весны они разошлись по лесным районам, в селах которых нашло себе приют большинство пленных из разгромленного концлагеря. Партизаны заранее намечали стоянки отрядов, подбирали и проверяли людей.

Всего несколько часов назад вернулся после двухнедельного хождения по селам и сам Горнов; усталость давала себя знать, но, услышав в штабе с Викторе Кирилине, он решил поговорить с ним. Его заинтересовала судьба юноши, захотелось узнать паренька поближе.

В штабе давно уже никого не было, через дверь доносилось покашливание дежурного.

Слушая Виктора, Горнов вдруг подумал, что у него тоже был бы вот такой, уже взрослый сын. Ничего не поделаешь… Очевидно, действительно, в жизни есть однолюбы.

Старая, почти изжитая тоска шевельнулась где-то в груди и встревожила цепкую, как придорожный репейник, человеческую память. И то ли обостренность чувств, то ли причудливое освещение оказали здесь свое, но Горнову вдруг показалось, что лицо сидевшего перед ним паренька связано в какой-то мере с внезапно всплывшими в сознании далекими, казалось бы уже забытыми воспоминаниями. Боясь шевельнуться, чувствуя неприятное ощущение в груди, словно к сердцу прикасалось что-то жесткое и колючее, Горнов с мучительной настойчивостью рылся в памяти. То, что ему было нужно, он чувствовал, находится рядом, где-то совсем рядом… И вот…

Есть в жизни трагические минуты, подобные вспышке молнии или неожиданному взрыву снаряда… Из мрака прошлого память вырвала и оживила один из самых мучительных моментов в жизни Горнова. И самое страшное было в том, что прошлое вдруг уродливо переплелось с настоящим. Мучительно переплелось…

Невольно Горнов прижался к стене.

— Петр Андреевич, что с вами? — спросил юноша, обрывая на полуслове свой рассказ.

3

Это случилось в год белого террора. Убит Урицкий. Ранен Ленин. Удар за ударом наносили враги прямо в сердце революции.

Председатель губчека Петр Горнов только что возвратился из полумесячной поездки по уездным центрам. Вместе со своим другом и помощником Семеном Иванкиным он шел домой; жили они тогда рядом, на одной улице. Горнов спешил. Хотелось поскорее взглянуть на сынишку, родившегося три месяца назад, и в ответ на свое «здравствуй» увидеть радостную, смягчающую душу улыбку жены.

На улицах было темно, в редком окне светился тусклый огонек. Дорог был керосин, об электричестве и не разговаривали в ту далекую пору. Да и город не тот был: чекистам пришлось добираться домой, обходя огромные грязные лужи, затоплявшие немощеные улицы.

Чертыхаясь, Семен Иванкин вслух думал о том времени, когда, наконец, будут утихомирены контрики и можно станет всерьез заняться хозяйством.

Они уже подходили к дому. Навстречу им попались два человека, и чекистам показалась подозрительной торопливость, с которой встречные попытались прошмыгнуть мимо… Горнов остановил их, и в то время, как Иванкин, вынув револьвер, отступил на шаг в темноту, он при свете спички проверил у них документы. Ночные прохожие оказались рабочими мыловарни купца Громоголосова. Чиркнув последней спичкой, Горнов осветил их лица еще раз. Его наметанный взгляд чекиста сразу уловил какое-то странное выражение глаз одного из задержанных. Почему он их отпустил? Потом он не мог простить себе эту непоправимую оплошность. У него больше не было ни жены, ни сына. И как мучительно подлое напоминание о них — коротенькая записка, в которой говорилось, что и с ним лично будет поступлено так же в самом скором времени. Ребенок был повешен на вбитом в стену гвозде, и записка приколота ему на грудь…

Записка. И в памяти полные звериного страха глаза случайного встречного…

Почерневший от горя, Горнов перетряхнул город, но напрасно. На мыловарне Громоголосова не знали о людях, которых разыскивал Горнов. Они словно в воду канули.

Кто знает, кого винить в том, что Горнов так и остался одиноким. Все дела по хозяйству вела тетка по отцу, умершая уже перед самой войной. С чисто женской настойчивостью изо дня в день пилила старуха Марковна племянника, сама подыскивала невест. Горнов вначале отшучивался, затем начал сердиться. Не обращая на него внимания, Марковна гнула свое. Горнову пришлось привыкать к ее старушечьей воркотне.

Марковна осталась верной себе до смерти. Всего за день до своей кончины она корила племянника за невнимание к ее словам.

— Куда мне жениться? — с внезапной грустью ответил Горнов. — Виски белеть стали.

Марковна умерла на его руках, сетуя о кончине своего рода. Потрясенный Горнов задумался над словами тетки всерьез. Только куда там… Работы, работы сколько было… Чем ответственнее становились занимаемые им должности, тем сильнее бывал Горнов занят, и для многого просто не хватало времени. Да и с годами становились реже и слабее приступы тоски по любимой женщине. Лишь то и дело попадавшиеся на глаза детишки, которых Горнов любил, вызывали в его душе почти забытые, но всегда мучительные воспоминания. И тоску. Простую и глубокую человеческую тоску. Однако кто бы мог подумать, что после двадцати лег прошлое вдруг напомнит о себе таким невероятным образом…

Сдерживая дыхание, внутренне оспаривая страшную догадку, Горнов никак не мог оторвать взгляда от удивленного Виктора. Лицо у Петра Андреевича медленно бледнело. Уже понимая, что это так, а не иначе, он все же не мог заставить себя поверить окончательно. Он подошел к окошечку, прижался лбом к замороженному стеклу.

Сомнений больше не оставалось. О бургомистре Кирилине он знал теперь то, чего не могла знать Антонина Петровна. Самые худшие его подозрения подтвердились. Но даже не в этом в данную минуту дело…

«Возьми себя в руки! — мысленно прикрикнул Горнов на себя. — Стыдно, стыдно…»

Виктор подошел к Горнову. Внимательно глядя на него, спросил:

— Вам нездоровится?

Что-то странное испытывал в этот момент Горнов. Коробила душу какая-то радостная боль, жгла горечь, но тоже какая-то особенная: едкая и светлая, мучительная и успокаивающая. В глазах юноши, умных и внимательных, Горнов видел тревогу и сомнение. Он хорошо понимал сомнение юноши. И, наконец, разве это не высшая справедливость, предрешенная самым беспристрастным судьей — жизнью? Она словно возвращала так несправедливо когда-то взятое… то, что никогда невозможно возвратить…

Горнов положил руку на плечо Виктора.

— Прости, брат… Мотался последние дни по лесным селам… Пленные там из концлагеря… простыл, кажется. Температурит немного…

4

Время шло к рассвету. Окончив рассказывать, Виктор протянул Горнову что-то аккуратно завернутое в тетрадный листок.

— Что это?

— Партбилет… Того самого лейтенанта, о котором я вначале говорил. Потемнел чуть… в стельке был заклеен, в сапоге…

Несколько минут оба молчали. И молчание иногда роднит.

— Что ж ты ничего не спросишь? Я ведь не так давно из города.

— Знаю я… что спрашивать.

Усталое безразличие, с которым юноша ответил, заинтересовало Горнова. Он умело навел разговор на нужную тему, коснулся отношения к людям, к жизни, и Виктор понемногу разговорился.

— Не знаю, — задумчиво ответил он на один из вопросов Горнова. — Нам мало говорили о плохом… книги все о героизме, о хороших людях. А вот повернуло, и такое чувство — словно голым оказался. В жизни-то, оказывается, изнанка есть. Неожиданно все, словно обухом по голове. Оглушило.

— Ну, ну…

— Вот и трудно приходится. Например, мать я любил… Конечно, у каждого свой характер. Только никогда не думал, что она с ним останется… да еще сейчас… Больно было. У любви этой корни крепкие оказались… кровью сочилось. И сейчас еще не знаю, чего во мне больше осталось — любви или жалости… Может, только презрение… Не понять… С девушкой дружил, лучше всех на свете казалась… С немцем скрутилась. Вы знаете, как увидел ее с этим длинноногим зверюгой… Впрочем, что говорить… Только вот непонятно, как так получается?

Сошлись брови к переносице, слились в одну темную полосу.

У Горнова тронула уголки губ незаметная печальная усмешка. Он поднялся прикурить. Выпятив губы, сунул конец цигарки в огненное длинное жало коптилки. Затянулся.

— Да-а… Только зря ты, брат, всех под одну расческу дуешь. Воспитывали… что ж, воспитывали, думаю, правильно. Как знать… Оно, воспитание это, возможно, и спасло тебе жизнь. Все наше воспитание основывается на любви к жизни и к человеку… Вот и вышел ты и физически и духовно вроде бы, так сказать, жизнеустойчивым. Воспитывали бы иначе, мог другим оказаться. Как больная береза. Сверху бело, а тронь — труха. Так что над этим вопросом сам как-нибудь помозгуй. Минутку, — остановил он хотевшего что-то сказать Виктора. — Мать ты помянул, девушку… Надю Ронину… Надо полагать, так?

— Так. — Виктор с настороженным вниманием посмотрел на Горнова, искренне недоумевая, откуда тому известно.

— Вот тебе и так. Слушай дальше. Не хочу тебя винить, так уж получилось…

По мере того, как Горнов говорил, светлело лицо юноши, светлело, казалось ему, в землянке. И только сознание, что он уже не мальчик и что неизвестно, как отнесется к этому Горнов, помешало Виктору броситься ему на шею. Но выражение его лица говорило яснее слов.

— Рад? — щурясь, спросил Горнов.

— Ну, Петр Андреевич! — только и ответил юноша, поднимаясь. — Рад! Это так мало… это очень мало!

Волнуясь, он прошелся по землянке. От его быстрых движений огонек коптилки клонился во все стороны. Горнов переставил коптилку поближе к стене и спросил:

— Что ж дальше делать думаешь?

Круто повернувшись, Виктор остановился.

— Дальше? — переспросил он, и Горнов, еще раньше отметивший своеобразное богатство интонаций в голосе юноши, был, однако, снова заинтересован сосредоточенной силой ненависти, прозвучавшей в голосе Виктора. — Что дальше… Когда-то я не мог без ужаса посмотреть на мертвого… Теперь одного хочу — боя. Убивать! От одного вида немца трясет…

— Но, но! — голос Горнова прозвучал и шутливо и вместе с тем отрезвляюще. — У немцев были и Бетховен и Гете. Наряду с Гитлером есть Тельман. Надо полагать, проказа фашизма не коснулась лучшей части…

— Вот, вот. Мы будем философствовать, ненавидеть разумно, а они тем временем… нас в душегубках…

— Ну что ты вскипел, право? Насчет данного момента не может быть двух мнений. Я лишь сказал и повторяю, что наша ненависть не должна переходить в какую-то манию… Нужно держать себя в рамках. Ты посмотри на себя: немцев нигде не видно, а на тебе лица нет. Худо… Как хочешь, а в стычки непосредственно с немцами тебе рано, сначала оботрись.

— Знаете ли, Петр Андреевич… не придумаешь, что вам и сказать. Нет, вы это серьезно?

— Вполне. И, кроме того, как это ни странно, мы оказались в таких обстоятельствах, что взять винтовку и идти в бой — далеко не самое трудное. Есть дела гораздо посложнее.

Выдержав пристальный взгляд Горнова, Виктор, помедлив, ответил:

— Мое самое жгучее желание сейчас — именно вот взять винтовку и идти в бой. Да, я ненавижу их, я сам не знаю, как я их ненавижу… Но если будет нужно, будьте уверены, смогу даже любезничать с ними.

Как-то наискось по его лицу пробежала судорожная улыбка, и Горнову стало не по себе. Первым заговорил Виктор. Он спросил у Горнова, какое дело тот имеет в виду. Прежде чем начать объяснять, Петр Андреевич свернул новую самокрутку и прикурил.

— Так какое же это дело? — опять спросил Виктор, останавливаясь против Горнова.

— Садись. Разговор серьезный. — Горнов вздохнул. — Фашизм, брат, несет в себе не только насилие, он души растлевает. Быть может, это еще страшнее… Они ничем не брезгуют, и нам нельзя уклоняться от этой борьбы. Мы должны противопоставлять их лжи правду. Многие запуганы, особенно в селах… да… Чтобы донести до людей правду, мы обязаны предпринять все возможное. То-то и оно, мы поведем эту борьбу.

По мере того, как Горнов развивал свою мысль, Виктору все яснее становилась сущность предстоящего дела.

— Думаю, что тебе лучше всего взять местность вокруг Веселых Ключей, она тебе более знакома. Дня за три разработаем все подробнее, а теперь спать… Согласен? — спросил Горнов.

Глядя на мутневшее слегка окошечко, Виктор кивнул. Опять в его жизни происходил какой-то неожиданный поворот. Все начиналось не так, как он предполагал. И, наверное, прав этот человек с усталыми глазами: сложились такие обстоятельства, что взять винтовку и идти в бой — не самое трудное…

Выходя вслед за Горновым из штабной землянки, Виктор вспомнил свой разговор с Настей Величко о Мише Зеленцове, вспомнил тоску в глазах девушки и неожиданно, со вздохом, подумал о Наде, о том, что, по незнанию, был с нею несправедлив…

Над лесами плыла морозная звездная ночь. Неподвижным холодным синим туманом прикрылись низины.

Виктор лежал на нарах и широко раскрытыми глазами глядел в темноту. Усталость взяла свое: в волнах полудремоты плыла, покачиваясь, землянка, словно корабль, по одной из дорог безбрежного океана борьбы. И собственное сердце — компас. Только почему этот компас стучит, будто часы?

Сон. Свет любимых глаз и тепло желанных губ. И скрип снега, и безжалостный взмах руки. Удар. Судорожный, предсмертный хрип. А сердце стучит, стучит… И, кажется, совершенно спокойно. Потому, очевидно, что путь к самому дорогому пролег через кровь и смерть. Потому, что, отняв у человека многое, очень многое, жизнь оставила ему главное — счастье борьбы, счастье, вместившее в себе всю неохватную полноту бытия: от ужаса смерти до радости победы, от мертвой усталости и скудных минут непробудного сна до могучего желания великих свершений и радости трудных, подчас мучительных дорог.

И Виктор думал в полудремоте о том, что человек — это, прежде всего, путник, неутомимый путник. И снилась Виктору дорога, и он, торопясь, шел и шел вперед, но дороге не было конца… И тогда он подумал, что жизнь человека — вечный путь.

Рядом с Виктором лежал Горнов. Несмотря на сильную усталость, он в эту ночь так и не сомкнул глаз. Ливнем воспоминаний на него рушилось прошлое. Вокруг него дышали и разговаривали во сне люди, а будущее заглядывало в замороженные окошечки землянки неясной улыбкой рассвета.

5

Мир. Опутала его паутина дорог.

Родится человек. По каким дорогам суждено шагать ему в жизни… Счастье или горе выпадет ему на долю — кто знает…

Как и судьбы людские, переплелись, перепутались пути-дороги, война разрубила их на тысячи кусков, и не понять, где конец, где начало.

Дороги, дороги… Грунтовые, шоссейные, железные…

Толпы.

Колонны.

Составы.

Тысячи составов.

По сотням дорог вливалась в жилы Германии бунтующая подневольная кровь с оста.

6

Подрагивал вагон на стыках рельсов; люди вповалку лежали на полу, на нижних и верхних нарах, но мало кто спал.

Эшелон гигантской, изгибавшейся на закруглениях змеей мчался на запад, словно стремился не отстать от плывущей в том же направлении ночи.

Вместо того чтобы сразу увезти людей в Германию, их уже больше трех недель гоняли по разным дорогам, заставляя расчищать и ремонтировать пути, растаскивать захламления на станциях.

Но дня два тому назад эшелон взял направление на запад. Правда, сутки пришлось простоять на небольшой станции, пропуская встречные составы, следовавшие почти непрерывно один за другим.

Хозяйственный фельдфебель Пельцер, пользуясь свободным временем, приказал обеспечить все вагоны углем. Из третьего вагона уголь, под присмотром конвойных, таскали Зеленцов с Малышевым.

Накидывая уголь в ящик, сделанный наподобие носилок, Зеленцов не стал колебаться, когда лопата неожиданно стукнула о небольшой обрубок углового железа. С первого взгляда понявший в чем дело, Малышев на одну минуту заслонил Мишу от конвойных; железяка оказалась в ящике и была благополучно перенесена в вагон. Еще раньше они вместе с Арнольдом осмотрели и ощупали решетки на окнах и даже поделились мнением, что решетки заделаны крепко, но если бы подходящий ломик…

В третьем вагоне в большинстве находилась молодежь лет шестнадцати — семнадцати и лишь несколько человек взрослых.

Бежать соглашались все.

Когда, по мнению Малышева, время приблизилось к полуночи, он приподнял голову и спросил:

— Ну, как, ребята? Пробуем?

Шепот горяч и отчетлив; Миша хорошо расслышал его в перестуке колес и в шумливом подрагивании вагона.

— Давай. Была не была… пока не поздно, пока своя земля кругом… давай…

Быстро разобрали мешавшие верхние нары и стали выламывать решетку. Все в вагоне всполошились, и Павел, действовавший обрубком рейки, то и дело огрызался на подававших со всех сторон советы. Наконец, содрав кожу на большом пальце, он выругался и отошел в сторону. Его место занял Кинкель. Слесарь действовал на ощупь, но умело. После недолгих усилий ему удалось расшатать болт, которым был прихвачен один из углов решетки.

— Потише стучи, — предупредил Павел, завязывая палец вырванным из шинели карманом. — Услышат — сразу капут наведут.

За Арнольда отозвался Зеленцов:

— Ни черта не услышат. Первый пост у них через три вагона.

Арнольд просунул рейку под угол немного отошедшей от стены решетки:

— А ну, товарищи, кто посильнее, берись.

Руки облепили конец рейки, и Зеленцов скомандовал:

— Раз, два… разом!

— Еще… разом!

Кому можно было, ухватились за прутья решетки, и после четвертого рывка расшатанный угловой болт с треском прорвал доску.

Дальше дело двинулось быстрее.

Когда решетка была отогнута к крыше вагона, Миша, поковырявшись, осторожно вынул стекло. Ему в лицо ударила морозная струя. Он высунул голову из люка и попытался что-либо рассмотреть, но напрасно. Смотреть вперед мешал бивший в глаза поток воздуха, засоренный угольной пылью. Внизу стремительно мчалась, сливаясь в глазах в непрерывную темно-серую полосу, земля. Прыгать на такой скорости из-под самой крыши вагона было почти равносильно самоубийству. Заглушая в себе эту некстати пришедшую мысль, Зеленцов мотнул головой: другого выхода не было. Этот единственный шанс на свободу упускать нельзя.

— Я — первый… А потом ты, Пашка, и ты, Арнольд… Прощевайте, ребята.

С десяток рук помогли ему, и он полез в люк ногами вперед и повис, напрягшись, на руках. Встречный поток воздуха рванул его от вагона. «Налетишь на что-нибудь…» С этой мыслью он оттолкнулся ногами, руками и страшным усилием всего тела от вагона.

Его рвануло вперед. Переворачиваясь в воздухе, он в следующее мгновение ударился правым плечом и грудью о что-то твердое. Не услышал, а почувствовал, как хрустнула грудная клетка: густой волной ударила в голову и в глаза нестерпимая боль, сразу перехватившая дыхание. Слабый вскрик затерялся в шуме проносящегося мимо эшелона. Уже без сознания он несколько раз перевернулся и остался лежать, зарывшись головой и руками в снег.

Малышев, прыгнувший более удачно, отделался ушибом ноги и непомерно вздувшимся, поцарапанным носом. Придя в себя, он еле отыскал Мишу в темноте и, сразу забыв об ушибленной ноге, перевернул его на спину. Напрасно окликнув несколько раз, приложился, холодея от страха, к губам Зеленцова ухом. Дыхания не чувствовалось. Сдерживая внезапную дрожь в руках, Павел расстегнул на Зеленцове шинель и почувствовал руками мокрое.

В это время, прихрамывая, подошел Кинкель.

И сейчас же, в той стороне, куда ушел эшелон, послышались слабые щелчки выстрелов. Беглецы прислушались, помедлили несколько секунд, затем подхватили бесчувственного Зеленцова под мышки и потащили в сторону от железнодорожной насыпи.

Фашистский патруль, обходивший утром этот участок дороги, еще издали заметил, что у насыпи стоит, полусогнувшись, человек. Наслышанные о партизанах солдаты, не сговариваясь, открыли по нему стрельбу. Человек не думал шевелиться.

— Что за черт! — недоуменно переглянулись солдаты, похожие в своих вязаных темных подшлемниках на старых, некрасивых баб, и осторожно подошли ближе. Еще раз переглянулись и несколько минут молчали, рассматривая застывший труп юноши лет шестнадцати, который висел на невысоком обрубке рельса, стоявшем сбоку полотна дороги. Рельс, глубоко вошедший верхним концом под грудную клетку, обледенел кровью.

Это был прыгнувший вслед за Кинкелем и своим предсмертным криком помешавший бежать остальным. Его крик услышал второй от паровоза постовой из команды сопровождения.

Трое патрульных с трудом сорвали мертвого со столба-рельса, отнесли в сторону от дороги и присыпали снегом.

Будет где-нибудь стареть в бессонных думах мать, будет ожидать, и надеяться, и видеть обещающие встречу сны…

7

Перед глазами грязновато-белая толща мути. Миша очень хотел встать, но тело словно чужое — не слушалось. И у него постепенно сложилось убеждение, что эта непонятная муть держит его в своих тисках, словно в тесном каменном мешке, который заделан наглухо и в котором придется умереть. Постепенно его охватил страх. Он завладел всем существом и настолько полно, что теперь уже не пошевельнуться из-за одного страха умереть. Вот Миша ощутил прикосновение к своему лицу чего-то прохладного, осторожного. Пробиваясь сквозь толщу мути, послышался чей-то голос. Голос очень тих, но хорошо различим и принадлежит несомненно женщине.

— Касатик… касатик…

Миша хочет ответить и отвечает, но женщина настойчиво спрашивает:

— Касатик, ты слышишь?

«Глухая она, что ли?» — подумал Миша с досадой и опять ответил:

— Да слышу, слышу! Что надо тебе?

Помедлив, женщина, сказала:

— Лекарства я тебе дам, касатик. Ты, голубок, ранетый.

«Раненый? — удивился Миша. — Когда? Какое лекарство?»

Он хотел сказать об этом невидимой женщине, но, ощутив на губах прохладу металла, проглотил что-то горьковатое.

— Пить, — сразу попросил он, почувствовав сильную жажду. — Пить…

Прохладные и сухие руки осторожно повернули ему голову, чуть приподняли ее. Миша напился.

— Спасибо, мамаша.

К нему возвращалось сознание. Стена мути становилась прозрачней. Он все яснее различал рядом с собой фигуру женщины, затем ее старое, густо покрытое морщинами лицо с выдававшимся вперед подбородком и необычно живыми темными глазами. Возле носа на правой щеке примостились одна подле другой три крупные бородавки с пучками седых волос.

— Кто ты? — спросил Миша.

— А я, касатик, лекарка, бабка Алена. Ты помолчи, сердешный, нельзя тебе баять. Грудь у тебя разбитая, голубок.

Проворными пальцами она поправила на нем желтоватое байковое одеяло и отошла.

В это время Миша увидел другую женщину, стоявшую поодаль, прислонившись спиной к печи. Эта была молода и красива, с высокими длинными бровями и ямочками на смугловато-нежных щеках.

«Где я?» — подумал Миша и, пытаясь вспомнить, закрыл глаза.

В следующую минуту не сводившая с него глаз женщина заметила, что он вздрогнул. Поймав его взгляд, теперь осмысленный и тревожный, она услышала:

— А… где мои товарищи?

Мягко и застенчиво улыбаясь, женщина подошла к нему, села возле кровати на табуретку и, успокаивая, низким грудным голосом сказала:

— Да ты не тревожься. Дружок твой один, что помоложе, у соседки моей, тетки Анисьи, а другой, носатый, тоже недалеко — у кумы Василины. Выздоравливай и не тревожься — староста у нас свой человек. И немцы всего один раз были — в глуши мы.

— А ты — кто?

— Хозяйка… Мариной звать.

Мише приятно смотреть на ее молодое и красивое лицо, и она смущается под его глубоким и пристальным взглядом. Ему хочется говорить с нею, но разговаривать больно и трудно, каждое слово вызывает покалывание в груди. С особой силой чувствуется неприятная тяжесть и дергающие боли в онемевшем, подушкой распухшем плече.

Миша молча смотрел на Марину и старался припомнить, как все-таки было дело и как он оказался здесь. Но едва он доходил до прыжка из вагона, наталкивался на провал в памяти.

Осторожно поворачивая голову, Зеленцов осмотрел опрятную горенку с многочисленными фотографиями на стенах, перевел взгляд на окно над койкой, заросшее пушистой узорчатой изморозью.

Затем в глазах опять стало мутиться: через несколько минут он бредил. Бабка Алена и Марина слушали его отрывистые слова, вскрики и жалостливо переглядывались.

Вечером, когда стемнело, приковылял Павел. Он не мог ступить на ногу, и опухоль с носа перекинулась на щеки и на верхнюю губу. Увидев его, Марина фыркнула в кулак.

Присев, Малышев стал расспрашивать Марину о местности.

— Напугали вас… — Марина посторонилась от двери, пропуская своего девяностолетнего свекра, деда Власа, которому надоело лежать на печке. — Пуганая ворона и куста страшится. У нас тут тихо, немцев и по заказу не увидишь. Всего один раз были. А про партизан не знаю, у нас степи кругом. Партизаны, что грибы, леса любят. Слышно, там где-то есть… — Она неопределенно махнула рукой. — Далеко. За Глуховом… может еще дальше.

Оглядела Малышева и покачала головой.

— Куда уж вам партизанить. В чем душа держится… эх, горе-горюшко… Пока тихо у нас, отдохните чуток.

Помедлила и опять покачала головой:

— И тот, третий, ровно жердь высушенная. Дунь — и ноги кверху. Кума Василина, как он мылся, прямо-таки расплакалась…

Павел глядел на нее с благодарностью и думал, что, не подвернись им эта молодая женщина с возом хвороста на проселочной дороге позавчера, когда они, совершенно выбившись из сил, волокли бесчувственного товарища, им бы несдобровать. С первого взгляда поняв в чем дело, она остановила лошадь, разобрала воз и, уложив беглецов на сани, заложила их сверху хворостом, потом, нахлестывая лошадь, доставила их к себе во двор. Пришлось часа три померзнуть, но все обошлось благополучно. Вот только Зеленцов никак не может прийти в себя. Славившаяся на все окрестные хутора своим умением врачевать, бабка Алена выправила Мише выбитое плечо и теперь часто меняла теплые компрессы на ушибленной стороне груди, смачивая их в каком-то лекарственном отваре из кореньев, состав которого знала одна лишь она.

Бабка была молчалива и подвижна; на тревожные вопросы Малышева отвечала неохотно и скупо. Вот и на новый его вопрос покачала головой:

— Как знать, голубок, как знать… Вышний милостив…

Она меняла компресс, и Малышев опять увидел вспухшую, разбитую в кровь правую сторону груди бредившего друга и подумал с горечью, что ничем здесь не поможет эта неграмотная старуха. «Хирурга бы… бабка ты, бабка… ну что ты здесь сделаешь?..»

Миша зашевелился и скороговоркой начал что-то неразборчиво бормотать. Павлу удалось разобрать в его бреде всего несколько слов. Зеленцов звал Настю, о которой Павел уже немало знал, и часто вспоминал о чем-то веселом. Не сразу Малышев понял, что товарищ вспоминает о родном селе.

Зеленцов в это время действительно подходил в бреду к родному селу. И уже издали слышал чью-то звонкую песню. Торопясь, он прибавил шагу. Земля вдруг расступилась под ногами, и он, вскрикнув, стал падать. Падал, пока не зашлось в холодной судороге сердце.

8

Трудно счесть на земле города и села. Много их, очень много. Но для Зеленцова Веселые Ключи были единственным, своим селом, так же, как для Арнольда Кинкеля своим, единственным, городом был Гамбург.

Веселые Ключи… Немало перемен произошло здесь за последние недели. В селе расположился гарнизоном батальон итальянцев, которые, стоя на часах, гнулись от морозов в три погибели, отогревались в избах, варили макароны и кофе, пели веселые и грустные песни, били вшей в рубахах и лапали баб и девок. Итальянцы ездили с торговыми агентами компании «Ост» по окрестным селам и свозили в Веселые Ключи зерно и пеньку, овец и кожи, перо и овощи. Отсюда все это переправлялось на ближайшую железнодорожную станцию и — в Германию.

Обо всем этом думал Фаддей Григорьевич по дороге в город.

Выехал он из Веселых Ключей после завтрака и, настегивая своего престарелого, но еще довольно резвого гнедого мерина, к часу дня подъехал к дому брата. Подергал в раздумье за бороду: ворота во двор на добрую четверть были завалены снегом. «Ну и хозяева, разъязви их в печенку!»

По улице вихрилась поземка. Редко маячили пугливо сгорбленные фигурки прохожих. У домов на тротуарах причудливыми хребтами лежали сугробы.

Фаддей Григорьевич, недолюбливавший город с его суетой и многолюдностью, теперь, наоборот, был подавлен холодным безлюдьем и почти ощутимой пустотой длинной, как коломенская верста, улицы. Неодобрительно крякнув, бросил гнедому охапку сенца и пошел в дом. Навстречу ему, на ходу завязывая платок, спешила Антонина Петровна. Ее похудевшее сосредоточенное лицо вновь заставило пасечника крякнуть. Ткнувшись усами в ее холодную щеку, он отстранил ее от себя, придерживая за плечи, и сказал:

— Ну, здорово живешь…

Под его сочувственным, по-детски простым и вместе с тем умудренным прожитыми годами взглядом у нее запрыгали губы.

— Витя-то наш, Фаддей Григорьевич, погиб, — сказала она, пересиливая себя.

Не выдержал старик и, насупив брови, недовольно буркнул:

— Чего, стало быть, расквохталась понапрасну? Ну, что глядишь? — сердито добавил он, встретив ее мятущийся, укоряющий взгляд. — Не брешу я тебе… живой Витька. Не дальше, как вчера, стало быть, видел его. Да что ты? А-а, — поддерживая ее, зашатавшуюся, словно от сильного удара, протянул пасечник. — Курицы мокрые… вот уж сотворил бог породу-то шатливую… Антонина, слышь?

Хватая его за плечи дрожащими руками, заглядывая в глаза, она шепнула:

— Ты правду сказал, Фаддей?

— Да ты что, дуряга, шутейное ли это дело, чтобы говорить зря… И откуда выкопала?

— Люди… боже мой, люди сказали…

— Эге! Небось бабы?

По-прежнему дрожа всем телом, она все норовила поглубже заглянуть ему в глаза; пасечник крякнул, отвернулся и, сморкаясь без нужды оглушительно громко, сумел перебороть выступившие на глаза слезы.

— Ну будет, будет тебе, — успокаивая, проговорил старик в следующую минуту. — Все расскажу. С ночевкой, стало быть, приехал. Коняку надо во двор ввесть… Ворота откопать найдется чем? Ну, ну хватит, а то облаю…

Через полчаса, справившись наконец с воротами и убрав гнедого, Фаддей Григорьевич, отдирая с усов таявшие ледышки, присел у дышавшей теплом плиты и коротко, кое о чем умалчивая, рассказал о Викторе. То и дело прерывавшая его упоминанием господа Елена Архиповна всплакнула под конец; пасечник, не переносивший слез, буркнул себе что-то в бороду и прошел в гостиную. Увидев на тумбочке у двери телефон, проведенный по требованию бургомистра полтора месяца тому назад, снял трубку и, повертев ее в руках, бросил подошедшей Антонине Петровне:

— Все богатеете…

— Провели, — тускнея глазами, ответила она неохотно.

— Н-да… От трудов праведных не наживешь палат каменных… А сам где?

— Кто его знает… Часто и по неделе домой не показывается.

Откашлявшись, пасечник хотел что-то сказать, но не стал, увидев вошедшую Елену Архиповну. Непоседливо повертелся в гостиной и, желая избавиться от старухи, услал ее на кухню кипятить чай. Затем, повернувшись к ходившей за ним по пятам Антонине Петровне, прищурившись, сказал:

— А я к тебе, стало быть, и по другому делу. Велел сын попросить у тебя… этот самый… рецепт для Никодима под номером тыща и один.

У Антонины Петровны изумленно раскрылись глаза: пасечник произнес пароль на получение листовок со сводками Совинформбюро.

— Сколько? — машинально спросила она.

— Сот восемь — десять, стало быть. Хватит пока.

— Зачем это, Фаддей Григорьевич?

Он опять прищурился.

— А это, стало быть, не мое дело. Мне приказано доставить куда следует — и шабаш!

За чаем они опять разговорились о Викторе: темнело. Павел Григорьевич так и не пришел в этот вечер домой.

На другой день, провожая пасечника в обратную дорогу, Антонина Петровна спросила:

— Если узнает о тебе, что сказать, Фаддей Григорьевич?

— Эт-то дело пустяковое. Скажи, дровишки на продажу привозил. Жить-то, стало быть, надо или нет?

Шагая рядом с тронувшимися санями, она сказала:

— Не забудь же, если Витю встретишь…

— Не забуду. Иди, иди домой, негоже так…

Старик оглянулся на нее в последний раз и стегнул вожжами мерина. Тот недовольно шевельнул хвостом и, всем своим видом осуждая постоянную торопливость людей, перешел на тряскую рысь.

Вернувшись домой, Антонина Петровна, перепугав мать, внезапно расплакалась и долго не могла успокоиться.

Глава восемнадцатая

1

Да, в городе жизнь шла своим чередом. Выбрав час, когда бургомистр был дома, поругалась Антонина Петровна с Евдокией Ларионовной. Да так, что и некоторые базарные торговки, услышав, позавидовали бы. Поругались с подвизгиванием по-бабьи, не стесняясь, в выборе выражений. Когда изумленный бургомистр вышел на крыльцо, Антонина Петровна была красна от усердия. Стояла со сбившимся на плечи платком, руки — в бока. Сыпала через забор слова горохом, да такие, что муж лишь глазами хлопал.

«Какая холера на них наскочила? — подумал он. — Душа в душу жили…»

— Ты, молотилка! — попытался он остановить жену. — Сбавь газу. Очумели вы, что ль?

Сказал — и сам был не рад. Его слова лишь подлили масла в огонь.

— А-а! — закричала Антонина Петровна, поворачиваясь к мужу. — Жалко тебе? Заступаться вышел? Ах ты, кусок кобелятины! Все знаю, рассказали вчера добрые люди, что вы с нею творите! Подожди, подлец, задрыгаете вы с нею на одной перекладине!..

— Тпру! — пятился от нее Кирилин. — Осади… Очумела? Я у нее в доме всего раз за свою жизнь был…

— Молчи, изуит! Меня не обманешь! Сама такая-сякая и сын туда же — жениться вздумал! Добрые люди мучаются, а вы тут…

Кирилин поспешил захлопнуть дверь; недаром говорится, что легче, справиться с десятком волков, чем с одной разъяренной бабой.

А через забор еще долго продолжали перелетать со двора во двор сочные приветствия и пожелания друг другу всевозможных лихоманок и разных других, не менее приятных благ.

2

Вечером в тот же день Денис Карпович Ронин, едва не лишившийся дара речи, смог наконец вымолвить:

— Ты, дочка, спятила! Да мысленно ли…

— Я выхожу замуж, — опять повторила Надя. — Завтра жди сватов.

На этот раз слесарь окончательно понял, что дочь не шутит. Охватившая было его растерянность сменилась недоумением, затем обидой и наконец самым настоящим гневом. Вряд ли кто поверил бы, что этот рассудительный человек может быть в таком положении. Нет, он не кричал, не ругался. Но Надя еще ни разу не видела отца таким возбужденным. У него даже руки задрожали. Рабочие, натруженные руки, умевшие быть нежными, как у женщины. Наде стало больно.

— Неужели ты не понимаешь, отец? — сказала она, подходя к нему. — Твоя дочь совсем не такая, как ты подумал…

Денис Карпович, переждав, пока прекратится дрожь в руках, проворчал с укором:

— Могла бы и побольше открыться перед отцом. Он тоже ведь за советскую власть дрался когда-то…

— Ты и без того помогаешь, папа. Большего тебе нельзя делать…

Слушая дочь и невольно соглашаясь с ее доводами, слесарь, однако, удивлялся ее рассуждениям. В чем-то она оставалась для него еще ребенком, но в чем-то она уже знала больше, чем он сам; слесаря смущала ее взрослая серьезность. Его вначале удивили ее слова о том, что он и без того помогает. Но, вникнув в их смысл, он решил: правда. Помощь его, если разобраться, не так уж и маловажна. Он, о многом догадываясь, никогда не пытался помешать ей, в тяжелые минуты поддерживал ласковым словом. Без этого ей было бы намного труднее. Об остальном Денис Карпович старался не думать, хотя не всякий раз это удавалось. Мерещилось, особенно по ночам, черт знает что. Не проходило ночи, чтобы кого-нибудь не арестовало гестапо. Засыпая после длительного напряженного бодрствования, слесарь не раз вскакивал, словно облитый холодной водой: слышался во сне стук в дверь…

— Кто все-таки жених? — спросил он, обрывая нескончаемую путаницу мыслей.

— Ты его знаешь, Сережа Иванкин. Он раньше…

Она внезапно замолчала и, улыбаясь, спросила:

— Папа, я тебя огорчила… хочешь, порадую теперь? Хочешь? — тормошила она его, светясь радостью.

Давно слесарь уже не видел дочь такой и невольно насторожился.

— Поймешь тебя… Еще одна такая радость, и придется гроб заказывать…

— Ну что ты, отец! Мы еще долго-долго будем жить… Мне кажется, что мы вообще никогда не умрем… А новость… угадай! Нет, ни за что не угадаешь…

— Да я ведь и не цыганка… Что там еще у вас?

— Не у нас… Помнишь, к нам часто ходил один человек… Уроки мы вместе делали…

— Ну… и что ж?

— Ничего особенного. Просто он жив… Понимаешь, папа, — жив!

Глядя на дочь и совсем отказываясь что-либо понимать, Денис Карпович сказал:

— Стоп… Это кто же? К нам тут многие ходили.

— Он папа… он.

— Витька?

Вместо ответа Надя кивнула. Но теперь слесарь совсем изумился.

— Петрушка какая-то… Он жив, а ты — замуж. Что ты мозги батьке крутишь?

Надя засмеялась и ничего не ответила. Лишь попросила.

— Не надо спрашивать. Все хорошо. Как нужно, так и есть.

Весь вечер они проговорили о Викторе и были оживленнее, чем всегда. Порой девушка замечала на себе пристальный и как бы изучающий отцовский взгляд и отводила глаза в сторону. О новом задании, полученном от Пахарева, она не могла рассказать. В типографию, которую с большим трудом и риском удалось наконец устроить у Иванкиных, требовался совершенно проверенный человек, и притом такой, который не возбудил бы подозрений со стороны. Не могла сказать она потом, что последние полторы недели ходила учиться набору к одному из старейших наборщиков города, которого Пахарев знавал еще до революции. И полуслепой молчаливый старик, не спрашивая ни о чем, учил ее своему делу и лишь иногда, задумываясь о чем-то, смотрел на нее сквозь двойные стекла больших, с облезшим лаком на дужках очков, и покачивал головой.

3

Читая рапорт от рядового второй роты городской полиции Иванкина Сергея Семеновича, начальник полиции несколько раз изумленно хмыкнул. Даже этого прожженного волка из поволжских немцев проняло.

Рядовой Иванкин просил разрешения на бракосочетание с некоей Надеждой Денисовной Рониной, здешней уроженкой, 1924 года рождения, сословия — из рабочих.

Как истый немец, дороживший прежде всего порядком, начальник полиции решил было отказать. Жена под боком у солдата, конечно же, беспорядок. Можно ли ожидать от такого полицейского усердия по службе? Но вскоре его мысли приняли другое направление. Несколько минут он пристально глядел на писаря, сидевшего за столом напротив. Тот, бедняга, слегка перетрусил. Все ведь бывает. Возможно, и допущена с его стороны какая-нибудь ошибка по службе. Но беспокоился он напрасно. Начальник думал о другом. В частности о том, что из этой свадьбы можно раздуть довольно выгодное во всех отношениях дело. Будут довольны и горуправа и комендант города полковник фон Вейдель. А подполью — нос. Оно ведь кричит в каждой листовке, что немцы несут смерть. А тут свадьба, да еще какая… Ого! Кто женится, тот уверен в будущем. Этот глупый русский сосунок и сам не подозревает, что он затеял.

Начальник полиции потер от удовольствия руки и размашисто написал на рапорте:

«Разрешаю. С церковным венчанием.

Майор Херст».

Дело заварилось. В следующее же воскресенье многие жители города и колхозницы, спешившие со всех сторон на рынок, видели внушительный свадебный поезд: несколько саней с подвыпившими полицейскими. Не в лад играли две гармошки: впереди и сзади. Полицейские горланили песни, стреляли вверх из пистолетов. В передних санях жених обнимал невесту и пьяно шептал ей что-то, зарываясь лицом в накинутую поверх шубки фату.

По приказу начальника полиции свадебный поезд долго кружил после венчания по городу. Шарахались, прижимаясь к заборам и домам, прохожие от несущихся вскачь храпящих и взмыленных лошадей.

Во втором часу дня свадебный поезд вынесся на базарную площадь. Несколько полицейских, вывалившись из саней, пошли в пляс.

Эх, пить будем —

И гулять будем!

А смерть придет —

Помирать будем!

Среди них черноусый Голиков; сверкая цыганскими глазами, шел вприсядку, раскинув усы и руки, раздвигая круг сбежавшихся любопытных все шире и шире. Все это было так необычно, что на рыночной площади все забыли о своих делах. Не прошло и пяти минут, как вокруг свадебного поезда колыхалась большая толпа; задние, стараясь рассмотреть, что происходит впереди, приподнимались на цыпочки. Расспрашивали друг друга, переговаривались шепотком:

— Что такое?

— Да полицай какой-то женится!

— А что? Кому яички, кому курятинка, а кому и…

— И-и, господи! Нашлась же дура!

— Хоть бы взглянуть-то на них… чудно, ей-богу! С веревкой на шее свадьбу играют!.

Между тем впереди взревело с десяток дюжих глоток:

— Жениха с невестой на круг! На кру-уг!

Голиков чертом подлетел к саням с новобрачными, но Надя закапризничала:

— Да ну тебя… Замерзла я… домой поедем!

— Нельзя. Уважить надо публику. — Голиков посмотрел на нее внимательно и строго.

Раскрасневшийся от выпитого самогона, Сергей отчаянно встряхнул головой, выпрыгнул из саней. К груди у него приколот уже убитый морозом цветок комнатной герани. В толпе послышалось:

— Жених…

— Смотрите… жених!

— О, господи, прости… шибздик!

Сергей подал руку Наде и со злостью почти выдернут ее из саней. Голиков засмеялся, показывая тесные ровные зубы. В глазах у него, устремленных на Сергея, молчаливое осуждение.

Две гармони одновременно рванули плясовую. Надя умела плясать, и довольно хорошо. Сергею только перед свадьбой Голиков дал несколько уроков. Но на этот раз Сергей право-таки удивил и своего учителя. Какое-то отчаянное ухарство сквозило в каждом движении юноши; чувствуя враждебное отношение к себе со стороны толпы, он словно стремился захлестнуть его безудержной веселостью.

— На своей могилке бы вам поплясать, окаянные! — донесся до Нади злобный и сильный женский голос из толпы.

— Каркни себе на голову, тетка! — выкрикнула девушка, валясь в сани. — Пошли! Э-эх!

Еще не остывшие кони рванули плотно утоптанный снег, шарахнулась, расступилась толпа. Обнимая Надю за плечи, засмеялся в первый раз за все время своей работы в полиции Сергей и попросил:

— Дай я тебя поцелую, женушка…

Надя взглянула в его лихорадочно блестевшие глаза и тихо ответила:

— Не дури, Сережка… ты пьян.

У него медленно сходил со щек возбужденный румянец, но девушка чувствовала, что возбуждение в нем все возрастает. «Что это с ним?» — она взяла его руку, успокаивающе погладила ее.

— Что ты, Сережа? Чудной… успокойся. Не забывай, для чего это надо.

Сергей до боли сжал ее руку. Голиков, правивший лошадью, обернулся и, оскаливаясь, подмигнул.

Через полчаса в маленьком домике Иванкиных все шло кувырком. От песен и криков «горько!» дрожали стекла. В самогоне нужды не было, в закусках тоже. Ради такого случая раскошелился майор Херст; вечером он сам почтил своим присутствием свадьбу и выпил из рук невесты рюмку коньяку.

Денис Карпович, сидевший по правую руку от новобрачных, с горя напился и совершенно перестал что-либо понимать, по помня строгий наказ дочери, держал язык за зубами. Лишь когда один из пьяных полицейских полез к нему целоваться, он не выдержал и рявкнул:

— Прочь! Я тебя похристосую, сукина сына, костылем!

Голиков, пивший, казалось, больше всех и не пьяневший, увел, почти унес распалившегося слесаря в боковую комнатушку и пообещал связать, коль не образумится. Но Денис Карпович и сам уже жалел о своей неразумной вспышке. Твердо решив не подходить больше к столу, он притворился, что заснул, и успокоенный Голиков ушел.

А за столом все шло своим чередом. Хлопотала сбившаяся с ног Евдокия Ларионовна, шумели пьяные гости, вновь и вновь прикасался Сергей холодными губами к лицу Нади в ответ на их «горько!». Казалось, он вполне успокоился. Голиков не разрешал больше давать молодым водки. «Как бы конфуз с женихом не вышел…» — во всеуслышание заявил он. Покрасневший до корней волос юноша только и смог прошипеть: «Черт усатый!»

Сорвался Сергей незадолго до окончания свадебной пирушки, когда Голиков предложил гостям расходиться. Один из пьяных встал и, пошатываясь, провозгласил:

— По домам, братва! А завтра всем сюда… Простыни проверим! Ур-р-р-я!

Гогот покрыл его последние слова. Сергей, вскочивший на ноги, стиснув кулаки, выкрикнул, дрожа, сдавленным от ярости голосом:

— Только посмейте! Я вас угощу здесь… из автомата…

Выскочил из-за стола и почти бегом — во двор.

— Ошалел парень с радости! — резюмировал Голиков. — Пусть проветрится. Наливай, хлопцы, по последней! А ты что же, девка? Поди-ка, погляди, что там… с мужем…

4

Надя нашла Сергея у сарайчика. Он сидел на колоде для рубки дров, сжимая голову руками. Он не слышал, как она подошла к нему. Раскачивался, словно у него невыносимо разболелся зуб. Она нерешительно остановилась возле него; ее фата белым пятном выделялась на темном фоне стены сарая.

— Что с тобой, Сережа? — спросила она, и он вздрогнул. Поднял голову и встал.

Они были одни во дворе, светлая ночь мерцала далекими звездами.

Глядя на девушку, Сергей с каким-то страхом и отчаянием в голосе сказал:

— Надя… я… я тебя, кажется, в самом деле люблю…

Тоска прозвучала в его голосе, девушка попыталась обратить его слова в шутку:

— Ну люби, пожалуйста. Кто тебе не дает?

И тут же пожалела — Сергей опять опустился на колоду и сжал голову руками. Он сам бы не мог сейчас объяснить, что с ним происходит. Может быть, здесь всему виной было непрерывно возраставшее нервное напряжение, которое не покидало его и во сне, но может… Разве в его возрасте сердце просит разрешения на любовь? А оно было у него — сердце, живое сердце. Конечно же, оно хотело биться и чувствовать по-человечески. Какое ему дело, непутевому Сережкиному сердцу, что полюбило оно не вовремя да и, главное, невпопад? Ведь девятнадцатую весну отстукивало оно у Сережки в груди, девятнадцать лет за плечами. Да и на город уже дышала ветерком с юга весна, вечно юная, вечно хмельная. И от этой девушки в белой фате с венчиком бумажных цветов на голове тоже веяло весной…

Весна, Сергей, весна!

И война.

А девушка эта любит другого, друга твоего закадычного — Витьку Кирилина. Сам ты не знаешь, кто из них дорог тебе больше — она или он. Сердце ты, сердце, непутевое, шалое сердце…

Надя села рядом с ним и положила руку на его колено.

— Ты же знаешь, Сережа, — тихо сказала она.

Пьяный взрыв голосов донесся до них из домика, послышалась нестройная, громкая песня. На минутку вышла на крыльцо Евдокия Ларионовна. Они ее не заметили.

Сергей поднял голову.

— Не сердись, Надя. Этого ты больше не услышишь. Ты не думай — я сильный. Честное слово, я могу вытерпеть. У меня…

Он с минуту колебался и затем сказал с решимостью:

— У меня одна просьба: разреши поцеловать тебя. Только и всего… первый и последний раз.

— Не нацеловался за столом?

— Ну что там… Как в пьесе. Один только раз, Надя… Витька не обидится… это же ничего.

Она засмеялась: ну что за чудак этот Сережка-тихоня! Какое-то озорство подтолкнуло ее. Смешно зажмурившись, она решительно сказала:

— Ну, поцелуй.

Он взял ее за плечи, повернул лицом к себе и припал к ее губам, словно умирающий от жажды к роднику.

Ох, Надя… Это ведь не тот Сережка, которого ты знала. Он ведь, оказывается, стал взрослым, тот робкий Сережка, с веснушками по всему лицу. Не поцелуй это был, а страсть неутоленная. Не поцелуй — тоска человека, измученного повседневными ужасами действительности, тоска по нормальной, прекрасной жизни. Бывают же такие, горше отравы, поцелуи… Ох, Надя!

— Черт шальной! — с трудом произнесла она, вывернувшись из его рук. В ее голосе не было возмущения или гнева; наоборот, он звучал с некоторым даже изумлением. — Одна я на свете, что ли?

— Молодых сюда, молодых! — послышалось в это время из дому. — Горько! Молодых!

Дверь распахнулась, и в полосе света показалась чья-то шатающаяся фигура.

— Пойдем, Надя. Не сердись на меня… ладно? Такое чувство, словно я прощался. Не с тобой… с чем-то таким большим, радостным… Даже не сказать про это… Я чувствую, это было прощание… С чем вот только — не знаю…

Откуда тебе знать, Сергей, что прощался ты с юностью.

5

Город спал.

В городе ночь.

Где-то там, на востоке, уже начинался новый день, но это где-то там.

Чутка полуночная тишь. Лишь изредка раздастся в ней какой-нибудь неясный звук, и опять — тишина.

Привокзальные улицы затаились во тьме недобро; все дышит тревогой, настороженно прислушивается к каждому шороху и звуку. Последние дни привокзальный район стал средоточием упорной и ожесточенной борьбы, кипевшей в городе. Чаще, чем где-либо, вспыхивала здесь стрельба, и в ночной тиши часто слышался судорожный крик. Люди в соседних домах приподнимали головы, бледнели.

Когда раздавался такой крик, никто не мог точно сказать, что он значил. Возможно, простился с жизнью еще один часовой у склада боеприпасов, возможно, умирал еще один смельчак из подполья. Язык предсмертной боли одинаков у всех.

Склад боеприпасов, устроенный фашистами в полукилометре от вокзала, рядом с одним из железнодорожных тупиков, наводил ужас на весь город.

Для окрестных жителей это была громадная бомба замедленного действия, для гитлеровцев — что-то вроде перевалочной базы. Уже с полмесяца подполье прощупывало кварталы вокруг склада; в помощь группе железнодорожников Пахарев бросил все силы густо разветвившейся организации. Над привокзальными кварталами нависла угроза уничтожения. Напуганные жители незаметно переселялись в другие районы города.

С наступлением весны все воинские части, находившиеся до сих пор в городе, были отправлены на фронт. В городе остался один эсэсовский полк дивизии «Бешеный медведь». Пользуясь этим, подполье еще более активизировалось. Стало известно, что склад опустошается; основной поток эшелонов и состав с боеприпасами вместо северо-восточных и восточных направлений стал течь к юго-востоку. На фронтах происходили очень важные перемены, гитлеровское командование словно отказалось от мысли о взятии Москвы и решило нанести удар юго-восточнее, в сторону Каспия.

Притаившись в оконной нише большого каменного дома, Андрей Веселов вслушивался в неспокойное, почти неслышное звучание ночи. Дом этот с полуразбитым вторым этажом задней стеной вдавался на территорию склада. Уже с неделю из подвала дома группа в четыре человека вела подкоп под большой штабель противотанковых мин, как сообщили ребята из полиции, имевшие возможность проходить днем непосредственно у склада. С их помощью четверо смельчаков проникали в дом с наступлением сумерек и уходили из него перед рассветом.

Трое вели подкоп, четвертый, когда наступала его очередь, наблюдал за улицей. Сегодня на посту Андрей.

С того места, где он стоял, легко пробраться к подкопу через дыру, пробитую в полу одной из комнат нижнего этажа, затем в потолке подвала, скорее всего, снарядом. Выход из подвала завален обломками второго этажа, и часовой будто и не нужен, но осторожность никогда не помеха.

До Андрея доносились иногда голоса перекликавшихся вокруг склада часовых, и он думал: «Покараульте, покараульте еще маленько…» Пытался представить себе, что здесь произойдет, когда подкоп продвинется настолько, что можно будет заложить взрывчатку под штабель мин. Штабель сам по себе велик, да рядом с ним, почти впритык друг к другу — другие штабеля неизвестно с чем. Только, ясное дело, не с конфетами.

Андрей щурил красивые черные глаза, представляя момент взрыва. Но вскоре его мысли перескочили на другое, и рука непроизвольно потянулась в карман за сигаретами. Вспомнив, что курить нельзя, он нахмурился и подумал: «Есть-то хочется как… Время сегодня словно на черепахе ползет».

Действительно, с продуктами беда. Хлеба совсем нет, и вчера мать сказала, что картошки осталось всего на неделю при самой строгой экономии. Она ходит последние три дня на окраины города: там на пустырях растет крапива; пока молоденькая, из нее получается довольно вкусный борщ. Андрей ел его уже несколько раз и, встречаясь с матерью взглядом, похваливал. Васе, братишке, когда тот морщился, грозил исподтишка пальцем.

Андрей представлял себе, как мать утром, по старой привычке, тщательно осмотрит себя перед зеркалом, словно перед уходом на занятия в школу, возьмет базарную сумку и пойдет за город на пустыри отыскивать первые ростки крапивы. «Бедная крапива…» — Андрей вздохнул. В эту весну ей, наверное, совсем не удастся вырасти. Кто бы мог раньше подумать, что так вкусна та самая крапива, которой пребольно нажег ему подобающую часть тела, спустив штанишки, один из садовников в Южном предместье лет восемь назад? Давно ли это было? А вот на тебе… Сережка, с которым они забрались тогда в чужой сад, взял сейчас да и женился. Андрей понимает, что это неспроста, так же, как и Сережкина служба в полиции, но все же… Интересно, в самом деле женился или нет? Вчера видел его мельком, вроде бы веселый. Кивнул да еще и подмигнул… наверное в самом деле, рыжий дьявол!

Андрей вспомнил свои мимолетные встречи с Надей, которая ему, нельзя сказать, чтобы особо нравилась. Она хороший, очень хороший товарищ, не то, что эта вертихвостка — Нинка Амелина. Но после смерти Витьки у него все же как-то изменилось отношение к Наде. Правда, немножко…

Смущаясь сам себя, Андрей улыбнулся противоположной стороне улицы.

Ну вот она и замужем… Кто их там разберет, в самом деле или нет… Ну и пусть, ему все равно. А, может быть, это не совсем так? Да нет — ерунда. Его ждет где-то впереди… другая, совершенно незнакомая, обязательно красивая и умная, как Надя. Впрочем, нет. Не такая уж серьезная. Наедине с Надей он всегда чувствовал себя как-то неловко, словно мальчишка, севший за стол с грязными руками, под взглядом матери. У него будет веселая, смешливая… Но нет, это тоже не очень подходяще. Вон Лорка Пустошина зубы показывает каждому…

Андрей опять улыбнулся.

Требовательный у тебя вкус, парень. Брось дурить. Будет, все будет. Восемнадцать — совсем немного. Еще все впереди, многое предстоит тебе впереди. Восемнадцать — только начало.

Притаившись, стоял юноша, вслушивался в тревожную тишь ночную и не знал, что всего через несколько часов забудет обо всем на свете и смерть будет казаться желаннее девушки.

Возвращаясь на рассвете домой и переходя в обычном месте железнодорожные пути, он услышал резкий окрик:

— Хальт!

Замерев на мгновение на месте, Андрей рванулся в сторону. Услышал короткий и гулкий в предрассветной тишине треск автоматной очереди уже после того, как почувствовал, что по ногам, чуть ниже колен, горячо и резко хлестнуло чем-то острым, пронзительно острым. Потом боль и мысль: «Эх, говорил Петров остаться до утра у него…»

Падая, он ударился головой о рельс и очнулся уже в камере гестапо. И сразу — боль в ногах, которые, правда, были уже забинтованы. Боль, огоньком кольнувшая возле коленей, стала тупо увеличиваться, и вскоре Андрею казалось, что болит все тело. Он затравленно оглянулся кругом. Чужие, ничего не говорящие лица. Большинство в штатском. Заспанный следователь осмотрел Андрея и приказал поместить его в отдельную камеру.

— Книг у нас нет, а бумагу и карандаш дадим… может домой сообщить захочешь…

Следователь лениво зевнул и, довольный ловким ходом, вышел из камеры.

6

Толстая тетрадь в сиреневой клеенчатой обложке. Неровные строчки, трудно различимые слова и фразы, написанные химическим карандашом.

«20.04.1942 года.

Я люблю жизнь. Мне нет восемнадцати: не знаю, кем бы я стал. Часто слышал, что человеку для счастья нужно совсем немного. Что-то вроде эрзаца из материального достатка и семейного благополучия. Не знаю… По-моему, человеку для счастья этого очень мало. Мне в своей жизни хотелось чего-то большего, как небо или океан. И такого яркого, словно солнце.

О любви много пишется, но я еще не любил никого по-настоящему и не знаю, что это такое. Когда-нибудь узнал бы, конечно, и я. Какая чушь, не правда ли, господин следователь?

21.04.1942 года.

Сегодня мне сменили повязки на ранах. Врач в эсэсовском мундире был вежлив. У него острый нос и маленькие светлые глаза. Руки прохладные, как свежесорванный гриб.

Кормят хорошо, но кусок не лезет в горло. На допросы носят, стараясь не причинить боли.

Никогда не думал, что человек может привыкнуть к физической боли. Помню, мальчиком, я очень боялся крови, она вызывала во мне прямо-таки какой-то мистический ужас. Меня дразнили за это барышней… Но вот всех нас прямо от школьной парты, от розовых мечтаний, от маменькиных забот, от задернутых дымкой героизма романов швырнуло в действительность войны, ее грязь, кровь и боль… Помещики, капиталисты… Лично мне всегда казалось, что это только история, невозвратное прошлое отцов. Призрак. И вдруг наступило время, когда мы встали с этим призраком лицом к лицу, почувствовали, как в наше тело безжалостно впиваются острые когти прошлого. Дыхание смерти обожгло наши лица и души. К чему скрывать — мы растерялись. Тем более…

22.04.42.

Следователь нервничает. Допрос за допросом. Приходил в камеру какой-то тип и говорил, что может передать от меня записку родным или знакомым. А кому мне писать?

25.04.42.

Число не точно. Счет времени потерян. Дни и ночи слились в какой-то бред, ужас… Я уже не помню, что со мной делали. На последнем допросе избивал даже следователь. Повалил на пол и в бешенстве стал тыкать пером ручки в лицо. Боль в ногах была сильнее; казалось, что за лицо кусал овод. Потом дикая боль в левом глазу. Успел зажать его рукой и будто провалился во мрак. Очнулся уже в камере. Надо мной, по-прежнему невозмутимый, стоял остроносый врач со шприцем.

Глаз вытек. Пальцы руки в черноватой заскорузлой сукровице. Врач повернулся и ушел. Оторвал от окровавленной изодранной рубашки подходящий клок и завязал глаз. Лежу на полу, подняться на топчан нет сил.

26.04.42.

Сегодня на допросе надо мной смеялись. Впервые меня не били. Цинично и жестоко издевались словами — и по всему видно: старались понять, что за явление перед ними. Явление — то есть я. У меня спрашивали, кем я сам себя считаю. В тот момент я не хотел, да и не смог бы ответить им. Потом меня оттащили в камеру, и этот вопрос повернулся вдруг ко мне по-другому. Я попытался на него ответить, теперь уже сам перед собой, и не смог.

Следователь говорил, что двадцатый век — век надуманных идей, чудовищного фанатизма и голой силы, и бесполезно думать, будто можно внести в него изменения цыплячьим порывом бессильного героизма.

Действительно, может быть, в этих словах и кроется какой-нибудь смысл? Двадцатый век встал над человечеством с окровавленными руками хирурга. Двадцатый век, и ты, Андрей… Что нужно этому жестокому врачу?

Какая-то чушь лезет в голову… При чем здесь двадцатый век и человечество? Стоп, стоп… Люди… все дело в них. Если бы все поняли, что двадцатый век не потерпит нейтральных! Но скоро они поймут…

27.04.42.

Вы думали, в чем разница между вами и пауком?

28.04.42.

Скрывать? Зачем? Вас-то я ненавижу с такой же силой, с какой люблю жизнь и все прекрасное, что дает она человеку. Война научила нас мыслить. За короткое время она открыла нам то, чего другой не узнает и за всю свою жизнь. Не годы сделали нас взрослыми… Нет. Мы увидели столько, мы измучены так, что терпеливая покорность наша оказалась бы циничным издевательством над нами самими.

Да, я ненавижу вас и все, что вы несете миру и людям. Даже капля невинно пролитой крови человеческой не может быть ничем оправдана, даже одна невинно загубленная человеческая жизнь является величайшим преступлением, за которое нет и не может быть прощения. Вот для вас у меня нет жалости! Как аукнется, так и откликнется. Таков уж двадцатый век. Все рождается в крови и в муках, и я не верю, чтобы рождаемое сейчас в таких потоках крови, с такими неимоверными страданиями не выросло бы в прекрасное и великое. В противном случае, нужно проклясть человечество, возненавидеть жизнь. А я слишком верю в первое и люблю второе… я… О, дьявол… Если бы ненависть могла взрываться!

29.04.42.

России больше нет! Фу ты, черт! Ложь ведь, врете вы, как сивый мерин. Я скорее могу поверить в загробную жизнь, чем в такое утверждение. Да знаете ли вы, что такое Россия, моя Россия? Она ведь во мне, в моей душе и крови. Во мне звучит ее голос, моя кровь — ее кровь, моя жизнь — маленькая-маленькая искра вечного огня ее бесконечной жизни. Россия не может исчезнуть, как не может погаснуть солнце. Россия будет и в том случае, если даже Гитлер умудрится укусить со зла сам себя за задницу! С приветом…

30.04.42.

Знаете, господин следователь, вы изуродовали, изломали тело, но вы бессильны сделать это же с моей душой. Знаете ли вы, как пахнут молодые березы? Наивный вопрос, не так ли? А я вот вспомнил. Запах берез, солнце, весеннюю грязь… А липы… Цветущие липы в нашем школьном саду… Какие липы! Что ж… Они будут цвести. Этому нельзя помешать. И к черту… Мне тяжело, мне больно писать. Скажу одно: нет, я не жалею о своей принадлежности к народу Льва Толстого и Ленина, к народу, за которым навечно останется слава первооснователя нового общества. Не беспокойтесь за духовное убожество русского народа. У него есть и будут художники, равные по силе Льву Толстому, Достоевскому и Пушкину, а будут и такие, которых еще не знал мир! Они не могут не быть — всякий великан имеет голос по росту. И голос русского народа…

2.05.42.

Пальцы не держат карандаша. Вот уже несколько дней мне не меняли повязки, и душит смрад. И сил больше нет — сознание меркнет. И только…»

Записи на этом обрывались. Страницы, эта и предыдущая, густо закапаны кровью, и некоторые слова не сразу можно разобрать.

Глава девятнадцатая

1

В тот день, когда оборвались неровные строки в общей тетради с клеенчатым переплетом, бургомистра вызвали к коменданту города, и он имел там неприятный разговор с одним из офицеров гестапо. Неизвестно как до гестапо дошли слухи о Викторе.

Все время, проведенное с гестаповцем, Кирилина не покидало такое ощущение, словно его поджаривали на медленном огне.

Как только его отпустили, он, не заходя в горуправу, заспешил домой.

Антонина Петровна собиралась идти с очередной партией листовок по одному из подпольных адресов. Она поздно заметила мужа и, растерявшись, сунула листовки за большой портрет сына в гостиной.

Бургомистр бурей пронесся мимо перекрестившейся Елены Архиповны и подошел к жене. Изо всех сил сдерживаясь, спросил:

— Ты почему же о Витьке молчала?

Она ответила что-то вроде «с утра нализался», чем привела бургомистра в совершенную ярость.

— А! Я нализался! Нализался! Ты, может, скажешь, что не знала ничего… что Фаддей не сказал ничего… Нет, довольно, голубушка! Жрешь мой хлеб…

— Тише ты! — глаза Антонины Петровны сверкнули так, что Кирилин поперхнулся, проглатывая очередное слово. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, как могут смотреть лишь смертельные враги.

— Хлебом своим меня не тычь, — стараясь успокоиться, медленно сказала Антонина Петровна. — Не ела его и есть не буду. А в доме и моя доля есть… жила и жить буду. На улицу ты меня не выгонишь — кишка тонка. К коменданту пойду, он тебя пропесочит… Это тебе не при старой власти — по бабам бегать… Шиша не ел?

Помолчать бы Антонине Петровне, да слишком уж разошлось у нее сердце. Хоть и неискренними словами говорила, а все же облегчали они душу. Вскипел Кирилин. Выхватил браунинг и давай крошить. Стекла, вазы, добрался и до часов. Бил по стеклам рукояткой и приговаривал:

— Вот тебе твое, а это мое! Стерва! Вот тебе! Вот тебе!

Столбом стояла в дверях гостиной Елена Архиповна, забыла и креститься.

Антонина Петровна, опершись о край стола, бесстрастно наблюдала за действиями мужа. И только когда он расправившись с часами, в бешенстве взглянул кругом, отыскивая, на что бы еще обрушить свою злобу, женщина побледнела. Так и есть. Взгляд бургомистра упал на портрет сына.

— Не трожь! — с отчаянной решимостью сказала она, загораживая ему дорогу…

Коротким, сильным ударом в лицо он отшвырнул ее в сторону. Рванул со стены портрет: усеивая пол комнаты, посыпались листовки. Все произошло в течение секунд. Антонина Петровна, оглушенная, еще не успела подняться с полу.

На лету подхватив одну из листовок, Кирилин уловил взглядом: «Подпольный ГК ВКП(б)».

— Так, — только и смог он произнести. — Так… не шевелись! — взвизгнул он, глядя на встававшую Антонину Петровну.

Не обращая на него внимания, она встала, села на стул. Он задом отступил к двери на кухню. К тумбочке с телефоном.

— Вот теперь по-другому запоешь… Может, скажешь, эти листовки я туда положил? Как, голубушка?

Снял трубку телефона.

Кто знает, коснулось ли его души что-либо, когда он просил телефониста соединить его с дежурным офицером полиции, но телефонная трубка в его руках вздрагивала.

— Трех полицейских на дом ко мне, — сказал он, услышав голос дежурного. — Да, я — бургомистр. Живее прошу. Дело важное. Хорошо бы на машине.

Он положил трубку и, держа браунинг в полусогнутой руке, прислонился спиной к дверному косяку. Теперь, когда первый приступ бешенства прошел, он мог размышлять более спокойно. На жену он смотрел с ненавистью и некоторой долей страха; уж очень неожиданно все получилось. Он знал, что она его ненавидит, но такого не мог предполагать. Значит, ежеминутно его жизнь была под угрозой. Несомненно, она не задумалась бы и перед тем, чтобы отравить или пристрелить его сонного. Она терпела его лишь как удобную ширму. До этого она, конечно, не сама додумалась…

Кирилина прошиб пот. Нет уж… Пусть лучше новые неприятности от немцев, чем такая жена в доме. По крайней мере, перед комендантом он всегда оправдается, а как оградить себя вот с этой стороны, если оставить все по-старому? Даже если выгнать ее из дому…

Не сводя глаз с Антонины Петровны, он не замечал, что сзади, стараясь не шуметь, к нему медленно подходит теща с занесенным над головою топором. Дрожащие от напряжения сухие руки прилипли к топорищу; немигающий взгляд безотрывно устремлен в широкий затылок зятя. В место, выбранное для удара.

Все это Антонина Петровна видит. Чтобы не спугнуть мужа, она с усилием оторвала взгляд от широкого лезвия топора и стала смотреть на рассыпанные по полу листовки. Смотрела, но их не видела. Мысленно торопила мать; как никогда, ей сейчас нужно жить, и она знала, что пощады не будет.

Стараясь заглушить возможный шум на кухне, слегка притопывала.

На бледном лице Кирилина нервная и злая улыбка. «Погоди, милашка, натанцуешься вволю… Поджарят пятки, не так запляшешь…»

Помимо воли Антонина Петровна перестала стучать подошвой о пол и напряглась, готовая в любую минуту броситься на помощь матери.

Счет времени шел на секунды. Как же они, оказывается, длинны… «Скорее же, скорее!» — мысленно простонала Антонина Петровна, торопя старуху-мать. И вот…

Эх, немощны старые руки, слабы силы. А может, страшно стало старой пролить кровь человечью, может, мелькнула в ее сознании заповедь господня «не убий…» Только подвернулся почему-то топор и шлепнулся плашмя о плечо. Охнув от неожиданности, Кирилин отшатнулся в сторону.

Через секунду Елена Архиповна от сильного толчка зятя лежала у ног дочери.

— Ах ты, старая… старый лапоть! — проговорил он, задыхаясь. — И ты туда же… старая…

Минут через десять послышался шум подкатившей к дому машины, а еще через некоторое время потерявшая дар речи Евдокия Ларионовна увидела сквозь щель в заборе, как соседку и ее мать вывели из дому, втолкнули в машину. Причитая, старуха плакала, Антонина Петровна была на вид спокойна. Один из полицейских держал под мышкой кипу листовок.

Когда шум машины, отдаляясь, утих, Евдокия Ларионовна перевела взгляд на изуродованный в прошлом году взрывом снаряда каштан под окном гостиной у Кирилиных. Обугленное от земли дерево, с перебитыми, обрубленными ветвями, густо покрылось зелеными листьями.

2

Первый допрос оставил в памяти и в душе Антонины Петровны какой-то привкус горечи и чувство опустошенности. Ее не били, на нее лишь сыпались со всех сторон всевозможные вопросы. Отвечая на них, она не переставала думать о матери. По дороге в гестапо она успела шепнуть старухе, чтобы та говорила, что никакого отношения к чему бы там ни было не имеет. Старуха и в самом деле ничего существенного не знала, но Антонина Петровна все равно опасалась за нее. Достаточно было одного слова об Иванкиных, чтобы гестапо взялось и за них. А к чему это приведет…

Но Антонина Петровна ошиблась, когда думала, что мать ничего не знает. Старуха знала, вернее догадывалась о многом. Она давно уже поняла, что дочь занята таким делом, о котором лучше всего молчать. Эта уверенность еще более возросла, когда она, отправившись однажды в церковь, увидела на Центральной площади двух повешенных. Молилась потом, била земные поклоны, и вместо образов святых чугунели в глазах лица казненных. Не могла в эту ночь уснуть старая, всю ночь думала о дочери.

В камере допросов, куда ее ввели после Антонины Петровны, увидела старуха военных в крестах и просто людей в штатском. Все они глядели на нее, и страшно стало Елене Архиповне. Так страшно, что опустилась она на колени и закрыла лицо руками.

Один из гестаповцев, следователь в штатском, подошел к ней и присел на корточки.

— Что ты, мамаша? — услышала она приятный, даже ласковый голос. — Не бойся.

Старуха раздвинула пальцы, глянула в щелочку и увидела молодое, несоразмерно длинное лицо.

— Не бойся, мамаша, — повторил следователь. — Здесь ведь не звери.

Ей помогли встать, посадили на стул и стали умело расспрашивать о жизни, да так подробно, словно какая-нибудь долго не видевшаяся кума. Обо всем на свете. На вопрос о здоровье старуха пожаловалась на грудь и на шум в голове, и следователь сочувственно закивал головой. Но уже следующий его вопрос заставил Елену Архиповну примолкнуть.

— Что ж, мамаша, знакомых к вам много ходит?

— Какие теперь знакомые, — вздохнула старуха. — Люди-то теперь напужанные, друг на дружку боятся глянуть… Что творится, господи!

— А за что ты, бабушка, на зятя с топором? Судить тебя могут за это…

— Воля ваша, — покорно согласилась она. — Слава богу, прожила свое. Мне бы только причаститься перед смертушкой? — вопросительно посмотрела она на следователя. — А что с топором на него, так это в сердцах… Своя, чай, кровушка, жалко. А он, сукин сын, зверюка, за какие-то листки там, в кровь-то ее, сердешную…

Не выдержав кроткого и ясного старческого взгляда, следователь отвернулся.

— Черт знает что…

Помедлив, опять стал опутывать старуху сетью хитроумных вопросов, но чего-либо вразумительного добиться не мог. Почти на все вопросы отвечала она, что ничего не знает, не ведает.

— А дочь-то твоя сказала, будто на улице листки нашла. Это правда, старая?

— Может и нашла, господь ее знает. Времечко-то теперь — не ахти как со стариками вы. Войну вон какую-то затеяли, а на кой ляд нужна она, война-то? Кровушку друг дружке пущаете… А чего не поделили? Господи, господи…

Переглянулись гестаповцы, и следователь вопрошающе взглянул на майора Зоммера.

— Выпустить?

Тот, позвякивая крестами на груди, прошелся по камере и, остановившись возле старухи, долго, прищурившись, ее рассматривал.

Обеспокоенная тишиной, Елена Архиповна заерзала на стуле и попросила:

— Вы меня к дочке-то отведите. Господь милостив, как-нибудь вместе беду-то коротать будем. Сделайте милость старухе.

Переводчик перевел, и Зоммер, шевеля растопыренными за спиной пальцами, коротко и зло бросил следователю несколько слов. Елену Архиповну выпустили на второй день вечером в сумерки после очередного допроса, и вслед за ней по пятам пошел один из агентов.

В то время, когда старуха переступала порог гестапо, на спине ее дочери вспухал, багровея, первый рубец от удара гибким, залитым в резину, железным прутом. С интересом наблюдая за тем, как наискось перечеркнувший спину рубец медленно темнеет, следователь задал новый вопрос:

— Когда и как ты встречалась с сыном? Говори!

Стискивая зубы, полузакрыв глаза, Антонина Петровна мертво молчала; из прокушенной губы теплой и мягкой мушкой ползла по подбородку струйка крови. Ни стыда, ни боли… Долго наблюдала за растущей лужицей крови прямо у себя перед глазами на цементном полу. Словно в полудремоте видела, как падали в эту лужицу крупные капли, но никак не могла понять — откуда. Рядом с лужицей видела полуистертый шип, выскочивший из подметки у какого-то гестаповца. Вот лужица доползла до шипа и начала медленно его обтекать. И вслед за тем перед глазами поплыла жгучая дымка — комнату словно наполнил сухой дым. Он мешал дышать, просоленной горячей ватой застревал в горле… Потом ей казалось, что она скачет верхом на лошади. Ветер свистит в ушах, бьет в глаза, мешает дышать. А сзади стелется в бешеном намете молодой конь-трехлеток под соседским мальчишкой Пашкой — их послали в полдень поить коней. Пашка, нагоняя, рубит лошадь под ней витым кнутом и орет:

— Ага, боишься! Вот я тебе покажу, как верхом ездить!

И она визжит так, что сама глохнет. Разлохматились косички, старая кобыла Машка пластается в броском галопе, прижав уши и оскалив зубы.

Вот и речка впереди завиднелась, а Пашка все не унимается. Ей становится страшно.

Она хотела закричать, но ветер мешал. Потом в глаза десятками отраженных солнц метнулась лента реки, лошадь перекувыркнулась через голову и стала куда-то падать.

Неожиданно, вместе с лошадью, и она скрылась под водой. Перед этим успела услышать хохот Пашки:

— Я тебя научу ездить!

Солнце из-под воды оранжевое, очень красивое. Только дышать нечем… Нечем дышать.

И солнце померкло…

Остроносый врач, державший ее руку, кивнул. Эсэсовец с засученными рукавами швырнул в угол окровавленную палку и, пошатываясь, подошел к графину с водой.

3

Темным-темна весенняя ночь. Поднеси к глазам собственную руку — и не увидишь. Огромной птицей ночь распластала над землей мягкие черные крылья и прикрыла ими поля и леса, села и города, моря и реки и, главное, людей с их делами. Во мраке значительно легче убивать; кровь ужасна лишь при свете солнца. Даже профессиональный убийца, лихорадочно обыскивая теплую жертву, страшится взглянуть ей в стынущее лицо, и ночной мрак так кстати скрадывает изломанные в предсмертных мучениях черты.

Остроносый врач, оставшись в пыточной камере один на один с бесчувственной Антониной Петровной, долго пытался привести ее в сознание. Пульс почти не прощупывался, насквозь прокушенная, зажатая в зубах нижняя губа вздулась. И врач — помощник палача, — прежде чем ввести камфору, быстро достал серый солдатский платок с двойными голубыми каемками и накинул его на лицо женщине так же, как природа накинула покров ночи на обезображенное лицо земли.

По свежести, по особо сгустившейся темноте угадывалось приближение рассвета.

Весенние рассветы… Опаленные дыханием смерти первые цветы, задернутые дымом пожарищ зори, белокурая молодая голова в грязи придорожной канавы… И полуоткрытые, словно для жаркого поцелуя, губы, которые никогда уже никого не поцелуют, никогда не вымолвят единого звука…

Рассвет. Он забрезжил над меловыми холмами, над речкой Веселой, о которой с вечера вспоминала в полузабытьи Антонина Петровна.

От весеннего паводка небольшая и ленивая речушка разбухла до неимоверности, сделалась быстрой и привередливой. В нее с журчанием стекали многочисленные ручьи; в серых зарослях кустов, забредших в иных местах далеко в воду, клочьями держался туман. Над серединой речки он полосой плыл вниз по течению. Туман мягко глушил звуки, прижимая их к воде и к земле.

Обвалилась глыба земли с обрыва, всплеснула щука. Встревожилась отчего-то утка, завозилась в сухом камыше и несколько раз прокричала истошно, с надрывом. Все вокруг затихло, прислушиваясь, обдумывая, затем опять всплеснула щука.

Пасечник, убрав весла ухватился за свисшую с обрыва толстую ветку ивы и чутко вслушивался. Лодка слегка покачивалась; обтекая ее борта, мягко плескалась вода.

В таком положении Фаддей Григорьевич находился около двух часов. По его расчету партизаны должны уже быть.

До них давно доходили жалобы на организованный гитлеровцами в Веселых Ключах торговый пункт компании «Ост», дочиста забиравший продовольствие, скот, шерсть, волокно, — все, что только имело ценность, ничего не давая взамен, кроме стандартных расписок с перспективой их оплаты товарами после войны. Партизаны уже разгромили несколько подобных пунктов, но Веселые Ключи, находившиеся вблизи города, пока не трогали. В Веселых Ключах скопилось собранное в окрестных селах за зиму зерно, и наступило самое подходящее время для его уничтожения. Дороги развезло, из города не так-то просто будет вызвать помощь.

К весне отряд Ворона насчитывал триста с лишним человек и состоял из трех рот. Организовавшись первым в области, отряд имел довольно сильную разведку, прочные связи с новыми отрядами и с местным населением. На ликвидацию торгового пункта компании «Ост» в Веселых Ключах была послана вторая рота под командой бывшего председателя колхоза из Веселых Ключей — Антипа Волкова. То, что в селе стоял итальянский батальон, превышавший численность партизанской роты почти в четыре раза, никого не смущало. Неожиданность нападения и не слишком большая стойкость итальянских частей уравнивали шансы.

Выступить на операцию полностью отряд не мог и потому, что лодок в отряде насчитывалось не больше десятка.

Первую лодку Фаддей Григорьевич заметил, будучи уже совершенно уверен в том, что партизаны опоздали и операцию придется откладывать на другую ночь. Когда лодка повернула к берегу, из нее раздался оклик Волкова:

— Ты, Григорьевич?

Пасечник, обеспокоенный задержкой, сердито буркнул:

— Кто ж, если не я… Ты, стало быть, Антип, еще бы там помедлил. Смотришь, в самый бы раз на макароны успел…

Когда-то, еще до революции, Антип Волков зеленым парнем ходил под началом Фаддея Кирилина на промыслы, все больше по каменному делу, и с тех пор, несмотря на изменения в жизни, пасечник сохранил к бывшему своему ученику отечески-покровительственный тон. А Волков так привык к этому, что и не замечал.

В ответ на слова старика он примиряюще отозвался:

— Ладно, Григорьевич, сам знаешь, сорок километров водой. Лучше скажи, что в селе, да вот с человеком поговори — специально к тебе.

— В селе что, в селе по-старому. Как было договорено, так, стало быть, и делайте.

Начали подплывать остальные лодки. Пока партизаны высаживались на берег и группировались вокруг своих командиров, заря уже стала ясно прорезываться над меловыми холмами. Над рекой нескончаемо плыл туман. Стояла тишина, если не считать плеска воды да голоса какой-то шальной утки, то и дело поднимавшей крик где-то неподалеку.

Был момент в смене дня и ночи, когда природа словно замерла в ожидании исхода с каждым разом по-новому волнующей схватки между тьмой и светом, когда слабый проблеск зари не разгорается, а, наоборот, вроде слабеет, уменьшается, и ночь вот-вот слизнет набухшим языком темноты дрожащее у самого горизонта сияние. Эти минуты полны тревожной неизъяснимой красоты.

Человек, про которого говорил Волков, подошел к пасечнику.

— Познакомимся, батя. Горнов Петр.

Пожимая протянутую руку, Фаддей Григорьевич спросил:

— Это про тебя Антип говорил?

— Да. Мне с вами давно хотелось поговорить, дело важное. Вот я и решил, пользуясь первым удобным случаем, повидаться.

К ним подошел Волков и вполголоса сказал Горнову, что все готово, и партизаны двинулись к селу. Пасечник бросил ему вслед:

— Смотри же, в церкву их не допусти. Сто лет будешь выкуривать!

— Знаю, Григорьевич, сам об этом подумал.

— Подумал… Вам не подскажи, так вы, стало быть, навоюете…

Волков не оглянулся, и пасечник повел Горнова к селу. Шагая вслед за Фаддеем Григорьевичем вдоль неровного речного берега, Горнов сторожко вслушивался в тишину, но все вокруг еще хранило спокойствие. Начали прорисовываться вдали крыши и трубы изб, из которых кое-где поднимались дымы; село еще ничего не подозревало.

Пасечник шагал быстро: ему нужно было поспеть домой до начала боя. Он хоть и был уверен в успехе, но опыт подсказывал, что осторожность никогда не помешает, и Горнов, с трудом за ним поспевая, отлично это понимал. После встречи и разговора с Виктором Кирилиным Горнов окончательно уверился, что у бургомистра за спиной стоит нечто значительно большее, чем простое предательство, вызванное злобой, корыстолюбием или еще чем-то в этом же роде. Горнов предупредил Пахарева, но успокоился, лишь получив из города ответ, что там все в порядке и бургомистра не выпускают из виду. С наступлением весны связь с городом прервалась. Этого нужно было ожидать, это даже предусматривалось, но Горнов все равно тревожился. Через пасечника в разведку отряда стали поступать сведения из тех сел, через которые прошел Виктор; суммируя и сопоставляя их, можно было довольно точно нарисовать картину жизни обширной местности. В данный момент Горнова интересовал лично пасечник, через которого очень часто осуществлялась связь с городом. По рассказу командира второй роты Волкова Петр Андреевич примерно представлял себе характер старика и сейчас надеялся с его помощью глубже познакомиться с прошлым бургомистра.

Старик провел Горнова до своего сада и сказал:

— Пройдем в хату. Там и поговорим о чем нужно.

Дверь со двора в сени была открыта, и тетя Поля встретила мужа на пороге. Предупреждая упреки жены, пасечник с ходу сказал:

— Ты бы, Ивановна, самоварчик схлопотала. Гость со мной, да и погода промозглая, весь сыростью проникся.

Увидев широкоплечую фигуру постороннего, тетя Поля вздохнула и промолчала.

4

Пока Фаддей Григорьевич разговаривал с Горновым, первый взвод второй роты под командованием молодого, но осторожного командира, прозванного в отряде «рыжей лисой», окружил здание школы-семилетки, в которой находилась большая часть вражеского гарнизона. Одновременно с этим окружили здание волостного правления — бывший сельсовет. Партизаны, знавшие село, как свои пять пальцев, бесшумно и без лишней суеты до боя заняли наиболее выгодные места. На предполагаемом пути бегства итальянцев к городу установили пулемет. Ударные группы в составе трех — пяти человек, вооруженные связками гранат и автоматами, придвинулись почти вплотную к тем домам, где располагались оккупанты. В мглистой дымке рассвета Волков, бывший возле школы, отлично видел фигуру часового у крыльца. Часовой расхаживал взад-вперед, иногда останавливался и прислушивался. Перевалившись с живота на бок, Волков достал ракетницу и выстрелил. Распарывая серую мглу, ракета взвилась вверх и стала падать, заливая все вокруг синевато-бледным светом. В разных концах села послышались выстрелы. Часовой у школы упал, срезанный автоматной очередью. И сейчас же в окна школы полетели связки гранат. Оттуда метнулись клубы дыма, пламя, человеческие вопли. Голос, полный животной боли, тянул «и-и-и-и!» мучительно и бесконечно, пока его не оборвал новый взрыв.

Спокойно встречавшее за минуту до этого рассвет село сразу проснулось и зашумело. Застучали автоматы, заахали взрывы гранат, всплеснулись крики и стоны.

Школа загорелась; полураздетые солдаты, выскакивая, тут же попадали под пули партизан. На другой стороне улицы, чуть наискосок, здание бывшего сельсовета щетинилось колючими снопами автоматного огня. Откуда-то с крыши бил пулемет, и партизаны отошли от школы.

Дальнейшее произошло быстро. Итальянцы, не ожидая натиска со стороны партизан, стали беспорядочно отступать за село, стремясь пробиться в город. Их встречал огонь поставленного на дороге пулемета, и они шарахались в стороны, падали, расползались по кустам. Бой кончился.

Партизаны потеряли всего три человека убитыми, но Волков был зол. Дело в том, что не удалось взять Филимонова; староста в одних кальсонах успел удрать в поле. Два партизана, которым было поручено взять его, стояли сейчас перед Волковым и неловко переминались с ноги на ногу. У Волкова были разбиты губы; виновник этого, молодой итальянский офицер, стоял тут же, бледный и тонконогий, в одном белье и в сапогах на босу ногу.

Волков, разговаривая, шепелявил, матерился и сплевывал кровь. Со всех сторон к сельсовету подводили пленных, сносили трофейное оружие и боеприпасы. По всему селу хлопали двери, сновали разбуженные боем ребятишки. Волков распорядился часть зерна раздать населению, а все остальное облить бензином и поджечь. Скоро церковное здание, превращенное немцами в склад, стало извергать из всех окон и дверей клубы ядовито-желтого дыма.

Всходило солнце. Пленных повели за околицу, на берег речки. Полураздетый офицер, щурясь, последний раз глядел на пламеневший горизонт над чужими холмами.

Некоторым партизанам посчастливилось, и они смогли забежать домой. Истосковавшиеся жены льнули к мужьям, вдыхали терпкий запах давно не стиранных рубах. Целуя, шептали:

— А если видел кто? Со света сживут ведь потом…

— Не бойся… Я огородами… А где сынка?

— Бегает где-то…

Вздохи. Сильные руки и жадные губы. С берега речки доносилась стрельба.

Над селом предутренняя свежесть. Когда итальянский офицер увидел в пяти метрах от себя поднятые автоматы, он облизнул сухие губы и хотел что-то сказать, но не мог.

Партизаны ушли из Веселых Ключей перед полуднем. Прощаясь с пасечником, Горнов сожалеюще произнес:

— Да… Это все уже известно… Ну, ладно…

Старик, глядя куда-то поверх головы собеседника, сказал сурово:

— А чего вы с ним цацкаетесь… Дурную траву — с поля вон… По-моему, стало быть, так.

Плескалась река. В лодки грузилось захваченное оружие, на сельском погосте хоронили убитых партизан. Залп, другой, третий…

5

Борьба шла не только в открытую — шла она незаметными и невидимыми путями. Не только на уничтожение, но и за людские души шла ожесточенная борьба.

Выполняя задание, Виктор приобретал опыт очень трудной, требующей большой самостоятельности и смелости работы, привыкал к настойчивости и выдержке. Начав с Веселых Ключей, как и было разработано по плану, он все дальше углублялся в равнинную, степную часть области. Очень помогало то, что села-соседи обязательно были связаны друг с другом родственными отношениями. Юноша передвигался из села в село по точным адресам и тянул за собой как бы невидимую чувствительную нить, которая затем должна была выполнять роль телефона.

Весенняя распутица застала его в большом овражистом селе Хомутове и приковала на две недели к одному месту. Жил он у кривого мужика Прокопа Астафьева под видом племянника, днем на всякий случай никуда не показывался и отсиживался в небольшой горенке с земляным полом.

Астафьева порекомендовали юноше еще в Зорянке, в селе, из которого Виктор перешел в Хомутово.

— Правда, мужик — жила, но свой. Дочку у него угнали в Германию, почернел от горя. Одна дочь всего и была.

За время, поневоле проведенное в безделье, Виктор успел исподволь присмотреться к Астафьеву. Да и вообще за эти полтора месяца он стал значительно лучше разбираться в людях. За суровой, даже враждебной внешностью он научился угадывать чистую и честную душу, тогда как за ширмой любезности, за туманом ласковых, но лживых слов скрывалась часто безграничная злоба, ожидающая лишь подходящего момента, чтобы всадить нож в спину. И чем больше познавал юноша тончайшие проявления человеческих отношений, чем глубже вникал в лабиринт человеческой души, тем легче ему становилось.

Астафьев встретил Виктора настороженно. Помаргивая единственным глазом, отвечал на прощупывающие вопросы двусмысленно и неопределенно. Нельзя было понять, что его волнует или радует.

— Нам что ни поп, то батька, — ответил он как-то на довольно прямой вопрос Виктора, и юноше показалось, что желтоватой искрой мелькнула в его глазу усмешка. Виктор промолчал, затем завел разговор о фронте. Когда Астафьев опять увильнул от ясного ответа, Виктор спросил:

— Что душу на замке держишь, отец?

Астафьев усмехнулся.

— А душа, хлопчик, не дверь в отхожее место. Не перед всяким распахнется. Иной только и ждет того — зайти да напакостить.

Не говоря больше ни слова, Виктор подпорол отворот на штанине, достал из него тонкий белый клочок шелка.

— Читай.

Астафьев хмыкнул, растянул этот клочок корявыми, с навечно въевшейся чернотой на изгибах пальцами и, шевеля тонкими губами, по складам прочел:

— Предъ-я-витель се-го уполно-мо-ченный под-поль-но-го ГК ВКП(б)…

Покосился на дверь в другую комнату и дальше читал про себя.

Окончив, долго разглядывал оттиск печати и наконец сказал:

— Печатка-то, видать, правильная… Только, хлопчик, я-то беспартийный. — Он поднял глаза на Виктора. — Мне вон староста в полицаи говорил идти, вербовал вроде бы. Будешь, говорит, порядок блюсти на селе. А на кой мне порядок их? У меня вон глаза нету… Какой с меня, кривого, стрелок?

— А совесть у тебя есть, Прокоп Иванович?

Насупившись, Астафьев воткнул в глаза юноше острый и тяжелый взгляд.

— Не трожь, хлопец, чего не разумеешь. Теперь много всяких шатается… Так бы сразу и начинать надо. А то крутишься около, как вошь на… неловком месте.

Облегченно вздыхая, Виктор засмеялся.

— Делать-то что надобно? — помедлив, спросил Астафьев.

— Дело простое. Будут тебе время от времени листовки приносить, а ты их по рукам незаметно, чтобы люди правду знали. Ну и дальше, в Щеглово, например, передавать будешь.

— Так, так…

— Вот… А назад, вместо листовок, будешь другое передавать. Что где увидишь, услышишь об оккупантах. Ну и поможешь мне верного человека в Щеглово найти.

— Так…

Астафьев глядел теперь на юношу по-другому, с некоторой долей уважения. Потом начал дотошно расспрашивать, и когда Виктор не мог ответить на какой-нибудь вопрос, сердился. Под конец поинтересовался, кто указал именно на него.

— Колхозница одна из Зорянки. С нею и будешь связь держать. Анна Ануфриева.

— Анка? — удивился Астафьев. — Ах, ты, бож-же мой!

— Знакомы?

Опасливо поглядывая на дверь, за которой гремела ведрами жена, Астафьев понизил голос и сказал доверчиво:

— Любушка бывшая, парень. Не вышло как-то у нас в жизни, а любились смолоду-то…

Юноша подметил на его некрасивом лице новое, непривычно мягкое выражение.

Через три дня после этого разговора Виктор в сопровождении Астафьева ушел в Щеглово. Шли не напрямик по хорошей дороге, а низиной, поросшей низкорослой ольхой и ивняком. С километр прошлепали по воде, перепрыгивая с кочки на кочку, затем перешли небольшое поле, покрытое прилегшим, побуревшим жнивьем, и опять углубились в лог, уже зазеленевший густым орешником.

Шагая вслед за коротконогим плечистым Астафьевым, подпоясанным по ношенному-переношенному пиджаку веревкой, Виктор весело поглядывал по сторонам.

В небе неторопливо двигались легкие редкие облака. В зарослях орешника перекликались, радуясь теплу и солнцу, птицы. Порхали первые бабочки, и кое-где уже показались цветы.

Воздух был чист и свеж; не хотелось верить, что каждую секунду, именно вот в эту секунду где-то убили человека, и, может быть, не одного. Да и вообще, с того момента, как он узнал правду о Наде и матери, у него ослабло душевное напряжение, вроде стало легче жить на свете.

Шагая сейчас вслед за Астафьевым, он улыбался при мысли, что матери да, наверное, и Наде о нем уже известно. «Вот выполню это дело и обязательно отпрошусь у Горнова на денек в город… Эх!»

Откуда ему было знать, что как раз в это время Антонину Петровну затащили в одиночку и швырнули на цементный пол…

6

На выходе из лога Астафьев внезапно присел и подал знак юноше сделать то же. Пригнувшись. Виктор осторожно приблизился к нему. Тот, мерная желтизной глаза, указал на заросль орешника, сбрызнутую нежной зеленью распускающихся листьев.

— Слухай…

Сдерживая дыхание. Виктор услышал неясное бормотание. Затихло и — опять.

Бесшумно, соблюдая осторожность, они вошли в заросли и удивленно переглянулись. Вполоборота к ним, ссутулив длинную спину, сидел пожилой уже простоволосый немец в накинутом на плечи мундире. Рядом с ним, брошенные как попало, валялись фляга в чехле, пилотка и чуть подальше — пятнистая плащ-палатка. Отыскивая глазами оружие, Виктор ощупал фигуру немца и землю вокруг него взглядом, но нигде ничего не заметил и стал наблюдать за его лицом. Была видна худая запавшая щека, поросшая рыжеватой щетиной, длинный прямой нос и остро торчавший подбородок.

Немец шевельнулся; Виктор с Астафьевым увидели его голый живот и грудь. Нижняя трикотажная рубашка, взмокшая во многих местах от крови, была обмотана вокруг правой руки.

Немец что-то бормотал и, словно ребенка, покачивал раненую руку другой.

Переглянувшись, они вышли из кустов; Астафьев сказал:

— Ага, немчура!

И тут же немец увидел их. Он не двинулся с места, лишь медленно встал на ноги, поворачиваясь к ним лицом. По лицу у него и в глазах метнулась предсмертная тоска. Он сам поднял вверх здоровую руку, а вторая в полусогнутом положении стала медленно опускаться.

Впервые после концлагеря Виктор был с врагом на таком близком расстоянии. Самые различные чувства, мысли и воспоминания всколыхнулись в нем при виде раненого чужого солдата, державшегося для своего положения удивительно спокойно. Он выдавал свое волнение лишь тем, что часто перебегал взглядом с Виктора на Астафьева и обратно.

Солдат дал обыскать себя и по знаку Виктора опустил руку.

Астафьев стал деловито распоясываться, прижигая солдата огоньком пронзительного взгляда. Тот, серея лицом, молча глядел на его мужицкие мосластые руки, собиравшие тонкую веревку, свитую из канатника, в мелкие кольца.

Внезапно, заставив вздрогнуть Виктора, углубившегося в рассматривание его солдатской книжки, немец торопливо заговорил. Из нескладных и путаных объяснений, в которых юноша улавливал лишь отдельные слова, значило, что солдат не нацист, он рабочий из Франкфурта-на-Майне, что дома у него десятилетняя дочь Мария, что сам он служил в инженерной части, тянувшей постоянную связь к Орлу, и что их вчера ночью, километрах в двадцати отсюда, разогнали партизаны и многих убили. И еще разобрал Виктор, что солдат просит господ партизан убить его как-нибудь по-человечески.

Юноша только тут проследил за его неподвижным, тоскующим взглядом и увидел в руках Астафьева веревку.

— Ты что. Прокоп Иванович?

— А что?.. Удавим его, дьявола, потихоньку, чтоб без шуму.

— Убери — не надо, — неожиданно для себя сказал Виктор, отводя глаза в сторону.

Астафьев досадливо махнул на него рукой и стал обходить немца кругом. Тот не шевелился, но перевел взгляд на Виктора.

Юноша потом не мог вспомнить, как все в точности получилось. Он лишь помнил, что ненависти у него к этому чужаку-солдату не было, и им владело какое-то другое, неясное и противоречивое чувство. Только когда Астафьев, не обращая внимания на его вторичное предупреждение, стал заносить петлю над головой немца, юноша, неожиданно белея, рванул из кармана наган, подарок Горнова.

— Не смей… Слышишь? Не смей!

Остальную часть пути до Щеглово они шли молча. Лишь в километре от села, присев в неглубоком полевом овражке в ожидании ночи, Виктор, неловко моргая, попросил:

— Прости, Прокоп Иванович… не злись. Добить раненого, безоружного… это же мерзость. Всю жизнь потом не забудешь. Ну его к черту: ты видел его глаза?

Слюнявя свернутую цигарку, Астафьев промолчал, потом сказал:

— Они у меня Иринку забрали… дочку. Веселая была, как жаворонок. И корову сожрали. — Тяжелея взглядом, окончил: — А ты на меня… эх… мадама ты панталонная, а не мужик. Гитлярюку пожалел.

— Глупости, Прокоп Иванович. Какой он Гитлер… рабочий он. А насчет меня… я убивал, Прокоп Иванович…

Астафьев, привлеченный этим признанием и особенно тоном голоса, взглянул в лицо юноши и словно в первый раз его увидел. Перед ним был другой человек, и никто бы не подумал, что этому пареньку с поседевшей Головой всего восемнадцать лет.

— А убивать вот так… Нет, Прокоп Иванович… Мы не фашисты… я бы себя уважать перестал.

Астафьев вспомнил наконец о скрученной цигарке и, сопя, чиркнул спичкой. А Виктор, пересиливая себя, мотнул головой, словно от какого-то навязчивого насекомого.

«Откуда его поднесло, длинновязого?» — подумал он зло, пытаясь отогнать от себя замелькавшие в памяти картины концлагерной жизни.

Где-то недалеко лопотал ручеек. Голубело небо, земля парила. Болотистые пространства лугов расцветали ослепительно-свежими солнечными островками калужницы. Полевые мыши начинали чистить свои норки, дикие пчелы с мерным гудением летели за первым взятком. Серая куропатка, затаившись, добавила в ямку-гнездо еще одно яичко. Зеленовато-крапленое, величиной с крупный лесной орех. В это время, почти рядом с нею, нырнул в свою нору сердитый и толстый земляной шмель. Куропатка приподняла маленькую темноватую головку с бусинками-глазами и, не почуяв опасности, затаилась на гнезде.

Глава двадцатая

1

Люди тоже вершили свои неотложные дела.

Старания бабки Алены не пропали даром. За два месяца, проведенные в постели, Зеленцов пропах крепкими и приятными запахами целебных трав и кореньев, из которых старуха приготовляла отвары, примочки и растирания. Молодое тело понемногу наливалось прежней силой; заходивший навестить друга Павел перестал подтрунивать над «бабкой-хирургом». Он почувствовал в ней вековую сметку и мудрость народа, накопленную поколениями даже в таком трудном деле, как врачевание.

— Придется тебе бабку на свадьбу звать, — зубоскалил он, глядя на полневшие щеки Зеленцова, все чаще загоравшиеся здоровым румянцем. — Вот уж и впрямь чудеса в решете: с того света, чертушку, вытянула…

Если в комнате была Марина, окидывал ее ладную фигуру туманившимся взглядом и подмигивал:

— Как, сладим свадебку? Женишок-то… роза!

Та, играя круглыми бедрами, отшучивалась, выходила из комнаты: не раз испытала остроту языка дерзкого парня с откровенным желанием в горячих, темневших при взгляде на нее глазах.

— Да… — Павел вздыхал, почесывая в затылке всей пятерней.

— Ожил? — улыбался Миша, осторожно ощупывая больное плечо.

— А что ж, — соглашался Малышев. — Ничего бабка кормит, фрицы здесь не успели всего высосать, глушь…

— Ну, к ней и подкатись, не даром же добро переводишь.

Хохотали оба, вспоминая костлявую, нескладную фигуру хозяйки, у которой жил Павел под видом племянника, но бессознательно радовались больше тому, что были наконец свободны, что могли распоряжаться собой, как хотели.

О перенесенном вспоминали с неохотой; Павел в таких случаях мрачнел.

— Выздоравливай скорее… невмочь больше…

Часто, случалось, приходил Кинкель, и разговор велся серьезный. Несмотря на то, что Василина кормила своего жильца до отвала, ничего не жалея, Кинкель поправлялся туго. Его съедало беспокойство, мысли не давали спать, и Василина, просыпаясь, часто заставала жильца у окна с цигаркой в зубах.

По ночам вдова шумно ворочалась в постели, за обедом, ужином подкладывала жильцу лучшие куски. Ждала. На расспросы соседок откровенно покачивала головой:

— И-и, бабоньки, и мужик с виду исправный, а толку с него… — Махала рукой: — Попортила мужиков война эта проклятая…

Но как-то вышла по воду с низко надвинутой на глаза шалью, и бабы у колодца, ехидно поджимая губы, переглянулись. Играла на сочных губах вдовы предательская блуждающая улыбка.

И Кинкель с того дня заметно оживился: навещая Зеленцова, меньше молчал, чаше ввязывался в разговоры. Малышев раздобыл ученическую карту Советского Союза, и они часами просиживали над нею, определяли свое местонахождение, даже пытались по слухам установить линию фронта. Спорили, каким путем лучше пройти до него, на юго-восток идти или на север.

Зеленцов настаивал на уходе в партизаны, и Кинкель с Малышевым понимали, что это самое благоразумное. Но о партизанах в селе никто ничего не знал. Ходили слухи, что на востоке, в смоленских или брянских лесах партизаны действуют… Что там-то есть, об этом хорошо знали все трое. В конце концов решили, как только Зеленцов окрепнет, идти на восток, в те самые места, откуда их увезли; пройти придется самое большее километров двести пятьдесят.

Часто в их разговоры вмешивался дед Влас. Увидев Малышева, он, поддергивая холщовые подштанники, слезал с печки, несмотря на то, что на улице был май, накидывал на плечи рваный полушубок и вступал с Павлом в длинный разговор о германцах, о России. Тревожа в душе отголоски далекой молодости, сокрушался старый, негодовал на нынешних людей, отдавших святую Русь-матушку вражине, и часто доводил Павла до белого каления.

— Прожил ты, дед, девяносто лет, а толку у тебя ни на грош! — горячился Малышев, выкрикивая деду Власу слова прямо в ухо, заросшее дремучим седым волосом. — Не равняй свое время с этим. Дубинками вы тогда дрались, а сейчас, погляди вон, что на людей выдумали. И сверху и снизу тебя долбят, только поворачиваться успевай. Сейчас техника все дело! Ты понимаешь…

— Я понятия имею, — не сдавался дед Влас. — А вить ваша техника эта самая куда же подевалась?

На помощь Малышеву приходил Миша и подробно, стараясь говорить понятно, объяснял деду Власу.

Но дед Влас оставался непоколебим в своих убеждениях.

— Солдат русской завсегда первейший был. А вить затем первейший был, что за веру, за отечество дрался. Веры у вас теперь нет, и выходит, пропала Россея, пропала матушка наша…

Иногда с ним заговаривал Кинкель, но дед Влас, почему-то с первого взгляда невзлюбивший его, отмахивался и, ворча что-нибудь себе под нос, лез на печь.

В сознании Миши вставала хмурая Россия, перевитая трауром пепелищ… Стучалась она — Россия — в душу, властно, сурово и нежно стучалась, и голос ее, как песня, хорошо слышит сердце. Россия. Россия. Только чужеземец, только безродный не услышал бы сейчас голоса твоего и песни твоей… Суровой и скорбной, как реквием, но полной надежды и мечты, зовущей к жизни, зовущей к победе…

Россия…

Нежный шелк небес твоих почернел от дыма, и зеленый бархат полей побурел от крови… Никогда не была ты так дорога, так прекрасна…

Зеленцов словно проснулся в эту суровую весну, словно впервые увидел, как хороша родная земля, словно впервые почувствовал, как безмерно она дорога.

Ткала весна исподволь невидимый, душистый и разноцветный узор. Звучала весна трубными кликами журавлей в заоблачной выси, шелестела крыльями гусиных и утиных стай, звенела журчанием ручьев. Дышала прозрачным паром подсыхавшей на возвышенных местах земли.

Заневестились ракиты и ветлы пушистыми сережками, разомлевшие от влаги и тепла поля, покрываясь крикливо-яркой зеленью сорняковых трав, тосковали. Звали к себе пахаря, сеятеля…

Часами простаивал теперь Миша во дворе, жадно вдыхая запах земли. Переборовшее болезнь, день ото дня крепнувшее тело требовало работы, движения, и терялся тоскующий взгляд тракториста в непривычно безлюдных далях полей.

Встречаясь с Мариной, все чаще ловил на себе ее ищущий взгляд и прятал глаза. «Уходить надо… недельку еще… схлынет вода, и пойдем… В нашем-то краю и партизанить вольготнее — леса кругом…»

Пробуя сам себя, поводил сильными плечами и все реже чувствовалась боль в груди.

Ночами не спалось. Вспоминалась Настя, и беспокойное томление заставляло ворочаться с боку на бок и невольно прислушиваться к шорохам, долетавшим из того угла, где спала Марина.

«Уходить надо… Хоть бы вода скорее спадала…»

И все чаще, вспоминая Настю, видел перед собой лицо Марины. Приподнявшись, тряс головой и засыпал уже перед утром, когда петухи начинали непрерывно горланить.

Как-то уже перед самой зарей Миша проснулся, почувствовав на себе чьи-то руки. Забарахтался спросонья, сгребая с себя одеяло. Приподнявшись, увидел в лунном свете, льющемся из окна над кроватью, женскую фигуру в одной рубашке.

— Марина? Ты?

— Испугался? — голос у нее обычно спокойный, звучал ломко. — Не бойся, не домовой.

— Ты…

— Я! я! — прервала она его с какой-то злостью прикрывающей смущение. — Экой ты… Подвинься, боязно одной-то…

Он сразу отодвинулся к стене, и она нырнула под одеяло, обхватила его за шею и притянула голову к подушке.

— Ложись, дурашка… Иль неладная я какая, а?

Его плеча коснулась ее грудь, и в следующую минуту, забыв обо всем на свете, он потянулся всем телом к ней.

Потом, тепло дыша ему в щеку, она что-то тихо говорила, а он лежал навзничь, ощущая приятную и легкую пустоту тела.

Неожиданно вспомнилась Настя, и стало неловко; Миша сел и через ноги Марины слез с кровати.

— Куда ты? — встревоженно спросила она, приподнимая голову.

Стоя перед ней, он сказал:

— Черт знает что… Все-таки нехорошо как-то получилось…

Не вдумываясь в его слова, она вдруг усмехнулась:

— Эх ты, исповедник… Ладно, беру грех на себя.

Миша, не одеваясь, вышел во двор. Долго стоял на завалинке, подпирая спиной стену избы. Стоял так просто, не думая ни о чем, и уловил спиной дрожь стены.

Торопливо лег, прижался ухом к утрамбованной земле. Вначале было тихо, затем послышались частые, догоняющие друг друга удары, еле-еле уловимые, исходящие, казалось, из самой середины земли. Затихло ненадолго, послышалось опять, и потом, сколько ни вслушивался, больше ничего не было.

«Бомбили где-то», — подумал он, вставая и отряхивая сор, приставший к белью.

В избу он вернулся встревоженный; отзвуки далекой бомбежки, донесенные до него землей, продолжали звучать в нем, как неслышный звон.

Пройдя переднюю комнату, в которой тихонько посвистывал на печке дед Влас во сне, он шагнул за порог горницы и остановился. На кровати сидела Марина и, уткнув голову в колени, плакала.

— Чего ты? — спросил он, нерешительно и осторожно присаживаясь рядом с нею. Она не ответила, и он притронулся к ее плечу. — Перестань, Марина.

В его голосе прозвучали ласковые нотки, и она подняла залитое слезами лицо.

— Я ничего… Я… вот подумал ты, может, про меня… такая-сякая… а я с семнадцати лет замуж вышла, а муж еще в финскую погиб… Одна я, как перст… тошно… Немцы, как приезжали, заглядывались… вон я какая… А может, ты полюбился мне за это время… я ребенка, может, хочу… — Охваченная смятением и тоской, повторила, вызывающе глядя на него: — Ребенка хочу! Не к немцам же идти… А ты — черт…

И внезапно опять расплакалась, вздрагивая плечами. Зеленцов почувствовал в ее рыдании какую-то неясную для себя тоску. Заговорившее в нем чувство заставило его придвинуться к ней ближе и бережно обнять за плечи.

— Ну что ты, что ты… Не надо, Марина… Ничего я и не думал… Брось!

Сдерживая слезы, она спросила:

— Уйдешь скоро?

— Дня через два — три…

— Утонете… вода кругом…

— Как-нибудь… Дороги высохнут — немцы ездить начнут, хуже будет. Люди воюют, а тут сидишь…

— Ты же не виноват, — вздохнула она и внезапно попросила горячим шепотом: — Побудь недельку, Мишенька… Люб ты мне… Успеешь, никуда война от тебя не денется…

— Перестань, Марина… Нельзя…

— Ну ладно… Как хочешь, — опять вздохнула она, потом робко и ищуще обняла его за шею и, прижимаясь к нему, окончила:

— Уходи… Я ничего… уходи…

Потянулась к его губам своими, сухими и горячими, и Миша вскрикнул от муки.

— Брось же, Марина!

— Любый мой, — осыпая его лицо поцелуями, шептала она. — Коханый мой… Прощанье ведь это… прощанье…

Весна… Легкими порывами ветерка в окна жадно и пьяняще дышала весна. Да и не только в окна. Ее дыхание обволакивало всю землю любовью и красотой созидания. Весна баламутила реки, соки деревьев и людскую кровь.

2

Зеленцов, Малышев и Кинкель ушли из Верховинки двадцать восьмого мая в ночь. Когда в небе догорели последние отблески вечерней зари, Марина вывела их за околицу села.

Унес Зеленцов на своих губах в душистую темень весенней ночи солоноватый вкус слез и неуловимое ощущение живой теплоты жадных и податливых губ Марины. Долго стояла она, не сходя с места, стояла плакучей одинокой ветлой и глядела в серый и пряный полумрак ночной, в котором растворились три мужские фигуры. И одна из них — ее случайная, залетная и горькая любовь.

«Прощай любый, коханый мой», — думала Марина, прижимая руки к груди. Не было у нее обиды на него, согревшего ее озябшее сердце.

Марина вздохнула, неуверенно улыбнулась сквозь слезы и прошептала:

— Мальчика хочу… Господи…

Много еще слов, ласковых и глупых, сказала она, поверяя небу, звездам и ночи свое желание материнства, свою женскую тоску. Гналась мольба Марины вслед за синеглазым парнем, всколыхнувшим в ее душе, в жадном на ласки молодом теле томившиеся силы жизни.

— Мальчика хочу… — шептала Марина снова и снова, и синими глазами Миши смотрела на нее туманная ночь с добродушным и, казалось, чуточку насмешливым сочувствием.

Друзья уходили все дальше и дальше от Верховинки. Зеленцов оглядывался назад до тех пор, пока были видны в скудном свете ущербной луны сбежавшиеся в толпу темные крыши изб, острые силуэты тополей.

— Что, посасывает? — заметив, с легким сочувствием спросил Малышев. — Пригрела душеньку?

— Хорошая она, — тихо отозвался Зеленцов. — Мимоходом все, а сердце осталось. Как забыл что…

Малышев, не любивший вдаваться в такие тонкости, пожал плечами:

— Чудной ты… Портки не оставил?

— Брось, не надо, — вмешался Арнольд. — Хорошая она женщина. Над этим нельзя смеяться и шутить.

Малышев махнул рукой, замолчал. Он давно почувствовал в Арнольде умного и опытного человека и не вступал с ним в споры по всякому поводу, как раньше. Про себя, правда, все реже, он еще удивлялся порой, что самый настоящий «фриц» может быть таким свойским парнем. Но по мере того, как он все подробнее узнавал о жизни Кинкеля, узнавал его самого как человека, неприязнь, нет-нет да и прорывавшаяся первое время, начинала уступать место чему-то вроде осторожной привязанности. И привязанность эта незаметно перерастала в дружбу. И Малышеву и Зеленцову не раз приходилось видеть, как Арнольд, задумавшись, уходил в себя и забывал обо всем остальном. Если в это время его окликали, он вздрагивал, словно просыпался. На расспросы отмалчивался, но иногда, если был сильно взволнован своими мыслями, отвечал:

— Катастрофа… Победит Гитлер или будет побежден, а Германия идет к катастрофе…

Кинкель тосковал. Ему явно не хватало той суровой напряженности, в которой он жил со дня захвата власти нацистами. Очевидно поэтому его одолевали сомнения, и он подчас делился ими с Малышевым и Зеленцовым. Павел после ряда ожесточенных споров, а подчас и мирных бесед незаметно для себя стал смотреть на некоторые вещи совершенно по-другому, чем раньше. Несмотря на солидную разницу в возрасте, между ними установились отношения грубоватой сердечной близости.

Вот и сейчас Малышев в ответ на замечания Кинкеля о силе привычки не замедлил сказать:

— Рука руку моет, а плут плута кроет. У тебя, Арнольд, видать, тоже этого качества хоть отбавляй. Недаром Василина совсем от слез раскисла в последние дни. Тоже, небось, пригрела — у этой тепла на добрый десяток хватит.

Кинкель не ответил. Но ему ясно представилась приземистая и толстая, как слежавшаяся копна сена, Василина, у которой он прожил почти три месяца. Рано оставшись вдовой, жила одиноко Василина, не верила ни в бога, ни в черта, хотя могла с чисто женской хитростью пустить в дело, если было нужно, и первого и второго.

Кинкель, не вынося безделья, перечинил ей всю металлическую посуду, переколол дрова и в конце концов ухитрился так выправить помятый и продырявленный кое-где самовар, что он засиял, словно только что извлеченный из заводской упаковки.

Василина в свою очередь все ласковее смотрела на своего жильца и лишь никак не могла привыкнуть к его имени; как-то в постели, поглаживая рукой его разгоряченную волосатую грудь, пожаловалась:

— Все из памяти выскакивает имечко твое… Хоть скажи, из каких ты людей будешь…

Помедлив, Кинкель ответил:

— Латыш я буду, Василина.

Не потому соврал, что боялся. Просто не хотел привлекать к себе лишнего внимания.

Василина простодушно вздохнула:

— Скажи ты… Все люди как люди, один этот немец проклятый… Волком по селу рыщет. И отчего он такой?

— Ну какой там…

— Не скажи… Приезжали они к нам осенью, скотинку забирать, так на них и глядеть боязно, а не то, что вот так, как с тобою, разговаривать. Я бы, наверно, со страху померла, коли бы который до меня прикоснулся…

Она примолкла. И тогда произошло неожиданное.

— Василина, — с нарочитым смешком, но с явным напряжением в голосе сказал Кинкель, — Василина, а я ведь немец… Первый раз неправду я сказал тебе.

— Врешь, — ответила она не сразу, однако слегка отодвигаясь от него.

— Да, немец, — повторил он. — Коммунист я, Василина буду. Только ты не говори никому, не надо, чтобы знали… Не веришь, спроси у моих товарищей… У Михаила, у Павлушки спроси.

После этих слов надолго наступило молчание. Затем Кинкель, готовый ко всему на свете, почувствовал на груди жесткую большую ладонь Василины.

— Ну… если так…

Вспоминая сейчас об этом и слушая шутливые рассуждения Малышева о том, что, знай Василина, кто таков ее жилец, выгнала бы она его сразу, Арнольд усмехался и думал о Гамбурге, о дочери, о Луизе, о запутанных путях человека в жизни и о сложности ее.

— После войны обязательно Василине письмо пришлю, — зубоскалил Павел. — Так, мол, и так — дура ты, тетка! — Помолчал и, перескакивая на другое, сказал: — Да… Один я, значит… Застукал было солдаточку одну в баньке, так она мне шайкой такую фару присадила на лоб…

— А-а! — засмеялся Зеленцов. — А говорил, что дровиной…

— Мало ли чего скажешь… Извиняться пошел я на другой день, хохочет она, затем рассердилась. «Не лезь, говорит, коль не просят. У меня муж, может, на фронте при последнем издыхании, а ты лезешь. Надо дело вон делать, а не по бабам ходить… вояка!» — Малышев почесал в затылке. — Стыдно мне, черт, стало. Да разве я, говорю, виноват? А она мне: мол, то и дело, что не виноват, а то и в глаза плюнула бы… А так хочешь, мол, садись со мной ужинать, а чтобы еще что — ни-ни, мол…

Дальше шли молча: каждый думал о своем, и все трое — о том, что ожидает их впереди. К утру устроились на дневку в полусгнившей прошлогодней скирде ржи. Малышев с Арнольдом уснули быстро, а Миша долго лежал с открытыми глазами и вслушивался в мышиную возню и попискивание, которые слышались отовсюду.

Прошло немногим больше года, как он переступил порог отчего дома и надел шинель. Казалось бы, совсем небольшой срок. Но это было не так. Для него этот год измерялся не временем — пережитым, секундами атак и боев, минутами боли и страха, часами тоски и отчаяния. И почти всегда — надеждой на лучшее, которая подчас мучила хуже боли. Задумчиво улыбаясь, Миша старался представить себе, что там сейчас дома, и какая там жизнь, и что делает Настя. Но, думая о Насте, он, засыпая, увидел ее в образе Марины и уже во сне удивился.

Первым на закате проснулся Малышев и растолкал остальных. Перекусив, они отправились дальше. Села из-за предосторожности обходили стороной, и Павел иногда ворчал, что они заблудились.

— Ну что ты… я же знаю эту местность. Скоро наша область начнется, — отвечал Зеленцов.

— Ваша, а партизан что-то не видать. Тихо кругом, как на погосте.

— А что они, бегать кругом тебя должны? Вот погоди, придем, разузнаем все, как следует, найдем. Никуда они не делись…

Чем ближе становилась цель, тем беспокойнее вел себя Зеленцов. Все быстрее, все размашистее становился его шаг, и, порядком притомившийся за время тяжелого ночного пути, Малышев про себя сердито ворчал. Но в душе одобрял. Кинкель с удвоенным вниманием присматривался ко всему вокруг.

На пути теперь чаше попадались речки, низины; местность становилась неровной, земля песчаной. Чем дальше на восток, тем ощутимее становилось дыхание войны. Они углублялись в охваченный партизанским движением край. Все чаше на их пути попадались сожженные дотла села, где лишь полуразваленные печи являлись безмолвными свидетелями недавних трагедий.

— Что делают, гады… — Павел ругался замысловато и зло.

Зеленцов вздыхал и все с большей тревогой думал о том, что конец пути может быть не таким удачным, как начало.

Густо, до самых глаз, зарос светлой щетиной Кинкель. На шестые сутки они вышли к большому селу. Миша огородами пробрался к одной избе и вернулся оживленный.

— Сосновка, ребята! Заблудились маленько, крюку дали, но ничего. Теперь километров тридцать осталось.

— Подожди радоваться, — проворчал Павел, перематывая портянки. — Тридцать — не три.

— Ну и не триста.

К рассвету они подошли к небольшому поселочку в два десятка домиков, и Миша вздрагивающим от волнения голосом сказал:

— Курганы. Три километра осталось. Давай нажимать, чтобы успеть до восхода солнца. Пошли. Отсюда до концлагеря, где мы были, — двадцать километров. Помните?

— Не забыли, — помедлив, отозвался Павел и за себя и за Арнольда. Удерживая шагнувшего вперед Зеленцова, сказал: — Ты что? Обойдем давай.

— Зачем? Какой здесь леший может быть? Здесь все меня знают — родня даже есть. Пошли. Ты послушай, тишь какая…

И шагнул, опьяненный радостью, снедаемый нетерпением, навстречу смерти.

В лихорадочном перестуке автомата брызнула смерть свинцом от крайней, нахохлившейся соломенной крышей избы, и только потом раздался голос караульного полицейского:

— Стой, мать твою! Кто тама?

Сдерживая крик, Павел подхватил шатавшегося Зеленцова под мышки и, зверея от неожиданности, страха и ярости, поволок, пригнувшись и хрипя, в сторону от поселка в поле. Волок и не чувствовал тяжести страшного груза; Кинкель суетливо стремился помочь ему и никак не мог выбрать момента, чтобы подхватить Зеленцова.

А потом, в полукилометре от поселка, в кустах на рассвете…

Видел ли кто, как умирает птица, внезапно подбитая бездушным стрелком во время стремительного полета? Как охватывает она слабеющими крыльями землю, как затягиваются у нее глаза холодной поволокой смерти? Как вся она, уже бесчувственная и бессильная, — вопль, тоска и горький укор?

В кустах на рассвете умирал человек. Топтал он желанную и ласковую землю всего двадцать один год, а теперь ту самую землю, которую мечтал когда-то засеять золотой пшеницей, сгреб в агонии пальцами, словно стремился причинить ей боль. Умирал, даже имени своего не оставив ребенку.

Не зная, что делать, себя не помня, Малышев брал умирающего за плечи, прижимал его голову к своей груди, и на руках у него и на пиджаке оставались рдяно багровевшие пятна.

Кинкель старался не глядеть ни на того, ни на другого — по характеру ранений он сразу понял, что дело безнадежно. Автоматная очередь прошила Зеленцова наискось от левого плеча к правому бедру. Арнольд никак не мог отвести взгляда от белых до мертвой синевы пальцев Зеленцова, бессознательным усилием рвущих траву и землю. Умирающий словно хотел захватить с собой в последний путь толику неласковой земной жизни. В последнюю секунду Кинкель увидел, как бессильно вздрогнули пальцы, в последний раз оторвались от земли и застыли, мертвые, измазанные землею пальцы тракториста… И Кинкель тоже, казалось застыл. Он одновременно видел сейчас и землю, медленно ссыпавшуюся с растопыренных пальцев Зеленцова, и сразу притихшего, приподнявшегося, словно приготовившегося стремительно прыгнуть куда-то Малышева, и серебро росы на неподвижных кустах, и небо, изогнувшееся над умершим бесстрастной безжизненной синью…

На губу Зеленцова сел крупный лесной комар. Неторопливо пощупал кожу перед собой хоботком и стал жадно погружать его в бесчувственное тело.

И тогда Малышев закричал. С маху бросился на землю и стал кататься по ней, ругаясь сквозь стиснутые зубы, разрывая на себе рубаху и срывая ногти о корни и ветви кустов. Наконец, обессилев, уткнулся лицом в кочку и долго лежал, редко вздрагивая всем телом.

Дальше они пошли вдвоем. С лицами, темнее ночи, с запекшимися губами. И если бы ненависть была ядом, то там, где они ступали на землю, осталась бы она бесплодной на вечные времена. Пел, разливался где-то в кустах соловей, и заря полыхала яркая, алая, словно выплеснула в нее Россия всю свою кровь.

3

Очень разные у людей судьбы, различные характеры. Следователь умен и это отлично понимает. Каждый новый человек вызывает у него своего рода болезненный интерес. За время довольно длительной практики у следователя выработалась привычка классифицировать людей по их реакции на физическую боль. Он разделил всех людей на три категории: слабая, средняя и высшая. Люди последней категории — чистое мучение. С ними у следователя начинается что-то вроде поединка. Он придумывает все новые и новые виды пыток, они их стоически переносят. Это фанатики, которые скорее согласятся умереть, чем изменить своим убеждениям.

Стоявший сейчас перед столом лысый старик, как видно, принадлежит к последней группе, и следователь, окидывая его быстрыми, изучающими взглядами, уже чувствует в себе нарастание болезненного любопытства. Помедлив, следователь задал первый вопрос:

— Ваше имя?

Тяжелый взгляд из-под насупленных бровей и — молчание.

— Ваша подпольная кличка?

Ответа нет.

— Старик, черт возьми… берегись! Здесь умеют развязывать языки…

Комната без окон. Она высока и узка, словно поставленный торчком спичечный коробок.

Следователь в глухом черном костюме, настольная лампа освещает его сбоку. На шероховатом бетоне стены его увеличенный профиль. Тень. У двери, похожей на толстую бетонную плиту, два гестаповца-солдата.

Комната — одна из ряда подземных кладовых старинного казначейства, она глуха, как могила. Даже если взорвать в ней гранату, на улице никто ничего не услышит. На улице…

Там май… На улице весна. Плевала она на все оккупационные законы, на все запрещающие и предупреждающие приказы. Даже под виселицами на Центральной площади, в тех местах, где был потревожен асфальт, пробивалась изумрудная травка. Спиленные, измызганные гусеницами танков пеньки тополей вдоль улицы гнали молодые побеги. В предместьях города пышно высовывались из-за заборов ветви цветущей бузины, источая густой, дурманящий запах. Затягивались раны яблонь, нанесенные осколками мин и снарядов. Но то на улице…

Пахарев смотрел поверх головы следователя на стену камеры. На неровное пятнышко величиной с гривенник. В его голове не прекращалась упорная работа. Он искал, где, когда и кем допущена ошибка. Десятками сотен тропок движется мысль, анализируя факты, сравнивая их. Десятки людей и подпольных адресов мелькают в памяти Пахарева.

Следователь узколиц, чисто выбрит. От него чем-то пахнет: не то дорогим табаком, не то крепким одеколоном.

«Где… Где…» — стучит в висках у Пахарева.

— Где находится типография?

Внешне невозмутимый, Пахарев настораживается. Это уже не просто прощупывающий вопрос. И, чтобы лучше уяснить обстановку, он решается ответить:

— Не спрашивайте глупостей, молодой человек. Вы отлично знаете, где находится типография. Улица Ленина, поворот…

На бесстрастном лице следователя — улыбка: он умеет держать себя в руках. У него крепкие нервы, в атмосфере допросов и пыток он — словно рыба в воде. Но на этот раз он не может работать по своему проверенному методу: слишком медленно. От него требуют быстрейшего завершения дела. И, несмотря на внешнее спокойствие, в душе у него кипит.

— Послушайте, Пахарев, — цедит он сквозь зубы. — Я питаю глубокое почтение к вашим сединам. У меня дома тоже старик-отец… Не вынуждайте меня на худшее. Ведь мы все знаем — вас выдали свои же люди.

Пахарев устало молчит.

— Подумайте. Я дам вам полчаса. И потом на меня не пеняйте. Увести.

— Хальт! — остановил он солдата, уже шагнувшего за порог вслед за Пахаревым.

И Геннадий Васильевич опять стоит перед столом следователя. Вслушиваясь в его несильный, отчетливый голос, он опять и опять восстанавливает в памяти события последних недель. Нет. Ни ошибки, ни просчета в своей работе он не находил. Остается одно: кто-то выдал. Кто? И если свой, то насколько он в курсе жизни организации? И, главное, кто? Кто?

Андрея Веселова арестовали две недели тому назад, Антонину Петровну Кирилину — всего три дня. Причины ареста и того и другой установлены: Андрея — через бывших с ним в ту ночь товарищей, Антонины Петровны — через мать-старуху, которая с того дня, как арестовали дочь, тенью бродила по городу и ночевала где попало.

Но тот, кто перешагивал порог гестапо, умирал для товарищей и родных. Из гестапо на свободу не просачивалось ни вести, ни звука. «Кто же, кто же, черт побери?»

Пахарева взяли всего несколько часов назад; он еще не встал с кровати, когда за ним пришли. Обыск был так тщателен, что в некоторых местах даже отодрали штукатурку на стенах и под взорванными полами прощупали сантиметр за сантиметром всю землю. Пахарев, наблюдая за действиями эсэсовцев, подумал о том, что вовремя переменил после ареста Антонины Петровны пароли в некоторых районах города.

Вновь и вновь прикидывает Пахарев последствия своего ареста и немного успокаивается. Самое худшее, что может случиться, это временная разобщенность подпольных групп в различных районах города. Голиков — отличный организатор и сумеет выправить положение.

— Вы решили издеваться надо мной, Пахарев? — доходит до него наконец один из вопросов следователя. — Или вы плохо слышите?

— Ни то и ни другое. Попросту мне нечего вам говорить. Я старый человек. То, о чем вы меня спрашиваете, не имеет ко мне никакого отношения.

Следователь постучал карандашом о стол и, глядя мимо Пахарева, сказал:

— Рад вам поверить, ко факты, факты…

Геннадий Васильевич устало и недовольно усмехнулся.

— Знаете, господин следователь, перестаньте, нужно совсем не обладать чувством юмора. В моем возрасте знакомиться с чужими женами. С женой бургомистра… Смешно, право, слушать.

Широко распахнув дверь, в камеру вошел майор Зоммер; от него пахло сигарами и духами; следователь встал.

Они поговорили по-немецки, и Зоммер с тяжелым, холодным любопытством оглядел Пахарева. У Геннадия Васильевича шевельнулось в душе неприятное, тревожное чувство. Оно еще больше увеличилось, когда его оставили в камере одного и захлопнули дверь.

Опасаясь подвоха, Пахарев прислонился спиной к стене, постоял минут пять, оглядывая камеру, и, пожав плечами, сел на пол.

Сотрясая тело, его долго бил кашель. Он потянулся было по старой привычке за табаком в карман, но, вспомнив, что кисет, спички и бумагу отобрали, усмехнулся. Прислушался. Тишина стояла такая, что ему показалось, будто он слышит, как горит настольная электрическая лампа. Он напряг слух. Точно: в мертвой, неподвижной тишине еле-еле уловимо потрескивало. «Контакты неплотно приходятся», — подумал он и кашлянул. Тишина растворила звук, и Пахарев опять усмехнулся. «На нервах играют… Вот святая невинность… а еще тайная полиция…»

Геннадий Васильевич встал и прошелся по камере, наискось, с угла на угол. Ровно шесть с половиной шагов. Шесть с половиной…

Сколько их было в жизни, вот таких клеток? По пять — шесть шагов с угла на угол? Пять? Нет, больше. Эта вот, кажется, седьмая. А первая — в двенадцатом году в городской тюрьме, после разгрома стачки на «Металлисте». Жена тогда должна была скоро родить; перед этапом, он как сейчас помнит, она, осунувшаяся, тяжелая и худая, принесла ему узелок с бельем и харчами. Она пришла со старшим сыном Володей, который уже работал подручным кочегара. Был он таким же густобровым и головастым, как и отец…

Вернувшись через пять лет, Геннадий Васильевич уже не застал его дома. Младший, четырехлеток Вася, переваливаясь по-медвежьи, долго не хотел признать бородатого дядьку за отца.

Вот и прошла жизнь, Пахарев. Как по священному писанию: «наг родился, наг возвратишься в лоно бога, отца своего».

Марфу с младшим замучили деникинцы, Владимир — командир полка. Кажется, и умный мужик, а вот по первому нелепому, непонятному и до сих пор случаю отвернулся от отца, и письма возвращались нераспечатанными. Мудро устроена жизнь… И всегда что-нибудь останется в ней интересное. Осталось главное и у тебя: душа твоя и совесть твоя. Что они тебе говорят, Пахарев? С тех пор, как ты стал понимать жизнь и думать над нею, ты родился заново. Согласен ли ты с жизнью? Нет, конечно. В ней много такого, что необходимо переделать во что бы то ни стало. Ты отдал этой задаче свои силы, всего себя, а много ли ты успел? Стоило ли все это того, чем ты расплачивался? Ответь же, не кривя душой…

Когда, часа через полтора, гестаповцы вернулись и увидели Пахарева, им показалось, что старик стал выше ростом. Он не пошевелился, когда в камеру вошли. Заинтересованный следователь спросил:

— Что вы видите, Пахарев?

Ответ удивил не только его, но и майора Зоммера.

— То, чего ты никогда не увидишь, — ответил Геннадий Васильевич. — Я видел детей своих и твоих внуков… Рядом, друзьями, а не врагами…

Следователь, переводивший его слова Зоммеру, после долгой паузы окончил от себя:

— Маньяк…

Зоммер покачал головой.

— Не обольщайтесь, лейтенант. Просто коммунист. Я с ними достаточно знаком. Обычными методами от него ничего не добиться. Постарайтесь работать по моему плану…

4

Пахарева посадили в одну камеру с Антониной Петровной. Туда же за полчаса до этого втолкнули одного из своих агентов, разукрашенного синяками. Однако, ступив на порог и увидев чужого, Пахарев, предупреждая Антонину Петровну, равнодушно произнес:

— Все незнакомые… Ну, здравствуйте, горемыки…

Покашливая, Пахарев сел прямо у двери, потом поднялся, снял с себя пиджак и, расстелив его у стены, лег. Поворочался с боку на бок и спросил у Антонины Петровны:

— За что это тебя, гражданка?

Она недружелюбно глянула на него и не ответила. «Молодец, дочка», — мысленно похвалил Пахарев и вслух сказал со вздохом:

— Как хочешь… Мерзавцы… мужчин с женщинами в одну камеру садят. А ты, браток, откуда?

Незнакомец, отнимая ладони от лица, вспухшего почти сплошным синяком, ответил:

— Помолчал бы лучше, старик. Без тебя тошно…

Только на другой день он разговорился, и Антонина Петровна с Пахаревым узнали, что он партизан, пойманный при выполнении задания в двадцати километрах от города в селе Вышки. Но подозрения Пахарева только увеличились. Он обратил внимание на то обстоятельство, что незнакомец подцеливает в уборную обязательно с ним и ни разу не попросился один. И самое странное было в том, что никого из них за сутки не вызвали на допрос.

Незнакомца увели на второй день и сейчас же вслед за ним — Антонину Петровну.

Часа полтора прошло для Пахарева в томительном ожидании. За это время он тщательно осмотрел камеру; от кого-то он слышал мельком, что есть подслушивающие аппараты. Но здесь все было в порядке. Совершенно голая бетонная коробка, такая же дверь, в которой просверлено, очевидно уже гестаповцами, отверстие для наблюдения за арестованными.

Потом дверь беззвучно открылась и в камеру не вошла, а скорее была вброшена Антонина Петровна. Она упала на колени и на руки, проползла до стены и легла на спину. Дверь закрылась. Пахарев почуял какой-то прогорклый, неприятный запах, похожий на запах горелого мяса.

— Что они с вами делали? — спросил он, подсовывая ей под голову свой пиджак. Она открыла запавшие, мутные от боли глаза.

— Я ничего не сказала… — услышал Пахарев ее шепот. — Я ничего им не сказала…

Сдерживая стон, стиснула зубы, и Геннадий Васильевич не стал больше спрашивать. Много часов спустя, когда им принесли воду и хлеб, Пахарев напоил ее, и она спросила:

— Как же вы так, Геннадий Васильевич? Что теперь будет?

Взволнованный ее беспокойством, он помолчал, затем сдержанно и тихо сказал:

— Наше место не опустеет. Другие придут. Ничего.

Вспомнив о сыне, Антонина Петровна поделилась своей радостью с Пахаревым.

— Раньше, бывало, все думала… вырастить, как следует, чтобы человеком стал… дожить, пока женится… потом и умирать можно… а вон как получилось… Геннадий Васильевич… отвернитесь на минутку… посмотрю я… Грудь они мне прижигали…

5

— Геннадий Васильевич… Геннадий Васильевич, скажите… а что… что такое — партия?

Говоря, она с усилием приподнималась на локти, тихонько приваливалась спиной к стене.

— Родная вы моя… — только и смог проговорить Пахарев после минутного молчания.

Придвинувшись к ней, встал на колени, и они долго смотрели друг на друга. Антонина Петровна вспомнила отца. Она его плохо помнила, почти не помнила… У отца непременно было вот такое же лицо, такие же лохматые брови, и руки большие, рабочие, переделавшие горы работы на своем веку.

— Родная вы моя… — повторил Пахарев, не в силах больше вымолвить и слова от волнения, перехватившего горло.

Антонина Петровна поняла и благодарно кивнула ему. Ей было трудно говорить после только что перенесенного допроса. Болело избитое тело и особенно горло: Грюненг два раза вешал ее самым настоящим образом. Кажется, они повредили ей один из горловых хрящей. Ей было трудно шевелиться, но душа ее была сейчас, как никогда, цельна и здорова.

— Я много думала… когда одна была… много очень… ну что оно такое… партия?

— Антонина Петровна… милая… Да это же мы с вами и то, что мы делали и делаем и делать будем.

Она опять удовлетворенно кивнула.

— Я знала, — услышал Пахарев ее шепот. Он помог ей сесть, подложил ей под спину свой пиджак.

После того, как из камеры был удален агент, они остались вдвоем. Гестаповцы были твердо уверены, что Пахарев и Антонина Петровна знают друг друга. Кроме того, все камеры были до отказа забиты арестованными и даже самых важных заключенных редко рассаживали по одному. Впрочем, они и не жалели об этом.

Щелкнул, открываясь, волчок в двери камеры, и за ними долго и подозрительно наблюдал чей-то светлый выпуклый глаз. Антонина Петровна хотела сказать что-то еще, но, взглянув на дверь, стала равнодушно смотреть в стену перед собой. Мысли ее были заняты сейчас другим. Между допросами было много свободного времени. То, о чем она раньше не думала, теперь само собой приходило в голову. Наталкивали на некоторые мысли вопросы следователя.

Оказывая помощь подпольщикам, она не пыталась уяснить, почему она это делает. Она действовала просто по душевному велению, так же естественно, как пила или ела. Она чувствовала, что они хорошие люди, что делают они необходимое и важное дело… Для нее они были свои по духу, по отношению к жизни. Впервые настоящую ненависть она почувствовала к врагам после известия о смерти сына, оказавшегося потом ложным. Это был могучий толчок. Некому было объяснять ей сущность вековой борьбы классов и их идей, медленно, настойчиво она шла к выводу сама. Она начинала понимать, что за каждым немцем стоит что-то очень страшное. Немец-то, в конечном счете, такой же человек, и в жилах у него, ясное дело, обыкновенная кровь. Но то, что находилось у него за спиной, то, что повелевало и двигало им, поработило немца и сделало его получеловеком-полузверем. Вначале Антонина Петровна не могла понять, как это можно убивать человека, если он даже враг. Как мать, как женщина — носительница жизни на земле, — она ненавидела смерть в любой ее форме. Но сама жизнь подсказала ей вывод. То, что стояло за спиной у немца, несло смерть всему живущему. Она в этом убеждалась ежечасно и ежедневно. Она поняла многое. В частности, что стоящее за спиной у немца неуловимо до тех пор, пока у него есть прикрытие — вооруженная сила. А она состояла из живых людей, которые даже имена свои имели — Генрихи, Гансы, Фридрихи, Отто… Чтобы защитить жизнь, их нужно было убивать. Такова логика войны, и такова практика жизни. Однажды уяснив себе это, Антонина Петровна больше не колебалась. Естественно, что, поняв это, она обратилась к другому. Не думала она раньше о немцах, не думала и о коммунистах. Да и что о них думать было? Она даже сердилась, бывало, когда по радио передавали речи, статьи, призывы, часто упоминая при этом о коммунистах и о коммунизме. Ну что об этом тараторить? Лучше бы Русланова что-нибудь спела. Коммунисты, коммунисты! Диковинка какая… Люди как люди, кругом они живут, смотри на них сколько угодно. Работают, едят, спят, а вот сосед напротив — Веретенников — и с женой подчас скандалит. Да так, что стекла на тротуар посыплются. А дело, оказывается, совсем не в том. Люди-то они как люди, только за каждым из них в отдельности и за всеми в общем стоит то, о чем не только говорить ежеминутно, но и петь надо… Конечно, они люди, они и с женами скандалят — не без этого. Но они объединены между собой идеей, которую выстрадало человечество во многих столетиях классовых битв за жизнь и счастье.

И твои силы, слабая женщина, влились через один из самых глубинных источников в полноводную, непересыхающую реку, называемую людьми партией. Ты приобщилась к ее силе душой, и собственные твои силы пополнились.

Волчок в двери камеры закрылся, но разговаривать больше не хотелось. Насупившись, думал о чем-то Пахарев. И Антонина Петровна никак не могла остановить работу мысли. Сотни мудрецов иногда всю жизнь свою бились над вопросом, в чем смысл человеческого бытия. Подошла к этому и она. Она уже привыкла к мысли, что жизнь не сегодня-завтра оборвется. Мысль эта ее не пугала. Ей мучительно захотелось узнать, для чего же она жила и для чего вообще живут люди на земле, эти жестокие к себе и к другим существа?

Она вспоминала свою жизнь с того времени, как только могла вспомнить, и до последних дней. Вспоминала жизнь знакомых. Поднявшись до высот человеческой мысли, она, однако, никак не могла подойти к определенному выводу.

Пахарев, заинтересованный ее сосредоточенным видом, спросил, в чем дело. Услышав, поднял седые брови. Потом, прежде чем ответить, долго думал. Пытливо глядя на него, ждала Антонина Петровна.

Из-за двери слышались приглушенные шаги часового: тупо… тупо…

— Что вам сказать. — отозвался Пахарев. — Я простой человек. Признаюсь, редко думал над этими вопросами. А философы отвечали и отвечают по-разному. Но если уж коснулось того, скажу, как сам думал… Живет человек, чтобы оставить на земле что-нибудь после себя, чтобы хоть немного обогатить ее для потомков…

Негромко говорил Пахарев. В коротких и ясных мыслях обрисовывал он тысячелетние пути человечества, заглядывал в будущее. Говорил не только для Кирилиной, и для себя говорил. Нескоро? А кто это знает — когда? Для нас не будет? Зато будет для других. Это так уж заведено.

Слушала Антонина Петровна и вставала в ее воображении какая-то удивительная жизнь без войн и страха, богатая радостью и счастьем.

Ткало время нескончаемую паутину минут, часов и дней.

Душевная просветленность сменялась подавленностью, полынной тоской. Часто распахивались тяжелые двери камеры; в ее холодную затхлость волной врывался запах дешевых сигарет. То одного, то другую уводили на допрос.

Сплетались в нескончаемую вереницу дни и ночи. Разнообразило ее неистощимое богатство человеческой мысли, но и она порой истощалась.

Возвратившись как-то с допроса, чем-то особенно расстроенный, Пахарев долго молчал. Тер ладонью широкую, бледновато-желтую лысину. Затем неожиданно сказал:

— Сейчас бы я выпил. Водки… побольше стакан. И потом гречневой кашки… Крутой да с топленым крестьянским маслицем… Пахучее, до смерти уважаю…

Антонина Петровна недоуменно взглянула на него вначале, затем вздохнула:

— А я оладышки горячие… только со сметаной… Вкусно.

— Гурманы мы с тобой, Петровна, — с усмешкой заключил Пахарев. — Масла… сметаны… А жизнь не терпит одного сладкого. И человек — тоже. Я бы сейчас обязательно выпил. Горького чего-нибудь… водки, спирту, все равно — чего…

И показалось Антонине Петровне, что на глазах у него вдруг скупо заблестели слезы. Не поднимаясь с колен, она придвинулась к нему, взяла его руку и, глядя прямо и близко в глаза, тихо сказала:

— Горечь души не залить ничем, Геннадий Васильевич… Живет, живет человек, а подходит смертная минута, страшно ему становится. Перед концом своим страшно, все-то ему кажется, мало он, бедняга, пожил, да плохо пожил. Ничего сделать не успел… — Она внезапно замолчала, словно запутанная и длинная мысль ее, оборвавшись, провалилась неожиданно в пустоту. — Нет смерти, — прошептала она, преображаясь, и как бы освещаясь изнутри. — Нет смерти… Есть страх перед нею, — шептала женщина, не отрывая от Пахарева взгляда, и он чувствовал, как ее непонятная уверенность властно подчиняет его. — Нет смерти, Геннадий Васильевич. В делах своих и в мыслях своих человек вечен… Смерть выдумали, чтобы унизить человека, чтобы приучить его к покорности…

Она замолчала, и они долго глядели друг на друга. Затем Пахарев тихо сказал:

— И все же, я выпил бы… Крепко… Чтобы сразу — кувырк! — и с копыт долой. Читал я как-то, что раньше выполняли последнее желание осужденных на смерть. По-моему, это настоящее человеческое благородство. Ведь смерть — иногда может быть, самым великим в жизни человека, и это надо уважать. А теперь люди опаскудили даже смерть. С человеком расправляются чаще всего втемную… С человеком! Величайшим созданием, жизнь которого свята… Скажи, Петровна… Вот разрешили бы тебе… ну сказали бы, что завтра ты умрешь… Чего бы ты пожелала?

Прислонившись к стене, Антонина Петровна замерла.

Стены бетонной коробки прямыми серыми плоскостями жадно замыкали в себе клочок пространства и в нем — две человеческие жизни. Стены почти ощутимо давили, и женщина вдруг с необычной остротой почувствовала глубину вопроса Пахарева. И для нее наступил момент, когда вся жизнь — и прошлая, и настоящая, и будущая — вдруг сосредоточилась в одном мгновении, в одной яркой, могучей вспышке мысли, после которой и смерть уже не пугает, потому что становятся понятными и вечность, и бытие, и сама смерть.

В своей жизни Антонина Петровна много страдала и мало видела. Кроме своего города и Москвы, в которую съездила однажды за покупками, нигде больше не была. Но сейчас словно исчезло все, что было вокруг, растаяли тяжелые прямоугольники стен, и увидела она не один какой-нибудь клочок земли, не один ручеек или домик — она увидела вокруг мир. Весь мир. Видела она его по-своему. Волновались, жадно дышали темно-синие океаны, тянулись к небу бесчисленные города в зелени равнин и лесов… Отцветали сады… Почему их так много? Плеск воды, ветер, солнце… Города горели и рушились, люди убивали друг друга. Мысленный взор женщины раздвигал стены зданий, и она видела, как сеют хлеб, обнимаются, целуются, рождаются и умирают люди.

«Боже мой… — подумала Антонина Петровна с испугом. — Боже мой… Я с ума схожу». И еще она подумала о том, что душа даже одного человека — самая потрясающая книга, которая богаче, сложнее и непостижимее всего написанного людьми за тысячелетия.

Снова отчетливо прозвучал вопрос Пахарева:

— Чего же ты пожелаешь, женщина?

Сразу ответить она не могла. Слишком многого она хотела и слишком мало ей предлагали. Как женщина, она пожелала бы любви и мира, как мать — счастливой жизни для сына. Как человек, она пожелала бы вечности и того, чтобы в мире не пролилось больше ни одной капли крови человеческой и чтобы вот сию минуту умолкли пушки. Но все это были неисполнимые желания — она это понимала.

— Ничего, — тихо сказала она, и в глаза ее, устремленные перед собой, невозможно было смотреть.

— Ничего? А для меня? — спросил Пахарев.

— Если вы мне доверили б выбрать… то вам стакан хорошего вина. Крепкую папиросу… Во сне вы так жалобно просите курить… Ведь это тоже — ничего. Вы понимаете?

И чувствуя, что слова исчезли, что язык отказывается повиноваться, Пахарев лишь медленно кивнул головой.

— Боже мой, — вздохнула Антонина Петровна. Сколько много надо человеку и как мало ему можно. От всего отказываться… От всего отказываться. Поймут ли нас?

Глава двадцать первая

1

Измучив и свои жертвы, и самого себя, но так ничего и не добившись, следователь решил привлечь к делу бургомистра. Кирилина вызвали в гестапо.

Он попытался доказать майору Зоммеру бессмысленность своего разговора с женой. Он с таким же успехом мог бы доказывать что-либо собственному письменному столу. Заметив на лице майора недвусмысленное выражение, которое не предвещало ничего хорошего, Кирилин поспешил дать согласие.

Антонину Петровну привели в камеру допросов, оставили наедине с мужем и даже прикрыли дверь.

— Садись, — придвинул ей стул Кирилин, покусывая губы. Она отметила, что раньше у него такой привычки не было.

Кутая плечи в платок, она молча села. Волосы у нее были спутаны, но тщательно приглажены руками; гребень остался в руках Грюненга во время одного из допросов.

Женщина сидела и почти не слышала слов, думая о сыне и пытаясь представить, каков он сейчас. Вспоминался почему-то мальчик в белой рубашке с пионерским галстуком, с косо свисавшей на лоб темно-русой челкой. Но Кирилин зудел, и его бормотанье проникло в сознание, и она в конце концов искренне удивилась его глупости. Сулил за честное признание какое-то Адриатическое море и пальмы и, как основу ее счастья, самого себя в придачу.

— Боже мой, — вздохнула она с тоской, встав со стула. — Какая все это гадость…

Толкнула дверь и шагнула в проход между двумя гестаповцами, ждавшими в коридоре.

С Пахаревым, которого привели минут через пятнадцать, разговор у бургомистра сложился иначе. Если у Антонины Петровны при виде мужа даже ненависть перешла в какую-то почти физическую усталость, то у Пахарева бургомистр вызвал самый настоящий интерес. Кирилин столкнулся с одним из умных и опытных бойцов, которые выпускают оружие из рук лишь с последним толчком сердца.

И несмотря на брезгливое чувство, овладевшее Пахаревым с самого начала разговора, он ни сейчас, ни после не пожалел об этой встрече. Со стороны могло показаться, что за столом сидят добрые знакомые, встретившиеся после долгой разлуки.

Рука Пахарева, широкая, с длинными и худыми пальцами, лежала на краю стола. Сам он, склонив крупную голову, словно собирался боднуть кого-то, вслушивался в слова бургомистра и стремился понять, к чему тот клонит.

— Закуривайте, — Кирилин придвинул к Пахареву массивный серебряный портсигар с похотливо изогнувшейся фигурой голой женщины на крышке.

Наблюдая за толстыми пальцами бургомистра с розовыми ногтями, наполовину заплывшими заусеницами Пахарев взял портсигар. Осмотрел и потянул носом сочившийся из него запах крепкого и дешевого табака.

Кирилин подождал, пока Пахарев закурит, и вновь возобновил прерванный разговор.

— Так как же, Пахарев?

Не поднимая головы. Геннадий Васильевич в свою очередь устало спросил:

— Что вы конкретно требуете?

Бургомистр вышел из-за стола и, заложив руки за спину, стал ходить по камере.

— Мы с вами не дети. Пахарев, — начал он издалека. — Мы должны смотреть на жизнь реально, нас нельзя обмануть красивыми словами, нет. Вы на себе лично испытали, что власть, как бы она ни была названа, остается властью. Так ведь?

Не отвечая, Пахарев глядел на тлевший кончик сигареты; со дня ареста он не курил и теперь, сделав несколько затяжек, чувствовал легкое головокружение. Истолковав его молчание по-своему, бургомистр повел наступление решительнее.

— Что я вам могу сказать. — ответил наконец Геннадий Васильевич. — Вы отлично знаете, я давно не в партии и ничего не знаю, да и знать не хочу. Мой арест — просто недоразумение. Надеюсь, вскоре выяснится.

— Конечно, конечно… — Кирилин сел. — Скажите, пожалуйста, а как вы освободились? Вам ведь, насколько мне известно, были предъявлены довольно тяжелые обвинения.

В следующее мгновение они встретились взглядами. Для Пахарева этот вопрос был полной неожиданностью. Возможно, только теперь Геннадий Васильевич почувствовал, что перед ним действительно очень опасный и сильный противник.

Пахарева медленно охватывало какое-то тревожное чувство. «Почему он спросил именно об этом? Стоп… стоп… Откуда ему известно? Ведь суда надо мною не было… стоп…»

Выигрывая время, он потянулся за сигаретой, и бургомистр услужливо придвинул ему портсигар. Выпуская кольца дыма, Геннадий Васильевич сказал:

— Я бежал.

Бургомистр усмехнулся.

— Это в ваши-то годы?

— А что годы? Тюрьма не малина. Откуда и прыть возьмется, коль прижмет…

— Н-да… Это верно. Сколько же вам впороли?

— Двадцать. 58-«а». Право, и сам не знаю, за что. Работал честно, ударили по рукам ни за что ни про что. Конечно, обидно было. А теперь… наплевать на все. Думал вот дожить тихо-мирно… тут эта история. На бедного Макара все шишки сверху.

Прикрыв чуть глаза, бургомистр поглаживал одутловатый подбородок. Оба чувствовали, что прощупывают друг друга, а главное впереди.

Кирилину вспомнился приказ во что бы то ни стало помешать реконструкции «Металлиста», принадлежавшего до революции фирме «Рихард», заводы которой в середине тридцатых годов поставляли Советскому Союзу различное заводское оборудование. Фирме была невыгодна реконструкция «Металлиста». Его тогда покоробила торгашеская суть дела, но приказ есть приказ. Напряженное состояние, сложившееся в стране в те годы ввиду непрекращавшихся действий внешних и внутренних врагов, позволило после некоторых усилий убрать с завода самого ярого и опасного сторонника реконструкции. В ход было пущено самое обыкновенное средство: клевета. Она в удачных сочетаниях обстоятельств разит вернее пули или ножа. Думая так, Кирилин не верил ни одному слову Пахарева.

Близилась ночь, и бургомистра ждал приятный вечерок с вином и женщиной. Долго находиться в этой бетонной коробке ради чьих-то интересов он не собирался. Да и вообще, его все больше злило отношение к нему оккупационных властей. Действительно ведь смешно. Они требуют не только, чтобы он в рот им клал, но еще и прожевывал. Солдатня. Ничего не могут добиться от человека, которого им передали чуть ли не из рук в руки.

Поколебавшись и все взвесив, Кирилин решил идти напрямик.

— Послушайте, Пахарев, — сказал он. — Чем вам так дорога советская власть? Вы за нее горой. Я вам верю, пострадали вы невинно, но вы опять защищаете тех, кто в этом виноват. За вами ведь следили и точно все установили. — Вы один из руководителей коммунистического подполья. Это же, по крайней мере, глупо.

— Не понимаю, господин бургомистр. Уверяю вас, ошибаетесь. Куда мне руководить подпольем… Право, противоречите своим же словам. Сами же удивлялись, как это в мои годы бежать из тюрьмы…

— Э-э, полно, Пахарев. К чему запираться? Я ведь о вас все знаю.

— Да… — Пахарев поднял лобастую голову и с пристальным вниманием взглянул на бургомистра. — Да, господин бургомистр, кажется, вы слишком много знаете. Не боитесь ли? Голова с таким запасом знаний может оказаться чересчур опасной ценностью.

— Не беспокойтесь. Я знаю, когда и что можно знать… И, кроме того, нужно иметь в виду, что она кое-кого упекла дважды, а сама все на месте.

— До поры, до времени…

Кирилин нервно скривил губы.

— Лучше оставим этот разговор, Пахарев. Давайте отбросим нелепую идейность и будем разговаривать честно. Как человек с человеком. К чему, Пахарев, вся эта чепуха на исходе жизни? Надо же мыслить разумно.

При последних словах бургомистра Пахарев затушил сигарету и покачал головой:

— Ну и гад же ты.

Улыбаясь, бургомистр развел руками.

— Разыгрывать оскорбленного героя неуместно, Пахарев. И потом, почему вы только за собой оставляете право за что-то бороться, что-то защищать и ненавидеть? Почему я, я, понимаете, я не могу ненавидеть то, что вы любите? И где, наконец, доказательства, что вы более правы, чем я? Обижаться тут нечего…

— Как жаль… — проронил Пахарев тихо, глядя мимо бургомистра.

— Чего?

— Поцеремонились мы с вами, господин бургомистр. Теперь-то я это понял.

— Поздновато, не правда ли? А у вас были блестящие возможности. — Кирилин подумал о жене и, нажимая кнопку звонка, спросил: — Кажется, вы в одной камере с моей благоверной? — Усмехнулся. — Вам повезло. Она баба ничего, только вот…

— Э-эх! — от удара прямо в лоб тяжелым, зажатым в кулак портсигаром, Кирилин отшатнулся к стене.

— Издеваться не смей, падаль!

В следующую минуту в камеру ворвались гестаповцы, Пахарева избили.

Майор Зоммер, поглядывая на рассеченный лоб бургомистра, дружески похлопал его по плечу и предложил выпить. Морщась, Кирилин кивнул. Какой-то, французского наименования, ликер был вкусен и прохладен; он был светло-красного цвета.

Наступала ночь.

2

Мягкий весенний сумрак майского вечера быстро сменился темным, густым мраком ночи. Где-то на юге слегка погромыхивала первая в этом году гроза. Она медленно, неуклонно надвигалась на город, и в воздухе ощущалась резкая предгрозовая свежесть.

Распластавшись по земле темной расплывчатой громадой, город настороженно притих. На товарных станциях и на вокзале мигали порой затемненные фонари смазчиков и стрелочников.

Вокзал только что принял на запасные пути два эшелона белокурой голубоглазой крови, затянутой в казенное сукно. Рейх продолжал нагнетать ее к обескровленным фронтам взамен расплесканной по бескрайним просторам советской земли.

Хмель победных маршей по большим и малым странам старушки Европы еще не выветрился из солдатских голов. Туманили их вдобавок речи Геббельса — короля лжи, апостола разрушения и насилия.

По сотням дорог текла эта кровь на восток, текла голубоглазая, одурманенная, разноликая. Выплескивалась на неприветливую, чужую землю и, теплая, исходила тончайшим мутноватым паром. И один за другим ложились истлевать в землю русскую пруссаки и саксонцы, австрийцы и баварцы вперемежку с русскими и украинцами, белорусами и татарами.

Солдаты из остановившихся эшелонов толпами ходили по перрону, осматривали холодные, пустующие помещения вокзала. Пока паровозы пили и кормились углем, солдаты успели размяться, запастись водой, но ехать дальше не пришлось. Дежурный по вокзалу получил сообщение о том, что впереди, в двенадцати километрах от города, разобрано полотно дороги. Комендант станции распорядился выслать к месту диверсии ремонтную команду со взводом охраны; солдаты из прибывших эшелонов стали расходиться по своим вагонам.

Гроза громыхала уже над городом, и первые, редкие и крупные, в горошину, капли дождя рассекали воздух и шлепались о землю по-шальному сочно. Небо вспыхивало сотнями стрельчатых молний, вспыхивало и рушилось на громаду города разнокалиберным грохотом и треском.

В этот час в пыточной камере гестапо шел один из допросов. Присутствовали все чины гестапо, вплоть до майора Зоммера.

То и дело терявший сознание Андрей сидел перед столом следователя: один из гестаповцев поддерживал его за плечи. Допрос вел сам Зоммер. Как только Андрей терял сознание, врач, по знаку Зоммера, делал ему укол. За переводчика был следователь.

— Что ты делал в ту ночь, когда тебя подстрелили? — опять слышал Андрей надоевший ему хуже боли в ногах вопрос.

— Я вам уже говорил, был у женщины.

— Имя и адрес?

— Не знаю. Я был у нее всего один раз… я ничего не помню… забыл…

У Зоммера медленно багровела шея, он знал, пытками здесь не поможешь. Не похожий больше на человека, парень выдержал все, что смогли изобрести изощренные гестаповские умы. В руках у Зоммера на сегодня имелся крупный козырь, приберегаемый под конец.

— Назови свое имя.

— Анатолий Березко… я уже десятки раз…

Щурясь, Зоммер тихо и отчетливо выговорил:

— Врешь, свинья. Ты — Андрей Веселов. И ты сегодня заговоришь, не будь я Зоммер.

— Я больше не буду говорить совсем, — еле слышно прошептал Андрей, теряя сознание.

Его привели в чувство и оглушили вопросом:

— Кто такой Пахарев, Геннадий Васильевич? Молчишь? Ты ему доверял? Ха-ха-ха! Он ведь наш человек. Вся ваша банда поймана. Мне жалко тебя, ведь мальчишка почти. На кой черт тебе умирать? Расскажи обо всем, и наши врачи тебя вылечат, потом поможем уехать. Захочешь, даже за пределы восточных областей рейха. Ну?

Обессиленный, отупевший от допросов, пыток и от вливания посредством уколов какой-то сильнодействующей светлой жидкости, Андрей с огромным усилием удерживал тяжелую, очугуневшую голову. Глядел мимо Зоммера в дальний угол комнаты на деревянные брусья с кольцами и ремнями, при помощи которых можно было разорвать человека на части. Дня два или три назад растягивали в них и его. Дня два или три, а может и всего несколько часов назад. Он потерял представление о времени. Он потерял способность нормально чувствовать или ощущать. Ему теперь часто казалось, что его уже нет, а есть какой-то большой кусок постоянной, ни на минуту не утихающей боли. Вначале он пытался бороться с этим и старался насильно о чем-нибудь думать. Но боль парализовала мысль. Стараясь не кричать, Андрей кусал пальцы, ерзал головой по цементному полу до тех пор, пока не впадал в беспамятство. Он теперь сам стремился к беспамятству, как к облегчению. Но оно приходило не всякий раз. И как-то, чтобы вызвать его, Андрей ударил кулаком по ноге, прямо по простреленной воспаленной голени. С тех пор, когда становилось невтерпеж, он часто пользовался этим приемом.

С первого же дня в гестапо он понял, что живым ему отсюда не уйти. И первой его мыслью была мысль о том, чтобы забыть все, что знал. «Ты ничего не знаешь, — сказал он сам себе. — Ровным счетом ничего». А теперь ему самому очень часто начинало казаться, что он действительно ничего не знает. После каждой новой пытки в нем, наряду с физической слабостью, росло угрюмое мрачное ожесточение, переросшее вскоре в какое-то новое чувство, которое нельзя было назвать даже пределом ненависти. Ненавидеть можно людей, самого себя. Андрей перестал считать своих мучителей за людей, перестал испытывать удовлетворение, наблюдая за их бессильной яростью. С первого же дня он вступил с ними в самую мучительную борьбу — борьбу нервов. Уже неизвестно, какой день шла эта борьба, и, может быть, только на этом допросе он, как никогда раньше, почувствовал желание умереть. В ответ на вопрос о Пахареве у него не изменилось выражение лица. Не было больше сил даже думать.

Зоммер что-то приказал солдату у двери, тот вышел. Андрея вместе со стулом повернули к двери лицом.

Через минуту на пороге показался Пахарев. Показался и сейчас же исчез, словно его отдернули сзади канатом. Дверь захлопнулась. Разгадать этот нехитрый трюк было просто: после ряда вопросов, оставшихся без ответа, Зоммер, шевеля растопыренными по столу пальцами, коротко бросил:

— Привести.

В его голосе Андрей уловил что-то новое. Не то угрозу, не то любопытство. Однако, готовый ко всему на свете, этого не ожидал Андрей. Перед его глазами поплыла внезапно сухая дымка, когда он увидел, что в камеру втолкнули мать и маленького братишку Васю. Последнее, что он помнил, — иссиня-черные в ярком свете, безотрывно устремленные на него глаза матери, и ее черневший, раскрытый в безмолвном крике рот.

3

— Скажи своему щенку, чтобы он признался. Иначе разорвем мальчишку у тебя на глазах. Полминуты на раздумье.

Эти слова Андрей услышал, как только его привели в чувство.

И сразу же в подземном помещении установилась надорванная тишина, стали различимы раскаты грома. Еле-еле, словно кто-то вверху время от времени сбрасывал на потолок комнаты тяжелый груз. Не отрывая глаз от Андрея, медленно приподнимался из-за стола Зоммер. С особой отчетливостью видел Андрей трясущиеся руки во вздувшихся прожилках вен, которыми мать прижала к себе Васю. Она уже потеряла возможность соображать. Когда гестаповцы, по знаку Зоммера, стали вырывать у нее из рук мальчика, она кошкой вцепилась одному из них в волосы.

Черное от побоев лицо Андрея исказилось. Напрасно он думал, что хуже того, что было, уже не будет. Творившееся у него перед глазами могло заставить закричать мертвого. И когда в комнате забился по-детски пронзительный крик братишки, Андрей, оскалившись, по-волчьи впился зубами в руку гестаповца, лежавшую у него на плече, и одновременно всем телом осел на раненые ноги. «Хорошо», — подумал он с облегчением, погружаясь в волну боли и забытья и не разжимая стиснутых в мертвой хватке зубов.

Ошалевший от неожиданности и испуга верзила-солдат по-бычьи густо замычал, и, опрокинув стул с Андреем вместе, протащил его на своей руке чуть ли не до середины комнаты. Властное «Хальт!» Зоммера остановило его, и он, полусогнувшись, застыл на месте, морщась от боли.

Андрею разжали зубы штыком. Когда он с помощью по-прежнему невозмутимого остроносого врача пришел в чувство, в комнате уже царил сравнительный порядок. Братишку держал один из гестаповцев, мать без чувств лежала у стены, неловко подвернув голову.

— Убрать эту дохлятину! — Зоммер поморщился, и двое гестаповцев волоком вытащили женщину из комнаты.

Зоммер подошел к Андрею, которого из-за предосторожности держали теперь трое, и, глядя на него в упор, спросил:

— Будешь ты говорить, скотина? Грюненг, — обратился он к гестаповцу, стоявшему у стены в нижней рубашке с закатанными выше локтей рукавами. — Удали мальчишке один глаз… для начала левый, как и у братца. Ну, стоик, — взглянул он на Андрея, — считаю до десяти. Десять секунд.

Не отрывая глаз от своей жертвы, разрубая воздух, резко взмахнул рукой:

— Айн!

В опустошительном напряжении последних сил Андрей извивался всем телом в руках гестаповцев.

При счете «фюнф» Грюненг зажал голову мальчика в своих коленях лицом вверх.

— Не надо, дяденька… Мне же больно… пусти…

Андрей увидел, как второй гестаповец подал Грюненгу остро сверкнувший в свете лампы узкий финский нож. И первый раз за все время не выдержал Андрей. Взвыл истошным, рвущимся, диким голосом:

— Убейте сразу, гады! Я же все равно не скажу!

Тянул бесконечное «а-а-а-а»…», потом внезапно откинул назад голову и, закатывая глаза под лоб, смолк.

Больше часа бился над ним остроносый врач, применяя все имеющиеся в его распоряжении средства, но напрасно. Ломая от бешенства сигарету за сигаретой, Зоммер приказал прекратить допрос.

4

Андрей очнулся часа через три у себя в камере. Дверь была открыта настежь; у двери сидел гестаповец в кресле с высокой резной спинкой. Развлекаясь, он плевал в камеру, стараясь попасть Андрею в подошву.

Возле себя Андрей увидел ужин: кружку воды, накрытую ломтиком хлеба. С усилием повернувшись на бок, напился, опять закрыл глаза.

Все происшедшее на последнем допросе вспоминалось смутно, как полубредовый, неясный сон. И мать, и братишка, и Зоммер, и все остальное было где-то далеко. Все это было что-то чужое и безразличное: оно не вызывало в душе ни малейшего отзвука. Андрей больше ни о чем не думал и не мог думать. Разбухшая от боли усталость вместо молодого и сильного тела — вот что осталось от Андрея. Это он чувствовал. Но и это ощущение как бы отдалялось от него и становилось чем-то посторонним, а сам Андрей покачивался в туманных волнах забытья. И казалось Андрею, что это волны теплого ласкового моря.

Лет пять назад он впервые увидел его в Артеке. Беспредельное оно было, ленивое и добродушное в тихую погоду и вскипавшее барашками крутолобых волн в сильный ветер.

Казалось Андрею сейчас, что море тихое, спокойное вплоть до самого горизонта. Но и спокойное, оно вызывало ощущение силы, оно дышало всей своей беспредельной, могучей богатырской грудью. И лежал сейчас на этой груди Андрей и тихонько покачивался. Озорное солнце слепило глаза Андрею. Зачерпывая ладонью воду, брызгал в широкое лицо солнцу Андрей, и брызги, просвечиваемые лучами, казались небывало красивыми искрами огня. Они разноцветным роем осыпали лицо Андрея. Но недолго пришлось радоваться Андрею. Что-то постороннее, неизвестно откуда взявшееся, лучом черного пламени припекло ему голову и с безжалостной настойчивостью стало ввинчиваться в нее все глубже и глубже. Морщась от боли, хотел повернуться Андрей, но море уже не море, а какая-то клейкая студенистая масса, присосавшая его к себе накрепко. И солнце вверху уже не солнце, а шахматная доска — бесформенная и рябая.

Закричал Андрей. Приподнял чуть голову и сейчас же уронил ее. И зажмурился. Помедлив, вновь посмотрел в прежнем направлении. Она… мать. У закрытой двери камеры стояла мать.

Она медленно и плавно, словно видение, приблизилась к Андрею и опустилась рядом с ним на пол. Приподняла его голову и положила себе на колени. Смутно видел ее Андрей; лицо матери — бледное, невыразительное пятно.

— Зачем ты здесь? — шевельнул губами, и лицо матери закачалось, склонилось ниже. На щеку ему упала теплая капля, и сейчас же дрожащие пальцы стерли ее.

Почувствовав живую родимую теплоту дрожащих пальцев, Андрей понял, что это не бред, а явь. Шевельнул запекшимися черными губами:

— Мам… мам…

Повторил это маленькое, близкое для каждого слово, будто вытряхнула память из себя все остальное и осталось оно одно, самое дорогое слово, с которого начинает человек познавать мудрость и красоту родной речи.

— Мама… зачем же ты пришла сюда?

— Они заставили… Хотела увидеть тебя, сынок…

Вновь молчание. Она уже поняла, что не сможет передать сыну слова Зоммера.

— Мам… помнишь, я разбил… ту вазу… синюю… в детстве… помнишь?

— Да, сынок.

— А у нашего Васи талант… Он должен учиться… Ты его в консерваторию… отвези. Пусть там послушают… он большим музыкантом может стать.

— Да, сынок… да, да…

— Мам…

Вздрогнула в этот момент камера от мощного толчка земли, и тяжело загудели невидимо вибрирующие массивные стены. Мигнула лампочка под потолком, и с нее посыпалась старая пыль. Суматошно топоча, по коридору забегали гестаповцы.

— Наши… Взорвали, наконец, — сказал Андрей, силясь приподнять руку. Дрожь прошла по всему его телу, и подобие улыбки застыло на лице.

— Дошел я, — сказал он, и тогда мать заплакала. Она плакала тихо и неподвижно, и только пальцы у него чуть-чуть шевелились.

Андрей не мог ничего ей сказать, потому, что он даже не знал, плакала ли она или нет.

Двадцатый век… Неужели история пройдет мимо и не разберется, чего в тебе было больше: созидания или варварства, отчаяния, крови или героизма?

Какой же еще операцией ты удостоишь человечество, великий хирург?

5

Потрясающим по силе ударом, безжалостно встряхнувшим город до основания, отзвучала грозовая майская ночь. Чудовищных размеров огненный куст вырос у вокзала, рванул в клочья низкие тучи вверху, и на мгновение город помертвел от ослепительно яркого света взрыва. Вспыхивающие в небе молнии долго потом казались слабыми искрами.

Вышибая стекла и скидывая печные трубы, обвалом рухнул гул, грохот и вой. Взрывная волна без труда слизала несколько десятков деревянных домиков у вокзала, безобразно исковеркала один из стоявших на запасных путях эшелонов, сорвала провода с телефонных столбов; неслышно крякнув, с фасада сверху донизу лопнул извилистым швом кряжистый старый вокзал. Затем сверху стало что-то тяжело шлепаться на землю и иногда взрываться.

Не было никого в этот час в городе, кто остался бы спокойным. Грохот сорвал с постелей гестаповцев, комендантов; как подкинутый, вскочил бургомистр. Бледный, в одном белье кинулся к окну, порезал об осколок стекла ногу и, выругавшись, стал торопливо одеваться. Фон Вейдель, грузный и растерянный, кричал на денщика — тот вместо брюк подал китель.

В тесных камерах гестапо, затаив дыхание, тоже прислушивались. Пахарев в темноте нащупал руку Антонины Петровны и долго держал ее в своей.

И в самых различных уголках города со страхом и надеждой люди прислушивались к тяжелым взрывам; малые дети спрашивали у матерей:

— Мам, это гроза?

Не один десяток женщин стали в этот час вдовами в Тюрингии и Баварии, в Пруссии и Ганновере. Не один десяток белокурых малышей будут помнить отцов лишь по фотографиям из альбома или на стене. Новые ряды березовых крестов прибавятся на кладбище за городом, и новые заказы хлынут в рожденную войной отрасль промышленности — хозяевам протезных мастерских и без того загруженных работой.

6

Пытаясь ослабить впечатление, вызванное взрывом склада боеприпасов, немцы решили устроить показательную казнь над Пахаревым, Антониной Петровной и Андреем Веселовым. Казнь была намечена на майское воскресенье в девять часов утра на Центральной площади.

За три дня до казни об этом известили город многочисленными объявлениями.

Накануне задуманной немцами казни обстановка в городе была очень сложна. Газета «Свободная Россия» кричала о гибели подполья, призывала граждан к порядку и спокойствию. Заголовки на всю газетную полосу гласили о поимке руководителей подполья и об их предстоящей казни. Какой-то журналист Красиков выступил на страницах газеты с громовой статьей в адрес коммунистов, доведших народ до края пропасти. Гитлер фигурировал в его писаниях в роли архангела Гавриила. Батюшка Амвросий в единственной работавшей Троицкой церкви по воскресеньям служил молебны за победу воинства господня под началом помазанника божия на земле — святого Адольфа. Старухи слушали, а, выйдя из церкви, плевались. Чтобы не растерять паству и доходы, отцу Амвросию пришлось перестраиваться: ни вам, ни нам, ни то и ни се — бог все равно разберет, в чем дело. На то он и всевышний.

Пахарев из-за предосторожности держал в своих руках все связи между различными группами подполья. О перемене паролей после ареста Антонины Петровны он не успел всем сообщить. После его неожиданного ареста подпольная организация как бы распалась на отдельные части, изолированные друг от друга осторожностью и недоверием, сразу же возросшим во много раз.

Куда и когда будет нанесен следующий удар?

Подполье на время затаилось.

Но вскоре то там, то здесь стали вспыхивать ночами короткие вооруженные схватки, страшные по своей ожесточенности. Патрули теперь ходили по четверо, да и то не по всяким улицам. Полковник Вейдель срочно потребовал присылки в город подкрепления.

Отозвалась и подпольная типография. Через день после появления объявлений о казни подпольщиков по городу были расклеены и разбросаны листки подполья, призывающие жителей прийти проститься с героями и поддержать их в последний час.

Бургомистр и начальник полиции, сразу смекнувшие, какой оборот может принять дело, поспешили к фон Вейделю с просьбой об отмене публичной казни. Тот ответил категорическим отказом. Полковник даже возмутился таким малодушием своих подчиненных. Разве они не могли понять, что престиж имперской мощи выше всяких, самых серьезных опасений?

Погожее выдалось воскресенье. Немерянной толщей нависла синева неба над городом. Солнце взошло исступленно жаркое, сразу же стало жечь.

Оборвался наконец комендантский час. И сейчас же из домов, подслеповатых после чудовищного взрыва, стали выходить люди на улицы. Вначале робкие одиночки, липнувшие к заборам и стенам, но через полчаса на тротуарах полюднело. Из переулков и улиц стали выливаться людские ручьи. К этому времени на площади уже была оцеплена четким зеленым квадратом эсэсовцев длинноногая широкая виселица. Впереди, со всех четырех сторон этого поблескивающего автоматами квадрата — белые флажки. Еще один квадрат. Черта, шаг через которую означал смерть. От этого квадрата через всю площадь до выхода на улицу Ленина — живой коридор из грязно-желтых хортистов. Две шеренги, локоть к локтю, спиной одна к другой. В окнах горуправы и в других зданиях, теснивших площадь, притаились пулеметы. По всем улицам, рассекая их на две равные части, двигались патрули. Воинские подразделения, находившиеся в городе, были приведены в готовность.

К девяти часам площадь из края в край рябила морем голов. Никто бы не подумал, что город еще так полнокровен.

Ровно в девять, минута в минуту, распахнулись, кованые ворота гестапо. На улицу, в двойном кольце эсэсовцев, медленно выехал открытый грузовик и двинулся по направлению к площади. Расставив ноги, положив руки на автоматы, по углам кузова стояли солдаты.

Андрей лежал у кабины, Пахарев и Антонина Петровна стояли. От свежего воздуха Антонина Петровна совсем ослабела, и Пахарев держал ее под руку.

— День-то… глазастый какой…

— Жарко… Воды бы похолодней…

Губы у Антонины Петровны вспухшие — одна сплошная кровавая рана. У Пахарева располосована рубаха; костистая грудь поросла седым волосом. Медленно ползла навстречу улица, знакомая до трещин на асфальте. В морщинах на лбу у Антонины Петровны — тоска.

— Поднимите меня, — попросил Андрей, слабо касаясь рукой ноги Пахарева.

Под равнодушным взглядом эсэсовцев они наклонились и, приловчившись, приподняли его. Потом взялись за руки и посадили в это своеобразное седло Андрея. Вялая и горячая рука обхватила Антонину Петровну за шею, и женщина поежилась. Когда-то красавец-парень так изуродован, что на него больно взглянуть. Женщина вспомнила сына, предвоенное время. Пахарев сказал:

— Крепись, сынок. Теперь немного осталось. Самое страшное — позади…

От его слов Антонина Петровна шире раскрыла глаза.

Андрей не ответил, может быть, не услышал. Не отрывая взгляда от улицы, медленно ползущей под колеса автомобиля, он почти перестал дышать. И только из-под красной от высохшей крови повязки показались вдруг темные полосы. Скользнули вниз и задержались, дрожа на верхней губе. Антонина Петровна осторожно вытерла их свободной рукой. Взглянула украдкой на пальцы, хотела спросить, что с глазом, но вовремя сдержалась. Что бы ни было, теперь все равно, теперь нужно думать о другом.

И она подумала о том, что согласилась бы умереть еще десять раз подряд, лишь бы без страха и боли жили дети, лишь бы не плакали они, еще не изведавшие радостей жизни, вот такими слезами.

— Гляньте, товарищи! — сказал в это время Пахарев, и голос у него дрогнул. — Гляньте…

Они увидели впереди море голов, которое при появлении машины, тронула рябь. Сдержанный гул всколыхнулся над площадью и, встревожив воздух, затих.

Под насупленными бровями у Пахарева — два кусочка такой синевы, что в сравнении с нею небо над головой могло показаться бледным. И у Андрея загорелся во взгляде давно погасший живой огонек. Не были они одиноки в жизни, и умрут они не в одиночестве. Люди… Сколько людей на площади… Не уместившись на ней, люди заполняли выходящие на площадь улицы. На лицах венгров — растерянность. Они четкими линиями рассекали огромную толпу на части; по коридору, образованному ими, двигалась теперь машина. И внезапно над площадью словно зашелестели крылья огромной птицы: несколько тысяч человек замахали сдернутыми с голов фуражками, платками, косынками. Стоявший уже на деревянном помосте возле виселицы комендант растерялся.

У него в распоряжении сотни и сотни автоматов, десятки пулеметов, но людей на площади тысячи, и это в большинстве своем женщины, подростки, старики. И самое главное, белый день. Хищник выходит на разбой ночью…

Машина между тем уже вдвинулась под виселицу и остановилась.

Полными слез глазами окинула Антонина Петровна огромную площадь. Тщетно пыталась она разглядеть кого-нибудь из знакомых: мешали слезы. Зорче оказался Пахарев. Крепок был старик духом и даже под виселицей не перестал думать о деле. Увидел он в первых рядах толпы Надю Ронину и слегка кивнул ей…

Шли короткие минуты.

Не слышали трое обреченных торопливо прочитанного с помоста приговора, и двое, державшие на руках третьего, не чувствовали больше его тяжести. И Андрей, обнимая их, в последний раз ощутил прилив сил и вспомнил, что он молод. И почему-то опять подумал о двадцатом веке. Подумал о том, что это двадцатый век, проносясь над землей, шумит морями народного гнева, это двадцатый век вздыбил человечество, словно горячий всадник медлительного коня, утомленного долгой дорогой.

Андрей, Андрей! О чем ты только думаешь, Андрей? Взгляни лучше в последний раз на все вокруг… Ведь это твой город — ты здесь родился и вырос. Больше ты никогда не пройдешь по его улицам… На небо взгляни, Андрей, — правда ведь, оно сегодня очень красивое, совершенно синее, совсем как глаза Нади Рониной… Ты больше никогда не увидишь этой синевы… Никогда! Но это, впрочем, очень трудно понять… Что значит — никогда?

Что это? Или кровь так сильно шумит в висках, или сердце стучит?

Дыши, Андрей, глубже дыши, Андрей! Воздух, какой свежий, прохладный воздух… Ты делаешь последние глотки, Андрей, — уже проверяют, готовят веревки.

Воздух… Воздух… Кому это его не хватает?

Мать… Неужели не выпустят мать и братишку? Нет… конечно, нет… Они слишком много узнали из того, о чем не положено знать простым людям.

— Прости меня, мама, и ты, братушка… Что бы я мог еще сделать?

Подумал он об этом или произнес? Кажется, произнес… Вот и Геннадий Васильевич вскинул на него глаза и смотрит, смотрит… Как иногда могут смотреть люди!

— Что, Андрей?

И обескровленные губы тихо шевельнулись:

— Порядок, батя, порядок… Меня всегда звали философом, а философы всегда умели умирать прилично… Для философов нет ни жизни, ни смерти — есть бытие…

Андрей, Андрей! Что ты только говоришь, Андрей! Ведь это твои последние слова в жизни. Ты когда-то думал написать умные книги… Ты о многом думал… О любви, о счастье, о великих свершениях, о том, как…

— Знаете… мне одного бы хотелось… Чтобы скорее, скорее… Я себе надоел, — хватит.

И Пахарев не успел ответить. Гестаповцы в этот момент разъединили их. От грубого рывка ударился ногами о борт машины Андрей, вскрикнул, свалился в кузов.

Им связали руки за спиной. Над каждым хлопотало по два солдата. Когда на них стали надевать петли, Пахарев отдал последний в своей жизни приказ:

— Бургомистр должен умереть! — разнесся над площадью его голос, и все тело Кирилина, стоявшего на помосте рядом с комендантом, обмякло. Он сразу понял, что это приговор, переданный кому-то для исполнения. Последний разговор с Пахаревым — в нем его ошибка. Как он мог так опростоволоситься? Ах, дурак, какой неисправимый дурак! Он понял, эта ошибка будет его концом, и, стараясь совладеть с руками, крепко сцепил их на груди.

Один из гестаповцев тычком ударил Пахарева в зубы, фон Вейдель, вытягивая руку в тонкой светлой перчатке, крикнул выглядывавшему из кабины шоферу:

— Форвертс!

Шевельнула беззвучно губами Антонина Петровна, вспомнила, быть может, сына. И в следующее мгновение из толпы десятками голосов:

— Прощайте! Прощайте! Родные!

Рванулась машина, и покачнулась под тяжестью трех повисших тел виселица с перекладиной из половины телефонного столба. У Пахарева, судорожно поджимавшего и вытягивавшего ноги, сразу же открылся рот. Трудно умирали и старик и женщина. Трудно и очень долго. Лишь полумертвый и без того Андрей простился с жизнью как-то безучастно. Слабо дернулся всем телом несколько раз, но рта так и не разжал; висел, темнея лицом, и из-под повязки на глазу у него поползли, догоняя одна другую, слезы. Их заметили в первых рядах толпы, по-дурному ахнул женский голос, сверля оцепенелую, замершую над площадью тишину:

— Мамоньки… кровью плачет!

И многим, многим показалось, что от ужаса перед содеянным страшный крик родился сам по себе.

7

Все было кончено. Площадь, на которой замерла огромная толпа, хранила молчание. Только галки на соборе Двенадцати святых без умолку переругивались на своем птичьем языке и мельтешили в загустевшей синеве неба над крестами собора.

Потом невнятный шелест прошел по толпе. Он прошел по огромной толпе, словно электрический ток: мгновенно. Сотни голов повернулись в одном направлении.

По улице шла старая небольшая женщина. Черный в желтый горошек платок сбился ей на плечи, и жиденькие космы редких сивых волос рассыпались у нее по плечам и по спине. Было что-то нечеловеческое в выражении ее сухого морщинистого лица, в походке и особенно в глазах, выцветших от времени. Было ясно, что она ничего не видела перед собой. Страшный своей отрешенностью от жизни взгляд старухи устремлен поверх голов на возвышающуюся за толпой виселицу.

Старуха быстро прошла через первую цепь хортистов, через толпу и, не замедляя шага, пошла на цепь эсэсовцев, отделявшую толпу от виселицы. Старуха шла прямо на выставленный вперед автомат, и эсэсовец, забыв о последствиях своего поступка, отступил назад в сторону. В лице этой старухи с безумием в глазах было что-то большее, чем страх, большее, чем смерть и жизнь Может быть, поэтому отступил перед ней эсэсовец.

Когда офицер, на мгновение оторопевший, очнулся, Елена Архиповна стояла перед тем, что было за несколько минут до этого ее дочерью, ее плотью и кровью. Не обращая внимания на подбегавших к ней солдат, она опустилась на колени, обхватила босые, медленно синевшие и еще не утратившие тепла, ноги дочери и прижалась к ним трясущимися губами…

Сильные солдатские руки приподняли ее с земли: закачалась повешенная.

И солдаты, и бургомистр, и полковник фон Вейдель, и сотни жителей города, наблюдавшие за этой сценой, в одно мгновение вздрогнули. Нет, Елена Архиповна не закричала, даже не вскрикнула.

Все таким же было небо, так же кричали галки и возвышались здания. Раскачивалось тело Антонины Петровны. В растрепанных усах Пахарева сквозил солнечный свет. Но никто ничего не видел. Маленькая, сухонькая старушка, колышком торчавшая на горячем асфальте, приковала к себе все мысли и все взгляды.

Бледнея, комендант взмахнул рукой. В это время Елена Архиповна засмеялась. Забормотала что-то под нос себе, огляделась вокруг. Уперлась руками в бока и, притопывая, пошла на толпу.

Когда я была

Молода, молода…

Толпа замерла, затем качнулась и взревела. Опередив ее на секунду, тонко и длинно закричал один из венгров, не глядя, полоснул из автомата перед собой. Площадь потонула в гуле и реве, вздыбилась осатаневшей лошадью. Рассыпался, смятый людьми, коридор из венгров. И с минуту ничего нельзя было понять.

Кричал, тыча кулаками под нос бургомистру, фон Вейдель. Шестеро венгров, навалившись на одного, палившего из автомата, перекатывались клубком с места на место. Эсэсовцы бежали зачем-то за толпой, растекавшейся по улицам, стреляли в воздух и молотили прикладами попадавшихся под руку. И только один человек вел себя в этом содоме спокойно: Елена Архиповна.

Притопывая босыми ногами, она шла по самой середине улицы. Люди обтекали ее стороной, точно скалу.

На нее наскочил один из эсэсовцев, замахнулся. Мутный взгляд упал на седые космы, притопывающие сухие ноги с потрескавшимися темными пятками. И автомат несколько секунд висел в воздухе, кованым прикладом вверх. Он так и не опустился.

Когда я была

Молода, молода…

Слышали эту припевку и на городских улицах, и у придорожных ракит по шляху на Веселые Ключи. Камешками падали из голубизны неба веселые жаворонки. Ястреб, паривший над полями, нацелив вниз острый клюв, резко взмахнул широко распластанными крыльями и полетел прочь, к синевшему вдали лесу.

Никто не знает, в каком месте свернула с дороги в сторону Елена Архиповна. Только никто ее после не видел, никто о ней ничего не слышал.

Глава двадцать вторая

1

Вечером после казни в гитлеровской комендатуре шло секретное совещание, на котором присутствовали лишь высшие офицеры. Обсуждался поступивший из Ставки приказ о создании вокруг партизанских районов «мертвой зоны».

На широком столе была разложена испещренная пометками карта области. Неспокойные места, в большинстве лесные, труднодоступные районы были резко обведены черным карандашом — это были районы действия партизан. В некоторых местах черные линии пересекали нити железных дорог. Один из партизанских районов угрожающе близко подступил к городу, и полковник фон Вейдель недовольно морщился, поглядывая на командира эсэсовского полка «Бешеный медведь» — прямого, как палка, пруссака с ровным пробором в редких седых волосах. Фон Вейдель уже с час доказывал ему, что наличие партизанского района в такой близости от города грозит довольно серьезными последствиями и новой активизацией городского подполья, но эсэсовец, на которого Ставка возложила руководство борьбой с партизанским движением трех смежных областей, значительно больше внимания уделял партизанским районам у железных дорог.

Офицер старой военной школы, фон Вейдель отлично видел и был полностью уверен, что эсэсовец ошибается, он не учитывал новых стратегических замыслов Ставки.

Втайне фон Вейдель презирал всех этих нацистских выскочек, все более вытеснявших старую кайзеровскую гвардию из армии. Но это в душе. Он не хотел бы ни одним словом возбудить в них малейшего подозрения. И поэтому он терпеливо и осторожно доказывал полковнику Сакуту правильность своей точки зрения. Блокирования партизанских районов, намеченных Сакутом, он не отвергал и даже поддерживал. Но сразу же вслед за этим он коротко коснулся нового наступления в направлении юго-востока и сказал о важности сохранения в постоянной исправности всех коммуникаций, идущих в том же направлении.

Партизанский район вблизи города угрожал двум железным дорогам, по которым сейчас интенсивно двигались пополнения к фронту. Узловая железнодорожная станция Комарино находилась в непосредственной близости от этого района. Несколько десятков километров, отделявших ее от мест действия партизан, не могли считаться серьезным препятствием. А через станцию последнее время движутся не только войска из Германии, но и с восточных и даже с северо-восточных фронтов. Само собой получалось, что в ближайшее время необходимо обратить внимание прежде всего на партизанский район вблизи города.

Карандаш фон Вейделя сделал несколько резких отметок на карте, уткнулся в населенный пункт под названием Веселые Ключи. На мгновение карандаш задержался, затем зигзагами двинулся от одного партизанского района к другому.

Сакут встал и начал мерить комнату из угла в угол. Младшим по чину офицерам, вскочившим вслед за ним, движением руки приказал сесть. Доводы фон Вейделя были не лишены оснований, и Сакут некоторое время раздумывал. Мысль о том, что фон Вейдель беспокоится в первую очередь о своем благополучии, отпала, нужно было подумать.

Отойдя к окну, фон Вейдель закурил и, прерывая мысли Сакута, коротко информировал о недавнем нападении партизан на Веселые Ключи, о разгроме итальянского батальона. Партизанам досталось несколько сот голов скота, предназначенного к отправке в Германию, немало другого продовольствия.

Сакут подошел к столу, склонившись над картой, коротко сказал:

— Хорошо. Начнем отсюда.

Его сухой длинный палец ткнулся в Веселые Ключи.

Теперь предстояло обсудить план операции, и фон Вейдель, знавший местность лучше других, охарактеризовал намеченный партизанский район как труднодоступный. Операция по уничтожению сел вокруг него явится серьезным ударом по партизанам в этом районе и вынудит их в конце концов или выйти на открытые степные места, или перебазироваться в другой район. Тут же по предложению фон Вейделя был вызван бургомистр города. От него намеревались узнать новые подробности о местности, так как операцию нужно было провести как можно незаметнее. Но все вскоре убедились, что бургомистр смертельно пьян и лишь в силу привычки не валится с ног. Добиться от него чего-либо разумного так и не смогли.

Впившись в бургомистра взглядом, Сакут сказал:

— Послушайте, Кирилин. Вы, как уроженец этих мест, пойдете вместе с первой экспедицией. И знайте, что у меня неограниченные полномочия. Если вы не перестанете пить…

Выслушав переводчика, Кирилин икнул и, глядя перед собой, довольно внятно пробормотал:

— Я пойду, куда угодно, хоть черту на рога. И передай этому болвану, что мне все равно, пусть не пугает. Плевал я на этого вылощенного осла и на его речения… Ясно? Так и скажи.

Молоденький лейтенант-переводчик, беспомощно забегал взглядом по сторонам, а у фон Вейделя изумленно надулись щеки — он неплохо понимал по-русски. Фон Вейдель выразительно посмотрел на переводчика, но тот под требовательным взглядом эсэсовца перевел ответ бургомистра дословно. В наступившей вслед за этим тишине Сакут неожиданно рассмеялся: ему определенно начинал нравиться этот представитель «Самоуправляющейся России».

— Заприте мерзавца, пока не проспится, — приказал он. — А то его где-нибудь пристукнут. Рвотного двойную порцию…

Участь Веселых Ключей была решена.

2

Виктор вернулся на стоянку отряда в конце мая. Горнов выслушал его внимательно, вникая в каждую подробность. Но, рассказывая, Виктор заметил, что Петр Андреевич встревожен. Юноша знал, что свое дело он выполнил неплохо. На несколько десятков километров в селах кругом Веселых Ключей были теперь свои глаза и уши. Невидимые, хорошо замаскированные связи соединили большие села и деревни с Веселыми Ключами и с городом. Значит, дело в другом. Так оно и оказалось. Выслушав Виктора и кое-что записав, Горнов спросил:

— Как, Виктор, в городе охота побывать?

— Спрашиваете…

— Что-то неладное случилось там, третью неделю нет связных. Самому бы идти нужно — послезавтра встреча с представителями других отрядов. Дело важное, будет решаться вопрос о согласованных действиях… Придется остаться. А ты город знаешь. Запомни хорошенько, что я скажу, и пойдешь.

Сквозь еще слабо оперившиеся зеленью ветви раскоряченного клена с раздвоенным стволом, в глаза Горнову брызнул солнечный луч. Жмурясь, Петр Андреевич отвернулся в сторону.

— Весна… Сейчас бы сдавали экзамены за десятый…

Горнов впервые вдруг сильно почувствовал, как устал он за последние дни…

На следующий день Виктор с наступлением темноты вышел на дорогу между городом и Веселыми Ключами. Ничто вокруг не напоминало о войне, звездным шатром висло над землей безоблачное небо. Редкие березы вдоль шляха издали — словно девушки вечером, надевшие белые платья. От весенних запахов, казалось, тяжелел воздух; слышались шорохи ночи и тихие голоса птиц.

Пройдя километра полтора по дороге, Виктор был встревожен новыми звуками. Прислушавшись, он понял, что по шляху движутся машины.

Вскоре, лежа у обочины, он пропустил мимо себя около тридцати крытых автомашин, двигавшихся с одним нижним светом. Впереди и сзади колонну сопровождали мотоциклетки с пулеметами. Все это проследовало мимо юноши быстро, словно во сне. Ни голоса человеческого, ни резкой вспышки света. Лишь низкий гул моторов и скользящие тени, уродливыми горбами бегущие вдоль дороги — луна светила низко над горизонтом с противоположной стороны.

Гул моторов так же неожиданно замер, как и послышался, но все очарование ночи пропало.

Колонна двигалась к Веселым Ключам, и десятки предположений промелькнули в голове Виктора. Но мысль о том, что в селе есть люди, которые поддерживают непрерывную связь с отрядом, немного успокоила его, и он зашагал дальше.

3

Он подходил к городу в то время, когда Сергей Иванкин только что возвратился домой с суточного дежурства. Евдокия Ларионовна была внизу, в типографии, и Сергей попросил Надю собрать поесть.

Со времени свадьбы они сдружились и свыклись; Сергею казалось, что девушка жила у них всегда. Они иногда беззлобно пререкались, как это бывает между своими. Последние события, и особенно казнь Пахарева, Антонины Петровны и Андрея, сблизили их еще больше.

Сначала Надя опасалась, что им будет трудно, но ее опасения вскоре рассеялись. Сергей умел владеть собой. Да и неудивительно. На службе ему приходилось выдерживать и не такое. И потом эта дьявольская работа… Возвращаясь домой, Сергей чувствовал себя разбитым, усталым донельзя, будто на нем сам сатана круглые сутки возил камень.

Группа подпольщиков в полиции подготовляла убийство бургомистра; старший группы Голиков, фактически примявший на себя руководство всем подпольем, Сергея от этого дела отстранил. Еще Пахарев категорически запретил вмешивать Иванкина в какие бы там ни было дела. Конечно, Сергей понимал, что типография для подполья важнее любого убитого фрица, но легче ему от этого не было. Он частенько злился на Петра Андреевича Горнова. «Ничего себе, удружил», — думал он, намереваясь, при первой же встрече упросить Горнова о перемене роли.

Надя налила ему реденького супу из гречневого концентрата, отрезала хлеба и, присев напротив, смотрела, как он ест. Он покосился на нее раз, второй и сердито сказал:

— Ну чего смотришь? Вот диковинка — есть человек захотел.

Она удивленно отозвалась:

— Ешь. Разве я мешаю? — Встала, пересела подальше и задумчиво сказала. — Знаешь, Сережа, у Нины Амелиной будет немчонок…

Поперхнувшись супом, Сергей бросил ложку и, глядя на девушку исподлобья, сердито сказал:

— А мне-то зачем говоришь? Пусть хоть… хоть чертенок. Да и вообще, Надька, бессовестная ты. Не стыдно ли говорить об этом?

— Вот тебе и на! Что тут такого? Я ведь, кроме всего прочего, жена твоя законная перед людьми и богом, венчанная. — Тряхнула косами и засмеялась.

— Жена, — пробурчал Сергей, вновь принимаясь за суп. — Жена… Давай тогда одну кровать выбросим.

— Ишь…

Негромкий, но уверенный стук в дверь коридора прервал ее на полуслове. Сразу посуровев, они вопрошающе взглянули друг на друга. Не смерть ли просилась в дом?

— Кто знает… Пусть мать выйдет оттуда… проверка, может. Или, ко мне из полиции…

Надя быстро откинула люк в полу, а Сергей, сунув револьвер в карман, вышел в коридор. Евдокия Ларионовна вылезла из подполья и сразу же приступила к мытью посуды: руки у нее были в краске.

Из коридора внезапно донесся шум, перемежающийся радостными восклицаниями. В следующую минуту, бессильно уронив руки, Надя прислонилась к степе. На пороге стоял Виктор, а у него из-за плеча выглядывал улыбающийся во весь рот Сергей.

— Встречайте гостя! — весело крикнул Сергей и подтолкнул Виктора с порога. — Что уперся? Пошел, не съедят.

Не замечая Евдокии Ларионовны, Виктор шагнул к побледневшей девушке. Неподвижным взглядом, который вобрал, казалось, сейчас всю ее жизнь, она смотрела ему в лицо, в одну точку между бровями, но видела его всего, с головы до ног. И даже отметила про себя, что он стал выше ростом на полголовы и вроде бы постарел. Ясно проступала темная полоска пробившихся усов.

Как-то неловко и скованно Виктор протянул руку и сказал:

— Добрый вечер, Надя… Я тогда ничего не знал… прости…

Сзади Сергей растягивал губы в дурашливой улыбке:

— Познакомься — моя жена. Госпожа Иванкина. Так сказать, волею судьбы…

Надя почувствовала, как дрогнула рука, сжимавшая ее руку, и по-другому взглянули серые глаза.

— Что зубы зря скалишь? — недовольно оборвала сына Евдокия Ларионовна. Подойдя к Виктору, она взяла его за плечи, повернула лицом к себе, и он уловил в ее глазах неожиданно взметнувшиеся недоумение, страх. Невольно улыбнулся одними губами.

Она сняла с него фуражку, помедлила, не в силах оторвать взгляда от неровно седой головы.

— Вытянулся-то как… Ну прямо совсем мужчина…

Наклонила его голову, поцеловала в лоб и заплакала, отходя и сморкаясь в передник.

Притихший Сергей, спасая положение, усердно загремел стулом:

— Садись, Витька. Не обращай внимания, что с них спросить? Женщины, одним словом…

В его голосе прозвучало такое неподдельное убеждение, что у Виктора поползла по лицу невольная улыбка. Стараясь почему-то не смотреть на Надю, он сел.

— Есть хочешь? — спросил Сергей. — Суп имеется, вкусный, с концентратом немецким. Подкармливают меня неплохо фрицы…

Виктор остановил заспешившую к плите Надю и сказал:

— Потом. Мать бы увидеть. Может, вы Евдокия Ларионовна, как-нибудь позовете?

Сказал и, еще не понимая, перебегал взглядом с Нади, резко поднявшей голову, на Евдокию Ларионовну, у которой пуще задрожали плечи. Взглянул на Сергея: глаза у того вильнули в сторону.

Холодея, Виктор с усилием вытолкнул:

— Ну…

Минуты через две бесцветно и вяло сказал:

— Ноги гудят… Немного бы поспать.

4

Плыла над городом короткая летняя ночь. Заглядывала яркими глазами звезд в улицы, во дворы, в окна домов. Звездная ночь — любопытна. Что бы ни творилось на земле — до всего ей дело. И земля нет-нет да сердито закрывается облачным одеялом. Подсмотри теперь, попробуй!

И тогда звезды начинают разгонять тучи, пронзают их огненными молниями, сотрясают землю громовыми раскатами. Страшно становится бедняге-земле, и убирает она в свои кладовые одеяло из туч и облаков.

Такую притчу слышал Виктор в детстве от Дениса Карповича в ответ на свой вопрос о ночной грозе.

Она припомнилась ему неизвестно почему в эту ночь…

Они лежали рядом, на широкой и удобной постели, Виктор навзничь, Надя боком, лицом к нему. Она только что окончила рассказывать о казни подпольщиков; в комнате почти ощутимо висло молчание. Когда оно затянулось слишком долго, рука девушки, лежавшая до сих пор у Виктора на груди, скользнула выше: к лицу.

— Ты плачешь? — помедлив, тихо сказала она.

— Да… плачу.

Она осторожным, но уверенным движением притянула его голову к своему плечу. Это случилось почти невольно; в Наде проснулась женщина, всегда таящая в себе материнское чувство. Сейчас Виктор был для нее вроде большого, беззащитного ребенка, которого необходимо утешить в горе. Это движение взволновало Виктора сильнее, чем весь рассказ, напомнив родные руки матери. Взрослый, уже видевший смерть в лицо и сам убивавший, он, не стыдясь, плакал на груди у Нади, и девушка чувствовала, как мокнет от его слез платье.

В порыве безмерной нежности она несколько раз поцеловала его в мокрые от слез щеки: постепенно Виктор успокоился, лежал молча и смотрел в темноту перед собой.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Я его убью, — ответил Виктор, и девушку испугал тон его голоса: бесстрастный и вместе с тем неумолимый, как смерть.

— У тебя другая задача. Ты не имеешь права рисковать. Завтра в ночь ты должен уйти обратно.

Он промолчал. Теперь Надина голова лежала у него на руке; он слегка прижимал ее к себе, родную и теплую. И она вдыхала запах его тела, волнующий и незнакомый. Чувствовала, как у него на руке вспухают и напрягаются мускулы: никак не успокоится. Ей стало грустно. Вспомнился почему-то майор Штольц, и концлагерь, и черная тоска после известия о смерти Виктора. И вот он сейчас рядом с нею. И ей захотелось, чтобы он спросил ее о чем-нибудь, приласкал, и она, быть может, забыла бы хоть ненадолго все то, что хотелось забыть. Но он молчал, и лишь слегка дотрагивался до ее щеки горячими пальцами: они у него слегка вздрагивали.

— О чем ты думаешь? — опять спросила она.

— Не знаю, — не сразу ответил юноша. — А ты, Надя?

Она прижалась лбом к его щеке и, тепло дыша ему в шею, стала рассказывать. Виктор слушал ее сбивчивую речь, и у него в груди словно таяла ледяная глыба.

— Я всегда, ты знаешь, хотела стать учительницей… А временами, когда особенно уставала, знаешь о чем я думала? Ну что спрашиваю? — смутилась она. — И все-таки скажу… Знаешь, я никогда не могла окончательно поверить, что тебя больше нет совсем… Когда становилось особенно тяжко, я думала, как будет потом, после войны. Представляла себе, как мы будем тогда жить… Ну, я как бы отдыхала в мыслях. Вот, например, утро… Мы завтракаем, собираемся на работу. И у нас… я почему-то сейчас ни капельки тебя не стыжусь… вот дура! Понимаешь, у нас двое детишек… Витя… Витя, скажи, кого бы ты хотел? Сына или дочку? Это когда потом будет… Ты не спишь?

Сдавленным голосом он ответил с трудом:

— Надя, глупая… не сердись… Зачем говорить об этом… Мы ведь сами еще почти дети…

— Ты думаешь? — как-то странно тихо спросила она и после напряженной паузы попросила с невыразимой тоской в голосе: — Да поцелуй же меня наконец! Ты же мужчина… Неужели ты не понимаешь, что мне страшно, страшно, страшно… Поцелуй же меня!

5

Рассвет пришел по-летнему стремительный; в буйно пламенеющих, бледно-золотистых красках занималась над меловыми холмами заря. В некоторых избах уже топились печи; пронзительно скрипели колодезные журавли.

Село просыпалось, еще ничего не подозревая; женщины судачили у колодца о всякой всячине; Гришунька, вставший в одно время с матерью, пытался взнуздать добродушного старого пса Гараську, и тот, отводя голову, широко зевал, показывая желтые тупые клыки. Староста Филимонов сидел перед устьем жарко топившейся печки, скреб волосатую грудь и прикидывал в уме, что ему будет за невыполненную селом норму весеннего сева.

Фаддей Григорьевич еще лежал в постели и думал о том, что племянник теперь уже в городе, представлял его встречу с матерью, и слегка улыбаясь, приглаживал бороду. Тетя Поля чистила под окном картошку на завтрак — торопиться теперь не приходилось. Во дворе мертво: даже запах животины улетучился давным-давно. «Времена-то настали, — вздохнула старуха. — Петушиного голоса по заказу не услышишь… Соли нет, помирать будешь, щепотки не найдешь… Убивают один другого… О господи, воля твоя…

Старик и тот на старости лет непонятен становится. Прожила с ним всю жизнь, считай, а под конец сдурел старый, по ночам где-то пропадает, а спросишь, так промолчит коль в духе, а коль нет, то и рыкнет. Не суйся, мол, своим бабьим носом в мужское дело. Словно совсем она дура и ничего не понимает. Знает ведь, где у него и винтовка лежит и эти бонбы пузатые, что стаканы городские…»

Мысли тети Поли перекинулись на другое, и в скором времени она уже думала о том, что муж прав. Хоть и старый, а все — мужик. У баб и то руки-то чешутся…

Прибежала соседская девчонка, одиннадцатилетняя вертлявая Тонька, попросила огоньку — печь разжечь. Фаддей Григорьевич натянул штаны, посапывая, взялся за кресало. Тонька, наблюдая, покачала головой.

— А мамка никак не научится, седня все пальцы поотбивала. Иди, говорит, к дедушке Фаддею, не получается, будь оно проклято!

Унесла в консервной банке затлевший от искры кремня клочок смоченной в разведенном порохе и высушенной потом ваты.

Солнце показалось из-за холмов багрово-розовым шаром, поползло в небо, и звонко прозвучал неожиданный выстрел.

6

Полковник Сакут руководил действием с вершины одинокого холма у речки Веселой, указанного Кирилиным. Как на ладони, отсюда было видно село, запрятанное в густую зелень садов, входившая в свои обычные берега речка, змеей огибавшая село, густой высокий орешник и дальше — холмы, покрытые густым бескрайним лесом.

Сакут рассматривал окрестности в бинокль. Меловые холмы по ту сторону речки привлекли его внимание красотой своих склонов, и он задержался на них.

Кирилин стоял позади Сакута, привалившись плечом к стволу дуба, прочно угнездившегося на вершине холма. Прищурившись, бургомистр глядел на село и думал, что часа через два — три на месте села останется лишь дымящееся пожарище, которое, обезлюдев, в скором времени порастет бурьяном.

Потом его взгляд остановился на узкой ленте дороги, выползавшей с дальнего конца села. Когда-то, давным-давно, он водил по этой дороге коней к речке на водопой. Он перевел взгляд на молочно-серебристый столб дыма, распустившийся над избой пасечника пышным султаном. В стенах этой избы он увидел свет, и мать, пеленая и баюкая его, пела над ним протяжные, ласковые и наивные песни. Когда это было? Ничего не вспомнить: ни матери, ни отца… И в душе — словно в холодной снежной пустыне ночью. Тихо, темно, безразлично. Что ж… такова жизнь.

Родство, классы, родина, какая ерунда! Кирилин чувствовал себя свободным от этих понятий. Если бы можно было сбросить и последнюю цепь — страх! После публичной казни он не знал от него покоя. Он забросил дом, даже ночевал в горуправе. Спал, не раздеваясь, у себя в кабинете, предпочитая жесткий диван постели своей любовницы — Людмилы Ивановны Громоголосовой. Но чувство обреченности не покидало — в этом заключалась вся беда.

Когда он шел по городу, ему казалось, что его подкарауливают за каждым углом. Всегда и везде его сопровождал полицейский. Кирилин больше никому и ничему не доверял. Из головы не выходила мысль, что вот сейчас, вот сию минуту, ему целятся в затылок. Даже во сне не раз слышал слова Пахарева, брошенные в огромную толпу народа:

— Бургомистр должен умереть!

Просыпаясь, он, казалось, еще улавливал отзвуки этих слов. Всех, кто был на площади, не убьешь. К тому же слова Пахарева стали теперь известны не только в городе, но и далеко за его пределами. Кирилин знал быстроту народной молвы. Задолго до официального и скупого сообщения об отступлении немцев из-под Москвы в городе уже знали и говорили об этом. В той или иной степени в народе знают все, что происходит на самых секретных совещаниях. Народ вездесущ: у него миллионы глаз и ушей. Он все видит и все слышит. Скрыть от него что-либо важное так же немыслимо, как и заставить его молчать. Как-то, доведенный подобными мыслями до исступления, Кирилин взял браунинг, лежавший на краю стола рядом с пустыми бутылками, и не почувствовал безжизненного холода металла. Пальцы плотно и привычно обхватили рукоятку.

Он поднес браунинг к лицу и заглянул в дуло. Там был мрак. И чем больше смотрел в ствол браунинга, тем сильнее чувствовал свое с ним слияние. Мрак притягивал к себе, и Кирилин уже чувствовал, что становится его частичкой, его добычей.

Рука окостенела. Указательный палец прирос к спусковому крючку. Нужно было всего одно небольшое усилие — движение указательного пальца. Но умирать было страшно. Тогда он, с помощью левой, заставил правую разогнуться в локте и выпустить из пальцев рукоятку браунинга. Налил в стакан коньяку и выпил. Коньяк был противен и пресен, словно затхлая вода…

Прервав мысли Кирилина, Сакут подозвал адъютанта и что-то приказал ему. Адъютант, стройный молодой капитан, поднес Сакуту развернутую карту, и тот на месте обозначения Веселых Ключей поставил большой жирный крест. «Похоронил…» — мелькнула у бургомистра мысль, но он ошибся. Лаконичной фразой Сакут объяснил, что на этом месте можно устроить усадьбу не хуже, чем в долине Рейна. Уяснив суть, бургомистр усмехнулся, а Сакут вновь поднес к глазам бинокль.

Солдаты уже отрезали село от речки: их редкая цепочка была полковнику хорошо видна. Вторая цепь быстро охватывала село с другой стороны. Увидев, что кольцо замкнулось, Сакут, не отрываясь от бинокля, взмахнул рукой, и с холма, навстречу солнцу, взлетела красная ракета.

Возле волости раздался запоздалый выстрел караульного полицейского. И сразу же в село вступила группа обер-лейтенанта Миллера, чтобы собрать жителей в одном месте.

Ослепительно яркое, расплавленное солнце стояло в небе.

7

Выстрел застал Фаддея Григорьевича врасплох. Едва успев надернуть сапоги, он метнулся во двор и, поднявшись под крышу сарая, осмотрелся. Цепь солдат позади огородов вдоль речки пасечник легко разглядел простым глазом. Теряясь в догадках, он сунул руку и, разворошив солому, достал старенький облупленный цейс. Картина постепенно прояснилась: было похоже, что немцы по какой-то причине решили уничтожить село.

С наступлением весны борьба с партизанами значительно усложнялась, и лесные села то и дело полыхали гигантскими кострами. По ночам, то в одном месте, то в другом вспыхивало зарево, и по дорогам на запад брели измученные беженки с детишками. Таков был приказ — уцелевшим идти на запад.

Умирали малые дети, и крестики оставались у дорог. Из палочек, связанных жгутом травы или лозой… Забудут ли когда-нибудь об этом русские матери?

Ведь именно они, задубевшими в работе руками, рыли могилки и ставили эти крестики, и некоторые, из свежей ивы, начинали гнать молодые побеги. Зеленые молодые побеги с пучками клейких листочков… Пасечник не раз встречал такие крестики-кустики с темными листьями, и сейчас почему-то именно они вспомнились старику.

«Стало быть, наша очередь подошла…»

Фаддей Григорьевич перевел взгляд за село и замер. Сильные линзы бинокля придвинули к нему вершину холма со старым дубом, о котором раньше старухи толковали, как о нечистом месте, где собираются ведьмы со всей округи. Лицо пасечника и впрямь приняло такое выражение, словно он увидел на холме нечто сверхъестественное… Даже борода вздрогнула. Прямо перед ним, казалось, совсем близко, стоял брат. Рядом с ним — несколько немецких офицеров, один из них в фуражке с высокой тульей, как видно, старший. В ответ на его жесты остальные замирали, затем удалялись чуть ли не бегом. Большего Фаддей Григорьевич разглядеть не успел: до него донесся женский визг, детский плач. Солдаты из группы Миллера приступили к исполнению своих обязанностей.

Пасечник спустился, достал из-под застрехи несколько круглых рубчатых гранат и торопливо рассовал их по карманам. С последней, зажатой в руке, спрыгнул вниз и сразу увидел жену. Стояла, спрятав руки под чистенький холщовый передник. Молча стояла, с виду будто спокойная. А взглянул ей в глаза Фаддей Григорьевич, и кольнуло что-то в груди горячо и больно. Словно увидел неожиданно свою давно отзвучавшую молодость, себя неутомимым парнем и ее статной девкой-певуньей, и тот самый дуб на холме, под которым… под которым, помнится…

— Давай попрощаемся, старуха… — Голос у Фаддея Григорьевича тихий и неожиданно ласковый слегка дрогнул.

— Убьют, Фаддей…

Он поцеловал ее в сморщенные губы, затем в переносицу и, стыдясь приступа нахлынувшей суровой нежности, слегка отодвинул от себя.

— Убьют… убьют же, — повторила она шепотом, еле шевеля губами.

— А нам теперь, стало быть, не по семнадцать лет, не боязно… Свое, слава богу, прожили, Ивановна. Спросят — скажи, что не знаю, мол, ничего. Сама понимаешь… нужно… Мне бы на тот берег перемахнуть… Там у меня винтовка… Ну, пошел…

Он произнес последние слова так, как обычно произносил, когда уходил из дому по какому-нибудь делу, и тетя Поля, пристывшая к месту, увидела, как муж ловко скользнул от сарая в сад, прямо в пышную заросль высокой малины.

Село в это время уже начинало охватывать смятение. Мотоциклист в кожаном шлеме пролетел по улице и остановился у волости. Он передал волостному старшине и старосте приказ командующего карательной экспедицией о сборе жителей села у волостного правления. Приказ и его вручение носили уже чисто формальный характер — что-то вроде внешнего соблюдения приличий по отношению к местным властям. Еще не нашли ни старосты, ни старшины, а солдаты группы Миллера уже очищали от жителей западный край села.

Вперемежку с женским и детским плачем слышались веселые возгласы эсэсовцев и задыхавшийся одинокий собачий лай. Возле волостного правления кричали полицейские из охранного батальона и стрекотали мотоциклы. На другой стороне села то и дело вступал с кем-то в перебранку станковый пулемет. Недоуменно взмыкивала корова, которую двое молодых эсэсовцев гнали за околицу.

Все это слышал пасечник. Земля доносила до него сотни других звуков, значение которых в отдельности невозможно было понять и определить. Они сливались в один тревожный шум. Фаддею Григорьевичу сейчас казалось, что это тревожный голос самой земли. «Берегись! Осторожнее!» — гудела она, исхоженная вдоль и поперек, смешанная с прахом отцов и дедов, перевернутая с боку на бок своими руками не один — десятки и сотни раз. «Берегись!» — вторили ей шелестом травы, облитые сединой росы.

Пасечник полз, прижимаясь к земле так сильно, как не прижимался еще никогда в жизни.

На полпути старик на всякий случай сбросил сапоги — придется переплывать речку, а она, проклятая, еще широка, полноводна.

Вот она — изгородь. За нею зеленая полоска луга и серо-голубоватая лента реки, испокон веков отделявшая село от леса, а сейчас голубым клинком разрубившая надвое судьбы людей. По эту сторону оказалась смерть, по ту — жизнь.

Два эсэсовца, повернувшись к селу спиной, прикуривали. Чуть приподняв из-за плетня голову, пасечник слышал их говор и видел, как шевелятся у них лопатки под мундирами. «Сажен восемь — не больше…» — прикинул на взгляд Фаддей Григорьевич, одновременно отмечая, что цепь редковата: солдат от солдата метров за сто. Противоположный берег реки, затопленный водой, — в густом ивняке. В молодости он без особого труда перемахнул бы под водой до самых кустов, а теперь…

«Ну, ладно, — неожиданно подумал он. — Господи, благослови… Эх!»

Он почему-то не услышал взрыва. Но всплеск под ногами у эсэсовцев видел. Один из них, попятившись, стал медленно валиться на бок, второй упал сразу, словно чья-нибудь рука с размаху швырнула его на землю. Пасечник бросился к реке чуть ли не вместе со взрывом. Над самым ухом с посвистом прошел осколок или пуля. Скорее всего, пуля. И уже когда он падал с обрыва, воздух над ним прошила длинная очередь. «Дудки, припозднились…» — подумал пасечник, скрываясь под водой.

Он плыл, задевая дно ногами и плечом, и каким-то шестым чувством слышал из-под воды, как режут воздух над поверхностью реки автоматные очереди. При мысли, что не удастся дотянуть под водой до затопленных на противоположном берегу кустов, Фаддея Григорьевича пробрал озноб. «Берегись!» — опять зазвучал в нем чей-то голос. «Река шумит», — подумал пасечник, прилагая все усилия, чтобы удержаться под водой, которая стала вдруг почему-то выжимать его наверх.

«Берегись!»

Донырнуть… Он должен донырнуть. Перед глазами стоял холм, на котором расположились эсэсовские офицеры и брат… Нужно, стало быть, донырнуть… На той стороне у него винтовка и еще несколько гранат…

Чувствуя, что задыхается, он вдруг ударился пальцами руки о какую-то палку.

«Кусты!»

Вот они чувствуются под руками… Еще… Еще…

Весь напрягаясь, чтобы не погубить поспешностью все дело, он осторожно выставил из воды лицо и жадно глотнул воздух. В глазах потемнело.

8

К соседке пасечника, вдове Анисье, ввалились трое. Молодой полнощекий унтер Артур Ференц — старший группы — оглядел тесную избу, весело хлопнул Анисью по костлявой спине.

— Стара, стара, матка! Зер плехо… стара шлехт!

Двое других рассмеялись, а Ференц, заглянув за занавеску, закрывавшую кровать, увидел Тоньку. Рыжеватые пряди волос у девчонки упали на лоб, и смотрела она затравленным волчонком. Ференц рассматривал ее с некоторым любопытством; у Тоньки были длинные стройные ноги. Взглянув на них, Ференц провел языком по губам. Немного помолчав, он, не поворачивая головы, приказал:

— Увести женщину.

Те двое поняли.

— Тонька! — закричала мать, выталкиваемая из избы. — Ступай сюда, тебе говорю, проклятущая!

Вдова еще не понимала, не могла понять. Но когда Тонька сорвалась было с места, Ференц крепко сжал ее руку повыше локтя. Тонька вскрикнула, и в ответ ей раздался вой матери. Хохоча, эсэсовцы отворачивали лица: Анисья норовила царапаться. Ее втолкнули в толпу, которую гнали к волостному правлению.

Один из группы Ференца присоединился к конвою, второй вернулся в избу.

— Эй, Артур, сгоришь к черту. С краю уже поджигают. Давай в садик.

— А тебе что? Тоже…

Тонька глядела на них большими глазами и слушала непонятный говор. Почувствовав недоброе, всхлипнула, вытерла кулаком глаза.

Ференц подхватил ее на руки и через заднюю дверь в сенях вынес во двор, затем через огород в сад пасечника. Остановился под большой старой антоновкой. Второй, неотступно следовавший за ним, отвернулся, стал глядеть на горевшие избы. Сзади раздался треск разрываемой материи, и Тонька заплакала навзрыд.

— Ну, ну, девочка, — засмеялся Ференц. — Не плачь…

— Ты, Артур, свинья. Чего тянешь? — выругался второй эсэсовец.

Село с одного конца горело. У волостного правления была собрана огромная толпа. Почти все были без вещей, многие полуодетые и босые. Ребятишки испуганно жались к материнским ногам. По приказу Сакута тут же происходила сортировка. Всех подростков четырнадцати лет и старше отводили в сторону. Этим суждено было влиться в число отправляемых в Германию. Всем остальным во главе со старостой было приказано двигаться на запад. Филимонов, с мгновенно вспотевшей лысиной, пытался объяснить переводчику, что это никак невозможно, что сельчане вмиг наведут ему капут.

Его старуха, высокая, в одной холщовой рубахе с длинными рукавами, поджала тонкие губы:

— Дослужился, плешивый?

И когда Филимонов получил наконец разрешение выехать на время в город, она отказалась.

— Пропади ты пропадом… С миром пойду, у меня, чай два внука в армии — никто мне ничего не сделает.

Мяукал котенок, спрятанный у одной из девочек за пазухой, переводчик, читавший приказ, недовольно хмурился.

К переводчику прорвалась наконец вдова Анисья и, с маху упав на колени, обхватила его ноги, обметая пыль с его сапог растрепанными волосами.

Лейтенант Миллер удивленно приподнял светлые брови и, узнав в чем дело, махнул рукой:

— Ребенок еще? Ерунда. Здесь дети в десять лет умеют бросать гранаты… Убивать солдат умеют, а…

Переводчик отшвырнул от себя Анисью, она поднялась и опять поползла к нему с пузырившейся на губах красноватой пеной, протягивая руки. Ее удержали старухи; в следующую минуту солдаты погнали толпу за околицу. Анисья напрасно озиралась по сторонам, напрасно прислушивалась. Разве можно было в этом столпотворении расслышать что-либо… Когда из сада пасечника раздался по-заячьи тонкий вскрик, никто не обратил на него внимания.

Село горело. Обезумевшие кошки метались между избами. Раздавался треск и гул; когда на какой-нибудь избе рушилась крыша, вверх взметывались клубы густо-белого дыма, пронизанные роем искр. Обгоревшие деревья медленно свертывали листья. Небо задергивалось дымом, начинал тянуть вызванный пожаром ветер.

С начала операции прошло около двух часов, и село горело из конца в конец, превратившись в один огромный костер. С холма казалось, что пламенем охвачено все село. На самом деле там еще шло выселение.

Кирилин невооруженным глазом видел толпу за дальней околицей. Толпа была похожа на большое шевелящееся животное.

Дым, свиваясь в один гигантский столб, тянулся вверх и чуть в сторону; высоко в небе он расползался грязной широкой тучей и непроницаемой завесой закрывал солнце.

Кирилин, глядевший вначале на все происходящее совершенно безучастно, несколько оживился. Когда Сакут заставил его поехать с экспедицией, он разозлился, но затем, правда в душе, даже благодарил полковника, пребывание в городе почти с физической ощутимостью начинало давить его; прямые линии улиц представлялись ему чем-то вроде длиннейшего ружейного ствола: выстрели с другого конца, и пуля обязательно попадет в цель, потому что свернуть ей некуда.

Стоя сейчас на холме, он ни о чем не думал. Он просто отдыхал от непрерывного напряжения, в котором находился в городе. Здесь не нужно было коситься на углы в ожидании внезапного выстрела, не нужно думать, надежна ли охрана.

В половине девятого на холме быстро поставили складной походный столик: полковник Сакут в это время завтракал, и, возможно, только второй потоп или приказ фюрера заставили бы его уклониться от установленного им для себя многолетнего порядка.

Бутылка рому, жареный гусь, консервированная зелень — завтрак полковника по-солдатски прост и сытен. Бургомистр, приглашенный к столу, не смущаясь неодобрительного взгляда Сакута, раз за разом опрокинул пару металлических стаканчиков и протянул денщику еще:

— Ну-ка, добавь.

Сакут знаком остановил денщика, и Кирилин, заглянув в пустой стаканчик, понюхал его, поставил на стол и с неохотой взял кусок гусятины. Сакут, наблюдая за ним, засмеялся.

Дым застилал теперь все небо, и на несколько километров от села по ветру седовато-черной росой выпадал пепел. По дороге на запад двигалась большая толпа жителей; вторая, поменьше, состоящая из отобранной для отправки в Германию молодежи, небольшим пятном чернела недалеко от села. Непрерывный гул — неумолчный голос пожара — расцвечивался частыми хлопками выстрелов. Расстреливали давно взятые на учет волостной управой партизанские семьи.

Сакут обгладывал вторую гусиную ножку, когда двое эсэсовцев подвели к нему солдата-венгра из приданного полку венгерского батальона. Сопровождавший арестованного фельдфебель доложил, что рядовой Аркиш Кемали отказался выполнять приказание.

Арестованный был молод, лет двадцати; горячие черные глаза глядели на полковника тревожно и настороженно. Из его ответов выяснилось, что до войны он был студентом Будапештского университета на философском отделении — только что поступил. Холост, сын владельца большого столичного универмага.

— Я сам ненавижу коммунистов, но идеи гуманности все же существуют. Я не могу убивать женщин и детей только потому, что родственники у них коммунисты или партизаны, герр полковник.

Сакут, не прекращая жевать, сосредоточенно выслушал горячую речь венгра и спокойно возразил:

— Вы забыли, что являетесь солдатом. А у солдата одна идея — победа. Все остальные идеи, которых за последнее время расплодилось больше, чем крыс, — ложь. И в доказательство, что прав я, а не вы, я прикажу вас расстрелять, как совершившего измену.

У венгра слегка побелели губы, он достаточно твердо возразил:

— Вы не имеете права. Я — гражданин Венгрии, и меня должен судить венгерский суд.

Сакуту начинал надоедать этот разговор, и он недовольно пошевелил тонкими губами, над которыми темнели небольшие усики. От природы он не был зол и в детстве очень любил беленьких котят. Но более чем двадцатилетняя служба в различных государственных и военно-политических органах сделала свое.

— Что ж… Попытаюсь доказать вам обратное, Аркиш. Здесь действуют военные законы, и расстрел я заменю вам веревкой. А виселицей послужит то самое дерево, под которым вы стоите.

Венгр отлично владел немецким языком, и разговор шел без переводчика, вроде бы спокойно. И тем неожиданнее оказалось для Кирилина все последующее. Арестованный Аркиш Кемали почти мгновенно повис на одном из нижних толстых сучьев дуба, как уродливый плод, неизвестно откуда взявшийся. Застыв с куском гусятины во рту, бургомистр глядел некоторое время на повешенного, затем выплюнув все, сердито сказал:

— Знаете, полковник, черт-те что! Неужели нельзя было найти другого места?

Переводчик перевел, и Сакут, разгрызая крепкую косточку, покачал головой:

— Нервы, господин бургомистр, нервы. В наше время лучше совсем от них избавиться.

Повернувшись спиной к повешенному, чтобы не видеть его конвульсий, Кирилин протянул стакан денщику.

— Налей мне, слышишь? Что ты выпучился?

Тот вздрогнул и налил. Залпом проглотив изрядную порцию рома, бургомистр закурил. Сакут по-прежнему дробил гусиные кости. Кирилин покосился на него.

«Сумасшедший мир…»

Пасечник, подобравшись по густому орешнику чуть ли не к самой вершине холма, видел сквозь ветви спину часового, склоненную голову брата, доедавшего остатки гуся Сакута, повешенного венгра и офицеров, наблюдавших за горевшим селом в бинокли.

Точным движением пасечник проверил, хорошо ли ввинчен в гранату взрыватель, и выдернул кольцо. Приподнялся на одно колено. Волнуясь, он не совсем верно рассчитал, и граната, перелетев через стол, ударилась в ствол дуба. Отскочив от него, она упала прямо на стол, подпрыгнула и задержалась среди гусиных косточек. И Сакут и бургомистр увидели ее почти одновременно еще в тот момент, как она стукнулась о стол и подпрыгнула. Небольшая штучка, которая вот-вот жарко всплеснется смертью.

Как много может иногда вобрать в себя одно-единственное мгновение… Для бургомистра в этом мгновении преломилась, словно луч света в линзе, вся жизнь. Замершим взглядом он смотрел на гранату, может быть, даже не секунду, а какую-нибудь ничтожную ее долю. Но и этого было вполне достаточно, чтобы вся жизнь его мелькнула яркой вспышкой, в которой и прошлое и настоящее сплавилось в единый ком дней и лет. Но каждое мало-мальски заметное событие, которое когда-либо врывалось в его жизнь, виделось отдельно. И быть может, оттого, что он очень часто вспоминал об этом, порою даже проклинал, ему сейчас особенно ярко вспомнилось небольшое местечко под Львовом в двадцатом году, когда он, посланный в разведку, попал в засаду. И потом германский офицер-контрразведчик, белокурая пани Ванда… И еще… Что еще? Что потом… Боже, что потом?

Мгновение, всего одно мгновение, и полковник Сакут, откидываясь на спину, опрокинул ногами стол с гранатой на бургомистра. И, уже разрываемый взрывом, Кирилин успел подумать о том, что стол нужно было опрокинуть именно ему. Не успел… Проклятая пани Ванда…

Он не услышал взрыва и пополз в сторону с изорванным в клочья животом, мелко-мелко, по-собачьи, перебирая руками. Что-то булькало в груди… Проклятая пани Ванда…

Бургомистр ткнулся лицом в землю шагах в десяти от того места, где завтракал и пил ром, слегка приподнялся на руках, хотел крикнуть. Что-то холодное стиснуло грудь, лицо, все тело. Руки подломились, и он вновь ткнулся в землю губами, всем лицом. Земля забивала горло и была горька, словно яд.

Полковник Сакут, поднявшись с земли, рассматривал в это время отрубленный осколком указательный палец на правой руке. Палец, залитый кровью, держался на узкой полоске кожи, и Сакут, поморщившись, оторвал его и поднес ближе к глазам.

Часовые наугад прочесывали склоны холма огнем. Один из офицеров был убит осколком гранаты наповал, второй ранен.

Когда прибежал врач и стал перевязывать Сакуту руку, полковник проворчал:

— Можно подумать, что граната росла на этой березе…

— Это дуб, господин полковник, — осмелился поправить врач, и Сакут впервые за этот день вышел из себя.

— Это береза, Денк, понятно? В этой проклятой стране все деревья — березы и все люди — партизаны. Понятно, Денк?

— Так точно, герр полковник! — ответил врач. Когда Сакут говорил вот таким тихим зловещим голосом, это не предвещало хорошего.

Село горело. Повешенный венгр медленно поворачивался вокруг самого себя. Толпа жителей была уже еле-еле заметна: казалось, темный червь полз по белесой извилистой нитке дороги.

Стайка обезумевших голубей металась над селом: обессиливая, голуби один за другим падали в дым. «Несмышленые, несмышленые, — с острой жалостью подумал о них пасечник, затаившийся на время в чаще. — Не могут в лес улететь…»

Удивленный этой поразительной тягой птиц к гнездам, пасечник долго не мог оторвать от голубей глаз. Затем с ворчанием стал перевязывать рану: шальная пуля пробила ему правую ягодицу.

Повязка все время сползала. Выходя из себя. Фаддей Григорьевич схватил винтовку и стал остервенело бить по вершине холма. Там засуетились; вскоре длинная пулеметная очередь просвистела над головой у пасечника. Вниз полетели куски старой коры.

На запад брела толпа женщин, детей и стариков. Падали в дым и пламя голуби. И зверем кружил по заросшему кустарником берегу Фаддей Григорьевич. В одной рубахе — штанов надеть было нельзя: присыхая к ране и натягиваясь, они причиняли дикую боль. Пасечник, охая, придерживая взмокшую от крови повязку, проклиная все на свете, думал о том, как ему добраться до партизанской стоянки.

Глава двадцать третья

1

Для Виктора день прошел в уяснении обстановки. Поговорив с Голиковым, Виктор собирался ночью уйти. Последние сведения уже перед вечером принес Сергей. Были они одни в комнате.

— Ну вот… Связь с железнодорожниками есть. С другими группами пока не выгорело. Наверно, Геннадий Васильевич переменил для них пароль. Так и передай Горнову…

Виктор подошел к окну, отодвинул занавеску. Сергей стал рядом и по старой дружеской привычке обнял его за плечи.

На другой стороне улицы — дом; в черных провалах выбитых окон — пустота, заброшенность.

— Ты, Витька, счастлив, — думая о своем, вполголоса проговорил Сергей. — Какая тебя девушка любит…

— Кто знает… Счастлив… Но как вообще понимать счастье? Если счастье в том, чтобы жить и дышать, любить и ненавидеть… — Виктор внезапно схватил Сергея за плечи и с каким-то порывом продолжал: — Если счастье в том, что человек! — ты понимаешь? — человек имеет что защищать и ненавидеть, имеет за что умереть, то да… Слышишь…

— Постой! Что ты меня, как черт сухую грушу…

— Эй, что за драка? — раздался в этот момент голос Нади, и сама она шагнула через порог, улыбаясь и вытирая руки полотенцем.

— Да вот партизан на полицая напал, — Сергей мотнул головой в сторону Виктора. — Ты, говорит, по какому праву невесту мою заграбастал? Положением пользуешься?

Надя покачала головой.

— Отточил ты язычок в своем учреждении.

— Такая должность. — Сергей развел руками и, взглянув на часы, добавил: — Собачья… Мне на дежурство с девяти. Опоздаю — намылит Голиков шею. Он черт, последнее время завел моду — плеткой драться. Жучит так, что клочья летят. Шишка ведь — взводный!

Сергей засмеялся и повернулся к Виктору.

— Ну, держи…

Сжимая друг другу руки, они встретились взглядами и, обнявшись, крепко, до боли в зубах, поцеловались.

— Знаешь, Витька, — Сергей крутил пуговицу на стареньком пиджаке друга. — Знаешь, скажи Петру Андреевичу, не могу больше. Пусть что-нибудь придумает, а то сам сбегу. Так и передай: сбежит, мол, куда глаза глядят.

— Куда ты сбежишь? — вмешалась Надя. — Чего зря болтаешь…

Сергей сердито махнул рукой и зашагал к двери.

— Побудь, успеешь еще. Полтора часа еще до смены.

— Ладно, пока еще не забыл совесть в караулке. Говоришь, а сама не дождешься, пока смоюсь… Чего уж там…

После его ухода в комнате некоторое время стояла тишина, затем девушка вздохнула:

— Хороший он…

Виктор подошел к ней и взял ее за руки.

— Наработалась?

— Трудно… Бумаги нет. Тетради собираем, обои все посодрали… Ничего… — Встретив его взгляд, помедлила и сказала тихо: — У тебя глаза какие-то другие стали…

— Ну, конечно, — согласился он. — У тебя ведь тоже.

Любуясь ею, он замолчал.

— Что так смотришь? — смущаясь, спросила она.

— Красивая ты очень… — помедлив, вздохнул Виктор. — Ты вот о Штольце говорила… Еще целовал идиот…

Надя прижалась к его плечу головой.

— Все никак не забудешь? Да… посмотрел ты тогда на меня…

— Этого нельзя забыть… невозможно! Теперь ты для меня… как святая… Надя…

Она подняла на него глаза, и у него прервался от волнения голос.

2

К Веселым Ключам Виктор подходил на рассвете. Он вышел из города после полуночи и всю дорогу шагал навстречу ветру, поднявшемуся еще с вечера. Возможно, это являлось именно тем, что ему было нужнее всего сейчас в пути. Ветер мешал идти, дышать и, главное, думать. Ветер… Он неожиданными мягкими толчками в грудь и в лицо гасил мысли и возбуждал упрямство и злость, желание идти, идти, идти наперекор всем и всему.

А в душе все равно оставался осадок горечи, который появился после известия о смерти матери.

Настороженность, напряжение от непрерывного ожидания опасности, не покидали его всю дорогу. Ветер навстречу. «А мы выдержим… мы — выдержим…» — шептал он, стискивая зубы. В такие моменты ему хотелось отойти в сторону, забраться в кусты подальше и обдумать хорошенько все, что жизнь привнесла за последнее время. Нужно было идти. То и дело, почти непроизвольно, он прикасался к лицу то одной, то другой рукой. К тем самым местам, которые, казалось, еще горели от недавних поцелуев Нади. Что это с ней случилось под конец? Все держалась и вдруг расплакалась… Прямо не знаешь, что и делать… Да, она так и сказала: мол, ты совсем не знаешь, кем для меня являешься… Смотрела, чуть запрокинув голову, и в этот миг он понял что-то такое, о чем не всегда сумеешь сказать. И, почувствовав жалкое бессилие слов перед нахлынувшим на него чувством, он лишь молча целовал и целовал заплаканное лицо девушки.

— Не надо… опомнись, — тихо и отрезвляюще просто сказала она — Опомнись, Витька!

Но не слова, а тон ее голоса привел его в себя. И он внезапно обнаружил, что не испытывает никакой неловкости, словно все — и его порыв, и ее слова — совершенно естественны. Впрочем, так оно и было. Она осторожно дотронулась до его руки.

— Обиделся?

— Нет… Мы можем и не встретиться больше…

— А ты не думай! Нельзя так думать… Мы еще много-много раз будем встречаться… Слышишь, Виктор? Мы обязательно будем встречаться…

И опять ее губы… До этого часа он и представить себе не мог, что значат губы любимой девушки…

«Не думай…» Если бы можно было в этом мире не думать… Если бы можно было забыть о матери… И Андрей… Первый в классе красавец и мыслитель… Девчата дразнили его Птоломеем… Он действительно умел мыслить какими-то обширными категориями, и его мысль иногда поражала неожиданно верной образностью и оригинальностью. Он часто любил размышлять о единстве человечества, о том мире, в котором исчезнут границы и деньги, и о том, что все девушки тогда будут почему-то стройными блондинками. Потом выяснилось, что он впервые влюбился в свою соседку по парте. Как же давно все это было… Кажется, прошло несколько десятилетий… Если бы можно было не думать и забыть… Не думать — это умереть, человек не может не думать. Этот вставший на дыбы мир требует — думай! И погибшие тоже требуют — думай! Не думать и забывать человек не имеет права.

К последнему повороту, из-за которого были видны Веселые Ключи, Виктор подходил, когда совершенно рассвело. За поворотом он должен был свернуть в сторону, и подойти к избе пасечника с огородов, незамеченным. «Опоздал маленько…» — с досадой подумал Виктор, убыстряя шаг. Увидеть Фаддея Григорьевича нужно было обязательно. Возможно, он уже знает, куда направилась колонна автомашин, встреченная им позапрошлой ночью. В городе об этом ничего не известно.

«Придется теперь речку переплывать…»

На повороте он остановился, некоторое время щурился, затем протер глаза. «Или я заблудился?» — подумал он, нерешительно. Нет, села не было.

— Вот уж, действительно…

И внезапно он почувствовал, как по спине, снизу вверх, ощутимо медленно пополз холодок…

Автомашины… колонна автомашин…

Ему стало все ясно, и он пошатнулся. Села больше не было. Кое-где, застилая сады, шевелился белесый дым — дотлевали остатки. Полуобвалившиеся дымовые трубы в мертвой тишине тянулись к небу. Всходило солнце. Меловые холмы в его лучах стояли, как боги в ослепительно белых ризах. Казалось, они сбежались в одно место по тревоге и теперь что-то таинственно обсуждали. И холмы, и лес, и речка, и поля — все вокруг, нежилось в мягких волнах голубоватого света — такой свет обволакивает землю в те короткие минуты, когда вот-вот должно показаться солнце. Нежилась земля в голубой колыбели, и тем непостижимее было свершенное. И тишина такая, что становилось жутко. Не слышалось обычных на рассвете птичьих голосов, не заметно никакого движения.

Помедлив, Виктор стал осторожно приближаться к селу. Вначале по дороге, затем, опасаясь каких-нибудь неожиданностей, свернул к речке и прибрежными кустами прошел до самой околицы. Слегка раздвинув кусты, замер. Все вокруг придавила тишина, чернели полуобгоревшие сады, в мертвой тишине четко вырисовывался покосившийся слегка крест на колокольне. Эсэсовцы попытались ее взорвать, но заряд лишь слегка поцарапал массивный, старинной кладки фундамент. Колокольня кричала об отсутствии людей, кричали полумертвые сады и пепелища. Безлюдье чувствовалось физически, и Виктор уже без опаски вышел из кустов. Об уничтожении сел он знал и раньше — для него это было не новостью. Но сейчас ему просто-напросто хотелось заплакать. И еще закричать на весь мир о жестокости и неразумности происходящего, о безумии разрушения, охватившем людей.

Остановившись среди развалин и пепелищ, он в следующее мгновение вздрогнул. И сразу же пригнулся, хотя и понял, что его заметили. «Э-э, черт, — подумал он с досадой, сразу обо всем, кроме угрозы опасности, забывая. — Так недолго и на тот свет загреметь».

Выпрямившись, как ни в чем не бывало, он тихонько побрел дальше чувствуя спиной чей-то пристальный взгляд. Ему и раньше приходилось испытывать подобное, и у него уже начало вырабатываться что-то вроде привычки, хотя привыкнуть к таким вот моментам попросту невозможно. Шаг… второй… Почему он, тот, что смотрит вслед, из густого, порыжевшего от огня вишневого кустарника, медлит? Третий шаг… Окрик вслед или пуля в спину? А возможно, это кто-либо из уцелевших жителей? Какая неосторожность — выйти на открытое место…

— Эй, земляк! Погоди!

Виктор медленно, с тем поразительным спокойствием, которое достигается большим нервным напряжением, оглянулся и едва не вскрикнул. Приближавшийся к нему человек в свою очередь замедлил шаг, затем остановился, поднес руку к лицу и стал пятиться.

— Пашка! Малышев! — бросился к нему Виктор.

Тот по-прежнему пятясь, наткнулся на что-то, упал и, вскочив с кошачьей быстротою на ноги, протянул вперед руки, не подпуская к себе Виктора.

— Э-э, постой, постой… Тьфу ты, черт… Хоть крестись…

Из вишняка в это время вышел Кинкель.

Через несколько минут все трое, еще тараща друг на друга глаза, сидели в сторонке от дороги, и Малышев, жестикулируя, рассказывал о последних днях концлагеря, об отправке в Германию, о побеге.

Поднявшееся солнце расшевелило воздух, снова потянул ветерок.

Виктор слушал, и плечи его все больше сутулились. Удар за ударом… Миша Зеленцов… Помнится, всего год назад Зеленцов подшучивал над его робостью на вечеринках, учил, как нужно посмелее подходить к девушкам…

Кинкель лежал навзничь, глядел в небо сузившимися глазами и покусывал травинку. То, о чем рассказывал Малышев, было знакомо. После смерти Зеленцова они несколько дней бродили вокруг Веселых Ключей, не зная, что сделать, на что решиться. Умирая, Зеленцов не успел ничего сказать, а в селе стояла, как потом они выяснили, рота вспомогательной полиции. Если Зеленцов, уроженец этих мест, внушал им надежду на благоприятный исход задуманного дела, то оставшись вдвоем в совершенно незнакомой местности, они растерялись. Если бы не выдержка Кинкеля, Малышев давным-давно совершил бы какой-нибудь необдуманный шаг, явившийся бы в данной обстановке гибельным. Многому научил за это время Кинкель сибиряка, но и сам узнал очень многое. Оказавшись в среде простых людей, Кинкель упорно стремился понять, чем же они отличаются от французов, поляков или от его соотечественников.

Кинкель увидел в России и деревянные избы, и соломенные, сгнившие от времени, крыши. Но это была уходящая в прошлое Русь…

Главное заключалось в другом — в людях. В них даже с первого знакомства чувствовалось что-то новое, что-то заставлявшее настораживаться, сравнивать, сравнивать и сравнивать. И многое являлось для Кинкеля открытием. Часто не очень грамотные, простые люди удивляли его новизной, совершенно новым отношением к жизни, странно непривычным видением ее. Казалось, что они, в отличие от остального мира, успели шагнуть далеко вперед, успели понять то, о чем остальные еще и не думали. Только теперь понял Кинкель, что это значит — избавить человека от страха разорения, от жажды накопления. И, поняв значение этого, Кинкель подумал, что надежды нацистов на победу — всего лишь мыльный пузырь. Можно разгромить армию и захватить территорию, но нельзя победить такой народ.

Вслушиваясь в разговор между Виктором и Малышевым, Кинкель вспомнил все то, что пришлось ему увидеть после разгрома концлагеря. Расстрелы, казни, сожженные дотла села, толпы лишенных крова людей. И везде — непокорность. В людях, в их делах и мыслях, и, казалось, в каждом кустике, в каждом изгибе дороги, в каждом извиве ручейка. Даже [оторвана часть страницы, пропущено 14 строк]

Рассказывая, Павел незаметно присматривался к Виктору: чересчур неожиданной была встреча и слишком оба они изменились с тех пор, как виделись в последний раз.

Утро разгоралось все ярче; поймав на себе взгляд Малышева, Виктор улыбнулся:

— Что?

— Так… Тоска… Наверно, так и подохнешь где-нибудь, а в деле настоящем и не побудешь. Ты ведь, кажется, из этих мест родом — может слышал, где тут что есть? Да и сам ты, что делаешь сейчас?

Вместо ответа Виктор встал: зашелестели высушенные пламенем листья вишневого куста. Слова сибиряка, прозвучавшая в них тоска по оружию, вызванная пережитым, зацепила что-то созвучное в душе юноши, и он вновь с острой болью почувствовал тяжесть недавних утрат.

На колокольне засиял на солнце медно-зеленый крест, на который вдруг, прилетев откуда-то, уселся дымчатый, в белых пятнах, голубь.

Взглянув на него, Виктор заторопился.

— Пошли, ребята. По-моему, вы нашли, что искали…

Ни о чем не спрашивая, они встали; проходя мимо усадьбы пасечника, Виктор кивнул на сад:

— Здесь вот я, считай, вырос… — И тихо, словно стыдясь, добавил: — Заглянем на минутку… Тут человек один похоронен…

Они обошли вокруг пепелища; в одном месте из-под [оторвана часть страницы, пропущено 14 строк]

4

Казалось, у нее остались живыми одни глаза. Налитые страхом и болью застывшие глаза. И еще грязные пальцы тонких детских рук. Они беспомощно и бессознательно шевелились.

Она лежала на могильном холмике навзничь; разорванное платье открывало худое детское тело с едва различимыми зачатками начинающей формироваться девичьей груди. На ногах, присохнув, нежно розовели лепестки каких-то цветов, очевидно принесенных ветром, — старая яблоня над могилой давно отцвела.

Если бы не глаза и не шевелящиеся пальцы рук, всякий бы подумал, что перед ним труп. Неподвижный, обезображенный труп. Но глаза жили.

Опускаясь на колени, Виктор притронулся к расстрелянным косичкам девочки и вдруг узнал ее.

— Тонька… Рыженькая Тонька… Ты ведь как-то давала мне орехов… Помнишь?

Не отрывая от него скошенных глаз, девочка шевельнула губами. Виктор наклонился ухом почти к самому ее лицу.

— Что?

Но шепот Тоньки раздался неожиданно громко, и был он так же непонятен, как и ее пугающий взгляд.

— Дяденька, миленький, — прошептала она. — Не надо…

И, поняв наконец, Виктор беспомощно оглянулся и увидел ту же беспомощность на лицах Малышева и Кинкеля и страх в их глазах.

Они отнесли Тоньку к речке. Обмыли с нее кровь и попытались напоить ее; по-прежнему неподвижными глазами она глядела на них, безотрывно.

— Дяденька, миленький… не надо, родненький…

И тогда Малышев увидел, что губы у Кинкеля страдальчески дрожат и мутные крупные слезы катятся по щекам, густо заросшим светлой щетиной.

— Дочь у меня вот такая же… Похожа… — тихо сказал Кинкель, встретив взгляд Малышева, и отвернулся.

Затем они пошли, и Кинкель нес Тоньку на руках. Солнце слепило их, а сзади дымилось пожарище.

В хорошо знакомом Виктору месте они перешли речку вброд и углубились в лес.

Указывая дорогу, Виктор шел впереди, не оглядываясь, хотя его все время тянуло оглянуться. За ним осторожно двигался Кинкель, то и дело наклоняя голову, чтобы не задевать нижние ветки деревьев. В такие моменты в неподвижных глазах девочки, в самой их глубине, что-то еле-еле уловимо вздрагивало. И Кинкелю вспоминалась черная безжизненная вода стоячих болот Белоруссии. Даже чем-нибудь встревоженная, она не меняла своего цвета, она и в движении оставалась мертвой.

И Кинкель никак не мог поверить, что это детские глаза. Девочка, почти ребенок, не могла так смотреть. Просто на руках у него, вместе с девочкой находилась вся тяжесть мира и все безумие его.

И эта тяжесть обрывала руки. Кинкель крепче прижимал к себе маленькое, теплое тельце девочки, и в такие моменты он старался смотреть вперед, в затылок Виктору, или чуть повыше — в сумеречную зеленую даль.

— Дяденька… дяденька…

Голубело небо.

Люди — молчали.

Шелестели зазеленевшие вершины деревьев, из партизанского лагеря долетали людские голоса и стук топоров.

Впервые за всю жизнь Виктор держал во рту самокрутку. Горнов сидел на краю оврага, подперев руками тяжелую голову. Виктор только что кончил рассказывать о том, что произошло в городе, и теперь время от времени жадно затягивался дымом цигарки.

В овраге еще бурлили весенние воды, шумели на деревьях дрозды; у них уже появилось потомство. Тянулись к солнцу, цвели травы, мхи и деревья. Все живое искало встреч друг с другом. Весна — сеятельница жизни — шла по земле, плодонося и благоухая. Она шла полями и лесами, через села и города, пересекала линии фронтов и места битв. И везде одинаково, с добросовестностью хлебороба, сеяла жизнь. Она не признавала вражды людей и всеми силами стремилась восполнить производимые ими опустошения.

Но людьми управляли свои законы. Какое им было дело до животворной, но слепой силы весны?

— Что ж, — произнес наконец Горнов. — Смерть смерти разница… Коли мне предстоит умереть, хотел бы умереть, как они…

Виктор бросил в овраг потухший окурок, подумал и недовольно отозвался:

— Не всем же умирать, Петр Андреевич. Зачем вы об этом…

— Да, друг, верно. А положение выправим. Слушай… Решено послать трех человек для связи с фронтом. По одному пойдут. Имей в виду, дело трудное… Пойдут добровольцы. Подумай…

— Что думать… Раз нужно…

Но воображение, помимо воли, рисовало дорогу, которую он уже пытался однажды проделать… Дорогу, где на каждом метре, за каждым кустом будет подстерегать смерть…

— У дядьки был? — спросил Горнов.

— Ага… Сроду не думал, что он может так ругаться…

Горнов рассмеялся.

— Раны в такие места болезненны. Все удивляются, как он смог до отряда добраться — все-таки километров тридцать…

Помолчали. Затем Горнов спросил:

— Больше ничего он тебе не говорил?

— Рассказывал, как село жгли… А что?

— Нет… ничего… Просто так…

В это время в лагере послышались слова команд, шум, людские голоса, звяканье оружия. Виктор вопросительно взглянул на Горнова.

— Тревога?

— Отряд выступает на задание. Сегодня впервые одновременно выступят до десятка отрядов в разных районах. Единое командование, координация… Большие дела начинаются. Пошли, посмотрим.

Когда они подошли к землянкам, отряд был выстроен. Ворон отдавал распоряжения командирам рот. Во взводе конной разведки ржали кони; бойцы в самой различной одежде стояли в шеренгах. Здесь были люди разных возрастов и профессий. Рядом с кадровыми военными стояли парнишки. Немало было и таких, которых большинство бойцов называло папашами. Учителя и школьники, рабочие и колхозники. В твердый русский говор врывалась певучая украинская речь; скалил зубы первый отрядный щеголь — красавец-грузин, прозванный Сулико за любовь к одноименной песне, наседал на паренька-белоруса: предлагал обменять наган на пистолет и давал в придачу финский нож в изящном чехле.

Три девушки в мужской одежде внимательно слушали пожилого усталого фельдшера. Он шел с отрядом и в последний раз наставлял своих помощниц, как ухаживать за ранеными. Среди девушек — Настя. У нее еще заплаканы глаза после известия о смерти Зеленцова.

Во второй роте в первой шеренге — саженный дед Грач из села Гребеньки. Он лишь чудом спасся зимой во время уничтожения села хортистами. Это горбоносый старик с кустистыми бровями. Трехлинейка в его узловатых руках с широкими, как лопата, ладонями кажется игрушкой. На прикладе винтовки семь меток — число загубленных дедом врагов. Рядом с ним Виктор увидел Малышева. Ему выдали автомат, и сибиряк то и дело нежно на него поглядывал. Кажется, впервые он так сильно чувствует, что значит оружие в руках и товарищи рядом. От сдержанного волнения у него поблескивают темные глаза.

Виктор хотел подойти к нему; но в это время раздалась команда, и Ворон стал читать приказ. Отряду предстояло сделать бросок в пятьдесят километров, выйти лесами к станции Комарино, во вторую ночь овладеть станцией и уничтожить продовольствие, собранное для отправки в Германию. Одновременно взорвать железнодорожные пути, водокачку.

Когда отряд подразделениями тронулся в путь, Виктор попрощался с Павлом. Времени было мало, и они успели сказать друг другу всего несколько слов. С завистью глядел юноша вслед уходящим; лес напутствовал их негромким, но дружным шумом. Вспомнив слова Горнова об одновременном выступлении партизанских отрядов, Виктор вздохнул.

— С ними бы…

— У нас свои дела, — отозвался Горнов. — Пошли, подготовиться нужно.

Замер вдали шум шагов и конское ржание, но партизанский лагерь, с виду опустевший, продолжал жить напряженно и настороженно. Менялись часовые, приходили связные из деревень и других отрядов, метались в бреду раненые. В отдельном углу, отгороженном одеялом, лежала Тонька. Девушки, ухаживавшие за нею, боялись глядеть ей в глаза и, слыша ее шепот, выбегали из землянки, чтобы незаметно поплакать. Вот уже сутки, как Тонька замолчала. Глядела на людей широко раскрытыми неподвижными глазами, словно что-то вспоминала или думала, и неожиданно, когда Настя Величко подошла к ней и стала поправлять набитую сухим мхом подушку, Тонька узнала ее и расплакалась.

Партизанский лагерь жил. В специальной землянке, вырытой поодаль от других, вытапливался из снарядов тол. Из него тут же изготовляли небольшие мины.

Готовилась к переходу через фронт группа связных.

За три дня был тщательно разработан маршрут, было все, вплоть до мелочей, продумано и взвешено. И на следующей неделе, во вторник, незадолго до захода солнца, Виктор и Горнов вышли из леса недалеко от Веселых Ключей. Здесь их дороги расходились. Они остановились на опушке, и Горнов по русскому обычаю предложил:

— Присядем.

Прощание было грустным, хотя оба всеми силами старались этого не показывать. За короткое время, проведенное вместе, они сблизились. Виктор упорно глядел себе под ноги, на красного муравья, тащившего сухую былинку, и думал о сидевшем рядом человеке.

— Петр Андреевич, — сказал Виктор, не поднимая головы. — У меня к вам просьба.

— Давай, брат…

— Не будете смеяться? — Виктор с подозрением взглянул на Горнова и, встретив его взгляд, сам засмеялся. — Это я так… Петр Андреевич, встретите Надю, привет ей… Скажите: пусть меня ждет.

Скрывая волнение, Горнов пошутил:

— Ладно, ладно, передам. Но ты ведь совсем еще мальчишка.

— Ну и что ж… Мальчишки взрослеют.

— Да, ты прав, они быстро взрослеют.

Помолчали. Потом Виктор спросил о Кинкеле. Горнов ответил, что после проверки Арнольда Кинкеля возможно удастся устроить на работу в городе, в немецкой комендатуре.

Когда солнце исчезло за горизонтом и догоравший день затеплился вечерней зарей, они встали. Крепко, по-мужски, обнялись, поцеловались трижды — по-русски. Разошлись без дальнейших слов, и Горнов, шагая к городу, всю ночь был настроен как-то особенно светло и торжественно.

Ночь была пропитана запахами лета, в небе мерцали огнями неведомые далекие миры. Призывно, страстно перекликались перепела на полях.

На полпути к городу Горнов увидел зарево. Оно медленно, неуклонно охватывало небо. В городе что-то горело…

«Молодцы, ребята, — подумал Горнов. — Действуют».

Чем ближе подходил он к городу, тем ярче становилось зарево. Оно огненной тучей надвигалось на Горнова; все вокруг приобрело тревожный, зловещий оттенок.

И Горнов подумал о том, что год войны остался позади. Подумал о том, что второй год небывалой битвы надвигается на страну заревом новых, быть может, еще более кровопролитных сражений.

Захваченный мыслями о грандиозности происходящего, он остановился. Безграничное полыхало зарево. И ничтожно малым и бессильным казался человек в сравнении с этим океаном огня и света, но Горнов подумал о том, что все это — дело рук человеческих. И ему вспомнились десятки знакомых людей, вот так же, как и он, находившихся в эту ночь в пути.

Дороги…

Они заставляют расставаться сына с матерью, мужа с женой, товарища с товарищем… Дороги… Они таят в себе возможности новых встреч.

Километрах в трех от города Горнов оставил шлях и свернул в сторону. Кружным путем прошел до Южного предместья и словно растворился в предрассветном сумраке переулков, улиц и площадей.

В охваченную пламенем войны огромную страну входил новый день; он нес миру и людям свой свет, свое тепло, нес то, чего никогда не было раньше и что никогда не повторится потом. Ярко из края в край полыхало гигантское зарево, и в ядовито-черной высоте не было видно ни одной звездочки. Горевшая земля затмила свет далеких звезд.

Зарево все разгоралось и разгоралось.

г. Хабаровск.

Content

Глубокие раны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья