Та, далекая весна

Другу моему —

внуку Вове Туренскому

п о с в я щ а ю

От слабости едва передвигая ноги, потихоньку от матери вечером он впервые выбрался на крыльцо. В лицо ему ударил теплый, влажный ветер, в уши рванулись весенние шумы: шумели овраги талыми водами, в недалеком лесу остервенело токовали тетерева.

В вечерней тишине, когда вспыхивали одна за другой звезды, а легкий морозец сделал воздух чистым, хрустким, все шумы приблизились, стали четче. И казалось, что не поддающиеся ночному заморозку весенние потоки мчатся где-то совсем рядом, а черные красавцы косачи, расправив хвосты-лиры, шаркают растопыренными крыльями по земле и чуфыкают за ближайшим гумном.

Весна шумит и буйствует. Она будоражит все тело, изболевшее, измученное неподвижностью.

Он жив! Жизнь возвращается к нему вместе с весной. Это она сбрызнула его сказочной живой водой и подняла с постели после трехмесячного беспомощного лежания.

Последнее, что сохранила память до многодневного черного провала: острая нестерпимая боль в плече, в руке, сверкание снега под луной, потом леденящий холод, отяжелевшая от воды одежда потянула его вниз, и темнота потушила сознание…

КРУТОГОРКА

Село Крутогорка лежит в сорока верстах от уездного города и в двадцати — от волости. Вокруг только песчаные буераки, крутобережные овраги да чахлые перелески. А за ними — стена большого леса. Очень большого — на сотни верст тянется он, темный, непроходимый.

Глухая лесная сторона.

Село на взгорье. Сразу за выгоном — глубокая балка с крутым спуском в нее. В лес ли ехать или в поле — не минуешь этого спуска. Беда мужицкая вытянуть воз в гору. Впрягайся сам и помогай лошаденке сажень за саженью одолевать подъем. Не слаще и вниз катиться. Привычные кони тормозят всеми четырьмя, только вздрагивают и храпят, когда хомут сползает на уши и передок телеги подбивает задние ноги. Молодые, не выдержав, пускаются с горы вскачь. Летят колесные спицы на ухабах, ломаются оси и оглобли, опрокидываются возы.

«Богом проклятое место», — называют мужики крутой спуск. Наверное, из-за него и село прозвали Крутогоркой.

По логу петляет речонка Эльтемка. Течет она только весной, а летом в ней и капли воды нету. Зато, как начнут таять снега, понесутся по оврагам к Эльтемке мутные потоки, разольется она тогда, что твоя Волга. И не течет — буйствует, мечется, подмывает берега, ворочает огромные валуны, сметает все на своем пути. Нет тогда через нее ни перехода, ни переезда.

Схлынут весенние воды — и успокоилась Эльтемка до следующего года. Только навороченные камни, размытые дороги, снесенные мостики напоминают о ее весеннем буйстве.

В селе единственное каменное здание — огромная церковь о пяти куполах. Безраздельно властвует она над взъерошенными соломенными крышами. Напротив церкви — школа, ветхое бревенчатое строение с двумя классными комнатами.

В версте от села укрепились мощные кирпичные стены женского монастыря. Остроконечная колокольня воткнулась в небо, а часы на ней каждые пятнадцать минут отбивают тягучую, заупокойную мелодию. Лучшие земли по всей округе принадлежат монастырю, а мужикам остались буераки да прилесные мочажины.

Десятилетний Иван оказался в Крутогорке перед самой революцией. Отца его, военного врача Петра Ивановича Бойцова, разорвал немецкий «чемодан», угодивший прямо в полевой госпиталь. Было это во время наступления русских на Перемышль. Жить в городе становилось все труднее и труднее. Мать, Мария Федоровна, пристроила старшего сына Михаила, ученика реального училища, у знакомых, а с младшим, Иваном, уехала в Крутогорку, где учительствовала до замужества.

Иван быстро обзавелся дружками и чувствовал себя в Крутогорке вольготно. Летом он целые дни пропадал в перелесках, оврагах, а иногда вместе с другими ребятами добирался и до большого леса. Вместе с ними гонял в ночное, широко расставив локти, трясясь и подпрыгивая на костлявой спине коняги.

Зимой бегал в школу; на самодельных лыжах в снежных вихрях слетал по крутому склону и катился до самой Эльтемки.

А село жило беспокойно. Много бродило разных слухов, а точные сведения о событиях приходили с опозданием. Больше всего ожидали «замирения» с немцами и возвращения солдат в родные избы. Вместо этого пришла весть о том, что «спихнули царя Николашку».

Поговорили, пошумели, но пока ничего в селе не изменилось. Правда, стали доходить вести, что в других селах мужики делят помещичьи земли промеж собой. Но то помещичья земля, а тут монастырская. Велись разговоры, что и монастырскую землю тоже поделить следует, но для большинства сомнительно было: все-таки монашки, хоть они и прославились по округе своим далеко не божественным поведением, все равно вроде как святые и обижать их грех. И сельский священник, отец Евлампий, защищая монашек, грозил карами небесными.

В начале следующей зимы еще больше заволновалось, зашумело село. Слух пошел: новая власть установилась и самый главный теперь — Ленин — декрет написал, чтобы войну кончать и всю землю между мужиками поделить.

Вскоре приехал представитель из волости, провел сход, только назвал его новым словом — митинг. Там он сказал, что теперь вместо старосты надо выбрать сельский Совет, а монастырскую землю поделить.

Выбрали Совет. Председателем поставили зажиточного мужика Тихона Бакина. А как сошел снег, помолясь, под причитания и проклятия монашек поделили их поля по едокам. Не всё поделили: в монастырской экономии, что в десяти верстах от монастыря, близ леса, создался совхоз. Но и с той землей, что отошла сельскому обществу, вздохнули мужики свободней: уже в первый год не только себе хлеба хватило, — даже для базара осталось. Да то беда, что продавать-то его не разрешали. Каждую осень наезжали в село продотряды и забирали все излишки под метелку.

Осенью двадцатого года Иван неожиданно для себя стал писарем в сельском Совете. Как-то матери потребовалась справка о том, что у них нет своего хозяйства. За справкой пошел Иван. В прокопченной, холодной избе сельского Совета сидел один Тихон Бакин — низенький, кругленький, голова шаром, с блестящей лысиной, рыжеватая борода клином, и голубоватые водянистые глаза смотрят не то чтобы ласково, а скорее даже жалобно. Мужик он справный, и хозяйство у него крепкое, но без излишков. Батраков не держал, но работали на него многие: то ржи даст до новины, то еще чем ссудит, и расплачиваются с ним работой. Хапуга он ласковый, вроде бы человек добрый, но не приведись к нему в должники попасть — душу вымотает.

Выслушав Иванову просьбу, Тихон жалобно вздохнул:

— Справку дать, милой, не штука, а написать ее труда стоит — пальцы-то для этого дела у меня не шибко гнутся.

— Так я сам напишу, — предложил Иван, — вы только заверьте.

— Можешь — так пиши, — согласился Тихон.

Потом он долго рассматривал написанную Иваном справку, поднося ее близко к глазам и отводя вдаль.

— В грамоте ты силен: все буквы в строку стоят и прочитать можно, — одобрил наконец Тихон, — немногие у нас на селе так пишут. Разве что учителя да отец Евлампий.

Иван даже покраснел от председательской похвалы. Кончив сельскую школу, учиться он продолжал дома у матери и старика учителя, который как мог помогал ему разбираться в учебниках физики и математики.

Председатель вытащил из кармана домотканых штанов печать, сдул с нее табачные крошки, поплевал и, сказав: «С богом!» — шлепнул печатью по справке. Потом, склонив голову набок, крупными корявыми буквами вывел свою подпись.

Отдав справку Ивану, Тихон сказал:

— Пишешь ты подходяще — шел бы ты, милой, ко мне в писаря. Хозяйства у вас никакого, а за девками тебе бегать рано — чего зря-то околачиваться? Вот и потрудись на общество. А мы тебе мучицы или там картошки сколько-нето выделим.

Это было очень кстати: на одном скудном учительском пайке жить нелегко. И опять же для Ивана лестно — сам зарабатывать будет. Но он посчитал нужным уточнить:

— Секретарем сельского Совета?

— Да секретарь-то у нас выбранный имеется. Только в грамоте он не силен, вот беда. А писанины всякой много. Одни справки замучили. Опять же из волости бумаги шлют. Бумага ничего: на раскур подходящая, а только прочитать, что в ней написано, тоже требуется. Читать — читаю, — признался Тихон, — а понять, что пишут, другой раз мудрено: то про пролеткульту какую-то, то про ясли для ребят. А зачем им ясли — они и за столом поедят, было бы чего. Вот ты и читай эти бумаги, а потом пересказывай, что к чему. Конечно, и печку другой раз протопишь.

Так и стал Иван Бойцов в неполные пятнадцать лет писарем в сельском Совете.

Приходил он утром. Растапливал печку. Смахивал веником в угол подсолнечную шелуху и растоптанные окурки самокруток. Усаживался за единственный скрипучий стол. Заходили за справками — он писал. Приходили иной раз бабы написать письмо — тоже писал. Перед обедом появлялся председатель и неизменно спрашивал:

— Ну, Иван, что-нето случилось?

Выслушав, что ничего не случилось, зевал, перекрестив рот, и наказывал: «если что» — бежать к нему, и если у кого до председателя нужда случится, пускай к нему в избу идут.

Почту привозили два раза в неделю. Газеты, если их еще по дороге не раскурили, следовало сразу запереть в стол, чтобы не растащили. Письма по домам разносить некому, да и не к чему: если кому и приходило письмо, сразу об этом узнавало все село и адресат сам немедленно прибегал в Совет.

Бумажки из уезда, из волости и вправду присылали длинные и малопонятные. Разобраться в них Ивану было нелегко. Впрочем, что в них пишут, никого не интересовало, и меньше всего — председателя.

— Пишут — пускай пишут, — говорил он, когда Иван пытался пересказать ему содержание, — им небось за это жалованье идет, а мы эти бумажки в дело употребим, — и отрывал от директивы о ликвидации неграмотности косую полоску на козью ножку.

В сельском Совете царила тишина, а село жило беспокойно. Земли прибавилось вроде бы у всех, а хлеб в избытке появился далеко не у каждого. Ведь землю вперед всего вспахать нужно, а на чем? Лошадей в селе осталось немного, и безлошадные шли на поклон к таким, как тот же Тихон Бакин: у него хоть и неказистые, а две лошади. Тихон давал, не отказывал, а потом забирал четверть урожая.

Макей Парамонов, тот никому не давал своей тройки справных коней. Каждое лето он нанимал батраков. Брал землю у безлошадных солдаток исполу: один сноп из урожая тебе, второй мне, а то и два снопа себе, хозяйке — один. Богател Макей из года в год. Да не он один: и Петр Захаркин, и Семен Зайков за ним тянулись. И Тихон Бакин, тихий-тихий, а себя не обижал.

Не давала им развернуться в полную силу продразверстка. Приезжали продотряды и отбирали все излишки. Правда, Макей ухитрялся большую часть зерна припрятать в скрытнях. Говорили, что и в лесу, в укромном местечке, прячет он хлеб. Попробуй доберись туда, если в лесу хозяйничает банда дезертиров атамана Русайкина.

Дезертиры в лесах завелись давно — еще в германскую войну прятались от призыва в царскую армию, а в банду собрались года два назад. Особенно они обнаглели, когда в соседней Тамбовщине разгулялись кулацкие банды эсера Антонова.

И в Крутогорку не раз заскакивали. Кооперативную лавку дважды разоряли. Мужиков, впрочем, не особенно обижали, богатых не трогали, а у бедняков взять нечего. Только кое у кого из середняков лошадей увели и сделали тех тоже бедняками. Многие мужики злились на бандитов и за лавку, и за лошадей, а что сделаешь? Попробуй высунься — враз на собственных воротах качаться будешь.

Больше всего Русайкин охотился за продотрядовцами да за приезжими из города агитаторами. Бандиты почему-то раньше всех узнавали, когда приедет продотряд. Но и продотряды в эту лесную сторону являлись усиленными и держались настороже.

Раза три на лес налетали отряды частей особого назначения — ЧОНа, — но, раньше чем они добирались до леса, бандиты бесследно исчезали. Зато когда поблизости не было ни чоновцев, ни продотрядовцев, бандиты запросто появлялись в селе.

Однажды утром Иван с председателем ломали голову над очередной бумагой из волости. На крыльце послышался грохот: кто-то обивал снег с кожаных сапог. Никто в это время в селе не ходил в кожаных сапогах, и Тихон насторожился.

Дверь заскрипела, и в Совет ввалился ражий детина в солдатской шинели без хлястика, с винтовкой за плечами.

— Здорово живете! — пробасил он.

Тихон как-то сразу сжался, словно бы еще меньше росточком стал, и торопливо ответил:

— Милости просим!

Пришедший, не снимая шапки, сел на лавку. Не торопясь закурил. Выпустив из ноздрей две струйки едкого махорочного дыма, спросил:

— Ну, как живете?

— Живем, пока бог грехам терпит, — заторопился ответить Тихон.

— Продотрядники не бывали?

— Бог миловал…

— Днями ждите. В волость уже заявились, — безразличным тоном сообщил пришелец.

— Куда ж от них денешься! — вздохнул Тихон.

— Тебе куда деваться, — усмехнулся пришелец, — для всех хорош: и тем, и другим угодишь, а вот хлеб… Да ты сам знаешь, что к чему… — Он оборвал разговор и перевел взгляд на Ивана. — Из волости бумага? Дай-кась сюда. — Бесцеремонно вырвав бумагу из Ивановых рук, он прочитал по складам: — «О развертывании противопожарных мероприятий в селах и деревнях». Пишут — делать им нечего! Погоди малость, скоро всех писак переведем. Слыхал, что на Тамбовщине делается? — спросил он Тихона, пряча бумагу в кисет с махоркой.

— Так, слухи кое-какие доходили, — покосившись на Ивана, неопределенно промямлил Тихон.

— То-то, что доходили. Всю Тамбовщину Антонов от большевиков избавил. Советы оставил, только без большевиков и коммунистов. Свободную торговлю объявил. Опять же никаких продразверсток. Тамбовщина — она под боком. К весне мы такой же порядок по всей волости установим…

Когда за пришельцем закрылась дверь, Иван спросил:

— Дядя Тихон, это бандит от Русайкина?

— Зелеными они себя называют, — неохотно ответил Тихон. — Говорят, за мужика стоят. Не нам с тобой в этом разбираться. Наше дело сторона. Ты посиди-ка тут, а я пошел…

В окно Иван видел, как Тихон, спустившись с крыльца, торопливо зашагал через площадь к пятистенку Макея Парамонова. Пробыл он там совсем недолго и пошел по порядку куда-то дальше.

Не прошло и часу, как из Макеевых ворот выехало трое саней. Под накинутыми на возы топорищами нетрудно было угадать тугие мешки.

«В лес хлеб погнали, — сообразил Иван. — Значит, предупредил Тихон, что продотряд близко».

Тихон появился в сельсовете, когда уже смерклось. Как видно, немало он побегал по селу.

— Дядя Тихон, это ты Макея предупредил, что продотряд скоро придет? — впрямую спросил Иван.

— Упредил? Чего мне его упреждать? — словно удивился Тихон, отводя в сторону водянисто-голубые глазки.

— Трое саней хлеба погнал Макей в лес, — усмехнулся Иван.

— Не видал, не видал, — как-то даже испуганно сказал Тихон, и вдруг выражение его бесцветных глаз изменилось: они потемнели и смотрели на Ивана с явной угрозой. — А ты бы, милой, занимался своими делами и не пялил глаза в окно. Смотри, чтоб совсем без гляделок не остаться! — И опять его взгляд лучился простотой и добродушием. — Не след нам, Ванюша, в это вникать: хлебом продотряды занимаются, а нам сюда не к чему мешаться…

ХЛЕБ НАСУЩНЫЙ

Продотряд не заставил себя долго ждать: явился сразу после покрова, престольного праздника в Крутогорке. Отряд усиленный: человек двадцать пять, все с винтовками, а у поясов — ручные гранаты.

Командир отряда Стрельцов совсем молодой: может, двадцать, а может, и того не наберется. Чуб у него буйный, смоляной, на глаза спадает. А глаза черные, цыганские; кажется, насквозь человека просматривают. Молодой, да, видно, бывалый — в дело с маху вникает. Держится попросту, но уверенно. А голос хриповатый — наверное, на митингах перекричал.

К крыльцу сельского Совета мужики собирались не торопясь, мрачные, хмурые. У многих еще трещала голова от самогона, которого немало было выпито в престольный праздник. А главное, что там, на митинге, ни толкуй, хлеб — мужицкое богатство — придется отдать. Никуда от этого не денешься.

Говорил на митинге Стрельцов. Говорил громко, горячо, то и дело рубя воздух рукой и резким взмахом головы отбрасывая чуб, сползающий на глаза. Рассказал он о том, что Красная Армия, прикончив Колчака в Сибири, ведет наступление на юге, что конец Врангеля, засевшего в Крыму, недалек.

— У вас нет соли, нет керосину, гвоздей, мануфактуры, — говорил Стрельцов, — и не будет, пока мы не согнем в дугу международную контрреволюцию, пока не восстановим свое хозяйство: фабрики, заводы. А для того чтобы добить беляков, надо обеспечить Красную Армию хлебом, надо дать его рабочим, чтобы они могли трудиться у своих станков…

Как только оратор повел речь о хлебе, мужики зашевелились, заскрипел снег под лаптями.

Вдруг к ногам Стрельцова невесть откуда упал сложенный вчетверо листок из тетради. Стрельцов поднял его, прочитал и резким движением руки отбросил со лба черный чуб.

— Советская власть считает беднейшее крестьянство своим союзником. Своей опорой в селе. Но диктатура пролетариата беспощадна к врагам, сующим палки в колеса революции! — выкрикнул он, встряхнув развернутым листком. — Нашу рабоче-крестьянскую власть не запугаешь такими вот писульками. Я уверен, что не осмелится трус, подбросивший эту бумажку, показаться всем на глаза. Только пускай он не надеется ни на местных бандитов, ни на предателя Антонова. Скоро всем им скулы на сторону свернем, и в первую очередь разбойнику Русайкину. Красная Армия проливает кровь, теряет лучших бойцов, обороняя Советскую власть от империалистов и буржуев всего мира, а бандиты хотят всадить ей нож в спину. Не выйдет! Расчет с ними будет скорый и беспощадный. Так и передайте этим гадам: не запугать им Советскую власть — не то видели и не испугались. Мы хорошо знаем: бандитов поддерживают только кулаки-живоглоты, а бедняки и середняки идут вместе с рабочими за Советскую власть. Она дала им землю и говорит: «Помогите мне сегодня справиться с врагами, и я дам вам все, что нужно мужику: гвозди, соль, мануфактуру и даже машины, чтобы обрабатывать землю…»

Стрельцов загорелся, увлекся. Глаза его одержимо сверкали: несмотря на крепкий мороз, он распахнул шинель. Слова, которые он произносил с жаром, были для него не просто словами, а тем, чему он отдавал все силы, всего себя. И не столько словами, а сколько уверенностью в правоте своей он, еще почти мальчишка, заставлял слушать, верить ему даже хмурых мужиков.

— Пройдет немного времени, — говорил он, — и вы сами не узнаете своей Крутогорки. Вместо соломы железом перекроете все избы. Не в холст, не в ситец, а в шелк и шерсть будут одеваться люди. Здесь, на площади, школу каменную в два этажа поставим, чтобы все ребята учиться могли не хуже, чем в городе. Дайте только срок Советской власти со всеми врагами разделаться да от всех войн оправиться…

Иван и раньше бывал на сельских сходах. Шумливые это были сборища. Вопросы решались не столько голосованием, сколько криком: кто перекричит, того и верх. На этот раз мужики стояли молча. Решался вопрос о самом больном — о хлебе. Знали, криком тут не возьмешь: отрядников два десятка, и у каждого — в руках винтовка. Сила! Опять же многих за живое взяла горячая речь Стрельцова. Получается правильно: землю у монастыря отняла и отдала мужику Советская власть. Ленин декрет подписал. И, как видно, накрепко подписал: эти же винтовки в руках отрядников не дадут у мужика землю обратно отобрать. Только и открыто поддержать отрядников не с руки: эти перед глазами с винтовками да гранатами, а позади в мужицкий затылок смотрят бандитские обрезы. Болтают, у Русайкина и пулемет есть. Конечное дело, Русайкин бандит — трудовому мужику с ним не по пути, а только и у него сила. Вот тут и смотри. Видно, надежнее помалкивать до поры до времени.

Молчали. Только похрустывал снег под лаптями.

Не раз Ивану доводилось и городских ораторов слушать, но как-то слова, их проходили мимо, не затрагивали. Интереснее было, как говорит городской, а не что говорит. Но сейчас было по-другому. Стрельцов говорил горячо, убедительно, слова согревали душевным жаром, и они волновали Ивана, доходили до сердца, будили в нем ответный жар.

Пришло время, когда он, Иван Бойцов, должен определить свое место в этом мире.

С кем он?

Ясно — не с бандитом Русайкиным, не с живоглотом Макеем Парамоновым, даже не с ласковым Тихоном Бакиным, готовым услужить и тем, и другим.

Значит, он со Стрельцовым?

Да, теперь в этом для него сомнения не было. Прямо здесь, сейчас, он готов в лицо сказать Макею, что нужный Красной Армии хлеб он отправил в лес под охрану бандитов. Ему хотелось, чтобы Стрельцов взглянул на него, чтобы послал найти зерно, запрятанное Захаркиным. А он его запрятал — Иван в этом уверен.

Свою речь Стрельцов закончил по-деловому:

— Вашему селу надо внести по разверстке тысячу двести пудов ржи и сто пудов проса и гречихи.

— Где ж столько набрать? — выкрикнул Петр Захаркин.

— Поищешь, так и больше найдешь, — недобро сверкнул на него черными глазами Стрельцов. — Так вот, товарищи мужики, подворная разверстка вам известна. Ссыпать зерно давайте без задержки в общественный амбар. И уж не обессудьте: у кого не сразу найдется — поищем сами, и тогда пусть на себя пеняет…

Хлеб начали сдавать на следующее утро. Первыми везли кто победнее, кому сдавать понемногу.

К полудню Стрельцов с несколькими отрядниками пришел в Совет. Тихон засуетился, усадил его за стой на свое место. Стрельцов не обратил внимания на его суету, видно, думал совсем о другом. Его черные брови сошлись в одну прямую черту, около губ залегли глубокие складки.

— Что ж, председатель, — задумчиво сказал он, — выходит, нет хлеба, не соберем разверстку полностью.

— А где его взять, хлебушка-то? — подхватил Тихон. — Нет хлеба, нет! Какие уж излишки! Самим до новины не хватит.

— Значит, нет… Парамонов должен сто пудов, а привез тридцать. Говорит — последний, — словно бы безразлично произнес Стрельцов, а сам бросил на Тихона внимательный взгляд и спросил, не скрывая насмешки: — Нет, и искать, выходит, нечего?

До Тихона не дошла насмешка, и он заторопился с ответом:

— Нет, нет, милой! Чего там искать, все налицо…

— Есть хлеб! — неожиданно вмешался Иван. — Есть хлеб, только попрятали его, — более решительно повторил он.

Стрельцов резко повернулся к Ивану:

— Кто запрятал?

— Многие. У Макея Парамонова хлеба завались, только он его в лес отправил. Сам видел. — Под ободряющим взглядом Стрельцова Иван почувствовал себя увереннее, взрослее, сильнее Тихона, охающего да вздыхающего. — И у Петра Захаркина хлеба много. Перед праздником целую неделю самогон курили.

Лицо Тихона Бакина все больше принимало бурачный оттенок. Но Иван не смотрел на председателя — он говорил Стрельцову, только ему:

— Семен Зайков в этом году, кроме своей земли, еще десятин двадцать брал исполу. Сейчас еще кладь немолоченая стоит. Только для сохранности на чужом гумне, у солдатки Аксиньи Арефьевой, поставил. Да и у тебя, дядя Тихон…

Иван взглянул на председателя и осекся. С бурачно-красного лица смотрели на него сузившиеся глазки уже не водянисто-бесцветные, а потемневшие, какие-то фиолетовые, и столько в них было нескрываемой злобы, что Иван даже смутился и замолчал.

— Так! — пристукнул по столу ладонью Стрельцов. — Есть, стало быть, хлеб!

— Да что ты его слушаешь! — опять засуетился Тихон. — Мальчишка, болтает сам не знает что. Бабьи сплетки передает.

— Так нет хлеба, председатель? — напористо спросил его Стрельцов. — И у тебя нет?

— Откуда ж! — развел руками Тихон и сразу спохватился: — Конечно, для Советской власти найду маленько. Последнее отдам, деток на голод осужу…

— Вот и хорошо, — прервал его Стрельцов. — С тебя и начнем. Сидоренко, иди с председателем, посмотри, много ли у него последнего-то. И к Макею Парамонову загляните. Хорошо поищите — не все же он в лес переправил. А самого Макея немедленно сюда.

Когда отрядники ушли, Стрельцов, внимательно посмотрев на Ивана, немного грубовато спросил:

— Не боишься, парень, что кулаки тебе голову сорвут?

Об этом Иван не подумал. Но вопрос Стрельцова опустил его на землю, поставил лицом к лицу с действительностью. Да, через день-два отряд уйдет, а он останется здесь. Перед ним возник злобный взгляд Тихона, и Иван невольно вздрогнул: хорошего ему ждать не приходилось. Но показать Стрельцову, что он струсил, Иван никак не хотел и с напускным, совсем мальчишеским задором ответил:

— Пускай попробуют!

— Ну, смотри, — сказал Стрельцов и доверительно добавил: — Я, брат, с кулачьем сталкивался и навек запомнил. У вас они не лучше, чем в других местах, и бандиты рядом. Макей знает, где хлеб спрятать… Нет у нас сейчас силы в лес сунуться… А ты не дрейфь. Смелостью не выхваляйся, но и под кулацкую дудку плясать не надо. Учти это! Ты, видно, парень наш, и верить тебе можно.

«Конечно, можно!» — хотел сказать Иван, но постеснялся.

…Макей Парамонов сидел на скамье, глядя в пол, и упрямо твердил:

— Никакого хлеба в лес не возил. Напраслину на меня возвели. Мне прятать нечего. Что есть — все налицо.

Пропало его обычное превосходство над всеми и властная самоуверенность. Сидел на скамье немолодой, удрученный человек, безвольно опустив руки на колени. Говорил он негромко, спокойно, в тоне слышалась искренняя обида. Только взгляд временами сверкал из-под насупленных, кустистых бровей.

— Сколько еще добром в счет разверстки сдашь? — настаивал Стрельцов, и лицо у него было жестким, каким-то закаменевшим.

— Сколько было — сдал. Себе на пропитание не оставил.

— На пропитание тебе хватит, — усмехнулся Стрельцов, — и на самогон останется.

— Не балуюсь! Божий дар на сатанинское зелье не перевожу, — отрезал Макей.

В сельсовет вбежал боец продотряда.

— Товарищ Стрельцов, яма у него! — ткнул он пальцем в Макея. — На гумне нащупали. Ворохом соломы прикрыл. Пудов сотня ржи наберется. Только погорело зерно, ни к черту не годится.

— Расстрелять бы тебя, Макей, на этом зерне надо, — как-то очень просто, вздохнув даже, произнес Стрельцов. — В городе люди по четвертушке хлеба получают, голодные детишки пухнут, бойцы голодными в бой идут, а ты… Эх ты, гад! Расстрелял бы я тебя своей рукой, да жаль, права у меня такого нет.

Макей взглянул Стрельцову прямо в глаза, криво усмехнулся и ничего не ответил.

— Ну что же, Макей, — помолчав, сказал Стрельцов, — все, что найдем у тебя, под метелку заберем. А ты питайся тем, что на сохранение бандитам отдал.

Макей и на этот раз промолчал…

Всю разверстку, что причиталась с села, собрали. У одного Макея «подмели» больше двух сотен пудов. У Захаркиных, Зайковых и у других зажиточных тоже нашлось припрятанное зерно. Собранный хлеб едва поместился в общественном амбаре, что стоял на выезде из села.

На завтра наряжены подводы для вывоза хлеба. А среди ночи вспыхнула крытая соломой сараюшка, стоявшая почти что впритык к амбару.

Часовой у амбара выстрелом поднял тревогу. И сейчас же из-за плетней, из-за сараев защелкали винтовки и обрезы. Бойцы, охранявшие хлеб, залегли и стали отстреливаться.

Сарай разгорался сильнее. Пламя поднималось все выше. В воздух взлетали снопы искр. Падая, они шипя угасали в свежевыпавшем снегу. Рыхлый снег не давал им уцепиться за тесовую крышу общественного амбара.

Заслышав выстрелы, Стрельцов с остальными бойцами выскочили из сельсовета. Не стреляя до времени, они бросились к амбару. Там отрядники стали ловить на мушки мелькающие за плетнями и сараями тени. Бандиты, отстреливаясь, начали отходить за село, к оврагу. На снегу остался лежать один убитый наповал. Другой, раненный в ногу, отбившись от своих, напоролся на отрядников и, бросив винтовку, поднял руки над головой.

Расчет бандитов не оправдался — пожар и стрельба не вызвали в отряде паники, а огонь не перекинулся на амбар с хлебом: защитил снег.

Иван не слышал перестрелки. Произошла она на другом конце села. Постреляли всего минут десять — пятнадцать, а спал он по-молодому крепко, как говорят — хоть из пушек пали. Но слухи по селу расходятся быстро. Едва Иван проснулся, Мария Федоровна сказала ему, что ночью на продотряд напали бандиты.

— А хлеб? — вскакивая, спросил Иван.

— Хлеб уцелел.

Даже не поев, Иван бросился в сельский Совет. На крыльце его встретил Тихон Бакин.

— Не ходи туда. Нельзя! — загородил он собой дверь. — Иди-ка, милой, до дому. Нечего тебе здесь делать.

— Почему? — удивился Иван.

— Никого не велено пускать. Стрельцов не велел.

— А что случилось?

— Не твоего ума дело! — зло отрубил Тихон.

И тут Иван услышал стук в окно. Оглянулся. Из окна смотрел на него сам Стрельцов и знаками руки приглашал войти. Иван рванулся к двери, но почувствовал, как железные пальцы сжали ему локоть.

— Смотри, парень, ты ничего и никого не знаешь, — зашипел ему в ухо Тихон и еще раз с угрозой повторил: — Смотри, парень!

Иван вырвал локоть и вбежал в избу.

Стрельцов стоял посреди горницы, поддерживая правой рукой согнутую левую. Видно, его знобило, и запавшие, еще больше потемневшие глаза лихорадочно блестели…

Вдруг Иван увидел перед собой не командира продотряда, а того, другого, итальянского героя — Овода. Наверное, у него так же сверкали глаза, а лоб перерезала глубокая складка, упирающаяся в прямую линию сурово сдвинутых бровей…

Стрельцов повернулся к Ивану и поморщился от боли, вызванной резким движением.

— Вас ранили, товарищ Стрельцов? Сильно? — встревоженно спросил Иван.

Не отвечая на вопрос, Стрельцов кивнул головой в сторону:

— Знаешь этого?

Только сейчас Иван заметил в углу здоровущего детину и сразу узнал его: это он приходил в Совет и предупредил Тихона о приезде продотряда.

Бандит сидел как-то боком, схватившись за ногу. Он охал и стонал будто бы от нестерпимой боли, явно переигрывая при этом.

— Так это же… — воскликнул было Иван и замолк: вспомнился угрожающий шепот Тихона: «Ты никого и ничего не знаешь».

— Ну? — требовательно посмотрел на него Стрельцов.

— Он из банды Русайкина, — негромко ответил Иван.

— Что бандит — по обличию видно, — усмехнулся Стрельцов. — Из вашего села?

— Нет, — отрицательно мотнул головой Иван.

— Откуда же ты его знаешь?

— Приходил он недавно сюда, в Совет. Предупредил Тихона, что скоро нагрянет продотряд.

— Та-ак! — протянул Стрельцов. — Позаботился, значит, предупредил. Ну-ка, покличь сюда этого Тихона.

Бакин незамедлительно вошел в избу. И опять во всем его облике было смирение, простоватость и готовность услужить, а взгляд бесцветных глаз ничего не выражал.

— Выходит, ты все же знаешь этого человека? — спросил его Стрельцов.

— Господь с тобой! Сроду не встречал, — заторопился Тихон.

— Врешь, Бакин! Он тебе сообщил, что продотряд едет, а ты всех кулаков предупредил, чтобы хлеб прятали.

— Ничего я не знаю. Не было этого. Наговор на меня. На части растерзайте, ничего не знаю! — слезливо запричитал Тихон.

— Гражданин Бакин, — официально заявил Стрельцов, — за связь с бандитами я должен тебя арестовать и доставить в Чека, а там пускай с тобой разбираются.

— Погубил, Иуда! — мимоходом бросил Ивану Тихон.

Обоз с хлебом ушел только в обед. На одной из подвод, под охраной бойцов, сидели бандит и Тихон Бакин.

ЛЕДЯНАЯ КУПЕЛЬ

Первые дни после ухода отряда было как-то тревожно. Но ничего страшного не происходило, никто Ивану в вину не ставил, что из-за него отряд крепко тряхнул кулаков. Даже наоборот — многие одобряли его.

Как-то забежал в Совет Тимофей Говорок, мужик из бедняков, отец Иванова дружка Кольки. Забежал, чтобы газеткой на раскур разжиться. Поговорить Тимофей по любому случаю любил; уж заведется в разговоре, так никому другому слова вымолвить не даст. Отсюда и прозвище «Говорок», заменившее всей семье фамилию, и стали их называть Говорковы.

На этот раз, торопясь куда-то, Тимофей не пустился в длинные рассуждения, а, выпросив кусок газеты, сказал только:

— Это ты правильно, Ванюха, на живоглотов отряд направил. Их потрясти надо. И опять же беднякам меньше сдавать пришлось. Правильно, по-справедливому сделал.

Да, теперь Иван твердо знал: поступил он справедливо. Прощаясь, Стрельцов крепко пожал ему руку.

— До свиданья, Бойцов! Ты парень настоящий. Наш, за революцию. Так и держи! Жаль — поговорить толком времени нет. Ну ничего, еще встретимся. Ты не дрейфь!

А чего ему дрейфить? Никого он не боится.

В село пришла зимняя тишина. Все засыпал глубокий, непролазный снег. Избы в белых шапках. К воротам и калиткам в глубоких сугробах прокопаны проходы.

Зима выдалась особенно снежной. В лесу, наверное, на сажень замело все проезды и тропинки. Бандиты в селе не появлялись: не то испугались последней стычки с продотрядом, не то не могли выбраться из заносов.

Тихо было в селе.

Рано, еще совсем затемно, хозяйки затапливали печи, и прямые дымы тянулись высоко в небо. Позвякивали по утрам ведра у колодцев, мычали коровы. В воздухе, очищенном крепким морозом, все звуки становились особенно звонкими. Рассвет наступал медленно, неохотно.

Как только немного развиднялось, Иван отправлялся в Совет. Разжигал печку и садился за стол. Посетителей было немного. Заходил кто-нибудь из мужиков поинтересоваться, что в газете пишут. Одни вправду интересовались, другие — для прилику, норовя прихватить газетку на раскур. Чаще всего забегали Ивановы дружки: Федя Федотов и Колька Говорков.

Вестей о Тихоне Бакине не приходило. Все дела за него вел Иван. Дел, впрочем, было немного: два раза в неделю он посылал в волость за почтой, наряжал подводы за дровами для школы и сельского Совета. При каждом наряде мужики ворчали и ругались, но не больше, чем при Тихоне.

Однажды зашла в Совет жена Бакина, Прасковья. Повязанная черным полушалком, она сидела на скамье и, всхлипывая, жалобно глядела на Ивана.

От ее взгляда Ивану стало не по себе: он вдруг почувствовал себя виноватым, виноватым в том, что сказал про встречу Тихона с бандитом. Это после его слов Стрельцов арестовал Бакина, и Прасковья осталась вроде как вдовой. Промолчи он тогда…

— Ванюша, за что же Тихона-то моего заарестовали? Что он им, проклятущим, сделал плохого?

«Значит, не знает, что я сказал», — с облегчением подумал Иван и сейчас же рассердился на себя за лицемерие, поэтому, наверное, и ответил женщине резко, даже грубо:

— С бандитами он дружбу водил, кулакам потакал — вот и арестовали.

— Батюшки светы! Да какую же дружбу! — ахнула Прасковья. — Нужны они! Ты сам подумай: куда ему податься? Скажи он Макею или Захаркину слово поперек — враз со свету сживут. Эти рядом, в лесу бандитов полно, а до волости далеко. Куда ему деваться, коли что не так?

Как ни прикидывай, а в словах Прасковьи была истина. Наверное, поэтому и председателем такого, как Тихон Бакин, выбрали: он всем угодит и никого не обидит.

— Да, конечно… — неопределенно пробормотал Иван.

— Ванечка, родной, а может, написать куда-нето? За Тихона написать. Хоть бы знать, где он, болезный мой! — умоляюще глядя на Ивана, произнесла женщина и вытерла глаза углом полушалка.

— Написать можно, — согласился Иван. — В волисполком напишем.

— Напиши, потрудись, родимый, а я уж сама писание это в волость снесу.

Иван, не откладывая, сочинил бумагу в волисполком о том, что председателя сельского Совета нет, что семья интересуется, где он, а ему, писарю сельсовета, неизвестно, что надо делать без председателя.

Подписать пришлось самому: выбранный секретарем сельсовета Семен Косов, мужичок из крепких середняков, после ареста Тихона в Совет не показывался, а когда Иван пошел к нему домой, Семен замахал руками и взмолился:

— Не тревожь ты мою душу, не впутывай в эти дела! Человек я неграмотный, где там разобраться, что к чему, кто правый, кто виноватый. Тут и самому в Чеку угодить недолго.

А жена его, женщина дородная и решительная, напирала на Ивана всей своей мощью, вытесняла из избы, приговаривая:

— Не трожь его! И не ходи к нам, греха не заноси. Ничего мы знать не знаем и знать не хотим! Наше дело сторона.

Больше к Семену Косову Иван не заходил, а решал все на свой страх и риск…

В этот вечер мать дома встретила Ивана со смехом:

— Ого, Иванушка, до чего ты дослужился — взятку тебе принесли!

— Какую взятку? — не понял Иван. По правде сказать, он имел очень смутное представление о том, что такое взятка.

— Два десятка яиц и горшок сметаны Бакина Прасковья притащила. Больно жирно берешь по теперешнему времени, столоначальник. Борзыми щенками тоже брать будешь?

Только при упоминании о «Ревизоре» дошла до Ивана ирония Марии Федоровны. Может, не скажи она так, Иван ничего страшного не увидел бы в приношении: он написал бумагу, Прасковья в благодарность… А яиц и сметаны он давно не пробовал. Но сейчас он, вспыхнув, спросил:

— И ты взяла?

Материнская рука мягко коснулась его растрепанных волос:

— Успокойся. Обратно ее отправила вместе с дарами.

Они с матерью всегда дружили. С тех пор как Иван помнил себя, мать не приказывала ему, не ломала волю мальчишки, а советовала. Для Ивана эти советы были обязательными. Если получалось не так или плохо, когда он поступал вопреки советам матери, Мария Федоровна не ругала его, не попрекала, а просто говорила: «Понял, что получилось плохо? А почему?» И он обязан был ответить на это «почему», не щадя себя, не прячась за «случайно», за «так уж вышло», должен был найти причину неправильного поступка прежде всего в самом себе.

«Для себя во всем виноват ты сам, — говорила ему мать. — Не сваливай на других, найди, в чем твоя вина, что сделал неправильно ты, и все станет на свои места».

Рассказал Иван и о событиях, связанных с приездом продотряда. Выслушав сына, Мария Федоровна не могла скрыть тревоги:

— Рискуешь ты головой, Иванушка. Бандиты, Макей Парамонов, Бакин… Не простят они тебе. От них всего можно ждать.

— Мама, а что было делать? — удивленно поглядел на мать Иван. — Соврать?

В первый раз в жизни мать отвела глаза от спрашивающих глаз сына.

— Наверное, не следовало бы тебе вмешиваться в эти дела. Не по возрасту и не по силам еще тебе… — произнесла она неуверенно и с преувеличенным вниманием принялась перебирать тетради, разложенные по столу.

Больше они к этому разговору не возвращались, и только перед сном, когда Иван лежал уже в постели, мать положила ему руку на лоб, словно стремясь закрыть, защитить от всех жизненных невзгод.

— Будь осторожен, Иванушка. Лучше бы тебе не связываться с сельсоветом. Хватит мне тревоги и за Михаила…

От старшего брата, Михаила, еще весной прошлого года пришло письмо. Он писал, что уходит добровольцем в Красную Армию. Месяца через три он написал: после обучения их часть посылают на юг добивать Деникина. С тех пор вестей от него не было.

Внешне мать держалась стойко, но постоянная тревога за старшего сжимала материнское сердце. Жив ли?

Что могла она сказать, посоветовать младшему? Она учила его быть прямым, говорить только правду, не кривить душой. А сейчас из-за этого над сыном нависла не шуточная угроза. Что же она, мать, должна сказать ему сегодня: «отступись», «солги», «промолчи»? Но ведь она сама внушала ему: не сказать правды — все равно что солгать. Но теперь из-за этой правдивости и прямоты сын ее может стать жертвой кулаков или бандитов. Ведь в селе нет никого, кто бы встал на его защиту…

Предупреждение матери на какое-то время насторожило Ивана. Но шли дни, и ничего страшного не происходило. Наоборот, даже пожилые мужики при встрече или заходя в Совет здоровались с ним, как со взрослым, за руку.

Как-то перед рождеством в Совет забежал взволнованный Колька Говорков. Он оглядел все углы, заглянул даже за печку, словно там мог кто-то спрятаться, и шепотом сказал:

— Ванька, смотри! Ух, плохо!

— Что плохо?

— Яшка Захаркин вчера на посиделке болтал: «Все равно, говорил, голову ему напрочь оторвем». Это он про тебя. Братан Павлуха на посиделке был. Он еще спросил Яшку: «А чего тебе Иван сделал?» — «Чтобы языком, говорит, не шлепал. За хлеб, говорит, ему прощенья не будет». Ты смотри, — как стемнеет, из избы не вылазь. Знаешь он, Яшка, какой!

Иван знал, какой Яшка Захаркин.

Третий год Яшка уверяет, что ему восемнадцать лет. Только на селе все знают, что поп Евлампий уже два раза подделывал свою книгу и выдавал Яшке новую метрику, делая парня на год-два моложе, чтобы в армию не призвали.

Яшка рослый, кормленый, с круглым пухлым лицом, на котором едва видны щелочки глаз. Около него всегда ватага парней из тех, кто позажиточнее. Они безраздельно хозяйничают на всех посиделках и держат в страхе остальных ребят.

И все же Колькино предупреждение не испугало. Что ему, Ивану, может сделать Яшка? Ведь когда Иван приходит к Захаркиным с нарядом на подводу, Яшка если и заворчит, то после сердитого окрика отца быстренько бежит запрягать. Как миленький Яшка слушается. Чего ж Ивану бояться?

Все-таки, встретив на другой день Яшку на улице, Иван, придав голосу стрельцовскую решительность, спросил:

— Ты чего это, Яшка, башку мне собрался отрывать?

Яшка на мгновение вроде смутился, но ответил грубо:

— Нужна мне твоя башка!

И, добавив грязное ругательство, быстро зашагал прочь.

«Болтнул, а теперь струсил», — самонадеянно подумал Иван.

Но еще плохо он умел разбираться в людях.

Случилось это в январе, на другой день после крещения. Праздник этот в селе справляли широко. На пруду расчищали большую прорубь, над ней ставили саженной высоты ледяной крест, раньше, говорят, в этой «крещенской купели» окунались желающие смыть все грехи, но теперь не находилось смельчаков нырять в ледяную воду: то ли грешить стали меньше, то ли грех за грех не признавали. Зато бабки вычерпывали из проруби огромное количество «свяченой воды» в склянки, банки, бутылки, а потом кропили ею тараканов в углах избы, брызгали на коров и овец в хлевах. Вечером копотью свечи выводили они кресты на притолоках дверей и окон, чтобы «нечистый» не пробрался в избу. Ну, а для мужиков и крещение — благая статья самогону выпить.

В тот день почту из волости привезли только вечером, когда совсем уже смерклось. Иван разобрался в присланных бумагах, письмах, потом занялся газетами «Беднотой» и уездной — «Молотом». В сельсовете горела пятилинейная лампа, заправленная керосином, а дома в лучшем случае чадила коптилка, а чаще освещались лучиной. Поэтому Иван и не торопился домой.

Вышел он из Совета, когда уже ни в одном окне по селу не мерцало огонька: спать зимой заваливались раным-рано — с чадной лучиной долго не засидишься.

Январский мороз прихватил крепко. Из-за крыш выползла луна. Она была большая, с оборванным краем. Тени от нее лежали длинные и густо-темные. Зато там, куда упал лунный свет, снег голубел, светился сам, рассыпался искрами.

Ближайшая дорога лежала по проулку между бань и через пруд. В узком проулке скопилась темнота, а впереди голубым призраком сиял огромный ледяной крест над черной дымящейся прорубью.

Заглядевшись, Иван ничего не слышал, а только ощутил тяжелый удар. Может быть, он сам успел чуть отклониться, не увидев, а почувствовав занесенный над его головой тяжелый сердечник, а может, дрогнула рука ударявшего, только удар, скользнув по шапке, пришелся на левое плечо. Острая, нестерпимая боль пронизала все тело, а рука сразу отяжелела, беспомощно повисла. Пока не обрушился второй удар, Иван успел заметить несколько человек. Прямо в него уперлись глаза Яшки Захаркина. Нет, не заплывшие жиром щелочки, а широко открытые глаза, ненавистью налитые зрачки.

Больше ничего Иван не запомнил: удар по голове сбил его с ног, потушил сознание. Впрочем, не совсем — он еще, кажется, слышал:

— В прорубь его — пускай там хлеб ищет!

А может, и не было этого. Как он выбрался из воды на лед, память не сохранила. Наверное, жгучий холод заставил двигаться тело, которое еще не совсем оставила жизнь.

Хорошо, что через пруд шли от всенощной женщины. Увидев его, наполовину вылезшего из проруби на лед, они подняли крик, собрали народ…

ТА, ДАЛЕКАЯ ВЕСНА

Только материнская самоотверженность вырвала его у смерти. Двухстороннее воспаление легких, переломана левая ключица, сотрясение мозга. Хорошо еще, что теплая меховая шапка смягчила удар — череп уцелел. И все равно больше месяца сознание не возвращалось к Ивану. В таком состоянии его невозможно было бы довезти до волостной больницы. Мать упросила приехать фельдшерицу из монастыря.

Осмотрев Ивана, монашка перечислила все травмы и, возведя глаза к небу, заключила:

— Все в руках божьих. Тут только воля его, а человеческие хлопоты бесполезны. Молитесь ему…

Такой рецепт не устраивал мать: на бога она не надеялась. Целый месяц все ночи она просидела у постели сына. А он метался в жару, срывал с головы компресс, бредил, пытался вскочить. Или лежал пластом, неподвижно, с заострившимися чертами лица и провалившимися глазами.

И тогда матери казалось, что жизнь окончательно покидает его. Но и в эти минуты она не отчаивалась: несмотря ни на что, боролась за жизнь сына и не сомневалась, что сможет отогнать от него смерть.

И отогнала. Через пять недель Иван пришел в сознание. Слабый, беспомощный, но живой.

У смерти она его вырвала, теперь надо было поставить на ноги. Надо кормить и кормить.

Чем? Ржаная мука и немного картофеля в подвале — все, что у нее было. Из дому уходили вещи, в первую очередь ее одежда, взамен появлялись крынка молока, пяток яиц, кусочек масла. Все для него, для сына, а сама исхудала едва ли не больше Ивана.

Помогали чем могли Ивановы дружки, прежде всего Федя Федотов и Коля Говорков. Но многого сделать они тоже не могли — далеко им до сельских богатеев, у которых всего хватает, далеко даже до тех, что называются «справными хозяевами».

Про Говорковых на селе болтали, что они кошку запрягают, на кошке пашут, кошку доят — другой скотины в их хозяйстве не водилось. Отец Коли, Тимофей Говорок, перебивался всем, что попадало: шил овчинные шубы и тулупы, зарезать свинью звали Говорка, и по плотничному делу Говорок соображал: мог стол сладить и новую раму изготовить. Землю свою он отдал исполу, а семью кормил случайными заработками. С его умелыми руками можно было бы жить и не тужить, только не было в нем кулацкой прижимистости и скопидомства: заработал что — едят до отвалу и по соседям раздают. Нет заработка — пустые щи похлебывают, и на том спасибо. Зато в избе у Говорков всегда весело. Сам грубого мужицкого слова жене не скажет и сыновей приучил не ругаться, не ворчать, а все делать весело и жить беззаботно.

Жена под стать ему: хозяйка, если по-крестьянски судить, никудышная — все-то у нее сквозь пальцы уходит, — зато веселая. В девках первой певуньей на селе была и теперь, что ни делает, песню заводит, да не тягучую про несчастную женскую долю, а веселую, с приплясом. И парни в родителей задались. Колька нравом легкий, волосом рыжий, все лицо крупными веснушками, как чечевицей, осыпано, росточком невысок, а голова сообразительная.

Федя Федотов совсем другой, хотя дружат они с Колькой с первого класса. В шестнадцать лет Федя выглядит взрослым мужиком: и ростом, и широкими плечами, а главное, неторопливой повадкой, скупой, рассудительной речью; зря слова не скажет, а подумавши; попусту не двинется, а по делу. Хозяйство у Федотовых небогатое. Отец в начале войны погиб на германском фронте, а старший теперь — восемнадцатилетний Федот. Федотовы тоже безлошадники, но земельный надел в аренду не сдают: лошадь у других занимают, а потом за нее все лето на чужом поле отрабатывают.

Когда Иван пришел в себя, дружки являлись каждый день. Приходили они и раньше, но Мария Федоровна не пускала к больному. Теперь она позволяла им посидеть около Ивана, но много разговаривать не разрешала. После каждого прихода Феди и Кольки в сенях находились то пяток яиц, то кусок сала или бутылка конопляного масла.

Наконец настал день, когда Иван смог подняться с постели и сесть на лавку у окна.

Весна наступила ранняя и дружная. В середине марта дунул с «гнилого угла» теплый ветер. Снег сразу осел, стал рыхлым и ноздреватым. Тот же резвый ветер пригнал тяжелую тучу, и ударила она по снегу крупным дождем. Зашумели овраги и понесли мутную воду в Эльтемку. Речонка ожила, вздулась, но еще не набрала полной силы. Вот тронутся воды из большого леса, тогда она покажет себя.

Весна как весна, а входила она в Ивана по-иному, по-новому. Что-то необъяснимое происходило с ним. Вытесняя болезненную слабость, в нем росла потребность двигаться. Она будоражила все тело, требовала действия, хотя не только двигаться, но и шевелиться было еще очень и очень трудно. Эта потребность деяния была не той, что в детстве, когда под весенним солнцем хотелось просто прыгать по лужам, разбрызгивая во все стороны мутную воду, и кричать во все горло самому непонятно что, но кричать громко, радуясь жизни, весне, теплу. Теперь ему необходимо было что-то делать, но что? Куда-то спешить, но куда? Это было непонятное, щемящее, беспокойное чувство.

В тот вечер, когда Иван выбрался на крыльцо и слушал шум талых вод, он вдруг понял, что, пока он валялся в постели, мир успел повернуться к нему другой, совсем не детской стороной.

В памяти возникли вытаращенные, полные ненависти глаза Яшки Захаркина.

Глаза врага.

И были другие глаза: черные, цыгановатые, непримиримые — глаза Стрельцова.

Столкнулись две силы, враждебные друг другу.

Стрельцов отбирал хлеб у мужиков и был за мужиков; Бакин всеми силами старался спрятать кулацкий хлеб и был против мужиков.

И жизнь сама поставила Ивана в один строй со Стрельцовым.

Иван поправлялся быстро. Можно было сколько хочешь разговаривать с друзьями. Как всегда, болтал больше всех Колька Говорков. В его рассказах были и пустяки, вроде того, как он гонялся за трехногим зайцем и «чуток» не догнал, но было и важное.

— Яшка Захаркин пропал, — сообщил однажды Колька.

— Как — пропал?

— А вот так. Нет его в селе, и всё.

— Куда же он делся?

— Дружки его говорят: в армию призвали. Брехня это. — И, по привычке оглянувшись кругом, приглушенным голосом Колька сказал: — К бандитам он переметнулся.

— Почему?

— Кто же его знает. Видно, испугался чего-то.

Испугался Яшка? Чего?

Вдруг перед Иваном всплыли расширенные ненавистью глаза. Занесенный над головой сердечник. В тот же вечер Иван сказал матери:

— Теперь я знаю, вспомнил: напал на меня Яшка Захаркин с дружками.

Как только к Ивану вернулось сознание, Мария Федоровна осторожно пыталась узнать, что с ним произошло. Кто его избил. Но тогда Иван, как ни силился, ничего припомнить не мог. Сейчас он знал, знал твердо, и еще раз повторил:

— Яшка Захаркин это…

Мать сидела над грудой ученических тетрадей и, не отрываясь от дела, негромко произнесла:

— Я поняла это. Яшка из села исчез. Как узнал, что ты поправляешься, так и исчез.

— Испугался? — оживился Иван. — Значит, не мне его, а ему меня бояться надо?

— Не тебя он боится, — продолжая просматривать тетради, ответила Мария Федоровна, — боится, что отвечать придется, если ты про него скажешь…

— И скажу…

На этот раз мать оторвалась от работы и как-то виновато посмотрела на сына:

— Не надо, Иванушка. Тогда нам придется уезжать отсюда. Сделать ты ему ничего не сделаешь, а новых бед не минуешь. До волости далеко, а здесь хозяева Захаркины да Парамоновы. Я не хотела тебе говорить… Третьего дня меня Макей Парамонов встретил. Сочувствовал даже, а потом между словами предупредил: «Иван ваш сам виноват. Язык на привязи надо держать. И против людей нельзя идти. Сейчас обошлось, а другой раз… Не дай бог другого раза… Опять же, говорит, Тихона Бакина он подвел под Чека. Хорошо, что вернулся Тихон»…

— Тихон вернулся? — обрадовался Иван.

Каким бы там ни был председатель, все же Ивана тяготил и арест Тихона, и слезливые глаза Прасковьи.

— Вернулся. Опять председателем сидит. Не надо, Иванушка, с ними связываться, — просяще произнесла мать.

— А как же? — заволновался Иван. — Ведь Тихон не Советская, а кулацкая власть…

— У них сила. Все они друг за друга, а ты один. Нечего тебе с ними связываться! — на этот раз резко прервала сына Мария Федоровна и мягче добавила: — Справедливым быть надо, бороться за правду надо, но нельзя браться за непосильное.

Нет, с этим согласиться Иван не мог. Простить Яшке, смолчать он не хотел. Не хотел признать, что вся сила у Захаркиных и Парамоновых. Да и он не один — друзей в селе у него достаточно. И не такие уж они мальчишки, у каждого из них хватает своих обид против кулаков. Тот же Федя целое лето отрабатывал на поле у Зайкова за лошадь, на которой весной Федотовы вспахали свой надел. А Степан Кальнов у Захаркина и лето, и зиму за скотиной ходит. Яшка до полуночи с гармошкой по посиделкам шатается, потом дрыхнет до полудня, а Степан чуть свет уже у них во дворе со всеми делами управляется.

Нет, на этот раз Иван не мог безоговорочно принять совет матери. Какая-то по-новому твердая уверенность в своей правоте укрепилась в нем и требовала действия, не позволяла примириться с явной несправедливостью. Советская власть дала всем поровну, почему же и сейчас те, кто при царе беды не знал, имеют больше других и хозяйничают в селе.

Как только накопилось сил настолько, что Иван мог ходить без особого труда, он добрался до сельского Совета.

Тихон Бакин встретил его неприветливо:

— Чего заявился?

— А что? Не нужен?

— Кому ты нужен? Ты здесь сидел бумажки писать, а не свару в селе заведить!

— Писать бумажки да кулаков и бандитов привечать? Так?

— Каких таких кулаков? Нет у нас в селе кулаков — все хлеборобы-труженики, — вскинулся на него Тихон и вдруг увидел перед собой не того мальца, что приспособил себе в писаря, а другого, почти взрослого парня, упершегося в него требовательным, ничего хорошего не обещающим взглядом, и это заставило председателя круто сменить тон: — Чего ты, Иван, шумишь по-пустому? Миром надо жить, друг за дружку держаться. Мужики на тебя в обиде. Не могу я тебя при Совете держать. Не могу и не могу.

— Макей или Петр Захаркин не велели? — усмехнулся Иван, глядя в глаза Тихону.

— Не могу, и все тут, — пробормотал Тихон, не выдержав Иванова взгляда.

Ну что ж, так оно и должно быть!

Вечером к Ивану зашли Федя Федотов и Степан Кальнов. Потом прибежал Колька Говорков, не поздоровавшись, не дав никому слова сказать, он закричал:

— Слыхали? Продразверстке конец! Больше хлеб у мужиков отбирать не будут. И свободная торговля…

— Кто тебе сказал?

— Ленин!

Ленин… Все новое, большое, что происходило, ломало старую жизнь, связывалось с этим именем. И относились к нему по-разному. Говорили: «Ленин землю дал». Говорили: «Ленин хлеб у мужика отнимает». Говорили: «Ленин за мужика стоит». Все противоречия, вся борьба на селе связывалась с его именем: одни произносили его со злобой, другие — с одобрением и надеждой.

Работая в Совете, Иван вырезал из «Бедноты» портрет Ленина и повесил его над столом. На тусклом газетном снимке Ленин стоял на площади во весь рост, заложив одну руку в карман, и, прищурив глаза, улыбался. Сегодня в сельсовете Иван не увидел на стене портрета Ленина. Сорвал его, наверное, Тихон Бакин.

— Ленин речь сказал, — захлебываясь, частил Колька. — Не будет, дескать, продразверстки, будет продовольственный налог с мужиков. Внес налог — остальное твое. Излишек есть — вези на базар.

— И отбирать не будут? — усомнился Степан.

— Не будут, — заверил Колька. — Раз Ленин сказал — не будут. Только налог со всех одинаковый, и всё.

— Как — одинаковый? — с необычной для него живостью воскликнул Федя. — По-твоему, выходит, что мы столько же будем сдавать, как и Макей?

— Выходит… — неуверенно произнес Колька.

Видно, такая мысль не приходила ему в голову, а сейчас он и сам понял, — получается что-то не так.

— Кому нужен такой налог? — возмутился Федя.

— Неправильно это! — подтвердил Степан.

— Где ты это все услышал? — спросил Иван.

— В газете написано. Речь Ленина напечатана. Тихон Бакин отцу говорил.

В Совете Иван постоянно читал «Бедноту» и привык верить тому, что написано там. Колька ссылался на газету, значит, правда. Но это же несправедливо!

Видимо, такая же мысль не давала покою и Феде.

— Не может того быть, чтобы со всех одинаково: и с безлошадника, и с того, у кого пара коней. Он небось десяток десятин у других прихватывает, а налог за него дядя плати. Не может так быть!

— А почему не может? Много ты понимаешь! — взвился Колька. — Ведь землю все поровну, по едокам получили, значит, и налог всем поровну вносить. Тихон говорит…

— Тихон твой сам кулак, потому и кулаков выгораживает! — зло оборвал его Иван. — Врет Тихон! Не может Ленин бедняков с кулаками уравнять.

Врет Тихон — это вдруг стало ясно Ивану. А как проверишь? Газета только в сельсовет приходит. Разве даст Тихон в нее хоть глазком заглянуть? Он ее только дружкам покажет, а остальным своими словами, как ему интересно, перескажет. Добейся от него правды!

ГДЕ ОНА — ПРАВДА?

Много шумели по селу о новом налоге. А в начале апреля стали скликать сельский сход — из волости приехал уполномоченный говорить про этот налог.

Собрались быстро. Ждали.

Наконец на крыльцо Совета вышел Тихон, а за ним уполномоченный из волости, мужичонка маленький, с сухим лицом, с небольшой всклокоченной бородкой, в очках с железной оправой. Толстые, выпуклые стекла прятали выражение глаз уполномоченного.

— Гражда́не! Соблюдайте тишину, — поднял вверх руку Тихон. — Сейчас уполномоченный из волости товарищ Птицын обскажет текущий момент.

— А про налог? — выкрикнул кто-то.

— И про налог тоже, — успокоил Тихон. — Только, мужики, давайте без скандалу, чтоб тихо было!

Волостной уполномоченный выступил вперед. Начал говорить он негромко, останавливаясь после каждой фразы, теребя бороденку и оглядывая собравшихся. Но постепенно речь его убыстрялась, переходя в скороговорку. Теперь он почти кричал, потрясая сухонькими кулачками. И откуда столько силы взялось в щуплом человечке! Досталось от него «поверженным в прах белогвардейцам», и «акуле империализма», и «злостной Антанте».

Иван с друзьями стоял поодаль и слушал.

В захлебывающейся речи Птицына было все, но не было того, что он хотел услышать. Вроде и слова правильные произносил уполномоченный, но проскакивали они мимо.

Бывают ведь такие слова — сыплются, как горох, и ничего от них не остается. Вот такими словами в обилии и сыпал волостной уполномоченный.

Мужики слушали терпеливо, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, когда же наконец оратор заговорит о главном — о налоге. А он все частил и частил, понося международный империализм и суля скорую мировую революцию.

Наконец кто-то не выдержал:

— Мил человек, ты нам про налог разъясни.

— Что разъяснять? О чем? — остановился Птицын. — Ах да, о налоге.

Он замолчал, словно обдумывая, что же он может сказать о налоге. А мужики задвигались, загудели.

Заглянув в какую-то бумажку, Птицын опять принялся говорить. И опять длинно, малопонятно, бросая слова, которые катились мимо слушателей. Толковал о войне, о разрухе, о недостатке керосина, о тяжелой доле мужика при всех властях и режимах и никак не мог добраться до сути того, что от него ждали.

И опять кто-то из стоявших впереди остановил оратора:

— Ты скажи — сколько нам теперь платить придется?

— Чего платить?

— Да налогу ж!

— Налога? Какого налога? — словно с неба свалился уполномоченный и вдруг вспомнил: — Ах, налога? Ну, это мелочь по сравнению с мировой революцией. О налоге вам председатель сельского Совета скажет.

Мужики зашумели, а Тимофей Говорок выкрикнул:

— Что ж ты без толку лясы-то точил! Говори по делу, Тихон.

Волостной представитель пожал плечами и, сняв очки, начал тереть их платком, а Тихон Бакин выступил вперед:

— Граждане! Получается так, что продразверстке теперь конец. Мужику продналог велят платить. Продразверстки у нас в том году забрали без мала две тысячи пудов. Конечно, теперь облегчение будет и опять же свободная торговля.

— Ты делом говори — кому сколько платить.

— Волостная власть положила Крутогорскому обществу внести девятьсот пятьдесят пудов. А как налог по дворам разложить — дело общества.

Загудели, задвигались мужики, ближе притиснулись к крыльцу.

— По справедливости надо, мужики, — басовито перекричал всех Петр Захаркин. — По дворам. Разложить налог по-ровному на каждый двор.

Его прервал сразу всплеснувшийся шум.

— Ишь ты какой ушлый! Какая же это справедливость! — перекричал всех Говорок.

Его перебил чей-то визгливый вскрик:

— По едокам, как землю делили.

Опять шум.

— Тиха, гражда́не! Тиха! — старался утихомирить шум Бакин. — Мужики, по декрету выходит — на едоков надо раскладывать налог, по земельному наделу, стало быть. Только тут еще заковыка есть. Сказано в законе, что общество может снижать налог старательным, стало быть самостоятельным, крестьянам. Тем, кто, значит, больше хлеба собирает. Есть у нас такие хозяева. Им мы обязаны сделать послабление в налоге. По закону это получается. К примеру, Макей Парамонов, Петр Захаркин, опять же Зайковы, Стоговы. По закону от налога надо их освободить.

Это было настолько неожиданно, что на площади наступила глухая тишина. Эту тишину нарушил Иван. Не положено было ему на сходе голос подавать: и возрастом не вышел, и надела земельного у него нет, но он не выдержал:

— С бедняков налог, а кулаков освободить?

Голос его прозвучал неожиданно громко. И сейчас же по площади прокатился шум. Он нарастал и превращался в тот гвалт, который всегда сопутствовал обсуждению на сходах самых жизненных, волнующих вопросов. Масла в огонь, как видно, плеснул Иван. На селе не было в ходу слово «кулак» — говорили: «самостоятельный», «зажиточный», а сейчас сквозь общий шум слышалось — «кулак», «кулаки», «живоглоты». Видно, прорвалась та ненависть, что подспудно копилась в душе очень многих.

Тихон махал руками, надрываясь, кричал что-то, но голоса его не было слышно. Усиленно жестикулировал и волостной уполномоченный. Наконец шум немного притих, и Птицын смог говорить:

— Товарищи крестьяне! Новый налог даст передышку всем хлеборобам. Это закон, который надо правильно и неукоснительно выполнять. Да, старательных хозяев, выращивающих больше хлеба, надо поощрять. Декрет так говорит. Нельзя старательных крестьян, больше других радеющих о народном благе, называть кулаками. Это бранное слово придумали бездельники, не желающие трудиться, мирские захребетники, завистники. Декрет подписал Ленин. И кто против, тот враг Советской власти.

— Ленин не станет кулаков защищать! — опять вырвалось у Ивана.

— Нет у нас кулаков! Нет! — как-то неестественно взвизгнул уполномоченный. — Есть старательные хлеборобы, труженики. Кулаков перегибщики, продразверстщики выдумали, чтобы обирать крестьянство. Теперь правительство на правильную позицию становится. Мы не дадим разорять самостоятельных хозяев — они опора страны!

— Ты чего, Бойцов, не в свое дело встреваешь? — вдруг прямо к Ивану обратился Тихон Бакин. — Тебя кто на сход кликал? Соплями еще не вышел мужикам указывать! И надела у вас опять же никакого — чего ж ты промеж мужиков лезешь? В продразверстку встрял — смуту в обществе поднял и опять суешься. А ну, проваливай отсюда!

Много голов обернулось к Ивану. Под взглядами людей стало не по себе. Кровь прихлынула к лицу. Надо было что-то ответить Тихону, чем-то сразить его, нужное сейчас слово не находилось. Иван готов был повернуться и уйти… Уйти? Сдаться? Стрельцов ему наказывал не сдаваться, не дрейфить. А Бакину и этому уполномоченному он не верит: перекручивают они что-то по-своему.

Преодолев растерянность и смущение, под пристальными взглядами сельчан Иван сказал:

— Я не уйду, пока декрет не прочитаете, пусть все знают.

— А ты не учи, не учи, а то… — завопил Тихон.

Но его заглушил опять возникший шум:

— Закон читай!

— Правильно!

— Хватит лясы точить! Давай декрет!

Вдруг на крыльцо рядом с Тихоном и уполномоченным вскочил Тимофей Говорок и резким голосом перебил шум:

— Мужики! Иван дело говорит! Что же это получается: прячут от нас декрет. По-ихнему выходит — Макею брюхо наедать, а нам за него налог платить? Он бандитов хлебом снабжает, а против Советской власти, получается, мы!

— Каких бандитов? — вскипел Макей Парамонов. — Ты видал? Докажь!

— Нет, ты, представитель власти, скажи, — не унимался Говорок, напирая на Птицына, — скажи, за кого Советская власть стоит? За мироедов? За Петьку Захаркина? Он с живого и мертвого шкуру дерет, а мы за него налог плати?

На крыльцо вскочил Петр Захаркин. Он схватил Говорка за грудки и сильно встряхнул:

— Кто с тебя шкуру дерет? Враз жизни решу!

Он еще раз тряхнул Говорка и хотел, видно, сбросить его с крыльца, но тот ростом хоть не высок, да ловок и успел со всего размаха врезать Захаркину в ухо, и оба они, сцепившись, покатились с крыльца.

Гвалт поднялся нестерпимый. В воздухе замелькали кулаки. Волостной уполномоченный и Тихон сразу же юркнули в Совет, крепко прихлопнув дверь.

Расходились мужики со схода, кто отплевывая кровь, кто ощупывая синяки, кто потирая бороду, из которой в драке вырвали изрядный клок.

Вопрос о новом налоге так и остался нерешенным. Уходя с площади, Иван в проулке нос к носу столкнулся с Яшкой Захаркиным. Тот словно поджидал Ивана и вынырнул навстречу из-за угла чьей-то бани.

Иван от неожиданности остановился, а Яшка подошел к нему вплотную и насмешливо успокоил:

— Не бойся — бить не буду.

Но Иван уже овладел собой и тоже с насмешкой ответил:

— Чего ж тебя бояться? Это ты со страху у бандитов спрятался. Зачем в село вернулся? Сам-то не боишься?

— А кого бояться? Тебя, что ли? Тебя я бил, а ты ничего не докажешь. Только, видать, мало тебе — опять смуту ведешь. Смотри, Ванька!.. Запомни: продразверстке конец — сила теперь у нас, у самостоятельных хозяев, и воли вам не дадим. Власть к нам повернулась…

— Плевал я на вашу силу! — вспылил Иван. — Не к кулакам власть повернулась, и не даст она вам воли. Понял, гад?

Он шагнул к Яшке со сжатыми кулаками. И хотя Яшка был много старше, повыше его и коренастее, в плечах шире, Иван готов был вцепиться кулачонку в горло: перед ним стоял враг, мирного разговора с которым нельзя вести. И Яшка отступил, струсил, попятился.

— Ладно, ладно, — пробормотал он и скрылся за углом.

И опять заворошились беспокойные мысли:

«Почему кулаки подымают голову? Не может того быть, чтобы новый закон был на руку им. Почему Тихон прячет от мужиков декрет о налоге? Значит, здесь что-то не так. И этот очкастый уполномоченный из волости! Тоже болтает много, а не поймешь, что к чему. Вот если бы Стрельцов приехал — он бы все как надо объяснил. А то вон и Яшка барином ходит…»

Вечером забежал Колька Говорков, как всегда с новостями.

— У Захаркиных гуляют — аж дым столбом.

— В честь чего? — нехотя спросил Иван.

Мало его сейчас занимало такое событие, как пьянка у Захаркиных. Хлеба у них хватает — продотряд не все забрал, — вот и гонят самогон. Может, празднуют Яшкино возвращение из банды? Ну, и черт с ним!

Но то, что Колька сообщил дальше, заставило задуматься.

— Волостного уполномоченного Птицына обхаживают. Он, несчастный, видать, против захаркинского первача слаб: в окно высунулся — наизнанку его выворачивает, аж очки потерял, а Марфа воду ему на голову из ковша поливает. Облегчение, значит, делает.

— И Птицын с ними!

— А то! Весь шум из-за него. Тихон Бакин тоже там. На крыльцо выполз, сидит, за голову держится. Видать, тоже здорово хватил. А ты знаешь что? — Колька таинственно понизил голос до шепота.

— Что?

— Яшка появился. Не прячется — открыто сидит, на гармошке наяривает.

— Удивил! — усмехнулся Иван. — Повстречался я сегодня с ним.

— Да ну?

— Поговорили миром, — опять невесело усмехнулся Иван.

— Ваня, что ж это получается? А? — как-то растерянно спросил Колька.

Что Иван мог ответить, когда сам многого не понимал?

Никогда еще Крутогорка не жила так напряженно, как в эти весенние дни 1921 года. День ото дня разгорались страсти. Незримой доселе была трещина, что пролегала по селу между кулацкими пятистенками под железом и бедняцкими хатами, соломой крытыми. Прятала от глаз ту трещину от дедов идущая, показная почтительность к тому, кто богаче, и сознание зависимости от него. Теперь не то: наружу выплеснулась извечная вражда. Заколебались дедовские устои…

Утром опять прибежал Колька:

— Ванька, айда скорее! У Совета список вывесили, кому сколько налога.

У стены сельсовета, перед наклеенными листками, уже сгрудилась большая толпа. Из общего шума выделялся тонкий голос Колькиного отца:

— Чего ж это получается? Мне подай двадцать пудов на пять душ, а Макей со своей Марфой на две души — пятнадцать пудов. Он, к примеру, соберет полтысячи пудов, а мне едва сорок отойдет. Я, выходит, половину внеси, а Макей каплей отделается! Да провались он, живоглот треклятый!

Слова Говоркова покрыл возросший гул голосов. Ледащий мужичонка Нефед Лихов пронзительно закричал, наскакивая на Говорка:

— Работать надо! Самому землю обихаживать, а не в чужие руки отдавать! Теперь самостоятельному мужику послабление.

— Какой же ты, к черту, самостоятельный? — взвился Говорок. — Всю жизнь кулакам в рот заглядываешь и сейчас за них глотку дерешь!

Вдруг на крыльцо взобрался чуть не столетний дед Крутила с длинной седой бородой и подслеповато моргающими глазами.

— Мужики! — задребезжал он старческим тенорком, и все притихли из уважения к старости. — Миром надо, мужики. Николи в нашем селе такого разброду не бывало и сейчас не пошто свару сва́рить. Всяка власть — она, значит, от бога. Стала, неча и шуметь по-пустому. Всю жизнь мужик налог платил — так уж от бога положено…

— Да кто ж против налогу, дед! — не выдержав, перебил его Говорок. — А только власть по-справедливому должна делать.

— Ты чего ж, Говорок, против власти? — невесть откуда появился Тихон Бакин. — Сельский Совет налог по едокам установил, по наделу, значит, как в декрете сказано. Получил землю — плати за нее. Твое дело: сам будешь обрабатывать или сдашь кому…

— А на чем мне ее пахать? — не сдавался Говорок.

— Кошку в соху впряги! — выкрикнул Нефед Лихов под хохот собравшихся.

— Смешки строите? — обозлился Говорок. — Смешкам этим Макей да Захаркины рады. Какая это власть, ежели она кулацкую руку держит!

— За такие слова в Чеку враз угодишь, — так веско сказал Тихон, что вся площадь притихла.

Иван прямо-таки не узнавал Тихона. Куда девались его осторожность, желание услужить каждому, ни с кем не поссориться? Теперь он словно почувствовал твердую землю под ногами и гнул свою линию в открытую, брал на испуг.

Но не так-то легко сбить Говорка, не ему за словом в карман лезть.

— В Чеке ты побывал, а мне там делать нечего. Ты не Советская власть, и разверстку твою кобелю под хвост.

Опять поднялся гомон.

Раскололось село.

Жизнь завихрилась так стремительно, что захватила в свое движение и тех, кто раньше были просто мальчишками, ничего не знавшими, кроме игры в козны да в лапту. И то сказать: все парни и молодые мужики были еще в армии, и мальчишки в шестнадцать-семнадцать лет взяли на свои плечи все мужицкое хозяйство.

Раньше положенного и Ивана жизнь толкнула в гущу событий. Ему бы сейчас, весенней порой, гонять на выгоне в лапту или уткнуть нос в учебники, а его волнуют, не дают покоя дела сельские, те самые, которые раньше решали бородачи.

В ПОХОД ЗА ПРАВДОЙ

Весна в том году выдалась необычно ранняя и дружная. К началу апреля отшумели овраги. Вскоре и Эльтемка успокоилась. Только во впадинах сохранились небольшие озерца да груды валунов напоминали о буйстве невзрачной речонки. Весь апрель солнце припекало по-летнему, а дождя ни одного не перепало. В середине месяца распушились свежей листвой кусты, зазеленели березки.

Старики сокрушенно качали головами и прочили всяческие беды и напасти: такой ранней весны на их памяти не бывало.

Ярь сеять начали рано. Только немногие придерживались дедовских правил: до юрьева дня в поле не выходили, ждали, когда лягушка голос наберет — овес сеять пора; выслушивали горлицу: как заворкует — конопле время приспело. Но большинство задолго до юрьева дня посеяли яровые. А которые и замешкались, так не из-за дедовских примет и не по своей воле: безлошадники ждали, когда отсеются кто побогаче и одолжат лошадь на день, два. И хотя шум вокруг налога не улегся, все в этом году старались запахать и засеять каждый клочок.

Зима была снежная — вода на поля пришла в избытке, и, хотя схлынула она быстро, а дожди не перепадали, озимые стояли зеленые, ровные, радующие мужицкий глаз…

Солнце только лучи из-за небосклона показывает, а жаворонок высоко-высоко поднялся и заливается, радуя землю. Да не один — множество их звенит над полями, подернутыми утренним туманом.

Пришла новая пора весны — звенящая, поющая; она наливает душу радостью и уносит все тревоги. Разве можно сейчас знать, что пройдет месяц — и пожухнут краски. От беспощадной засухи свернутся, съежатся едва выглянувшие из земли овсы. А на месте ярких зеленей будут торчать только редкие, раньше времени выкинутые колосья, почти пустые, пожелтевшие от жары, и знойный суховей будет их трепать, пригибая к земле.

Но до этого еще далеко. А сейчас стоит весна буйная, молодая, будоражащая кровь. В такое утро все кажется прекрасным. Удача идет здесь рядом с тобой — только протяни руку и бери ее.

Иван и Колька Говорков вышли из села на рассвете. Поеживаясь от утреннего холодка, они бодра топали новенькими лаптями по мягкой дорожной пыли.

— Все равно мы его разыщем и своего добьемся, — вздохнув полной грудью, уверенно сказал Иван.

Хорошо жить, хорошо шагать по земле, и все должно удаваться человеку!

Наверно, такой же подъем испытывал и Колька, потому что он решительно подтвердил:

— Найдем и добьемся!

А найти они должны, обязательно должны найти Стрельцова.

Он где-то там, в уездном городе, до которого надо отмерить своими ногами сорок верст. Ну и что? Подумаешь — сорок верст! Ноги молодые, к ходьбе привычные.

Собрались они быстро. Только позавчера вечером Иван зашел к Кольке домой. Застал там Федю и Степана. Дома был и сам Тимофей. Не дав Ивану поздороваться, Говорок напал на него зло, задиристо, словно он, Иван, был глазным виновником того, что творилось на селе.

— Чего ж это получается — живоглоты хозяевами на селе стали? Куда такое годится? Сегодня с мужиками приходим к Тихону в Совет: «Покажь декрет о налоге! Своими глазами хотим поглядеть».. Куда там! «Вам, говорит, все обсказано. Да и газета куда-то задевалась. Не иначе, кто искурил». Что ты ему скажешь? Бандиты, слышь, после этого декрету от Русайкина разбегаются, а у нас в сельсовете бандит сидит. Чистый бандит!

— Дядя Тимофей, — ухитрился вставить слово Иван, — вы же сами его председателем-то выбирали.

— «Выбирали, выбирали»! — подскочил как ужаленный Говорок. — Какие ж это выборы! Захаркины да их подлипалы всех переорали. А нам что — сидит и сидит в Совете.

— Вот и посидел на радость всем, — подколол Иван.

— А ты меня не подцепляй, не подцепляй! — сразу перешел на крик Говорок. — Знали бы такое — ни в жизнь не допустили бы! Подожди, осенью Совет будем перебирать, взашей его погоним. Мужик сейчас тоже понимать стал, что к чему. Правильно его тогда Стрельцов заарестовал. Он сразу понял, что к чему.

— Вот Стрельцов все как надо разъяснил бы, — негромко, и, как всегда самому себе, сказал Федя.

Это верно: Стрельцов не Птицын — не будет он кривить душой в пользу кулаков, во всем помог бы разобраться.

Слова Феди даже Говорка заставили примолкнуть. Подумав, он произнес:

— А где его возьмешь, Стрельцова-то?

— В городе, — ответил Федя.

— До города сорок верст, — сокрушенно вздохнул Говорок, — а время сейчас горячее — сев. Разве письмо написать Стрельцову? Так, мол, и так — всю силу мироеды забрали.

— В письме всего не напишешь — надо увидеть его и рассказать, — вмешался Колька.

— Время ж горячее, а пешком нога меня до города не донесет. — Говорок похлопал себя по левой ноге, которая после ранения у него почти что не сгибалась. — Подводу где сейчас найдешь?

— Мы к Стрельцову пойдем, — решительно заявил Иван.

И вот они шагают по пыльному проселку вдвоем с Колькой. Федя не мог оторваться от пашни. Степан в этом году подрядился во вторые пастухи к мирскому стаду и дорожил этим: на общество работал, а не ломал хребет во дворе у Захаркиных.

Когда Иван сказал матери, что собрался в город искать Стрельцова, Мария Федоровна только головой покачала:

— Опять ты, Иванушка, в сельские дела вмешиваешься. Мало тебе?

Но от похода в город отговаривать не стала.

— Остановись у Троицких. Переночевать у них можно, — наказывала она. — А может быть, письмо от Михаила есть.

Вечером мать испекла четыре лепешки и еще дала на дорогу два миллиона рублей. Не большие по тому времени деньги: если и удастся купить на них, то какую-нибудь мелочь для хозяйства.

Солнце уже повернуло к закату, когда они вдали увидели город. Он разбежался по взгорью деревянными домишками. Только в центре его виднелись каменные дома да в разных концах блистали купола церквей. Они все еще почитали себя самыми первыми в городе и гордо втыкали в небо высокие колокольни или расплывались куполами, как толстые купчихи в цветистых платьях. Под кручей, где обрывался город, меж зелени сверкала неширокая речка. Там и тут по берегам ее, на заливных лугах белели огромные стада гусей. Ими город особенно славился.

Иван с Колькой шли по большаку, обсаженному березами. Деревья, старые, раскидистые, уже закудрявились свежей, молодой листвой. Под одной из берез расположились на короткий отдых. Легли на золотой ковер одуванчиков, подняв вверх ноги и уперев их в шершавый ствол.

— Вань, а найдем мы Стрельцова? — вдруг спросил Колька. — Может, его давно и в городе-то нет.

— Должны найти, — неуверенно ответил Иван.

Мысль о том, что Стрельцов уехал из города или отправился на фронт, не приходила ему в голову, и Колькин вопрос смутил.

Он подумал, потом твердо сказал:

— Не найдем Стрельцова — отыщем газету с декретом и принесем мужикам.

Немного помолчав, Колька опять спросил:

— Вань, а чего ты на самом деле вяжешься в это дело? Земли у вас нет, налога вам все одно не платить. Чего ж тебе другой раз на рожон лезть? Думаешь, Яшка Захаркин…

— Вот из-за Яшки и буду на рожон лезть, — не дослушав, перебил его Иван. — Не дам этому паразиту в селе хозяйничать…

Сказал горячо, запальчиво и сразу остановился.

«Нет, тут что-то не так».

Неужели дело только в Яшке?

И чего он добивается для себя? Как будто ничего. Ведь ему действительно налога не платить. Но он не может примириться с тем, что Парамоновы, Захаркины будут богатеть за счет того же Говорка или Федотовых. Значит, он борется за справедливость не ради себя, а ради других. Как Овод, как Тиль Уленшпигель, Робин Гуд.

И вдруг совсем мальчишеская мысль пришла в голову: собрать, как Робин Гуд, шайку отчаянных парней. У всех кони, шашки. Налетели на село — раз, ра-аз! Всех кулаков — к ногтю. Хлеб — беднякам, лошадей, коров — тоже. Иван даже победно усмехнулся, представив себе, как Яшка Захаркин, бледный от страха, валяется у него в ногах. А Иван, не глянув на Яшку, отдает распоряжение. Через ворота перекинуты вожжи, петля захлестнула Яшкину шею…

Нет, получается какая-то чепуха. Шайка-то у бандита Русайкина. Это он налетает на села и вешает на воротах сельских и приезжих большевиков. Бандитом Иван стать не собирается. Наверное, Робин Гуд не ко времени: он восстал против власти. И Овод тоже. А Иван не будет бороться против Советской власти, наоборот, хочет помочь ей сделать жизнь справедливой. За этим и в город идет. Даже если Стрельцова нет, Советская-то власть в силе, и они добьются правды. Конечно, лучше найти Стрельцова — тот сразу их поймет, он знает Крутогорку…

Задумавшись, Иван не заметил, что Колька уже перемотал онучи, крест-накрест обвил их оборами.

— Пойдем, Ваня, а то засветло не поспеем, — толкнул он в бок Ивана…

Солнце было уже на закате, когда вошли в город. Час поздний, идти куда-то в учреждение искать Стрельцова нет смысла. Пошли прямо к знакомым. К тем самым старичкам Троицким, у которых жил брат Михаил, когда Мария Федоровна с Иваном уехали в Крутогорку.

Приняли их радушно. Захлопотавшая было старушка Анна Яковлевна вдруг спохватилась:

— Чего ж это я! Иванушка, а вам же письмо есть. Еще зимой пришло, да не было случая переправить.

Иван сразу узнал руку брата. И хотя письмо было адресовано Марии Федоровне, не выдержал, распечатал.

Письмо Михаил написал еще прошлой осенью из далекого южного города Ставрополя. В бою под Сальском он получил сильную контузию, и деникинцы взяли его в плен. Погнали в город Армавир. Там Михаила отдали в батраки на хутор к казаку. При первой же возможности брат сбежал на Ставрополье к партизанам. После изгнания белых Михаил заболел тифом, сначала сыпным, потом возвратным, и провалялся в лазарете в Ставрополе до середины лета.

Писал брат, уже выйдя из госпиталя, перед отъездом в часть куда-то в Закавказье.

Письмо очень давнее, и все-таки, значит, Михаил жив. Ивану хотелось сейчас же, бросив все, забыв об усталости, вернуться домой. Ведь мать ждет этого письма! И все-таки сорок верст сегодня отмерено, пришел он в город по важному делу: в селе его ждут с добрыми вестями. Нет, завтра они отыщут Стрельцова, а послезавтра вечером будут дома. Очень хотелось бы два-три дня пожить в городе, походить, посмотреть, но письмо торопило.

Послезавтра он будет дома. А сегодня…

— Давай, Коль, пойдем в кинематограф, — предложил Иван, после того как Анна Яковлевна накормила их щами из свежей крапивы и оладьями из картошки.

— А нас пустят? — с сомнением посмотрел на него Колька.

— Купим билеты — пустят. У меня деньги есть. Ты был когда-нибудь в кинематографе?

— Слыхать — слыхал, а бывать не доводилось, — ответил Колька. — А чего там показывают?

— Разные картины показывают, — неопределенно ответил Иван.

До отъезда в деревню он бывал несколько раз в кинематографе. Вспоминался казак Кузьма Крючков, умывающийся у ручья, после того как переколол своей пикой чуть ли не целый полк немцев. Или еще. На челне плывет Стенька Разин. Вокруг него казаки, они все машут руками и кричат чего-то. Тогда Стенька берет на руки персидскую княжну и бросает в воду. По воде расходятся круги — утонула, значит.

Но все эти воспоминания за давностью времени были отрывочными и виделись словно через туман…

Кинематограф — кирпичное неоштукатуренное здание — стоял на главной улице. Подойдя ближе, они оказались в людской толчее. При свете фонарей, что висели у входа в кинематограф, — оживленное гулянье. Парами и компаниями ходила молодежь взад-вперед по улице, громко разговаривая, смеясь, лузгая подсолнухи. Вся мостовая и тротуар засыпаны шелухой, а проворные мальчишки сновали меж гуляющих, пронзительно крича:

— А вот семечки! Семечки каленые, жареные, вареные. Кому семечек!

От них не отставали ирисники:

— Ириски сливочные, шоколадные, на чистом сахарине, без обмана! Налетай, покупай, даром время не теряй!

Пробившись сквозь толпу, купили в кассе билеты — за каждый заплатили по сто тысяч рублей — и вошли в еще пустое холодное фойе. Постепенно стал набираться народ. Все толпились у дверей, плотнее и плотнее нажимая друг на друга: стулья в зале не нумерованы, и, если хочешь получить удобное место, надо прорваться первым.

Наконец задребезжал резкий звонок, двери распахнулись, и толпа, притиснув и помяв порядком, сама внесла Ивана и Кольку в зал. Места им достались не из лучших, но ничего — экран виден.

Колька непривычно примолк и напряженно, даже с опаской глядел на белое полотно экрана. Да и Ивана одолевало беспокойство в ожидании необычного.

Погас свет. На экране после минутного голубого мерцания появилась надпись: «Отец Сергий». Замелькали кадры. Колька охнул и схватил Ивана за руку.

Иван скосил на приятеля глаза. Колька весь напрягся, даже рот приоткрыл, а на его веснушчатом носу появились бисеринки пота.

Когда кончилась часть и вспыхнул свет, Колька шепотом спросил:

— Все?

— Нет, это только первая часть…

Выходили молча. Колька о чем-то сосредоточенно думал, даже морщины пролегли на лбу. Наконец он спросил:

— Вань, как же за ними подсмотрели и на полотно перевели?

— За кем подсмотрели?

— Ну, за этим офицером, который монах, за барынькой и за другими там?..

— Это же актеры играли, а их снимали киноаппаратом.

— Актеры! Скажешь тоже! Чего ж актер будет себе палец рубить?

— Да он и не рубил вовсе. Просто так снято…

— Что я, слепой? Не видел сам? — обиделся Колька. — Как тяпнул топором, так и напрочь.

И никак не мог помириться Колька с тем, что на экране все не настоящее, что его вроде как обманули…

…Поиски Стрельцова начали с утра.

В уездном исполкоме секретарь, не отрываясь от какой-то бумажки, хмуро бросил:

— Я слушаю.

— Нам Стрельцов нужен.

— Какой Стрельцов? В уисполкоме такого нет.

— Мы не знаем, где он работает. Он с продотрядом к нам в Крутогорку приезжал, — объяснил Иван.

— Раз с продотрядом, так он, наверное, в упродкоме, — оторвал глаза от бумаг секретарь и посмотрел на ребят. — Кажется, есть такой Стрельцов в продкоме. Только они там ликвидируются. Но все же зайдите, может, он еще там. Это в нашем здании, этажом ниже.

В комнате упродкома народа было мало. Вернее, всего один человек, парень чуть старше Ивана в заломленной на затылок фуражке сидел, развалясь, на стуле, курил огромную самокрутку и лихо сплевывал в угол.

— Чего вам? — строго спросил он.

— Нам Стрельцова надо видеть.

— Ишь ты — Стрельцова! — почему-то усмехнулся парень. — Нет его. Был Стрельцов, да весь вышел.

— А где он?

— А ты что за птица? Почему это я тебе должен отчет давать? — Парень сплюнул через зубы и вызывающе уставился на Ивана.

Иван вспыхнул было и кулаки сжал: «Чего он задается?», но сдержался.

— Стрельцов нам очень нужен. Он у нас в селе с продотрядом был.

— Вон что! — расплылся в усмешке парень. — Пощипал, стало быть, вас.

— Нас щипать нечего, — не выдержав, крикнул Колька; видно, и его задел вызывающий тон парня. — Кулаков щипали.

— Все вы там одинаковые, — пренебрежительно бросил парень. — Мелкобуржуазная стихия.

— Сам ты… — вспыхнул Колька, но Иван остановил его:

— Подожди, Колька! — и, сдерживаясь, настойчиво повторил: — Нам нужен товарищ Стрельцов.

— Зачем он тебе?

Тон и повадки парня совсем не располагали к откровенному разговору.

— Надо. Дело к нему важное.

— Нету Стрельцова. В командировке и приедет не скоро. Все. Я вас больше не задерживаю. — Парень отвернулся.

Что оставалось делать?

Стрельцова нет. Надо хотя бы найти газету с декретом о налоге.

В городе одна небольшая лавочка, где седенький старичок торгует газетами, старыми журналами и брошюрами на желтой оберточной бумаге. Этого старика Иван знал давно: еще живя в городе, они с матерью иногда заходили к нему в лавочку, чтобы купить «Ниву» или «Русское богатство».

— Нельзя ли у вас найти газету, где декрет о продналоге напечатан? — обратился к нему Иван.

— Ишь чего захотел! Эта газета больше месяца назад была, и сразу ее расхватали. Теперь ее, братец, ни за какие деньги не купишь.

— Где ж ее достать? Нам очень она нужна, Может, знаете, где?

— Да почитать-то, наверно, в библиотеке можно. Только отдать вам ее там не отдадут.

— А нам обязательно в село надо принести газету. Как же быть?

— Вот уж не знаю, — задумчиво почесал седую бородку старик. — Уж ежели вам так нужно, идите прямо в уком партии большевиков. Газета — не знаю, есть ли там, а слышал я, что получили они брошюру Ленина о продовольственном налоге.

— Ленина?

— Слыхал, так. В продажу пока такой брошюры не давали, но, говорят, получена.

— Пойдем в уком большевиков, — дернул Иван Кольку за рукав.

— А если выгонят? — заколебался Колька. — Ведь большевики.

— Ну и что? Выгонят — уйдем.

— А если в Чека посадят? — Глаза у Кольки стали совсем круглыми.

— Дурак! За что нас сажать?.. Пошли.

Опять они в том же большом белом здании. Раньше в нем было духовное училище, а теперь размещались все уездные учреждения.

В уком поднялись на самый верх — на третий этаж. Вошли. Большая комната с несколькими столами, покрытыми старыми газетами, в беспорядке стоят разнокалиберные стулья. И никого нет. На двери в соседнюю комнату — надпись чернилами на куске картона: «Секретарь укома РКП(б) тов. Полозов».

Иван, осмелевший от неудач, решительно дернул ручку двери.

В небольшой комнате, темноватой и какой-то необжитой, — стол и несколько стульев. За столом человек. Невысокий, коренастый, в черной косоворотке, перехваченной широким солдатским ремнем. Темные волосы зачесаны назад. Прижав к уху телефонную трубку, он внимательно слушал. Лицо его было сосредоточенным и неприветливым, лоб перерезала суровая морщина, глаз не разглядеть под насупленными бровями.

«Это, наверное, и есть самый главный из большевиков — сам Полозов», — подумал Иван и сразу оробел.

— Можно войти? — каким-то пискнувшим голосом спросил он.

Полозов, покосив на них глазами, махнул рукой не то приглашая, не то выгоняя. Ребята замялись в дверях.

А Полозов вдруг сердито, ледяным тоном сказал в трубку:

— Все это я уже слышал. Вагоны нужны сегодня. Хлеб должен быть отправлен ночным поездом. Подробности, как говорят, в Чека. Понятно?.. Ну, и хорошо…

Опять Чека! Холодок пробежал по спине. Подумалось, что напрасно они вломились сюда, и Колька дергает сзади за полу — из комнаты тянет.

А Полозов, положив телефонную трубку, самым обыденным, даже каким-то домашним голосом спросил:

— Вы чего, ребята?

— Нам брошюру нужно, — смущенно пробормотал Иван.

— Какую брошюру? — поднял брови секретарь, и его голубые глаза внимательно посмотрели на ребят.

— Ленина, о продналоге.

— Вон что! — улыбнулся Полозов, и лицо у него стало совсем не суровым, не страшным. — Чего ж вы у дверей мнетесь? Проходите. Откуда вы?

— Мы из Крутогорки.

— Из Крутогорки? Это интересно. Ну-ка, садитесь и рассказывайте, что у вас там происходит, как мужики к продналогу относятся?

— Плохо относятся, — невольно вырвалось у Ивана.

— Почему? — сразу насторожился секретарь, и опять сердитая морщина перерезала его лоб.

— По декрету выходит, что безлошадники, ну, вроде вот нас, к примеру, должны платить такой же налог, как живоглот Макей. У него три лошади, он арендует десятин до полсотни, а ему еще послабление как старательному, — забыв о робости, скороговоркой выложил Колька. — Вот и недовольны мужики.

— Кто же вам так декрет разъяснил? — еще больше нахмурился секретарь.

— Председатель наш, Тихон Бакин, — ответил Иван.

— Он читал вам декрет о налоге?

— В том-то и дело, что нет. Не читал и в руки газету никому не дал. Потому мы и пришли в город. Мужики послали, чтобы ту газету с декретом нашли.

— Та-ак… — протянул Полозов. — А уполномоченный был?

— Был. Из волости — Птицын какой-то.

Колька добавил:

— Какой же это уполномоченный! Всю ночь с кулаками самогон хлестал. Свалится под стол, его водой отольют и опять поят.

Иван дернул за полу Кольку.

— Чего дергаешь? Разве не правда? Он же велел кулакам налог снизить как старательным, — продолжал он горячо и вдруг осекся, взглянув на суровое, даже злое лицо секретаря.

— Чего ж остановился? Говори, чего еще вытворял этот уполномоченный, — требовательно глядя на Кольку, сказал Полозов.

— Все, — совсем растерялся Колька.

— Мерзавец! — резко бросил Полозов. — Как был левым эсером, так и остался. А вы, ребята, не тушуйтесь, рассказывайте все, что у вас делается. Как бандиты себя ведут? В селе бывают?

— В селе вроде бы не показываются. В лесу сидят, — ответил Иван. — Говорят, разбегаются бандиты от Русайкина. Как узнали про декрет о продналоге, так и потянулись по домам.

— Это очень, очень интересно! — Полозов даже подался к ним всем телом. — Как про новый налог узнали, так и разбегаться стали?

— Слыхать, разбегаются.

Говорили долго. Всем интересовался Полозов: что в селе делается, о чем мужики толкуют, как сев идет, кто сколько сеет.

Много ходило всяких страшных слухов о большевиках, о Чека. А вот самый главный из большевиков, Полозов, попросту разговаривает с ними, сельскими мальчишками, во все вникает, всем интересуется.

Неожиданно Полозов спросил:

— Это у вас, в Крутогорке, кулаки комсомольца в прорубь бросили?

«Откуда он узнал?» — мелькнуло в голове у Ивана.

А Колька неуверенно спросил:

— А что это — комсомолец?

— Ты не знаешь, что такое комсомол? — удивился Полозов.

— Нет, — признался Колька. — А под лед вон его сунули, — мотнул он головой на Ивана. — Только Иван никакой не комсомол.

— Тебя? — перевел Полозов глаза на Ивана и, когда тот утвердительно кивнул головой, спросил: — За что же они тебя?

— Наверное, за хлеб, — покраснев от смущения, ответил Иван. — Я Стрельцову сказал, у кого хлеб спрятан. Ну, а они потом…

— Понятно, — опять посуровел Полозов. — А мы прошли мимо этого акта кулацкого террора. Очень плохо! Забыли мы про ваш глухой угол. Надо исправлять положение. — Лицо Полозова осветилось доброй улыбкой. — А вы вон орлы какие! Только никуда не годится, что о комсомоле даже не знаете. Ну ладно, все поправимо. Что можно из материалов о налоге, дадим вам, а днями постараемся прислать дельного человека, чтобы растолковал мужикам все как надо.

— Нам бы Стрельцова найти, — сказал Иван.

— Очень мужики хотят, чтобы Стрельцов приехал, — подхватил Колька. — Верят ему.

— Откуда они Стрельцова знают?

— С продотрядом он у нас был, — пояснил Иван.

— Вон как! У мужиков хлеб отбирал, а теперь они по нем соскучились, — улыбнулся Полозов.

— Так он же по-справедливому, — загорячился Колька, — у кого много — брал, а бедняков не обижал.

— Стрельцов дельный парень, — серьезно сказал Полозов. — Горячий немного, но это не порок. Только, наверное, нет его в городе: по уезду мотается, декрет о продналоге разъясняет. — Полозов покрутил ручку телефона и снял трубку. — Дайте упродком… Упродком? Полозов говорит. Кто у телефона?.. Дежурный. А еще кто есть?.. Никого. Тогда зайди сейчас ко мне. — Полозов положил трубку и обратился к ребятам: — Комсомольскую ячейку вам надо организовать обязательно. Комсомол, Коммунистический Союз Молодежи, — главная опора партии, ее помощник во всех больших делах. Время подходит сейчас нелегкое. Отменили продразверстку, вводим свободную торговлю. Только надо так сделать, чтобы облегчение от этого получил не кулак, а трудовой крестьянин. Ленин на партийном съезде говорил, что тяжело мужику, измучился мужик и Советская власть вынуждена сделать ему огромную уступку. Налог теперь будет вдвое меньше разверстки. Надо, чтобы основная тяжесть его легла на кулаков.

— Трудно это: хозяйничают кулаки в селе как хотят, — неожиданно для себя прервал секретаря Иван. — Из-за бандитов многие мужики опасаются против кулаков идти.

— С бандитами покончим, — пристукнул кулаком Полозов. — Бандиты на Антонова оглядываются. Соседи вы с Тамбовщиной — вот и держится у вас в лесу Русайкин. Только Антонов доживает последние дни, а значит, и вашему Русайкину конец скоро.

В дверь просунулся тот самый парень, что встретил ребят в упродкоме. Он вытянулся и браво рапортовал:

— По вашему приказанию явился, товарищ Полозов, дежурный по упродкому Филипп Кожин… — Заметив Ивана и Кольку, он смутился, покраснел и смолк.

Полозов недовольно поморщился.

— Хватит уж в солдатики-то играть! Где Стрельцов?

— В командировке.

— Знаю. Где?

— Кажется, в Сергиевской волости.

— Когда вернется?

— Неизвестно.

— Чего же тебе известно, дежурный? Зачем ты там сидишь? Настоящим делом надо заниматься, а не в чиновники готовиться!

Парень ничего не ответил, только еще больше покраснел.

— Вот что, узнай точно, где Стрельцов, пошли ему телефонограмму, чтобы возвращался немедленно, — распорядился Полозов. — Понял?

— Понял, товарищ Полозов!

Парень повернулся на каблуках и стремительно вылетел из комнаты.

— До чего ж противно, когда такой парень в канцелярии штаны протирает! — не то ребятам, не то самому себе сказал Полозов. Потом обратился прямо к ним: — Как только найдем Стрельцова, сразу же к вам направим. Ленинскую брошюру о продналоге еще не получили; дадим вам декрет о продналоге и обращение Ленина и Калинина. Пока управляйтесь сами. Это вам боевое партийное задание. Разъясняйте мужикам, что новый налог им на пользу, на пользу бедняку и середняку. А кулакам развернуться не дадим. Пускай не рассчитывают…

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Зашумело село, загудело. Обращение Ленина и Калинина ходило из избы в избу, минуя, впрочем, пятистенки, крытые железом. Читали обращение, декрет. Рассчитывали, сколько кому платить налога, если точно по закону. Получалось намного меньше того, что значилось в списке, вывешенном Тихоном Бакиным.

С Тихоном Иван встретился неожиданно, и не где-нибудь, а у себя дома.

Через день после возвращения из города Иван засиделся у Говорковых и домой пришел поздновато. За столом, против матери, сидел Тихон Бакин.

Разговор с Иваном он начал самым ласковым тоном. Все лицо его светилось добродушием. Опять он был совсем другим, не таким, как в сельсовете и на сходе.

— Вот шел мимо и миновать не мог. Как, думаю, учительша наша живет. Бумага такая из волости есть, чтобы, значит, учителям внимание оказывать.

Иван, ничего не говоря, сел к столу напротив Тихона. Тихон осторожно откашлялся, прикрыв рот ладонью, и повторил:

— Внимание, значит, требуется оказывать.

Иван опять промолчал, решая про себя, зачем все же пожаловал Тихон. Уж конечно, не «внимание оказывать»!

— Болтают, Ванюша, что ты в городе был.

— Был.

— Чего ж ты, милой, не зашел, не рассказал, что там слышно? — говорил Тихон ласково, по-дружески, а водянистые зрачки смотрели настороженно. — Вроде бы ходоком от общества отправился, а сельскому Совету слова не скажешь.

— Никакой я не ходок. Ходил от себя. Искал декрет, который вы от мужиков спрятали, — резко сказал Иван.

— Иванушка! — попыталась остановить его Мария Федоровна.

— Вот она, молодежь! — сокрушенно вздохнул Тихон. — К нему с чистой душой, а он… Непочтительный к старшим у вас сын, Мария Федоровна… Напрасно ты так-то, Ванюша. В одном селе живем, навроде одной семьей, а ты вот опять смуту вносишь. И чего тебе надо, не пойму! Налог вам все одно не платить…

— Зато другие будут платить по-справедливому.

— По-справедливому, милой, по-справедливому, — подхватил Тихон. — Ну, немного просчет допустили — грамотеи-то мы плохие. Я уже и список тот снял. Пересчитаем, опять повесим. Рази большое дело? А ты до уезду шум поднял. Болтают, у самого наиглавнейшего был.

— Был у Полозова в укоме партии большевиков, — не без гордости подтвердил Иван.

— Ишь ведь куда забрался! Ну, а зачем? Рази своими мозгами не разобрались бы, без всякой смуты? А сейчас по всем избам шум да гам пошел. — И, словно мимоходом, добавил: — Болтают на селе, вытребовал ты, чтобы этот самый Стрельцов приехал.

— Приедет Стрельцов. Обязательно приедет, Полозов обещал.

— А когда приедет? — Тихон даже привстал и через стол перегнулся, лицо его уже не светилось деланным добродушием, откровенная злоба проступила на нем.

«Вот что тебя больше всего задело!» — злорадно подумал Иван и уверенно ответил:

— Скоро приедет. Он во всем как надо разберется. Его самогоном не споишь.

Последнюю фразу Тихон оставил без внимания и еще настойчивее спросил:

— А когда? Когда он приедет?

«Чего это тебя так волнует? — опять подумал Иван. — Концы хочешь запрятать? Не выйдет: кабы и знал, все равно не сказал бы».

— Когда надо, тогда и приедет, — насмешливо проговорил Иван.

Тихон ушел, не скрывая досады, не попрощавшись даже.

— Больше часу он тебя дожидался, — сказала Мария Федоровна. — Разговоры вел. Не то чтобы впрямую пугал, а так, между слов предупреждал.

— О чем предупреждал?

— О том же. Предупреждал, чтобы ты не вмешивался в сельские дела. Видно, очень ему не по вкусу твой поход в город.

— Еще бы по вкусу! Приедет Стрельцов, мы с ним еще не так поговорим!

Иван теперь был уверен в своих силах, может быть, даже по молодости переоценивал их. Но странно — на этот раз мать не остановила его, не стала сдерживать…

После встречи с Полозовым, получив декрет о продналоге и несколько листовок с обращением к крестьянству, Иван и Коля не стали задерживаться в городе — вышли тем же днем, к вечеру. На полдороге их застала глубокая, весенняя ночь. Темнота так сгустилась, что они не видели друг друга, шагая по мягкой от пыли проселочной дороге. Ночи они не боялись. Чего бояться? Волки весенней порой по полям не бегают, а если какой одиночка и пробежит, то на человека нападать не станет: не его время. Бандиты дрыхнут себе в лесу: чего по ночам шататься, когда днем им пока что воля. А идти ночью даже лучше — прохладнее и ноги переступают веселее.

К селу подходили в ту же пору, что и выходили из него позавчера. Так же первые солнечные лучи вдруг вырвались из-за леса и пронизали пушистое облачко, застывшее на их пути. Так же заливались жаворонки. Но усталость брала свое: и волнения от встреч, и сорок верст, отмеренных за ночь; хотелось одного — скорее добраться до дому.

Открыв дверь на стук Ивана, мать удивленно спросила:

— Что так быстро?

— Мама, письмо!

Мать сразу поняла, от кого. Побледнев, она опустилась на стул и молча протянула руку…

Поздним утром, когда Иван проснулся, на столе был приготовлен завтрак, а мать сидела опять на том же месте, держа в руках развернутое письмо.

С получением этого письма мать ожила: старший сын нашелся. Наверное, поэтому и тревога за младшего стала не такой острой. Да, сыновья ее рискуют, но жить-то им, — значит, им и бороться за эту жизнь. Ее не испугал приход Тихона Бакина, она приняла его скорее с насмешкой, чем с тревогой. Нет, беспокойство и тревога до конца не оставили ее — а как же иначе, если один сын на фронте, а другой ввязывается в опасную драку здесь, около нее, — но сегодня по-другому жить нельзя, она это отлично понимала…

После ухода Тихона Мария Федоровна сказала:

— Внимание Тихон оказывал: предлагал дать хлеба и картошки. Толкует: «Власть помогать учителям велит». А надо ему другое: чтобы я тебя уняла. Остерегал, как бы опять беды не случилось.

Говорила она с явной иронией, оправдывающей поступки сына. Но вдруг остановилась и настороженно спросила:

— А чего он так интересуется приездом Стрельцова?

— Испугался, чего ж больше, — уверенно ответил Иван.

— Нет, не в испуге дело. Почему он допытывался, когда приедет Стрельцов? Ой, смотри, какую-то гадость задумали они.

— Пускай задумывают, — махнул рукой Иван. — Стрельцов с ними справится. Один раз он отправил Тихона в Чека. Мало ему? В другой раз так быстро не отпустят.

В своей правоте Иван теперь не сомневался. Ведь его поступки одобрил даже секретарь партии большевиков товарищ Полозов. Он говорил с ним, как с равным, он поручил ему проводить партийную линию на селе. Декрет и обращение, которые они принесли из города, ходят по избам, их читают, обсуждают. Макей и Захаркины так хвост поджали, что среди мужиков не показываются. Даже Яшки не видно: на гулянках за амбарами не слышно его гармошки, не шатается он по улицам с ватагой своих дружков. К бандитам не сбежал — в селе живет, только в глаза никому не лезет.

И бандиты в село не суются. Может, и бывают, но втихую, чтобы никто не видел. Мужики упорно толкуют, что вся русайкинская банда разбегается. Особенно после того, как дошли слухи, что на Тамбовщине Тухачевский с войсками громит Антонова. По всему видно — конец бандитам приходит, и бояться теперь их нечего.

Ночью в дверь громко постучали.

Самого стука Иван не услышал — спал крепко, — только сквозь сон разобрал, что мать в сенцах с тревогой спрашивает, кто стучится. Вдруг загремел засов торопливо открываемой двери. И самое удивительное — до него донеслись всхлипывания. Мать плакала. Такого не бывало. Во всяком случае, Иван никогда не видел мать плачущей. Есть женщины, у которых слезы лежат очень близко, а у матери они хранились, наверное, за семью замками.

Иван поспешно вскочил с кровати. Уже рассветало, и он увидел на пороге старшего брата. Впрочем, Иван не сразу узнал его. Последний раз он видел Михаила высоким, тоненьким реалистом, а сейчас перед ним стоял складный мужчина с загорелым лицом. Он был в новенькой защитной гимнастерке с красными косыми полосами на груди, в остроконечном шлеме со звездой, на широком ремне кобура.

Иван растерялся, не зная, как встретить брата, но тот, широко расставив руки, пошел ему навстречу и крепко обнял. Позади стояла мать и улыбалась, а слезы все еще катились из ее глаз…

Михаил приехал всего на три дня. Служил он теперь далеко — в Закавказье. Отпуск получил на две недели и первую неделю уже израсходовал, пока добирался до Крутогорки.

— Кончили воевать, — говорил он утром за завтраком. — До самой Турции дошли.

Многое пришлось испытать старшему брату. На фронте он сразу угодил в жестокий бой. Лежа с пулеметом в степи под Сальском, он не давал подняться и пойти в наступление белогвардейской цепи. Потом яркая вспышка. Он почувствовал только, что оторвался от земли, и тут потерял сознание.

Очнулся от контузии уже в плену. Их, человек пятьдесят пленных, загнали в какой-то сарай. Утром построили в одну шеренгу. Молодой офицерик долго кричал, требуя выдачи большевиков и комиссаров. Строй стоял молча. Тогда офицерик прошелся вдоль строя, отсчитывая стеком десятого. Михаил оказался восьмым в четвертой десятке. Десятых здесь же, перед строем, расстреляли. Опять офицерик орал, требуя выдачи, и опять строй молчал. Офицер стал отсчитывать каждого пятого. Стек ткнулся в грудь Михаила, и под наведенными винтовками он сделал три шага вперед. Сейчас их расстреляют. Но из строя вышел пожилой красноармеец и спокойно сказал: «Я коммунист, и больше коммунистов здесь нет». Ему скрутили руки, бросили в повозку и куда-то увезли. Михаила втолкнули в строй и погнали всех по горячей, выжженной степи в сторону Армавира..

Иван слушал брата с широко открытыми глазами, забыв о завтраке. Вот она какая, настоящая война, вот где можно и надо стать героем! Он видел перед собой жестокий бой, разрывы гранат; видел и того пожилого бойца, что пожертвовал собой ради спасения других.

Увлеченный рассказом, Иван не взглянул на мать. А она сидела бледная, плотно зажмурив глаза. Она тоже видела перед собой этот бой, где погибали люди. Этот бессмысленный расстрел. Перед ней вставали матери тех, кто остался навсегда лежать в выжженной солнцем и взрывами степи; она представила своего сына, шагнувшего из строя вперед, под дула винтовок.

Рассказ прервал приход гостя. Через порог шагнул высокий, очень худой человек в потрепанной красноармейской форме. Левый пустой рукав его гимнастерки заправлен под солдатский ремень, на нем, как и у Михаила, кобура с наганом.

— Здравствуйте, — приветствовал он немного глухим, негромким голосом.

— А, Саня! — вскочил из-за стола Михаил. — Хорошо, что зашел. Не узнали? Это ж Саня Сергунов. Мы с ним вместе от Москвы добирались.

Санька Сергунов! Безотцовщина, бездомовник — так его звали на селе. Дом-то у него был: вросшая в землю избушка с двумя подслеповатыми окошками. Только он в ней не жил. Отец, мать и двое братишек Сергунова один за одним поумирали от тифа. Санька остался круглым сиротой, и Макей Парамонов взял паренька будто бы из жалости, а сам тянул из него жилы, заставляя зимой и летом батрачить на себя.

Сразу после революции Сергунов, спасаясь от кулацкой кабалы, ушел добровольцем в Красную Армию.

Изменился он до неузнаваемости. Это уже не забитый заморыш батрачонок, которым Макей помыкал как хотел. Сергунов с первого взгляда производил впечатление серьезного, даже сурового человека. Белесые брови у него сдвинулись ближе к переносью, а серые глаза смотрели внимательно и требовательно, как будто спрашивали: «А что ты за человек есть?» И сам он стал выше, распрямился, раздался в плечах, а вот левой руки нет — пустой рукав заправлен за туго подтянутый ремень.

Сергунов снял буденовку, пригладил прямые русые волосы, сел к столу. Он очень внимательно и испытующе посмотрел на Ивана и вдруг улыбнулся широко и просто, отчего лицо его сразу подобрело и словно бы помолодело.

— Большой вырос. Как же это тебя парни под лед-то спустили?

— Как — под лед? Зачем? — удивился Михаил.

Слушая брата, Иван про себя ничего не рассказал. Да и о чем говорить? Брат был на настоящей войне, сражался, стрелял из пулемета. А здесь что? Продразверстка; бандиты подожгли сарай; Яшка Захаркин стукнул его по голове и толкнул в прорубь.

Пришлось рассказать о продотряде, о Стрельцове, о Яшке Захаркине. Слушали Ивана внимательно, с серьезными лицами.

— А когда декрет о продналоге вышел, Тихон Бакин его спрятал от людей: думал, так обойдется, — закончил Иван, — а мы с Колькой Говорковым в город пошли, за декретом. С самим Полозовым говорили. Он обещал к нам опять Стрельцова прислать.

— Слышал, слышал о вашем походе. Молодцы ребята, настойчивые, — похвалил Сергунов и, обведя всех глазами, вдруг сказал: — А знаете, товарищи дорогие, ведь революции-то здесь еще не было. Делать революцию надо…

Так появился в Крутогорке первый коммунист — Саня Сергунов. Многое вместе с ним пережил Иван, пока не погиб Саня от рук кулаков…

Через два дня Михаил уезжал. Перед отъездом он вынул из кармана маленький, блестящий никелем револьвер и протянул его Ивану:

— Возьми. Пригодится.

Иван не верил глазам. От счастья сердце застучало быстро-быстро. Настоящий револьвер. Не кто-нибудь, а брат Михаил протянул ему боевое оружие. Михаил, который был для него примером честности и бесстрашия, этим подарком признал его равным себе бойцом революции. Кроме того… кроме того, Иван был еще всего только мальчишкой, а какого мальчишку не приведет в трепет такой подарок.

Но Мария Федоровна по-иному отнеслась к этому — в ней опять заговорила мать, боящаяся за сына.

— Миша, зачем ты? — Она даже попыталась перехватить револьвер, но Иван уже намертво вцепился в него. — Зачем ты! — повторила она. — И без того едва жив остался.

— Ничего, мама, — мягко, но настойчиво произнес Михаил. — Иван уже не маленький, он понимает, что это не игрушка. А здесь он ему нужен больше, чем нам на мирном положении. — И обратился к Ивану: — Смотри! Пистолет дамский, — «бульдог» называется. От белого офицера мне в наследство достался. Шуму от него много, но и убить при случае может. Все-таки огнестрельное оружие, а оружием зря не балуются. Запомни это…

СТРЕЛЬЦОВ

Это верно, «бульдог» — не грозное оружие: грому от выстрела много, а свинцовая пуля плющится и едва вдавливается в бревно шагах в десяти. Одна щечка на рукоятке пистолета лопнула и развалилась. Пришлось вырезать новую из дерева. И все-таки это револьвер, и как-то спокойнее, когда он в кармане, когда можно тронуть его шершавую ручку.

Только самым близким друзьям — Кольке, Феде и Степану — показал Иван подарок брата. И все же в селе узнали, что Иван теперь вооружен. Наверное, Колька не выдержал — разболтал. Но Иван не был на него в претензии: пускай тот же Яшка Захаркин знает, что Иван ходит не с пустыми руками и нападать на него небезопасно.

Брат уехал рано утром на попутной подводе до волостного села. Вместе с ним уехал и Сергунов.

— Денька за три-четыре обернусь, — объяснил он Ивану. — Побываю в волости, в уезде, встану на партийный учет, тогда и повоюем.

— А ты большевик? — удивился Иван. — Как Стрельцов?

— Кем же мне быть — эсером, что ли? — усмехнулся Сергунов. — Мне Макей десять лет сознание в башку вколачивал. Вполне убедил, что, пока всех макеев наизнанку не вывернем, по-человечески жить не будем. А такое сделать только большевикам по силам.

Они уехали, а Стрельцов приехал. Приехал он через два дня, к вечеру. К Ивану прибежал всеведущий Колька.

— Стрельцов приехал, — торопливо сообщил он.

— Когда? — оживился Иван.

— Только-только. Пойдем в сельсовет. Он велел тебя покликать…

Стрельцов встретил Ивана по-дружески. Он даже поднялся ему навстречу и протянул руку:

— Здравствуй, Бойцов. Посиди, сейчас поговорим, только вот с председателем закончим. — Он кивнул в сторону Тихона Бакина.

Тихон, насупившись, сидел за столом. Он недовольно глядел на пришедших. Наверное, разговор шел такой, что свидетели его совсем не устраивали, и он мрачно пробормотал:

— Подождали бы там, на крылечке.

— А почему? — спросил его Стрельцов. — У нас с тобой секретов нет, пускай сидят. Так вот, Бакин, надо, чтобы сейчас, весной, каждый знал, сколько ему придется вносить налога.

— Так мы уже составили разверстку, — заторопился Тихон. — Хоть сейчас…

— Знаю, — остановил его Стрельцов. — А на сходе утвердили?

— Да, дорогой товарищ, на сходе опять свара начнется. У нас знаешь какой мужик? Сладу с ним нет…

— Хороший у вас мужик! — опять перебил его Стрельцов. — Правильный мужик — не хочет под кулацкую дудку плясать.

— Вот опять про то ж! — сокрушенно развел руками Тихон. — Какие же у нас кулаки? Справные, стало быть, старательные хозяева есть. Им по декрету снисхождение положено.

— Старательный не тот, кто чужую землю захватывает, на чужом горбу катается.

— Кто ж ее, землю-то, захватывает? Сами отдают. Работать, значит, ленятся.

— Ленятся? — сверкнул на него черными глазами Стрельцов. — Тебе бы так-то лениться!.. Вот что, Бакин, скидка по налогу полагается тому, кто на своей земле своими силами больше хлеба выращивает, а не кулакам.

— Что ж мы… Мы тут малое дело, — заегозил Тихон. — Уполномоченный опять же из волости был, он и дал указания. А наше дело выполнять, кто что скажет.

— Этот вам Птицын — эсер, с кулаками одного поля ягода, — зло сказал Стрельцов.

— Кто же его разберет: власть, она и есть власть. Наше дело подчиняйся, — смиренно вымолвил Тихон.

— Да брось ты, Бакин, придуряться! — не выдержал Стрельцов. — Собирай завтра к вечеру сход и сам расскажи людям, зачем спрятал от них декрет о налоге. Честно расскажи, почему кулакам прислуживаешь.

— Как прикажете. — Глаза Тихона недобро сверкнули, но он сразу спрятал их под бровями.

— Пойдемте, ребята, потолкуем, — вставая, обратился Стрельцов к Ивану и Коле и, не глядя больше на Тихона, направился к двери.

— Соберет он завтра сход или волынку будет тянуть? — спросил Стрельцов, когда вышли на улицу.

— Соберет — куда ему деваться! — уверенно ответил Иван.

— Не скажи, — негромко произнес Стрельцов, — их тоже голыми руками не возьмешь.

Иван почувствовал неуверенность в словах Стрельцова, и это удивило его. Сейчас, когда приехал Стрельцов, казалось, все сразу станет на место. Кулаки и так присмирели, а теперь и пискнуть не посмеют. А получается, что сам Стрельцов в чем-то сомневается.

— Сход соберем, — заверил Колька. — Завтра с утра по избам пойдем, всех известим.

— Вот правильно! За этим вы мне и нужны, — оживился Стрельцов. — Сегодня-завтра я и сам кое с кем потолкую. Кто у вас посознательнее?

— С тятькой моим поговорите, — предложил Колька. — Пойдемте сейчас к нам.

— Что ж, пойдем, — согласился Стрельцов.

Солнце низко склонилось к закату, не по-майски знойный день на исходе. Порозовевшее небо прорезает в стремительном полете множество касаток.

— Опять высоко носятся, — сказал, следя за ласточками, Стрельцов. — Не жди дождя. А нужен он. Ой, как нужен: по всему уезду сушь. — И вдруг, улыбаясь, повернулся к Ивану: — Так кто же тебя под лед пытался отправить?

— Яшка Захаркин с дружками…

— Ну, и что?

— Ничего. Месяца три поболел и поднялся.

— А Яшка что? Судили его?

— Кому ж его судить! Он сразу к бандитам смылся. А погодя вернулся и живет себе…

— Значит, не боится он вас? — В вопросе Стрельцова Ивану послышалась насмешка.

— А чего ему бояться? — обиженно ответил он. — В селе хозяева они.

— Вот это, братцы, плохо. Очень плохо! — с укором сказал Стрельцов. — Хозяевами положения бывают те, кто сплочен, объединен. Все эти Яшки друг за друга обеими руками держатся. Ворон ворону глаз не выклюнет. А вы? Каждый сам по себе?

— Да мы… мы тоже друг за друга! — загорячился Колька.

— Тоже мне друзья! — прервал его Стрельцов. — Ивана сунули в прорубь, а вы что? Вам надо комсомольскую ячейку организовать.

— Нам и товарищ Полозов говорил…

Иван не забыл о словах секретаря укома. Думал о них, но не представлял себе, как к этому подступиться. Он ведь толком и не знал, что такое комсомол. РКСМ — Российский Коммунистический Союз Молодежи — это он встречал в газете, когда читал «Бедноту» в сельсовете. А вот чем занимается этот РКСМ, кого и как в него принимают, этого не представлял. Приходилось читать, что комсомольцы организуют субботники, что комсомольцы на фронт идут добровольцами. Но ведь война на исходе, а зачем организовывать в селе субботники, Иван не понимал.

— А как ее, ячейку эту, организовать и что там делать? — спросил он Стрельцова.

— Ребята подходящие у вас найдутся? Ну, на первое время хотя бы человек пять, — в свою очередь, поинтересовался Стрельцов.

— А как же! Есть! — заспешил Колька. — Иван, я, Федя, Степан и еще найдутся.

— Тогда давайте завтра после схода соберите таких ребят и поговорим обо всем. А сегодня вот — почитайте. — Стрельцов вынул из кармана тонкую брошюру и передал ее Ивану.

На обложке из серой, грубой бумаги черные буквы: «Программа и Устав Российского Коммунистического Союза Молодежи»…

Разговор у Стрельцова с Говорком получился длинным. Подошли еще мужики. Опять разговоры. Ивану не хотелось отрываться от Стрельцова, но Стрельцов их отослал: велел собрать ребят, прочитать комсомольский устав и, подумав, решить, хотят ли, могут ли они стать комсомольцами.

Отсылая их, Стрельцов сказал, что заночует в сельсовете, и напомнил, чтобы с утра они оповестили все село о сходе.

В СЕЛЕ ОПЯТЬ СТРЕЛЯЮТ

Ночи наступили воробьиные — заря с зарей сходится. Час не ранний, а солнце только-только за небосклон закатилось и вызолотило все небо, обещая на завтра опять сухую, безветренную погоду.

У Ивана собрались всегдашние его друзья: Колька, Федя, Степан и еще два паренька, с которыми когда-то учились вместе, — Семка Уздечкин и Петяй Лупандин. Семен старше всех, он набольший в семье из шести ртов. С учением Семен запоздал и до конца четырех классов не прошел: как солнышко пригрело, пришла весна — он в поле, и прощай школа. От книг, впрочем, не отставал. Петяй не из кулаков, но и не бедняк. Семья у них небольшая, отец дома и старший брат тоже. Земли в аренду не берут и свою не сдают; лошадь одна, но справная, и сами все работящие. Живут безбедно, а чего им!

Степан пришел последним: только стадо пригнали.

— Ребята, — сообщил он, — а Яшка Захаркин в лес подался. Стадо гнали, за оврагом встретился. Верхом и торопится, видно. Чего это он?

— «Чего»! Стрельцова испугался, вот опять и спрятался у бандитов.

Для Ивана это было ясно: Стрельцов появился, известно — он шутить не будет, а Яшка забоялся, что отвечать придется за нападение на него, на Ивана. Это подогревало гордость, увеличивало уверенность в себе; раз Стрельцов здесь — теперь бояться нечего и кулакам солоно придется, Яшка сразу из села сбежал.

— Ну и черт с ним, с Яшкой! Надо делом заниматься. Давайте читать.

Иван развернул брошюру, которую дал Стрельцов. Читал не торопясь, стараясь понять каждое слово, но не все было ясным. И не только для него; едва он закрыл брошюру, как Семен, крякнув и почесав затылок, с сомнением спросил:

— Получается, что комсомольцы — это вроде как коммунисты, только помоложе?

Все-таки Иван начитан больше других, и ответа ждали от него.

— Раз союз коммунистический, стало быть, и комсомольцы — коммунисты.

— То-то и оно, — опять крякнул в раздумье Семен. — Выходит, против мужиков идти: коммунисты хлеб отбирают.

— Это не коммунисты отбирают, а большевики, — поправил его Петяй. — В большевики вписываться нам не с руки.

— Болтаешь зря! — возмутился Колька. — А что, большевики себе, что ли, хлеб берут?

— Нет, ты, Иван, скажи, — не обращая на них внимания, спросил Степан, занятый своими мыслями, — а что же это такое — коммунизм?

Надо отвечать. А что ответить, если у него самого смутные представления о коммунизме!

— Ну, коммунизм — это когда все равны и у всех всего поровну, не будет ни бедных, ни богатых. Каждый станет работать, где захочет и сколько хватает сил, а получать всего — и хлеба, и одежи всякой — сколько потребуется, бесплатно.

— Это здорово! И пастухам все, что хочешь, бесплатно?

— Не будет тогда пастухов. Все учеными будут: врачами, агрономами, инженерами. Тяжелую работу машины выполнят. Человеку придется только управлять ими. Сиди нажимай на кнопки, а машина работает за тебя.

— Так чтобы на кнопки давить, знать надо, что к чему, учиться надо, — сокрушенно вздохнул Семен.

— А что? А что? — загорячился Колька, увлеченный идеей Ивана. — И будут все учиться. До двадцати лет всему выучиться можно, если по-хорошему учиться. Я бы всему выучился и где хочешь работать смог.

— Ты бы смог! — насмешливо перебил его Семен. — А когда же этот коммунизм наступит?

— Когда? — Иван этого не знал, но отвечать опять-таки надо. — Когда победит мировая революция, когда во всем мире рабочие перебьют всех буржуев. Наверное… Лет через десять, наверное…

— Ну, через десять! — возмутился Колька. — Это его и не дождешься. Года через два — я согласен. Мировую буржуазию враз…

— Не прыгай широко — портки лопнут, — впервые подал голос Федя Федотов. — Прежде чем мировую буржуазию кончать, ты с Захаркиными попробуй покончить. Вот тут, видать, и главное дело для комсомольцев, чтобы в своем селе порядок навести.

— Правильно, — подхватил Иван. Он обрадовался, что Федя, как всегда, перевел разговор на дела практические. — Так и сказано, что комсомольцы — помощники партии. А партия — это самые правильные люди. Полозов, Стрельцов, Саня Сергунов. Наше дело вместе с ними кулаков в бараний рог свернуть, не давать им воли.

— Это я согласен, чтобы, значит, в селе все по-справедливому было, — отозвался первым Семен. — Тогда я за комсомол.

— И я за комсомол! — подхватил Степан.

— Я вперед всех сказал, что за комсомол! — с обидой произнес Колька.

— Комсомол — дело нужное, чтобы всем заодно и вместе, — сказал Федя.

Промолчал один Петяй Лупандин.

— Ну, а ты? — спросил его Иван.

— Да я что ж, я не против, — замялся Петяй, — только бы тятька вожжами не отходил. А нельзя так, чтобы втихую, чтобы никто не знал про комсомол?

— Вот придумал! — возмутился Колька. — Тятьки боишься, а против кулаков пойдешь! Трус ты, Петяй!

— Да я ничего, а вот тятька…

Заря, пройдя по северу, уже краснела на востоке, и Степан спохватился:

— Братцы, мне, мало погодя, скотину выгонять, а спать когда?

— Выспишься под кустом. Ваше пастушье дело такое, — успокоил Федя.

Ребята рассмеялись и внезапно смолкли. В прозрачном предутреннем воздухе послышались отдаленные выстрелы. Сначала один, потом два, потом беспорядочная стрельба, вскоре, правда, стихшая.

— В селе стреляют, — вскочил Семен.

— В селе, — подтвердил Федя, — у сельсовета, надо быть.

— Бандиты! — охнул Колька.

— Стрельцов! — вскинулся Иван. — Они на Стрельцова напали. Бежим, ребята!

— А что мы сделаем? Нас перестреляют… — пробормотал побледневший от страха Петяй Лупандин.

— Эх, ты! А еще в комсомол собрался! — презрительно бросил Иван. Он готов был очертя голову броситься туда, где только что гремели выстрелы.

Но его остановил Семен:

— Подожди. Не лезь на рожон. Скрытно надо подойти и посмотреть, что там.

Предложение было разумным, но у Ивана оно вызвало досаду: скорее надо, скорее. Он сжимал ручку своего «бульдога» и готов был, не задумываясь, броситься на выручку Стрельцова.

Огородами, прикрытые вытянувшейся уже в рост человека коноплей, они добрались до сельской площади.

Выстрелов больше не слышалось, от сельсовета доносились только голоса, какие-то крики.

Подобравшись ближе, они из-за плетня увидели избу сельсовета. В окне горел свет. У крыльца стояла телега, запряженная парой лошадей. Еще несколько лошадей беспокойно топталось на привязи у крыльца.

Людей на улице — никого.

— Бандиты здесь, — едва слышно шепнул Колька, хотя и без того это было ясно.

И все же Иван подтвердил:

— Они! Русайкин… А со Стрельцовым что?

— Тихо! Сейчас узнаем, — шепнул Колька и скрылся в темноте.

— Колька! Спятил! — попытался остановить его Степан.

Но Кольки уже не было, а Семен сердито прошипел:

— Не мешай ему…

До сельсовета не больше сотни шагов, а им показалось, что прошло не менее часа, пока у освещенного окна мелькнула голова Кольки. Он заглянул и сразу отпрянул, мало погодя опять заглянул. На этот раз он смотрел подольше. Потом оторвался от окна и через несколько минут был около товарищей.

— Бандиты в Совете. Сам Русайкин там. Какие-то бумаги смотрит и рвет.

— А Стрельцов?

— На полу лежит.

— Убитый? — испугался Иван.

— Не знаю. Связанный, а лицо все в крови.

— Пошли! — рванулся Иван, выхватив из кармана «бульдог».

— Куда? — схватил его за руку Федя. — Куда пошли?

— Русайкина прикончу!

— А толку что? У них оружия больше — всех перебьют.

— Все с обрезами и револьверами, — подтвердил Колька.

— Что же делать?

— Надо испугать их, заорать: «Чекисты!» — они и удерут, — предложил Колька.

— Так они и испугались! — скептически усмехнулся Степан.

— Тятька с фронта две гранаты-лимонки привез — рыбу глушить, — сказал Семен.

— В окно им гранату — всех в клочья! — воодушевился Колька.

— Дурак! А Стрельцов там, — оборвал его Иван.

Говорили торопливым, беспокойным шепотом, старались найти выход. У Ивана билась в голове одна мысль: надо, во что бы то ни стало надо спасти Стрельцова. Наверное, будь Иван один, он, не задумываясь, бросился бы на выручку, но друзья сдерживали и заставляли думать.

Колька сказал — напугать… Поднять панику… А что, если попробовать? Ведь все равно другого выхода нет. Да, только так, теперь Ивану это ясно.

— Панику будем поднимать. Семен, сумеешь с гранатой справиться?

— А чего ж: чеку выдернуть, стукнуть по шпенечку — и бросай. А зачем?

— Из-за церковной ограды швырнешь одну на площадь. Федя, братово ружье заряжено?

— Да.

— Как Семен гранату бросит, пали из обоих стволов.

— Куда?

— Вверх. Степан, пробирайся к церкви и после взрыва лупи что есть силы в набатный колокол. Главное, чтобы шуму было больше. А у тебя, Колька, голос звонче всех — как шум подымется, ори: «Чекисты! Сматывайтесь!» Понятно?

— Понятно, — послышались приглушенные голоса.

— Главное, ребята, чтобы шуму больше. Я за Советом стану наблюдать. Если что, буду стрелять. Пошли…

Федя, Семен, Степан исчезли в темноте.

— А Петяй где? — вспомнил Иван.

— Петяй! — чуть повысив голос, окликнул Колька и, прислушавшись, зло бросил: — Удрал! Ну и черт с ним!

Летняя ночь была на исходе. На востоке жарко разгорелась алая полоса зари. Но на земле меж построек, плетней и кустов еще лежала непроглядная тьма.

Ивана била лихорадка. Могло показаться, что стоит не теплая, летняя ночь, а крепкий заморозок. Нет, это был не страх: за себя Иван не боялся, хотя бы уже потому, что его надежно скрывали высокий плетень и темнота за ним. Это было никогда ранее не испытанное им волнение. Сейчас он должен вступить в схватку с бандитами, может быть, стрелять в людей.

И все-таки взрыв грохнул совсем неожиданно. Пламя сверкнуло на противоположной стороне площади, дрогнул воздух, ударил в уши, шарахнулись лошади; одна, звонко заржав, оторвалась и метнулась в темноту. Вслед за взрывом где-то совсем недалеко послышалось два выстрела, потом еще два.

Из сельсовета, толкаясь в дверном проеме, выскочило несколько человек.

— Кричи! — толкнул Кольку в бок Иван, а сам крепче сжал ручку пистолета.

— Чекисты! Чекисты в селе! — так оглушительно завопил Колька, что у Ивана даже в ухе зазвенело. И сейчас же он услышал другой звон: надрываясь и захлебываясь, забил набатный колокол.

По всему селу поднялся разноголосый собачий лай.

В дверях Совета показался приземистый человек. В предрассветных сумерках Иван не мог рассмотреть его лица, а Колька шепнул:

— Русайкин!

Русайкин, задержавшись на момент в дверях, крикнул кому-то:

— В телегу его. Быстро! — и побежал к возбужденно приплясывающей лошади.

Из Совета выскочили двое, волоча связанного Стрельцова. Торопясь, они с размаху бросили его в телегу.

«Увезут!» — мелькнуло у Ивана.

Забыв обо всем, он выскочил из-за плетня и дважды выстрелил в бандитов. И сейчас же на площади мелькнуло пламя и раскатился взрыв еще одной гранаты.

Вовремя!

Такого уговора не было, но Семен в самое время метнул вторую гранату.

Ивана толкнула в грудь волна горячего воздуха, где-то просвистели осколки.

Лошади, впряженные в телегу, рванулись в сторону, затрещало дышло, телега опрокинулась.

Конь, на которого в этот момент садился Русайкин, вскинул задом, метнулся. Бандит не удержался и полетел на землю, но повода не выпустил из рук и быстро вскочил на ноги. Видно, в панике он забыл о стременах и, подпрыгнув, плюхнулся животом на седло так, как забираются на лошадиную спину мальчишки, отправляясь в ночное. Лошадь затанцевала на месте, не давая Русайкину усесться как следует.

Подчиняясь какому-то еще никогда не испытанному азарту боя, Иван выпустил оставшиеся пули в сторону Русайкина. Он не подумал о том, что его «бульдог» на таком расстоянии не может принести никакого вреда, но азарт боя требовал от него действия, стрелял не дамский пистолетик, а его, Иванова, жгучая ненависть. И, видно, одна из пуль долетела до цели; лошадь Русайкина дико взвизгнула, взлягнула и пустилась карьером, унося перевесившегося через седло, нелепо болтающего ногами Русайкина.

А те, что вынесли Стрельцова, бросив запутавшихся в постромках лошадей, кинулись бегом вслед за ускакавшими бандитами и своим атаманом…

Скатившийся из опрокинутой телеги Стрельцов лежал вниз лицом. Он был опутан вожжами. Крепко стянутые руки посинели.

Иван, срывая ногти, пытался развязать узлы. Но они не поддавались.

— Подожди, ножом надо, — услышал он около себя голос Семена.

Иван и не заметил, что Семен, Колька, Степан, Федя — все друзья по первому боевому крещению, здесь, рядом с ним.

Семен ножом быстро перерезал веревки и перевернул Стрельцова на спину. Глаза его плотно зажмурены, черные брови сошлись у переносья и в болевой гримасе поднялись вверх, изо рта сочилась струйка крови; кровь текла из большой ссадины на лбу, смочив спутанные волосы и перепачкав все лицо.

— Живой? — едва слышно спросил Колька.

Они стояли над Стрельцовым притихшие, растерянные. Раненого, жестоко искалеченного, потерявшего сознание человека им еще не приходилось видеть.

Что с ним делать?

Живой он или мертвый?

Решившись, Иван осторожно приложил руку к груди Стрельцова и сразу почувствовал слабые удары сердца.

— Жив, — не то удивленно, не то радостно сказал он.

Жив! Значит, надо что-то делать. Прежде всего…

— Ребята, его надо скорее унести — вдруг бандиты опомнятся…

— Куда? — спросил кто-то.

— К нам домой, — сразу решил Иван. — Мать перевяжет его. Понесли.

— Постой, — вмешался Федя, — к вам нельзя. Коли бандиты вернутся, у вас первых будут искать. Надо еще куда-нибудь… Давайте к нам на гумно. Там не найдут.

— Верно! — подтвердил Семен.

— Понесли к вам, — сразу согласился Иван.

— А лошади? — вспомнил Степан. — Неужели оставим?

— Запрятать надо обязательно. Кони хорошие, — оживился Колька. — Запрячешь, Степан?

— Спрашиваешь! Так упрячу, что ни в жисть не найдут!

И Степан бросился освобождать запутавшихся в постромках лошадей.

Когда Стрельцова поднимали с земли, он негромко застонал. От неожиданности Колька даже выпустил из рук его окровавленную голову, и она безжизненно запрокинулась назад.

— Осторожно, растяпа! — обругал его Семен.

Несли вчетвером. Несли осторожно, боясь оступиться. Хотя заря разгоралась вовсю, свет от нее на земле был еще неверный, мешающий различать кочки и ухабы на дороге.

Вся схватка с бандитами не заняла, наверное, и десяти минут, но Ивану казалось, что прошло много времени. Еще гавкали по всему селу собаки. Ни в одной избе, наверное, не спали, разбуженные выстрелами и набатом, но никто не высовывался на улицу, ни в одном окне не мелькнуло огонька. Стрелять могли только бандиты, а от них резоннее держаться подальше: ни воевать с ними, ни помогать им мужику не с руки.

Ребята старались шагать осторожно и все же торопились. Возбуждение этой необыкновенной ночи еще не остыло. Взрывы гранат, стрельба, и бандиты, убежавшие от них, пятерых мальчишек, и раненый большевик, лежащий на их руках, — все это до предела взвинтило нервы.

Вот и гумно Федотовых. Федя распахнул одну створку ворот. Стрельцова бережно уложили на солому. В себя он не пришел, и хотя задышал глубже, но как-то неспокойно, прерывисто.

— Надо перевязать его: кровь все еще течет, — сказал Иван. — Колька, сбегай к нам, попроси у мамы йод и белую тряпку, да побольше.

— Хоть кровь пока смоем, — предложил Федя, когда Колька убежал. — Я сейчас воды из колодца притащу.

В неверном свете утра лицо Стрельцова казалось совсем белым. Плотно сжаты губы, сведенные брови, надувшиеся на щеках желваки — лицо, не потерявшее и сейчас решительности и суровости. Наверное, таким и должен быть настоящий революционер.

Едва холодная колодезная вода брызнула на лицо Стрельцова, он вздрогнул и негромко застонал, но глаз не открыл. Иван, собравшийся смыть кровь с лица, сразу отдернул руки.

— Чего ты? — спросил Федя.

— Ему больно.

— Конечно, больно. А что делать? Голова-то пробита?

— Кажется, нет.

Иван не решался дотронуться до окровавленной головы Стрельцова и только смотрел на большую рану, покрытую спекшейся кровью.

Наверное, Семен понял, что Иван боится крови, что ему страшно прикоснуться к ране, но не попрекнул, а только отстранил Ивана:

— Подожди, я промою.

Осторожно, поливая из горсти, Семен насколько мог смыл кровь с лица Стрельцова; раны, впрочем, и он не решился коснуться.

— Перевязать надо — все еще идет кровь. Чего Колька долго так?

Колька словно только и ждал этих слов.

— Здесь я! — появился он в приоткрытых воротах.

За ним в сарай вошла Мария Федоровна.

— Мама! — удивился Иван. — Зачем ты?

— Думаю, что я лучше сумею перевязать, — спокойно сказала она и, наклонясь над Стрельцовым, ощупала его голову. — Удар сильный, но кость, кажется, цела. Давайте воды.

Промыв рану, она смазала ее йодом. Стрельцов застонал, сморщился от боли и, все еще не открывая глаз, попросил:

— Пить.

Сделав несколько глотков, Стрельцов опять откинулся на солому. Не то сознательно, не то в бреду он отчетливо произнес:

— Два зуба вышибли, гады. И голова трещит.

Мария Федоровна перевязала ему голову чистым лоскутом.

Стрельцов опять зашевелился. На этот раз он открыл глаза и оглядел всех присутствующих.

— Это вы, ребята? А вы? — Его взгляд остановился на Марии Федоровне.

— Учительница здешняя, — ответила она. — Вам лучше помолчать.

— А бандиты? — спросил Стрельцов.

— Мы их так шуганули, что они сразу к себе в лес смылись, — несколько хвастливо сообщил Иван. — Самого Русайкина…

— Вернулись они, — перебил Колька.

— Как вернулись? Ты видел?

— У Совета мужики собрались. Много. И бандиты тоже…

— Что делают?

— Шумят.

— Посмотрите, ребята, что там… — произнес Стрельцов и утомленно закрыл глаза.

— Пошли, Коля, — вскочил Иван. — А вы тут на случай побудьте. Если что, спрячьте его в соломе…

КРУТОЙ ПОВОРОТ

У сельского Совета и вправду сгрудились мужики. В их плотном кольце стояли бандиты. Подойдя ближе, Иван с Колькой сразу поняли, что не бандиты здесь главенствуют, а возбужденные мужики напирают на них.

За общими криками сначала ничего нельзя было разобрать. Но вот на крыльцо выскочил Колькин отец, Говорок. Он замахал руками и что было сил закричал:

— Тиха, мужики! Тиха! Давайте по порядку.

Когда шум несколько улегся, Говорок обратился к бандитам:

— Перво-наперво: куда вы Стрельцова задевали? Говорите — мир требует!

Бандиты, наверное, были те, что остались без лошадей и не успели удрать в лес. Их было двое. Один — крепкий, коренастый, одетый в истрепанную солдатскую гимнастерку, с рябым лицом, заросшим черной щетиной до самых глаз, — озирался кругом, но, видно, особого страха не испытывал; другой — молоденький рыжеватый паренек с вытянутым лицом и испуганными глазами — явно перетрусил.

Хлопая глазами, он бессвязно лопотал:

— Мужики, мы ж ничего. Мы ж — как велели. Мы ж не своей волей…

— В бандиты не своей волей пошел? По призыву, может? — набросился на него Говорок.

— А то! — плаксиво ответил паренек. — Хозяин с собой взял.

— Где Стрельцов?

— Это комиссаришка городской, что ли? — по-звериному ощерился рябой бандит. — Прикончили его, туда ему и дорога. А вы, мужики, не шумели бы, чтоб беды не было.

Глаза бандита под мохнатыми бровями угрожающе сверкнули, но на этот раз мужики не испугались, не смолкли.

— Хватит! — выделился из общего шума голос Говорка. — Хватит бесчинствовать! Сам Ленин и Калинин мужикам обращение прислали. Налаживайте, дескать, спокойную жизнь. Нечего теперь вам бесчинствовать. Антонову вашему на Тамбовщине тоже, слышь, сусла на сторону свернули. И с вами кончать пора: мужику покойная жизнь требуется.

— Да разве ж мы своей волей? — опять заныл рыжий.

— А ну, хватит хлюпать! — Это сказал плечистый парень, брат Феди Федотова, Федот. Он взял бандита за грудки и так тряхнул, что рыжая голова мотнулась из стороны в сторону. — Куда девали Стрельцова?

— Так убег он, видать, — поторопился ответить парень. — Мы его в телегу положили, а как стрельба началась, он, выходит так, что убег.

— Он живой был?

— Вроде живой, только без памяти.

— Как же убег, ежели без памяти?

— Разве ж я знаю!

Колька рванулся, хотел, наверное, сказать, что Стрельцов жив и никуда не убегал, но Иван дернул его за рукав:

— Молчи!

А к крыльцу подошел дед Крутила. Он постучал суковатым посохом по перилам, призывая к тишине.

— Ты, милок, обиды не имей, — обратился он к рябому бандиту, — может, и помяли тебя чуток мужики, и сюда привели, так ведь они думали, что и взаправду чекисты здесь. Сдать тебя хотели им — пущай разбираются сами. А тут, выходит, нет чекистов, самим мужикам порешить надо, что с вами делать. Так что не обессудь. Мужика-то с двух концов палят: из лесу вы со своим Русайкиным грозите, а с городу власть свой закон шлет. Кого мужику держаться? Само собой, за свое хозяйство. Вот ты и рассуди: какая прибыль от вас крестьянскому хозяйству? Разор один. Опять же Антонов ваш супротив власти, слыхать, не выдержал. Наобещал мужикам много чего, а толку нет. Власть без него разверстку отменила и свободную торговлю объявила. Выходит, мужику способнее за власть держаться. А вы вроде бы и ни к чему нам. Так, мужики, я говорю?

Одобрительный шум прошел по толпе.

— Вот так-то, — удовлетворенно крякнул старик. — Опять же возьми такое дело: ухайдакали вы уполномоченного от власти Стрельцова, стало быть. Он человек правильный: хоть бы и разверстку собирал по совести. Теперь что же получается — миру за него ответ перед властью нести? Нет уж, вы отвечайте, а нам такое дело ни к чему. Я так думаю, мужики, запереть надо этих двоих в чей-нето подпол, караул приставить и в волость сообщить. Пущай приезжают, разбираются; не нашего ума это дело. Так я говорю, мужики?

Опять в ответ послышался одобрительный гул.

— Давайте ко мне в погреб! — закричал Говорок. — Оттуда не уйдут. Сам покараулю.

— Постойте, мужики, — выступил вперед сын деда Крутилы — Максим Крутилин, сам уже седой и такой же высокий, как отец. — Батя по делу толковал, а только другое подумайте: если Русайкин налетит своих выручать? Тоже не сахар. Пощады никому не даст, потому как всем миром их захватили. Может, мужики, отпустить их подобру-поздорову — пускай идут, а наше дело сторона?

— Плетешь, Максимка! — сердито стукнул палкой дед Крутила.

— Хватит с ним нянькаться! — подхватил Говорок. — Дед по совести рассудил. До ночи Русайкин из лесу не высунется, а к ночи подмога из волости подойдет. Я своего Кольку пошлю: у него ноги быстрые — враз обернется…

Когда Иван и Колька вернулись на федотовское гумно, Стрельцов сидел, опершись спиной о стенку.

— Ну, что там?

Колька, торопясь, рассказал о событиях на площади и закончил:

— Бандитов к нам в погреб заперли, а мне тятька наказал в волость бежать, прямо в Чека. Сейчас пойду.

— Дельно, — одобрил Стрельцов. — Молодцы мужички: дошло наконец до них. Иди, Николай, прямо в комитет партии. Я тебе записку напишу.

— Чего тебе пешком бежать? — вдруг вмешался оказавшийся тоже здесь Степан. — А лошади на что?

— Какие лошади?

— Да бандитские же. Садись верхом на любую и гони. Кони справные, через час в волости будешь…

— Ваше дело, — когда ушли Колька и Степан, обратился Стрельцов к оставшимся, — к вечеру собрать сход. Что бы там ни было, а сход должен собраться.

— А как же вы? — забеспокоился Иван. — Разве вы сможете выступить?

— Смогу, — улыбнулся Стрельцов. — Не беспокойся, не такое видали, Жаль, два зуба бандюги выбили. Не везет мне в вашем селе: второй раз здесь покалечили. Осенью руку прострелили, а сейчас без зубов оставили… Ничего, до вечера отлежусь. Сейчас надо и вам часок-другой отдохнуть: ночь-то веселая получилась.

Это было справедливо. Но ребята решили не покидать Стрельцова и вздремнуть здесь же, на гумне…

Проспали до полудня.

Стрельцов тоже подремал и чувствовал себя значительно бодрее, хотя, когда попытался подняться на ноги, охнул, скривился от боли и опять сел.

— Болит, проклятая, — осторожно дотронулся он до головы.

— Лежите еще, — сказал Федя, — я сейчас поесть вам притащу.

— Вот, дорогой, какая она, классовая борьба, — глядя в глаза Ивану, негромко произнес Стрельцов. — И ты на себе испытал, и я уже не первый раз своей шкурой изучаю эту азбуку.

— Так это ж бандиты вас… Что же получается? Ведь бандиты тоже из мужиков, ведь они не буржуи какие-нибудь…

— А когда буржуи да помещики воевали своими руками? — ответил вопросом Стрельцов. — Разве царь Николай своей рукой расстреливал рабочих? Нет, руками таких же мужиков в солдатских шинелях. И бандиты выполняют волю стоящих за их спиной.

— Антонова?

— Антонов тоже оружие в руках контрреволюции. Ниточки-то к нему из-за границы тянутся. Драка идет большая. Самое главное — чтобы люди поняли, кто им друг, а кто враг, чтобы знали, с кем идти. Наше с вами дело теперь — помочь мужику разобраться в этом.

Вернулся Федя. Принес кувшин молока, краюху ржаного хлеба и кусок сала.

— Ого! Богато живете, мужички! — встретил его улыбкой Стрельцов. — Только вот еда-то в меня сейчас не пойдет. Молока выпью. А вы идите-ка, извещайте о сходе. Он сегодня обязательно должен собраться.

Но сходу в этот день так и не суждено было состояться. Едва они вышли на улицу, как с выгона послышался какой-то треск, вроде бы частые выстрелы, но не такие громкие.

— Автомобиль! — первым догадался Иван, видевший несколько раз такую машину в городе.

С выгона в село действительно въехал грузовой автомобиль. Для села это была невиданная машина. Из окон, из ворот выглядывали старые и малые, не решаясь, впрочем, выйти на улицу: бог его знает, что за телега своим ходом катит, и к тому же полная вооруженных людей. Чего от них мужику ожидать?

Машина направилась к сельскому Совету. Иван, Федя и Семен бросились следом. Когда они подбежали, из остановившегося автомобиля соскакивали на землю люди в штатской одежде, но все с винтовками, с гранатами у пояса, а из кабины вылез сам секретарь укома большевиков товарищ Полозов.

Он сразу узнал подбежавшего Ивана.

— А, старый знакомый! Ну, здравствуй! — протянул он Ивану руку. — Где Стрельцов?

— Вот у него, — показал Иван на Федю, — на гумне.

— Сильно покалечили?

— Голову поранили, два зуба вышибли.

— Давайте ведите к нему. — Полозов обратился к высокому человеку в военном костюме: — Товарищ Колокольцев, располагайтесь здесь, а мы сейчас вернемся.

По пути на федотовское гумно Полозов расспрашивал, что же произошло в селе, как удалось освободить Стрельцова. Выслушав не особенно складный рассказ Ивана о том, как подняли панику, перепугали бандитов, Полозов не удержался — весело, заливисто расхохотался.

— Молодцы, ребята! — И, взглянув на Ивана внимательно, уже серьезно сказал: — А трюк-то рискованный придумали. Будь бандиты поумнее, как цыплят перестреляли бы вас да и Стрельцова… Впрочем, без риска сегодня нельзя. — И спросил: — А комсомольскую ячейку оформили?

— Нет. Только программу и устав сегодня ночью прочитали.

— Ну и как? Согласны?

— Конечно, согласны.

— Тогда считайте себя комсомольцами. Вы на деле показали себя помощниками партии. Спасибо вам, ребята. Оформить ячейку я немедля поручу укомолу, а вы сегодня же заявления напишите…

Стрельцов, увидев Полозова, попытался подняться на ноги, но секретарь его остановил:

— Лежи, лежи, Митя! Пострадал, говоришь?

— Да я уже в полном порядке. Только зубов жалко.

— Новые вставим. Так, выходит, неспокойное здесь место?

— Бандиты нахальничают, а мужики здесь хорошие. Правильные мужики.

— Кончать будем с бандитами. Такой Русайкин последний в уезде остался. Кончим, — решительно заявил Полозов. — Отряд ЧОНа прибыл. Чекисты должны сейчас подъехать. К вечеру каввзвод подойдет. Прочешем лес и всех блох выловим.

— До вечера Русайкина предупредят, и они смоются, — вмешался Федя.

— Предупредят? — сразу насторожился Полозов. — Есть кому?

— Как не быть! Яшка Захаркин с ними связь поддерживает, — объяснил Федя.

— Постой! — вдруг вспомнил Иван. — Ведь и вчера, как приехал Стрельцов, Яшка на коне в лес метнулся. Степан же сам видел, когда стадо гнал. Значит, бандиты не случайно явились ночью.

— Случайно, друг, ничего не бывает, — усмехнулся Полозов. — И такую случайность мы предусмотрели. Ну как, Митя, здесь полежишь еще или перенесем тебя в сельсовет?

— Нет, нет, я сам! Еще не хватало меня по селу на руках нести! — запротестовал Стрельцов. Собрав силы, он встал, переступил ногами. — Ноги двигаются, доберусь своим ходом.

— Ну, тогда пошли помалу, — сказал Полозов и крепко взял Стрельцова под руку…

…Теперь у сельского Совета, преодолев опасения, собралось чуть ли не все село.

Машин прибавилось: приехали чекисты тоже на старом, пыхтящем, стреляющем дымом грузовичке.

На крыльце стоял Сергунов. Полозов крепко пожал ему руку.

— Здравствуй, Сергунов! Хорошо, что подоспел. Ты здесь очень нужен.

— Чекисты из города с собой прихватили, вот быстро и обернулся, — объяснил Сергунов, здороваясь с подошедшими.

В сельсовете на лавке сидел не кто иной, как Яшка Захаркин.

— Задержали на выезде из села, — доложил Полозову командир чоновцев Колокольцев. — Говорит, в поле ехал, но что-то тут не так.

— Правильно задержали. На сегодня придется всему селу дома посидеть. Ничего не поделаешь, товарищ.

Это Яшку-то Полозов товарищем назвал! Иван готов был в горло ему вцепиться. Какое там поле — к бандитам погнал Яшка, чтобы предупредить. А Полозов словно почувствовал состояние Ивана и спросил, обращаясь к нему:

— Знаешь его?

— Как не знать! — воскликнул Иван. — Это и есть Яшка Захаркин. И ни в какое поле он не ехал, а полетел бандитов предупредить, что вы приехали.

— А ты откуда знаешь? — Заплывшие Яшкины глаза расширились, как тогда у проруби, и сверкнули злым огнем. — Ты видел меня?

— Как ты меня сердечником по башке бил, я видел, — обозлился Иван. — Знаю, что потом у бандитов прятался. И как грозил мне, тоже помню. А как ты вчера в лес к бандитам гонял, другие видели.

— Оказывается, как раз кого нужно вовремя захватили. Теперь уж вы, товарищ Пазухин, со своими чекистами им займитесь, — обратился Полозов к высокому человеку в кожаной фуражке с красной звездой.

— Займемся, — кивнул головой Пазухин.

— А чего же я не вижу местной власти — председателя сельсовета? — оглядываясь вокруг, спросил Полозов.

— Отыскать не удалось, — ответил Колокольцев. — Посылал за ним домой — нет. Жена говорит: еще вчера в город уехал.

— Силен мужик! — рассмеялся Стрельцов. — Узнаю Тихона Бакина.

Дверь отворилась. Через порог смело шагнул рябой бандит, из тех, что захватили мужики. За ним, съежившись, робко проскользнул рыжий парень. Сопровождали их два чекиста с наганами и Говорок с бандитским обрезом.

— Вот в целости уберегли до вашего приезда, — торжественно сообщил Говорок. — Теперь вам передаем. Разберитесь по справедливости.

— Ну, что скажете, вояки? — обратился к бандитам Полозов.

— Чего нам говорить? — нагло усмехнулся бандит. — Теперь ваш разговор. Хотите — байки разводите, хотите — без разговору налево, в расход.

— Спешить не будем. В расход пустить никогда не поздно, — спокойно сказал чекист Пазухин. — Из мужиков будешь?

— Да уж не из графьев! — опять усмехнулся рябой.

— Фронтовик?

— И в окопах вшей кормили.

— Откуда родом?

— Вот это вам ни к чему! — посуровел бандит.

— Как прозывают?

— И это не к чему вам знать.

— Так. Вопрос ясен: значит, местный, за семью боишься, — на этот раз усмехнулся уже Пазухин. — Успокойся, с семьями бандитов мы не воюем. А ты знаешь, что Советская власть объявила прощение всем бандитам, которые сами с повинной придут?

— К нам это не касается, — мрачно ответил бандит. — Не сами к вам пришли — мужики привели.

— Эх ты, голова! — не выдержал Полозов. — Мужики тебя, мужика, привели! Выходит, поперек горла ты им встал. Сам мужик, а мужикам спокойной жизни не даешь, за кого ж ты стоишь?

Бандит, отвернувшись, буркнул:

— За кого надо, за того и стоим. За мужика стоим.

— И много там, в лесу, таких? — как будто мимоходом, спросил Пазухин.

— Попробуй сунься — сам узнаешь, — нагло взглянул на него бандит.

— Ох, мусору у тебя в голове куча! — покачал головой Полозов. — Не за мужика вы стоите, а за кулака. Царский хомут с шеи сбросили, не терпится другой надеть — кулацкий. Так? Хватит уж мужику-то голову морочить да его именем прикрываться. Защитники нашлись!

— Вот-вот, — подхватил Говорок. — Без вас мужики разберутся. Мужик теперь видит — власть за него…

— Ну, а тебя как звать-прозывать? — обратился Пазухин ко второму бандиту.

Парень вздрогнул, как от удара, но глаз от земли не оторвал.

— Емельяном.

— Ты, Емельян, знаешь вон того? — Пазухин показал на Яшку Захаркина.

— Так ведь как знаю: бывал он в лесу. Приедет, чегой-то с Русайкиным поговорит и уезжает. А постоянно в отряде его не было. По весне, правда, месяца два или три прожил.

— Так. Ясно. Связной, значит. Уведите этих, — указал Пазухин на рябого бандита и Яшку.

— Ну, Емеля, садись сюда на лавку да поговорим ладком, — сказал Пазухин, когда чекисты увели бандита и Яшку. — Ты тоже идейный борец за кулацкие интересы?

— Не! Я около лошадей, — мотнул головой парень. — Я — как хозяин велит.

— А кто у тебя хозяин?

— Севостьян Сахаров. Я издетства у него в батраках живу. Его продразверстка в разор ввела. Так он со зла к Русайкину подался. Ну и меня с собой взял.

— Ты и пошел в бандиты.

— А что ж, хозяин велел — и пошел, — с туповатым упрямством повторил парень и вздохнул, — попробуй не пойди. Он матке наперед десять пудов ржи дал. А у нее, кроме меня, пятеро.

— Выходит, за десять пудов ржи в бандиты пошел?

— Куда ж было податься! — развел руками парень.

— И в налеты ходил? Многих сам-то прикончил?

— Не, упаси боже! — замахал руками Емельян. — Я при лошадях. И сюда тоже лошадьми правил.

— Ну, а если мы тебя отпустим, опять к бандитам подашься?

— Отпустите? И расстреливать не будете? Да ни в жисть… — От возбуждения парень даже с лавки вскочил, но сейчас же осекся, сник. — А куда мне теперь? Ведь они матку замордуют.

— Не замордуют, — успокоил его Пазухин. — Не дадим больше никого мордовать. Много ли человек у Русайкина сейчас?

— Да, поди-ка, человек двадцать есть.

— Всего? — не сдержал удивления Полозов.

— А то! Как продразверстку отменили, так и начали растекаться. Каждую ночь одного-двух недочет.

— Выходит, плохи дела у Русайкина?

— Куда уж хуже! — махнул рукой парень.

— Вот что, Емельян, давай договоримся: ты нас проводишь в лес к Русайкину, а потом мы тебя отпустим на все четыре стороны.

— А не обманешь? — с сомнением глянул парень на Пазухина. — Побожись!

— Божиться не буду — в бога не верю, а слово большевика даю. И в село ваше сообщу, что прощен ты по чистой. А за мать не беспокойся — бандитов ликвидируем всех подчистую.

— Ну, так и проведу.

— Договорились. Теперь идите, а мы тут словцом перекинемся. А ты, парень, задержись, — остановил он Ивана. — Комсомолец?

— Пока нет, — замялся Иван.

— Считай, что комсомолец, — улыбнулся Полозов.

— Лес здешний знаешь? — спросил Пазухин.

— Знаю.

— Если парень крутить начнет, поймешь?

— Наверное, пойму.

— Пойдешь с нами на всякий случай. Оружие-то есть?

Иван вытащил из кармана свой «бульдог»:

— Вот.

— Ну, это не оружие, — улыбнулся Пазухин. — Впрочем, видно, много оружия тут и не понадобится. По нашим сведениям, у Русайкина больше сотни человек было. Смотри ты, как быстро разбежались! Вот что значит продналог.

— К земле мужика тянет, — вяло, с трудом ворочая языком, произнес Стрельцов.

Ночное избиение даром ему не прошло, но он не хотел показать, что его знобит, гудит голова, а мысли путаются. Однако Полозов это сразу заметил.

— Э, друг, а тебя развезло. Тебе отлежаться надо. Товарищ Пазухин, может, отправим его на машине в город?

— Нет, нет, — запротестовал Стрельцов. — Из-за меня одного машину гонять ни к чему. С Русайкиным покончим…

— Без тебя покончим, ты свое уже получил. Теперь отлеживайся, — грубовато перебил его Пазухин. — Вот с машиной действительно не выйдет: горючего в обрез и на операции без нее не обойтись. Так что отлеживайся пока здесь. Ты, товарищ Сергунов, местный, вот и возьми на себя село. Дадим тебе несколько чоновцев. Держи под наблюдением местных кулаков: не исключено, что такой Яшка здесь не один.

— Ну что ж, в селе так в селе, — с некоторой обидой сказал Сергунов. — Конечно, не вояка я без руки-то.

— Это ты брось, Сергунов, брось! — сердито проговорил Полозов. — Нам сейчас не так руки нужны, как головы. Большевистские головы. Эх, мало еще по нашему огромному хозяйству таких голов. Да и враги норовят большевикам не что другое, а головы пробивать, — кивнул он на Стрельцова.

— Ничего, они у нас крепкие, — через силу улыбнулся Стрельцов. — Правда, Иван? Тебя ведь тоже крепко по башке железякой окрестили.

Иван вспыхнул, залился краской не то от смущения, не то от гордости: получалось, что Стрельцов уравнял, поставил Ивана на одну доску с собой.

Но Полозов не обратил на это внимания и недовольно проворчал:

— «Крепкие, крепкие»! Вот и суете их куда не надо!

— Вот и я говорю, — продолжил в тон ему Пазухин, — нечего тебе, Полозов, в лес соваться, бандитам голову подставлять.

— За меня не беспокойся, — недовольно ответил ему Полозов. — Подумай лучше, куда нам Дмитрия уложить, чтобы покойно ему было.

— Давайте к нам. К нам домой, — предложил Иван. — У нас ему покойно будет. Мама перевяжет его…

Полозов и Пазухин одновременно повернулись и посмотрели на Ивана. Ему даже показалось, что смотрят они чересчур долго и внимательно. Боятся? Не доверяют ему Стрельцова?

А сам Стрельцов поддержал Ивана:

— Мать у него учительница. Хороший, наш человек. Если ей не в тягость…

— Нет, нет, не в тягость, — поспешил заверить Иван.

— Ну, если так, — решил Полозов, — давай, Пазухин, твою машину, пускай подвезут.

— Да мы дойдем. Чего из-за меня машину гонять? — опять запротестовал было Стрельцов.

Но Пазухин остановил его:

— Это не твое дело, Митя! Получил свое и помалкивай теперь. Ты, Сергунов, проводи их и помни, что порядок в селе на твоей ответственности. Значит, и за учительским домом посмотри, чтобы никто их не побеспокоил. Понятно?

— Понятно, товарищ Пазухин, — по-военному козырнул Сергунов.

Мария Федоровна сразу захлопотала, перевязала Стрельцову голову; заставила прополоскать кровоточащую десну марганцем, вскипятила самовар.

— Да вы не хлопочите, — старался удержать ее Стрельцов. — Мне только отлежаться немного. Голова гудит и кружится в ней все.

— Вы уж лежите и молчите, — решительно заявила Мария Федоровна. — Что делать, я знаю сама — со своим битым три месяца возилась…

КОНЕЦ РУСАЙКИНА

К вечеру подоспел кавалерийский взвод.

В красноармейском строю необыкновенно важный и гордый ехал и Колька Говорков.

— Ты знаешь, как я туда доскакал? Ну с места не сойти, за полчаса до волости долетел! — захвалился Колька, едва слез с лошади.

— Брешешь! — спокойно припечатал Федя.

— Говорю, с места не сойти — не больше часа скакал. Ну, может, часок с небольшим.

— Это другое дело, — согласился Федя.

Но Колька его не слушал.

— Как прилетел в волость — сразу к секретарю партийному. Он записку Стрельцова прочитал — и бегом на телеграф. Я, конечно, за ним. Только меня туда не пустили. Он на телеграфе, наверное, час или два сидел. Потом, когда вышел, говорит: «Порядок! Молодец!» Это он мне сказал. «Вовремя, — говорит, — предупредил».

Колька хвалился безудержно: уж такой он человек. Послушать, так получается, что он один привел в село и чекистов, и чоновцев, и целый взвод кавалеристов.

И, конечно, Колька сумел подладиться к командиру каввзвода. Когда перед закатом взвод выступил на операцию, Колька тоже ехал в красноармейском строю на лошади, отнятой у бандитов.

Кавалерийский взвод вышел из села первым. Вперед выслали конную разведку, совсем как на войне. Чекисты и чоновцы выехали на машинах часом позже.

Иван ехал в кузове машины. Напротив него между чекистами сидел Емельян.

У опушки большого леса остановились. Кавалеристы спешились, чоновцы и чекисты вылезли из машин. Уже смеркалось, но еще различимы были стволы деревьев, еще светилось небо.

Здесь начиналась лесная дорога, узкая, перехваченная узловатыми корнями сосен, изрытая ухабами. Машинам дальше хода нет, да и взводу на лошадях тоже нелегко двигаться.

— Дальше придется в пешем строю, — решил Пазухин. — Далеко еще? — спросил он у Емельяна.

— Порядком будет, — почесал тот затылок. — Значит, так: до старого кордона верст пять или шесть, потом по просеке до Волчьего оврага, от него версты три до монастырского лесничества. Там, в лесничестве, и будет сейчас Русайкин.

Пазухин, Полозов и Колокольцев отошли в сторону и о чем-то посовещались. Потом Пазухин подозвал Ивана и Кольку.

— Знаете дорогу?

— Знаем.

— Все правильно сказал Емельян?

— Правильно.

— А другой дороги, чтобы поближе было, нет?

— Дороги нет, — ответил Колька, — а пройти ближе можно, если от кордона взять прямиком через лес.

— Не заплутаешься в темноте? — строго посмотрел на него Пазухин.

— Не должен, — ответил Колька, — места тут знаю, и ночью в лесу не один раз бывал.

Болтливый, любящий и прихвастнуть, Колька на этот раз был серьезен и говорил правду. Иван это знал: ни дремучим лесом, ни темнотой Кольку не запугаешь — здесь он вырос, и ночные блуждания по чащобе ему не в диковину.

Меж тем Пазухин давал Кольке наказ:

— Пойдешь вперед с чоновцами. Вы должны подойти раньше и загородить отход бандитам. Надо, чтобы ни один — понял? — ни один не ушел. Многое от тебя зависит. Если заплутаешь в темноте или задержишься — утекут бандиты, и все дело пропало. Не подведешь?

— Так точно, товарищ Пазухин, не подведу! — совсем по-военному отчеканил Колька.

«И где он так научился?» — с досадой подумал Иван. Ему стало обидно, что самое ответственное задание выпало не ему, а Кольке. Колька пойдет с передовым отрядом, а он, Иван, будет позади тащиться!

— А ты, Иван Бойцов, — обратился к нему Пазухин, — пойдешь с основным отрядом. Еще важнее нам в сторону не свернуть, а выйти своевременно и прямо к бандитскому логову. Глаз не спускай с Емельяна. Мы на тебя полагаемся. Давайте двигаться. Выступай первым, товарищ Колокольцев.

Иван не сумел, а может быть, постеснялся так же, как Колька, по-военному ответить Пазухину, но гордость его переполняла. И вовсе у Кольки не более ответственное поручение, чем у него, — ведь Иван обеспечивает подход основного отряда, в котором чекисты, красноармейцы, сам товарищ Полозов.

Иван видел, что всей операцией руководит главный чекист Пазухин, а секретарь укома большевиков Полозов как будто ни во что не вмешивается. И все же Пазухин ничего не делает, не перемолвившись с Полозовым; значит, все-таки он самый главный.

Тьма стала непроглядной, когда подошли к старому кордону. Когда-то здесь жил полесовщик, а теперь изба пустовала, потому что в лесу около бандитов никому не хотелось жить. Опустели лесные сторожки, сбежал монастырский лесничий, а его обширное подворье в сосновом бору облюбовали себе бандиты.

У кордона не задержались. Пазухин осветил спичкой карманные часы.

— Полночь, — сказал он, — мешкать нельзя, часа через два будет светать.

Коротки ночи в начале июня. Коротки да темны они в чащобе леса. Только меж косматых сосен сверкают в вышине яркие звезды. А над темными кустами на полянках зеленоватые звездочки перелетают с места на место, сходятся в хороводы — светляки ведут свою ночную игру.

Тихо в лесу. Только иногда где-то вдали лешачьим голосом ухнет филин, и опять все затихнет.

Эта тишина, мелькающие огоньки светляков, осторожные шаги людей за спиной — все вызывало у Ивана огромное нервное напряжение. Ведь от него сейчас зависело многое в ликвидации банды Русайкина. Больше трех лет бандиты держали в страхе всю округу. Постоянно доходили слухи: там председателя сельсовета повесили, там уполномоченного из города замучили, ограбили магазин, сено увезли, лошадей забрали. Крутогорских, правда, сильно не грабили, но и спокойной жизни не давали. А как дважды ранили Стрельцова, как пытались хлеб сжечь — тому Иван сам был свидетелем.

И вот теперь Иван идет во главе отряда, который должен ликвидировать банду. Наверное, будет бой — хотя бандитов осталось и немного, но, конечно, самые отпетые, и даром они не сдадутся. Ивану даже кажется, что где-то за темными кустами, за толстыми стволами деревьев прячутся враги, не спускают глаз с отряда, и каждую секунду тишину могут разорвать выстрелы.

Иван крепче сжимает рукоятку своего «бульдога».

«Почему Пазухин не дал мне винтовки или нагана? — думал он. — Над «бульдогом» посмеялся, а настоящего оружия не дал».

Становится зябко. И хотя ночь теплая, даже душная, временами овладевает неудержимая дрожь.

Неужели он трусит? Нет, это просто, как говорит мать, нервная дрожь, которую он испытывает вторую ночь подряд.

Иван шагает позади Емельяна. По бокам парня — чекисты с револьверами. А дальше слышны осторожные шаги спешившихся кавалеристов.

Спина в холщовой рубахе все время перед ним, он не спускает с нее глаз. Иван настороженно ждет, что парень вот сейчас может метнуться в сторону, и тогда…

А вдруг он попытается завести отряд не туда?

Нет, идут пока правильно, так, как надо.

Миновали кордон, долго шли по просеке. Она длинная, отделяет один квартал леса от другого. Иван с ребятами часто ходил сюда за ягодами. А в прошлом году чуть на бандитов не напоролись — вовремя в лес нырнули и затаились.

Просека упирается в Волчий овраг.

Здесь надо свернуть направо.

Все правильно — свернули.

Емельян шагает неторопливо и уверенно. Видно, что дорога ему хорошо знакома.

Но вдруг спина качнулась и замерла так внезапно, что Иван даже ткнулся в нее.

— Пришли, — тихо сообщает Емельян.

— Стой! — раздается едва слышная команда.

Из кустов выныривает невысокий человечек так близко и неожиданно, что даже Пазухин вздрагивает и выхватывает из кобуры наган.

— Это я! — слышит Иван шепот Кольки. — Все как надо. Лесничество окружили. Там ничего не видно, не слышно. Даже караула никакого. А бандиты на месте: лошади у коновязей стоят.

— Хорошо, молодцы! — отвечает ему также шепотом Пазухин и отдает негромкие приказания…

Красноармейцы и чоновцы взяли лесничество в плотное кольцо. Чекисты проверили оружие и ждали команды. А Пазухин прислонился к дереву и чего-то медлил.

— Ну, давай пошли, — не выдержал даже Полозов.

— А куда нам спешить? — невозмутимо, даже как-то вяло ответил Пазухин. — Передохнем немного. Теперь кто там есть — не уйдет. Подождем, пока еще чуть рассветет: в темноте скорее бандитов упустим, а своих пострелять очень просто.

Говорил Пазухин не торопясь, без всякого волнения. Видно, подобные операции для него были не в новинку, привык и даже устал от них.

А Иван, волнуясь, не заметил, что уже начало светать, что над вершинами сосен разгорается яркое зарево восхода, что уже видны вокруг деревья, впереди можно рассмотреть темный силуэт дома с мезонином.

Сколько времени прошло, Иван не сказал бы точно: ему показалось, что очень много. Наконец Пазухин вынул наган, ладонью крутнул барабан, зачем-то дунул в ствол и, махнув револьвером, просто сказал:

— Ну, пошли, ребята.

Чекисты двинулись к настежь распахнутым воротам лесничества. Собственно, ворот не было: одна створка висела на единственной петле, а вторая отсутствовала совсем. Во дворе, у длинной коновязи, дремлют лошади. Окна в доме темны, и полная тишина за ними. Иван и Колька под шумок увязались за чекистами.

У входных дверей, на крыльце, сидя спит здоровущий детина, часовой. Винтовка стоит поодаль, прислоненная к стене, а бандит сладко похрапывает и не чует беды. Два чекиста зажали ему рот и быстро скрутили руки за спину. Бандит только замычал что-то спросонья и свалился на бок.

Пазухин, выставив вперед наган, осторожно открыл дверь. Темные сени. Нащупав вторую дверь, чекист распахнул ее.

В большой комнате вповалку спали люди, едва различимые в свете раннего утра.

— Не шуметь. Собрать оружие, — распорядился Пазухин.

Но кто-то задел за солдатский котелок. Он покатился по полу, глухо зазвенев.

В углу вскочила темная фигура. Послышался встревоженный голос:

— Кто здесь?

Вслед за этим из угла грянули один за другим два выстрела. Раздался приглушенный вскрик, а стрелявший метнулся к окну. Зазвенели стекла выбитой рамы. Человек перемахнул через подоконник.

В окно Иван увидел, как он вскочил на лошадь, рванулся к воротам, но там, под самой лошадиной мордой, грохнул винтовочный выстрел. Лошадь отпрянула в сторону, взвилась на дыбы, и всадник слетел на землю. К нему сейчас же подскочило несколько красноармейцев.

В комнате меж тем бандиты, разбуженные выстрелами, повскакали. Кто-то попытался схватиться за оружие, но повсюду стояли чекисты с револьверами, а в двери смотрели стволы чоновских винтовок. Бандиты, одни покорно и как-то равнодушно, другие не пряча озлобленных взглядов, подняли руки вверх. Их было всего человек пятнадцать.

Пожилой мужик с седеющей встрепанной бородой поднял левую руку и, раньше чем поднять правую, широко перекрестился:

— Слава тебе, господи! Шабаш делу!

— Навоевался? Надоело бандитствовать? — спросил его Полозов.

— А то нет? — с готовностью ответил мужик. — Кому не доведись, опаскудит такая жизнь.

Говорил он просто, по-мужицки неторопливо и меньше всего походил на бандита. Уж очень не воинственный у него вид. Такого, как он, с огрубелыми кистями рук, сутулой спиной от тяжелого крестьянского труда, можно представить себе за плугом, с цепом на гумне, а никак не поджигающим мужицкие избы, убивающим сельских активистов, таких же хлеборобов, как он сам.

Пазухин сосчитал сдавшихся бандитов.

— Мало чего-то вас тут. Где остальные?

— Все тут, — с готовностью ответил седеющий мужик. — Растеклись останние. Как про новый налог да свободну торговлю прослышали, так и по домам.

— А вы чего же остались?

— Не успели утечь, стало быть.

— Ишь ты — вояки! — усмехнулся Пазухин и скомандовал: — Выходи по одному!

Во дворе под прицелом красноармейских винтовок стоял тот, что пытался удрать через окно. Невысокий, плотный, с седеющим чубом, с лихими унтерскими усами, сейчас растрепанными и уныло обвисшими. Весь вид у него был изрядно потрепанный, но, как видно, он не считал себя до конца побежденным: затравленно озираясь, бандит все еще искал выхода.

— Эх, дурак ты, дурак, Русайкин! — обратился прямо к нему тот самый седеющий мужик. — Говорили ж тебе! В Крутогорке чекисты тебе на хвост соли насыпали? Насыпали! На страже надо быть, а еще лучше закрывать всю лавочку. А ты свое…

— Иди ты!.. — охрипшим от злости голосом выругался Русайкин. — Я еще…

— Нет, Русайкин, — оборвал его Пазухин, — ты уже ничто. Даже кулакам ты не нужен теперь. Кончилось твое время, Русайкин!

Вот так: кончилось время бандитов, кончилась неразбериха в селе, все становилось по своим местам. Должна наступить мирная жизнь. А как же иначе? Бандитов прикончили, кулаки притихнут, мужик может спокойно трудиться на своем наделе, не кланяясь Парамоновым и Захаркиным.

Так думалось Ивану.

И откуда ему было знать, что впереди ждут не менее тяжелые испытания, что кулаки хотя и притихли, но сдаваться не собираются, не собираются отказаться от главенства в селе, что надвигается на Крутогорку, на всю страну жестокое бедствие — голод. Горят от засухи посевы в Поволжье, повсюду гибнет надежда на урожай.

Нет, не легкая жизнь ожидала его впереди.

Но сейчас его переполняли радость и мальчишья гордость от победы над горсткой бандитов. Ведь к этому и он приложил свои силы. И вот он въезжает в Крутогорку на стреляющем смрадным дымом автомобиле. Он сидит в кузове рядом с чекистами, с чоновцами. Он их соратник и единомышленник.

КРЫЛЬЯ

Едва грузовик остановился у сельсовета, площадь заполнили люди. Сбежался и стар, и мал. Все село собралось, Впрочем, не все: не было никого из Захаркиных, не было Макея Парамонова, Семена Зайкова. Не решались они, видно, выползти из своих пятистенок и показаться на народе.

Толпа вплотную прихлынула к машине. В ее кузове, под охраной чекистов, сидели захваченные бандиты.

На подножку машины поднялся Пазухин:

— Смотрите, граждане! Вот все они здесь. Налицо все воинство. Смотрите вы на них, и пускай они посмотрят вам в глаза.

Но бандиты не вняли призыву Пазухина и сидели, уткнув взгляд в пол машины. Только Русайкин не опустил глаза. Смотрел куда-то вверх, в сторону, и, подкручивая усы, даже попытался презрительно усмехнуться, но улыбка получалась кривая. Каждый видел — главарю бандитов совсем не до смеха.

— Стыд им глаза ест, не дает на людей глянуть, — продолжал Пазухин. — Такие же мужики, как вы, а вместо того, чтобы растить хлеб, засели в лесу и не давали жизни честным хлеборобам. Кулакам они не вредили. Нет! Одного они поля ягоды. Вон посмотрите…

В плотно сдвинувшейся толпе послышался шум. Он нарастал по мере того, как люди расступались, образуя узкий проход, по которому два чекиста вели к машине Яшку Захаркина и рябого бандита, захваченного вчера в селе. Яшка плелся, волоча ноги, уныло опустив голову.

— Вот посмотрите на него. Чем он от остальных отличается? — сказал Пазухин, когда Яшка, тяжело перевалившись через борт машины, уселся рядом с другими бандитами. — А ведь он из вашего села. Да-а, не делает это вам чести, мужики. Вы не только терпели такого посреди себя, а давали ему бесчинствовать в своем же селе, честных ребят под лед толкать. Плохо, мужики!..

Ивану не терпелось повидать Стрельцова, но у себя дома он его не застал. Мария Федоровна объяснила:

— Утром поднялся и сразу ушел в сельсовет. Как я ни удерживала, не послушался. Все вы такие! — махнула она рукой. Но в словах ее Иван не услышал осуждения.

Без завтрака мать не отпустила, а когда Иван вернулся к сельсовету, машин чекистов и чоновцев уже не было, уехали и конники. Но народ все еще толпился на площади.

Стрельцова Иван нашел в Совете. Кроме него, там были Полозов, Сергунов и самое удивительное — Тихон Бакин.

Когда Иван вошел, Тихон ноющим голосом зудел, как придавленная муха:

— Кто ж его знал, что так получится? Вон ведь как все повернулось. Стрельба ночью поднялась, гранаты загрохали. Как тут о своей голове не подумать? Ведь бандиты, если что — меня первого…

— Брось, Тихон, придуряться, — прервал его Сергунов. — Уж кого-кого, а тебя-то бандиты не обижали.

— Так они тоже с понятием, а мы народ темный, где же нам во всем этом разобраться!

— Темный, темный, а с новым налогом вон как здорово спроворил. Все на пользу кулаков повернул, — насмешливо сказал Стрельцов.

Говорил Стрельцов твердым голосом и выглядел гораздо бодрее, чем вчера, но голова, видно, еще болела: то и дело он трогал повязку, болезненно морщась.

Тихон не смутился, а даже обрадовался словам Стрельцова.

— Так вот же я и говорю — народ мы темный и вышел из-за этого небольшой просчет. Хотели как лучше, чтобы все по закону, значит.

— «По закону»! — сердито бросил Сергунов. — Если ты такой праведный, чего ж от людей прятался? Сказал, что в город поехал, а сам на чердаке спрятался. Чоновцы тебя, председателя Совета, за ноги стягивали!

— Уж и за ноги… Я сам слез.

— Вот что, товарищи, разговор этот, я смотрю, ни к чему, — вмешался Полозов. — Что за птица Бакин, видно по всему, и нечего на него время терять. Народ весь на площади — пора провести собрание.

Сход открыл секретарь укома большевиков Полозов:

— Товарищи крестьяне! Поскольку здесь присутствует большинство жителей села, есть предложение без проволочек, сейчас же провести собрание граждан села Крутогорки. Нет возражений?

Говорил самый главный большевик — это знали все и слушали Полозова молча, со вниманием. На вопрос секретаря укома ответило только несколько несмелых голосов:

— Нет возражений.

— Не возражаем.

— Тогда давайте все честь по чести. Требуется избрать председателя и секретаря собрания. Чтобы порядок был. Какие есть предложения? Кого изберем председателем собрания?

В ответ молчание.

Непривычное это дело. Испокон веков в селе были сходы. Раньше сельский староста стоял на крыльце и заправлял всем. Потом Тихон Бакин. А решалось все криком: которые голосистые да в одно кричат, тех и верх. Теперь, видишь ты, председателя и секретаря выбрать требуется и чтобы порядок был. Непривычно такое дело.

— Кого же председателем изберем? Кого желаете? — повторил Полозов.

Несмелый голос из толпы отозвался:

— Говорка! Тимофея Говорка желаем.

— Есть предложение — председателем собрания избрать товарища Говоркова Тимофея. Есть еще кандидатуры?

— Давай Говорка!.. Желаем Говорка!.. Тимофея председателем! — загалдели осмелевшие голоса.

Избрали Тимофея председателем.

— Кого секретарем изберем? — обратился к собранию Полозов.

Поднявшийся уже на крыльцо Говорок повернулся к Полозову:

— Я так думаю, Бойцова Ванюшку надо — он пишет бойко.

— Давай Ванюшку! — поддержали мужики.

— Так что, гражданы, — с достоинством принял на себя обязанности председателя Говорок, после того как вполголоса посовещался с Полозовым, — давайте, чтобы без ору и как следует обсудим вопросы. Перво-наперво секретарь укома большевиков обскажет все насчет нового налогу. По-правильному, значит, объяснит. И второй вопрос: о сельском Совете. Переизбрать нам надо председателя, не дожидаясь сроку. Так я думаю, мужики?

— Переизбрать!.. Гнать Бакина! — сразу загудели голоса.

— Тиха, граждане мужики! — перекричал всех Говорок. — До этого само собой дойдем. Говорю вам: порядок должон быть. Сейчас о налоге разговор будет.

Полозов говорил просто и понятно о самом главном, что волновало село. Да, налог дает большое облегчение крестьянам, но и они обязаны позаботиться, чтобы государство, их государство, не осталось в накладе: побольше посеять и собрать хлеба, побольше вывезти его на рынок. Что касается подворной разверстки налога, так тут гадать и придумывать нечего: в декрете все сказано и каждый сам может рассчитать, сколько ему сдавать налога.

Прений по докладу Полозова не открывали, только поднялся на крыльцо Кузьма Мешалкин.

Кузьма Мешалкин немолодой — три сына у него в Красной Армии. Да и сам только год как по ранению домой вернулся. Раньше крепкая семья была — все вместе жили, хозяйство сообща вели. Война все нарушила. Во дворе одни бабы да ребята малые остались. Голодом сидели. Все, что нажито было, прожили. В разоренное гнездо вернулся Кузьма. Все силы вкладывал, чтобы хозяйство поднять, и ни о чем больше слышать не хотел, в сельские дела не мешался, на сход и то не дозовешься его. А вот сейчас за всех сказал.

— Мы с мужиками словом перекинулись, и, выходит, нужно ответ держать, — обратился Кузьма к Полозову. — Нас тут попрекнул тот, что из Чеки, — Пазухин. И правильно попрекнул. Мирволили мы, значит, кулакам да бандитам. И не то чтобы поддержку оказывали, а просто по норам своим сидели. Дескать, моя хата с краю. А гляди-ка, мальчишки и те наперед нас разобрались, что к чему. Да и в покаяние сказать — не больно еще мужики в Советскую власть верили. Землю, конечно, дали, а хлеб под метелку забирали. Это понятно: у самого трое в армии — кормить их надо. А только с хлебом мужику расставаться тяжелее, чем с душой. Теперь все видят: власть за мужика стоит — новый налог ее крепость показывает. И вот вам, товарищ Полозов, наше мужицкое слово: что было, то было, а только теперь мы Советской власти полная опора и большевикам, стало быть, полное доверие высказываем.

Тихо стояли мужики. Уважали Мешалкина за трудолюбие, за справедливость. И говорил он то, что хотели бы сказать многие из собравшихся.

А Полозов крепко пожал Кузьме руку и просто сказал:

— Спасибо на добром слове, товарищ Мешалкин.

Выборы председателя Совета тоже прошли без обычного шума, когда чуть ли не стенка на стенку шли мужики. Конечно, главное здесь было в том, что не стояли в первом ряду сельские толстосумы, а их подпевалы не решались голоса подать — знали: не поддержат их теперь мужики.

Полозов предложил:

— Уездный комитет РКП рекомендует избрать председателем Совета села Крутогорки Сергунова Александра Матвеевича.

— Правильно! В самую точку! Саня Сергунов порядок наведет! — не выдержал роли председателя Говорок. — Как считаете, мужики?

Сход загудел:

— Давай Сергунова!

— Желаем Сергунова!

— Саньку в председатели!

— Тогда кто за Сергунова — подымай руку! — зычно крикнул Говорок.

Выбрали Саню Сергунова председателем Крутогорского сельсовета, заместителем — Кузьму Мешалкина.

Недели через две после ликвидации банды в село опять приехал Стрельцов. Приехал ради них. Они — Иван, Колька, Федя, Степан и Семен — собрались в сельсовете настроенные торжественно, взволнованные.

Стрельцов немного оправился после бандитских побоев, и все-таки смуглое лицо сильно побледнело, а черные глаза глубоко запали и, казалось, сверкают ярче, еще возбужденнее.

— Товарищи! — начал Стрельцов, и в голосе его прозвучала торжественная значительность. — Уездный комитет комсомола рассмотрел ваши заявления и постановил: Бойцова Ивана, Говоркова Николая, Федотова Федора, Кальнова Степана, Уздечкина Семена принять в члены Российского Коммунистического Союза Молодежи и утвердить в селе Крутогорка ячейку РКСМ.

Стрельцов помолчал, требовательно и сурово из-под сведенных в одну линию черных бровей посмотрел каждому в глаза, словно еще раз прикинул: а на что способны эти ребята, теперь уже комсомольцы?

— Вы, друзья, делом доказали, что честно служите победе коммунизма и можете быть членами боевого комсомола. Но с комсомольцев и спрашивается больше — вас немного и вы у всех на виду. Быть комсомольцами — значит отдавать все силы борьбе за мировую революцию. Где бы комсомолец ни жил, он обязан каждый шаг связывать с борьбой рабочего класса, каждый день он должен практически помогать построению коммунизма. И в этой борьбе нельзя жалеть ни сил, ни самой жизни.

Лицо Стрельцова осветила добрая улыбка, разошлись сурово сдвинутые брови.

— Вручить вам комсомольские билеты и провести первое собрание укомол поручил мне. Это, наверное, потому, что с вашим селом я кровью связан: дважды бандиты здесь мне кровь пускали.

Стрельцов развернул небольшой бумажный сверточек.

— Бойцов Иван!

Иван, побледнев от волнения, встал и шагнул к столу.

Стрельцов протянул ему листок плотной розовой бумаги, сложенный вдвое.

Наверху напечатано:

Российский Коммунистический Союз Молодежи.

На другой строке чернилами вписано:

Ф. И. О. — Бойцов Иван Петрович.

Время вступления — июнь 1921 года.

Стрельцов крепко пожал Ивану руку:

— Ну, Иван, так держать и дальше! Держать и не отступать, не сдаваться до конца жизни. Храни свой билет — он для тебя как крылья. Крылья Икара…

Первое собрание крутогорских комсомольцев избрало секретарем ячейки Ивана Бойцова.

Солнце закатилось. Там, где оно спряталось, огнем пылали мелкие облачка. С другой стороны небосклона выползала луна. Была она большая, красная, прикрытая пыльным туманом, что скопился в воздухе за знойный, сухой день.

И на завтра все обещало такой же жаркий день с иссушающим ветром.

Стрельцов сидел на верхней ступеньке крыльца, новые члены комсомола — вокруг него. Это не было очередным собранием. Просто Стрельцов решил заночевать в Крутогорке, Иван зазвал его к себе, и сейчас они собрались просто так, поговорить.

На смуглых, запавших щеках Стрельцова к вечеру проступили яркие пятна румянца. Хотя воздух не успел остыть и было все еще жарко, Стрельцов жаловался, что он замерзает. Иван накинул ему на плечи кожушок, и Стрельцов, кутаясь в него, все никак не мог согреться. Глаза его лихорадочно поблескивали и стали большими, темными. Он смотрел куда-то далеко-далеко и негромко говорил:

— И покалечили бандюки меня не так-то уж сильно, а до сих пор никак не оправлюсь. Как только вечер — трясет. И черт его знает отчего. Может, внутри что повредили, гады! Ну ничего — кости целы, а все остальное образуется. Зато с бандитами покончили вконец и навсегда.

— А что с ними сделали? — несмело спросил Колька.

— Что причиталось, то и получили. Русайкина налево пустили. Много на нем крови — таких щадить нельзя. Остальных кого осудили, кого отпустили.

— А Яшка Захаркин?

— Осудили его и выслали куда-то на Север. Убрали с дороги, чтобы не путался под ногами.

Помолчали.

На темнеющем небе вспыхнуло несколько ярких звезд. Вдруг Стрельцов заговорил негромко, но оживленно:

— И что бы ни было, братва, как бы нас ни калечили, как бы трудно ни было, а в замечательное время мы живем. Ведь у нас на глазах новый мир рождается. И надо видеть, каким он будет. Замечательная жизнь впереди! Да мы еще ее увидим — Ильич так сказал. Только бороться за эту жизнь надо. Ногти срывать, а карабкаться вверх. Нет, не карабкаться — не черепахи мы — на крыльях лететь!

Глаза Стрельцова разгорелись, и казалось, что в смешанном свете непогасшей зари и поднявшейся луны они сами по себе излучают искристый свет.

— Митя, — первый раз назвал Стрельцова по имени Иван, — о каких крыльях ты говорил, когда дал мне комсомольский билет? Кто такой этот Икар?

— Икар? — переспросил Стрельцов, отвлеченный от своих мыслей, и, взглянув на Ивана, улыбнулся. — Икар хороший был парень. Твой ровесник. Он полетел к солнцу.

— Зачем?

Стрельцов помолчал, глядя на красный диск луны.

— Зачем? Не всегда люди могут объяснить, почему их тянет вперед и выше. Но без этой тяги замерла бы жизнь, а мы так и остались бы обезьянами или что-то вроде того.

Он опять помолчал, потом, глядя на первые мерцающие в вышине звезды, начал негромко рассказывать:

— Это древняя греческая легенда. Я недавно ее прочитал, и этот Икар все время стоит перед глазами. На острове Крит жил умелец Дедал с сыном Икаром. Всячески старался Дедал угождать царю Миносу, но, видно, чем-то не угодил, и грозила ему смерть. Тогда он решил удрать от злого, капризного царя. Из птичьих перьев, скрепленных воском, он сделал крылья для себя и для сына. Икару он наказывал: «Лети, сынок, но не подымайся высоко — солнце растопит воск и крылья рассыплются; не опускайся низко — морские волны обдадут тебя брызгами и крылья отяжелеют». Они полетели. Икар, вырвавшись из мрака, рванулся ввысь, к солнцу. И воск растаял, крылья не держали больше Икара. Он опустился, волны обдали крылья брызгами, притянули к себе, подхватили Икара и увлекли в глубь моря…

— Погиб? — шепнул Колька, глядя широко раскрытыми глазами на Стрельцова; тот только наклонил голову, и Колька глубоко вздохнул: — Жаль…

— А Дедал? — спросил Федя. Стрельцов усмехнулся:

— Дедал? Что ж, Дедал приземлился осторожненько в другом царстве-государстве…

Ивана не волновала судьба Дедала — смелый греческий юноша стоял перед его глазами.

— Зачем было подыматься высоко, если крылья плохие?

— Зато он видел солнце, — задумчиво произнес Стрельцов. — И люди помнят не осторожного Дедала, а безрассудного Икара. Без дерзания нет полета. Следом за Икаром другие стремятся в высоту, не боясь опасности, на неудачах учатся побеждать.

Наутро, проводив Стрельцова, Иван вернулся домой. Мария Федоровна сидела у окна, и глаза у нее были грустные-грустные.

— Мама, что с тобой? — забеспокоился Иван.

— Жалко мне его.

— Кого?

— Митю. Разве ты не заметил?

— Чего?

Мать удрученно вздохнула.

Иван видел только то, что Мария Федоровна тепло, по-матерински заботится о Стрельцове. Вчера вечером она настояла, чтобы он поел как следует, сегодня утром достала у соседей парного молока и не успокоилась, пока Стрельцов не выпил его. Вот так же мать хлопотала около него, когда он лежал больной.

— Чего я не заметил? — еще раз, уже с тревогой спросил Иван.

— Плохи его дела, — ответила мать. — Болен он. Тяжело болен.

— Он еще не оправился после бандитов. Стрельцов крепкий — поправится.

— Хорошо, если так, но боюсь, что дело много хуже.

ИГУМЕНСКИЕ КОНИ

— Что же ты думаешь, бандитов скрутили — и борьба кончилась? Нет, друг, ей только начало. До революции на селе дело еще не дошло. — Сергунов сдвинул островерхий шлем на лоб, порывистым движением почесал затылок и, поправив шлем, пристально взглянул на Ивана. — Другой я вижу нашу Крутогорку. К чертям межи! Общее поле, а на нем машины ходят. Замечательные машины! Есть такая машина — трактор называется, два десятка лошадей заменяет, а управляется с ней один человек. Слыхал про такое?

Нет, о таком Иван не слыхал.

Они с Сергуновым сидели в сельсовете. Закатилось солнце. Давно разноголосо промычало стадо, разбредаясь по дворам.

— Царя скинули, временных прогнали, землю отобрали и мужикам отдали — и все-таки это только полдела. Главное впереди: всю жизнь надо перевернуть, по-новому устроить. Хватит мужику на своей полоске хребтину ломать. Объединяться в коммуну надо, чтобы все общее было.

— А захотят мужики? — с сомнением спросил Иван.

— Захотят, если мы с тобой покажем им, что коммуной жить лучше, чем в одиночку ковыряться на своем наделе. Посади мужика на трактор, и он скажет: «Я за коммунию». Так Ленин говорит.

— Когда еще эти тракторы придут к нам! А сейчас на чем пахать? Опять безлошадникам к Макею да к Захаркиным на поклон?

— Не будем больше кулакам кланяться, — решительно отрезал Сергунов. — Думка у меня одна есть. Завтра в город пойду. А кулаков заставим задаром вдовам и красноармейцам наделы запахать. Не дам я этим макеям вольной жизни…

Ивану по душе решительность Сергунова, хотя иной раз и сомнение берет: не круто ли Саня завертывает? По себе знал, что даром кулаки ничего не пропускают. Сам за прямое слово о спрятанном хлебе под лед угодил.

А Сергунов словно прочитал его мысли.

— Нет, Иван, борьба не кончилась. А раз война, бой — жалеть себя нельзя. Пожалеешь, спрячешься за чужую спину — тут тебе и конец, и делу твоему конец. Уж ввязался в драку, так не щади ни врага, ни себя самого. О себе сейчас думать не время. Конечно, кому не доведись, пожить тихо да мирно хочется. А я чего в жизни видал?.. — Замолк Саня, глаза вроде даже грустными стали. Мотнул упрямо головой, чуб взъерошил и твердо произнес: — Не время про такое думать! Права на это большевик не имеет, пока под ногами у революции макеи всякие путаются…

На другой день Сергунов ушел в город. Три дня его не было.

В тот вечер, как вернуться Сергунову, Иван собрал комсомольцев. После вручения комсомольских билетов Стрельцов дал им небольшую книжку. На обложке ее — Ленин и название: «Задачи союзов молодежи». Это была речь Ленина на Третьем съезде РКСМ.

«Вот самое главное, что вам надо знать, — сказал тогда Стрельцов. — Прочтите, разберитесь, и поймете, как жить дальше».

Читали тогда же. Читали внимательно. Поначалу показалось все проще простого. А как пораздумали, у каждого много вопросов появилось. Вот и собрались второй раз, чтобы разобраться во всем.

— Ну хорошо, учение, конечно, первое дело, — говорил Семен, — а где я, к примеру, буду учиться?

— А разве мы не ученые? — заспешил Колька Говорков. — Все школу кончили, все грамотные.

— Болтай еще! — махнул на него рукой Семен. — Разве о таком учении Ленин говорит? Чему ты выучился? Читать, писать чуть маракуешь, а считаешь на пальцах.

— Ну да! Уж на пальцах! — обиделся Колька.

— А то! Арифметику-то только понюхал. Небось про проценты забыл давно.

— А на что они мне? — возмутился Колька. — Что я, буржуй какой-нето, проценты-то высчитывать? Ленин не про такую учебу говорил. Не про твои проценты. Коммунизм строить учитесь — вот про что он говорил. А ты — проценты!

— Не загибай, Колька! — вмешался Иван. — Ленин ясно говорит… Вот: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». Вот — значит, все науки надо изучать. Образование каждому комсомольцу нужно. Без этого коммунизм не построишь.

— Вот я об этом и толкую, — оживился Семен. — Где его возьмешь, образование-то?

— Наверное, самим учиться надо.

— Не многому сам у себя научишься, — усмехнулся Федя.

— Значит, тогда надо в город ехать учиться, — неуверенно произнес Иван.

— Легко сказать! А хозяйство? — воскликнул Семен. — И то скажи: на какие шиши жить в городе-то?

И это непростой вопрос. Время приближалось тяжелое. Все видели это. Горели на корню хлебам урожая не жди. О какой учебе говорить, если движется на село голодуха. Поволжье, слыхать, уже захватила она…

Задумались ребята. В сельсоветской избе, где они собрались, после летнего, знойного дня было душно. Жужжали ошалелые мухи, стукаясь о стекло горящей лампы.

Прервал молчание Федя Федотов:

— Мне вот еще непонятно. Выходит, чтобы стать настоящим комсомольцем, надо каждый день решать какие-то задачи. Какие? Кто из нас, к примеру, сегодня решил задачу?

— Да, это вопрос, — солидно, по-мужицки крякнул Семен.

— В книжке про огороды сказано. Потом еще про ликвидацию неграмотности, — несмело подсказал Степан.

— Огород что! У каждого на усадьбе огород. Я сегодня ведер, смотри-ка, двадцать вытянул из колодца на этот проклятущий огород, — вздохнул Колька. — Да какой же в этом коммунизм есть? Огород — это для себя, на свою потребу, а тут надо для общества.

— Про огороды — это для городских сказано. Чтобы они огороды разводили, — попытался объяснить Иван. — А вот ликвидация неграмотности — это наше дело. Только ближе к зиме придется этим заниматься.

В избу вошел Сергунов. Он утомленно опустился на лавку, снял буденовку, смахнул со лба пот и спросил:

— О чем разговор идет, комсомолия?

— Обсуждаем речь Ленина «О задачах комсомола».

— Дельно. Обсудили? Что решили?

— Да вот никак не разберемся, какие же практические дела, полезные обществу, мы можем решать каждый день, — сказал Иван.

— Это задача… — устало произнес Сергунов. — Я так думаю, нужно одно: что ни делаешь, подумать про себя, на пользу людям делаю или во вред. Когда будете так думать и делать только то, что на пользу, — станете настоящими комсомольцами. Вот завтра нам с вами большое дело на пользу людям нужно будет провернуть.

— Какое? — сразу воскликнуло несколько голосов.

— Пойдем у монашек коней отбирать.

— Коней? Игуменских?

— Вот-вот, — подтвердил Сергунов. — Пускай игуменья пешочком жиры растрясет, а мы на ее конях пар подымать будем. Только, комсомолия, до завтра об этом никому ни слова: предупредят монашек — только мы и видели тех коней.

Кони были справные, сытые, шерсть на них лоснилась, гривы заплетены в косички. Все шесть гнедые, с черными гривами. Они нетерпеливо переступали и били копытами по деревянному полу просторной конюшни.

— Ишь, с жиру танцуют! — с восхищением произнес Федя.

Как это получилось, трудно сказать, но, когда создавали совхоз в монастырской экономии, всех рабочих лошадей у монашек отобрали, а эти шесть коней, что возили настоятельницу Нектарию, так и остались в игуменской конюшне. Сергунов добился решения уездного исполкома о конфискации их и передаче Крутогорскому сельскому Совету.

Навстречу Сергунову, Ивану, Феде и Кольке из какого-то закутка конюшни вылез здоровый, бородатый конюх в белом фартуке.

— Ну, чего явились? Чего здесь надо? — недобро глядя, спросил он.

— Вот этих коней надо, — ответил Сергунов. — Все на месте? В разгоне нет?

— А ты что за спрос? Давай, давай, иди отсюда! — растопырил руки конюх, пытаясь вытеснить незваных пришельцев за ворота.

— Ну, отступись, борода! — Сергунов свел брови к переносью, положил руку на кобуру и так глянул на бородача, что тот опустил руки и отступил на шаг назад. — Заберем мы сейчас этих коней.

— Как заберете? Куда? — растерянно забормотал конюх. Но Сергунов, не обращая больше на него внимания, распорядился:

— Стойте, ребята, здесь, как на посту. В конюшню никого не пускать и за этим бородатым присматривайте. А я пошел игуменью отыщу.

— Как же так? По какому закону? — продолжал растерянно бормотать конюх. — Как же мать игуменья? На чем она выезжать будет?

— А куда ей выезжать? Отъездилась. Пускай пешком ходит, а коней — в плуг, — усмехнулся Иван.

Конюх руками всплеснул:

— Выездных коней — да в плуг! Креста на вас нет!

— Чего нет, того нет, — по-стрельцовски сурово свел рыжие брови Колька. — Ты, гражданин, язык-то больно не распускай, а то и тебя вместе с конями в плуг впряжем. Разъелся на монастырских харчах — один двухлемешный потянешь.

— Да ты что, антихрист, болтаешь! Да я тебя расшибу! — Бородач всей тушей надвинулся на Кольку и даже замахнулся.

— Не сучи кулаками, дядя! — внушительно сказал Иван и встал рядом с Колькой, сунув на всякий случай руку в карман, где лежал «бульдог».

Конюх только плюнул в их сторону и отошел в дальний угол конюшни, продолжая бормотать что-то сердитое.

От игуменского дома размашисто шагал Сергунов. За ним торопливо семенила маленькая, сухонькая монашка в высоком черном клобуке.

— Игуменья разговаривать не захотела, передала, что молится. Ну и пускай поклоны бьет — мы без нее справимся, — подходя, сказал Сергунов.

— Матушка казначея, чего ж это выходит — коней отдать? — бросился к монашке конюх.

Та, переведя дух после быстрой ходьбы, возвела глаза к небу:

— Ничего не поделаешь, Порфирыч, бессильны мы против власти, какая бы она ни была. Будем на бога уповать.

— Не дам коней! — вдруг истошным голосом завопил конюх. — Мне куда без коней деваться?

— Ничего, монашки на прокорм возьмут, не пропадешь около них, — со злой издевкой сказал Сергунов.

— Не дам! Прахом на пути лягу, а не дам!

Бородач бросился к порогу и на самом деле собрался улечься на него. У Сергунова напружились желваки на скулах, а на щеках выступили красные пятна. Он выхватил из кобуры наган и крикнул:

— Отойди! Я из тебя враз прах сделаю.

— Не дам коней! — осипшим голосом проскрипел конюх и тяжело плюхнулся на порог.

Не пожалел Саня Сергунов двух наганных патронов и монастырской крыши.

Рванулись на привязи кони, забарабанили по полу копытами. Монашка, пронзительно взвизгнув, подхватила рукой длинный хвост черной мантийки и пустилась наутек. Конюх, вытаращив испуганные глаза со страху, не поднимаясь на ноги, на четвереньках скрылся в своем закутке.

Но Сергунов не оставил его в покое.

— Где обороти? — не опуская нагана, спросил он.

— На стенке висят, — заикаясь, ответил конюх и, зажмурив глаза, закрестился мелкими крестами.

— Обратывайте и выводите, ребята, — скомандовал Сергунов.

Уздечки совсем новенькие, изукрашенные начищенными медяшками. Иван в душе сомневался: справится ли он с кормленым, норовистым конем: ведь ему мало приходилось иметь дело с лошадьми, и то только с заезженными мужицкими клячами, а тут вон какие звери. Но звери оказались вовсе не норовистыми, и он без всякого труда снял с двух недоуздки, надел наборные уздечки — кони даже сами протянули ему головы.

Колька тоже заметил:

— Ишь какие послушные коняги! Для игуменьи учены, чтобы не разнесли случаем.

— По коням! — по-кавалерийски скомандовал Сергунов и, ухватившись единственной рукой за холку коня, ловко вскочил ему на спину.

Вдруг конюх опамятовался, высунулся из ворот и, размахивая вилами, пронзительно завопил:

— Караул! Грабят! Ограбили!

— Не ори зря! Никто тебя не грабит — по закону берем, — бросил, обернувшись к нему, Сергунов. — Поехали, ребята!

Зря надрывался игуменский конюх, никто не услышал его воплей. Может, монашки и слышали, но после выстрелов их как ветром сдуло. Ни одной черной ряски нигде не мелькнуло, пока всадники выезжали из монастыря.

— Кому же эти кони придутся? — спросил Колька, похлопав по крутой шее гнедого красавца. — Вот этого бы нам…

— Смотри, какой хваткий! — усмехнулся Федя. — Каждый захочет.

— У монашек их отбивали мы, а не каждый, — сразу загорячился Колька. — Знаешь, как тот бородатый на меня напер? Еще чуток — и вилами бы запорол.

— Да у него тогда и вил-то не было, — рассмеялся Иван. — И на что тебе, Колька, такой коняга? В кулаки выходить собрался?

— Почему в кулаки? Мы бы и другим, кто безлошадный, давали.

— Не будем коней по рукам раздавать, — прервал их спор Сергунов. — И этих, и ту пару, что от бандитов осталась, передадим кооперативной лавке.

— Акиму Кривому отдать? — даже коня приостановил Колька, словно обратно повернуть собрался.

— Кулакам, значит, подаришь? — помрачнел Федя.

— Не дело это, — поддержал их Иван.

— Ишь вы, комсомольцы, какие умные да строптивые! — широко и дружески улыбнулся Сергунов. — Все хорошо, а только вперед смотреть не умеете. Значит, так, раздать коней одним, а других обделить? Не дело это! Не будем мы одних поднимать за счет других: всей бедноте надо жизнь облегчить. А сделать это можно только через кооперацию.

— Через Акима Кривого? — не скрывая едкого сарказма, спросил Колька.

Была в Крутогорке кооперативная лавка. Два раза обобрали ее бандиты. С тех пор стоит она на замке. Управлял ею Аким Солодилов, по-уличному — Кривой. Поставили его на эту должность сельские кулаки, им он и служил. Мало какой товар удавалось получить в городе. Лавку-то Аким никогда не открывал — ссылался, что бандитов опасается, а время от времени на макеевских или захаркинских лошадях в город ездил. Если удавалось чего-нибудь заполучить, то привозил к себе во двор и делил между своих богатых дружков. Беднякам ни гвоздя, ни соли, ни одной спички не перепадало.

И Сергунов предлагает этому Акиму Кривому передать монастырских коней! Не мог с этим Иван помириться.

— Выходит, для кулаков старались, если Акиму отдавать.

— Не Акиму, а кооперации. С Акимом разделаться не трудно.

И разделался Сергунов с Акимом.

СЕРГУНОВ НАСТУПАЕТ

Сельский сход созвали в субботу. Скликали на сход комсомольцы. Дважды приглашать никого не пришлось: по селу прошел слух — «будут монастырских лошадей делить». И к закату, забыв о субботней горячей бане и свежих березовых вениках, все собрались на площади. До того почти каждый мужик успел осмотреть, ощупать монастырских коней. Добрые лошади — ни у кого в селе таких не бывало.

Первыми, как водилось до сих пор, плотной стенкой стояли: Макей, Петр Захаркин, Семен Зайков, Стоговы и их подпевалы.

Гудели, переговаривались, гадая, кому же достанутся монастырские и бандитские кони.

На крыльцо Совета поднялся Сергунов. Он снял с головы шлем, пригладил волосы. Когда шум немного стих, заговорил:

— Товарищи! Прежде чем обсуждать дела, надо решить один вопрос. Сельский Совет предлагает… — Он остановился, оглядел собравшихся и решительно сказал: — Сельский Совет предлагает лишить избирательских прав и изгнать со схода злостных эксплуататоров трудящихся крестьян, кулаков Макея Парамонова, Петра Захаркина, Семена Зайкова, Ефима и Гаврилу Стоговых.

Сразу все притихли. Тишину прорвал резкий, не то испуганный, не то растерянный возглас Макея:

— Ты что, Санька, с ума спятил?!

И зашумела, заорала на разные голоса площадь.

— Нет у тебя, Санька, такого закону, чтобы нас правое лишать! — вскочил на крыльцо Петр Захаркин, готовый, казалось, вцепиться Сергунову в горло.

— Осади назад! — гаркнул на него Сергунов, по привычке кладя руку на кобуру. — Есть такой закон! Закон Советской власти велит живоглотам воли не давать, лишать их гражданских прав. Хватит, похозяйствовали на селе! У нас власть трудового народа, и все права — у него. А вы всю жизнь на чужом горбу катаетесь, на каждого из вас батраки хребет ломают!

Сергунов говорил так решительно, так зло смотрели его глаза, что, растерявшись, смолкли кулаки, почуяв, что не получится теперь у них сходом управлять, как это раньше бывало.

— Кто из трудящихся крестьян хочет сказать по этому делу? — спросил Сергунов.

Некоторое время все молчали. Уж очень непривычно: всегда сельские богатеи на сходах хозяевами были, а тут Сергунов предлагает совсем их прогнать. Круто берет Саня!

На крыльцо неторопливо поднялся Вукол Ландин.

Вукол не стар, да раньше времени состарился: на германской войне удушливого газу хватил. Домой вернулся — едва двигался. Все говорили: не жилец! А Вукол ничего, отошел и, хоть бьет его постоянно назойливый кашель, живет, работает между делом на своей полосе, а больше за лошадь на кулацких полях остатки сил убивает.

— Граждане! — тяжело откашлявшись, начал Вукол свое слово. — Я так думаю, что Саня Сергунов справедливо дело повернул. Земля нам дадена, чтобы человек на ней сам трудился, своим потом поливал. А уж кто чужими руками хлеб на чужой земле сеет, чужими руками его убирает да в свой амбар ссыпает, тот не крестьянин, а сказать — не соврать, к паразиту барину ближе. Стало быть, непричастен такой и к крестьянскому миру и к сельскому обществу, потому как живет он сам по себе. И правильно Советская власть велит таких из общества долой. Вот так я думаю, мужики.

Сказал Вукол и так же неторопливо спустился с крыльца. А на площади как во время его речи установилась тишина, так и стояла.

Иван пытался понять, почему молчат мужики. Еще вчера сказал ему Сергунов, что поставит вопрос о лишении прав кулаков. Засомневался Иван, что примет сход такое решение, и Сергунова предупредил, что шум будет большой. В ответ Сергунов только усмехнулся: «Пускай шумят — по-нашему будет. Мы теперь сильнее кулаков. Мужики тоже не дураки — понимают, что к чему».

И вот вместо шума и скандала, которого ожидал Иван, тишина. Молчат кулаки, Плотной кучкой сгрудились и молчат. Наверное, растерялись от яростного нажима Сергунова. Чуют, что не Санька — Макеев батрачонок перед ними, а большевик, за которым власть — большая сила и шутить с ней нельзя.

Молчат и мужики. После отмены продразверстки, после того, как прикончили бандитов, до конца они поняли, что власть за них, что кулакам она воли не дает. Но тут другое дело: век жили двор ко двору с тем же Макеем, с Петром Захаркиным, в одном колодце воду черпали, а теперь возьми да отсеки их от общества, выдерни, как бурьян из грядки. Тоже вроде неладно получается. Полезли мужицкие заскорузлые пальцы под картузы, заскребли затылки.

— Не по справедливости это будет, мужики, — воспользовавшись общим молчанием, выполз на крыльцо Нефед Лихов, всегдашний кулацкий подпевала. — Рази мы от Макея, Петра или того же Зайкова добра не видали? Рази не в одну церкву ходим? Кому Макей в трудности да в бедности не помог и хлебом, и семенами, и землю поднять?

Договорить не дали — зашумели. Резкий голос Тимофея Говорка выкрикнул:

— Помогали, а потом шкуру сдирали! За эту самую помощь люди целое лето на них чертоломили!

Уж лучше бы не вылезать Нефеду с такой защитой. Кто его знает, как повернулось бы дело, а напомнил он о кулацких благодеяниях, и повернулось все против них. Чуть не каждый вспомнил, как прижимал его то с лошадью, то с семенами если не Макей, так Захаркин, не Захаркин — так Зайков.

Вскочил на крыльцо Говорок, всех перекричал:

— Хватит с ними нянькаться! Все знают, какие они благодетели. Живоглоты и есть живоглоты! Пусть живут и трудятся, как все крестьяне. Из села мы их не гоним, надела не лишаем, ежели сами его обрабатывать станут, а в обществе их терпеть нечего.

— Голосую, граждане! — крикнул Сергунов. — Кто за то, чтобы Парамонова, Захаркина, Зайкова, обоих Стоговых как кулаков-эксплуататоров лишить избирательных прав и удалить со схода — подымите руки.

Говорок, не спускаясь с крыльца, вытянул вверх руку и закричал:

— А ну, мужики, подымайте руки!

Руки потянулись не спеша, нерешительно, но подняли почти все.

— Явное большинство, — оглядев сход, заключил Сергунов и уперся глазами в Макея. — Двигайте отсюда! Лишило вас общество прав. Ступайте по домам и больше на сходах не показывайтесь. Без вас обойдемся.

— Погоди, Санька, допрыгаешься! — задыхаясь от распиравшей его злости, прошипел Макей.

— Ты чего — Советской власти угрожаешь? — Сергунов опять схватился за кобуру.

Но Макей, а за ним и остальные кулаки двинулись по проходу, который образовали перед ними расступившиеся мужики.

— Теперь, товарищи, главный вопрос — о кооперации, — сказал Сергунов, когда кулаки скрылись.

— О лошадях давай! О лошадях! — выкрикнул кто-то из толпы.

— И о лошадях разговор будет, — успокоил Сергунов. — А наперед пускай Аким Солодилов доложит обществу, как кооперативная лавка торговала.

— Чего тут докладать? — сразу с крика начал Аким Кривой. — Как надо, так и торговали.

— Ты, Аким, не ершись, — остановил его Кузьма Мешалкин. — Выйди на крылечко, поклонись миру и все порядком обскажи.

— Чего там обсказывать! — поднялся все-таки на крыльцо Аким. — Всяк знает — бандиты лавку вконец разграбили. Торговать нечем — товаров в городе не дают.

— Так-таки весь год не получал никаких товаров? — Глаза Сергунова впились в Акима. — И в лавку ничего не привозил?

— Чего ж в лавку привозить? Опять бы бандиты налетели, — попытался вывернуться Аким.

— Говори прямо: получал товары? — настойчиво повторил Сергунов.

— Ну, малость самую привозил.

— Куда девал?

— Продал. Вот тебе крест, продал! Своим сельским продал.

— Дружкам своим роздал! — выкрикнул Говорок.

И, как всегда, после его выкрика поднялся шум. Недобро загалдели мужики, по-всякому понося Акима. У каждого нашлась своя обида на неудачливого кооператора. А дружки его, которым кое-что перепадало, примолкли: попробуй высунься, когда даже Макея Парамонова со схода прогнали.

Аким стоял на крыльце, на виду у всего села, и только растерянно моргал единственным глазом. Сказать ему, видно, было нечего. Да никто и не услышал бы его писклявого голоса в общем шуме.

— Дело ясное! — крикнул Сергунов, подняв руку вверх, чтобы успокоить мужиков.

И странно — шум сразу улегся. Ведь никогда такого не бывало, чтобы расшумевшиеся на сходе мужики по одному слову умолкали, а тут на тебе — стихли. Сильное слово у большевика Сергунова.

— Выходит, товарищи, Аким Солодилов плохо служил обществу: о себе да о дружках своих заботился.

— Правильно! Нет ему доверия от общества! — пристукнул палкой дед Крутила.

— Раз так, — сказал Сергунов, — сельский Совет предлагает сместить Акима Солодилова, а вместо него поставить в кооперативе правление и выбрать в него Тимофея Говоркова, Вукола Ландина и Семена Уздечкина.

— Чего мальчишек выбирать! — закричал Нефед Лихов. — Сёмка наторгует…

— Семен не мальчишка, — сурово оборвал его Сергунов. — Ему комсомольский билет доверили. Пускай молодежь к делу привыкает.

Послышались голоса:

— Правильно!

— Подымай руки!

— Желаем Говорка! Проголосовали все.

— А с лошадьми-то как? — опять выскочил вперед Нефед Лихов. — По жребию делить будем иль как?

— Никак делить не будем, — твердо сказал Сергунов. — Коней восемь голов передадим в кооперацию.

— Не желаем!

— Делить давай!

— Делить!

— Жребий метать!

По-старому зашумел сход. На этот раз Сергунов не пытался перекричать. Он стоял на крыльце и молча смотрел на орущих. И крики смолкли. Тогда Сергунов повторил:

— Делить коней не будем. Сообразите сами, мужики, выпадет жребий, скажем, Никанору Веревкину. Получит он коня, а у него уже какая-никакая лошаденка есть. Что дальше? Будет Никанор свой надел обрабатывать и соседской земли прихватит, потом у соседа половину урожая заберет. Дело это?

— Да я ни в жисть! Что я, Макей? — обиделся Никанор Веревкин.

— Не о тебе речь, Никанор Васильевич, я к примеру говорю. Кому ни достанься вторая лошадь, такое случиться может. Потому и решил Совет коней отдать кооперации, чтобы работали они на всех безлошадников. Совет установит очередь, и все ко времени отсеются.

— Это, пожалуй, дельно выходит, — согласился Никанор.

Согласились и остальные. На этом сход закончился.

После схода, сидя в Совете, Кузьма Мешалкин спросил Сергунова:

— Смотрю я на тебя, Саня, и диву даюсь — откуда у тебя такая сила, что мужиков наших обуздал, что живоглотов в дугу согнул.

— Сила? — переспросил Сергунов, взъерошив вспотевшие волосы. — Не моя это сила, Кузьма, а большевистская. От правды, от справедливости она идет.

— Это, конечно, так, — согласился Кузьма и с сомнением спросил: — А не опасаешься?

— Чего?

— Уж очень ты на Макея и других нажал. Чтоб беды какой не было. Злы они.

— Чего ж опасаться? — усмехнулся Сергунов. — Не таких контр скручивали.

— И еще сомнение промеж мужиков есть. Чего ты, Саня, своего хозяйства не заводишь? Иль не думаешь в селе-то задерживаться? Перевернешь здесь все да подашься в город на вольные харчи?

— В город не собираюсь. Пускай кулаки на это не надеются. Знаю, от них такой разговор идет. Свое хозяйство мне ни к чему. Малость оправимся и общее хозяйство будем ладить. Чтобы сообща работать, сообща жить — коммуной. Все равно повернем мы село! На свой лад повернем. О коммуне с нашими мужиками пока рано говорить — тяжелы они на подъем. Пройдет немного времени, вернутся люди из Красной Армии — все по-другому пойдет.

Саня Сергунов говорил негромко. В речи его была огромная уверенность в правоте дела, которому он отдает всего себя.

— Конечно, без драки, без жестокой драки новое не рождается, — задумчиво сказал Саня и обратился к Ивану: — А ты как думаешь: успокоится Макей, помирится с тем, что его со схода выгнали?

— Нет, — не задумываясь, ответил Иван. — Ни за что не помирится.

Время наивной доверчивости прошло. Теперь Иван понимал, что такое борьба, знал, что враг без боя не сдает своих позиций. Только не представлял еще Иван Бойцов, к каким уловкам способен прибегнуть враг, с какой стороны может нанести удар.

Вечером к Ивану прибежал Колька:

— Ванька, завтра воскресенье!

— Эк удивил!

— Евлампий после обедни в церкви будет проповедь говорить.

— Ну и пускай говорит. Тебе-то что?

— Как — что! — возмутился Колька. — Он же про нас будет говорить, и про игуменских лошадей, и как кулаков прав лишили.

— Откуда ты знаешь?

— Просвирня Матвевна из дома в дом мотается и всех завтра в церковь зазывает. К нам, правда, не заглянула, а кругом шныряет.

— А какое попу дело до всего?

— Вот такое! За своих заступается. Старух да малосознательных накрутит. Послушать бы, что он болтать будет.

— Надо бы. Да не пойдешь же ты, комсомолец, в церковь!

— Я не пойду, а можно Петяя Лупандина послать. Он пока не комсомолец — ему можно. Пускай послушает и все в точности перескажет. Вот и будет ему испытание.

— Неплохо придумано! — оживился Иван.

Петяй Лупандин, после того как откололся от них и исчез в ту ночь, когда выручали Стрельцова, несколько дней не показывался. Потом, прихрамывая и опираясь на палочку, притащился к Ивану и, пряча глаза, объяснил:

— Понимаешь ты, в темноте в яму какую-то угодил, ногу вывернул, шагнуть мочи не было.

— Чего ж не позвал?

Петяй на минуту растерялся.

— Боялся, понимаешь ты, шум поднять. А если бы бандиты услыхали? Они сразу бы…

— Врешь, Петяй… — прервал его Иван. — Говори прямо: струсил?

— Ну, и струсил тоже, — сразу признался Петяй. — А что ты хочешь? Стрельба, гранаты рвутся. В селе небось все попрятались.

— Трус ты! В комсомоле такие не нужны.

И Петяй понуро поплелся обратно, даже хромать перестал.

Об этом Иван перед вручением комсомольских билетов рассказал Стрельцову.

— Напрасно ты так строго, Иван, — поморщился Стрельцов. — Может, Петяй просто растерялся. Ведь это не шутка — сразу в бой. Конечно, в комсомол принимать его еще рано, но и совсем отталкивать не следует. Человек ведь меняется, особенно если ему всего четырнадцать лет. Не отталкивайте, говорю, от себя, а сумейте перевоспитать. Дайте ему одно, другое задание. Пускай на деле покажет себя…

Вот об этом разговоре и вспомнил Иван, выслушав предложение Кольки.

— Пошли! Найдем Петяя.

Петяй сидел на задах своего двора и строгал зубья для граблей. Иван и Колька присели около на старые дровни. Как положено, помолчали немного, с повышенным интересом рассматривая готовые зубья.

— Ловко у тебя получается, — сказал Колька, поворачивая перед глазами свежеоструганную деревяшку.

А Иван без подхода, сразу начал о деле:

— В комсомол вступать не раздумал?

— Нет. А разве примете? — Петяй с сомнением взглянул на Ивана.

— Это от тебя зависит. Покажи себя как надо — и примем. Ты в церковь ходишь?

— Да ведь тятька… Не так он, как бабка… Я откажусь и больше вовек не пойду. Пускай тятька хоть вожжами, хоть чересседельником…

— Подожди, — остановил его Иван. — Завтра ты к обедне пойдешь.

— Так ведь комсомольцам в церкву нельзя. Нет уж, пусть лучше тятька чересседельником…

— Пойдешь! Для дела нужно. Комсомольцам нельзя, а ты пока не комсомолец — тебе можно.

— Зачем?

— Слыхал, что Евлампий собирается завтра проповедь сказать?

— Бабка говорила.

— Так вот, пойдешь завтра в церковь, прослушаешь проповедь, запомнишь, все потом перескажешь…

Задание Петяй выполнил добросовестно. На другой день сразу после обедни он явился к Ивану.

— Был в церкви?

— А как же! Мамка аж удивилась, когда я сказал, что в церкву пойду. Бабка та от радости целовать кинулась. Облизала всего. Она знаешь какая, бабка-то?

— Меня не бабка твоя занимает, а проповедь, — с досадой прервал его Иван. — Говорил Евлампий проповедь?

— А как же, долго говорил. Сначала про мытаря какого-то рассказывал. Потом про то, что мужики бога забывать стали, что не все в церкву ходят и бог отвернется от них.

— Пускай его отворачивается. Про сельские дела говорил поп? — опять нетерпеливо прервал его Иван.

— Это уже в конце. Говорил — грех великий, что у монашек лошадей отняли. Блага, дескать, от этого не будет. А кто на этих конях пахать станет — урожая не дождется. И бог того покарает, потому нельзя на богово руку подымать. Монашки — слуги господни, а сама мать игуменья навроде как святая.

— Святая она! — недовольно проворчал Иван. — Еще что?

— Потом сказал, что нельзя в сельский мир раздор вносить. Что перед богом все равны. Так, дескать, Христос учил и Советская власть в этом христианского учения придерживается: хочет, чтобы на земле все равными были. Нельзя, говорит, делить крестьянский мир на овец и козлищ. Так делать — противу Христа и Советской власти идти; что так могут поступать только темные люди, смущенные большевиками.

— Ишь ты, куда загнул! О кулаках заботится.

— Вот-вот, — подтвердил Петяй. — Нельзя, говорит, самых уважаемых тружеников, христовых радетелей — так он сказал, — из общества изгонять. На них община крестьянская держалась и будет держаться. А смуты, говорит, всяческие приходят и уходят, и не нужно им поддаваться. Блажен, говорит, муж иже не идет на совет нечестивых.

…— Я ему, долгогривому, покажу совет нечестивых! — вскочил с места Сергунов и от злости сорвал с головы шлем и шлепнул им по столу, после того как Иван пересказал содержание проповеди священника. — Вызову в Совет, и пусть он мне все здесь повторит!

— Не придет Евлампий, пожалуй, в Совет, — засомневался Иван. — Он сюда не заходил даже когда Бакин в председателях сидел.

— Не придет — под наганом приведу, — шлепнул по кобуре Сергунов.

Но Евлампий беспрекословно явился в Совет.

Высокий, стройный красавец с холеным лицом, с черной бородой и пышными волосами без единой сединки, Евлампий держался спокойно, с достоинством. Он вошел, снял черную широкополую шляпу и поклонился:

— Здравствуйте, граждане!

Сергунов не ответил, недобро глядя на священника.

Евлампий словно бы и не заметил этого. Он спокойно прошел вперед, сел на лавку напротив Сергунова, привычным жестом расправил бороду, провел большим пальцем по усам и спросил:

— Вызывать изволили?

— Да, — коротко бросил Сергунов.

— А известно ли вам, уважаемый, что по новым законам церковь отделена от государства и местной власти не подчинена?

Ивану показалось, что Сергунов на какой-то момент растерялся от поповской наглости, но быстро нашелся.

— Я и не приглашал к себе церковь, — усмехнулся он, — вызвал гражданина Боголепского, живущего в селе Крутогорке.

Священник, опустив глаза, только сокрушенно развел руками.

— Воля ваша — ваша власть.

— Так вот, гражданин Боголепский, я хочу знать: почему, по какому праву вы в своих проповедях при всем народе порочите Советскую власть?

— Никогда ни единым словом не похулил Советскую власть, ибо нет власти аще не от бога, — опять, не подымая глаз, произнес Евлампий.

— А про игуменских лошадей говорили? Про лишение прав кулаков говорили? На сходы не приходить призывали?

— Я говорил от священного писания. О черствости душ людских сокрушался, — смиренно ответил священник. — Проповедь высокой нравственности всегда была обязанностью православной церкви.

— Это не проповедь нравственности, а агитация против Советской власти! Большевиков ругали?

— А это дело моих взглядов. — Евлампий поднял глаза и уставился на Сергунова злым, ненавидящим взглядом. — Еще раз вынужден повторить: церковь отделена от государства, и у вас нет права вмешиваться в то, что делается и говорится в храме божием.

— Агитировать против Советской власти не позволим нигде! Отделена церковь? Вот и занимайтесь своими церковными делами. Молитесь, пока лоб не расшибете, а в дела общества не суйтесь — худо будет! Понятно?

Священник опять упрямо повторил:

— Церковь никому не подчинена, кроме бога.

— И без бога разберемся. А если что вам непонятно — Чека разъяснит, гражданин Боголепский.

Священник опять развел руками и сокрушенно вздохнул:

— Власть ваша.

— Да уж, конечно, не ваша. Кончилась ваша власть! — зло сказал Сергунов и добавил: — Выходит, договорились и говорить больше не о чем.

Евлампий поднялся со скамьи, надел шляпу и, не попрощавшись, вышел.

АКИМ КРИВОЙ

Через неделю новое правление расстаралось: в лавку товар привезли. И вышел вокруг этого опять большой шум.

В город отправились Говорок и Семен на двух подводах, запряженных игуменскими конями. Сергунов тоже на первый раз с ними поехал. Три дня проездили. На четвертый к вечеру чуть не все село сбежалось к потребительской лавке. Пока разгружали, каждый увидел: мануфактура, ящик мыла, бочка керосина, кое-какой скобяной товар, несколько кос, серпов, гвоздей два ящика; всего этого село давно не видело, а главное — три куля соли. Соль в селе, как золото, ценилась: не было ее — все старые солоницы во щах выварили.

Бабы с мешками и с кошелками сбежались. Только Говорок, непривычно важный и немногословный, объявил:

— Завтра, бабы, завтра. Сегодня время позднее — разобраться с товаром не поспеем.

Важным стал Тимофей Говорок. Было от чего: Аким Кривой за все время столько товару в лавку не доставлял. Если чего и получал, то норовил ночью привезти — и прямо к себе во двор. А тут товар сгружали на глазах у всех — смотрите, люди добрые!

Сгрузили товар. Заперли лавку. Говорок пять раз проверил каждый запор. Только после этого домой пошел. Идет и все на лавку, полную товара, оглядывается.

Иван, Федя, Колька и Семен погнали кооперативных коней в ночное. Сухое, жаркое лето стояло. Трава выгорела — корм плохой, только в березовой роще у болота есть еще немного травы.

Спутали лошадей, пустили на выпас, а сами развели костер и расположились вокруг него.

Июльские ночи стали длиннее, и заря потухала совсем. В темноте тяжело топали лошади, прыгая на спутанных ногах. Потрескивал костер, бросая вверх, в черноту ночи, звездочки искр.

Все бы хорошо, но здесь, вблизи болота, донимали комары. Поминутно приходилось шлепать себя то по шее, то по лбу.

— Будь они прокляты! — не выдержал Федя.

Он отошел в сторону, срубил несколько свежих еловых лап и бросил их в костер. Повалил белый пахучий дым, и комариная стая на какое-то время смолкла.

— Как же вам удалось столько товару добыть? — обратился Иван к Семену.

— Тятька чего хочешь добьется, коли за дело взялся. Он знаешь какой у нас? — сразу захвастался Колька.

— Тут, главное дело, опять же Сергунов, — не слушая Кольки, заговорил Семен. — Приехали мы в город, пришли в уездную кооперацию, а там и гладить не даются: нет никакого товару, и все тут. Тогда Саня прямо к товарищу Полозову пошел. День на это потерял: не было Полозова на месте. На другое утро поймал. Саня рассказывал: позвал Полозов себе этих кооператоров и давай срамить: «Вы, говорит, ничего в политике не понимаете. Мы вокруг Крутогорки бандитов выловили. Люди в Советскую власть поверили, кооперацию начали налаживать, а вы им палки в колеса». Ну, конечно, после этого кооператоры зашевелились. Все склады, какие есть в городе, мы объездили и набрали два воза добра всякого. Потом еще товарищ Полозов сказал Сане, что скоро товару будет много, что заводы начинают выпускать все, что мужику надо.

— А ведь будет, ребята, время, — глядя на огонь, негромко сказал Иван, — когда приходи в лавку и покупай все, что захочешь. Даже велосипед можно будет купить.

— Что это — велосипед? — спросил Федя.

— Это машина такая железная, на двух колесах, — заспешил Колька, — я в городе видел. Садись на нее верхом, крути колеса ногами — и полетит она быстрее лошади.

— Так с нее слетишь, если всего два колеса. У лошади-то небось четыре ноги.

— Тренировка нужна, — с важностью произнес Колька невесть где услышанное новое слово.

Семен еще подбросил в костер еловых лап и травы. Клубами поднялся высокий столб дыма.

— Братцы, а меня в сон клонит. Замаялся я в городе, — сказал он, потягиваясь. — Соснем до зари?

— Спите, а я ночничать буду, — предложил Иван. — Потом Кольку или Федю разбужу.

Не спалось Ивану. Вот опять сейчас разговор был о том, что жизнь меняется. И опять, уже не в первый раз за последнее время, пришла к нему беспокоящая мысль: куда себя определить? Ведь он ничего не знает, не умеет. Не век же ему сидеть писарем в Совете. Читать бумажки да писать справки всю жизнь — скучно. Стать, как отец, врачом, как мать — учителем? Не легкое дело! Учиться надо, а где? Поехать в город, бросить село, сбежать от матери, от друзей? Плохо. На какие средства жить, чем питаться? Тоже вопрос не простой…

Додумать свою думу Ивану не дал набатный звон. В ночной тишине он показался совсем близким, хотя до села не меньше трех верст. Всполошный звон надтреснутого колокола, захлебываясь и дребезжа, кричал о каком-то несчастье.

Пожар?

Не заметно зарева.

Но, видно, что-то особенное случилось. Иван принялся расталкивать товарищей:

— Подымайтесь. Быстро! Поскакали в село!

— Что? Что случилось? — таращил непонимающе глаза Колька.

— Набат! Слышишь?

В набатный колокол попусту не ударят. Быстро обратали лошадей, сняли путы и погнали в село. Торопили коней и все равно опоздали. К их приезду все кончилось.

А случилось вот что.

Как ни измаялся Тимофей Говорок в городе, а все же душа у него была не на месте: шутка ли — столько товару лежит в лавке!

— Что ему станет? — уговаривала жена. — Кто его возьмет? Бандитов не осталось, а свои сельские разве решатся?

— В лавке буду ночевать, — заявил он жене в ответ на ее уговоры.

Поужинали. Когда уже совсем смерклось, взял Тимофей тулуп и пошел в лавку. Спал сторожко. Ближе к утру послышалось ему — шебаршит кто-то за стеной. Прислушался. Нет, вроде тихо. Только задремал — трещит и гарью потянуло.

Выскочил Тимофей из лавки, а с двух углов кучи соломы пылают и одна стена занимается.

— Пожар! Горим! — что было сил завопил Говорок.

Не задумываясь, бросился он на огонь. Стал солому от стен откидывать. Тронул ее, а она, треща, взвилась вверх жгучим пламенем. Топтал ее босыми ногами, не чувствуя ожогов. Не жалея тулупа, сбивал им огонь со стены.

Услышали люди его крик, всполох поднялся на селе. Ударили в набат. Народу набежало много. Только успел уже Говорок сбить пламя. Руки, ноги пообжег, полбороды обгорело, всю одежонку, какая на нем была, опалил, от тулупа одни клочья остались.

Спас Тимофей Говорок товар, добытый с таким трудом. Да и кроме того, вспыхни лавка — в такую сушь огонь перекинулся бы на соседние строения и пошел гулять. Моргнуть не успеешь — половины села нет.

Когда комсомольцы подскакали, Говорок сидел на крыльце лавки и жадно захлебывался махорочным дымом.

Сердобольные бабы успели уже смазать льняным маслом его ожоги.

Вокруг шумели, гомонили мужики и бабы.

— Кто такое мог сделать? Кому надо?

— «Кому, кому»! — отбросив окурок, зло сказал Говорок. — Акимке Кривому надо. Перво-наперво злоба его мутит, что отставку получил. Второе дело: на стенку керосином плеснули. А у кого керосин на селе есть, кроме как у него?

— Непременно Аким. Некому другому, — подхватил Вукол Ландин. — Никто больше на такую подлость в своем селе не пойдет.

— А ну, комсомольцы, — распорядился Сергунов, — отыскать Акима Солодилова и доставить сюда. Разберемся.

Долго не открывалась дверь в избу Акима, несмотря на то, что в четыре кулака колотили в нее Иван и Колька. Наконец высунулась в окно всклокоченная голова хозяина.

— Чего надо? Чего в дверь колотите?

— Пойдем, дядя Аким, председатель требует, — сказал Иван.

— Мужики требуют, — добавил Колька.

Единственный глаз Акима засуетился, забегал туда-сюда.

— Чего им надо?

— Идем, дядя Аким. Ты что же, набата не слышал? — насмешливо спросил Иван.

— А я тут при чем? — зло спросил Аким и сейчас же снизил тон. — Ничего я не слышал: спал, должно, крепко.

— Пойдем без задержки, дядя Аким, — потребовал Иван.

Сквозь расступившуюся толпу они прошли к крыльцу лавки. Сергунов, пристально глядя на Акима и показав рукой на обгорелую стену, спросил:

— Твоих рук дело, Аким?

— Знать ничего не знаю, — заторопился Аким. — Вот те крест святой, спал и ничего не слыхал!

— «Не слыхал! Не слыхал»! — сорвался с места Говорок и подскочил к Акиму.

Сергунов подумал, что Говорок сейчас в горло вцепится Акиму, и попытался задержать его. Но Тимофей оттолкнул Сергунова и, схватив руку Акима, поднес ее к носу. Понюхал и подсунул грязный Акимов кулак к самому лицу стоявшего рядом Ивана:

— Чем пахнет?

— Керосином, — сразу ответил Иван.

— Кайся перед народом, пока дух из тебя не вышиб! — заорал Тимофей.

Лицо Говорка пылало такой ненавистью и злобой, что Аким съежился, отступил от него на шаг. Отступая, натолкнулся на сгрудившихся сзади и вздрогнул всем телом. Всегда наглый, изворотливый, сейчас Аким сник, лицо посерело от страха. Прочтя на лицах людей беспощадную злобу, Аким вдруг рухнул на колени:

— Простите, мужики! Черт попутал. Обидно мне стало…

— Обидно? — пробасил Кузьма Мешалкин. — А если бы село спалил?

— Убить его, окаянного! — рванулся резкий женский голос.

Это было вроде сигнала: толпа зароптала, угрожающе надвинулась, в кулаки сжались натруженные мужицкие руки. Еще минута — и произошел бы самосуд, дикий, необузданный. В ослеплении злобы били бы Акима Кривого смертным боем, как испокон веков бивали главных мужицких врагов — поджигателей и конокрадов, превращая человека в кровавое месиво из костей и мяса.

— Стойте! Отступите! Самосуда не допущу! — что было сил крикнул Сергунов и заступил собой Акима.

Толпа на момент притихла и опять угрожающе загудела. Злобу мужицкую нелегко потушить, когда она достигла такого накала. Ивану почудилось, что сейчас озверевшие мужики надвинутся, сомнут, искалечат не только Акима, но и Сергунова. Он рванулся, расталкивая людей, и встал рядом с Сергуновым, крепко схватившись в кармане за ручку «бульдога». Краем глаза Иван заметил, что тут же, рядом с ним, с Сергуновым, оказались и Федя, Семен, Колька, Степан.

— Отступите, граждане. Самосуд отменяется, — повторил Сергунов.

— Мужики, не дело это! — прогудел бас Кузьмы Мешалкина. — Нельзя так — не старое время.

Иван видел: Тимофей Говорок колеблется. Злобы у него больше других, разорвал бы он Акима своими руками, не задумываясь, а на пути стоит Саня Сергунов.

— Всегда поджигателей да конокрадов своим судом решали, — закричал Никанор Веревкин, — чего ж теперь поблажку делать!

— Акиму поблажки не будет. Отправим в город, и пускай там по всей строгости судят, — сказал Сергунов. — А за самосуд отвечать придется всем.

Мужики, недовольно заворчав, отодвинулись. Разжались кулаки, но злоба и недоверие еще светились в глазах.

— Знаем мы этот суд! — недовольно проворчал Никанор Веревкин.

Дребезжащий старческий тенорок деда Крутилы врезался в другие голоса:

— Слышьте, мужики, зачем в город? Не по-божески это. Перед миром Аким виновный, перед миром и отвечать ему. Я так думаю, мужики, по-справедливому будет: спустить с него портки, разложить и выпороть на всем миру, чтобы в другой раз не нашкодил.

Бывало такое. Дед Крутила, да не он один, помнил, как секли крепостных мужиков на барском дворе, как стегали розгами на миру провинившегося парня. Бывало, что и взрослому мужику, погрешившему чем-то против общества, на сходе, спустив порты, всыпали горячих. Только давно это было, а после революции о таком наказании и речи не велось. И сейчас мужики даже растерялись от предложения деда Крутилы.

Громко рассмеялся Саня Сергунов:

— Э-э, дед, опоздал ты. Сейчас не царский режим, чтоб мужика при народе пороть. Аким хоть и провинился перед обществом, а все равно свободный гражданин, унижать которого нельзя.

— Это верно. Негоже мужика унижать, — подтвердил Кузьма Мешалкин и, взглянув на Акима, не очень уверенно сказал: — Я так думаю, граждане, что и судить Акима не стоило бы. Опять же детишки у него малые. Его в тюрьму засадят, а они куда? Сам он повинился перед миром — мир ему и судья. Пусть живет посреди нас и вину свою перед обществом чувствует, пусть весь век грех свой замаливает.

Аким так и стоял на коленях, сжавшись в комок, ожидая жестоких побоев, а может, и смерти. Теперь он встрепенулся.

— Замолю грех, душу за мир положу! — Не вставая с колен, он пополз к Кузьме, схватил его руку, прижался к ней губами, бормоча: — Спасибо тебе, Кузьма! Век не забуду!

Кузьма вырвал у него руку.

— Вконец спятил! Что я тебе, поп? Встань с земли!

Зол бывает русский мужик, да отходчив. Простить до конца не простили Акима, а бить и судить не стали. Так и порешили: пускай живет да вину свою чувствует.

Подошло время коров в стадо выгонять, когда все угомонились и по дворам разбрелись.

Сергунов вошел в Совет, устало опустился на лавку. Положил голову на руки и некоторое время молчал. Потом поднял глаза на Ивана:

— Сколько еще трудного впереди, Ваня! Ой, сколько! Справимся ли?

Горечь бессилия и неуверенность в словах Сергунова послышались Ивану. В нем все запротестовало: не может Саня, не может большевик, на которого все смотрят, сдаваться, показывать свою слабость. Иван почти испуганно выкрикнул:

— Справимся, Саня! Обязательно справимся!

Сергунов чуть улыбнулся.

— Ты что испугался? Думаешь, я сдаваться собрался? Да я в гробу буду лежать, а все равно не сдамся!

ТРУДНОЕ ЛЕТО

Каждая газета, которую Иван развертывал, кричала заголовками:

«Все на борьбу с голодом!»

«Помоги голодающему!»

По селу ползли слухи, один страшнее другого:

— На Поволжье людей едят.

— Целые села с голоду умирают, и покойников хоронить некому.

Особенно старались монашки. Шастали из избы в избу и нашептывали:

— Гнев божий за грехи наши обрушился.

— В писании сказано: будет глад и мор по всей земле…

Беспокойное, трудное лето двадцать первого года. Вчистую выгорели поля в хлебородном Поволжье. Уже к середине лета там начался голод.

Надвинулась общая беда и на Крутогорку. Дождей не было с ранней весны. Только в конце июля сжалилось небо: затянулось тяжелыми тучами и пролило несколько ливней.

Радовались и этому:

— Хоть картошка, бог даст, поправится!

Серпам работы в поле не находилось: не погоняешься по загону, когда, как говорится, «от колоса до колоса не слышно человечьего голоса».

Косами смахивали жалкие стебельки. Намолачивали меньше, чем высеяли.

И опять же Макей Парамонов, Захаркины, Тихон Бакин не как другие пострадали. Когда делили монастырскую землю, они себе лучшие куски в долу близ леса ухватили и даже в неурожайном году намолотили столько, что до новины хватит и еще останется.

Только другим от этого радости мало. Надеялись на картошку. Собирали желуди да лебеду — хоть горька, а все ж еда. Благо, несмотря на сушь, лебеда все поля заглушила.

Сами ждали жестокого голода, а газеты, плакаты, что привез Сергунов из города и повесил в Совете, призывали: «Помоги голодающему!»

А чем помочь, когда у самих ничего?

И все-таки нашлось чем помочь.

Приехал в село Колокольцев. Тот самый высоченный, в военной фуражке, что командовал чоновцами, когда с Русайкиным кончали. С ним невзрачный старичок с докторским саквояжиком и два вооруженных красноармейца.

— По важному делу к вам, — сказал Колокольцев, усаживаясь напротив Сергунова. — Голодающим помогать надо?

— Сами скоро с голоду взвоем, — хмуро ответил Сергунов.

— Э, товарищ Сергунов, чего-то ты вроде прижимистым мужичком становишься, — беззлобно попрекнул Колокольцев.

— А что делать? Кулаков тряхнуть? Давай тряхнем, — разозлился Сергунов.

— Ты не горячись, — остановил его Колокольцев. — Трясти никого не будем: продразверстка кончилась. Есть другое дело… — Колокольцев огляделся вокруг, даже в окно выглянул. — Пока без шума и между нами. Шуму потом будет много. Есть декрет правительства об изъятии церковных ценностей для помощи голодающим.

— Какие там ценности в нашей церкви! — махнул рукой Сергунов.

— Не спеши. Может, что и найдется. Но главная речь не о вашей церкви — о монастыре. Там, думаю, найдется кое-что.

— Там найдется, — согласился Сергунов. — До революции толпами туда ходили, купцов полно наезжало и все вклады оставляли.

— Об этом и речь. А шуму пока не надо, чтобы попрятать не успели. С мандатом послали нас всего троих. Сказали: в Крутогорке комсомольцы боевые — помогут с монашками справиться. Как смотришь, секретарь? — обратился Колокольцев к Ивану. — Одолеем монашек?

— А чего их не одолеть?!

— Ну, не скажи! Воевать с ними, думаю, не придется, а вот куда они золотишко припрятали, не так-то легко будет отыскать. И ты, товарищ Сергунов, поможешь нам. Сегодня уже поздновато — с утра за дело примемся. Соберешь утром комсомольцев, Бойцов?

— А оружие будет?

— Оружие не понадобится. Клещи да молоток могут пригодиться. Вот Сергей Савельич, — указал Колокольцев на старичка, все время молча сидевшего на краю скамьи, — главный знаток — ювелир. Без него мы, пожалуй, не разберемся, где золото, а где простая медяшка.

Старичок все так же молча кивнул головой.

В монастырь пришли перед концом ранней обедни. В церковь входить не стали, остановились на паперти.

— Пускай отмолятся, — сказал Колокольцев. — Другие выходы из церкви есть?

— В боковом приделе должна быть дверь, — ответил Сергунов.

— Поставь там двух комсомольцев, Иван, — распорядился Колокольцев. — И пускай в четыре глаза смотрят, чтобы ничего из церкви не выносили.

Пока Иван с ребятами обходили вокруг церкви, на колокольне ударили «Достойную». Немного погодя церковные двери распахнулись, и первой в них показалась игуменья Нектария: высокая, статная, еще совсем не старая, во всем ее облике величие и властность. Двигалась она не спеша, опираясь на высокий посох, а под локти ее поддерживали две послушницы.

Колокольцев заступил игуменье дорогу:

— Гражданка игуменья, должен задержать вас на одну минуту. Прошу ознакомиться с этим документом.

Колокольцев протянул свой мандат, но игуменья даже глазом не повела в его сторону.

— Мать казначея, посмотри, что этим нужно.

Из-за ее спины вынырнула та самая сухонькая монашка, что присутствовала при конфискации лошадей. Она взяла у Колокольцева мандат, прочитала и, побледнев, пролепетала:

— Матушка, изволь ознакомиться сама. Тут такое… такое…

Нектария властно отстранила от себя бумагу:

— В руки не возьму. Покажи.

Казначея развернула перед ее глазами мандат. Игуменья прочитала и на этот раз перевела взор на Колокольцева. Глаза ее из-под черной наметки злобно сверкнули.

— Грабить явились?

— Накормить голодающих, — спокойно ответил Колокольцев.

— Имущество церкви принадлежит богу.

— Бог не рассердится, если умирающие с голоду получат кусок хлеба.

Нектария бросила негодующий взгляд на Колокольцева и на всех, кто его окружал.

— Мать Агафадора, не противься произволу и насилию.

Не теряя достоинства, шурша шелковой рясой, игуменья двинулась дальше. За ней из церковных дверей потянулись парами сначала «матери» в черных высоких клобуках, за ними — «сестры» в скуфейках, а позади — послушницы, повязанные черными платочками. Послушницы — молодые девчата — шли, опустив очи долу, но не имели сил сдержаться и нет-нет да бросали любопытные взгляды на пришедших. Замыкали шествие два священника и дьякон.

— Ну, матушка, давайте ближе к делу, — обратился Колокольцев к казначее. — Есть у вас опись ценностей, принадлежащих монастырю?

— Какие же описи? У нас все налицо.

— Не юлите, матушка, — прервал ее Колокольцев. — Давайте-ка ваши книги.

— В келейке они у меня.

— Саня, начинайте с Сергеем Савельевичем работу здесь. Организуй охрану, чтобы ничего не утекло. А мы с Иваном сходим с матушкой в ее келейку.

«Келейка» оказалась просторной комнатой с высокими окнами. Обстановка ее совсем не говорила о скудости: мягкая мебель, бархатные портьеры, письменный стол мореного дуба, у стены — громоздкий сейф, в углу — иконостас со множеством икон.

— Богато живете, старицы честные, — усмехнулся Колокольцев.

— Все суета сует, — горестно вздохнула монашка. — Для приемов благодетелей наших предназначена была келья, а мне этого не нужно. Без жалоб несу крест свой.

Агафадора вынула из стола несколько толстых конторских книг.

— Вот, батюшка, все описи.

Колокольцев перебрал их и взял самую тонкую.

— «Опись особо ценного имущества Серафимо-Знаменской обители». Вот это нам и нужно. Где хранятся ценности?

— В храме, в алтаре, в ризнице..

— А здесь что? — указал Колокольцев на сейф.

— Тут… — Матушка Агафадора растерянно заморгала глазками. — Тут ничего…

— Как — ничего? А зачем же тогда сейф?

— Казну обительскую раньше хранили, а теперь какая уж казна…

— Откройте!

— Нет уж, батюшка. У вас мандат на изъятие церковных ценностей — вот вам опись, а казна вас не касается, — с неожиданной решительностью заявила казначея.

— Откройте сейф! — еще более решительно потребовал Колокольцев. — Что не положено, не заберем, а посмотреть, что там, надо.

— Сами открывайте! — крикнула казначея, теряя всю свою благость, и бросила на стол связку ключей.

Колокольцев не спеша выбрал нужный ключ и распахнул дверцу сейфа.

— Ого! Накопили богатства, — со смехом сказал он, выкидывая на стол одну за другой толстые пачки денег. Тут были «катеринки», «петры», «александры», «красненькие» — десятки, «синенькие» — пятерки, «зелененькие» — трешки; наверное, немало тысяч рублей царских денег, давно потерявших цену.

— Это что, матушка, стенки собрались оклеивать? Или, может быть, надеетесь, что царь вернется?

Казначея только горестно вздохнула:

— Казна обительская…

— Не надейтесь, царь не вернется. Можете спокойно выкинуть это барахло. А здесь что? — указал Колокольцев на небольшое отделение сейфа. — Посмотрим.

Он отыскал в связке маленький ключик и открыл дверцу. Все отделение заполняли свертки в белой бумаге.

— Что-то тяжелое. — Колокольцев вынул один сверток и бросил его на стол; бумага лопнула, и по зеленому сукну рассыпались сверкающие золотые монеты.

Иван никогда не видал золотых денег, а тут целая груда их рассыпалась по столу. Потом пошли свертки побольше. Колокольцев разорвал один, из него высыпались серебряные рубли с профилем царя Николая II.

— Да тут целый клад! — усмехнулся Колокольцев.

— Казна обительская… — совсем убитым голосом повторила казначея.

— Вы разве не знаете, что вся золотая и серебряная монета царской чеканки подлежит сдаче Государственному банку?

— Мы мирских законов не знаем, — с напускным смирением вымолвила монашка, опустив позеленевшие от злости глаза.

— Сколько здесь всего?

— Восемь тысяч восемьсот рублей золотом и тысяча двести рублей серебром.

— Все здесь или еще где запрятано?

— Все, все здесь. Больше нигде нет, — заторопилась матушка Агафадора.

— Не предусмотрели, не запрятали. Люди мрут с голоду, а вы, святоши, на золоте сидите. Эх!..

Иван ожидал, что ляпнет сейчас Колокольцев от души словцо далеко не божественное, но он только рукой махнул и сказал Ивану:

— Давай пересчитывать.

Посчитали все монеты и вернулись в церковь. Там тоже шла работа. Старичок ювелир расположился со своими инструментами и флакончиками на клиросе. Он рассматривал каждую вещь через лупу, мазал кислотой.

— Золото, — говорил он коротко.

Или:

— Медяшка позолоченная.

Когда подошли Колокольцев и Иван, ювелир вертел в руках небольшой ажурный ларец.

— До чего же тонкая ювелирная работа! Червонное золото, — говорил он. — Ай-ай, до чего же изумительная работа!

В дверях церкви появились Колька и Федя — они были поставлены на охрану дверей бокового придела, — между ними семенила старая монашка, сверх меры расстроенная, беспрерывно охающая и вздыхающая. В руках Колька держал чашу для причастия, а Федя — массивный золотой крест.

— Вот, товарищ Колокольцев, из нее высыпалось, — доложил Колька, ставя чашу на стол перед ювелиром.

— Как — высыпалось?

— Вот так — высыпалось, — без улыбки объяснил Колька. — Выходит она из этой самой ризницы. Смотрю я — животик у нее будто толстоват. Сама маленькая, сухонькая, а брюшко очень уж вздулось, и руками она его прижимает. Ну, как она прошла мимо, я, значит, ей под оба бока пальцами и ткнул слегка. Она взвизгнула, руками-то вскинула, а из-под рясы вот это посыпалось.

— Украла? — повернулся к монашке Колокольцев и спросил ее таким тоном, что старушонка на колени упала и запричитала:

— Не губи, кормилец! Черница я всего, какой с меня спрос! Матушка Нектария повелела принести ей чашу эту да крест. Дарственные они от купца Сальникова на помин души его.

— Эх ты, бабка, бабка! Не стыдно тебе у голодных кусок хлеба отнимать? — укоризненно покачал головой Колокольцев.

— Да разве ж я своей волей…

— Чаша червонного золота, литая. Четыре аметиста и бирюза восемь камней. Крест червонного золота. Четыре бриллианта чистой воды.

— Стара, стара, а сообразила, что прихватить! — покосился на монашку Сергунов. — Тут целое богатство.

— Я ж, как велели, а мне что! — вздохнула старуха.

— Ну ладно, иди уж, — махнул на нее рукой Колокольцев. — Игуменья с тобой рассчитается за то, что украсть не сумела.

Только к сумеркам закончили.

— Гляди-ка, пудов двадцать серебра наберется и не меньше пуда золота, — прикинул Колокольцев. — Да еще камешки драгоценные.

— Неплохо жили матери убогие, — зло усмехнулся Сергунов.

— Даяния доброхотов верующих, — вздохнула мать Агафадора, подписывая акт об изъятии церковных ценностей.

— Подаяния — подаяниями, а сколько тут поту да крови мужицкой? — сказал Сергунов. — Ведь не ваш труд в этом золоте да и не тех купцов, что каждый праздник в вашей святой обители попойки устраивали.

— Бог им судья! — подняла глаза к небу монашка.

— Мы и без бога рассудим. Что ж, товарищ Колокольцев, добра много, и цена ему немалая: стоит ли на ночь глядя с ним в город ехать. Давай лучше свезем все это в сельсовет, а утром отправим вас. Надежнее будет.

— Что ж, это дельно, — согласился Колокольцев.

Драгоценности сложили в Совете. У дверей поставили вооруженный караул. Сергунов и Колокольцев расположились на ночлег здесь же.

Ивану тоже не захотелось уходить. Он только сбегал домой предупредить мать, что ночевать останется в сельсовете.

— Ты совсем от дома отбиваешься, Иванушка, — покачала головой Мария Федоровна.

— Дела, мама, дела, — пробормотал Иван, поспешно проглотил кружку молока и убежал.

Колокольцев и Сергунов сидели за столом друг против друга.

Говорил Колокольцев:

— Нажимает, Саня, нэп. Из каких щелей вылезают торгаши, никому не ведомо. Выползают и свои лавочки открывают. Будто бы и товара-то никакого не осталось, а они находят и торгуют. Купец Трушин собрался кошмоваляльную фабрику открывать.

— Разрешат? — насторожился Сергунов.

— Разрешат. Привлекаем частный капитал. Чикин ресторанчик «Не рыдай» открыл. Пьют, жрут, а из Поволжья голодные в город бредут. В чем только душа держится! На вокзале каждый день больных, обессилевших собираем и в бараки свозим. А впереди зима.

— Зачем же разрешают рестораны, частную торговлю? — не выдержал Иван.

— Чтобы использовать все резервы, — просто ответил Колокольцев. — Трудно нам сейчас — пускай частник поможет. Тут дело тоже с дальним прицелом: развернуться по-старому частному капиталу и погубить революцию не дадим, а хозяйство наладить он нам поможет. Обстановка, друзья, сложная! Налог-то хоть сдадут мужики? — обратился Колокольцев к Сергунову.

Сергунов поежился, потрепал себя за волосы.

— Навряд ли все сдадут. Плохо на полях… А если опять кулаков тряхнуть? У них еще с прошлых лет припрятано.

— Нельзя трясти, Саня, не то время. Уговорить надо, сагитировать, чтобы добровольно продали хлеб.

— Уговоришь их!

— Надо. Сегодня гибче надо быть, Саня. Придется в чем-то ладить с новыми буржуями. Ладить, но потачки не давать.

— Трудно это.

— А кто говорит, что легко?

— Что это, товарищ Колокольцев, скажи по правде, бессилие наше? Отступление перед классовым врагом?

— Нет, Саня, сила. Мы настолько укрепили Советскую власть, что можем позволить частному капиталу поработать на нас без риска, что он нас оседлает.

— Все равно кулакам воли не дам! — шлепнул ладонью о стол Сергунов.

— Воли не давай, это правильно, — согласился Колокольцев. — Кстати сказать, мы еще в вашу сельскую церковь не заглянули. Есть там что-нибудь ценное?

— Кто его знает, — ответил Сергунов. — Только едва ли. Все же завтра надо посмотреть.

— Посмотрим, — согласился Колокольцев.

Но самим ходить в церковь не пришлось. Ранним утром в Совет явился сам Евлампий, а за ним с узелком и свертком в руках — Тихон Бакин.

— Здравствуйте, граждане, — поздоровался священник, снимая шляпу.

Сергунов глянул на него настороженно, но все-таки ответил:

— Здравствуйте.

— Мы своей волей принесли ценности, что имеются в церкви и без которых мы можем обойтись при богослужении. Вот вместе с церковным старостой принесли, — указал Евлампий на Бакина.

— Погоди, погоди, — удивился Колокольцев. — Ты же, кажется, председателем сельсовета был?

— Точно, был. Только не угодил Советской власти, — степенно ответил Тихон. — Может, богу угожу.

— Мы не хотим, чтобы храм божий подвергался осквернению обыском, а потому сами жертвуем в помощь голодающим: крест серебряный золоченый, дарохранительница золотая и оклад иконы покрова божьей матери золотой с каменьями. — Называя предметы, Евлампий раскладывал их на столе перед Колокольцевым. — Мы понимаем, какое бедствие обрушилось на землю русскую, и готовы отдать все, чтобы спасти от голодной смерти братьев наших, православных христиан.

Колокольцев поморщился от поповской проповеди, но только спросил:

— Больше никаких ценностей в церкви не осталось?

— Все здесь. Церковный староста может подтвердить это.

— Да, да, истинно так, — закивал головой Тихон.

— Хорошо. Мы вам верим, гражданин Боголепский, — сказал Колокольцев, — и благодарим за сознательность.

— Вы все же нам расписочку дайте, — вмешался Тихон. — Надежнее будет.

— Получите форменный документ, — не глянув на него, ответил Колокольцев и принялся составлять акт.

Когда священник и Бакин ушли, Сергунов спросил:

— Не думаешь, Колокольцев, что они мелочью откупились?

— Не думаю. Надо верить, если люди сами пришли.

— Испугались. Знали: сами не принесут — мы к ним придем.

— Ну что ж, и то хорошо, что силу нашу чувствуют.

НАВЕТЫ

Зачастили гости в Крутогорку. И всё важные гости.

Первым явился не кто иной, как тот самый Птицын, что приезжал ранней весной разъяснять декрет о новом налоге. И так разъяснил, что взбулгачил все село.

Иван, Сергунов и Тимофей Говорок мудровали над месячным отчетом кооперативной лавки. Теперь все чаще удавалось получать кое-какой товар для лавки; чаще по селу разносились вести: «в лавку деготь привезли», «мануфактуру получили», «соль привезли» — это продолжало оставаться самым радостным событием. Хорошо заправлял делами Тимофей, а вот подсчеты да отчеты были ему не по силам. Тут уж на помощь приходили Сергунов с Иваном.

И на этот раз они втроем сводили счета по лавке: что поступило, что продано, что получено в обмен за товары. Тут и вошел в сельсовет Птицын.

Прищурившись после яркого света, он строго спросил:

— Кто здесь председатель сельсовета?

— Я, — ответил Сергунов.

— Птицын, инструктор потребкооперации, — назвался пришедший. — Вот мой мандат.

— Очень хорошо! — читая бумажку, произнес Сергунов. — Как раз ко времени. Поможете нам со всеми делами разобраться. Главное — отчетность наладить.

Сергунов не встречал раньше этого человека, а Иван и Говорок сразу вспомнили его первый приезд, вспомнили, как он пел под кулацкую дудку, а потом всю ночь пьянствовал у Захаркиных.

— Очень рады вас видеть, товарищ Птицын, — повторил Сергунов, возвращая мандат.

— Не уверен, что принесу вам радость, гражданин Сергунов, — пренебрежительно фыркнул через реденькие усы Птицын.

— Что так? — насторожился Сергунов.

— Задача моя не отчеты за вас составлять, а разобраться во всех безобразиях в вашем — да-да, лично в вашем — самоуправстве, гражданин Сергунов.

— В каком самоуправстве? — даже немного растерялся Сергунов.

— У нас есть сигналы. Да-да, вполне обоснованные сигналы о том, что вы вмешиваетесь в дела, вам не подведомственные, и допускаете при этом грубое самоуправство.

— Интересное дело, — протянул Сергунов. — Вы член партии?

— В данном случае это не имеет значения, — отрезал Птицын.

— Эсер он! — не выдержал Иван. — Тот самый, что весной приезжал!

— Вон что!

Сергунов сердито насупился, а Птицын так и подпрыгнул, будто его змея ужалила.

— Я приехал не для обсуждения моих политических взглядов, а с проверкой. Если хотите, с ревизией. Надеюсь, вам понятно?

— Что же вы будете проверять? — спросил Сергунов.

— Прежде всего я хочу знать, на каком основании сельский Совет вмешивается в дела потребительской кооперации. Кооперация — самостоятельная организация, автономная, так сказать, организация крестьян. И мы не позволим…

— Вот что, гражданин Птицын, — прервал его совсем, казалось, спокойным голосом Сергунов, но Иван видел, как напряглись у Сани желваки на скулах, а рука привычным движением легла на кобуру, — не отдадим мы вам кооперацию, не рассчитывайте — сами будем управляться.

— На каком основании, не имея на то права, вы прогнали, да-да, буквально прогнали, заведующего лавкой Солодилова? Мы в волости ему доверяли.

— А сельское общество не доверяет: жулик он, на кулаков работал, лавку едва не спалил.

— Выдумки! Клевета это! — визгливо закричал Птицын. — У нас имеется заявление от членов кооперации. Вы допускаете черт знает что. Опытного продавца выгнали, а поставили малограмотного мужика. Товар раздаете по своему пристрастию — да-да, гражданин Сергунов, по вашему личному пристрастию, — и себя не забываете.

Как трудно сдержаться Сергунову, Иван видел. Он и сам бы с удовольствием влепил хорошую оплеуху этому инструктору. А Саня весь напрягся, покраснел от этого напряжения, но сдержался и только чуть вздрагивающим голосом спросил:

— Кто же это вам жалобу написал?

— Полноправные члены потребкооперации.

— Кто?

Сергунов поднялся со своего места с таким видом, что Птицын, побледнев, попятился.

— Уважаемые в селе люди, — пробормотал он.

Вытащив из портфельчика листок бумаги, исписанный корявым почерком, протянул Сергунову:

— Вот извольте посмотреть.

Сергунов, шевеля губами, прочитал, посмотрел на подписи.

— Гады! — ругнулся он. — Какие же это граждане? Кулаки-лишенцы!

— Вот-вот, — оживленно подхватил Птицын, — опять перегибы! И за это вам придется ответить, гражданин Сергунов. Не позволим вам шельмовать честных хлеборобов.

— Честных хлеборобов? Ах, ты…

Видно, лопнуло терпение у Сани, и такое он слово завернул, что Птицын только охнул и рот открыл. А молчавший все время Говорок схватил Сергунова за руку, уже начавшую расстегивать кобуру:

— Не замай его, Саня! Все ж начальство из волости.

— Какое, к черту, начальство! Кулацкий защитник, эсерик недобитый!

— Вы мне за это ответите! — попытался пригрозить Птицын, пятясь к двери.

— Ничего я тебе отвечать не буду, и топай отсюда, пока живой!

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал Птицын, застегнул свой портфельчик и громко хлопнул дверью.

Когда закрылась за ним дверь, Говорок укоризненно сказал:

— Уж больно ты горяч, Саня. Разве ж так с начальством можно?

— Какое это начальство? Кулацкий дружок. Из всех дырок у него эсер лезет. Убивать таких надо! — никак не мог успокоиться Сергунов.

А Птицын прямым ходом направился к Захаркиным. Весь день у них просидел. Один за другим прибегали к нему все обиженные, лишенные прав. А на следующее утро сам Петр Захаркин повез Птицына в волость на своей лошади.

Второй гость тоже оказался старым знакомым. Это был тот самый паренек, что весной неприветливо встретил Ивана и Кольку в упродкоме. Все та же помятая фуражка сдвинута на затылок, из-под нее лезут белобрысые волосы; на плечах — потертая кожаная тужурка, а под мышкой — потрепанная папка.

— Инструктор укомола по экправу Филипп Кожин, — представился он, пожимая Ивану руку.

Встретились они на поле. Комсомольцы двоили пар на монастырских лошадях вдове-солдатке Марфе Дьячковой. За двумя плугами ходили Федя и Семен; Иван и Колька, сменившись, отдыхали под кустиком. Тут к ним и подошел инструктор укомола. Привел его Петяй Лупандин.

— Далеко вы забрались, — охнул Филипп Кожин и повалился на траву между Иваном и Колькой. — Хорошо, что комсомольца вашего повстречал, а то вовек бы не нашел.

Иван смотрел на гостя искоса, настороженно. Он не забыл встречи в упродкоме.

Но сейчас Филипп вроде был не такой, как тогда. Простой парень, без гонору. И глаза веселые, и нос пуговицей облеплен мальчишескими веснушками.

— Ты чего косо посматриваешь? — лукаво прищурил один глаз Филипп. — Вспоминаешь, как я вас тогда встретил? Признаю — плохо встретил. А ты чего хотел? Кто вас разберет, какие вы. Я ж не знал, что вы комсомольцы, да еще боевики. В общем, плюнем и забудем! Да?

— Да, — охотно согласился Иван.

Филипп сбросил фуражку, снял кожанку и, вытирая с лица пот, сказал:

— По серьезным делам я к вам: по линии экправ молодежи.

— А что это — экправ? — спросил Колька.

— Экправ — экономические права молодежи, — объяснил Филипп. — Кулаки у вас есть?

— Как не быть! — ответил Иван.

— То-то! В другое село приедешь, говорят — нет кулаков, а копнешься — живоглот на живоглоте. Батраков держат? Молодежь до восемнадцати лет.

— Есть такие, — заспешил Колька. — У Макея Парамонова Гришан Куренков хребет ломает. Да еще девчонку Нюрку держат. Говорит — из жалости: братан у нее в армии и больше никого нет. Какая уж там жалость! День и ночь девчонка надрывается, а получает только тычки да затрещины. Да разве только на одного Макея ребята пластаются!

Филипп Кожин посмотрел на них очень строго:

— Чего же вы, комсомольцы, смотрите? Почему такое допускаете? Договора с батраками заключены?

— Какие договора?

— Каждый наниматель должен заключать с батраком трудовой договор и заверить его в сельском Совете.

— Мы об этом не слышали, — признался Иван. — Не будут кулаки заключать никаких договоров.

— Заставим! — решительно отрубил Филипп Кожин. — Мы их в бараний рог скрутим.

— Скрутишь их! — вздохнул Колька. — Макей знаешь какой? Ого! Да и Захаркины не лучше.

— Скрутим! Недаром я сюда притащился. А вы, комсомольцы, перед кулаками капитулируете?

С трудом выговорив мудреное слово, Филипп Кожин опять строго посмотрел на Кольку. Ему никто не ответил.

— С этого вашего Макея и начнем.

Через час, подходя с Филиппом к селу, Иван нерешительно предложил:

— Может быть, все-таки зайдем в Совет, поговорим с Сергуновым?

— А зачем? Сами не справимся? — даже обиделся Филипп. — Товарищ Полозов сказал, что мы, комсомольцы, самостоятельно должны решать молодежные вопросы.

Раз так сказал Полозов, Иван не возражал, но в душе не перестал сомневаться в успехе разговора с Макеем: он и без того злой, а после лишения прав и вовсе озверел, на всех волком смотрит.

Макея Парамонова они застали дома. Только что отобедав, он стоял, повернувшись на красный угол, широко крестился и кланялся иконам. Рядом с ним торопливо крестилась его дородная Марфа.

— Здравствуйте, — поздоровался Филипп Кожин.

Макей не повернулся, пока не кончил креститься. Потом обернулся, сурово из-под насупленных бровей посмотрел на пришедших.

— Чего надо? — спросил, как отрубил.

— По делу к вам, гражданин Парамонов, — с металлическими нотками в голосе произнес Кожин. Он прошел к столу и уселся на лавку. — Батраки у вас есть?

— А ты что за спрос? — еще больше насупился Макей.

— Я инструктор укомола по экправу. Вот мой мандат. — Кожин протянул Макею бумажку.

— Иди ты, сукин сын, со своим мандатом!.. — хотел, видно, Макей крепко завернуть, но опомнился и закрестился на икону. — Прости, мать заступница… Я вашему сукомолу не молюсь. Ты чего в избу непрошеный приперся? Шапки с головы не снял, а под образа полез!

— Потише, гражданин Парамонов, — повысил голос Филипп Кожин.

Но Макей так рявкнул, что стекла задребезжали, а Марфа быстро-быстро закрестилась.

— Чего мне тише! Я в своей избе хозяин. Всех правое меня лишили, а в дому у себя я набольший. А ты не вводи во грех — ступай отсюда, а то… — Макей угрожающе шагнул к Кожину.

Тот с места поднялся, побледнел немного, но постарался сохранить достоинство.

— Гражданин Парамонов, вы не имеете права…

— Нет у меня правое! Стало быть, и ответа нет. Жизни могу лишить и отвечать не буду.

Не вывернись Филипп Кожин, огромная рука Макея сгребла бы его за грудки. Но он проявил завидное проворство: поднырнул под простертой рукой кулака и выскочил за дверь. Ивану ничего не оставалось, как последовать за инструктором укомола, так стремительно покинувшим поле боя.

— Вот гадина! Паразит недорезанный! — ругался Филипп Кожин, остановившись среди улицы. Взгляд у него был растерянный и даже виноватый. — Что же теперь делать?

Ивана разбирал смех: опять Филипп Кожин в важность захотел сыграть и обжегся. Сейчас он стоял перед Иваном расстроенный, готовый, кажется, заплакать, хотя и был годами двумя старше Ивана.

— Пойдем-ка к Сергунову, поговорим, — взял его за локоть Иван.

И Кожин покорно побрел за ним.

Сергунов рассмеялся, выслушав их рассказ.

— Прогнал вас, говорите, Макей? Это хорошо.

— Чего ж тут хорошего? — обиделся Филипп.

— То хорошо, что допекли мы, выходит, кулака куда-некуда. Туго Макейке приходится, вот и бросается на людей. Раньше, когда его сила была, ласковым да благостным представлялся; теперь свое настоящее лицо показывает. Значит, конец свой чует. А насчет договоров это вы правильно шумите. Я виноват — руки не дошли. Давно надо было заставить кулаков с батраками договора подписать. Ничего, подпишут, никуда не денутся, — успокоил Сергунов расстроенного Кожина.

На другое утро Макей Парамонов сидел в Совете перед Сергуновым тихий и благообразный, только в глазах, запрятанных под лохматыми бровями, вспыхивали волчьи огоньки.

Вызвал повесткой Сергунов Макея в Совет, и тот пришел.

— Чего ты мне, Санька, покою не даешь?

— Не Санька тебя вызывал, а председатель сельского Совета, гражданин Парамонов, — оборвал его Сергунов.

— Извиняйте, гражданин председатель: из ума вон, что ты власть, — усмехнулся одной половиной лица Макей, а глаза его сверкнули непримиримой злобой. — Только нечего меня вызывать, раз правое лишили. Выходит, я теперь сам по себе и тебе неподсуден.

— Судить тебя я пока не собираюсь. Живи как знаешь, а законы выполнять будешь. Работников, батраков, стало быть, держишь?

— Ну, держу.

— Так вот, договора с ними обязан подписать, чтобы все честь по чести. И страховку за них платить будешь.

Покобенился было Макей, но, против ожидания, сдался быстро. Заключил договора с Гришаном Куренковым, с двумя постоянными батраками и с Егором Сизовым, мужиком из соседнего села, что на одно лето подрядились к Макею. Только с девчонкой, с Нюркой, договор подписать отказался.

— Чего мне с ней договора писать? Из жалости держу. Девчонка бездомовая. Обуваю, одеваю, кормлю — и пусть бога благодарит…

— И работать за троих заставляешь? — прервал его Сергунов.

— А ты чего хочешь? — вскинул на него злые глаза Макей. — Будь свой сын или дочь, и они барчуками не росли бы. Без труда человеком не станешь.

Ведь прав кулак: в любой крестьянской семье с малых лет ребятишки работают по своим силам, иной раз и сверх сил, подумалось Ивану. Наверное, то же подумал и Сергунов и не стал нажимать.

— Хорошо, гражданин Парамонов, пока не будем требовать договора с Нюркой. Только я обязательно проверю, что она у тебя делает. Если по дому помогает — одно дело, а если ты из нее жилы тянешь, как из меня тянул, отвечать заставим.

— Вы власть — вы все можете, — подымаясь с лавки, как будто смиренно проговорил Макей, только глаза его смотрели с угрозой. — Проверяй, проверяй, Санька, пока твоя сила. А этих сукомолов, — кивнул Макей на притихшего Филиппа Кожина, — ко мне больше не посылай, чтобы греха не было…

Послеобеденным часом Иван провожал за село инструктора укомола Филиппа Кожина. Говорили обо всем, больше всего о том, что тяжелая идет зима — голодная. Только за околицей, пожимая Ивану руку, Филипп признался:

— Уму-разуму вы меня научили. Думал: деревня и есть деревня — лаптем щи хлебают, а тут, брат, обстановка как на войне.

— Какая ж тут война? — искренне удивился Иван. — Бандитов и тех повыловили.

— Этот ваш Макей один целой шайки стоит. А я распалился, думал: раз, два — и готово, подписал договора. Если бы не Сергунов… Сильный он у вас мужик. Да, нелегко вам тут… Ну, будь здоров, друг!

Сделал Филипп несколько шагов и остановился, окликнул Ивана:

— Послушай, Иван…

Покраснел от смущения Филипп Кожин, веснушки на красной коже стали еще ярче. Помялся он немного и попросил:

— Вот что, друг, ты об этом… Ну, как нас Макей из избы шуганул, в укомоле смотри не рассказывай. Засмеют. У нас знаешь какой народ…

Обещал Иван все сохранить в тайне.

Конечно, Филипп Кожин преувеличил: не было в Крутогорке войны. Вроде бы совсем тихо стало: не стреляли больше бандитские обрезы, притихли кулаки, лишенные прав, но это все только так, с виду. Разве могли Макей, Захаркины и все другие примириться с тем, что кончилась их власть над мужиком?

Не мытьем, так катаньем решили донять, свалить, убрать с дороги Саню Сергунова.

Прошло малое время, и новый гость появился в Крутогорке — сам председатель уездной ЧК товарищ Пазухин.

Пришел Иван утром в Совет, а там уже сидят Сергунов с Пазухиным. И, видно, крутой разговор меж ними идет. У Пазухина лицо сердитое, а Сергунов красный какой-то, словно бы смущенный. Сидит и только белесый чуб теребит с такой силой, точно выдрать его хочет.

— А что мне, обниматься с ним? — возбужденно говорил Сергунов, когда вошел Иван. — Гад он ползучий, эсер. Надо бы его…

— Вот и комсомольский секретарь явился, — прервал Сергунова Пазухин, здороваясь с Иваном за руку. — Ну, как комсомол живет, как действует? — говорил Пазухин спокойно, сердитое выражение словно смахнул с лица.

Иван не сразу уразумел, что здесь произошло. Видел только — за что-то чекист ругал Сергунова. Неужели за Птицына? Тоже нашел Пазухин, кого под защиту брать!

— Живет. Действует понемногу, — ответил он сдержанно.

— Хо-хо, «понемногу»! Шум на весь уезд подняли. Монастырь штурмом брали? Монашек сообща расстреливали или он один такой вояка? — кивнул Пазухин на Саню.

— Каких монашек штурмом? — растерялся Иван.

— Да не монашек, а монастырь! — Теперь глаза Пазухина смеялись.

— А на что он нам нужен? — все еще не мог понять Иван, о чем идет речь.

Пазухин посерьезнел и уже строго спросил:

— Когда лошадей в монастыре брали, стрельбу открыли?

Вот теперь Иван понял. Он растерянно взглянул на Сергунова. Тот, все такой же красный, сидел, глядя на стол, и ерошил волосы.

— Ну, было, — неохотно ответил Иван. — Выстрелил Саня в потолок. Так ведь они же сами виноваты…

— Стоп, стоп! — остановил его Пазухин. — Кто виноват, потом будем разбираться. Сначала установим факты. Значит, говоришь, выстрелил? В потолок?

— В потолок.

— Тут вот другое пишут. — Пазухин развернул бумагу и прочитал: — «Ворвались в святую обитель с оружием. Стали стрелять по иконам. Перепугали монахинь, причинили увечья матери казначее и конюшенному служителю…»

— А про то, как этот паразит на нас бросался, не написано? — обозлился Иван. — Как он поперек порога пузом толстым лег, не сказано?

— Про это не сказано, — спокойно ответил Пазухин. — А вот про вас написано: «По наущению того же безрукого мальчишки, комсомольцами именуемые, непочтительно обошлись со старицей Анастасией, осквернили ангельский чин рукоприкасанием. Заставили ее раздеваться в своем присутствии, будто бы ради поисков утаенных ценностей, а на самом деле богохульства и осквернения сана ради».

— Да кто же ее раздеваться заставлял? — От возмущения Иван даже покраснел. — Колька ее чуток в бок ткнул, а из нее золото посыпалось.

— Все-таки ткнул? — поднял на Ивана глаза Пазухин. — А старица-то, вон пишут, в ангельском чине.

— Воровка она! Сама у Колокольцева в ногах валялась.

— Она в ногах валялась, а другие кляузу наваляли. И никуда не попрешь: пощекотали ангельский чин. Мы-то с тобой, Иван, знаем, что чепуха это, а какой звон монашки среди людей подняли! Стреляют в монастыре! Ангельских чинов хватают за что ни попадя! Козырь врагам в руки даете. Они каждую вашу промашку так раздуют, что себя не узнаете. Вот опять же с Птицыным что получилось? — Пазухин взял в руки другую бумагу. — Выгнал волостного деятеля кооперации, словом крепким обложили, чуть не избили, оружием опять-таки угрожали…

— Жаль, что башку эсерскую не пробил! — раздраженно буркнул Сергунов.

— Ну-ну, больше выдержки, брат. Больше выдержки, — остановил его Пазухин. — Надо было дать ему проверить вашу кооперацию, а потом спорить с ним. Теперь вот доказывай, что ты не старался, как он пишет, скрыть свои собственные злоупотребления и хищения.

— И доказывать ничего не буду, — упрямо произнес Сергунов, не отрывая взгляда от стола.

Обида овладела Иваном. Горькая обида за Сергунова. Все он отдает людям. Всю душу, все силы им. Нет у него ни кола ни двора. Как стояла его вросшая в землю, повалившаяся набок избушка, так и стоит. Наверное, он ни разу в нее и не заглянул. Спит здесь же, в Совете, на жесткой лавке; потрепанную шинель под себя, шинель на себя, шинель под голову. Только что на нем надето да всегда чистый ручник в углу — и все его имущество. Что же он выгадал для себя, чем злоупотребил?

Зло, ненависть разгорелись в душе Ивана на этих писак, что смрадной грязью ляпают на чистейшего из людей, клевещут на него ради жадной корысти.

А Пазухин продолжал ворошить бумаги.

— Вот третья жалоба. Лишили избирательных прав трудящихся крестьян…

— Какие же это трудящиеся? Живоглоты они! — воскликнул Иван.

— Спокойно, спокойно, дорогой, — остановил его Пазухин. — Очень ты горяч, сердит. А на сердитых воду возят. Кулаки воду возят. Вот так. Покажи-ка лучше мне протокол собрания граждан. Как вы там записали о лишении прав?

Пазухин внимательно читал протокол, а Иван стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Волновался немного. Протокол-то писал он, может, ошибок понаделал. Вон Пазухин чего-то недовольно головой крутит.

— Вообще-то правильно, — сказал, кончив читать, Пазухин. — Этих лишать прав надо. Все они у нас в Чека на примете. Только нельзя огулом: раз — и всех лишили прав. Надо было каждого отдельно обсудить и записать, за что он лишается избирательных прав. Кто незнающий посмотрит на этот протокол — и правда может подумать, что вы незаконно лишаете людей избирательных прав. Ведь вот что про вас пишут: «Сергунов по личной злобе добился лишения избирательных прав уважаемых в селе граждан, твердо стоящих на платформе Советской власти. Он с дружками споил самогоном часть несознательных крестьян и при их поддержке провел незаконное решение о лишении прав старательных хлеборобов, опору экономики села». По стилю видно, кто писал. Одна рука сочиняла и об обиженных кулаках, и о кооперации. И монашки, конечно, не сами по себе здесь оказались. Вон ведь сколько написано, и все про Сергунова. — Пазухин поднял на ладони пачку бумаг, словно взвешивая их.

— Наветы все это! Клевета! — не сдержался Сергунов и стукнул кулаком по столу. — Неужели ты сам не видишь, товарищ Пазухин?

— Я все вижу, Саня. Поэтому и попросил уком партии поручить мне разобраться с этой писаниной. Разберусь, поверь, так, как надо.

Пазухин встал, прошелся по избе и, круто повернувшись, остановился перед Сергуновым.

— Нет, Саня, это не наветы, а стрельба из-за угла по цели. Цель — ты, большевик Сергунов. На войне враги тебе руку оторвали. Его вон, — Пазухин кивнул в сторону Ивана, — здесь едва не угробили. Стрельцова тоже здесь покалечили: легкие отбили парню. Ничего этим не добились. Теперь другие пути ищут. Любую твою промашку замечают. Если нет промашки — придумают. Им — кулакам, игуменье, эсеру-кооператору — одно нужно: свалить тебя. По недалекости своей думают: свалят Сергунова — опять их верх будет. Всю злобу на Советскую власть они на тебя перенесли. Ты, Саня, все же остерегайся. Наганом-то зря не маши, не давай оснований для таких вот наветов, но и наготове револьвер держи, рта не разевай. Они ни перед чем не остановятся…

Умный человек чекист Пазухин, словно вперед заглянул.

НЕНАВИСТЬ

Прошла зима.

Тяжелая зима. Для Ивана она осталась на всю жизнь в памяти постоянным чувством голода.

Надо самому пережить долгое недоедание, чтобы испытать это надоедливое сосущее состояние. Под ложечкой ноет, сосет, кажется, что живот прирос к спине, а в голову, как назло, лезут воспоминания о когда-то съеденной румяной, сочной ватрушке или о чисто ржаной, без всяких примесей лепешке, щедро политой густой сметаной. Проклятая лепешка даже по ночам снилась Ивану.

Есть доводилось все. Вернее, желудок набивали чем попало: лебедой, мякиной, желудями. Скрашивала жизнь только картошка, которая все же оправилась после летних дождей.

Прошла зима.

Весна наступила дружная, с обильными дождями. Стало легче. Отъелась истощавшая скотина — появилось молоко. Закудахтали сохранившиеся куры. Подросла крапива, показался по оврагам щавель — тоже еда. Дотянули до весны, а дальше уж полбеды.

Стало оживать село. Всю зиму тишина стояла. Каждый за жизнь боролся — не до шуму. За всю зиму ни одной свадьбы не было. Всегдашние зимние посиделки и те притихли. Сойдется несколько девок, посидят, поскучают, да и по домам. Ни веселья, ни пляски: не очень распляшешься, если живот подводит, а ноги от постоянного недоедания как ватные.

Конечно, не все голодали. У Макея, у Захаркиных, у того же Тихона Бакина хлеб от прошлых урожаев сохранился: не все продразверстка замела. Только и они научились: не хвастались тем, что есть, — прибеднялись. Потихоньку приторговывали хлебом, но не в своем селе. У себя «помогали» кому хотели, втихую, загодя оттягивали себе наделы голодающих под видом аренды или испольщины.

Только не учли того, что живет в селе большевик Саня Сергунов.

Пришла пора весенней пахоты, сева яровых, и опять разгорелись страсти.

Прибежала в Совет вдовая солдатка Марья Бочкарева. Муж ее еще на германском фронте погиб, и тянула она на своем горбу пятерых ребят. Не было беднее их на селе. Этой зимой едва с голоду детишки не поумирали. Опухли все, язвами покрылись. Другая бы, может, и порадовалась: «Прибрал господь одного — другим легче будет», а Марья за каждого билась с нуждой. И сохранила, выходила. Конечно, соседи помогали кто чем мог. Хоть и сами голодали, а вдову в беде не оставили.

— Чего ж это получается, Саня? — с порога накинулась она на Сергунова. — Тихон-то Бакин мало того, что озимь мою, что на монастырских лошадях мне вспахали да засеяли, своей считает и уж забороновал, он и наш яровой надел запахал. Где ж это видано, чтобы за три пуда ржи…

— Погоди, тетка Марья, — остановил ее Сергунов. — Брала у Бакина зерно?

— Куда ж было деваться, Саня? Ребята зимой с голоду попухли. Митя — тот уже глазки заводить стал…

— Что ты обещала Бакину за хлеб?

Марья горестно вздохнула:

— Озимь обещала ему отдать. Что ж было делать? А он, проклятущий, мало что озимь — яровой надел запахал…

Вызванный в Совет Тихон Бакин вошел, сияя доброжелательством и смирением.

— Вызывал чего-то меня, Саня?

— На каком основании захватил землю Марьи Бочкаревой? — не поднимаясь с места, резко спросил Сергунов.

— Господь с тобой, Саня, и в мыслях не было чужую землю захватывать! — с обидой воскликнул Тихон.

— Чего же озимь перебороновал? Чего яровой надел вспахал?

— Так ведь озимь — это не земля, — хитро прищурился Тихон. — Это урожай. Его мне Марья без понуждения, сама передала за хлебушек, что я ее всю зиму снабжал. От себя последнее отрывал, а ей с детишками погибнуть не дал.

— Благодетель нашелся! — зло усмехнулся Сергунов. — Сколько ты ей зерна дал?

— Кто ж его считал! — все так же смиренно ответил Тихон. — То десяток фунтов, то пудик, когда уж ей сильно невмоготу. По общему согласию: я ее в трудную пору хлебушком поддержал, а она мне за то урожай посулила отдать. А какой он еще будет? Может, как летось: и того не соберешь, что ей передавал.

— Сколько ты Марье зерна дал? — повторил Сергунов.

— Может, три пуда, может, побольше будет.

— Ты что же, за три пуда весь урожай у вдовы хочешь забрать? У сирот последний кусок изо рта выхватить? — Сергунов с места сорвался и, по привычке, схватился за кобуру, но, видно, вспомнил слова Пазухина и от досады шлем с головы сорвал и по столу им шлепнул.

А Тихон все так же сладенько улыбнулся, только глаза его водянисто-голубые забегали, как мышата, и спрятались под нахмуренными бровями.

— Так ведь, Саня, зимой дело было: знаешь, в какой цене тогда хлебушко-то был?.. То-то! И опять же все по взаимному согласию. Самовольства здесь никакого.

— Ну, вот что, — прервал его Сергунов. — К Марьиной озими близко не подходи. Соберет урожай, отдаст тебе все до зерна, что зимой у тебя брала. А за яровой клин спасибо скажет — хватит с тебя. Без твоей помощи на монастырских вспахали бы ей.

— Так ведь, милой, договор у нас был: исполу засею.

— Вымогательством это называется, Бакин, — сказал Сергунов и угрожающе глянул на Тихона. — Тебя к кулакам не приравняли, прав не лишили — не нарывайся на это.

— Куда ж тут податься? — чуть не всхлипнул Тихон и пошел к двери, там остановился, держась за скобу. — Только, милой, не по-справедливому это! — Глаза-мышата показались из своего убежища и метнулись недобро. — Греха бы, Саня, не вышло.

Сказал и дверью хлопнул.

После Марьи потянулись к Сергунову с жалобами. Не один Тихон Бакин голодной зимой пытался обобрать бедноту за пуд хлеба, данный в трудную минуту. Не учли одного — не то время, чтобы легко мужика закабалить. Пришла весна, и с ней усилилась и ненависть бедноты к живоглотам.

Самая жестокая схватка произошла у Сергунова с Макеем Парамоновым.

Больше всех Макей перекупил зимой бедняцких наделов. На это лето новых батраков подрядил. Подрядить подрядил, а с прошлогодними, с теми, что договор подписывал, не рассчитался, сослался на недород.

Рассказал об этом Сергунову Макеев батрак Егор Сизов, мужичок из соседней деревни.

— Пообещал мне Макей, слышь-ка, если урожай будет добрый, по осени рассчитаться. А у меня семейство, пить-есть надо. Пошел, поклонился ему. А он меня со двора погнал. Говорит, слышь-ка, буду приставать — ничего не даст. Чего ж теперь делать?

— Сделаем, — пообещал Сергунов. — А с другими батраками рассчитался?

— Где там! Всем на осень посулил. Нюрке — девчонке той при мне сказал: о плате еще скажешь — со двора выгоню. Она мала, мала, а день и ночь на него пластается. Баба его чем ни попадя девчонку лупит.

Послал Сергунов за Макеем сторожа Евсеича. Но Макей старика выгнал, наказав передать, что не пойдет он в Совет, что делать, дескать, ему там нечего.

— Вон как Макей заговорил! Хорошо, я к нему пойду, — поднимаясь с места, сказал угрожающе Сергунов.

И пошел. Выходя, Ивану сказал:

— Пойдем со мной. В случае, выдержки не хватит, за наган схвачусь, толкни в бок.

Макей сидел за столом в чистой горнице, перебирал какие-то бумажки. Когда вошли Сергунов с Иваном, он не проявил никакого удивления: ждал. Был он как будто совсем спокоен, только судорога пробегала по его лицу, отчего правый ус нет-нет да и подпрыгивал вверх.

— Явился! Так-то вот лучше. Стар я на твой зов бегать и охоты нет: доброго-то от тебя ничего не услышишь, — проговорил Макей, не скрывая насмешки.

Сергунов сдержался. Молча прошел к столу, сел напротив Макея. Сказал почти миролюбиво:

— Что ж, поговорим, Макей. По-доброму-то, может, в последний раз.

— Может, и в последний, — многозначительно подтвердил Макей и, поймав острый, непримиримый взгляд Сергунова, не выдержал, вспылил: — Хоть бы шапку-то свою антихристову перед святыми иконами снял, Санька!

— А это ни к чему. — Сергунов плотнее надвинул островерхий шлем с красной звездой. — Опять же говорю тебе, гражданин Парамонов, Саньки здесь нет, а есть председатель сельского Совета.

— Извиняйте, гражданин Сергунов, все время из ума вон, что вы из пастухов в большие начальники вышли. Надолго ли?

— А ты что, Макей, думаешь: роздал кое-кому десяток пудов ржи и все обратно на свой лад повернешь? Уж и на Совет, думаешь, плевать теперь можно? Подкупил всех?

Макей молча смотрел в окно, только седеющий ус несколько раз подпрыгнул.

— Так сколько хлеба роздал? — спросил его Сергунов. Не оборачиваясь от окна, Макей ответил:

— Мое дело. Мой хлеб, что хочу, то и делаю.

— Хлеб твой — раздавай, а чужую землю захватывать не дадим. Сколько наделов у голодных скупил?

— Ничего не скупал. В аренду беру. Законом это не запрещено, если по взаимному согласию.

— Нет, Макей, скупал. Голодных за глотку брал, за пуд-два весь надел норовишь захватить, весь урожай себе.

— А ты докажи! — Макей резко повернулся от окна и злыми глазами уставился на Сергунова.

— В этом труда нет. — Сергунов вытащил из нагрудного кармана гимнастерки несколько бумажек и положил перед собой. — Вот десяток заявлений от граждан села о том, что ты, Макей Парамонов, у кого за пуд, у кого за два вымогаешь земельный надел.

— Откуда у тебя эти бумажки? — каким-то не своим голосом, растерянно пробормотал Макей.

— От людей. Не хотят они теперь под твою дудку плясать. Это еще не все. С батраками прошлым летом договора подписывал?

Макей молчал, только шея его и лицо налились багровой краской.

— Расплатился с батраками, как по договорам положено?

Макей продолжал молчать. Сергунов вынул из другого кармана еще несколько бумажек.

— Вот заявления твоих батраков. Давай, Макей, так: если в три дня не выплатишь им все, что по договорам следует, передаю в суд и опишем твое имущество, гражданин Парамонов. А про землю, что пытался у людей захватить, забудь, Макей.

— Больно ты жмешь, Ляксандр. Смотри, чтоб перелому не получилось, — говорил Макей негромко, и голос его вздрагивал от бешенства, сдерживаемого из последних сил. Вдруг его взгляд уперся в Ивана. — Выйди-ка на час — нам с глазу на глаз поговорить требуется.

Иван растерянно встал со скамьи, но Сергунов удержал его и сам поднялся с места.

— Нечего нам с тобой, Макей, с глазу на глаз решать. Давно все решено. Не будет меж нас нужного тебе разговору. Скажи прямо: будешь добром с батраками расплачиваться?

Макей вскочил. Не мог себя больше сдержать. Грохнул огромным кулачищем по столу.

— Врешь, Санька! Не тебе Макея Парамонова сожрать! Мало я об тебя чересседельник измочалил — надо было башку оторвать напрочь. В навозе копался, а теперь хвост задрал!

Ивану показалось, что сейчас произойдет страшное: бросится Макей на Саню, вопьется цепкими ручищами в горло. Разве справится однорукий с остервенелым кулаком, человеческий образ потерявшим? Иван даже вперед подался, чтобы защитить, закрыть собой Сергунова.

А перед Сергуновым в тот миг мелькнуло прошлое: издевки и побои Макея, полуголодная батрацкая жизнь на его богатом дворе. Побледнели у него щеки, а серые глаза потемнели от злости. Метнулась рука Сергунова к кобуре, уже застежку рванула. Но Иван удержал его:

— Не надо, Саня.

Рука ослабела. Застегнул кобуру Сергунов, шлепнул по ней ладонью и, повернувшись к Ивану, спокойно сказал:

— Выдержка, выдержка, брат, нужна. Все равно сила у нас.

Себе, наверное, это Саня сказал, вспомнив наказ Пазухина. И, не глядя на Макея, пошел к двери.

Через три дня Иван составил заявление в уездный народный суд. Сергунов приложил к этому заявлению свидетельства крестьян, у которых Макей захватил землю, батраков, с которыми он не рассчитался, и сам отвез все бумаги в город.

Через неделю состоялся суд.

Вернулся Сергунов радостный, оживленный.

— Конец Макейке! — сообщил он мужикам, собравшимся в Совете. — Суд постановил: за перекупку земли, за злостную эксплуатацию батраков конфисковать у Макея Парамонова имущество, нажитое нетрудовым путем. Повернуть его на оплату батраков, а остальное — в доход государства.

— Сильно по Макею ударили, — аж крякнул Кузьма Мешалкин. — Выходит, законы у власти крепкие.

— Получается, Саня, пришла в деревню революция, раз кулакам конец, — напомнил Иван давний их разговор.

— Конец, говоришь? Нет, брат, пока не конец. По Макею сегодня ударили, а завтра другой Макей появится. — Сергунов встал и, ероша белесые волосы, прошелся по избе. — У сорняка корней не вырвешь — новые побеги выкинет. Так и кулак. Корни у него надо вырывать. А корни у него посохнут, когда крестьяне в коммуны объединятся, межи перепашут, а на поля машины выйдут. Вот тогда и кулак всю силу потеряет; вот тогда и революция придет в село.

— Когда ж такое будет? — не то с сомнением, не то с надеждой спросил Говорок.

— Будет! Скоро будет! — с такой уверенностью сказал Сергунов, что нельзя было ему не поверить.

— Чего ж нам ждать? — оживился Говорок. — Раз, два, и межам конец. С кооперацией дело как надо повернули и здесь не сплошаем.

Сергунов резко остановился посреди избы.

— Думаю я про это, мужики. Только спешка тоже ни к чему. С тяглом у нас плохо. Кулака с его конями сами не возьмем; крепкий середняк, боюсь, заопасается; на твоей кошке, Тимофей, много не вспашешь. Трактор бы нам один, только один, и сразу бы все по-своему повернули…

— Гляди-ка, и повернешь. К тому дело движется, — сказал Кузьма Мешалкин. — Только ты, Саня, все же остерегись малость. Думаешь, Макей утихомирился? Не такой он человек! И еще я слышал: Яшка Захаркин появился. Может, отпустили, а может, и сбежал. Скорее сбежал, потому слух идет, а его самого никто не видел.

— Вот как! — оживился Сергунов. — Это надо проверить.

— Остерегись, Саня! — повторил Кузьма. — От них всего можно ожидать.

— А, не таких видали! — отмахнулся Сергунов и повернулся к Ивану: — Чуть не забыл: тебя в уком комсомольский вызывают. Велели, чтоб завтра обязательно был на совещании секретарей сельских ячеек.

Лучше бы начисто забыл об этом Саня! Лучше бы не сказал Ивану. Быть бы Ивану рядом, а он утром ушел в город. Разве мог он подумать, что в последний раз говорил с Саней Сергуновым!

Ивану повезло: попалась попутная подвода из волостной больницы, и к полудню он был уже в укоме комсомола. Оказалось, что совещание начнется завтра утром, а сегодня время свободное.

Как со старым другом, встретился Иван с Филиппом Кожиным.

Крепко пожав Ивану руку, Филипп прежде всего поинтересовался:

— Ну, как там у вас Макей Парамонов? Присмирел теперь? Не бросается на людей?

— Осудили его, имущество описали.

— Знаю. Я на суде был. Молодец ваш Сергунов! Вот отвешивал этому кулачине!

Но Ивана интересовало другое:

— Ты не знаешь, где Стрельцов? Почему его не видно?

Филипп только рукой махнул:

— Плохо с Митей. Болеет. Навряд ли подымется…

— Чего ты болтаешь? — воскликнул Иван.

Не подымется Стрельцов! Этого не может, никак не может быть! В Стрельцове он увидел первого настоящего революционера. Нет, не Овода, как ему по-мальчишески казалось тогда, а большевика, твердого и несгибаемого. Вот он стоит на крыльце сельсовета в распахнутой шинели, без шапки, снежинки путаются в черных кудрях. Говорит Стрельцов просто, но горячо, увлеченно.

Таким он ярче всего запомнился Ивану. Разве мог Стрельцов сломиться, заболеть безнадежно?

— Не может этого быть, — твердо сказал Иван, и даже что-то похожее на ненависть вспыхнуло в нем к Филиппу, так легко вынесшему приговор Стрельцову.

— Может, — ответил Филипп. — Ваши же бандюки ему отбили все внутренности, он и захирел.

Теперь Иван вспомнил, как прошлым летом после вручения комсомольских билетов сидел Стрельцов на крыльце, кутался в кожух и на щеках его горел яркий румянец. Мать еще тогда сказала: «Плохо с ним»…

— Как найти Стрельцова? Где он живет?

— Найти просто. Выйдешь из укомола, пойди направо, в первом переулке опять направо — будет Первомайская улица. В доме номер шестнадцать и живет Стрельцов, — с готовностью рассказал Филипп.

Даже не попрощавшись, Иван бросился на поиски.

Стрельцова Иван увидал сразу, едва открыл калитку во двор небольшого деревянного дома. Он сидел у стены на солнышке в накинутой на плечи шинели.

Стрельцов ли это? Конечно, Стрельцов. Только узнать его трудно: лицо не то что похудело — высохло, черты заострились, глаза запали и угольками светятся беспокойным блеском. Стал он какой-то щупленький, маленький, как подросток.

Обернувшись на скрип калитки, Стрельцов улыбнулся, и что-то болезненное, виноватое было в этой улыбке.

— Иван! Вот здорово! — воскликнул он хрипловатым, глухим голосом.

— Здравствуй, товарищ Стрельцов, — растерянно поздоровался Иван, пожимая исхудавшую, влажную руку Стрельцова.

— Что, не ожидал увидеть таким? — невесело усмехнулся он. — Ваши бандюки так отработали, что год в себя прийти не могу. Легкие отбили — кровью плююсь. И внутри холодно. Холодно и холодно. На солнышке греюсь, а изнутри холод не уходит. Врач не позволяет на солнце вылезать, а я считаю, что без него никакую болезнь не выгонишь. Говорит врач: легкие сильно отбиты — время надо, чтобы все прижило. Приживет, конечно, только время зря пропадает. Осенью свалился — два месяца пролежал. Зимой поднялся. Весной опять свалился — и вот до сих пор никак сил не наберу.

Стрельцов говорил, а Иван никак не мог прийти в себя. «Неужели он и вправду не выздоровеет? Врач же сказал, что надо только время. Значит, поправится. Обязательно должен поправиться», — думал Иван, не зная, что сказать Стрельцову. Наконец спросил:

— Может быть, ты плохо питаешься? Потому и сил мало.

— Да нет, теперь питаюсь. Зимой голодновато было, но товарищи помогали. Сейчас живем. Ничего, все равно подымусь — еще повоюем. Ну его к черту! Надоело болеть. Расскажи лучше, как у вас в Крутогорке дела.

Иван с готовностью принялся рассказывать о всех крутогорских событиях. Особенно о последних, когда Сергунов схватился с Макеем, о суде над Макеем.

— Этот Макей еще насолит вам, — задумчиво произнес Стрельцов. — Матерый враг. Сейчас кулаки в деревне главная враждебная сила. Нужно почву у них из-под ног вышибать.

— Вот и Сергунов говорит, — заторопился Иван, — коммуну надо создавать. Только бы нам, говорит, трактор достать.

— Сергунов повернет Крутогорку на большевистский лад. Много еще дела, ох много! А тут сиди, как на привязи! — с глубокой тоской произнес Стрельцов; огоньки в его глазах на момент потухли, но тут же вспыхнули с новой силой. — Чуть поздороветь бы — и к вам, в Крутогорку. Мы бы там с Саней да с вами таких дел понаделали… Не могу бездельничать, не могу! — почти выкрикнул он.

— Митя, — оживился Иван, — давай поедем сейчас в Крутогорку. Мы тебя быстро на ноги поставим, откормим. Знаешь, как у нас сейчас хорошо?

— Хорошо, говоришь? — переспросил Стрельцов и задумался. — Нет, не поеду! — Через минуту молчания твердо произнес он: — Другое у меня на уме. Твердо решил: пойду учиться. К осени поправлюсь и попрошусь на учебу. Я ведь только городское училище кончил. А сейчас надо много знать, чтобы от тебя настоящая-то польза была. Кровь из носу, а инженером буду! — Глаза Стрельцова еще сильнее, одержимее заблестели. — Строить буду аэропланы. Сейчас мы не умеем их делать — научимся. Обязательно научимся! И такие машины, чтобы на Луну, на Марс, до самого солнца подымались…

— А если солнце сожжет, — вспомнил вдруг Иван, — как крылья у Икара?

— Икар был неграмотный парень, — очень серьезно сказал Стрельцов, — а мы будем знать, уметь. Нет, друг, сейчас самое главное — учиться. И тебе советую: просись на учебу.

Вот и Стрельцов о том же. Все об учебе заладили.

— Все пойдем учиться, а кто же жизнь-то по-новому переделывать станет? Я убегу из Крутогорки, другой убежит, а потом и Сергунов…

— Чепуху говоришь! — рассердился Стрельцов. — Без знаний, без науки никакой новой жизни не построишь. Учиться надо, учиться!

СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

В Крутогорку Иван возвращался через день к вечеру.

На совещании много говорили о массовой работе среди сельской молодежи, о том, что ее нужно вовлекать в ряды РКСМ. Упрекали сельские ячейки, в том числе и Крутогорскую, которые в течение года не приняли ни одного нового члена. Требовали, чтобы комсомольцы шли к молодежи, где бы она ни гуртовалась, — на посиделках, на гулянках за амбарами — и несли ей свое комсомольское слово. А больше всего разговору было опять же об учебе. Каждый комсомолец в первую очередь должен овладеть политграмотой. Книги дали. Нес Иван с собой в село «Азбуку коммунизма», «Коммунистический манифест» и еще несколько брошюр.

Всю дорогу думал Иван об учебе. Вот и Стрельцов, каждому слову которого Иван привык верить, говорит — учись. Может быть, и правда пойти с осени на учебу?

Неприветливо встретила Ивана Крутогорка. На площади вместо подворья Макея Парамонова — куча обгорелых бревен и золы.

«Пожар был, — мелькнуло в голове. — Кто же подпалил Макея?»

Вокруг Совета толпились мрачные, молчаливые мужики. И хотя собралось народу много, но стояла тишина. Иван ничего не стал спрашивать у людей, а сразу рванулся в сельсовет. На крыльце стоял красноармеец с винтовкой. Едва Иван шагнул на крыльцо, часовой загородил ему дорогу винтовкой:

— Нельзя!

— Почему нельзя? Мне Сергунова надо…

— Нельзя, — повторил красноармеец. — Не велено.

В это время из дверей вышел человек в кожаной куртке. Иван узнал его: это был один из чекистов, что приезжали на ликвидацию банды. Чекист внимательно посмотрел на Ивана и, видно, тоже узнал.

— Комсомольский секретарь?

— Да, — подтвердил Иван.

— Пропусти его, — распорядился чекист.

Первое, что увидел Иван, войдя в Совет, — длинный гроб на столе, а в нем Саня Сергунов.

Председатель Крутогорского Совета лежал в гробу вытянувшийся, строгий. На лице застыло выражение словно бы недовольства на бездеятельность, в которой он вынужден находиться, когда так много еще надо дел переделать. На нем все та же выцветшая гимнастерка — другой у него не было. Единственная рука безвольно лежит на груди. Только нет у его пояса потертой кобуры с наганом.

Несколько мгновений Иван не мог прийти в себя. Что-то тяжелое навалилось на него, все поплыло в глазах. Чтобы не упасть, он прислонился к дверному косяку. Как сквозь туман, он видел только покрытое смертельной бледностью лицо Сергунова, какое-то чужое, незнакомое, застывшее в вечной неподвижности.

В себя его привел негромкий голос:

— Здравствуй, Бойцов!

Пересилив туман, застилавший глаза, Иван повернул голову и увидал Пазухина.

— Что ж это? Что? — едва ворочая языком от противной, гнетущей слабости, спросил он.

— Убили Сергунова, — все так же приглушенно ответил Пазухин.

— Когда? Кто?

— Позавчера ночью. А кто? Вон посмотри, — кивнул Пазухин на угол.

И увидел Иван в углу на лавке Макея Парамонова и… Яшку Захаркина. Бросилось в глаза, что Яшка сильно похудел, как-то подобрался, и глаза словно бы приоткрылись, больше стали. Усы отрастил Яшка — белесые, щетинистые.

— Как же… Как же они? — растерянно пробормотал Иван, не в силах осмыслить, понять, как можно такое сделать.

— Это мы и выясняем, — ответил Пазухин и обратился к Макею: — Так чье же это ружье?

Только сейчас Иван заметил в руках Пазухина охотничью двустволку.

«Из этого ружья Саню…» — мелькнуло в голове.

А Макей спокойно ответил:

— Ну, мое ружье. А дальше что?

— Как оно попало к Захаркину?

— Поохотиться на крупного зверя дал, — явно издеваясь, проговорил Макей.

«Как он может? Ведь из этого ружья Саню…»

Все возмутилось в Иване.

— Знал ли ты, Парамонов, что ружье у тебя Захаркин взял для совершения террористического акта против председателя сельского Совета? — не теряя спокойствия, продолжал допрашивать Пазухин.

— Ничего такого не знал и знать не хочу! — Макей даже в сторону отвернулся. — Яшка стрелял — с него и спрашивайте.

— Но когда он стрелял, ты стоял рядом?

Макей промолчал, а Яшка внезапно вскочил с места и, захлебываясь, заговорил:

— Стоял! Рядом он стоял, гражданин начальник. И ружья я у него не просил — сам навязал. Говорил — никто ничего не узнает. А теперь все на меня. С меня спрашивайте, а он, выходит, в стороне!

— Пес паршивый! — взъярился Макей. — Насильно тебя заставляли? Сам первый сказал — убить.

— Помолчи, Парамонов, — остановил его Пазухин и обратился к Яшке: — Из мест заключения бежал?

— Отпустили, — промямлил Яшка, отводя глаза.

— Документы, — потребовал Пазухин.

— Потерял я их…

— Чего ж в лесу сидел, а в село только ночью наведывался?

— Боялся.

— Чего?

Яшка замялся, явно не зная, что ответить, но взглянул на Ивана и вдруг сказал:

— Комсомольцев этих. Злы они на меня — покалечить могли.

— Не крутись, Захаркин, не придумывай сказок! — сурово оборвал его Пазухин. — Из мест заключения ты бежал. Нам это известно. Здесь ты скрывался и вошел в заговор с кулацкими элементами для совершения террористического акта. Не крутись — отвечать придется всем.

— Расстреляете? — встрепенулся Макей. — Ну и стреляйте! Все равно это не жизнь. Все сгорело. Своими руками спалил. Чтобы вам не досталось. И с Санькой рассчитался. Прощенья просить не буду!

Макей говорил отрывисто. Бешенство переполняло его, рвалось наружу, на губах даже пена появилась.

«Вот он, враг. Враг! Такой никого, ничего не пожалеет», — подумал Иван.

Пазухин спокойно, как-то устало даже сказал:

— Все понятно. Следствие продолжим в городе. — И распорядился, повернувшись к чекисту в кожанке: — Уведите. На ночь глядя не стоит отправлять в город. Поместите в общественном амбаре. Поставьте охрану.

Когда Макея и Яшку увели, Пазухин подошел к Ивану и обнял его за плечи.

— Вот и отвоевался еще один солдат революции, — тихо сказал он.

И не выдержал комсомолец Иван Бойцов: уткнувшись в жесткую солдатскую гимнастерку чекиста, он заплакал, вздрагивая всем телом, горько, по-мальчишески заплакал. Ведь что ни говори, а был он еще мальчишкой. Только три дня назад здесь, в этой избе, он разговаривал с Саней Сергуновым, а сейчас лежит Саня в гробу, вытянувшийся, чужой, и изменить ничего уже нельзя.

— Успокойся, Иван. Нельзя нам раскисать, — сурово произнес Пазухин. — Ты впервые такое видишь, а я ох сколько таких потерь пережил! И каждый раз кусок сердца отрывается. Такое наше большевистское дело: бьют нас, калечат, а мы идем вперед. И все равно доведем до конца дело, за которое такие, как Саня Сергунов, гибнут…

Пазухин взял Ивана за плечи и, отстранив от себя, слегка дружески тряхнул.

— А ну, подтянись, большевик. Нельзя нам, понимаешь, показывать свою слабость. Сомнут к чертям! Ты знаешь, какая теперь ответственность на вас, комсомольцах? Вам заменить Сергунова и проводить большевистскую линию на селе. Вы за все в ответе — и никакой слабости. Понял? А теперь иди-ка отдохни — на тебе совсем лица нет…

Мария Федоровна встретила Ивана сдержанно. Она только заглянула ему в глаза и спросила:

— Ты был в сельсовете?

— Был, — коротко ответил Иван.

Об этом больше не было сказано ни слова. Мать и сын умели понимать друг друга сразу; сейчас слова были излишни — ими ничего не изменишь.

Собирая Ивану ужин, Мария Федоровна, чтобы только нарушить тягостное-молчание, спросила:

— Что нового в городе?

— Был у Стрельцова… — начал Иван и осекся: вспомнилось лицо Стрельцова, и сейчас оно представилось Ивану таким же неживым, как у Сергунова, лежащего в гробу. Бледное, с запавшими щеками лицо и лихорадочно горящие глаза, кричащие: «Жить хочу!»

Иван с тревогой, с каким-то отчаянием спросил:

— Мама, неужели и он умрет?

Мария Федоровна остановилась перед сыном.

— Расскажи подробнее… Да, дело его плохо, — сказала она, выслушав сына. — Лечиться ему надо, ехать на юг, питаться хорошо… А в общем… В общем, лекарства против туберкулеза пока нет…

Пришли Федя Федотов и Колька Говорков.

— Вернулся! — как всегда, заторопился Колька. — А у нас тут такое!.. Такое…

— Знаю. Как это случилось? Вы-то где были?

— Ночью случилось. Кто ж его знал, что так выйдет. Кабы знать, мы бы от Сани на шаг не отошли.

— Чего там говорить! — вздохнул Федя. — Проворонили.

— Как это случилось? — повторил свой вопрос Иван.

Колька вздохнул. Он даже говорить стал медленнее, немного заикаясь:

— Так и случилось. Днем судебный исполнитель приехал, описал Макеево имущество. Ночью Саня сидел в Совете у стола и писал чего-то. В окно грохнули из ружья. В затылок прямо. Так в стол и ткнулся Саня. Не шевельнулся даже, не вскрикнул. Дед Евсей на крылечке сидел, да задремал, видать. От выстрела встрепенулся. Видел, как двое на Макеев двор метнулись. Бросился в Совет — Саня уже неживой. Ударил Евсей в набат. Все село сбежалось. К Макею во двор бросились, а его и след простыл. Никого в доме нету, и Марфа его пропала. Растерзали бы их мужики — так озверели все. Я на коня — и в волость. К полудню Пазухин с чекистами на машине прикатил. Обыскали Макеево подворье, все вокруг обшарили — никого. Оставили в засаде двух чекистов. Откуда ночью Макей появился, никто не усмотрел. Запер он чекистов в избе и запалил ее. Едва чекистов выручили, а дом и двор со всем имуществом сгорели. Макея к утру на гумнах схватили. Яшку лесник дядя Федор в лесу повязал и сегодня в село доставил.

Колька смолк. В глазах у него блеснули слезинки, а залепленный веснушками нос жалобно хлюпнул…

Позже Иван прочитал, что́ в ту ночь писал Сергунов. Пазухин показал ему бумагу, залитую кровью. Нетвердым почерком Сергунова на ней было старательно выведено:

Товарищ секретарь укома Полозов! Есть у нас дума: объединить бедноту села Крутогорка в коммуну. Только плохо у нас с тяглом. Вот если бы нам хоть один трак…

На этом недописанном слове оборвалась жизнь Сергунова, и по бумаге растеклась кровь…

Хоронили Сергунова на другой день. От старого до малого провожало село своего председателя, первого крутогорского большевика.

Шли молча. Стояла напряженная тишина, мягкая дорожная пыль скрадывала даже шорох шагов.

Что-то необычное было в этом молчаливом шествии, без гнусавого церковного пения, без слез и причитаний, обычных на сельских похоронах. Люди шли и шли, охваченные скорбью; в последний путь провожали солдата революции Саню Сергунова, свою жизнь отдавшего за их жизнь и благополучие.

За селом, на неуютном погосте, открытом всем ветрам, на кучу свежей земли поднялся чекист Пазухин. Он говорил горячую речь, высоко подымая руку с зажатой в ней фуражкой. Говорил о герое-большевике Сергунове, о той жестокой борьбе, жертвой которой он стал. Как клятвы, требовал от всех не щадить врагов, всех тех, кто не дает спокойно жить трудовому крестьянству.

Иван стоял у изголовья гроба. Слезы несколько раз набегали на глаза, но памятными были вчерашние слова Пазухина: «Нельзя нам показывать свою слабость», и он собирал все силы, чтобы не показать этой слабости.

Закончил речь Пазухин, и неожиданно над толпой поднялась высокая фигура Кузьмы Мешалкина.

— Граждане крестьяне! Что ж это получается? Ведь Саня… Товарищ Сергунов на наших глазах вырос. С детства на кулаков спину гнул. Через него мы, можно сказать, новую жизнь увидели. Он нам Советскую власть на деле разъяснил. Ни радости, ни отдыха не знал. На фронте руки лишился, да жив остался. А загубили Саню в родном селе. Вот ведь какая заваруха получается. Не желают живоглоты даром сдаваться — на душегубство пошли, загубили Саню. Советская власть с ними за все рассчитается, а наше, значит, дело, чтобы жить, как Саня того добивался, по-правильному, по-советскому жить. Сане Сергунову, как говорится, вечная память и низкий поклон от всего крестьянского миру.

Кузьма Мешалкин опустился на колени и земно поклонился Сергунову.

Застучала родная земля Сергунова по крышке его гроба…

Говорят: чтобы жизнь не даром прожита была, нужно вырастить дерево, воспитать ребенка или написать книгу. Ничего этого не сделал Саня Сергунов: не сажал он деревьев, не было у него детей, не писал книг и прожил-то всего неполных три десятка лет, а след в душах людей оставил не малый…

А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЛАСЬ

— Придется теперь, Кузьма Минаич, тебе председательские обязанности на себя принять. Заменить Сергунова надо, — сказал перед отъездом Пазухин Кузьме Мешалкину.

— Да разве ж я замена Сане?! — испугался он. — Ведь Саня большевик, а я что?

— Ничего не поделаешь: Сергунова не вернешь, а жизнь не останавливается. Ты человек справедливый — и решай все дела по-справедливому. А комсомольцы тебе первые помощники…

Сидят они втроем: Кузьма Мешалкин, Тимофей Говорок и Иван, разбираются в сельских делах.

— Уж больно не мастер я бумаги-то читать, — жалуется Кузьма. — Тебе, Иван, придется в них разбираться.

Иван улыбнулся, вспомнив Тихона Бакина. Тот тоже поручал ему читать бумаги и всякие распоряжения, а потом, не дослушав до конца, пускал их на раскур.

Но Кузьма с каким-то особым почтением относится к каждой бумаге, пытается с помощью Ивана разобраться во всем, что в ней написано.

Сейчас перед ними директива о подготовке школ к зиме.

— Рано чего-то об этом забеспокоились, успеем еще, — хотел было отмахнуться Тимофей. — Придет зима — будет и школа.

— Готовь сани летом, так умные люди говорят, — осуждающе глянул на него Кузьма. — Тут что сказано? Перво-наперво всех мальцов в школу собрать, ни одного не пропустить. Второе дело: обеспечить школу и дровами, и керосином. Вот о керосине — это твоя, Тимофей, забота.

— Да ведь если в городе дадут…

— Ты сделай, чтобы дали. Потому загодя нам и напоминают. Керосин, что в лавку получишь, в первую голову учителям: им тетрадки проверять надо, книги всякие читать. Дрова не велика задача — на монастырских подвезем. Опять же загодя нужно, чтоб к зиме просохли.

— Ты, Кузьма, по-хозяйски соображаешь, — с насмешливым одобрением сказал Тимофей. — Ладно, в город поеду, керосину выпрошу.

— Вот так правильно будет. Только самое что ни есть трудное — всех ребятишек собрать. Не все еще отпускают детишек-то в школу.

— Это, дядя Кузьма, поручи комсомольцам, — вызвался Иван. — Вместе с учителями обойдем все избы, учтем всех, кому в школу идти, и соберем.

— Хорошее дело! — обрадовался Кузьма.

— Хорошее-то хорошее, — вмешался Тимофей, — вы о другом подумайте: соберете по селу всех ребятишек, а кто учить будет?

— Как — кто? — удивился Кузьма. — Есть же учителя.

— Вот тут и сообрази, — сказал Говорок. — В школе два учителя, каждый два класса учит. А сгоните вы, скажем, сотни две ребят — никак не меньше наберется, — куда ж им двоим-то справиться? И то сказать: Мария Федоровна, конечно, в силах, а Митрофан Алексеевич совсем старенек — не справиться ему с такой оравой.

— Да, задача, — почесал затылок Кузьма.

— То-то вот, — удовлетворенно произнес Говорок. — Надо требовать, чтоб из города еще двух учителей слали.

— Пожалуй, надо… — нерешительно произнес Кузьма и обратился к Ивану: — Ты как, Иван, думаешь?

— По-моему, надо еще учителей. — Иван вспомнил, как мать зимой каждый вечер при свете коптилки проверяла кипу листочков, как сетовала, что трудно заниматься одновременно с двумя классами, и уверенно подтвердил: — Обязательно надо еще двух учителей.

— А где их взять? — спросил Кузьма.

— Надо написать в уездный отдел народного образования, — ответил Иван. — Уоно распоряжается учителями.

— Вот и сочиняй бумагу в это уоно, — решительно прихлопнул ладонью по столу Кузьма Мешалкин и напал на Говорка: — А ты, кооператор, не дремли — когти сорви, а чтоб как можно больше в лавку товару завезти. То сообрази: через неделю-другую страда начнется. Урожай в этом году, нечего бога гневить, хороший, будет мужик с хлебом, и на налог и на продажу останется, а все пообносились, гвоздя в хозяйстве нет, про мыло бабы забыли — глиной стирают…

Урожай действительно выдался добрый. Вовремя прошли дожди. Озимь набрала силу и стояла желтеющая, низко склоняя полновесные колосья. Не подвели и яровые: раскидисто цвела гречиха, выбросило густые метелки просо, вытянулись овсы.

Веселее, оживленнее стало на селе. Опять после заката от амбаров слышались гармошка и задорные припевки. Но не были хозяевами там комсомольцы. И надо было прийти туда, провести умную беседу, рассказать о важнейших событиях, да вот беда — не хотят девки слушать про мировую революцию. Несознательные — им бы только гармошку, притопнуть позадорнее, припевку позабористее проорать.

А разве такое к лицу членам РКСМ?

И другое, что тяжестью лежало у Ивана на душе, — не выросла ячейка за год. Петяя Лупандина еще в прошлом году приняли, а в этом — никого, как было шестеро, так и осталось шестеро. Недаром Ивану пришлось краснеть на совещании секретарей в укомоле.

О всех делах и своих сомнениях доложил Иван на комсомольском собрании.

— Вот, товарищи, такие наши дела. Сани Сергунова нет — на нас политическая ответственность. Само собой, что оставшиеся кулаки попытаются сейчас за старое взяться. Наша задача — не дать им этого, ни в чем не отступить, все равно как будто Саня с нами сейчас. Второе дело: школе надо помочь, чтобы ни один мальчишка или девчонка не остались без учебы. И третье, самое наиглавнейшее, — массовая работа среди молодежи. Как говорили в укоме: мы должны встать во главе всей сельской молодежи и вести ее за собой. Плохо у нас получается: за год ни одного человека не вовлекли в комсомол. Как секретарь укомола товарищ Власов сказал — варимся в собственном соку.

В прениях говорили немного. Ясно, что позиции кулакам сдавать никак невозможно. Школе помочь дело нехитрое: раскрепить комсомольцев по порядкам, взять всех ребят на учет, а первого сентября собрать в школу. Вот с приемом новых комсомольцев сложнее.

— Чего ж их, на вожжах тащить в комсомол? — как всегда, загорячился Колька Говорков.

— Не на вожжах, а сагитировать, — разъяснил Иван и щегольнул услышанным в городе словом: — Индивидуальную работу надо вести.

— Агитировал! Толку что? — еще больше распалился Колька. — Братана Павлуху агитировал, а он меня по носу щелкнул и говорит: «Больно молод меня учить».

— Я тоже с братаном толковал, — добавил Федя Федотов. — Он не против комсомола. Говорит: «Дела вы нужные делаете, спору нет, а только, говорит, у меня своих делов по хозяйству хватает — я голова в доме».

— Вот и сагитируй! — обрадовался поддержке Колька. — Если свои так, к чужим и не подступайся. Старшие они по хозяйству, а в недоростках какой прок?

— По-моему, тут дело не в хозяйстве, — сказал Федя. — Старшие они возрастом — зазорно им к младшим-то идти. Братан хоть и не сказал этого, а понять дал. Потом еще боятся: девки смеяться будут…

— А я сагитировал одного, — просто сообщил Степан Кальнов. — Гришана Куренкова, что у Макея батрачил. Он хоть сейчас в комсомол.

— Так что же он? — оживился Иван.

— Сомневается, примут ли: неграмотный он. Говорю: пиши заявление, а он даже расписаться не может.

— Я думаю, заявление за него написать можно, а расписываться надо его выучить. Если он, конечно, пообещает за зиму свою неграмотность ликвидировать. Завтра приводи Гришана ко мне.

Один новый комсомолец — уже хорошо. Иван с нетерпением ждал прихода Степана с Гришаном. Они пришли вечером, когда Степан пригнал стадо.

Гришан Куренков — паренек лет шестнадцати. Впрочем, с виду столько ему не дашь: хоть и вытянулся он в рост, да больно худющий, вроде даже хлипкий, хотя у Макея еще прошлый год за взрослого тянул. Глаза у него голубые, наивные, совсем детские и улыбка ребячья. Постоянное кулацкое помыкание, тычки да затрещины сделали его робким и неуверенным в себе.

— Ну как, Гришан, хочешь в комсомол вступить? — сразу спросил Иван, не зная, с чего начать разговор.

— Да вот Степан говорит — надо, — ответил несмело Гришан, поглядывая на Степана, словно ища у него поддержки.

— «Степан говорит»! Ты сам-то как считаешь?

— Я всей душой! Я давно уж… — оживленно воскликнул паренек и залился краской смущения. — Не знал только, примете ли: неграмотный я.

— Это, конечно, очень плохо, — недовольно покачал головой Иван. — Чего ж ты так?

— Разве Макей пустил бы в школу? — ответил вопросом Гришан, взглянув на Ивана серьезным, взрослым взглядом, так что тому даже неудобно стало за неумный вопрос. — А до Макея тетка Аграфена из жалости держала. Ребят у нее нянчил — тоже не до школы было.

— И даже расписаться не можешь?

— Я могу крестик чернилами поставить, даже три могу.

— Нет, брат, крестики не подойдут: по крестикам в комсомол не примут. Заявление, пожалуй, за тебя написать можно, а расписаться надо обязательно самому, — сказал с сожалением Иван, но, увидев, каким расстроенным стало лицо паренька, а белесые ресницы захлопали быстро-быстро, предложил: — Давай мы сейчас с тобой научимся расписываться.

Гришан обрадованно кивнул головой, но засомневался:

— А сумею?

— Захочешь — сумеешь. Ну, а о комсомоле тебе что известно?

— Все! — торопливо ответил Гришан. — Комсомол — это Коммунистический Союз Молодежи, которая трудящаяся и против кулаков и всяких мировых буржуев. Мне Степан все разъяснил и устав пересказал.

— Тогда пойдем в дом, научимся расписываться.

— Вы идите учитесь, — сказал, подымаясь с крыльца, Степан, — а мне поспать часок надо — на рассвете стадо выгонять.

Гришан несмело переступил порог и низко поклонился Марии Федоровне, которая сидела у стола и что-то писала при свете пятилинейной лампы.

— Мама, пусти нас к столу, — попросил Иван. — Надо нового комсомольца расписываться научить.

Гришан старался вовсю. Большая, совсем не мальчишеская, рабочая рука с трудом удерживала верткую ручку. Никак она не хотела слушаться: то брызгала во все стороны чернилами, то, перевернувшись, не писала совсем. Не меньше часу трудился Гришан, пытаясь вывести два слова «Григорий Куренков», написанные Иваном для образца крупными буквами. Гришан сопел, смахивал левой рукой со лба пот и все-таки одолел: с трудом, но можно было разобрать его имя и фамилию.

— Сойдет, — заключил Иван. — Теперь я напишу заявление о приеме тебя в комсомол, а ты распишешься.

Гришан крепко ухватил ручку и наклонился над заявлением. Помедлил, поднял глаза на Ивана и, преодолевая волнение, спросил:

— А если испорчу? Тогда что?

— Ничего. Новое напишем, — улыбнулся Иван.

Гришан глубоко вздохнул, склонился над столом и расписался вполне сносно.

Когда он с облегчением распрямился и в который раз уже смахнул пот со лба, Иван заметил на шее у него под грубой посконной рубахой тонкий шнурок.

— А это что у тебя?

Гришан рывком прижал руку к груди и испуганно ответил:

— Крест.

«Вот тебе раз! Самого главного не спросил, а бросился заявление в комсомол писать. Дурак!» — обругал себя Иван.

— Так ты в бога веришь? Как же ты в комсомол с крестом?

— Не верю: бог мне ни к чему. Мне Степан про бога тоже все объяснил, что он опиум для народа.

«Ишь ты, Степан! — с облегчением подумал Иван. — Самый вроде тихий, незаметный в ячейке, а смотри, какой агитатор!»

Гришан немного грустно спросил:

— А с крестом, значит, нельзя? — и, не дожидаясь ответа, стянул с шеи шнурок с маленьким крестиком на нем. — Выбросить?

— Выбросить, — категорически потребовал Иван.

— Подожди, Иванушка, — вмешалась в разговор Мария Федоровна. — Скажи, Гриша, почему ты носишь крест, если в бога не веришь?

Гришан покраснел, опустил глаза и едва слышно проговорил:

— Мамкино благословение это. Когда умирала, сама на меня надела и велела носить в защиту от всех напастей. — И решительно добавил: — Если нельзя, я выброшу…

— Не надо быть таким категоричным, Иван, — обернулась к сыну Мария Федоровна и, положив руку на вихрастую голову Гришана, сказала: — Носить крест на шее, конечно, ни к чему, но и выбрасывать не годится. Заверни-ка ты его в чистую тряпицу и спрячь в укромный уголок — пускай хранится как память. О матери нельзя забывать. Так, товарищ секретарь комсомола?

— Наверное, так, — не очень охотно согласился Иван.

На следующем собрании Григория Куренкова приняли в члены РКСМ, а вскоре он показал себя на деле.

Иван не ошибся. Нетрудно было предугадать, что сельские богачи по-своему попытаются использовать смерть Сергунова и смену председателей сельсовета. Первую попытку сделал опять же Тихон Бакин.

Дни стояли вёдреные, жаркие, когда начали жатву, и все спешили убраться без дождя.

Иван поднялся ранним утром. Посева у них с матерью не было, только огород при доме. За суетой всяческих дел Иван совсем забыл о нем. В то утро совесть его заела: в картошке бурьян поднялся выше ботвы, а у него всё руки не доходят прополоть ее и второй раз окучить.

Но едва Иван прошел два рядка, прибежал Колька и, как всегда захлебываясь, закричал:

— Ванька, скорее в Совет — там шумят.

— Что случилось?

— Тихон Бакин шумит. Снопы хотел у Марьи Бочкаревой отобрать, Гришана кнутом излупил.

Иван вспомнил, как Тихон доказывал Сергунову, что озимый урожай Марьи Бочкаревой принадлежит ему и как Саня осадил Тихона.

Бросив лопату, Иван следом за Колькой пошел в сельсовет. По дороге Колька торопливо рассказал:

— Марье трудно в одиночку со жнитвом справиться, вот Гришан и вызвался помочь ей. Два дня Марья серпом жала, Гришан косой махал. Ребятишки Марьины малым-малы, а тоже помогали: за Гришаном снопы вязали и в суслоны стаскивали. Сегодня бы и пошабашили. Только явился Тихон Бакин с двумя подводами. Давай, дескать, Марья, за долги рассчитываться — и стал снопы в воза класть. Марья было не давать, а Тихон заорал на нее, что она бога не боится, что он ее ребят от смерти спас, а сам знай снопы кладет. Марья ему про Сергунова напомнила, а Тихон: «Нет вашего Сергунова, и порядкам его конец». У Марьи руки совсем опустились. А Гришан ей говорит: «Ничего, тетка Марья, все на месте будет», и стал помогать Тихону возы накладывать. Наложили на совесть, гнетами притянули. Почитай, половину урожая на два-то воза захватили. Гришан забрался на первый воз — довезу, дескать, дядя Тихон, одному-то тебе с двумя возами несподручно. Ну, Тихон ничего — на втором возу следом поехал. А Марья с ребятами позади идет, слезы вытирает. Въехали в село, а Гришан к Марьиному гумну поворачивает. «Куда?» — орет Тихон. А Гришан в ответ: «К хозяйке на гумно». Тут и заварилось! Тихон у Гришана вожжи вырывает, тот не отдает. Тихон как перепояшет его по спине кнутом, да так, что Гришан с воза покатился. Но сразу вскочил и в уздечку впился — не оторвешь. Марья крик подняла, ребятишки ее завопили. На крик Федя Федотов и его братан из избы выскочили — хорошо, не в поле были. Потом я подоспел, мой братан Павлуха с гумна прибежал. Федин братан Федот у Тихона кнут вырвал. Взяли они его с Павлухой под ручки — и в Совет. А мы с Гришаном и Федей возы к Марье на гумно завернули и снопы там свалили.

— А Тихон где?

— В сельсовете же! Упирался, кричал: «К бесу ваш Совет!» Но ничего — доставили.

У сельсовета стояли две подводы Бакина, уже пустые, без снопов. В избу набилось много людей. Были здесь и Тихон, и Кузьма Мешалкин, и Марья со всеми ребятами, Федя, Гришан, Федот Федотов, Павлуха Говорков.

— Креста на тебе нету, Тихон! — корил Кузьма Бакина. — Последнюю краюху готов у вдовы да детишек малых изо рта вырвать!

— Крест на мне, а долги платить бог велел, — отвечал Тихон Бакин, не пряча злых глаз.

Вот ведь какой он, Бакин: то тихий, елейный, когда на хвост наступят, под дурачка-вахлачка, ничего не понимающего, подстраивается, то зубы звериные показывает, когда какую-то силу за собой чует. На какую же он сейчас силу надеется, что злобу свою не скрывает? Ну нет, Бакин, по-твоему не будет!

— Марья тебе заплатит, как Сергунов велел, — сказал Иван. — Брала три пуда — три пуда и отдаст. Помолотится — тебе первому.

Тихон поспешно обернулся к Ивану и смерил его ненавидящим взглядом.

— Опять ты, Ванька, не в свое дело встреваешь! Всегда свару между людьми заводишь. А что твой Сергунов говорил — в землю с ним ушло. По правде надо жить.

«Вот в чем он силу свою увидел! Не выйдет, Бакин!» Только хотел Иван высказать это Тихону, как с места поднялся Кузьма Мешалкин. Высокий, на две головы выше Тихона, он посмотрел на него так, что сжался Тихон и глаза у него забегали испуганно.

— Ты Сергунова не трожь, Тихон! Слышишь? Не трожь Саню своим грязным языком. По какой такой правде ты собрался жить? По кулацкой? Не дадим!

Спокойный, невозмутимый Кузьма вдруг стал совсем иным, чем привыкли его видеть. Во всем его облике, в еще больше погустевшем басе была такая сила, что Тихон сразу превратился в мужичка-простачка и забормотал:

— Чего ты, Кузьма, чего взбеленился? Разве я против? Раз Советская власть велит…

Взгляд Ивана остановился на Гришане. Паренек сидел на лавке понурясь и болезненно поводил плечами.

— Гришан, что у тебя со спиной? Ну-ка, покажи.

— Да ничего. Так, малость саднит. — Гришан хотел спрятать свою спину, прислонился к стене и, ойкнув, сразу отпрянул.

— Давай, давай показывай.

Иван решительно взял Гришана за плечо и повернул спиной ко всем. На серой холщовой рубашке проступали бурые пятна крови.

— Подними рубаху! — потребовал Иван.

Гришан нехотя задрал рубаху. Всю его худую, костистую спину перерезал багровый шрам с капельками запекшейся крови.

— Душегуб бессовестный! Что с парнем сделал! — жалостливо охнула Марья.

— А вот и орудие кулацкое, — протянул Ивану витой, из сыромятных ремней кнут Федот Федотов.

— Пригодится как вещественное доказательство, — беря кнут, сказал Иван и подошел к столу.

— Какое доказательство, милой? Зачем доказательство? — засуетился Тихон.

Иван молча уселся за стол, достал листок бумаги, обмакнул перо в чернила и только тогда сказал:

— Будем составлять акт об оскорблении кнутом гражданином Бакиным комсомольца Куренкова.

— Зачем же акт-то, Ванюша? — испугался не на шутку Тихон.

— Для передачи в суд.

— Разве ж за это судят? Да мы добром поладим. Поладим ведь, Гришаня? — кинулся Тихон к Гришану.

— Чего ж не поладить? Мне не привыкать: от Макея кнутом-то, почитай, каждый день перепадало, — спокойно ответил Гришан. И вдруг хитрая искорка блеснула в его наивных голубых глазах. — Поладим, если дядя Тихон даст своих лошадей остальные снопы к тетке Марье на гумно перевезти.

— Да боже ж мой! Вези, Гришаня, вези, милой! Разве ж я против? — заспешил согласиться Тихон. — Акт нам совсем ни к чему.

— Ну хорошо. Если пострадавший не имеет претензий, акт не будем составлять, — согласился Иван. — Так, дядя Кузьма?

— Выходит, так, — заключил Кузьма Мешалкин. — Ведь вот, Тихон, я на тебя полдня потерял, а у меня рожь нетронутой в поле стоит. То то, то это, а хлеб, гляди-ка, осыплется.

— Ничего, дядя Кузьма, раз такое дело — завтра организуем комсомольскую помощь. За день смахнем твой надел. Согласны, ребята? — обратился Иван к присутствующим комсомольцам.

Но ответил ему за всех совсем не комсомолец, а Федин брат — Федот Федотов:

— Это правильно! Раз дядя Кузьма на общество трудится, завтра все выйдем на его надел.

— Смотри ты, какие они, комсомольцы-то! — льстиво запел Тихон. — На самом деле, правильные люди, раз всем готовы помочь.

— Чего ты понимаешь в правильных-то людях, Тихон? — укоризненно сказала Марья. — Не тебе про то говорить! Я вот Грише в ноги готова поклониться. Перед тобой он не отступил, сирот моих обобрать не дал. Малец еще, а настоящую-то правду понимает, потому и в комсомол пошел.

— Ну чего ты, тетя Марья! — забормотал покрасневший от смущения Гришан. — Я ведь только смекнул: в поле с дядей Тихоном не совладаешь, а въедем в село — люди в обиду тебя не дадут…

Так и получилось: бездомовый, бессемейный батрачонок Гришан прибился к семье многодетной вдовы Марьи Бочкаревой, стал ей старшим сыном — братом ее малышам.

Тем же днем к Ивану явились нежданные гости: Федот Федотов и Павлуха Говорков.

Пришли они вечерком, после заката. Вызвали Ивана на крыльцо. Уселись на ступенях, вынули каждый свой кисет, свернули папироски. Федот, выбив кресалом из кремня сноп искр, запалил кусочек трута, прикурил, дал прикурить Павлухе.

И всё молча, сосредоточенно, словно только за этим и явились. Зачем парни на самом деле пришли к нему, Иван никак не мог угадать, а спросить об этом нельзя, не положено.

Парни они уже взрослые: каждому за восемнадцать перевалило. Павлуха такой же рыжий, как и младший брат, но не такой говорливый, как отец и Колька. Голос у него хорош, но поет он только напевные песни и когда душа того просит. Никогда Иван не слышал, чтобы Павлуха запел частушку, рванул припевку озорную. Как его девки ни подбивают — морщится только. А вот дома, когда работает вместе с отцом, запоет — заслушаешься. Раз услышит хорошую песню — и уже подхватил. И на гармошке выучился играть, когда еще совсем мальцом был. Своей гармошки нет, а он выпросит у кого-нибудь саратовку или ливенку, и смотришь — заиграл, подобрал любимую песню.

Федоту очень шло его имя — солидное, немного неуклюжее. Ростом он не выше младшего брата, а в плечах, хотя и Федя не щуплый, вдвое шире. Лицо с крупными чертами грубовато, нос вроде картошки-скороспелки, скулы выдаются, а чуть косовато разрезанные глаза добрые, спокойные.

Вот и сидят они перед Иваном, покуривают и молчат. Наконец Федот неторопливо произнес:

— Чисто солнце закатилось. Завтра, должно, опять вёдреный день будет.

— В самый раз для жнитва, — поддержал разговор Павлуха.

— Значит, завтра поутру на надел дяди Кузьмы выходить? — так же неторопливо, по-деловому спросил Федот.

«Чего это они? Дяде Кузьме комсомольцы решили помочь, а они тут при чем?» — подумал Иван и едва не сказал это вслух, но что-то его удержало, и он в тон Федоту неторопливо ответил:

— Да. Если возьмемся, до обеда его надел смахнем.

— Рожь не перестояла — косами можно. Четверых надо на косьбу поставить, — заговорил Павлуха. — Скажем, я, Федот, сам дядя Кузьма, можно еще Семена или Федю, остальным снопы вязать.

— Правильно, — согласился Иван. — Так быстро справимся.

Опять помолчали.

Парни одновременно докурили свои самокрутки, тщательно, по крестьянской привычке, чтобы пожара не случилось, затоптали лаптями окурки.

Федот снял поношенный солдатский картуз, вынул из-под подкладки сложенную вчетверо бумагу, аккуратно развернул и молча протянул Ивану.

Не очень ровным, но твердым почерком было написано:

«В Крутогорскую ячейку РКСМ.

Потому как комсомольцы за справедливость, за бедноту стоят и за Советскую власть, прошу записать меня в комсомольцы. Федот Федотов».

Такое же, слово в слово, заявление отдал Ивану и Павлуха Говорков.

«Так вот зачем они пришли!»

Иван ликовал в душе. Федот и Павлуха взрослые парни, Федот — старший в доме, и вот их потянуло в комсомол. Значит, на правильном пути стоит крутогорская ячейка!

Но Иван ни словом, ни жестом не выдал своих чувств. Прочитав заявления, он деловито сказал:

— На первом же собрании рассмотрим ваши заявления.

Так в Крутогорке стало уже девять комсомольцев.

ЗАБОТЫ КОМСОМОЛЬСКИЕ

Осень пришла неровная, капризная. В сентябре вдруг захолодало, да так, что в воздухе вместе с дождем замельтешили снежинки. Старики сулили зиму раннюю, обещали, что крепкий снег ляжет уже в октябре. Все бросились копать картошку. Копали по дождю, стынущими от холода руками выбирали клубни из раскисшей земли.

Но за похолоданием пришло тепло почти летнее. Полетели на паутинках в дальний путь паучки-путешественники. Леса стояли броско яркие, расцвеченные осенью от лимон-но-желтого до темно-красного.

Зеленела озимь, ровная, густая, обещая на будущий год опять добрый урожай. Но и это лето возместило прошлогодний неурожай. Не было избы, где не сохло бы на русской печи зерно; и в сусеках у каждого имелся запас до новины. Налог сдали, и на продажу кое-что осталось. Появились в избах обновки.

Подходил сельский престольный праздник — покров.

Даже в самые трудные годы праздновали его три дня. Последний хлеб изводили на самогон, последнего поросенка, единственную овечку резали, лишь бы погулять не хуже соседей.

Религиозный дурман больше всего поддерживали старухи. Они, накручиваемые Евлампием, держали в «страхе божием» большинство семей. Да еще монашки! Под заунывное бомканье колокола в рассветный час черными тенями тянулись они в монастырскую церковь. Отбив положенное число поклонов, днем расползались по окрестным селам. Пролезали повсюду, почти в каждой избе находили доверчивых слушательниц, нашептывали им побаски о конце света, об огненном кресте, появляющемся на небесах, о богоотступниках большевиках, ведущих всех к погибели.

И к Марье Бочкаревой заползла одна. Об этом рассказал Гришан:

— Пришла к нам в избу монашка. Никто ее не звал — сама приперлась. Мы завтракать сели, а она вошла и давай креститься да поклоны бить. Деваться некуда, позвала ее тетка Марья к столу. Монашка тут как тут: за двоих уминает и все охает. Тетка Марья спрашивает: «Что это, матушка, все вздыхаешь? Али неможется?» Та глаза к небу и говорит: «О вас пекусь, детушек твоих жалею. Конец свету близится. Старице нашей видение было. Всем людям, которые большевикам предались, назначено заживо в вечном огне гореть. В селе вашем большевики силу взяли — быть беде…» Тетка Марья ложку отложила, слушает и молчит. Только вижу я: глаза у ней злыми делаются. Монашка не замечает этого и свое гнет: «Мальчишки у вас и те большевикам предались. В комсомол их приписали и печать антихристову на каждого поставили. Вот они и стараются, на радость нечистому, православных в адское пекло заманивают». Тут тетка Марья поднялась с места да как крикнет: «Ты мне комсомольцев не трожь, не погань их грязным языком! А ну, ступай, отколь явилась, пока я тебя помелом не шуганула!» Монашка быстро-быстро закрестилась — и в дверь шасть…

Религия не только предрассудок, но и враг, мешающий новую жизнь строить. А раз враг — надо с ней бороться. Такая директива из укомола была: усилить антирелигиозную пропаганду.

Оно и без директивы видно: полегчала жизнь на селе, и пошли в наступление мракобесы. Не впрямую, а исподволь, исподтишка. Хорошо, что Марья Бочкарева за помело взялась, а другие монашек привечают, слушают их болтовню. Евлампий после разговора с Сергуновым приутих было, а теперь опять нет-нет да и ввернет в проповеди вредное словцо.

Надо действовать!

Решили комсомольцы ударить по мракобесию. На первый раз повесили в сельсовете два антирелигиозных плаката и еще сами нарисовали как умели две большие карикатуры.

На одной изобразили женщину с помелом и разлетающихся в разные стороны монашек с мушиными крылышками. Подписали: «Гони из избы монашек! Не слушай их вранья!»

Тему другой придумал Степан. Не сам придумал — в «Бедноте» отыскал. На ней благообразный попик, немного похожий на Евлампия, правой рукой с крестом благословляет богомолку, а левой, длинной-предлинной, лезет ей в карман.

— Здорово! Вылитый Евлампий! — восхитился Колька Говорков. — Нарисуем и подпишем: «Евлампий лезет вам в карман, а вы ушами хлопаете!»

— Про уши не надо, — поморщился Федот. — Людей обижать не к чему. Просто напишем: «Берегите карманы от Евлампия».

В Совете побывало чуть ли не все село. Больше всего смеялись над карикатурами. Уж очень всем понравились монашки с крылышками.

Смеяться смеялись, а в церковь ходить меньше не стали. Только старухи богомолки озлобились. Монашки все так же шныряли по избам. А Евлампий в ближайшее воскресенье в проповеди даже взял комсомольцев под ехидную защиту:

— Не злобьтесь на них, православные: сами не знают, что творят в заблуждении молодости. Разве им посильно пошатнуть веру Христову? Так младенец ударяет кулачком мать, породившую его. Но разве больно от этого матери?

А встретив на улице Ивана, Евлампий совсем мирно улыбнулся и снисходительным тоном спросил:

— Ну как, юноша, ниспровергаете религию? Хватит ли сил-то?

Ивана задел за живое его тон, и он ответил вызывающе резко:

— Она уже ниспровергнута, гражданин Боголепский, и нечего людям головы морочить.

— Да неужели? — Острые глаза священника метнулись недобро, но улыбка не сошла с лица. — Уж не вы ли ниспровергли христианскую религию?

— Революция ее ниспровергла! Скоро доберется и до тех, кто на темноте людской наживается. — Иван тоже усмехнулся, глядя в ненавидящие поповские глаза. — А вам, гражданин Боголепский, не надо забывать разговора с Сергуновым.

Поп резко повернулся и быстро зашагал прочь, широким взмахом руки благословив кстати подвернувшуюся ему старушонку.

Вместе с престольным праздником появилась еще одна забота. Церковный праздник без пьянства — не праздник. Бед от самогона не оберешься и хлебу перевод.

Еще летом заезжал в Крутогорку командир волостного отряда ЧОН. Взял у Ивана список комсомольцев.

— Все вы считаетесь бойцами-чоновцами. Оружия дать вам сейчас не можем — у самих мало. Да вам оно и не нужно: с бандитами покончили. Все же будьте начеку. С самогоном у вас в селе как?

— Сейчас вроде не гонят.

— Сейчас не гонят — осенью закурят. Урожай хороший — и погонят хлеб на сивуху. Преступление это. Ваша задача — бороться с этим злом. Добивайтесь, чтобы горсти зерна на самогон не ушло. Агитируйте и, конечно, решительные меры принимайте. Самогонные аппараты, готовый самогон и барда подлежат уничтожению. Злостных самогонщиков арестовывать и препровождать в волостную милицию.

Прав оказался чоновец: перед покровом закурились самогонные аппараты. Кто скрытно гонит, а кто нахально, на глазах у всех.

— Надо нам твердо поставить на своем: долой религиозные праздники! Война пьянству и самогону! — заключил Иван свое сообщение на комсомольском собрании. — Какие будут предложения?

— Самогону, конечно, война, — первым сказал Павлуха Говорков. — Только хлебу перевод.

— Поломать все самогонные аппараты, и вся недолга! — перебил брата Колька.

— Так их вперед надо найти. В открытую-то не многие рискуют, знают — за это судят, — рассудительно сказал Федя Федотов.

— По запаху найдем, — успокоил его Степан. — Знаешь, как самогон воняет, когда его гнать начинают? Как где самогоном запахло, так и круши все заведение.

— С Тихона Бакина начать, — предложил Федот Федотов. — У него в омшанике все пристроено. Аппарат, говорят, в городе на десять пудов ржи выменял.

— До Гаврилихи, до Гаврилихи добраться надо, — вскочил Колька. — Она полсела самогоном снабжает. Судить ее как злостную!

— Судить не надо, — несмело сказал Гришан. — Старая она — на восьмой десяток перевалило. Жалко…

— «Жалко»! «На восьмой десяток»! А если она злостная? — возмущался Колька.

— Вот и поломать у нее аппарат, чтоб не была злостной, — не сдавался Гришан. — Я знаю, она в баньке гонит. Присмотреть, как заведет свою механику, — прихлопнуть.

— Решено! — заключил Иван. — Объявляем комсомольский поход против самогона. Я считаю: надо всех предупредить, что будем уничтожать аппараты на месте, а злостных самогонщиков отправлять в волость.

— Предупредить следует, — согласился Федот.

— Еще предупреждать! — скривился Колька. — Аппараты ломать, самогон на землю — и вся недолга!

— Не спеши, Колька! — остановил его Иван.

Да, теперь Иван чувствовал за собой большую силу. Не то что два года назад, когда невольно вмешался он в продразверстку. Вот они перед ним — ребята боевые, ни перед чем не отступят. Только Сеня Уздечкин чего-то скучный больно. Всегда активный, а сегодня слова не проронил, вроде бы ни до чего ему дела нет.

«Чего-то у него стряслось. Надо порасспросить», — подумал Иван, но сейчас собрание еще не кончилось и вопросы не все решены.

— О самогоне договорились. Теперь о другом. Перед покровом надо еще больше усилить антирелигиозную пропаганду. Ударить по религии что есть сил. Какие будут предложения?

— Перво-наперво, по-моему, надо постановить, чтобы сами комсомольцы не праздновали покрова и чтоб в домах у них праздника не было, — сразу предложил Федот.

Как всегда, он подошел к делу практически, без лишних слов.

— Тебе хорошо, — обиженно проговорил Петяй Лупандин, — ты сам набольший в доме, а что мне, к примеру, делать? Скажи я слово против праздника — отец сразу за вожжи…

— Надо настойчиво агитировать, — только и мог посоветовать Иван. А что другое тут скажешь?

— Попробуй сагитируй его, — мрачно пробубнил Петяй. — У него небось вожжи.

— В нашем доме не будет праздника, — заявил Колька. — Хотя тятя с мамкой любят праздновать, но мы с Павлухой поставим на своем.

— У нас тоже праздника не будет, — пообещал Гришан. — Тетку Марью я уговорю. Раз комсомол решил, она против не пойдет. А вот что с монашками делать? Опять зачастили по избам. Нашу, конечно, обходят — помнят про помело, а кругом так и шастают.

— Есть предложение! — сразу выскочил Колька. — Поймать одну чернохвостую, на веревке по всему селу провести, довести до околицы и грязным помелом гнать аж до самого монастыря. Да наказать ей, что всех будем так гонять. Больше не сунутся. Глаза мои лопни, не сунутся!

— Нет, так нельзя, — остановил его Иван. — Верующие обидятся. Еще хуже будет. — И, вспомнив крутой разговор Сергунова с Евлампием, предложил: — Надо игуменью предупредить, чтобы она своих чернохвостых не выпускала из монастыря.

— Попробуй! Она с тобой и говорить не будет.

— Не будет говорить — письмо ей напишем, строго предупредим, чтобы вредную агитацию не вели.

— Это стоит сделать, — поддержал Федя, и остальные с ним согласились.

— А в селе что будем делать?

— Вот в городе, слыхал я, в праздники — на рождество там или на пасху — комсомольцы свои шествия около церквей устраивают. С песнями ходят, с факелами. Может, и нам? — опять поспешил предложить Колька.

— Антирелигиозное шествие, конечно, здорово!.. — Иван на минуту задумался. — Только какое же шествие из девяти человек? Не получится: не пойдет за нами никто. Только опозоримся.

— Давайте лозунги напишем и развесим их около церкви перед обедней, — предложил Федя.

— Давайте! — подхватил Колька. — Да похлеще чего-нибудь придумаем, чтобы сразу у всех отбить охоту в церковь ходить.

— Ну, этим не отобьешь, — вставил свое слово Павлуха. — Написать можно, да будет ли толк?

— Попробуем, — неуверенно сказал Федот. На том и порешили.

После собрания, не откладывая, принялись за дело. Колька с Федей занялись плакатом — предупреждением самогонщикам, а Иван, взяв лист бумаги, самым четким почерком написал послание игуменье:

Гражданке игуменье Серафимо-Знаменского монастыря Нектарии.

Ваши монахини ходят по селу Крутогорке, без зова заявляются в избы к гражданам и ведут вредную агитацию, клевещут на партию большевиков и Советскую власть, обещают конец света и всякую другую чепуху. Предупреждаем, что вперед таких зловредных будем задерживать и отправлять в волость для привлечения к ответу за контрреволюционную агитацию.

Задумался и не утерпел, приписал:

Сидите, матушка, в своем монастыре, пока вас не разогнали, и не суйтесь в дела мирские.

И подписал:

Крутогорский отряд ЧОН и ячейка РКСМ.

— Ты, Колька, завтра отнесешь в монастырь. Постарайся отдать самой или казначее Агафадоре, — сказал Иван Кольке Говоркову.

— Сделаю, — утвердительно кивнул головой Колька. — Посмотри, Иван, что мы тут изобразили.

На куске серой оберточной бумаги не очень-то красиво и не совсем правильно, но для всех понятно значилось:

Предупреждение самогонщикам!

Самогон — зло! Кто гонит самогон — враг Советской власти. Потому предупреждаем, что самогонокурение запрещено законом. У пойманных будем ломать аппараты, изничтожать самогон, а также барду. Злостных будем отвозить в волость на суд.

— Сойдет, — согласился Иван. — Подпиши тоже: «Отряд ЧОН и ячейка РКСМ» — крепче будет.

Домой расходились поздно.

Иван за делами забыл, что с Семеном Уздечкиным собирался потолковать, а тот сам напомнил. Когда вышли из Совета, он придержал Ивана:

— Подожди, Ваня. Поговорить бы надо.

— Сам хотел с тобой поговорить. Случилось что-нибудь, Сема? — забеспокоился Иван.

— Пока не случилось, но к тому близко.

— В чем дело?

— Женить меня собрались.

— Ну и что же? Комсомольцам жениться не запрещено. Комсомольскую свадьбу справим, как в городе. Вот здорово получится! — даже обрадовался Иван.

— Не справишь комсомольскую, — мрачно отозвался Семен. — В церкви венчать собрались.

— Да ты что? Комсомольца — в церкви!

— А чего поделаешь? — с горечью воскликнул Семен. — Я так и этак, и ничего не получается.

— Откажись к чертям!

Семеново сообщение, как обухом по голове, пристукнуло Ивана. Первый из крутогорских комсомольцев — и в церковь! Ведь это он швырял гранаты, чтобы спасти Стрельцова. Не боялся Семен ни бандитов, ни кулаков, а перед поповскими штучками сдался. Это же позор для крутогорской ячейки на весь уезд!

Иван еще раз требовательно повторил:

— Откажись! Не ходи в церковь!

— Ничего не получается, — обреченно вздохнул Семен. — Хозяйка в дом нужна. Мать больна, бабка стара, еле двигается. Сестренки малы. Только и разговору: «Женись!»

— Женись, а в церковь не ходи.

— Дарёнка без церкви не согласна. Саму-то, может, и уговорил бы, а ее родных с места не сдвинешь. Евлампий к ним наведывался. Дарёнка говорит — запугивал всячески.

Вон с какого боку подъехал поп! Так собрался комсомолу насолить. Знает, подлец, какой шум подымется, если комсомолец в церкви венчаться будет.

— Нельзя тебе в церковь идти. Понимаешь ты это? Пойми, позор всему комсомолу! Выходит, сдались мы перед Евлампием. Значит, поп сильнее ячейки.

— А что делать? Дома жизни не стало. Хоть закрой глаза да беги.

— Вот и беги. Раз так — уйди из дома, и всё, — предложил Иван.

— Как уйти? Совсем? Хозяйство бросить? — даже приостановился Семен. — Нет, так нельзя. Разве ж можно дом, хозяйство бросать? Нет, так не годится.

Вот она где, мелкобуржуазная стихия, о которой все время в докладах говорят! Выходит, здорово сильна она. Захватила комсомольца Семена Уздечкина — и попробуй вырви! Дом, хозяйство, полудохлая кляча во дворе для него всего дороже. Нельзя, нельзя сдавать позиций.

— Сема, — просительно заговорил Иван, — как друга прошу: поломай это дело. Ведь мы из комсомола должны тебя исключить.

— Исключите? — переспросил Семен, и в тоне его слышалась только тупая покорность судьбе.

— Послушай, Сема, поставь на своем.

— Попробую. Еще раз поговорю. Только навряд ли какой толк будет, кроме ругани да слез.

НАСТУПЛЕНИЕ

Первой жертвой комсомольского похода против самогонщиков оказался Тихон Бакин. Прочитав «предупреждение самогонщикам», Тихон возмутился:

— Выходит, я своему хлебу не хозяин? Много силы берут эти комсомолы! Нет у них такого права мужиками командовать!

А на другое утро Колька Говорков сообщил:

— Тихон Бакин самогон закурил. На весь переулок смрад идет.

— Собирай комсомольцев! — распорядился Иван.

С улицы ворота и калитка во двор Тихона заперты крепко-накрепко. Иван хотел постучать, но Колька остановил его:

— Подожди! Стукнешь — он сразу все попрячет. Пошли через задние ворота.

Не подымая шума, перемахнули через плетень бакинского огорода. Колька подобрался к воротам.

— Не заперто, — тихо сказал он и распахнул створку ворот.

В дверях омшаника стояла жена Бакина, Прасковья, с охапкой мелко наколотых дров. Увидав комсомольцев, она рассыпала поленья и мелко закрестилась:

— Свят, свят! Нагрянула нечистая сила!

Из омшаника выглянул сам Тихон. Его перепачканное сажей лицо налилось багрянцем.

— Это что такое?.. Что ж это такое? — От негодования он задыхался и повторял: — Что это такое? Что такое?

Но когда Иван с товарищами двинулся к омшанику, Тихон встал в дверях, раскинув крестом руки, и осипшим голосом крикнул:

— Не допущу! Не имеете права! Какие у вас права есть? Покажь документы!

Конечно, документов у Ивана не было — то, что на словах поручил командир волостного ЧОНа, — не документ. Но отступать Иван не собирался. Остановившись перед Тихоном, совсем спокойно он как мог официальнее заявил:

— Гражданин Бакин, за тайное самогонокурение приказано доставить вас к волостному уполномоченному Чека. Там вам и документы, и все, что захотите, покажут. Собирайтесь.

— Зачем же в Чека? Я ж ничего… — сразу сникнув и опустив руки, забормотал Тихон. — Я же немного. Только для себя чуток, на праздник. Сами посмотрите, — и отступил от двери.

А Прасковья, услыхав про ЧК, вспомнила, как Тихон позапрошлую зиму уже побывал там, взвизгнула дурным голосом и ухватила мужа за рукав:

— Не пущу в Чеку! Пускай делают что хотят! Провались он, самогон этот!

Воспользовавшись тем, что Тихон отступил от двери, Колька первым заскочил в омшаник и закричал оттуда:

— Вот это аппарат! Прямо заводской!

Прасковья тяжело вздохнула, утирая глаза:

— Десять пудов отдали, а попользоваться нельзя!

Из дверей омшаника вылетела бутыль, стукнулась о ворота, разлетелась вдребезги, и воздух пропитал сивушный смрад. Следом, понатужившись, Федот вынес большой бочонок, полный перебродившей барды.

— Ничего себе, запаслись на свою потребу: этим полсела споить хватит, — ворчал он под тяжестью ноши и опрокинул бочонок посреди двора.

— С аппаратом что? — высунулся из омшаника Колька.

— Круши вдребезги! — распорядился Иван.

Тихон встрепенулся.

— Ванюша, а зачем же ломать! Ведь десять пудов за него отдано! Святой крест, не буду гнать. Продам я его, милой. Куда-нето в другое село продам.

— Чтобы в другом месте гнали? Гражданин Бакин, — ледяным тоном произнес Иван, — вам лучше других известно, что самогонокурение преследуется законом, а все приспособления подлежат уничтожению. — И по-простому добавил: — Ведь знал же ты про это, дядя Тихон! И предупреждали мы. Ты с комсомолом не посчитался, а мы в государственных делах шутить не будем.

Тихон только безнадежно махнул рукой: делайте, мол, что хотите. И, словно в ответ на этот жест, из омшаника послышались звонкие удары металла по металлу. Через несколько минут из дверей вылетел исковерканный змеевик, за ним еще какие-то железки.

Прасковья в такт ударам всхлипывала и повторяла:

— Десять пудов… Десять пудов…

Тихон жалостливо вздыхал. Сник он и совсем не походил на того самодовольного мужичка-крепыша, что два года назад встретил Ивана в сельсовете, важно сидя за председательским столом.

— Готово! Теперь не соберешь, — появился в дверях Колька.

— Ванюша, так я ж не злостный и не противился — зачем же в Чека? — посмотрел на Ивана жалобным, просящим взглядом Тихон. — Вот те крест, милой, больше не буду.

— Ну, раз обещаешь, дядя Тихон, — не торопясь, будто бы раздумывая, сказал Иван, хотя и в мыслях у него не было отправлять Тихона в волость, — тогда составим акт, и делу конец.

— Акт зачем? — опять испугался Тихон. — Может, без акта…

— Нельзя без акта. Потом будешь на самоуправство жаловаться. С актом все будет по закону: уничтожили самогонный аппарат по твоему согласию. И нам спокойнее, и тебя никто к ответу не потянет, потому что по согласию.

Пока ломали аппарат, писали акт, недосмотрели, как до разлитой барды добралась жирная бакинская свинья. Лопала жадно, чавкая и похрюкивая от удовольствия. Нажравшись, очумело постояла, потом, дико взвизгнув, подпрыгнула сразу на всех четырех, завила хвост лихим штопором, метнулась туда-сюда по двору, вылетела за ворота, промчалась по огородам, вырвалась на улицу и, заливисто визжа, припустилась вдоль порядка.

— Батюшки! — охнула Прасковья. — Сбесилась свинья!

— Ничего не сбесилась, — успокоил ее Федот, — пьяная нахлесталась. Проспится.

— Загодя покров празднует, — засмеялся Колька.

Свинья долго носилась по селу под свист и улюлюканье детворы и смех взрослых. Умаявшись, свалилась у церковной ограды и громко захрапела.

— Э, так не годится! — воскликнул Колька, глянув на спящую свинью, и опрометью бросился в Совет.

Через несколько минут над спящей свиньей была прилеплена жеваным хлебом бумажка, исписанная крупными буквами:

«И ты станешь таким, если хватишь самогона!»

— А с бабкой Гаврилихой мешкать нельзя, — сказал Федя, когда вышли с бакинского двора. — После такого разгрома она враз все запрячет.

— Не запрячет, — успокоил его Федот. — Если барду завела — пока всю не перегонит, не отступится. А мешкать, конечно, ни к чему.

— Я знаю: она в своей баньке по утрам, до света, аппарат заводит, — сказал Гришан.

— Вот завтра на рассвете и прикончим ее заведение, — решил Иван.

Так и сделали: чуть развиднелось, они уже были у ветхой, покосившейся баньки бабки Гаврилихи.

— Закурила, — шепнул Гришан, показывая на столб дыма над трубой.

— Пошли! — скомандовал Иван.

— Подожди, — остановил его Федот. — Пускай сама вылезет. Дверь у нее, наверное, на запоре, стучи не стучи — не откроет, ломать придется.

И опять Федот был прав. Совсем недавно пришел он в ячейку, а разбирается во всем, что касается практических дел, пожалуй, лучше других. И ребята слушаются его. Нет, Ивана не обижало, что новичок, еще не получивший комсомольского билета, часто поправляет его — секретаря ячейки. А чего ж обижаться, если это на пользу делу?

Ждать пришлось не так-то уж долго. Дверь баньки отворилась, и на свет выползла Гаврилиха с четвертью самогона в руках. Никак не дашь бабке семидесяти с хвостом лет: сухая, со сморщенным личиком, но бодрая, шустрая, другой молодой не уступит.

Воровато оглянувшись вокруг, бабка засеменила к своей избе. Но из-за плетня перед ней вдруг вырос Федот.

— Бабуся, дай-ка на минутку, — негромко сказал он, потянув из ее рук четверть.

Не то от спокойно-требовательного тона Федота, не то от растерянности, но Гаврилиха сразу отдала четверть. И сейчас же, сверкнув в рассветных сумерках, бутыль полетела на подмерзлую землю и звонко лопнула.

Бабка только моргала вытаращенными глазами. А ребята были уже в баньке. Там вместо котла в печку вмазан бак солидных размеров, под ним теплился несильный огонь, а из закрученного змеевика в грязную четверть капал самогон.

В себя Гаврилиха пришла, когда из двери баньки вылетели одна за другой еще три бутыли и, стукнувшись о землю, залили все кругом зловонной жидкостью.

— Ах вы, окаянные! Пропасти на вас, сукомолов, нет! Да провались вы в тартарары! Чтоб глаза у вас повылазили! — завела Гаврилиха бодрым баском, а дальше такое понесла, что не у всякого мужика язык такие словеса вывернуть сможет…

Все село потешалось над Тихоном Бакиным, над его пьяной свиньей. Говорили: «Так ему и надо!» А когда комсомольцы прикончили шинкарское заведение бабки Гаврилихи, разговоры пошли другие. Тихон только сам пил да близких дружков угощал, а Гаврилиха снабжала своим зельем половину села.

Перед праздником сразу почувствовался недостаток самогона, и многие стали коситься на Ивана и его дружков. Особенно злились парни с дальнего порядка — главные потребители Гаврилихиной продукции.

Вот и подступил праздник сразу с двумя большими неприятностями.

Побили Федота. Крепко исколотили в отместку за разгром Гаврилихи.

Почему Федота? Наверное, первым исколотили бы Ивана, да знали парни, что лежит у него в кармане «бульдог», с которым он никогда не расстается. Кроме того, Федот больше других постарался, чтобы оставить любителей выпить без самогона. Это он отобрал у бабки Гаврилихи из рук четверть с самогоном и хряпнул оземь. Других-то, может, бабка и не различила, находясь в расстройстве, а на Федота озлилась и потребителям своим наговорила о нем невесть что.

Темным осенним вечером шел Федот проулком. Уже к дому подходил, как из-за плетня накинули ему на голову старое рядно и сразу навалилось человек десять.

Федот здоровяк, но где же с десятком взрослых парней справиться?

Здоровенных синяков да шишек насажали ему. Пришлось Федоту весь покров дома на печи лежать да эти синяки квасом примачивать.

Другой удар нанес-таки Семен Уздечкин. За два дня до праздника принес Гришан тетрадную страничку, свернутую вчетверо и передал Ивану.

— Вот Семен тебе прислал.

Развернул Иван бумажку, а из нее выпал светло-красный комсомольский билет. В прошлом году Семену его вручил Стрельцов.

На листке было нацарапано:

Иван, ничего у меня не получилось. На покров будут венчать в церкви. Посылаю комсомольский билет, потому как из комсомольцев все одно выгоните меня. Семен Уздечкин.

В тот же день сошлись крутогорские комсомольцы на собрание.

О чем тут долго говорить?

Силен религиозный дурман — это всякий знал и видел. В праздники церковь битком набита. Во всем селе только, пожалуй, в доме учительницы Бойцовой не висит икон, а так в каждой избе какая ни есть закопченная доска притулилась в красном углу. Даже Говорковы — два комсомольца при поддержке отца — не смогли сладить с матерью: «От людей стыдно без иконы-то», — и торчит у них в углу темная дощечка, и что на ней изображено, никому не ведомо. Бабка Федотовых тоже не сдалась — заявила внукам: «Вы как хотите молитесь, хоть комсомолу, хоть кому, а мой угол не трожьте. Я девятый десяток у бога милости прошу и не отступлюсь».

И вот вырвала религия из рядов комсомола боевого парня!

Решение было кратким:

«Семена Уздечкина, проявившего слабость, недостойную комсомольца, сдавшегося перед темными силами религии, что выразилось в венчании по церковному обряду, исключить из членов РКСМ и предать позору. Усилить борьбу с религией и прочей темнотой».

Усилить борьбу! А как ее усилить, если знаний мало? Как могли, так и боролись. Вспомнили свое решение о лозунгах.

Сразу после собрания засели их писать. Собрали все, какие нашлись, клочки бумаги, и старые газеты пошли в ход. Если хорошо растереть печную сажу на молоке, то можно и на газете написать буквы так, что издалека будет видно.

К полночи десятка два не больно-то красивых, но боевых лозунгов кричали:

«Религия — опиум для народа», «Евлампий ждет ваших приношений, чтобы набивать карманы!», «Самогон и религия одинаково дурят головы!», «Долой дармоедов — попов и монашек!», «Молятся только рабы, а вы свободные люди — не ходите в церковь», «В церкви вас обманывают и обирают. Берегите карманы!», «Ударим по религии сознательностью масс!»

— Вот бы сейчас ночью и развесить, — предложил Колька, любуясь готовыми лозунгами.

— Поутру бабки сдерут, — не согласился Федя. — В самый праздник надо, перед обедней, чтобы весь народ видел.

— Правильно! — поддержал его Иван. — Тебе, Колька, поручение: послезавтра на рассвете все лозунги покрепче тестом расклеишь по церковной ограде, чтобы сразу в глаза бросались.

— Сделаю! — мотнул головой Колька.

— Всем остальным в праздник с утра обойти свои участки и собрать всех ребят в школу.

— Трудное дело, — почесал в затылке Степан. — Раньше никогда на покров не учились.

— Раньше не было, а теперь будет, — упрямо сказал Иван. — Надо, чтобы школа работала. И еще одно предлагаю: на покров провести субботник по обмолоту хлеба вдове Марье Бочкаревой…

Колька добросовестно выполнил комсомольское поручение. Ржаным тестом крепко-накрепко прилепил лозунги к церковной ограде. Но когда прикреплял последние два листа, его застукали старухи. Они первыми побрели со всех концов села к ранней обедне и прихватили Кольку за работой.

Раньше других на него налетела все та же крикливая Гаврилиха, и без того уязвленная комсомольцами в самую душу.

— Ты чего ж, треклятый, храм божий сквернишь? Руки у тебя отсохнут!

— Не отсохнут! — деловито заверил Колька. — Тут все правильно написано. Вот: «Не зевай — поповская рука к тебе в карман лезет!»

Второго лозунга Колька огласить не успел: Гаврилиха перепоясала его поперек спины своей клюкой, а силенки ой еще сколько сохранилось у бабуси! Колька только взвизгнул и подпрыгнул на месте. Оглянулся, а его со всех сторон обступили бабки, и у всех подожки, и у всех глаза злостью пылают, сейчас в клочья разорвут. Что ему оставалось делать? Быстренько, со всем своим проворством забрался Колька на каменную ограду. И оттуда попытался продолжить антирелигиозную пропаганду:

— Бабушки! Не ходите в церкву. Поп Евлампий охмуряет вас. Никакого бога нет, одна морока! Комсомольцы призывают вас…

К чему призывают комсомольцы, Колька не договорил: бабка Гаврилиха изловчилась, уцепила его за ногу загогулиной своей клюки и дернула. Колька кувырком полетел на столпившихся. Трех старушек сбил с ног, получил еще несколько ударов посошками по спине и ниже, после чего пустился наутек.

Как ни старались бабки сорвать лозунги, но все не сорвали — высоко их Колька примазал, и люди читали их.

После праздника на собрании ячейки Иван подводил итоги:

— Можно сказать, комсомольцы на борьбу с религиозным праздником выступили организованно. Прежде всего крутогорская школа во время престольного праздника работала…

— Мало было ребят, — вздохнул Федя.

— Мало, — согласился Иван. — На будущий год придет больше, а через пять лет все придут. Второе: субботник по обмолоту снопов вдовы Марьи Бочкаревой прошел хорошо. Участвовали не только все комсомольцы, но и отец с матерью Говорковы, Кузьма Мешалкин, Вукол Ландин. Две копны обмолочены, зерно провеяно и убрано. Не только комсомольцы, но и их семьи не праздновали покрова, кроме семьи комсомольца Петра Лупандина.

— А что я мог сделать? — плачущим голосом выкрикнул Петяй.

Иван только строго взглянул на него и продолжал:

— Антирелигиозные лозунги расклеили. И хотя получился небольшой шум, но и от них была польза: мы показали, что никогда не помиримся с религиозным дурманом, какие бы подходы Евлампий ни придумывал. Из-за его происков мы потеряли одного комсомольца. Его не убили кулаки, как Саню Сергунова, сам он сдался старому миру. Нет еще, значит, в нас, товарищи, настоящей большевистской стойкости. Кроме того, темные элементы избили комсомольца Федота Федотова. Слегка попало и комсомольцу Николаю Говоркову.

— Пусть сам расскажет, как его Гаврилиха крестила, — съехидничал Степан, и все рассмеялись.

— Сам бы попробовал! — обиделся Колька. — Она, знаешь, бабка, бабка, а силы у нее на доброго мужика станет! Как уцепила клюкой, думал, ногу вывернет.

— Есть вопрос, — поднялся с места Федот. — Когда мы получим комсомольские билеты?

Вопрос законный: Федот, Павлуха и Гришан билетов еще не получили. За ними надо в город, в укомол идти. Иван все откладывал, а сейчас пообещал:

— Завтра пойду в город. Получу и принесу.

НЕ СДАВАТЬСЯ!

С вечера накрыл землю густой туман. Под утро, когда Иван выходил из села, туман осел легким инеем. Острые иголки его опушили каждый кустик, каждый стебелек. Заморозок прихватил землю, и, казалось, она звенит под ногами.

Верст пять отошел Иван от села, когда услышал далеко позади быстрое тарахтение ошинованных железом колес.

«Быстро гонят, — подумал он. — Может, подвезут? Хорошо бы».

Вскоре его догнала крупная кормленая лошадь, запряженная в легкие дрожки. Правил ею парень в распахнутом полушубке. Шапка сдвинута на затылок, из-под нее выбивается лихой чуб. В рассветном сумраке черты лица ясно не рассмотришь, заметны только густые черные брови, крупный нос да выдающиеся скулы.

«Кто-то незнакомый. Откуда такой?» — прикинул Иван, но все же на случай крикнул:

— Подвези!

Парень натянул вожжи, попридержал лошадь.

— Куда тебе?

— В город.

— До города не довезу, а до волости садись. Веселее будет.

Иван сел боком на дрожки, и лошадь, не дожидаясь понуканья, пошла крупной рысью.

Неудобно было начинать расспросы, хотя Ивана занимал невесть откуда появившийся парень на легких дрожках, каких ни у кого в селе не бывало и нет.

А парень сам начал расспрашивать:

— Откуда будешь?

— Из Крутогорки.

— Чего в город топаешь?

— Дела есть в укомоле.

— Комсомолец?

— Секретарь ячейки.

— Бойцов? Иван?

— Да, — удивленно протянул Иван. — Откуда ты меня знаешь?

— Слыхал, братишка, слыхал. Давно следовало встретиться с тобой, да все времени не было. Давай знакомиться, — парень протянул Ивану широкую крепкую руку, — Пестов Ефим.

— А ты откуда? — пожимая руку, спросил Иван.

— Из совхоза. Уже месяц, как соседи. Кончил совпартшколу, а сюда послали заместителем директора. В совхозе я один комсомолец да еще директор партийный.

Это на монастырской ферме около большого леса три года назад создали совхоз. Бывать там Ивану не приходилось, но слышал — говорили мужики — поначалу дела в совхозе шли из рук вон плохо, а в этом году наладились. Урожаи, правда, не выше мужицких, но скот хороший, чистопородный.

Незаметно миновали пятнадцать верст: и лошадь добрая, ходкая, и за разговорами время быстро прошло.

Ефим понравился Ивану: свой парень — веселый и простой, к тому же партийную школу кончил — не шутка! — политически грамотный.

Расставаясь, Ефим еще крепче пожал Иванову руку:

— Ну, Ваня, теперь контакт будем держать. Может, вам пригожусь, а может, и мне чем-нибудь поможете. Я к вам наведаюсь, да и ты в совхоз приходи.

— Обязательно! — с готовностью пообещал Иван.

День совсем разгулялся. Солнце грело так, что Иван даже куртку снял и за спину закинул. Тепло! И не подумаешь — вот-вот зима ляжет.

Благодаря Ефиму с его резвой лошадью до города Иван дошел засветло, еще солнышко не закатилось.

Только вошел в город, миновал первые кварталы маленьких деревянных домишек с палисадниками, — услышал музыку. Скорбную, похоронную. Играл небольшой и не очень стройный духовой оркестр.

«Кого-то хоронят по-новому, без попов и с музыкой», — подумал он, завидя приближающуюся негустую процессию с красным флагом.

Впереди несли красную крышку гроба, за ней знамя. Гроба Иван не видел, а идущих позади он узнал сразу: Полозов, Пазухин, секретарь укома комсомола Власов, дальше виднелась высоченная фигура Колокольцева.

Словно почувствовав на себе пристальный взгляд Ивана, Пазухин обернулся, узнал и, зовя к себе, махнул рукой.

Иван подошел. Пазухин глазами указал вперед.

На белой подушке бледное, бескровное лицо Стрельцова, черные разметавшиеся кудри. Прямые густые брови разошлись, и уголки тонких губ безвольно опустились вниз.

От неожиданности Иван пошатнулся. Пазухин крепко взял его под руку и тихо сказал:

— Так-то, друг! Второго мы с тобой провожаем.

— Почему? — как-то совсем по-детски дрогнувшим голосом спросил Иван.

— Туберкулез, — коротко ответил Пазухин.

Смолк оркестр. И тогда чей-то молодой, но чуть охрипший голос запел: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…»

Песню подхватили. Пели огрубевшими, глуховатыми голосами; пели не очень стройно, но с огромным чувством, подымающимся над всем мелким, суетным. Наверное, боевая песня революционеров, песня — прощание с павшими соратниками только так и должна звучать: в этом ее сила и мощь. И никогда за долгие годы жизни такого чувства скорби и подъема от этой песни Иван не испытал, хоть бы исполняла ее самая прославленная капелла.

Трудно примириться со смертью Стрельцова.

«Ведь он же хотел учиться. Учиться!»

Есть что-то в этом уходе в небытие близкого человека такое, чего не может постигнуть разум. Он жил, любил жизнь, к чему-то стремился — и вот безвольно лежит, и все для него кончено. Но ведь он мог бы… Мог бы сделать так много. И ничего больше не может…

Под ногами людей шуршали вороха опавшей листвы. Последние, ярко окрашенные листья срывались с веток и, крутясь, летели к земле.

Черная, казалось, бездонная яма ждала Митю Стрельцова под корнями старой, покривившейся березы. Будущим летом низко свисающие плакучие ветки оденутся зеленой листвой и, как шатром, прикроют земляной холмик.

Глухо застучала земля о доски гроба…

Молча расходились с кладбища.

— Ты прости, Бойцов, — сказал Ивану, выходя из кладбищенских ворот, секретарь укомола Паша Власов, — нет сегодня сил о делах разговаривать. Давай встретимся завтра.

Власов недавно приехал в уезд, и с ним Иван близко еще не встречался. И вот он сидит перед столом секретаря укомола. Секретарь невысок ростом, очень подвижный, живой. Особенно заметен на его лице нос длинный, тонкий. И все время меняется выражение глаз: то вдумчивое, внимательное, то веселое, с лукавой смешинкой, то строгое, требовательное.

— От масс оторвались, други милые, — говорил он Ивану, выслушав рассказ о делах и трудностях крутогорских комсомольцев. — Побили парни твоего Федота, и правильно сделали.

— Как это — правильно? — возмутился Иван.

— Говорю — правильно. Комсомол не секта, а вы отгородились комсомольскими билетами от людей. Надо было поднять всю молодежь против самогонщиков и монашек. Как это тебя самого не исколотили?

— Попробовали бы! — самоуверенно усмехнулся Иван. — У меня револьвер в кармане.

— Вот это совсем ни к чему, — очень серьезно сказал Власов. — Это не метод общения с массами. Пойми, Бойцов, прошло время пистолетов и прочей шумихи. Другое теперь требуется: от агитации нужно переходить к углубленной пропаганде. Время лозунгов миновало: самыми зажигательными речами мало чего достигнешь. Религию громкими криками тоже не возьмешь, задача — обоснованно, на научных данных разъяснять ее антинародное, вредное существо. Учиться вам, друзья, нужно. Ох, как нужно!

— Мы учимся: «Азбуку коммунизма» почти всю прочитали и усвоили.

— Это, конечно, неплохо. Читайте, усваивайте. Только мало этого — всерьез учиться надо, образование надо получать. Без этого дальше не двинемся.

«И этот об учении, — несколько досадуя, подумал Иван. — А работать кто будет?»

— Сейчас две задачи перед союзом молодежи: овладеть массой молодежи, вовлечь лучших в свои ряды, — продолжал Власов. — И второе — углубленная пропаганда вместо лозунговой агитации. Больше нужно делать докладов, читать серьезных лекций. А вы к этому подготовлены?

Конечно, не подготовлены. Кто же из крутогорских комсомольцев сумеет сделать доклад, тем более прочитать лекцию! Иван вроде бы образован больше других: все-таки премудрости науки за седьмой класс своими силами с помощью матери он одолел, но ведь очень этого мало, чтобы самому читать лекции.

В городе на этот раз ему повезло. Вечером в комсомольском клубе он прослушал лекцию «Как человек создал себе бога». Хорошая была лекция. Ивану очень понравилась. Главное — все в ней ясно: прослушает ее любой из верующих и сразу уразумеет, что бог и религия — выдумка самих людей, запуганных явлениями природы и порабощенных социальным неравенством.

«Вот пересказать такую лекцию — и конец всякому дурману», — подумалось Ивану.

Он даже записал, что успел, из лекции. Раз надо читать лекции, делать доклады, ему, секретарю, и начинать!..

Нахмурилось небо, до земли опустились тяжелые тучи, подул пронизывающий северный ветер, когда на другое утро Иван отправился домой.

Надо было пройти мимо кладбища. Мимо пройти Иван не мог и свернул в каменные ворота.

Злой ветер срывал сохранившиеся листья и метал их между могил. Ярко-красные и бордовые — кленовые, лимонно-желтые — березовые, они уже сплошь засыпали свежий холмик под старой березой.

Взглядом Ивану хотелось проникнуть под толстый слой земли, навсегда скрывшей от него товарища Стрельцова, друга Митю.

Немного прошел по жизни Иван Бойцов, а на пути уже две могилы близких друзей, тех, что открыли ему большую дорогу в жизнь: Стрельцов научил жить мечтой о будущем, Сергунов — ненависти и непримиримости к врагу.

Отяжелевшие тучи не выдержали и пролились мелким холодным дождем. Дорога размякла, осклизла. Грязь цеплялась за лапти, налипая на них тяжелыми пластами.

Только в сумерки Иван добрался до волостного села. Ни в волкоме, ни в волисполкоме никого уже не было. Не стояло у коновязей ни одной подводы: значит, на попутчиков нечего рассчитывать.

Ветер немного стих, но похолодало еще сильнее. Меж каплями дождя замелькали белые пушинки. Можно бы заночевать в волости. Постучись в любую избу — пустят до утра переспать. Но дома все-таки лучше. Отдохнув на почте, Иван двинулся дальше.

Немного погодя снег повалил густыми хлопьями и закрыл все кругом белой завесой. В нескольких шагах ничего не увидишь. Холод перешел в мороз. Он сразу схватывал падающий на землю снег, покрыл хрупким ледком лужи, подсушил грязь. Идти стало легче, но мокрый пиджак быстро оледенел, стал жестким, как панцирь. Холод лез под одежду и вызывал противную дрожь. Чтобы согреться, Иван зашагал быстрее.

Снег все валил и валил, густой, непроглядный. На дороге росли сугробы. Все кругом — и впереди, и по сторонам, и под ногами — белое поле. Где уж тут различить, дорога это или нет. Приходилось надеяться только на чувство направления. Надеяться и шагать, шагать и не останавливаться. Остановись — вмиг залепит снегом, схватит морозом, тут тебе и конец.

А передвигать ноги становилось все труднее. Местами снег доходил уже до колен, и, хотя был он мягким и рыхлым, все же требовались усилия, чтобы пропахать его промерзлыми лаптями. По временам казалось: вот-вот сейчас силы иссякнут, ноги перестанут слушаться, но воля заставляла двигаться, не позволяла остановиться, опуститься на мягкий пушистый снег. Не отступать, не сдаваться — не этому ли учили его Стрельцов и Сергунов примером своих жизней?

«Не сдамся! Не осилишь! Не возьмешь!» — повторял Иван сквозь стиснутые зубы, пробиваясь сквозь снежную сумятицу. С трудом передвигая немеющие ноги, он упрямо, шаг за шагом продвигался вперед.

Нет, он не свалился в мягкую снежную постель, не свернул с пути. В полночь, залепленный снегом, в промерзшей до звона одежде он явился домой.

И ничего — не простудился, не заболел. Отоспавшись, на другой день вручил Федоту, Павлухе и Гришану скромные светло-красные листочки с надписью:

Российский Коммунистический Союз Молодежи.

Членский билет.

Немногим больше года назад они получили первые комсомольские билеты из рук Стрельцова, а теперь такие же билеты вручал он, Иван, секретарь Крутогорской ячейки РКСМ. И прежде чем начать собрание, по предложению Ивана почтили комсомольцы вставанием память большевиков Стрельцова и Сергунова.

ПРОЩАЙ, «БУЛЬДОГ»!

Ну что же — лекции так лекции.

Хотели собрать в субботу побольше народу. Да то ли банный день помешал, то ли интереса у людей не было, но собрались в Совете все те же: комсомольцы, Кузьма Мешалкин, Говорок да Вукол. Еще присутствовал сельский сторож Евсеич. Он сладко дремал, даже всхрапывал по временам, но, когда Иван закончил пересказ лекции и спросил: «Вопросы будут?», Евсеич встрепенулся:

— Стало, нет бога?

— Нет, Евсеич, нет, — заверил его Иван.

— Ну, и бог с ним, — удовлетворенно махнул рукой Евсеич и снова задремал.

Тимофей Говорок не утерпел — рассказал несколько смешных, не совсем приличных историй о попах. На этом разговор, по существу, и закончился. Все без спору согласились, что бог — одна морока и нечего на него время тратить.

Хотя народу было и немного, да и те неверующие, но Иван испытывал чувство удовлетворения: значит, доводы лекции настолько убедительны, что и спорить против нельзя. И еще — он, Иван, может читать лекции. Никакого труда в этом вовсе нет. Но не знал он, что впереди на этом пути ждало куда более серьезное испытание.

Комсомолец из совхоза Ефим Пестов, с которым Иван познакомился по дороге в город, не обманул и в конце ноября появился в селе. Он поговорил с Кузьмой Мешалкиным о сезонной рабочей силе для совхоза. Потом долго толковали они с Иваном о комсомольских делах. В разговоре Иван похвалился, что в городе прослушал хорошую антирелигиозную лекцию и уже пересказал ее в своем селе.

— Вот здорово! — обрадовался Ефим. — А у меня по антирелигиозной части, понимаешь ли, прорыв. Будь другом, перескажи эту лекцию у нас в совхозе для рабочих. Мировое дело сделаешь! Идет?

— Идет, — сразу согласился Иван.

Ему даже лестно было, что его приглашают в совхоз читать лекцию. Пускай Власов вперед не попрекает, что крутогорские комсомольцы оторвались от масс и не ведут пропагандистской работы…

Зима легла вдруг и накрепко в ту самую ночь, когда Иван возвращался из города. Установились крепкие морозы. Снегу навалило щедро, и уже пробили по нему санный первопуток.

Идти по укатанной дороге в теплых валенках легко и ходко, не то что тогда, в промерзших лаптях, по колено в снегу. По пути в совхоз Иван успел еще раз повторить про себя всю лекцию. Он не сомневался — перескажет все гладко, убедительно. Уверенность в себе бодрила, а быстрая ходьба на свежем морозном воздухе подогревала эту уверенность.

В небольшой комнате собралось человек пятьдесят. Скамей на всех не хватило, и некоторые примостились на корточках у стен, другие сидели прямо на полу. Свет керосиновой лампы едва пробивался сквозь клубы табачного дыма, оставляя в темноте дальние углы. Спертый воздух пропах махоркой, по́том, сырой овчиной.

Вначале Ефим рассказал собравшимся о последних событиях: о разгроме белогвардейцев и интервентов на Дальнем Востоке и присоединении его к Советской России, о Четвертом конгрессе Коминтерна, где Ленин выступил с докладом о российской революции, о начавшейся Лозаннский конференции. Видно, такие сообщения Ефим делал постоянно и к ним уже привыкли. Слушали внимательно.

Потом наступила очередь Ивана.

— Секретарь Крутогорской ячейки РКСМ Иван Бойцов прочтет вам лекцию «Как человек создал себе бога», — объявил Ефим Пестов.

Дрогнула Иванова самоуверенность: что ни говори, а выступать перед чужими, незнакомыми людьми, да еще с лекцией, приходится впервые. Иван как мог успокаивал себя. Ну и что? Чего трусить: как начать — он заучил твердо, а потом, если что и вылетит из головы, можно в тетрадку заглянуть — она в руках.

И все же спокойно говорить Иван не мог. Что-то мешало, раздражало. Наконец понял, отчего это чувство: прямо на него в упор смотрели зло прищуренные глаза. Иван узнал Панютина, сына мелкого помещика. До революции этот помещик числился попечителем школы и немало попортил крови матери постоянными придирками. Потом попечитель куда-то исчез, а сынок его прижился в совхозе. Он, кажется, окончил университет, а служит всего только счетоводом.

Панютин не отрывал от Ивана колющего взгляда. Тонкие губы его под редкими бесцветными усами кривились в презрительной усмешке.

«Ну и пускай смотрит!» — обозлился Иван и продолжал говорить, стараясь не глядеть в сторону Панютина.

И его слушали внимательно. Вот молодой паренек в треухе, сползшем на затылок, сидит на полу и, ловя каждое слово, не спускает с Ивана добрых, жадных глаз; пожилой, бородатый Акимыч из Крутогорки держит в руке потухшую цигарку и слушает; тоже немолодой, не знакомый Ивану рабочий присел на корточки у стены, усиленно дымит махоркой и по временам лохматит и без того растрепанную бороду.

«Слушают! Интересуются!» — мелькнула радостная мысль.

Ивану хочется проще, убедительнее пересказать людям все, что недавно узнал сам. Они обязательно должны понять, что бога нет, а религию придумали для себя сами люди. Иван старается изо всех сил, но взгляд его против воли снова натыкается на злое лицо Панютина. Тот, криво усмехаясь, что-то, видно, обидное для Ивана шепчет на ухо сидящему рядом благообразному старичку, бухгалтеру совхоза.

Иван добросовестно пересказал все, что было у него записано, и закончил:

— Вот так наука доказывает, что ничего божественного в природе нет. Религию создали в древние времена сами люди, а попы воспользовались этим и стали наживаться на людской вере.

— Так! — выдохнул с клубами дыма рабочий с взлохмаченной бородой. — Стало быть, морока одна?

— Факт, морока! — подтвердил паренек с добрыми глазами.

Убедил! Но не успел Иван порадоваться, как послышался въедливо-скрипучий голос Панютина:

— Имею к докладчику вопрос. Откуда вы, молодой человек, извлекли все истины, что так складно изложили нам?

Его издевательский тон, злая усмешка презрительно скривленных губ разозлили Ивана, и он решительно рубанул:

— Из науки. Из нашей пролетарской науки, гражданин Панютин.

— Не затруднит ли вас ответить, кто же из уважаемых пролетарских ученых преподал вам сии истины?

Что мог ответить Иван? Признаться, что только добросовестно пересказал услышанную лекцию? Не будет этого!

— Энгельс… и Маркс тоже.

— Вы читали их труды?

«Чего он привязался? Какое ему дело, что я читал?» — подумал Иван и сердито бросил:

— Что надо, то и читал.

— Очень хорошо! — подленько усмехнулся Панютин. — А известно ли вам, молодой человек, что великий ученый Чарлз Дарвин был глубоко верующим христианином?

Ну и что? Кто такой Дарвин, Иван не знал. Может, и был такой, но раз он верующий, кому он нужен?

— Дарвин — ваш ученый, буржуазный, а Маркс и Энгельс пролетарские — они в бога не верили.

— Дарвин — великий естествоиспытатель, и некоторые из его положений, если я не ошибаюсь, вы приводили в своем докладе.

— Мы берем из буржуазной науки то, что верно, — вспомнил Иван слова городского лектора.

— Или что вам выгодно?

Теперь Панютин говорил без злобы: он просто издевался, унижал Ивана перед всеми его же невежеством.

— Согласен, Маркс и Энгельс — видные экономисты, но есть большие гиганты философской мысли. Гениальный мудрец Лев Толстой в основу всей жизни ставил величие божественного духа в противовес ограниченности материализма.

— Чего же попы отлучили Толстого от церкви и предали анафеме? — обрадовался Иван возможности сразить противника.

— Его отлучили церковники, — спокойно, даже снисходительно пояснил Панютин. — Вокруг религии напластовалось много нелепого, чуждого истинной вере. Гениальный ум Толстого очистил религию от суеверия, выгодного церковникам, и они прокляли его. Но высшая истина — в его учении, в его глубокой вере в божественное начало…

Панютин говорил уже не Ивану, не с ним спорил, а разъяснял свои «божественные» мысли всем собравшимся. Его вредную агитацию слушали не менее внимательно, чем Иванову лекцию.

Иван с ужасом понял, что, зная больше его, Панютин скорее может убедить слушателей, повести их за собой. До боли в пальцах Иван сжал в кармане полушубка шершавую ручку «бульдога». Хотелось выхватить револьвер и всадить все пять пуль в ненавистную рожу врага.

Но разве это убедит кого-нибудь в его правоте, докажет, что бога придумали люди?

Перед Иваном новый, сильный враг. Это не кулак Макей, не бандит Русайкин — револьвер против него бессилен. Нужно другое, более могучее оружие — знания. А он, Иван, комсомольский вожак, стоит безоружный, бессильный перед наглым, самоуверенным врагом.

А Панютин все говорил:

— Можно согласиться с докладчиком, что суеверия, вера в домовых и леших созданы самими людьми, но помилуйте, какое это имеет отношение к подлинной вере! Миром правит не материалистическая теория, а божественная идея, высший дух, которому подчинены все мысли и поступки людей…

— Дело мудреное насчет духа-то, — пробасил Акимыч. — Вон здесь какой крепкий дух — хоть топор вешай, а бога чего-то не видать.

Многие рассмеялись. А бородатый рабочий встал и, глядя то на Ивана, то на Панютина, требовательно спросил:

— Вы нам прямо скажите: есть бог или нету? По его, — ткнул он пальцем в Ивана, — выходит, вроде как нет, а по его, — указал он на Панютина, — обратно, вроде дух какой-то имеется.

— Нет никакого бога! — торопливо выкрикнул Иван.

— Это доказать надо! — Лицо Панютина перекосила злоба, а глаза остервенело сверлили Ивана. — Надо доказать! А вы можете это сделать? Есть у вас научные доказательства? Нет у вас ничего, потому что вы невежественны и ничего не знаете.

— Знаем! — прервал Панютина звонкий голос Ефима.

Он примостился на окне позади Ивана. Во время лекции Иван раза два оглянулся на него и видел — доволен. Но когда разгорелся спор с Панютиным, Ивану стыдно было обернуться и встретиться с укоряющими глазами Ефима. Стыдно, что не в силах он срезать Панютина знанием, пришибить его метким словом…

Ефим выдвинулся вперед, встал рядом, плечом к плечу с Иваном.

— Знаем! — повторил он. — Хорошо знаем вас, гражданин Панютин. Рабочим эти ваши духи ни к чему. Они только вам нужны, чтобы людям мозги затуманивать.

Одобрительно зашумели рабочие. Видно, уважали комсомольца Ефима Пестова и верили ему.

А Панютин только рукой махнул, сел и в сторону отвернулся.

«Хорошо Ефиму — он партийную школу кончил, — с завистью подумал Иван, — а я ж ничего не кончал… И сам виноват!»

Снег скрипел и взвизгивал под ногами. Где-то вдали обозленно выл с голоду одинокий волк.

Иван шел и проклинал себя за то, что не мог найти нужные слова, чтобы отстоять правду, за то, что ничего не знал, ничего дельного к шестнадцати годам не прочитал.

«Другое теперь время», — не раз говорили ему. И сейчас Иван понял: не «бульдожкой» махать нужно, а знать, очень много знать, чтобы сражаться с такими панютиными, а их немало, и нельзя отдать им революцию…

Вдруг впереди, ближе огоньков села, сверкнули другие — зеленые двигающиеся.

Волки!

На момент Иван приостановился. По спине пробежал холодок. Но, выхватив из кармана револьвер, Иван очертя голову зашагал еще быстрее вперед. И когда опять блеснули на пути зеленые волчьи зрачки, Иван выпустил по ним все пять зарядов.

Гулко грохнули выстрелы, всполошили тишину глухой ночи, охнули и замерли вдали.

На смену угнетенности пришло чувство какого-то безотчетного подъема. Иван шагал, не думая о волках, сжимая в руке разряженный, не нужный теперь никому «бульдог», и повторял себе:

«Знать надо про Дарвина, дурак! Читать Маркса надо! Учиться надо!»

Content

Та, далекая весна

КРУТОГОРКА

ХЛЕБ НАСУЩНЫЙ

ЛЕДЯНАЯ КУПЕЛЬ

ТА, ДАЛЕКАЯ ВЕСНА

ГДЕ ОНА — ПРАВДА?

В ПОХОД ЗА ПРАВДОЙ

НОЧНОЙ ГОСТЬ

СТРЕЛЬЦОВ

В СЕЛЕ ОПЯТЬ СТРЕЛЯЮТ

КРУТОЙ ПОВОРОТ

КОНЕЦ РУСАЙКИНА

КРЫЛЬЯ

ИГУМЕНСКИЕ КОНИ

СЕРГУНОВ НАСТУПАЕТ

АКИМ КРИВОЙ

ТРУДНОЕ ЛЕТО

НАВЕТЫ

НЕНАВИСТЬ

СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЛАСЬ

ЗАБОТЫ КОМСОМОЛЬСКИЕ

НАСТУПЛЕНИЕ

НЕ СДАВАТЬСЯ!

ПРОЩАЙ, «БУЛЬДОГ»!