Торквато Тассо

Освобожденный Иерусалим

Questo libro è stato tradotto grazie ad un contributo alla traduzione assegnato dal Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano

Книга издана при поддержке АО ЮниКредит Банка

На авантитуле портрет Торквато Тассо (1617) работы Эгидия Саделера

В оформлении издания использованы гравюры Ш.-Н. Кошена Младшего.

© Р. М. Дубровкин, перевод, статьи, примечания, 2020

© П. Э. Палей, оформление, 2020

© Издательство Ивана Лимбаха, 2020

Великомученик идеала. Вступительные заметки

Несчастия от муз не отучили Тасса…

П. Вяземский

Разгневался Бог на отцов наших и рассеял нас по различным странам за грехи наши, а землю нашу отдал христианам.

Повесть временных лет

I

Мировая литература знает немало произведений со сложной внутренней историей, отражающей не менее сложную судьбу их авторов. Торквато Тассо исполнилось тридцать лет, когда в декабре 1574 года, еще не оправившись от двух месяцев изнурительной лихорадки, он взялся за доработку последней Песни рыцарской эпопеи «Готфрид», известной сегодня как «Освобожденный Иерусалим».

Летом следующего года поэт прочитал ее своему тогдашнему покровителю феррарскому герцогу Альфонсу II и его сестре Лукреции. Книга была принята восторженно, и герцог, долгое время поощрявший работу своего подопечного, сделал поэту щедрый подарок, сопроводив его шутливым посвящением:

Я Тассу бочку подарил вина:

Кути, бездельничай и пей до дна![1]

Поэт, однако, не помышлял об отдыхе. Для начала ему было необходимо привести в порядок рукописи и пересмотреть накопившиеся за десять лет работы варианты. При этом не в последнюю очередь, а может быть, прежде всего, он должен был заручиться поддержкой дружески настроенных словесников (в Ферраре, в Падуе, а затем и в Риме) и получить от них – еще до публикации – одобрение поэмы.

За четыре с половиной столетия, прошедшие с тех пор, такое почтительное подчинение гениального стихотворца сторонним судьям породило целую гамму чувств – от недоумения до иронии и возмущения. Одни усматривали в действиях Тассо заниженную самооценку, другие осуждали его за излишнее внимание к мнению педантов, ничего не смыслящих в поэзии. Причина этого труднообъяснимого поступка была, однако, достаточно прозаичной и даже прагматичной. Обращение к коллегам за предварительной оценкой соответствовало практике и традициям эпохи, в которую жил Тассо, и было обусловлено самой структурой итальянского литературного сообщества с его публичными чтениями и академиями. Участь шедевров решалась в ученых собраниях и покоях государей; ожесточенные дискуссии по поводу той или иной новинки кипели в университетских аудиториях; о нарушениях аристотелевского принципа единства, допущенных такими светилами, как Боярдо и Ариосто, кричали манифесты; проклятия вероотступникам гремели с церковных амвонов. В 1542 году остракизму подверглась неопубликованная драма «Каначе» Спероне Сперони, в 1590 году трагикомедия Гварини «Верный пастух» была объявлена опасной для нравственности молодежи: в Ватикане утверждали, что она причинила христианскому миру столько же зла, сколько Лютер и Кальвин своими ересями.

Весной 1575 года Тассо обращается за помощью к давнему другу и соученику по Болонскому университету Сципионе Гонзага и начинает посылать ему – главу за главой – рукопись поэмы. Гонзага привлекает к чтению живущих в Риме литераторов и философов, призванных досконально изучить ее и вынести окончательный вердикт. Организуется нечто вроде комитета, в деятельности которого Гонзага играет ключевую роль. Он – душа, координатор и, как сказали бы сегодня, модератор проекта.

Мы не знаем, по какому принципу подбирались члены жюри. Если тосканцы Фламинио де Нобили и Пьер Анджелио да Барга были настроены к творению Тассо скорее уважительно и терпимо, то два других участника – тридцатипятилетний римлянин Сильвио Антониано, сам пописывавший стихи, и упомянутый выше семидесятипятилетний падуанец Спероне Сперони были настолько нечувствительны к поэтическим новшествам, что любая попытка переубедить их была заранее обречена на провал и предполагала неизбежный разгром поэмы.

Редактирование (так называемая «римская ревизия»), продлившееся более года, осуществлялось следующим образом: Тассо посылал из Феррары рукописи, которые Гонзага давал на прочтение членам комитета. Суждения выносились коллегиально во время регулярных публичных собраний «ревизоров» и письменно каждым из них. Гонзага собирал критические замечания и возвращал списки автору для исправления; выбеленные рукописи вновь уходили в Рим, а затем возвращались с новыми рекомендациями в Феррару; автор заново выверял и шлифовал текст – теперь уже для подготовки к печати и т. д. Многомесячный обмен корреспонденцией между двумя городами отличался редкой интенсивностью и объемом.

Переписка поэта с римскими кураторами постепенно сложилась в своего рода дневник, фиксирующий все этапы редактирования. В 1587 году этот интереснейший материал был без уведомления автора опубликован под заголовком «Поэтические письма» в качестве приложения к недоработанному изданию его трактата «Рассуждения о поэтическом искусстве, и в особенности о героической поэме».

В первое время «диалог» с комитетом носил регулярный характер, но затем в пересылке рукописей начались задержки и сбои, вызванные философскими и политическими разногласиями автора с критиками. Их рекомендации были разноречивы и противоречивы, а придирки порой смехотворны. В апологетике Тассо начали появляться признаки усталости и раздражения. Терпение его истощилось, и он выказывал все меньше желания идти на уступки. Постепенно у поэта сложилось впечатление, что, несмотря на все его старания, ни один из предлагаемых вариантов не будет сочтен удовлетворительным. Конфликт с редакторами не был улажен и во время поездки Тассо в Рим, разрешение на которую он с таким трудом добился от герцога Альфонса.

Читая письма поэта тех лет, не трудно представить себе негодование, охватившее римских «знатоков» при изучении рукописи. Они увидели в поэме то, чего в ней не было, – безбожие, попрание морали, скабрезность; зато не смогли разглядеть, что в ней было: ум, эстетический вкус и, главное, поэзию в ее наивысшем проявлении.

Самую серьезную отповедь Тассо получил от кардинала Сильвио Антониано. Характерно, что в посланиях поэта вместо имени кардинала стоит многоточие. «Там много таких, как он», – сетует Тассо, опасаясь навлечь на себя гнев. И далее: «Теперь, возвращаясь к моим подозрениям и средствам от них, я уверен, что совершил ошибку, отдав поэму на прочтение в Рим»[2].

Антониано непреклонен. Он требует от Тассо вернуться к изначальным принципам Церкви: отказаться от чрезмерной чувственности и описаний сверхъестественного, усматривая в них увлеченность язычеством в ущерб католической вере. В ответ на эти и другие обвинения Тассо, оправдываясь и защищаясь, пишет за один день «Аллегорию поэмы», нечто вроде «пропуска к земным наслаждениям» (Ф. Де Санктис):

Героическая поэзия подобна живому существу, в котором сочетаются две натуры: подражание и аллегория. Первая привлекает к себе душу и слух человека, чудесным образом услаждая их; вторая приобщает его к добродетели или знанию, а иногда и к тому и к другому. И поскольку в эпосе подражание есть не что иное, как образ и подобие человеческих действий, аллегория эпоса обыкновенно является воплощением человеческой жизни…

Наставительные по тону и нарочито сухие, эти несколько страниц представляли собой попытку расшифровать узловые моменты поэмы, объяснить в доступной форме мотивацию главных персонажей и в конечном итоге подменяли высокое искусство констатацией гражданской позиции автора.

«Когда я начинал поэму, – признавался Тассо, – у меня не было и мысли об аллегории, казавшейся мне излишней, ненужной заботой, поскольку каждый трактует аллегорию по своему капризу»[3]. Ранее он, недоумевая, настаивал на том, что «достаточно ограничиться прямым смыслом; аллегорическое невозможно подвергнуть цензуре; аллегория никогда не осуждалась в поэте; нельзя осуждать то, о чем разные люди судят по-разному»[4].

Тем не менее, начиная осознавать, что при «стесненности времен»[5] Церковь оставила за собой исключительное право на толкование, Тассо решает «замолчать», подчиниться правилам игры и притвориться «обыкновенным» придворным: «Устав поэтизировать, я обратился к философствованию и в мельчайших деталях распространил аллегорию <…> на всю поэму». Себя и других он убеждал в том, что задачи его изначально были «политические» и что, «давая пищу всему свету»[6], он даже в самых чувственных эпизодах руководствовался установками Платона и Аристотеля.

Уезжая из Рима, поэт возложил на Гонзага обязанность проследить за внесением в рукопись последних изменений и просил переправить готовую книгу в Венецию, где ее предполагалось отдать в типографию. Эпидемия бубонной чумы, уничтожившая треть населения города, не позволила этим планам осуществиться. Дополнительные рекомендации по исправлению отдельных мест достигли Феррары только в мае 1576 года, когда, измученный сомнениями в собственном благочестии, Тассо задумался о кардинальной переработке своего труда, переработке, нашедшей отражение через пятнадцать лет в «Завоеванном Иерусалиме», но это была уже совсем другая книга.

II

Строгие судьи просвещенного XIX века, которым не откажешь ни в уме, ни в меткости суждений, с поразительным безразличием к бесчеловечному климату эпохи негодовали на то, что, «позволяя нередко своей фантазии и чувству свободно уноситься в мир романтики, Тассо не сумел отстоять этих свободных порывов творчества и готов был смиряться пред нелепыми приговорами ничтожных педантов, тщеславившихся своею скудоумною эрудицией, и лицемерных прислужников инквизиции, обзывавших противными нравственности романтические эпизоды „Освобожденного Иерусалима“ – те самые высоко поэтические эпизоды, которые могут возносить чувство читателя лишь в область идеала» (Н. Дашкевич)[7].

Объективно оценивая происходящее, нельзя не отметить, что у поэта были все основания считать, что с точки зрения Святого престола он в «Готфриде», как называлась тогда поэма, не только нарушил литературные каноны, но и профанировал религиозный сюжет, перенасытив ткань повествования эротическими картинами и реминисценциями языческой классики.

«Часто у меня в воображении ужасающе гремели трубы великого дня наград и наказаний, – взывал поэт к Богу, – я видел Тебя сидящим на облаках и слышал Твои устрашающие слова: „Ступай, проклятый, в вечное пламя!“»[8].

Опасения быть обвиненным в ереси с тех пор не отпускали Тассо. Вслед за обожаемым Данте он начал долгое сошествие в ад:

Пройдя наполовину путь земной,

К лесистому я вышел бездорожью,

Угрюмый кряж вздымался предо мной.

О нем любое слово будет ложью,

Одно скажу: ничто так не мертво,

И сердце до сих пор объято дрожью,

И я не рассказал бы ничего,

Но, обретя в пути нелегком благо,

Не утаю скитанья моего.

Как очутился я на дне оврага,

Не ведаю – я был в каком-то сне,

Когда меня покинула отвага…

Повторим еще раз: страхи кающегося грешника были вполне оправданными. Поэму могли по цензурным соображениям внести в «Индекс запрещенных книг», обязательный для всего западного христианского мира, и отлучить автора от Церкви. В 1575 году, впервые после Тридентского собора (1563), в Риме праздновался юбилей, так называемый Святой год («Annus Sanctus»), сопровождавшийся ужесточением церковного надзора за творчеством. Человек, верующий с искренним усердием, Тассо вымолил у герцога Альфонса позволение отправиться в Ватикан, где вместе с другими паломниками принял от папы полное отпущение грехов. Душевного покоя это ему, однако, не принесло.

«Тассо ошибся с датой своего рождения, и это было самым главным его несчастием, которое сделало все другие его несчастия непоправимыми, – заметит три века спустя член Французской академии Виктор Шербюлье. – Напрасно он тешил себя иллюзиями, для него было мучением осознание того, что он не принадлежит своему времени, и это горькое открытие разбило его сердце и поколебало разум. Родись он на шестьдесят лет раньше… в мире не хватило бы корон, чтобы увенчать этого нового Виргилия… обреченного на жизнь в Италии, порожденной инквизицией, Тридентским cобором и конгрегацией иезуитов… <…> Его мать – эпоха Возрождения – умерла, давая жизнь своему последнему сыну, который постоянно мечтал о ней в упрямом убеждении, что она жива. Однажды он отправился в Рим, уверенный, что найдет ее там. У входа в Ватикан страшная фигура преградила ему путь с криком: „Мне имя Инквизиция“. В этот день разум его испытал потрясение, от которого он так и не оправился»[9].

Страх перед церковными властями обострил душевное нездоровье Тассо, и без того неуравновешенного, болезненно впечатлительного, легковозбудимого. Его подозрительность превратилась в манию, повсюду видел он отравителей, заговорщиков и подосланных убийц. Он понимал, что многие эпизоды его поэмы никогда не будут приняты Папской курией, без одобрения которой книга не сможет появиться в печати или будет изъята из обращения. С другой стороны, он знал, что, удалив романтические картины и сцены магии, он нанесет своему детищу непоправимый ущерб. Он то спрашивал совета у докторов теологии, то обращался к астрологам, то впадал в мрачный мистицизм. Сомневаясь в своих лучших друзьях, он вообразил, что на него донесли инквизиции. При этом в бесчисленных посланиях и прошениях он не только исповедовался во всех смертных грехах, но и требовал суда над собой. О злоключениях обезумевшего Тассо написано много и подробно на разных языках, хотя нередко с нарушением хронологии и в сопровождении различных домыслов.

«Кто не знает, как тесно безумие соприкасается с высокими порывами свободного духа и с проявлениями необычайной и несравненной добродетели? – задавался вопросом Монтень, встречавший, по его словам, Тассо в Ферраре. – Не обязан ли был он своим безумием той живости, которая стала для него смертоносной, той зоркости, которая его ослепила, тому напряженному и страстному влечению к истине, которое лишило его разума, той упорной и неутолимой жажде знаний, которая довела его до слабоумия, той редкостной способности к глубоким чувствам, которая опустошила его душу и сразила его ум?»[10]

При описании страданий Тассо невольно приходит на ум стихотворение Пушкина, потрясенного видом другого душевнобольного поэта – Константина Батюшкова, самого искреннего поклонника великого итальянца в России:

Не дай мне бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума…

Вспоминали, что в состоянии помешательства Батюшков «говорил по-итальянски и вызывал в своем воображении некоторые прекрасные эпизоды „Освобожденного Иерусалима“ <…>, о которых он громко и вслух рассуждал сам с собой. С ним было невозможно вступить в беседу, завести разговор…»[11]

Задолго до Батюшкова автор «Освобожденного Иерусалима», страдая временами от галлюцинаций, так же отстранялся от мира, пока наконец не обрушил накопившуюся ярость на своего благодетеля – Альфонса II. Во время торжеств в честь третьего бракосочетания герцога он в присутствии придворных дам начал оскорблять весь дом Эсте. Знать, которой он еще недавно расточал в мадригалах комплименты, он обозвал шайкой «негодяев и неблагодарных мерзавцев».

14 марта 1579 года кардинал Луиджи д’Эсте получил донесение: «Сегодня ночью бедного обезумевшего Тассо, помоги ему Господь Бог наш, отвели в цепях в больницу Св. Анны, и это все, что на сей час можно сообщить о Ферраре».

Больница Святой Анны, одно крыло которой представляло собой богадельню для содержания неимущих и странников, находилась в непосредственной близости от герцогского дворца. Особое отделение было отведено в ней для умалишенных. Сюда и поместили Тассо. Пытаясь интерпретировать события той ужасной ночи, позднейшие биографы, отнюдь не уверенные, что приказ заковать поэта в цепи исходил непосредственно от «великодушного» герцога, отмечали, что, «согласно их изысканиям», подобная мера играла в эпоху Возрождения роль смирительной рубашки.

Заключение – сначала в одиночной келье, а затем в более просторном помещении – было мерой крайне немилосердной и продолжалось семь лет два месяца и несколько дней.

Друг, посетивший поэта в сентябре 1581 года, вспоминал, что нашел узника «в жалком состоянии», имея в виду «не ум, неповрежденный и здравый, о чем он мог судить во время долгого с ним разговора, а наготу и голод, от которых тот страдал».

Самый основательный биограф поэта, Анджело Солерти, считал подобные рассказы выдумкой, документально подтверждая, что заключенному доставляли еду из герцогской кухни и довольно скоро отвели две комнаты, где он мог принимать посетителей и работать. Сегодня сказали бы, что бóльшую часть срока осужденный содержался под «домашним арестом». Нередко ему дозволялось даже выходить в город и участвовать в праздниках. Помимо стихов и диалогов, Тассо написал в больнице десятки писем, обращаясь за помощью к разным государям и пытаясь оправдаться в обвинениях, истинных и мнимых. Поэт, «к дополнению несчастия, не был совершенно сумасшедший, – как отмечалось в примечаниях к «Умирающему Тассу» Батюшкова, – и в ясные минуты рассудка чувствовал всю горесть своего положения. Воображение, главная пружина его таланта и злополучий, нигде ему не изменило. и в узах он сочинял беспрестанно»[12].

Историки так и не пришли к единому мнению о причинах столь долгой бесчеловечной кары со стороны Альфонса, «просвещенного монарха» и мецената, пусть даже своевольного и, по некоторым сведениям, грубого, но неизменно благоволившего к своему придворному стихотворцу. Довольно быстро возникла легенда о том, что Тассо был влюблен в сестру герцога Леонору, претендовал на ее руку и даже был любим ею. Утверждалось (правда, без всяких на то оснований), что, дескать, брат-деспот («деспот жалкий», по слову Байрона) решил наказать своего придворного за неслыханную дерзость: ходили слухи, что поэт прилюдно поцеловал или обнял Леонору. У здравомыслящих людей эта фантастическая версия всегда вызывала по меньшей мере иронию: «В историческом отношении, – возражал Генрих Гейне, – мы должны отвергнуть это происшествие. Главные биографы Тассо, как Серасси, так и (если не ошибаемся) Мансо, не признают его. Один только Муратори рассказывает нам эту сказку. Мы даже сомневаемся, чтобы когда-нибудь существовала любовь между Тассо и бывшей на десять лет старше его принцессой[13]. Вообще, мы не можем безусловно согласиться также и с тем общераспространенным мнением, будто герцог Альфонс запер бедного поэта в дом умалишенных просто из эгоизма, из боязни, чтобы не померкла его собственная слава. Точно это уж такая неслыханная и непостижимая вещь, чтобы поэт сошел с ума? Почему же не объяснить этого помешательства просто и естественно? Почему, по крайней мере, не принять, что причина заточения Тассо лежала столько же в мозгу поэта, сколько в сердце князя?»[14]

Помимо романтического объяснения происшедшему, существуют, разумеется, и другие убедительные и менее убедительные гипотезы.

Согласно одной, диатрибы Тассо о недостаточной чистоте веры, как собственной, так и всего феррарского двора, известного своим эпикурейством, могли навлечь на герцога гнев папы, с которым у династии Эсте с давних времен сложились напряженные отношения. В случае пресечения наследников мужского пола герцогство бездетного Альфонса должно было вернуться в состав папского государства (что, собственно, и случилось впоследствии). Теперь же герцог, помимо прочего, вступил в конфликт с Римом, отказавшись изгнать из города евреев. В отличие от своих соседей семья Эсте (и особенно Леонора) не позволяла Церкви притеснять евреев. Примечательно, что иудеи осажденного Иерусалима, самоотверженно сражавшиеся в 1099 году против крестоносцев и перебитые при взятии города, ни разу не упомянуты в поэме Тассо.

Согласно второй, более эксцентричной и модной сегодня версии, за воспетой в поэме «невозможной» любовью христианских рыцарей к прекрасным язычницам скрывались эротические мотивы совершенно иного рода, не допускаемые догматами католицизма.

Более прозаическое объяснение состоит, по мнению третьих, в том, что Тассо, незадолго до заключения напавший с ножом на слугу, стал физически опасен для герцога, опасавшегося, что его подданный – скорый на руку, отчаянный дуэлянт – в припадке безумия его попросту убьет.

Соперников не знает он ни в ком,

Пером владеет Тассо и клинком.

Вот какие почести воздавали в куплетах жители тогдашней Эмилии «феррарскому орлу», как нарек его Тютчев.

Нельзя не отметить, что в поведении Альфонса, отказавшегося возвратить автору его рукописи, обнаруживается при ближайшем рассмотрении еще один важный аспект. «Была ли это строгость или милость со стороны герцога? Хотел ли Альфонс сохранить творения Тасса от безумной ярости поэта?» – задавался вопросом в 1848 году, явно с чужих слов, «Справочный энциклопедический словарь» К. Крайя. При положительном ответе придется признать, что именно герцог спас поэму (по крайней мере один из ее вариантов) от уничтожения, а самого автора – от суда инквизиции.

III

Тассо находился в лечебнице, когда без ведома и согласия поэта начал печататься главный труд его жизни. Сначала в 1579 году одна Песнь была включена в генуэзскую антологию «Стихотворения разных прекрасных поэтов», затем в 1580 году в Венеции вышла сокращенная, «изувеченная» версия поэмы (четырнадцать Песней из двадцати с «чудовищными» типографическими ошибками). Книга была озаглавлена «Готфрид синьора Торквато Тассо, впервые увидевший свет». Наконец в 1581 году в Парме появилось полное издание поэмы, теперь уже под названием «Освобожденный Иерусалим», или, если отказаться от буквального перевода и предпочесть ему смысловую точность, «Освобождение Иерусалима». Название это было придумано благонамеренным другом поэта Анджело Индженьери, который усмотрел в нем перекличку с титулом вялой дидактической поэмы Джанджорджо Триссино «Освобождение Италии от готов» (1548).

Около 1579 года Индженьери получил в Ферраре доступ к полной рукописи поэмы и за шесть дней скопировал ее, пропуская не только отдельные строки, но и целые октавы. Текст, оказавшийся у него в руках, не содержал последних авторских исправлений, однако это не остановило предприимчивого издателя.

Получив сообщение о появлении книги, Тассо был удивлен и раздражен происшедшим, поскольку не считал поэму завершенной и, обдумывая заглавие, склонялся к «Отвоеванному» или, предпочтительнее, к «Завоеванному Иерусалиму». Неприятие эпитета он аргументировал тем, что «до прихода Христа» святой город «принадлежал скорее иудеям, чем христианам», а «после того, как Бог сошел на землю для спасения рода человеческого, в мире не осталось ничего, что бы не принадлежало Христу…»[15].

Авторского права в современном понимании термина в ренессансной Италии не существовало – печатание книг было прерогативой типографов и требовало получения так называемой привилегии, иначе говоря, платного разрешения от государя той или иной провинции. Еще в 1576 году Тассо приобрел во Флоренции двадцатилетнюю привилегию на печатание поэмы, но не успел или, вернее, не захотел ею воспользоваться. К несчастью, случай свел его с феррарским придворным Фебо Боннá, с которым он заключил письменное соглашение – по существу, карт-бланш на издание поэмы – и через флорентийского посланника в Ферраре обратился к великому герцогу Тосканскому с просьбой перерегистрировать эксклюзивную привилегию на лицензиата.

Ответ из Флоренции запоздал, однако к июню 1581 года в распоряжении Боннa оказались три другие привилегии – из Венецианской Республики, Милана и Феррары. Не привлекая поэта к чтению корректуры, Боннa поспешил выпустить книгу, на обложке которой с гордостью объявлялось, что поэма отпечатана на основе «подлинной рукописи с добавлениями, недостающими в предыдущих изданиях, и с Аллегорией того же автора». Особо оговаривалось, что каждая Песнь поэмы предварялась вводной октавой, излагающей ее содержание. Октавы эти не принадлежали Тассо. Их по собственной инициативе сочинил Орацио Ариосто, внучатый племянник Лудовико Ариосто, втершийся в доверие к поэту. В июле «Освобожденный Иерусалим» был отпечатан в той же редакции повторно, причем к списку привилегий добавилась еще одна – от французского короля! Оба издания носили посвящение Альфонсу II.

На основании прошения Тассо к тосканскому герцогу родилась гипотеза о том, что он смирился с происходящим и признал июньскую версию, включая ранее навязанное ей название. В действительности, согласно последним изысканиям, томившийся в лечебнице Тассо предпочел из многих зол выбрать наименьшее: пытаясь вернуть себе контроль над книгой, он с помощью Боннa надеялся ограничить пагубное распространение все новых пиратских изданий и до конца жизни так и не одобрил обнародованного текста. Учитывая тот факт, что и после «римской ревизии» поэт продолжал переделывать то одну, то другую октаву, мы можем смело утверждать, что поэма постоянно находилась «в работе».

В декабре того же года в письме к Гонзага Тассо подчеркивал, что никогда не признает своего авторства «за публикацией, которую сам не осуществил». В научной среде Италии сегодня полагают, что поэт безуспешно пытался взять печатание книги в свои руки, однако его «агенту» удалось убедить разных государей в недееспособности обитателя Святой Анны и приобрести привилегии на свое имя. Не получая финансовых выгод от многочисленных переизданий, Тассо не раз жаловался на корыстолюбие Боннa, ведущего за его счет роскошную жизнь в Париже, но так и не добился справедливости.

К весне 1582 года поэма была опубликована еще шесть раз – в Венеции, Ферраре и Парме, причем феррарские издания выходили, естественно, «с благословения» герцога Альфонса.

Затем наступило некоторое затишье, прерванное в 1584 году томом, выпущенным в Мантуе из-под пресса уважаемого типографа Франческо Осанна. Новое издание «героической поэмы синьора Торквато Тассо» претендовало на воспроизведение эпопеи «на основании последней авторской рукописи» с «дополнением многочисленных строф», измененных «в надлежащих местах». В обращении «К читателю» подчеркивалось, что подлинник был выверен «рукой того, кто, как всем известно, следовал каждой мысли сочинителя». Упомянутое лицо пожелало остаться неназванным, однако уже в 1612 году его имя стало достоянием гласности. Это был, безусловно, кардинал Сципионе Гонзага. Близость кардинала к Тассо, его научный и моральный авторитет мгновенно отодвинули в тень все предыдущие издания.

Так случилось, что в течение трех столетий образованные читатели Европы и Америки знакомились с шедевром Тассо главным образом по искаженному цензурой «кодексу Гонзага», в «котором „Иерусалим“ предстал более ясным, стилистически смягченным, с преуменьшенными языковыми странностями» (С. Феррари). Не удивительно, что именно этот вариант был предпочтен пуристами, шокированными грубой прямотой творения Тассо. В разное время возникали и другие издания, нередко основанные на черновых промежуточных рукописях, но ни одно из них не могло конкурировать с мантуанским.

Это продолжалось до тех пор, пока в самом конце XIX века при подготовке научного издания поэмы исследователи не установили, что ничем не оправданные поэтизмы и штампы предыдущих публикаций не имели непосредственного отношения к намерениям автора.

Известно, что типографское дело в эпоху Ренессанса было занятием, требовавшим обширных знаний и умений. Корректорами работали эрудиты, а на подготовку книги иногда уходили годы. Отец Торквато, знаменитый поэт Бернардо Тассо, специально отправился в Венецию – проследить за печатанием своей поэмы «Амадис», к выверке которой он привлек пятнадцатилетнего сына, прозываемого в те годы (чтобы не путать с отцом) Тассони («маленький Тассо»). Известно также, что среди издателей того времени попадалось немало недобросовестных, корыстных людей и что даже вычитка корректуры не гарантировала адекватного воспроизведения. В описываемом нами случае роль, однако, сыграли совершенно иные факторы.

Редактируя поэму или выбирая самые «невинные» строки из отправленных «римским ревизорам», а то и прибегая к чужим подсказкам, Гонзага действовал, по всей вероятности, из самых благородных побуждений. Не стоит забывать, что он был церковным иерархом и выполнял предписания Тридентского собора. «Иерусалим» был по своей сути произведением воинствующего католицизма, и только отдельные его места противоречили доктрине. Затушевать их и постарался будущий патриарх Иерусалимский. Действовал он, разумеется, не настолько радикально, как флорентийские монахи, которые по заданию инквизиции удалили из «Декамерона» Боккаччо все непристойные и антиклерикальные элементы, но все-таки вел себя достаточно своевольно. Не исключено, что, отчасти исказив поэму, Гонзага своим вмешательством спас ее от костра.

С этого времени поэма начала печататься с редкой периодичностью[16]. В 1789 году биограф Тассо аббат Пьерантонио Серасси приступил к подготовке амбициозного, богато оформленного, но текстуально не вполне надежного двухтомника, вышедшего посмертно в 1794 году в типографии «короля печатников и печатника королей» Джамбаттисты Бодони (часть тиража была напечатана в трех томах)[17]. Фолианты Серасси, признанные повсеместно шедеврами типографского искусства, стали скорее исключением в длинном ряду последующих переизданий, более скромных по художественному исполнению и стандартных по содержанию. Достигнув России на пике интереса к фигуре Тассо, эти книги читались по-итальянски и изучались (пусть даже с привлечением источников на других языках) интеллектуальной элитой обеих столиц. Два издания 1819 и 1825 годов сохранились в личной библиотеке Жуковского, два других – 1828 и 1836 годов – в библиотеке Пушкина. Батюшков, судя по пометам на принадлежавшем ему экземпляре поэмы, напротив, пользовался более ранним венецианским двухтомником 1787 года. В целом, вопрос о том, по какому из опубликованных вариантов работали русские переводчики «Иерусалима» – от А. Шишкова в начале XIX века до Д. Мина во второй его половине, – остается по сей день открытым и требует разысканий, выходящих за рамки настоящего предисловия. Однако совершенно очевидно, что при сличении дореволюционных переложений с переводом, представленным в настоящем томе, следует соблюдать крайнюю осторожность.

В наше время «кодекс Гонзага» окончательно признан неприемлемым. С появлением поэмы под редакцией Анджело Солерти (1895–1896) все последующие книгоиздатели стали заново отталкиваться от вариантов Фебо Боннá (1581–1585), возвращаясь к рукописям и устраняя недочеты предыдущих публикаций. Исследования эти, однако, до сих пор не завершены, и неизвестно, придут ли ученые когда-нибудь к единому мнению относительно подлинности текста.

IV

К 1586 году, когда поэт покинул стены Святой Анны, «Иерусалим» выдержал двенадцать переизданий. Слава поэмы была безграничной. Переведенная практически сразу на итальянские диалекты, на латынь, испанский, французский, английский и, чуть позднее, на португальский, польский, голландский, немецкий, она быстро распространилась по всей Европе. Королева Елизавета I учила ее строфы наизусть, восхищаясь первыми английскими изданиями «Готфрида Бульонского», вышедшими уже в 1594 и 1600 годах. Живущему в Лондоне итальянскому посланнику монархиня признавалась, что «Его Высочество (герцог Альфонс) должен быть счастлив, что его восхваляет такой великий поэт, – не менее счастлив, чем Александр Великий, восхищавшийся Ахиллом, которого прославлял великий Гомер». В 1590 году вышла рыцарская поэма Эдмунда Спенсера «Королева фей», написанная под непосредственным влиянием Тассо.

Примечательно, что именно в шекспировской Англии стали проявлять интерес к личности автора поэмы, к его трагической судьбе. Несостоявшийся мезальянс, приведший к помещению поэта в сумасшедший дом, стал темой нашумевшей пьесы «Меланхолия Тассо», поставленной в 1594 году и позднее утраченной. Пьеса не сходила со сцены одного из ведущих лондонских театров до 1601 года и шла одновременно с «Гамлетом» на вершине его популярности. Экзальтация вокруг безумия Тассо начала сходить на нет, когда в 1638 году Джон Мильтон посетил в Неаполе маркиза Джамбаттисту Мансо да Вилла, издавшего несколькими годами ранее первую биографию поэта – «Жизнь Торквато Тассо» (1621).

Был когда-то с ума страстью своею сведен.

Бедный поэт!.. —

напишет автор «Потерянного рая» в латинском стихе[18].

Книга Мансо, несмотря на его искреннюю любовь к Тассо, являла собой очевидный образец мифотворчества. С идеальным представлением о Тассо как о поэте соединялось высокое понятие о нем как о человеке. Стремление биографа возвеличить покойного друга приписывало ему поступки и заслуги, в которые невозможно поверить при знании обычаев и нравов эпохи. Немаловажную роль в преувеличении и тиражировании домыслов, пущенных в ход Мансо, сыграли французские писатели, многим из которых (хотя далеко не всем) льстила ассоциация имени знаменитого стихотворца с их родиной.

Известно, что незадолго до поступления на службу к Альфонсу Тассо посетил Париж в свите кардинала Луиджи д’Эсте, прибывшего во французскую столицу по поручению папы. При этом совершенно непредставимо, чтобы молодой, никому не известный иностранец удостоился аудиенции Карла IX как стихотворец, воспевший взятие Иерусалима и подвиги «француза» Готфрида Бульонского. Непредставимо хотя бы потому, что, во-первых, короля, судя по документам, в это время не было в Лувре, и, во-вторых, потому, что поэма о Первом крестовом походе еще не была написана. Маловероятно и то, что Тассо «соединился тесной дружбой» с Ронсаром, которому, если верить молве, он дал на прочтение несколько отрывков из поэмы. Поэт, без сомнения, мог столкнуться с главой «Плеяды» в покоях королевского дворца, но никаких, даже косвенных, свидетельств подобной встречи не обнаружено. И уже совершенной фантазией представляется обращение Тассо к французскому монарху с просьбой помиловать осужденного на казнь или его панегирики о религиозной терпимости, из-за которых он якобы вынужден был покинуть Париж.

В жизнеописании Мансо впервые прозвучала упомянутая нами выше легенда о безответной (платонической) любви Тассо к болезненной и меланхоличной сестре Альфонса Леоноре, впоследствии переосмысленная в романтическом духе и породившая сентиментально-восторженный культ: вокруг поэта возник ореол страдальца, объявленного безумцем за любовь «не по рангу», – тема, подхваченная и абсолютизированная Руссо и Гольдони («Торквато Тассо», 1755).

В 1780 году, отталкиваясь от биографии Мансо, начнет обдумывать свою знаменитую пьесу Гете, следовавший описанию привычек и вкусов поэта по более достоверному жизнеописанию Серасси. Эта «страшная», по впечатлению А. Луначарского, драма была «страшна своим замыслом, который заключается в изображении даровитого, страстного, естественного человека, настоящего человека, которого за талант приближают ко двору, и он вдруг осмеливается считать себя не только привилегированным шутом, а равным аристократам человеком и полюбить одну из принцесс. За это – гром и молнии, за это – полная гибель, и гибель моральная, потому что принцесса тоже относится к любви поэта так, как если бы ей сделала предложение обезьяна»[19].

В 1800 году будет опубликована литературная мистификация Дж. Компаньони «Бдения Тассо» – сочинение, якобы найденное шестью годами ранее в Ферраре и выдаваемое за подлинные записки поэта в заключении. Очень быстро переведенные на несколько европейских языков (в том числе дважды на русский – в 1808 году), «Бдения» укрепят Байрона в правоте своего видения и, вкупе с книгой Мансо, подскажут ему сюжет «Жалобы Тассо» (1817), в которой герой элегии предвосхитит «байронического героя». Слава Тассо перебросится на другие искусства, главным образом на музыку и живопись. По европейским сценам с триумфом прокатятся оперы Монтеверди, Генделя, Сальери, Глюка, Гайдна, Россини (если называть только самые известные). В России с небывалым успехом пройдет драматическая фантазия Н. Кукольника. «Невзгоды судьбы этого несчастнейшего из поэтов» запечатлеет в своей симфонической поэме Ференц Лист.

К XIX веку ничем не оправданный миф о Тассо как о непризнанном гении затмит его гениальное произведение, что особенно проявится в живописи: если Пуссен, Ван Дейк или Буше возьмут за основу эпизоды из «Освобожденного Иерусалима», то Э. Делакруа в картине «Тассо в темнице» последует уже не поэме, а легенде. Вслед за ним Ш. Бодлер воспримет судьбу великого итальянца через видение живописца, прочитавшего элегию Байрона:

Поэт в тюрьме, больной, небритый, изможденный,

Топча ногой листки поэмы нерожденной,

Следит в отчаянье, как в бездну, вся дрожа,

По страшной лестнице скользит его душа[20].

Облекая Тассо в ризы мученика, романтики не отдавали себе отчета в том, что во время написания большей части «Освобожденного Иерусалима» поэт состоял придворным стихотворцем «с жалованьем по пятнадцати золотых скудо в месяц и с освобождением от всяких определенных обязанностей, чтобы не стеснять его в литературных занятиях». Когда в двадцать один год Тассо прибыл в Феррару, город был занят приготовлениями к приему новой герцогини, Варвары Австрийской. По этому случаю были устроены блестящие батальные игры и турнир, в котором приняло участие сто рыцарей. Дальнейшая жизнь поэта в герцогском замке представляла собой бесконечный праздник с его вихрем развлечений и сказочным великолепием. Театральные представления сменялись охотой, маскарадами, выступлениями стихотворцев, философскими диспутами. Соперничать с блеском и роскошью Феррары могли разве что Венеция или Флоренция.

Вернувшись из Парижа, Тассо сочинил изящнуюпасторальную драму «Аминта», поставленную в 1573 году в одной из летних резиденций Эсте в присутствии многочисленной знати. Эта была «романтическая идиллия, легко и свободно вылившаяся из глубины сердца Тассо, переживавшего тогда один из самых радостных периодов своей жизни» (Н. Дашкевич). Иначе говоря, поэт пользовался всеми возможными милостями и почестями, к которым, кстати сказать, был склонен.

Поборникам романтизма трудно было признать столь очевидные факты. «Дворянин и нищий, благородный, прекрасный собою, – сетовал Н. Полевой, – мужественный, но допускаемый в общество только с клеймом ученого и стихотворца; человек с сердцем, созданным для любви истинной, и погрязший в мире волокитства и чувственной любви; приведенный притом судьбою ко двору самого ничтожного, мелкого тирана, тщеславного властителя Феррары, владения которого были окружены такими же ничтожными властителями, старавшимися превзойти один другого в роскоши, гордости и своеволии против низших среди придворных – низких ласкателей, бездушных и развратных, – Тассо ошибся, равно и в жизни и в направлении своего гения»[21].

Нельзя отрицать, что «обласканный» герцогом поэт действительно начинал разочаровываться в придворной жизни, однако было бы ошибочно (даже с точки зрения хронологии) связывать жестокие условия его содержания в одиночной келье с «Освобожденным Иерусалимом», как повествуется об этом в «Паломничестве Чайльд-Гарольда»:

Феррара! Одиночеству не место

В широкой симметричности твоей.

Но кто же здесь не вспомнит подлых Эсте,

Тиранов, мелкотравчатых князей,

Из коих не один был лицедей —

То друг искусства, просветитель новый.

То, через час, отъявленный злодей,

Присвоивший себе венок лавровый,

Который до него лишь Дант носил суровый.

Их стыд и слава – Тассо! Перечти

Его стихи, пройди к ужасной клети,

Где он погиб, чтобы в века войти, —

Его Альфонсо кинул в стены эти,

Чтоб, ослеплен, безумью брошен в сети,

Больничным адом нравственно убит,

Он не остался в памяти столетий.

Но, деспот жалкий, ты стыдом покрыт,

А славу Тассо мир еще и ныне чтит[22].

V

Современник Байрона, итальянский поэт Уго Фосколо рассказывал, что однажды вечером, стоя на берегу моря в окрестностях Ливорно, он наблюдал за вереницей галерных рабов, тяжелым шагом возвращающихся в бараки. Скованные попарно цепью, узники набожно и горестно пели литанию, в словах которой Фосколо узнал мольбы, вложенные Тассо в уста христиан, совершающих крестный ход перед решающим штурмом Святого града.

Такой, поистине всенародной, популярности Тассо, разумеется, не предвидел. Он отдавал себе отчет, что пишет для взыскательных ценителей поэзии, для высокообразованных представителей дворянского круга, для «галантных придворных», но не был до конца уверен, что поэмой может заинтересоваться и более широкая аудитория: «Никогда не пытался я понравиться глупой черни, – убеждал он «римских ревизоров», – но в то же время я не хотел бы угождать одним мастерам искусства. Напротив, у меня есть серьезная амбиция снискать рукоплескания обыденных людей»[23].

Мы не погрешим против истины, если скажем, что Тассо на протяжении тридцати трех лет писал, хотя и с перерывами, одну грандиозную религиозную поэму об освобождении Иерусалима. «Все другие сочинения в стихах и прозе по существу только дополняют ее и тем самым представляют собой менее значительные художественные опыты, ценность которых проявляется только при рассмотрении главного произведения» (Ланфранко Каретти). Результатом этого титанического труда стали три обособленные книги общим объемом более сорока тысяч строк, если исключить забракованные варианты и предварительные заготовки. Речь идет о поэмах «Ринальд» (1562), «Освобожденный Иерусалим» (1581) и «Завоеванный Иерусалим» (1593).

Первая представляла собой галантно-героический рыцарский роман – пробу пера будущего мастера. Последняя – кардинальную переработку «Освобожденного Иерусалима», его, по существу, отрицание. Увеличенная на четыре песни, лишенная большинства любовных приключений и «светских» эпизодов, насыщенная идеями, почерпнутыми из богословских сочинений, новая редакция, возможно, и была строже с точки зрения классического вкуса и христианского благочестия, но в художественном отношении безнадежно проигрывала «Освобожденному Иерусалиму», с которым по сей день отождествляется имя Тассо.

Обращение поэта к истории Первого крестового похода не было случайностью. Торквато едва исполнилось четырнадцать лет, когда в 1558 году турецкие пираты разграбили Сорренто, где жила в то время его старшая сестра Корнелия. Молодая женщина, к счастью, спаслась от резни и не попала в гарем к султану, как опасался ее отец, но на впечатлительном, ранимом подростке, долгое время не знавшем о судьбе сестры, событие это не могло не оставить трагического отпечатка. Нападение на Сорренто произошло за несколько лет до кровопролитной битвы при Лепанто (1571), в которой союзный испано-венецианский флот нанес поражение флоту Оттоманской империи, положив конец владычеству турок на Средиземном море. Италия была спасена «от наводнения варварами» (Г. Гегель), однако десятилетия страха перед мусульманским нашествием естественным образом привели к всеобщей вспышке религиозности.

Мы не станем применять к иным эпохам собственные мерки. Отметим только, что в отличие от России Крестовые походы всегда воспринимались в Европе как акт покаяния и служения делу веры, ибо, по слову проповедника, «живыми или мертвыми» христиане принадлежат Богу. В XV–XVI веках Латинская церковь неоднократно призывала христианских государей, разобщенных и своекорыстных, к повторным Крестовым походам – не за земные королевства, а «за Царствие Небесное». Тассо прочувствовал этот призыв и выбрал историческую тему – самую крупную из возможных в его эпоху. Выбор этот, отличавшийся необыкновенной прозорливостью, во многом способствовал успеху эпопеи.

Основываясь на принципах Аристотеля и отрицая бессюжетность своего предшественника Ариосто, Тассо провозгласил целью стремление к внутреннему единству, понимаемому как подчинение поэмы законам, которые ему подсказывало безошибочное чувство гармонии. В «Рассуждениях о поэтическом искусстве, и в особенности о героической поэме» он сравнивает эпопею с чудом сотворенного Богом мира:

Мир, заключающий в своем лоне столько разнообразных вещей, един; едины его форма и сущность, един узел, связующий и сочетающий свои части в несогласованном согласии: все ему довлеет, и, однако, нет в нем ничего излишнего и ненужного; подобным образом, по моему мнению, и превосходный поэт (который не по чему иному именуется божественным, как по тому, что в действиях своих он уподобляется Верховному Мастеру, становясь причастником его божественности) способен создать поэму, в которой, как в уменьшенном мире, строятся в боевой порядок войска, идут на суше и на море сражения, осаждаются города, происходят единоборства, устраиваются турниры; в одном месте описываются голод, жажда, бури, пожары, чудеса; в другом держатся небесные и адские советы; еще где-то мы наблюдаем мятежи, раздоры, заблуждения, столкновение случайностей, колдовство, подвиги, проявления жестокости, храбрости, учтивости, великодушия; в третьем месте происходят любовные истории, то счастливые, то несчастные, то радостные, то исполненные сострадания, – и, несмотря на все это разнообразие вещей и явлений, в ней содержащихся, поэма должна быть единой, единой должна быть ее форма, ее фабула, чтобы все эти вещи между собой перекликались, чтобы они друг другу соответствовали и друг от друга необходимо и правдоподобно зависели, чтобы по отнятии одной части или при перемене ее местоположения разрушалось самое целое.

«Deus vult»[24], – ревела 26 ноября 1095 года собравшаяся во французском Клермоне толпа, теснясь к помосту, с которого папа Урбан II призывал отправиться на Восток и освободить Иерусалим от варварского владычества мусульман. Первый крестовый поход был, по убеждению Тассо, событием высокой духовности, и рыцари, «принимавшие в нем участие, имели, особенно в глазах современной поэту публики, совершенно идеальное значение. Люди, покинувшие свою родину, свободно решившиеся понести всевозможные лишения, не уклонившиеся от священной своей задачи среди всевозможных неудач и, наконец, после многих чрезвычайных усилий восторжествовавшие над всеми препятствиями – такие люди, без сомнения, представляют собою самый лучший и благодарный сюжет для развития эпических изображений» (И. А. Татарский)[25]. Как сказано у апостола: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф 19, 29).

Нельзя не признать, что набожность поэта была далека от наивного воодушевления XI века, от жестокой экзальтированности прошлого, и все же основной пафос «Освобожденного Иерусалима», его лейтмотив, безусловно, состоит в воспевании христианского самопожертвования, в призыве к аскетическому отречению от земной любви во имя служения Богу.

В лагере противников «Освобожденного Иерусалима» не раз утверждалось, что «чистый лирик» Тассо потерпел сокрушительное поражение, не сумев придать поэме ортодоксальный католический характер, поскольку его внутренне противоречивое мироощущение ослабило основную религиозно-эпическую тему.

В лагере сторонников, напротив, господствует уверенность, что творение Тассо в полной мере раскрывает страстную сторону религии, приподнятое, благочестивое рвение. Тассо, – отмечал К. Батюшков, – был «великим художником, который умел сочетать в своем творчестве классическое понимание красоты с миросозерцанием искренно верующего христианина». «Чувственность, примешанная к мистицизму», – охарактеризует поэму Дж. Кардуччи.

И тем и другим мнениям противоречит (по крайней мере, внешне) настойчивое обращение Тассо к демонологии, будто бы низведшей поэму к завлекательной волшебной сказке.

«Тасса внук» (выражение Пушкина), вольнодумец Вольтер в «Опыте эпической поэзии» (1728) возмущался смешением в христианской эпопее светских и религиозных элементов, описанием колдовских обрядов, этих «смешных и странных» ритуалов, которые не могут не удивить «здравомыслящего читателя». Подобный «избыток воображения», – писал автор «Генриады», – неприемлем для англичан и французов, но почитается «чуть ли не как религия суеверным итальянским народом». (В скобках напомним, что на удалении «магических» эпизодов настаивала инквизиция.)

Вольтер был прав, говоря, что суеверия были в моде в Италии во времена Тассо. Демонология процветала чуть ли не наравне с официальной религией. Вопреки ригоризму контрреформации отношение к алхимии и астрологии отличалось терпимостью: магию практиковали многие церковные иерархи и даже римские папы.

Следуя традиции, Тассо считал магию священной мудростью, а волшебство – проделкой Дьявола, Князя тьмы Плутона, вредящего крестоносцам, на стороне которых Бог, ангелы и тени героев, павших на войне с неверными. Подобно театральному постановщику, он убедительно применяет в своей поэме фантасмагорию, рассчитывая на некий высший сценический эффект. Повествование настолько логично, элементы конструкции настолько тщательно выверены, что фантастическое кажется порой убедительней самой приземленной механики – присутствующим здесь же детальным описаниям метательных снарядов, осадных башен и устройству клумб в волшебном саду коварной Армиды. Калейдоскоп беспрерывно сменяющихся эпизодов ошеломляет, оправдывая самые смелые ожидания. «Поэма эта, – отмечал Шатобриан, – превосходна по своей композиции. Она учит, как сочетать предметы изображения, не смешивая их между собою: мастерство, с которым Тассо переносит вас с поля битвы к любовной сцене, от любовной сцены на совет, с крестного хода в волшебный замок, из волшебного замка в военный лагерь, от штурма в грот отшельника, из шума осажденного города в тишину пастушеской хижины, – мастерство это достойно восхищения»[26].

То, что «Освобожденный Иерусалим» изначально построен на конфликтах, именуемых литературоведами амбивалентностью, было отмечено давно. Конфликты присутствуют здесь на всех уровнях – военном, идеологическом, нравственном, символическом. Это и столкновение двух миров – христианства и ислама, и борьба цивилизации против варварства, и противопоставление сельской стихии нарождающемуся городу. На этом возвышенном фоне выявляется множество противоречий не столь масштабных, продиктованных чувствами, свойственными человеческой натуре, – завистью, тщеславием, оскорбленной гордостью, жадностью.

Сегодня, спустя почти четыре с половиной столетия после выхода «Освобожденного Иерусалима», Тассо-страдалец вытеснил из сознания широкого читателя Тассо-поэта. Его трагическая биография заслонила поэму. Вокруг стихотворца нет больше романтического ореола, однако интерес к перипетиям его жизни, несомненно превосходит интерес к его творчеству. «Торквато Тассо, – отмечал еще Н. Кукольник, – может быть, в истории человеческого рода составляет единственный пример, до какого бедственного состояния доводит неотлучное присутствие гения!»

У переводчика поэмы это подчинение шедевра жизнеописанию вызывает категорическое неприятие. «Освобожденный Иерусалим» – творение самодостаточное, и хотелось бы, чтобы оно именно так воспринималось всеми, кто верит в особое, «царственное» предназначение поэзии. Талант Тассо громаден. В сравнении с картинами, созданными его безграничным воображением, тускнеют споры о том, насколько устойчивы были религиозные воззрения автора и в какой мере языческие мотивы поэмы противоречат христианскому аскетизму, декларируемому в его письмах и трактатах.

В пасторали «Аминта» Тассо рассказывает, как «певец любви» Тирсид, под именем которого он вывел самого себя, бродит по лесам, охваченный пламенем безумного вдохновения:

Для пастухов и ласковых дриад

Достойны жалости и осмеянья

Его поступки, но смешным и жалким

Не назовешь написанного им.

Легкая, полная лукавства пьеса, обыгрывающая развлечения провинциального двора, была блистательной интермедией в творчестве Тассо, гениальной безделкой, на короткое время отвлекшей его от главной работы. Вслед за своим героем, «избранником Божьим» Готфридом, верным «обету Креста», поэту предстояло исполнить собственный, данный еще в молодости обет: завершить великую драму о торжестве Долга, чтобы, одержав победу, войти в пантеон бессмертных.

Роман Дубровкин

Весь мир, – изрек архангел, – жаждет мига,

Когда, бесстрашен и неодолим,

От нечестивого спасешь ты ига

Многотерпимый Иерусалим.

Песнь первая

1.

Хвалу святому воинству пою

И предводителю дружины братской!

Господень гроб он отстоял в бою

С разноплеменной силой азиатской.

Премного претерпел за жизнь свою,

Но, торжествуя над геенной адской,

Под знаменем Креста сумел собрать

Паломников рассеянную рать.

2.

О Муза, на вершине Геликона

Увядшим лавром не венчаешь ты

Своей главы – тебе к лицу корона

Предвечных звезд надмирной высоты!

Прости же, если противозаконно

Я необыкновенные цветы

Вплету в обыденную правду нашу

И вымыслом чело твое украшу.

3.

Парнасским опьяненная питьем,

Певучим строчкам, после битвы краткой,

Сдается правда на пиру твоем.

Так мальчику, больному лихорадкой,

Мы блюдечко с лекарством подаем,

Обмазанное патокою сладкой:

Настойку горькую он пьет до дна —

Обманом жизнь ему возвращена!

4.

О благостный Альфонс, от злого рока

Ты спас мой парус в океане бед!

Прими же труд поэта и пророка —

Тебе вручить его я дал обет.

О как бы я хотел дожить до срока,

Когда сияние твоих побед

Отобразить открыто я сумею —

О чем покамест говорить не смею.

5.

Когда от замков и монастырей,

Объединительному внемля кличу,

Уйдут в поход полки богатырей,

Дабы вернуть фракийскую добычу,

Тебя владыкой суши и морей,

Совместник Готфрида, я возвеличу!

Прочти мою поэму, Государь,

Перчаткой латной в колокол ударь!

6.

Шесть лет прошло с тех пор, как на Востоке

Сраженье грянуло за гроб Христа.

Никеи затянулся штурм жестокий,

Но Бог помог – и цитадель взята!

Персидской крови пролиты потоки,

И древней Антиохии врата

Открылись хитростью. Тортоса пала.

Зима на Киликию наступала.

7.

Но дождь, губительный для ратных дел,

Вслед за зимой ушел с полей окрестных.

Создатель землю сверху оглядел —

От солнца, от созвездий, нам известных,

Блаженный дальше отстоит предел,

Чем самый нижний ад от звезд небесных:

Мгновенно от начала до конца

Вселенную вбирает взор Творца.

8.

В сирийскую пустыню, к пилигримам

Он зрением всеведущим проник

И по сердечным письменам незримым

Читал, как по страницам вещих книг.

Он видел, как в пылу необоримом

Там Готфрид, светлой веры проводник,

Не домогаясь ни казны, ни трона,

Мечтал изгнать неверных из Сиона.

9.

Он видел, что не Божий страх порой,

А жадность верховодит Балдуином,

Что смерть Танкреду кажется игрой,

Что страсть томит его кольцом змеиным,

Что Боэмунд вернул красу и строй

Спасенной Антиохии руинам,

Законы царству новому даря

Во имя истинного алтаря.

10.

Так погружен строитель в планы эти,

Что не мечтает ни о чем другом.

Вот, памятуя о святом обете,

Ринальд спешит расправиться с врагом.

Блистающий в седле, а не в совете,

Кипит душой на поприще благом:

Уроки Гвельфа сызмальства усвоив,

Он древности прекрасной чтит героев.

11.

Затем в иные заглянув сердца,

Узрел Господь усталость от скитаний,

И Гавриила, горнего гонца,

Призвал к себе – второго в райском стане:

Он людям повеления Творца

Несет, и нет посланца неустанней:

К престолу Божьему, на небосклон,

Молитвы смертных доставляет он.

12.

Наставил Гавриила Царь Вселенной:

«Пред Готфридом предстань, спроси его,

Когда освободит он город пленный?

Чего он ждет и медлит отчего?

Пусть войско приведет к присяге ленной

И, правды утверждая торжество,

Баронов с Именем Моим в девизе

Поставит командирами дивизий!»

13.

Спешит архангел выполнить приказ,

Но прежде, в райском схоронясь покое,

Для жителей земли, для смертных глаз

Себе обличье создает мирское.

Незримый дух, одетый в зримый газ,

Приемлет облачение людское:

Подросток или юноша на вид,

Венцом лучей полуденных увит.

14.

Белее снега прикрепляет крылья

К плечам гонец Небесного Царя

И в дольний мир слетает без усилья,

Одолевая сушу и моря.

Долину, тучную от изобилья,

Увидел он и, птицею паря,

Короткий миг помедлил над Ливаном:

Что ждет его в краю обетованном?

15.

Вознесся над скалистою грядой

И вниз, к Тортосе, прянул с перевала.

Наполовину скрытое водой,

Из моря солнце новое вставало,

И Готфрид, день встречая молодой,

На берегу молился, как бывало,

Когда, смиряя блеск иных светил,

Ему огонь о госте возвестил.

16.

«Весь мир, – изрек архангел, – жаждет мига,

Когда, бесстрашен и неодолим,

От нечестивого спасешь ты ига

Многотерпимый Иерусалим.

Войска тебе вручили жезл стратига,

Мы в небесах к тебе благоволим.

Простерта над героем власть Господня! —

Совет военный созови сегодня!

17.

От имени Всевышнего с тобой

Я говорю – доверься горним силам!

С какой надеждой ты вступаешь в бой,

С каким усердьем, рвением и пылом!» —

Умолк посол и в тверди голубой

Виденьем испарился белокрылым.

А Готфрид, как младенец меж пелен,

Блаженствовал, сияньем ослеплен.

18.

Он удивился Божьему посланью

И в сердце возлелеял мысль одну,

Во всем покорный одному желанью

К победе скорой привести войну.

Не потому, что жаждал Божьей дланью

Себе святую подчинить страну,

А потому, что искрой был нелишней

В костре, который возжигал Всевышний.

19.

«Сражаться врозь нам более нельзя, —

С такой к войскам он обратился вестью,

Не гневом Божьим за отказ грозя,

К уснувшему взывая благочестью, —

Надежна, – убеждает он, – стезя,

Проложенная справедливой местью!» —

И вот уже курьеры и гонцы

С депешами летят во все концы.

20.

На зов его явились паладины,

Лишь к Боэмунду зря герольдов шлют.

У стен Тортосы топот лошадиный,

В домах странноприимных пестрый люд.

В богоугодном рвении едины,

Герою гости отдают салют,

И Готфрид, благолепным ликом светел,

Такою речью рыцарей приветил:

21.

«Избранники Господни, вы одни

Христовой церкви исцелите раны,

Путем побед, минуя западни,

Идете, именем Его сохранны.

Десницей Божьей в считаные дни

Вы усмиряли города и страны,

По суше и по морю Алый Крест

Несли до самых отдаленных мест.

22.

Но не затем гнездо свое родное

Вы бросили, доверившись волнам,

Чтобы среди врагов в пустынном зное

Клочок чужой земли достался нам.

Одно – за веру погибать, иное —

Нести погибель диким племенам.

Нелеп наш труд без святости распятья —

Он крови пролитой не стоит, братья!

23.

Нести божественную благодать —

Вот клятва рыцарского легиона!

Дабы под гнетом перестал страдать

Смиренный житель бедного Сиона.

Мы царство новое пришли создать,

Безгорестное, как во время оно,

Дабы, разбойничьих не зная троп,

Мог пилигрим узреть Господень Гроб.

24.

Мы любим ратным упиваться хмелем,

Но высшую давно забыли цель.

То ленимся сражаться по неделям,

То бродим в поисках иных земель.

Со всей Европы собрались и делим

Позор войны, невиданной досель.

Мы здесь, чтоб в Азии святыня крепла,

А не курился дым над грудой пепла.

25.

Заботами мирскими одержим,

Империю не станет строить зодчий.

К церквам различным мы принадлежим,

Без помощи, вдали от кровли отчей,

Бредем под небом варварским, чужим,

И сколько нас посулами ни потчуй,

Нам греки не помощники в борьбе. —

Зачем же яму роем мы себе?

26.

Дарована была нам Небесами

Победа у антиохийских стен.

Мы персов одолели, но не сами —

Был свыше подвиг наш благословен.

И если мы такими чудесами

Пренебрегли, боюсь я, что взамен

Проснется Божья ярость неслепая,

Дарами нас иными осыпая.

27.

Даров божественных не соберут

Одни безумцы в мотовстве греховном.

От альфы до омеги стройный труд

Свершен в согласье с замыслом верховным!

Наш путь свободен и подъем не крут:

Мечтою о свершении духовном

Он приведет нас в Иерусалим —

Так отчего ж мы ожиданье длим?

28.

Я к вам взываю, рыцари (да будет

Услышан небом клич призывный мой!) —

Вам славу день сегодняшний добудет:

Грядущий подвиг – сын его прямой!

Он разум полководческий разбудит:

Стоять нам здесь опасней, чем зимой.

Пока мы собираемся в дорогу,

Египет вышлет извергам подмогу!»

29.

Окончил речь герой, и площадь вся

В сомненье недовольном зароптала,

Но с места Петр Пустынник поднялся:

Когда-то с паперти, как с пьедестала,

К войне он первый звал, превознося

Крестовый подвиг, а теперь устало

Промолвил: «Истина открылась вам!

Одно прибавлю к сказанным словам:

30.

Похоже, что в уменье строить козни

Вы вздумали друг друга превзойти:

Кто больше поводов найдет для розни,

Кто больше бросит дел на полпути!

Но вижу я причину посерьезней,

Что честь у паладинов не в чести:

Гордыни пруд пруди у нас в резервах —

Не угадать, кто первый среди первых.

31.

Когда не царствует один судья,

Свободно награждая и карая,

Когда не верховодит власть ничья,

Не будет распрям ни конца, ни края.

Монарха лицезреть мечтаю я

На троне завоеванного края:

Всю мощь святого воинства под ним

В кулак единый мы соединим!»

32.

Умолк старик. О, неземное благо,

В уста Петра вложило ты слова

Пророческие! Хлынула отвага

В сердца, взыскующие божества.

Забыта спесь и к властвованью тяга

И вольности наследные права:

Вильгельм и Гвельф из лучших двух фамилий

Пред государем гордость преломили.

33.

И вот уже целует крест ему

Все рыцарство – в его отныне воле

Решать, с кем помириться, а кому

Погибелью грозить на бранном поле.

Полки ему покорны одному,

Ослушаться они не могут боле.

О том, как узы рыцарства крепки,

Разносят весть людские языки.

34.

К войскам выходит вождь, и громовое

Ему навстречу катится «ура!»,

Но, безмятежен в грохоте и вое,

Стоит мудрец, исполненный добра.

«Проверить снаряженье боевое

Должны мы завтра с раннего утра».

В шатрах судачат старые вояки:

«Водить полки сподобится не всякий!»

35.

И вновь с востока юная заря

Встает, но ярче, чем другие зори,

На меди полковых значков горя,

На пышной вязи и простом узоре.

И каждый ратник знает, что не зря

Он здесь, и с нетерпением во взоре

Торопится, являя мощь и стать,

Пред лотарингским герцогом предстать.

36.

О память, с гибельной враждуя бездной,

Ты прошлое хранишь назло годам!

Дай только силы мне, и гром железный

Прокатится по воинским рядам.

Ушедшей доблести не соболезнуй! —

Я всем народам почести воздам!

Пока гремят стихов моих литавры,

Столетий гордых не увянут лавры!

37.

Вперед выходят галлы, чья земля

Объемлет остров, где текут четыре

Реки, где зреют тучные поля.

Восславить герб лилейный на порфире

В былые дни за братом короля,

За Гуго, шли они, почившим в мире

От старых ран. Взамен ему Клотарь

Возглавил войско царственно, как встарь.

38.

Затем настал черед идти норманнам:

В тяжелых латах, в шлемах до бровей,

Под Робертовым оком недреманным —

Под оком принца голубых кровей!

Из Франции на горе мусульманам

До тысячи привел он сыновей!

Вильгельм и Адемар в поход геройский

Святыми пастырями шли при войске.

39.

Под шлемом длинные власы свои

Во имя Божье спрятали прелаты,

Не пожалев о мирном житии,

Коней взнуздали, облачились в латы,

В Оранже провансальском и Пюи

Собрали рать, не обещая платы.

Легаты зря не тратили речей:

За каждым шло четыреста мечей.

40.

Булонцы вслед за Балдуином бравым,

Гарцуя, выехали на парад.

Полки возглавил герцог – этим правом

Его облек порфироносный брат.

Этьен, прославленный сужденьем здравым,

Пять сотен конных вел в священный град,

Но как ни дерзостны сии герои,

За Балдуином вышло больше втрое.

41.

Седого Гвельфа рейнский эскадрон

Стоял неподалеку наготове.

С именьем вместе получил барон

Германских предков имя, но по крови

Латином был и множеству корон

Наследовал у истринских низовий:

Каринтией владела мать его,

Где свевов обитает большинство.

42.

К стране ее за считаные годы

Немало прирастил он крепостей,

В походах тяжкие терпел невзгоды,

Спал на земле, продрогнув до костей.

Зимой спасался он от непогоды

За кубком дружеским в кругу гостей.

Теснили персов балагуры эти —

Из многих тысяч полегло две трети.

43.

За Гвельфом белокурый шел народ —

Не кельты, не германцы по обличью:

В краю, где Рейн не одолеешь вброд,

За дамбами, в лугах, богатых дичью,

Живут они, питаясь от щедрот

Пучины, кланяясь ее величью,

Но вздуется стихия, и тогда

Не флот с товаром гибнет – города!

44.

Приказ на выезд двум своим отрядам

Дал Роберт Фландрский, тысячу собрав

Бойцов для подвига, – с Вильгельмом рядом,

С британским младшим принцем ехал граф.

Затем, кичась диковинным нарядом,

Ирландцы шли, являя дикий нрав,

И лучники скакали – англичане:

У каждого полсотни стрел в колчане.

45.

За ними славный выступил Танкред —

По красоте, по доблести природной

Не ведал равных он, и не секрет,

Что лишь Ринальд в отваге благородной

Не уступал ему, но темный бред

Томил героя страстью сумасбродной:

Возлюбленную встретил он в бою

И страхом напитал любовь свою.

46.

Святому войску скорую победу

Сулило небо в тот злосчастный день.

Танкред давно устал скакать по следу

Бежавших в страхе персов и под сень

Ветвистую укрылся – здесь Танкреду

Покой желанный обещала тень.

Здесь думал переждать он зной полдневный

И передышку дать деснице гневной.

47.

Но в рощице с язычницей младой

Столкнулся рыцарь у волны бегучей:

К ручью спустилась дева за водой,

Прекрасна ликом над броней могучей,

И только ярый взор горел враждой! —

К ней тотчас воспылал он страстью жгучей.

О чудо! Свой воинственный напев

Завел Амур, родиться не успев!

48.

Вскочила дева на ноги проворно

И, шлем застегивая на бегу,

Исчезла – не трусливо, не позорно:

Отряд спешил на выручку врагу!

А рыцарь в мыслях сдался ей покорно

И словно смерти ждал на берегу.

В походе и на лагерной стоянке

С тех пор он тосковал о персиянке.

49.

Он прежде первым был из удальцов

И люди в нем тоски не замечали.

Теперь легко он делался пунцов

И очи долу опускал в печали.

Насчитывала восемьсот бойцов

Лихая конница его вначале.

Он спутников в Кампанье отыскал,

Где плещет море у тирренских скал.

50.

На тощих лошадях, как для потехи,

С турецким ятаганом на боку

Скакали следом греки-неумехи,

Две сотни конных было в их полку.

В диковинку им ратные доспехи,

Колчан и щит повесив на луку,

Они служили правдою Татину:

Он отступать привел их в Палестину.

51.

Две сотни конных для такой войны

Вас, греки, не избавили от срама!

Кругом пожар, а вы со стороны

Взираете на оскверненье храма.

Кровавым зрелищем увлечены,

Гадаете, чем завершится драма?

Не сетуйте, что Греция – раба:

Любезна грекам рабская судьба.

52.

Последний на параде – первый в деле,

Свободных рыцарей выходит полк.

Что слава им Ясоновой кудели! —

В служенье Марсу рыцарь видит долг.

Дабы в своей озерной цитадели

Король Артур в смущении умолк

И выдуманной славой не гордился!

Но кто же в командиры им годился?

53.

Ничем друг друга не превосходя,

Ни добродетелью, ни родословной,

Решили рыцари избрать вождя

По мудрой опытности хладнокровной.

Возглавил полк немного погодя

Дудон из Конца – шрам его надбровный

Темнел, едва он начинал серчать, —

Старинных битв почетная печать!

54.

Евстахий выехал за братом старшим,

За Готфридом, прославившим Брабант,

Чуть поодаль с достоинством монаршим

Сын короля норвежского Гернанд,

С ним Родгер Бальнавиль победным маршем

Скакал, а рядом Гентон, адъютант.

Рамбальд с Герардом из другого клана

К правителю примкнули Энгерлана.

55.

Там был Убальд и Розимунд там был,

Внук знатного ланкастерского лорда,

И Опиц, что забвению могил

Деяньями умел ответить гордо.

Три брата – Сфорца, Паламед, Ахилл —

С Оттоном шли: ломбардцы знают твердо,

Где щит добыл он – герб своей семьи

С нагим младенцем в пасти у змеи.

56.

Затем Эврар, Гернье, Рудольф и Гвидо,

И Гвидо, но другой, – о славный круг!

Нет, всех не перечислю я, но вида

Не подаю, что обессилел вдруг.

Продолжу труд: сошел под сень Аида

С Гильдиппой Эдуард, супруг и друг:

В походе претерпев немало тягот,

Не ведали, что вместе в землю лягут.

57.

С ним рядом стала ратницей она! —

Чему Амур в своей не учит школе? —

Казалось, доля на двоих одна

Досталась им на чужеземном поле.

И если муж был ранен, то жена

Страдала вместе с ним от той же боли.

Когда же кровь ушла из милых жил,

Разлуку с милой он не пережил.

58.

Но молодецкой удалью и статью

Затмил Ринальд влюбленную чету.

Боготворимый христианской ратью,

Он рано возмужал, служа Кресту.

Отмечено до срока благодатью,

Так плодоносит дерево в цвету.

В сраженье он казался Марсом хмурым,

А снимет шлем – проказливым Амуром!

59.

Была София первенцем горда,

Бертольд решил отдать его в ученье.

Младенец грудь еще сосал, когда

К Матильде перешел на попеченье.

Струилась в тихой Адидже вода,

Но мысли об ином предназначенье

Наставницею были внушены. —

И тут с востока грянул гром войны!

60.

Из дома в одиночку, безрассудно

Мальчишкой ночью он бежал в Пирей,

Где на попутное пробрался судно.

Гудел Борей над лесом мачт и рей…

Такое бегство оправдать не трудно —

Не царский отпрыск превзошел царей.

В боях три года, а на подбородке

Едва курчавится пушок короткий.

61.

Поет труба, и на широкий луг

Пехоту пропускают эскадроны:

Четыре тысячи господних слуг

От Пиренеев поднял до Гароны

Раймунд и каждому топор, и лук,

И палицу вручил для обороны.

Сильны тулузцы в ратном ремесле,

И командир тулузский в их числе.

62.

Из Тура, с берегов Луары влажных,

Стефан, чей род там правил искони,

Привел пять тысяч воинов отважных,

Прекрасных блеском шлемов и брони,

Но непригодных для сражений важных:

Родной природе мягкостью сродни,

С горячностью они бросались в битву

И гибли, не успев прочесть молитву.

63.

За ними, словно древний Капаней,

Алкаст повел гельветов к новым Фивам.

Альпийский склон очистить от камней

Привычней пахарям трудолюбивым,

Но нет на свете армии грозней! —

Тиары римской подняты призывом,

Шесть сотен встало под крестчатый герб,

На меч перековав зубчатый серп.

64.

Шел, замыкая воинство Христово,

Камилла семитысячный отряд.

На вымпеле – ключи Петра святого,

Огнем на солнце панцири горят!

Как встарь, пехота умереть готова,

Латинской доблести свершив обряд.

Похвастаться горазды исполины

Всем, чем угодно, кроме дисциплины.

65.

Окончен смотр – и вот уже вождей

К себе сзывает Готфрид для совета

И говорит им так: «Своих людей

Поднять должны вы завтра до рассвета.

В дороге не щадите лошадей

Во исполненье высшего обета:

К святому городу, к его стенам

Приблизиться внезапно надо нам!

66.

К препятствиям готовясь и к победам,

Крепите сердце, воины Креста!» —

Огонь речей, которым страх неведом,

Вложил Создатель в мудрые уста.

И каждый верил, что за ночью следом

Заря взойдет божественно чиста,

Лишь Готфрид ждал рассвета с опасеньем,

Встревоженный недавним донесеньем.

67.

Еще вчера египетский халиф

Стянул войска, и по его приказу

Они к границам вышли, где залив

Вдоль моря открывает путь на Газу.

На Сирию, горяч, нетерпелив,

Полки, конечно же, он двинет сразу.

В раздумьях, как бы дать отпор врагу,

За ординарцем Готфрид шлет слугу.

68.

«Вели седлать коня, мой Генрих верный,

Скачи в столицу греков день и ночь!

Найдешь там мужа храбрости безмерной —

Он в предприятье должен нам помочь!

Нет у него хитрить привычки скверной,

До болтовни пустой он не охоч.

От полюса на юг, где холод адский,

Владычествует королевич датский.

69.

Не дай Господь, лукавый Алексей

Его прельстит наградою стократной,

И нас покинет славный воин сей,

В других краях свершая подвиг ратный.

Ты рыцаря сомнения рассей,

Но с ним не возвращайся в путь обратный.

Пусть поспешит на зов моей любви,

А ты у базилевса поживи.

70.

От хитрых византийцев мы зависим —

К державному лгуну войди в фавор:

Он время затянул с коварством лисьим,

О помощи нарушив договор.

Уедешь через час – тебя без писем

Рекомендательных не примет двор!» —

С посланьем важным всадник вдаль несется,

И легче на душе у полководца.

71.

Вот наконец, являя бирюзу,

Врата небес раскрыла ночь глухая,

И тотчас трубы грянули внизу

И барабан ударил, не стихая.

Раскатам, предвещающим грозу,

Не радуется так земля сухая,

Как радовались грому медных труб

Мужи, чей нрав свиреп и облик груб.

72.

Испытанные в пламени баталий,

Привычно надевают смельчаки

Нагрудники из богатырской стали,

Со звоном в ножны вложены клинки.

Знамена на ветру затрепетали,

Стоят за командирами полки

И, перестроившись в одну колонну,

Победный крест подъемлют к небосклону.

73.

Светило, разгораясь горячей,

Давно уже не то, что утром ранним,

Летят на войско дротики лучей:

«Мы ваши очи искрами израним!» —

И раны нестерпимы для очей.

Ползет огонь по лезвиям и граням!

Гремят доспехи, сердце веселя,

От ржанья лошадей дрожит земля.

74.

Вскрывать засады на пути неторном

До выступленья сил передовых

Разъездам Готфрид поручил дозорным,

В разведку отряжая верховых.

Ровнять приказано полкам саперным

Ухабы под прикрытьем часовых,

С дороги щебень убирать и глыбы,

Которые им помешать могли бы.

75.

Ни персов неожиданный набег,

Ни аванпосты в чаще заповедной,

Оберегающие тирский брег,

Не сдержат этой поступи победной.

С бурливой По, царицей наших рек,

С ее напором, с яростью наследной

Сравню я вздувшийся в кипенье злом

Поток людей, идущих напролом.

76.

Собрался было выйти им навстречу

Эмир с высокой трипольской скалы,

Но остерегся ввязываться в сечу,

Хотя имел надежные тылы.

«Я на угрозы хитростью отвечу!» —

Решил сатрап, – и вот уже послы

Приносят крестоносцам от эмира

Дары с покорным предложеньем мира.

77.

А следом каменистою тропой

К ним в лагерь, помня о святом завете,

С горы Сеир спускаются толпой

Мужи и жены, старики и дети,

Народ гостеприимный, не скупой,

Расспрашивают обо всем на свете,

Любуются на грозные клинки

И смело просятся в проводники.

78.

Недолго воины в горах гостили:

Они спешили к морю, где давно

Их ждали флаги дружеских флотилий,

Где было все для них припасено:

Под стоны бури и при полном штиле

Приплыло в трюмах критское вино,

Зерно и все, что армии во благо, —

В дар от эгейского архипелага.

79.

Кипит и стонет пенная вода

Под тяжестью судов на рейде жарком.

По Средиземноморью никогда

Не плавать больше сарацинским баркам:

Эскадру снарядили города,

Хранимые Георгием и Марком.

И, сильный составляя арьергард,

Голландец к ним примкнул и лангобард.

80.

Сплоченные воинственным союзом,

Они шагают, низкому чужды.

А следом корабли идут под грузом,

Чтоб не было ни в чем у них нужды.

Судьба благоволит подобным узам:

Они идут – и нет вокруг вражды.

Святой земле протягивают руку,

Где на кресте Спаситель принял муку.

81.

Шло воинство, а впереди него,

Мешая правду с вымыслом и ложью,

Неслась молва, пророча торжество

Крестовой рати, наполняя дрожью

Того, кто преступил закон, того,

Кто дерзостно попрал святыню Божью.

И дрогнул деспот пред числом знамен

И знатностью прославленных имен.

82.

С тех пор он ждал и вечно был не в духе:

Нет хуже зла, чем ожиданье зла.

Сквозь камень крепостной сочились слухи,

И точно смерть из дома в дом ползла.

И были слухи так темны и глухи,

Что понял царь: не развязать узла!

«Для вражьих стрел не стану я мишенью!» —

И к страшному склоняется решенью.

83.

С недавних пор здесь правил Аладин —

Так звался царь, жестокосердый смладу,

Теперь, дожив до старческих седин,

В бездействии он находил усладу.

Но что он слышит? – некий паладин

Грозит войной спокойствию и ладу!

Он среди подданных своих тогда

Нашел врагов для скорого суда.

84.

У жителей Святой земли в то время

Религии и веры было две:

Пророка многочисленное племя

И дети Иисуса – в меньшинстве.

Подмяв Сион, тиран ослабил бремя

Для братьев мусульман и во главе

Державы новой встал с коварством зверским,

Подвергнув верных пыткам изуверским.

85.

К нему вернулась из небытия

Палаческая страсть – он вновь был молод!

Своим деяньям больше не судья,

К смертоубийству ощущал он голод.

Так летом пробуждается змея,

Казавшаяся мертвой в зимний холод,

Так дремлет лев, но ради озорства

Не вздумай тронуть дремлющего льва!

86.

«С народцем этим зря я время трачу, —

Ворчал владыка, – для него не грех

Вселенскому порадоваться плачу,

Что верным слезы, то неверным смех.

Царя ограбить и убить в придачу —

Вот что сегодня на уме у всех.

Ворота города любой изменник

Откроет крестоносцам ради денег.

87.

Но мы посмотрим, кто из нас хитрей!

Я нынче знатную устрою травлю.

Младенцев на груди у матерей

Недрогнувшей рукою обезглавлю!

Не пощажу безбожных алтарей,

Кострами Палестину позабавлю!

Как не помочь помучиться врагу? —

И первыми священников сожгу».

88.

Такие деспот замышляет казни,

Но медлит к избиенью бросить клич.

Нет, он не отказал себе в соблазне

Гнать безоружных, как лесную дичь.

Не из приязни к ним, а из боязни

Удерживал он занесенный бич,

Надеясь в эту пору роковую,

Что с Готфрид с ним пойдет на мировую.

89.

Не выдержав, он весь таимый гнев

На пажити обрушил и жилища.

Угодья топчет царь, рассвирепев,

Деревни превращает в пепелища.

Не разбирает, где посев, где хлев:

«Пока у франков есть вода и пища,

Вольно им стены осаждать мои —

Отраву лейте в реки и ручьи!»

90.

Он понял, что молвой не приукрашен

Крестовый подвиг, и, спасая трон,

Сам занялся осмотром рвов и башен:

Был город неприступен с трех сторон

И штурм внезапный был ему не страшен.

Лишь северной стене грозил урон.

Там стал он строить с жаром неуемным

И поднял плату всадникам наемным.

Амур, пронзив меня стрелой из лука,

Предать иному обещал костру!

Одним я счастлив – кончилась разлука,

С тобой неразлученным я умру!

Песнь вторая

1.

Готовился к сраженью Аладин,

Когда к нему впустили чародея,

То был загробных духов господин,

Каких еще не знала Иудея.

Он мертвыми повелевал один,

И сам Плутон, дрожа и холодея,

Хулителю выказывал почет! —

Исменом прозывался звездочет.

2.

Отрекшись в юности от нашей веры,

Исмен служил Исламу с той поры,

Но, вызывая адские химеры,

Не знал в Коране ни одной суры.

Услышал он из колдовской пещеры,

Что Азия летит в тартарары,

И в город поспешил – поведать дикий,

Преступный план преступному владыке.

3.

«Грядут к Солиму гневные кресты, —

Так начал он, – грозят несметной силой.

Ты поднял башни, выставил посты,

От недругов Аллах тебя помилуй!

Служи мы Господу, как служишь ты,

Сион давно бы стал для них могилой!

Ты воин, ты подумал обо всем,

Но не оружьем город мы спасем.

4.

Я стар и этой жизни знаю цену:

Смеясь в лицо опасности любой,

С тобой взойду на крепостную стену,

Советом помогу и ворожбой,

Я ангелов, низвергнутых в геенну,

Из пекла вызволю и брошу в бой!

Но чтоб вернее покорились чары,

Послушай, что задумал книжник старый:

5.

Алтарь в кумирне христианской есть,

Там паства, одурманенная ложью,

В молитвах воздает хвалу и честь

Рисованному лику – Матерь Божью

В нем почитая, и даров не счесть,

Возложенных к алтарному подножью.

Лампада там не гаснет ни на миг,

И покрывалом занавешен лик.

6.

Изображенье дивного кумира

Украсть ты должен собственной рукой.

В мечети главной спрячь его от мира,

А я состав смешаю колдовской:

Пока в святилище курится мирра,

В Солиме будет царствовать покой,

И гордо возликуют мусульмане,

Узнав о всемогущем талисмане».

7.

Умолк мудрец, и в заповедный храм

Со свитой устремился деспот грозный,

Священник преграждает путь ворам,

Но царь не тронут жалобою слезной. —

В углу, где по утрам и вечерам

Молитвами терзал он купол звездный,

Святыня христиан водружена

Под гнусные шептанья колдуна!

8.

Но ликовать, как видно, было рано:

Едва позолотился край небес,

Дворцовая увидела охрана,

Что образ Богоматери исчез.

Бегут скорей уведомить тирана,

Тот в ярости схватился за эфес,

Велит позвать стоявшего на страже

И христиан подозревает в краже.

9.

Да, это дело человечьих рук,

А может, знаменье небесной мести?

Покайся царь, как очутилась вдруг

Царица Неба в непотребном месте!

Кто верит, что от Бога все вокруг,

Поймет, что только с Небесами вместе

На подвиги способен человек,

А без Небес не справится вовек.

10.

Тиран велит разыскивать потерю

По всем домам, часовням и церквам:

«Найдете – щедро золота отмерю,

А нет – погибель уготовлю вам!»

Повсюду рыщет он, подобно зверю,

Но ни Исмену, ни другим волхвам

Не догадаться, кто повинен в чуде

Святое Небо или все же люди.

11.

В конце концов поборников Креста

Решает покарать монарх свирепый.

Была дотоле злоба заперта,

Но натиска не выдержали скрепы.

Вмиг распахнулись ярости врата,

Безумием разломанные в щепы,

И царь изрек безбожный приговор:

«В толпе собратьев да погибнет вор!

12.

Из-за неправого погибнет правый!

Но о каком я правом говорю?

Преступны все, кто вздорною отравой

Недружескому служит алтарю!

Безвинный перед новою расправой,

За прошлые грехи ответь царю!

Оружье к бою, витязи Корана,

Сжигайте, убивайте невозбранно!»

13.

Ползут худые вести из дворца

И мрачную, гнетущую тревогу

Вселяют в христианские сердца:

Ни защищаться, ни молиться Богу

Не мыслят люди – люди ждут конца,

Явилась Смерть и подошла к порогу…

И тут Создатель им надежду дал

Откуда ждать ее никто не ждал!

14.

Красавица Софрония в ту пору

Жила светло и скромно среди них,

Искала в добродетелях опору,

Сама из добродетелей одних,

Средь женихов не потакая спору,

Не знала, кто достойный ей жених:

Стыдясь нескромных глаз, под нищим кровом,

Цвела в уединении суровом.

15.

Но если сердце вам Амур зажег,

Нет каменных преград его проказам.

Сегодня с виду он слепой божок,

А завтра смотрит Аргусом стоглазым!

Кругом кричат: «Разбой! Пожар! Поджог!» —

А он, воспользовавшись тайным лазом,

Пробрался через тысячу оград

В хранимый сторожами вертоград!

16.

Олиндом звался юноша влюбленный,

С ней рядом жил он в городе святом,

Вздыхал, красой небесной ослепленный,

И никому не признавался в том,

Возвышенной душою наделенный,

Чело он кротким осенял крестом.

Молчал, томился и страдал немало,

Но дева горьким вздохам не внимала.

17.

И вот до христиан доходит слух,

Какой конец готовят страстотерпцам.

В Софронию святой вселился дух:

«Я знаю, как помочь единоверцам!»

Решилась, и победный пыл потух:

Стыдливость овладела дерзким сердцем.

Но слабость не к лицу душе прямой,

Стыдливость стала дерзостью самой!

18.

Выходит дева из дому и смело

По стогнам городским идет одна,

Лицо то вспыхнет, то белее мела,

То дерзостна, то дерзостно скромна!

Как робость и достоинство сумела

Одновременно сохранить она?

Любовь, Добро и подлинное чувство —

Вот сильных безыскусное искусство.

19.

Идет – и в каждом шаге торжество!

Идет, не опуская очи долу,

В толпе не замечая никого,

Бестрепетно приблизилась к престолу:

«Мой царь, во имя бога твоего

Вели предел поставить произволу.

Мне жизнь сестер и братьев дорога,

Я знаю имя твоего врага!»

20.

От блеска глаз под трепетным покровом

Тиран сначала сделался багров

И вдруг пленился взором крутобровым,

Смотрел и слушал, ярость поборов.

Не будь лицо Софронии суровым,

Не будь владыка мрачен и суров,

Он мог влюбиться, но Амуру в тягость,

Когда из сердца изгоняют благость.

21.

Но если не любовью поражен,

То любопытством властолюбец лютый:

«Откройся мне, и будет пощажен

Народ, грозящий бесконечной смутой.

Не истреблю мужей, не трону жен,

Скорей клубок злокозненный распутай!» —

Софрония в ответ: «Я – недруг твой.

И заплатить готова головой!»

22.

Идет на казнь во имя ближних дева

Бесстрашнее, чем сильные мужи.

О Правда, для геройского напева

Ты не достойней чистой этой лжи!

Не обезумел, не ослеп от гнева

Монарх, в сомненье молвит он: «Скажи,

Кто в святотатственном деянье этом

Тебе помог – не делом, так советом?»

23.

Софрония в ответ: «Ночная тьма!

Никто моей не сопричастен славе,

Советчик и сообщник я сама,

Я нанесла урон твоей державе!»

Тиран вскипел: «Не пытка, не тюрьма

Тебе грозят – тебя казнить я вправе!»

«Казни! – бросает девушка ему, —

Одна грешна, одна и смерть приму!»

24.

Нахмурился тиран высокомерный:

«Еще не поздно отвести резню.

Где спрятала ты образ иноверный?» —

«Пречистый лик я предала огню.

Я знала, от беды неимоверной

Иначе я его не сохраню.

Будь смертью похитителя доволен:

Похищенного ты вернуть не волен!

25.

Похищенного?! Нет! Спасала я

Сокровище разграбленной святыни!» —

Тиран, кипящей злобы не тая,

Вскочил при виде эдакой гордыни!

Софрония, ни красота твоя,

Ни кротость не спасут тебя отныне,

Не покоришь ты свежестью ланит,

Амур щитом тебя не заслонит.

26.

Душе обещан райский сад, но прежде

Младое тело на костре сожгут!

Палач к безгрешной тянется одежде,

В запястья врезался кровавый жгут.

В бесстрашном сердце места нет надежде,

Из глаз безмолвных слезы не бегут,

Высокий лоб омыт волною чистой

Не бледности, а чистоты лучистой!

27.

Народом площадь шумная полна,

Олинд к помосту устремился тоже:

«Возможно ли, что именно она?»

Пробрался к самому костру – о Боже!

За святотатство приговорена,

Стоит еще невинней, чище, строже!

Мгновенье – и любимая умрет.

Крича, подался юноша вперед:

28.

«Владыка, смилуйся, затмился разум

У женщины от славы неземной!

Как ты поверить мог ее рассказам?

Прошла по крепости во тьме ночной,

Всех стражников перехитрила разом. —

Под силу ли такое ей одной?

Пойми же, я твой враг неколебимый!» —

Так преданно любил он, нелюбимый.

29.

«Окно под куполом мечети есть,

Открытое для воздуха и света,

В него мне чудом удалось пролезть,

Спуститься по ступенькам минарета.

Как ночью не разбился я – Бог весть!

Не для нее зажжется пламя это!

Других ревную я к своим трудам

И славу ей присваивать не дам!»

30.

На юношу Софрония подъемлет

Щемящий взор, исполненный мольбы:

«Каким фантазиям твой разум внемлет?

Ты возомнил, что сердцем мы слабы,

И праведность в тебе одном не дремлет?

Не нужен мне товарищ для борьбы!

Пускай тиран ярится, негодуя,

Одна без страха на костер взойду я!»

31.

К гордячке руки юноша простер,

Сошлись Любовь и Добродетель в споре!

О поединок преданных сестер,

Где дело не в победе, не в позоре:

Наградой победителю – костер,

А побежденному наградой – горе.

И жизнь! О бренной жизни не скорбя,

Здесь каждый обвиняет сам себя!

32.

Сражаются, владыку презирая,

Презренный раб, презренная раба!

«Вы оба, – молвит царь, – достойны рая,

Единая вам суждена судьба!»

Знак палачу – и вот уже вторая

Оплаканная жертва у столба.

Спина к спине прикрученные туго,

Они взглянуть не могут друг на друга.

33.

Зловеще рдеют языки огня,

Мехами принесенными раздуты,

И тихо плачет юноша, храня

Признанье до решительной минуты:

«О мог ли я помыслить, что меня

С возлюбленной такие свяжут путы?

Не мог мечтать я, что в таком огне

Сгорю с желанною наедине!

34.

Амур, пронзив меня стрелой из лука,

Предать иному обещал костру!

Одним я счастлив – кончилась разлука,

С тобой неразлученным я умру!

Не ведал я, что пламенная мука

Была дорогой к смертному одру.

С тобой я разделю и это ложе,

Да жаль, что ты должна погибнуть тоже!

35.

Слиянье душ провижу впереди,

Не сердцем, а бессильной плотью стражду.

Как жажду я прильнуть к твоей груди,

Последним вздохом обменяться жажду!

Душе твоей сказал бы я: „Войди

В мои уста и пламенную жажду

Прохладой поцелуя успокой!..“», —

Умолк и услыхал ответ такой:

36.

«Высоких помыслов от сердца требуй,

Как требует высокий этот час!

Раскаянье твое угодно Небу:

Страдая, Божий мы услышим глас!

Не варварскому мрачному Эребу —

Архангелам Господь вручает нас.

Смотри, как солнце светит благосклонно,

Нас Авраамово приемлет лоно!»

37.

В толпе неверных громкий слышен плач,

Вздыхают христиане безутешно,

И тут державный сознает палач,

Что и монаршья совесть не безгрешна,

Себе твердит он гневно: «Слезы спрячь!»

И во дворец скрывается поспешно.

На плачущих взирая с высоты,

Софрония, одна не плачешь ты!

38.

Все ближе миг неправедной расплаты,

Как вдруг, помост овеяв роковой,

Взвился воительницы плащ крылатый,

Воспетый вездесущею молвой,

В краю далеком кованные латы,

Увенчан шлем тигриной головой,

Застыл народ, глазам своим не веря:

Клоринду он узнал по морде зверя.

39.

Клоринда с детских лет пренебрегла

Домашней скукой, женским рукодельем,

Булат, а не Арахнина игла,

Девичье сердце наполнял весельем.

Одета по-мужски, лицом смугла,

Носилась по долинам и ущельям,

И стали грозными ее черты,

Исполненные грозной красоты.

40.

Коней удерживала своенравных

Рукой еще младенческой она,

В борьбе и беге не было ей равных,

Манили деву стычки и война,

По гребням скал, в тени чащоб дубравных

Преследовала льва и кабана.

В ней человека чуял род звериный,

А людям облик чудился тигриный.

41.

Заступникам крестовым дать отпор

Из Персии стремглав она летела,

Врагами их считая с давних пор,

И не одно разрубленное тело

Ввергала в пыль… Теперь во весь опор

Она неслась. Молчал осиротело

Сион, и вдруг над крепостью огонь!

«Прибавь еще немного, добрый конь!»

42.

К раздавшейся толпе Клоринда скачет:

«Кого казнит сегодня грозный бей?» —

Рыдает пленник, пленница не плачет,

Слабейший плотью духом не слабей,

Но что мольба сжигаемого значит:

«Не убивай ее, меня убей!» —

К Софронии, к святым слезам Олинда

Тотчас прониклась жалостью Клоринда.

43.

Но сердцу ближе та, что не скорбит,

Что плачем бледных щек не оросила,

Чью набожность до неземных орбит

Возносит победительная сила.

«Ужели будет юноша убит? —

Седого старца ратница спросила, —

Ужели будет дева сожжена?

Какая на душе у них вина?»

44.

Дослушала и поняла, что злоба

Правителя им стала палачом,

Что на себя наговорили оба,

И в мыслях невиновные ни в чем.

«Должна от преждевременного гроба

Я их спасти – не словом, так мечом!» —

Огонь неразгоревшийся сбивает

И стражникам внимать повелевает:

45.

«Пока владыку не увижу я,

Фитиль не смейте подносить к поленьям,

Узнав, что воля такова моя,

Не будет он разгневан промедленьем!»—

Подручные, страшась ее копья,

На всадницу взирали с изумленьем.

Сказать о гостье послан челядин,

Но сам на шум выходит Аладин.

46.

«Мой царь, – вскричала ратница младая, —

Клоринда-персиянка пред тобой!

Скакала много долгих дней сюда я,

С гяурами вступить хочу я в бой.

Обороняясь или нападая,

Я бранный труд приветствую любой

В открытом поле и стенах Солима —

В Пророка наша вера неделима!»

47.

Тиран в ответ: «Клоринда, укажи

Под солнцем Азии страну такую,

Где бы не знали грозной госпожи,

Аллах ей силу даровал мужскую!

Отныне прекратятся грабежи

Моих владений, сердцем я ликую!

Кто сомневается в клинке твоем?

Неправоверных вместе мы побьем!

48.

Мне Готфрид слишком кажется спокойным,

Он город словно и не хочет брать.

Ты дальновидна, ты привычна к войнам,

Тебе вручу я преданную рать.

Я наделю тебя жезлом, достойным

Твоих побед!» – «Владыка, слов не трать! —

Польщенная, Клоринда отвечала, —

Войска возьму я под свое начало!

49.

Но с уговором, если получу

Я плату за труды свои заране.

Не отдавай несчастных палачу,

Будь милосерд, как сказано в Коране!

За каждого из них я отплачу

Сторицею тебе на поле брани!

Без доказательств ты решил их сжечь,

Но не об этом поведу я речь.

50.

Могу к любым прибегнуть я уликам,

Да слышу глас: „Об истине радей!“

Здесь дело в преступлении великом,

А не в безверье низменных людей!

Мечеть ославить сотворенным ликом

Тебя склонил злокозненный халдей,

Но сам себя колдун поганый выдал:

Святому храму ненавистен идол!

51.

Душе отрадно верить, что Пророк

Отверг с презреньем образ рукотворный

И чуждую святыню за порог

Изгнал своей десницей необорной.

Шаманство славе воинской не впрок,

Без магии мы обойдемся черной.

Пусть шепчет заклинания Исмен —

Железу мы доверимся взамен!»

52.

«Что ж, – молвил Аладин, – тебе в угоду

Я ненависть и гнев превозмогу,

Пусть возвратятся к своему народу

Преступники, но помни: ты в долгу!

С такой заступницей я дам свободу,

Не разбираясь, другу и врагу:

К невинным проявляя милосердье,

Сочтя виновных платой за усердье».

53.

Оковы сняты, страхи позади,

Но узник рад не одному спасенью:

Огонь ответный в девичьей груди

Зажег он и, не веря воскресенью,

Гимену шепчет: «Поскорей веди

На свадьбу нас под благодатной сенью

Любви взаимной: вместе умереть

Мечтали – вместе жить мы будем впредь!»

54.

Но счастья этой редкостной картины

Не вынес подозрительный тиран:

Влюбленных гонит он из Палестины

Под небо негостеприимных стран,

Он христиан ссылает в край пустынный,

Кровавей в сердце не бывает ран,

Чем раны от насильственной разлуки,

Когда уходят сыновья и внуки.

55.

Он слабых жен, детей и стариков

Заложниками в городе оставил,

А грозных видом, сильных смельчаков

Покинуть семьи милые заставил.

Иные испугались вражьих ков,

Иных Господь оружье взять наставил:

Примкнули к франкам и храбрец, и трус,

Войдя с крестовым войском в Эммаус.

56.

От Иерусалима крепость эта

Лежала в нескольких часах пути,

И если путник вышел до рассвета,

Встать на молитву мог он к девяти.

Надеждой сердце рыцарей согрето:

Святая цель достигнута почти!

Но гаснет солнце над путем кремнистым —

Отбой приказано играть горнистам.

57.

И снова ночь прохладу принесла

Со дна морей, светилу неподвластных,

Когда явились в лагерь два посла

В диковинных чалмах, в плащах атласных.

Пажи, оруженосцы без числа.

Речений не жалея сладкогласных,

Охране объявили пришлецы:

«Египетского царства мы гонцы!»

58.

Один из них, Алет, душою черствый,

Был выходцем из городских низов.

Он рано понял, сколько ни упорствуй,

Удача не придет к тебе на зов.

Благодаря коварству и притворству

Он сделался важнейшим из тузов,

Усвоив тактику отпетых бестий

Наветы прятать под личиной лести.

59.

Вторым послом могучий был черкес:

В Египет он пробрался голодранцем

И в краткий срок на самый верх пролез,

Не думая блистать придворным глянцем, —

Воинственностью приобрел он вес,

Врожденной склонностью к жестоким танцам.

Аргантом звался он на новый лад,

Иным кумирам предпочтя булат.

60.

Наказ халифа привезли вельможи,

И Готфрид принял их в своем шатре —

На стуле струганом, а не на ложе,

Не в злате, не в парче, не в серебре.

Во всем обличье – простота, и все же

Величья больше, чем в любом царе!

С презреньем к рыцарям чужеплеменным

Аргант отделался кивком надменным.

61.

Алет, напротив, крайне был учтив,

Блюдя до буквы этикет придворный:

Стоял, ресницы долу опустив,

И руку правую в мольбе притворной

Поднес к груди – в почтении ретив,

Хвалами сыпал с живостью проворной.

Немало выучив сирийских слов,

Латины понимали речь послов:

62.

«О витязь, вожака и воеводу

Признали витязи в тебе одном!

С тобой прошли они огонь и воду,

В цепи побед ты главным стал звеном.

К азийскому вознесся небосводу

Твой гений в ореоле неземном.

От Геркулесовых столбов до Нила

Чело твое победа осенила!

63.

Легенды о свершениях твоих

Гуляют по кочевьям и селеньям.

Наш царь готов часами слушать их,

С восторгом говоря и удивленьем

О том, что породнило вас двоих,

О том, что чуждо низким помышленьям.

Единству помыслов не прекословь! —

Вы разной веры, но сильней любовь.

64.

Египта царь играть не станет труса —

Я – дружбы, мира и любви посол!

В Аллаха верит он, ты – в Иисуса,

Но чистый сердцем победит раскол.

Тебя он ограждает от искуса

У друга нашего отнять престол.

И, дабы не накликать худших бедствий,

Подумать просит о добрососедстве.

65.

Чужих земель завоевал ты тьму.

К чему тебе еще одна крупица?

К чему какой-то город, не пойму?

Нам за друзей нельзя не заступиться.

Забудь Солим, и царству твоему

Некрепкому дадим мы укрепиться.

Объятья дружбы царь тебе отверз —

Что перед вами турок или перс?

66.

Тобой гордятся парии и принцы,

Так много ты свершил в короткий срок!

Тебе врата открыли левантинцы,

Твой бранный крик, твой неумолчный рог

Достиг забытых Господом провинций,

Где нет теперь нехоженых дорог.

Со временем еще сильней ты будешь,

Но знай, что новой славы не добудешь!

67.

Вершину Славы покорив давно,

Подняться выше ты уже не сможешь.

Добро свое ты приумножишь, но

Былую Славу вряд ли приумножишь.

А, может быть, со Славой заодно

Утратить большее себе поможешь:

Сглупа поставишь на кон то, что есть,

Игре и Случаю доверив Честь!

68.

И если в штабе христианском кто-то

Ревнует, что ты строишь на века,

И, слушая такого доброхота,

На новый штурм бросаешь ты войска,

И если сам взыскуешь ты Почета

И лакомого не отдашь куска,

Ты убежишь от мира и покоя,

Как трусы убегают с поля боя.

69.

Тебя толкают на опасный путь,

Не веря, что твой путь Судьбой проложен.

Тебе нашептывают: „Смелым будь

И меч почаще вынимай из ножен!“

Ты вздумал в Азии пожар раздуть,

Пока Ислам не будет уничтожен:

Такая речь для воина бальзам —

К непрошеным ведет она слезам.

70.

Ужели, обезумев от наживы,

Твой взор кровавой застлан пеленой?

Подумай, как погибельны и лживы

Пути, подсказанные нам войной!

Сегодня мы сильны, богаты, живы,

А завтра в мир отправимся иной!

Карабкаясь к вершине неизвестной,

Не окажись над пропастью отвесной!

71.

Настанет день, и для святой войны

Соединятся витязи Аллаха:

Поддержит турка, не щадя казны,

Египет – от халифа от феллаха,

И персы, и Хасановы сыны.

Что ждет тебя – победа или плаха?

Ах нет! Твой бог для греков тоже свят —

Нас греки набожностью удивят!

72.

В одну измену веруют ромеи —

Нет, не в одну, а в тысячу измен!

Свиваясь в тысячу колец, как змеи,

Они сосали кровь из ваших вен!

С чего ты взял, что чище и прямее

Коварный станет грек у этих стен

И, забывая о земной награде,

Пойдет на смерть твоей победы ради!

73.

Ты веришь в силу преданных полков,

И от полков почет тебе особый,

Но знай, их пыл давно уж не таков,

И в бой они не рвутся с прежней злобой.

Ты врозь громил сатрапов и царьков,

Теперь всех вместе одолеть попробуй!

Дай срок, и, чуя иноверный кнут,

К Египту турки с персами примкнут!

74.

Но даже если решено на Небе,

Что рыцарский заговорен булат

И ты неодолимый вынул жребий,

Твои владенья отвоюет Глад!

Солдатам, умоляющим о хлебе,

Не нужно будет ни щитов, ни лат, —

Врага такого сколько ни преследуй,

Он посмеется над твоей победой!

75.

Дотла вокруг все будет сожжено,

Припрячет снедь крестьянин правоверный,

В подвалы крепостей свезет зерно,

Водой наполнит емкие цистерны.

Когда солдат не пил, не ел давно,

Он больше не солдат, он зверь пещерный.

И где для лошадей найдешь ты корм,

Когда над морем разразится шторм?

76.

А может быть, царем соленой бездны

Ты стал, подняв стихию на дыбы,

И бездна, пред которой бесполезны

Глухие наши стоны и мольбы,

Почувствовала твой мундштук железный,

И турки разбежались без борьбы,

И персы, видя пенные громады,

Не верят в мощь египетской армады!

77.

Отныне, рыцарь, из войны любой

Победу извлекать ты должен дважды,

За полбеды считая каждый бой,

За полпобеды бой считая каждый:

Что пользы, если враг разбит тобой,

А ты умрешь от голода и жажды?

Что пользы, если наш разгромлен флот,

А сухопутный устоял оплот?!

78.

Но если вправду ты не видишь прока

В согласии с египетским царем,

Ступив бездумно на стезю порока,

Грозя войной одновременно трем

Владетельным наместникам Пророка,

Мы верных для молитвы соберем,

Дабы свое ты изменил решенье

Народам азиатским в утешенье.

79.

Но и клевреты алчные твои,

Привычные к сраженьям и походам,

Должны понять, что новые бои

Ведут не к новой славе, а к невзгодам.

Взгляни: вдали от дома и семьи

Моряк скитается по бурным водам,

Но, в бухте наконец найдя покой,

Назад не рвется на простор морской!»

80.

Умолк посол и, как сердитый улей,

Заволновался христианский штаб,

Все потонуло в недовольном гуле,

Дождался Готфрид, чтобы гул ослаб,

По рыцарям глаза его скользнули,

И четко, чтобы мог понять араб,

К Алету обратился с речью гордой,

В лицо вельможи взор вперяя твердый:

81.

«Посол, в словесной вязи ты увяз,

Угрозы с грубой сочетая лестью.

О если царь Египта любит нас,

Мы для себя большой считаем честью

Его любовь! Но ты сказал сейчас,

Что Азия нам угрожает местью.

На эти речи я без закавык

Тебе отвечу прямо, как привык:

82.

С халифом я богатством не поспорю,

Нам много бед пришлось перенести,

Идя сюда по суше и по морю.

Мы милость Божью чаем обрести,

Святого града сострадая горю,

От рабства возмечтав его спасти.

В виду подобного вознагражденья

Что наши жизни, слава и владенья?

83.

Не зависть призвала нас, не алчба

На трудный путь возвышенных свершений. —

О горе, если чья-то плоть слаба,

И аспид, лучшей не найдя мишени,

Ужалит в сердце Божьего раба!

Всех в мире человек несовершенней,

Но Божья длань надежду нам несет —

Смягчит сердца и от Греха спасет.

84.

Она спасала нас, когда блуждали

Мы, как слепые, без поводыря,

Принизив крутизну, приблизив дали,

Обуздывая реки и моря,

Смиряя, дабы меньше мы страдали,

Жару июля, стужу января.

Господней дланью всюду мы хранимы,

Господней дланью армии гонимы!

85.

Господней дланью сила нам дана,

Она триумфа ратного основа.

Не греками страна покорена,

Не флоту франков покорится снова!

И если вдруг оставит нас она,

Какое дело нам до остального!

Господня длань без помощи чужой

Себя повсюду ставит госпожой.

86.

И если Бог за прегрешенья наши

Нас разлучит со счастьем боевым,

Не оттолкнем мы скорбной этой чаши,

Умрем, но не завидуя живым.

Да, мы умрем – что в этом мире краше,

Чем вечный сон под камнем гробовым

В земле, где Господа почиют мощи! —

Умрем, лишенные Господней мощи.

87.

Не помышляй, что мира мы бежим,

Как женщины войны бегут в испуге,

И если мир с Египтом достижим,

Нам важен дружеский сосед на юге.

Но пусть халиф не тянется к чужим

Владеньям – мы, Алет, ему не слуги!

До Иудеи дела нет ему,

Пусть правит счастливо в своем дому!»

88.

Он замолчал, и жуткою гримасой

Арганта злобный искривился рот.

Губой задергал горец черновласый,

Затрясся так, что отступил народ:

«Мечом, воитель, чресла опоясай,

Не хочешь мира – получай сирот!» —

И к полководцу подскочил с угрозой,

Собранье оскорбляя гнусной позой:

89.

Бесстыдно подхватив полы плаща,

Грудей кормящих он свернул подобья

И, от шипящей злобы трепеща,

Смотрел на крестоносца исподлобья:

«Ты царствовать не хочешь сообща,

Ты раздуваешь огнь междоусобья!

Войну от мира отличить легко —

Решай, какое выпьешь молоко!»

90.

Тут гневный гул пронесся по собранью:

Вскочили франки в яростном пылу,

Не дожидаясь, шуткой или бранью

Ответит Готфрид царскому послу,

А нехристь, распалясь, как перед бранью,

Скрутил сильнее правую полу:

«Навстречу Распре растворяйте двери —

Войну я объявляю вашей вере!»

91.

Казалось, Янус белый свет чернит,

Отверзнув черное нутро черкеса,

В глазах его, как факел эвменид,

Росла, искрясь, кровавая завеса.

Так башня Вавилонская в зенит

Вздымалась встарь по наущенью беса:

Уперся в небо головой Аргант —

Созвездьям смертью угрожал гигант!

92.

Ответил Готфрид дерзкому злодею:

«С халифом я готов расторгнуть мир.

Царя Египта ждем мы в Иудею,

А не дождемся – явимся в Каир!

Послов я одарю, чем сам владею,

Пускай дивится мусульманский мир!» —

Алету шлем достался оперенный,

Захваченный в Никее покоренной.

93.

Клинок в подарок получил черкес —

С богатой рукоятью, чужестранный.

Отделки золотой немалый вес

Тускнел перед работой филигранной.

Аргант рукой могучей сжал эфес

И крикнул: «Нынче же смертельной раной

Клинка ознаменуется удар —

Спасибо Готфриду за щедрый дар!»

94.

Неистово его сверкнули очи,

Едва посланцы вышли из шатра:

«Скачи, Алет, в Египет что есть мочи

К царю, а мне в Солим давно пора!

Я в путь отправлюсь под покровом ночи,

А ты готовься выехать с утра.

Я с караваном не пойду верблюжьим,

Мне место там, где слово за оружьем!»

95.

Врагом в одно мгновенье стал посол

И, обнаруживая норов бычий,

Ответа не дождавшись, в ночь ушел —

Закон людской отринул и обычай.

На сами звезды дружеские зол,

Нетерпеливо, словно за добычей,

Умчался. Верховому глядя вслед,

О расставанье не жалел Алет.

96.

Сгустилась ночь, разлив покой безмолвный,

И мир уснул как будто навсегда.

В берлогах звери спят, в озерах – волны,

В сердцах не пробуждается вражда.

В прохладной тьме вкушают отдых полный

Певучие пичуги и стада.

Уснули ужасы на дне незримом,

Но не до сна сегодня пилигримам.

97.

Не спит бывалый муж, не спит юнец,

Не спится Готфриду в шатре высоком,

Герои ждут, когда же наконец

Взойдет заря, алея над востоком,

И город – долгого пути венец! —

К себе их позовет под Божьим оком.

Не спят и ждут, когда же первый луч

Над башнями пробьется из-за туч!

Открылся Иерусалим в пустыне,

Открылся Иерусалим вдали,

Воспрянул Готфрид, Божий люд воспрянул,

Из тысяч глоток крик единый грянул.

Песнь третья

1.

Повеял ветер по благоволенью

Зари, и, не страшась ночных угроз,

Аврора с томною рассталась ленью,

Венок надела из эдемских роз.

А в лагере, готовом к выступленью,

Уж звон оружья в грохот перерос.

Задолго до того, как сумрак горный

Приказом к маршу разбудили горны.

2.

Не удержать вождю богатырей,

Будь самым кротким он христианином!

Так, уступив Харибде, бог морей

Швыряет флот к пугающим стремнинам.

Так яростный неукротим Борей,

Шныряющий, как зверь, по Апеннинам.

И все ж опасность есть в броске прямом,

Спешить согласен Готфрид, но с умом.

3.

Летят сердца крылатые к святыне,

Крылаты ноги в поднятой пыли,

Когда же вестью высшей благостыни

Лучи на Иерусалим сошли,

Открылся Иерусалим в пустыне,

Открылся Иерусалим вдали,

Воспрянул Готфрид, Божий люд воспрянул,

Из тысяч глоток крик единый грянул.

4.

Так мореход на мачте корабля,

Завидя гребни скал в просторе диком,

Сигналы подает: «Земля! Земля!»

И экипаж в волнении великом

На палубе толпится у руля.

Он берег радостным встречает криком,

Вмиг забывая ветра злобный вой

И вероломство ночи штормовой.

5.

Вслед за восторгом первого мгновенья

Вселилась робость в рыцарскую грудь.

Избыток страха и благоговенья

Не позволяет воинам взглянуть

На город, где пути земного звенья

Порвал Господь, ступив на крестный путь,

Где похоронен был во тьме пещеры

И где воскрес во имя светлой веры.

6.

Заплакал ветеран, юнец всплакнул,

Все громче молятся бойцы лихие,

И вот уже в один протяжный гул

Соединились жалобы глухие,

Как будто ветер на море задул

Над пеной взбунтовавшейся стихии,

Как будто в потревоженном бору

Деревья зароптали на ветру.

7.

Босыми в путь уйдут они отсюда —

Разулись нищие и богачи,

Лежит в пыли пернатых шлемов груда

И ворох тонкой золотой парчи.

Сердца открыты Господу – о чудо! —

Глаза от слез счастливых горячи.

И вдруг иссяк источник светлой влаги…

К Спасителю воззвали бедолаги:

8.

«Ужель в святом краю, где кровь Твоя

Лилась неисчислимыми ручьями,

Пролить мы не сумеем два ручья

Над раною с кровавыми краями?

Ужели не растопит боль ничья

Бесслезный лед в сердечной этой яме?

Что ж, если плакать сердцу не дано,

На вечный плач оно обречено!»

9.

Дозорный со своей высокой башни,

Покой святого города храня,

Заметил тучу пыльную над пашней,

Пронизанную вспышками огня,

И сразу понял: то не скот домашний,

Бредущий в стойло на исходе дня.

Вгляделся зорче и увидел шлемы,

Диковинные латы и эмблемы.

10.

«К оружью! – крикнул он, – пылят поля!

Глазам от панцирей блестящих больно.

На город войско движется, пыля,

Но дегтя и камней у нас довольно.

На стены все! – врага испепеля,

Мы франкам не сдадимся добровольно!

Сильней песчаной бури враг пылит

От горизонта до дворцовых плит!»

11.

Беспомощные старики и дети

С толпой несчастных женщин и юниц

Испуганно попрятались в мечети,

Рыдая и молясь, простерлись ниц.

За семьи чувствуя себя в ответе,

Мужчины храбро встали у бойниц.

Монарх, не думая сидеть на троне,

Следит за подготовкой к обороне.

12.

Удостоверясь, что его народ

Твердыню веры защищает рьяно,

На кровлю башни между двух ворот

Поднялся царь и в поисках изъяна

Смотрел на стены – стар, седобород.

С ним рядом дочь была Баги-Сияна,

Антиохийского султана дочь,

Убитого в ту роковую ночь.

13.

Эрминией звалась краса Леванта.

Зиял под башней выход потайной,

Где конники свирепого Арганта

Приказа к бою ждали под стеной.

Клоринда горячо, не без таланта,

Взывала победить любой ценой,

С войсками за ворота выезжая:

«Не сломит Азию орда чужая!»

14.

Клоринда видит, как отряд врага,

За пропитаньем посланный по селам,

Волов упрямых тащит за рога,

Баранов гонит с пением веселым.

«Вам жизнь, грабители, не дорога!» —

Кричит она, грозя копьем тяжелым.

Ей Гард навстречу вырвался, ретив,

И пал, за дерзость жизнью заплатив.

15.

Мгновенно наземь сброшен всадник бедный

У христиан и персов на виду.

Язычники издали крик победный,

В счастливую уверовав звезду.

Бестрепетная перед Смертью бледной,

Воительница, натянув узду,

Дорогу в гуще франков прорубила —

Одна до сотни рыцарей сгубила!

16.

Отбив у неприятеля стада,

Она теснит его до перевала,

Где франки развернулись без труда,

Где местность превосходство им давала,

Танкреду Готфрид подал знак тогда,

И тот внезапней грозового шквала

Отряду варваров ударил в тыл. —

Народ на башнях в ужасе застыл.

17.

Так ладно лошадь шла под ним гнедая,

Так твердо нес он длинное копье,

Что Аладин, за стычкой наблюдая,

Не смог сдержать волнение свое.

Бледна с ним рядом дева молодая,

Но старый царь не смотрит на нее:

«В плену знакома с каждым генералом,

Ты этого узнала под забралом?

18.

Как статен он, да и в седле неплох!

Эрминия, кто этот витязь гневный?» —

В груди царевны зреет томный вздох,

От слез туманятся глаза царевны.

Вопрос царя застал ее врасплох,

Но, вовремя уняв порыв душевный

И ни слезинки не пролив почти,

Она сдержала вздох на полпути.

19.

Скрывая под враждебною личиной

Сердечный пыл, ответила она:

«Покрыт позором меч его бесчинный —

Он всюду, где свирепствует война,

Где льется кровь и пахнет мертвечиной,

Где зелья знахаря и колдуна

Не оживят моих собратьев милых,

Лежащих в неоплаканных могилах.

20.

Танкредом, государь, зовут его.

Ах, если бы в неволе продержала

Я супостата день один всего,

Он страсти мстительной узнал бы жало!» —

Монарх не догадался, отчего

Влюбленная Эрминия дрожала,

И к тяжким вздохам, вырвавшимся вдруг,

На диво оказался близорук.

21.

С тигрицей-девой в поединке яром

Наш великан столкнулся между тем:

Трещат доспехи, кони пышут жаром,

Копье наводит он, свиреп и нем,

И с головы ее лихим ударом,

Тесемки разорвав, сбивает шлем!

На поле брани, над тигриной шкурой,

Взметнулись кудри пери белокурой!

22.

Пылает взор воинственным огнем,

Ах, как обворожительно и ярко

Огонь улыбки запылал бы в нем!

Не эта ли язычница, дикарка

Тебе, Танкред, явилась летним днем

На берегу, где лиственная арка

Дарит прохладой чистую струю!

Не ей ли отдал ты судьбу свою?

Не эта ли язычница, дикарка

Тебе, Танкред, явилась летним днем?..

23.

Окаменело все в груди у франка:

Он щит ее узнал – и в страхе прочь!

Прикрыла шалью кудри чужестранка:

«Постой! С тобой сразиться я не прочь!» —

Ему постыдна с девой перебранка,

Он слышит вслед: «Оружья не порочь!»

И хочет с кем-нибудь другим схватиться,

От двух смертей надеясь откреститься.

24.

Мечом пугала ратница не раз

Танкреда, но ни разу не ответил

Танкред – он с милых глаз не сводит глаз,

Без шлема лик ее волшебно светел.

«Не щит меня от гневной девы спас,

Когда Амур стрелой мне в сердце метил, —

Сквозь слезы про себя шептал Танкред, —

Стрела Любви наносит худший вред».

25.

В конце концов прекрасной амазонке

Решился он открыть печаль свою:

«Мне в грудь вот-вот булат вонзится звонкий,

А я покорным пленником стою!

Обсудим, – говорит он ей, – в сторонке,

Чем я любезен твоему копью?

В противниках нет у тебя нехватки,

Зачем со мной ты всюду ищешь схватки?

26.

Проверим, кто из нас двоих сильней,

Скачи вперед, я за тобой поеду!» —

В лощину гонят недруги коней —

Он как в бреду, ей подавай победу.

И не беда, что шлема нет на ней,

Копье она уперла в грудь Танкреду.

Латин кричит: «Без правил бой не бой! —

Договориться надо нам с тобой!

27.

Единственному подчинись условью

(Клоринда молча отвела копье):

Пронзи мне грудь, пронзенную любовью,

И вырви сердце бедное мое!

Губи, руби – не поведу я бровью:

Без состраданья сердцу не житье!

Возьми его – оно твое, как прежде,

И дай спокойно умереть надежде.

28.

Возьми его – оно мне ни к чему!

Я сердца под нагрудником не спрячу!

Ты прикажи – доспехи я сниму,

Я счастлив облегчить тебе задачу!» —

Танкред дал волю горю своему

И долго мог бы предаваться плачу,

Но в это время, франками тесним,

Сирийский арьергард пробился к ним.

29.

Была ли вражья тактика обманом,

Бог весть, но франков головной отряд,

На пятки наступая мусульманам,

Не мог разбить их третий час подряд.

Вдруг видит командир: над долиманом

Девичьи локоны огнем горят!

С размаху полоснул по белой шее —

Клинок Танкреда, к счастью, был быстрее.

30.

И все же на затылке красный след

Остался от бездушного булата —

Из капель крови тонкий амулет,

За кудри золотистые расплата!

Так, украшая дорогой браслет,

Рубины мастер вкрапливает в злато.

В погоню, не заботясь ни о чем,

Нормандец бросился, грозя мечом.

31.

Обидчик в ужасе вопит: «Измена!»

И прочь летит, как с тетивы – стрела.

Им в спину посмотрев недоуменно,

Клоринда полк бегущий собрала

И стала франков бить попеременно

То с левого, то с правого крыла:

Попятится и снова лезет драться —

Кто гонится за кем – не разобраться!

32.

Так на арене от рогов быка

Шарахаются псы, зайдясь от лая,

Но побеги он, и наверняка

За ним опять помчится свора злая.

От стрел, нахлынувших издалека,

Прикрыла спину дева удалая:

Как мавры от мячей во время игр,

Надежен щит и страшен франкам тигр!

33.

Погоня все быстрей – еще минута,

И рыцари на крепостном валу! —

Как вдруг коней поворотили круто

Язычники и, наклонясь к седлу,

По флангу прокатились, воя люто,

И выросли у Готфрида в тылу,

А с фронта ощетинившейся тучей

Летел Арганта эскадрон летучий.

34.

Вперед умчался от своих черкес:

На всадника из первой нашей цепи

Надвинулся с копьем наперевес,

Взметнулись щепки посредине степи,

И франк под рухнувшим конем исчез.

Все злее натиск персов, все свирепей.

Аргант из ножен выхватил клинок:

Кромсает, буйствует, сбивает с ног.

35.

Удар в плечо наносит дочь Ирана

Арделию, седому храбрецу.

Два сына заслоняют ветерана,

Но новичкам не подсобить отцу!

Зияет в горле у Алькандра рана,

Кровь из-под шлема хлещет по лицу.

За сына младшего, за Полиферна,

Красавица вот-вот возьмется, верно!

36.

Тем временем на быстром жеребце

Ушел ее обидчик от расправы.

«Скачи к своим, забудь о беглеце», —

Сказал себе Танкред. – О Боже правый! —

К нормандцам, очутившимся в кольце,

На выручку Дудон помчался бравый.

Тарент за ним: «Посмотрим, чья возьмет!» —

Стегнул коня и с места взял в намет.

37.

Дудон, вояка старого покроя,

Опередив его, вмешался в бой,

Отважно отрывается от строя

Бертольда сын – как он хорош собой!

По белому орлу узнав героя,

По крыльям на эмали голубой,

Эрминия спросила Аладина:

«Ты юного заметил паладина?

38.

Заслуг его вовек не перечесть,

Хотя по правде он юнец безусый.

Найдись у неприятеля пять-шесть

Таких тигрят, бежали бы, как трусы,

Сирийцы, гордость растеряв и честь.

Его клинка смертельные укусы

Еще узнает царственный Восток

И Нила неизведанный исток.

39.

Пройдет подобно каменным снарядам

Сквозь толщу стен копье богатыря.

Ринальдом звать молодчика, а рядом

Дудон, приспешник самого царя.

Он странствующих рыцарей отрядом

Командовать поставлен был не зря:

До старости задора не растратив,

Он опытностью превзошел собратьев.

40.

А чуть поодаль, в аспидной броне,

С диковинным значком заморских гвардий,

Норвежский принц на вороном коне,

Гордец Гернанд – он всюду в авангарде!

А там, как верной надлежит жене,

Гильдиппа при любимом Эдуарде.

В одежды белые облечены,

Супруги вечностью обручены».

41.

Внимает деве деспот всемогущий,

А под стеной свирепствует резня:

Дудон отрезал путь толпе бегущей,

Скрежещут палаши, трещит броня.

Танкред с Ринальдом бьются в самой гуще,

Ко рву сирийских всадников тесня,

Ринальд коня бичом свистящим вздыбил

И ловко из седла Арганта выбил.

42.

Он славы жаждал, как никто другой,

Но рухнул под мальчишкой конь ретивый,

И в стремени запутался ногой

На краткий миг Бертольда сын строптивый.

Крестовый полк широкою дугой

За ратью устремился нечестивой.

Аргант с Клориндой не бегут одни —

Стихии противостоят они!

43.

За новой сваей в дамбу вбита свая,

Приостановлен бешеный напор.

Вдвоем отход сирийцев прикрывая,

Они держались твердо до сих пор,

Но конница Дудона боевая

Нахлынула, скача во весь опор.

Ахмеду в грудь старик наносит рану

И отрубает голову Тиграну.

44.

Остроконечный шлем не уберег

Мансура от Дудоновой десницы,

На гибель Альгазара он обрек,

От шеи протянув до поясницы.

Корбана разрубил он поперек,

Мамеду вран уже клевал зеницы.

Бежал, вопя от ужаса, Мурат,

Аргант и тот был встрече с ним не рад.

45.

В испуге бьет копытом конь черкесский,

Седок в сердцах кричит ему: «Стоять!»

И, сделав незаметно выпад резкий,

Вонзает длинный меч по рукоять

Дудону в бок. Пылает в южном блеске

Лазурь небес, но солнцу не сиять

Отныне для почтенного рубаки —

Железным сном почить ему во мраке.

46.

Он трижды вглядывался в небосклон

И трижды закрывал больные веки,

На локте трижды подымался он

И падал на спину, пока навеки

Не стих, предсмертным потом окроплен,

Пока тепла не стало в человеке.

Над телом не помедлив ни на миг,

Аргант к своим помчался напрямик.

47.

От вражьих ускользая эскадронов,

Он, обернувшись, крикнул на скаку:

«Я за клинок благодарю баронов —

Я крови дал попробовать клинку!

Мне сердце дорогим подарком тронув,

Не думали они, что извлеку

Так быстро пользу я из хищной стали,

Иначе бы дарить его не стали!

48.

Скажите полководцу своему,

Что мой клинок он сам оценит скоро,

Когда кишки я выпущу ему.

Я в гости жду достойного сеньора,

А побоится, приступом возьму

Ваш лагерь!» – Тут, не вытерпев позора,

Вперед рванулись франки, но черкес

Под бруствер спрятался, как под навес.

49.

На крестоносцев со стены отвесной

Обрушился смертельный град камней,

И стрелы по броне тяжеловесной

Запрыгали одна другой точней.

Сию браваду ждал конец известный:

Назад пришлось им повернуть коней.

Уйти врагу позволив поневоле,

Ринальд догнал своих в открытом поле.

50.

Товарищей к отмщенью он призвал,

Печалясь о заколотом Дудоне:

Покойному не пожалел похвал,

Твердил в слезах, что скорби нет бездонней!

«Поднимемся, – кричал, – на ближний вал.

Оттуда град святой как на ладони!

Ужели мы отрядом небольшим

Непрочных кирпичей не сокрушим?

51.

Не из алмазов этот форт воздвигнут,

Не окружен обшивкою двойной,

На наковальне молотом не выгнут!

Пусть не мечтает враг, что за стеной

Его отмщенья копья не настигнут!

За мной, – вскричал он, – рыцари, за мной!» —

И храбро поскакал к святому граду

Наперекор грохочущему граду.

52.

Так глянул он на крепкие врата,

Так головой тряхнул, подняв забрало,

Что жителей сковала немота,

Не знавших страха страхом пробирало.

На битву звал он именем Христа,

Титан, а не подросток-задирала,

Пока Сигьер, от Готфрида гонец,

Сей выходке не положил конец.

53.

Воскликнул галл: «Пред волей полководца

Склони нетерпеливое чело!

С врагом еще успеешь побороться,

Для наступленья время не пришло!» —

Едва удерживая иноходца,

Ринальд от гнева дышит тяжело,

Сейчас наружу вырвется досада —

Опять затягивается осада!

54.

К палаткам лагерным спешит отряд,

Препятствий не встречая по дороге,

Свершить последний траурный обряд

Повелевает им обычай строгий.

Герои тризну горькую творят,

Дудона тело водрузив на дроги.

На город Готфрид смотрит со скалы,

Осматривая стены и валы.

55.

На двух горах, долиной разделенных,

Неодинаковых по вышине,

Лепился город средь садов зеленых.

Он с трех сторон несокрушим извне! —

От стен, самой природой укрепленных,

Пологий спуск к четвертой вел стене.

На беззащитном северном участке

Зубцы надстроил деспот для острастки.

56.

Внутри запасы питьевой воды

Хранили жители в цистернах тайных,

А за стеной, безжизненно тверды,

Солончаки среди песков бескрайных,

Где не шумят тенистые сады,

Где ни лугов, ни пахот урожайных,

Где нечего и думать о жилье,

И мрачный лес в шести примерно лье.

57.

К востоку блещет солнце в Иордане,

К закату Средиземноморья синь.

На севере Вефиль – свидетель дани

Тельцу златому варварских святынь,

Самария апостольских преданий,

А к югу, благостно шепча «Аминь»,

Смеются небу радостно и немо

Холмы, гордясь зачатьем Вифлеема.

58.

Три склона изучает Готфрид, три

Прохода в складках местности всхолмленной:

Насколько мощен гарнизон внутри?

Как взять сподручней город укрепленный?

Эрминия кричит царю: «Смотри!

Там на пригорке, в мантии червленой,

Неверных государь и принципал —

Он в битве ни одной не отступал!

59.

Сей праведник родился властелином:

Любой его приказ, любой декрет

Внушает послушанье исполинам.

Один Раймунд, седой его клеврет,

Сравниться может с ним умом орлиным,

Ринальд – геройством, дерзостью – Танкред!

В нем полководческий удвоен гений

Солдатской удалью в чаду сражений!»

60.

Ответил царь: «В те давние года,

Когда послом египетским в Париже

Я состоял, случалось иногда

Мне посещать турниры и поближе

Узнать храбрейших рыцарей. О да!

Пажом он был в ту пору. Но, поди же,

Как возмужал! Мы знали наперед,

Что к славе путь он быстро изберет.

61.

Быстрей, чем думал я. А это кто же?

Такой же цвет у платья и покрой.

Как друг на друга рыцари похожи!

Нет, кажется, не так высок второй». —

Эрминия в ответ: «Он чуть моложе,

Зовется Балдуином сей герой.

Пусть Готфрида он проще и суровей,

Он брат ему по духу и по крови.

62.

Вот и Раймунд, почтенный бородач,

В латинской армии сметливый самый,

Застрельщик всех больших ее удач,

Что перед ним ученые имамы!

Его загадкой хитрой озадачь,

Хитрее ход найдет старик упрямый.

Вильгельм с ним рядом в шлеме золотом,

Британский принц с узорчатым щитом.

63.

А вот и Гвельф – об этом славном муже,

Поднаторевшем в доблестных трудах,

Ты слышал, царь, – дерется он не хуже,

Чем молодежь, хотя уже в годах.

Какая выправка! Но почему же

Нет Боэмунда в рыцарских рядах?

Цареубийца, он пресек до срока

Мой древний род, идущий от Пророка».

64.

Беседует с Эрминией тиран,

А Готфрид понимает, что по склонам

Втащить наверх не сможет он таран:

Утесы служат городу заслоном.

В себе не сомневаясь ни на гран,

Решает он сдружиться с Аквилоном:

На пустошь против Башни Угловой

Коварно лагерь переносит свой.

65.

Так город был велик, что частоколом

Его не удавалось запереть,

Ряды палаток на предгорье голом

Тянулись вдоль стены всего на треть.

Стеречь подходы к близлежащим селам

Войскам осадным надлежало впредь:

По всем дорогам в точки ключевые

Отправлены разъезды верховые.

66.

Траншеи вырыты вокруг шатров,

Острей железа колья в прочном тыне,

А позади шатров широкий ров —

Защита от кочевников пустыни.

Лежит Дудон, торжественно суров.

На властный зов молитвенной латыни,

Поставив часовых у волчьих ям,

Вернулся Готфрид к плачущим друзьям.

67.

На пышном ложе, лентами увитом,

Покоится в цветах боец лихой.

Склоняется товарищ над убитым,

И в гул перерастает стон глухой.

Но слезы не струятся по ланитам

У Готфрида – спокоен взор сухой.

В груди он крепко спрятал скорбь мирскую,

Над гробом речь произнося такую:

68.

«Собрат, я над тобою слез не лью —

Ты умер навсегда для жизни бренной,

Дабы воскреснуть ангелом в раю,

Расставшись с оболочкою презренной!

Святой, ты отдал жизнь в святом бою!

Возрадуйся, о мученик смиренный,

Высокими деяньями велик,

На небесах узришь ты Божий лик!

69.

В небесные ты облачен одежды! —

Мы не тебя жалеем, а себя:

С тобой от нас уходит часть надежды,

Часть доблести теряем мы, скорбя!

Но если та, которую невежды

Прозвали смертью, выбила тебя

Здесь, на земле, из рыцарского строя,

С небес поможет нам копье героя!

70.

Ты на земле был пасынком земли,

Земному уподобленный орудью.

Паря на крыльях в ангельской дали,

Ты высшему послужишь правосудью.

Молитвам братьев плачущих внемли,

И мы напор Греха воспримем грудью.

Победной поступью с таким вождем

К обещанному храму мы придем!»

71.

Он замолчал, и в сумраке угрюмом

Толпа, перекрестясь, встает с колен.

Уходит день с его привычным шумом,

Для скорбных душ покой благословен.

Лишь герцог тяжким предается думам:

Он знает, что на приступ этих стен

Идти без должной подготовки рано,

Но где возьмет он бревна для тарана?

72.

Когда же утренний повеял бриз,

К процессии примкнул он похоронной.

Над свежею могилой кипарис

Сплетался с пальмовой резною кроной,

И золото богослужебных риз

Перед шеренгой меркло эскадронной.

Струилось пенье в благостной тиши

За упокой Дудоновой души.

73.

Сквозь ветки блещет медь трофеев бранных:

Когда-то их он прицеплял к седлу,

Воюя с персами в полдневных странах,

Сминая турок в яростном пылу.

Напоминаньем о кровавых ранах

Прибит нагрудник к мощному стволу,

И надпись вырезана: «Здесь навеки

Дудона славного сомкнулись веки».

74.

Обряд окончен, и в соседний лес,

Указанный сирийским селянином,

Шагают с пилами наперевес

Мастеровые по глухим теснинам.

Летит листва с подрубленных древес,

Конвой приставлен к балкам и станинам:

Под самой крепостью, то там, то тут,

Машины стенобитные растут.

75.

Взобрался ловко для работы спорой

На плечи лесорубу лесоруб,

Под корень спилен ясень тонкокорый,

И надмогильный кипарис, и дуб,

И древний вяз, что был плющу опорой,

Когда тянулся к небу солнцелюб.

Согнуться под железом смертоносным

Пришлось высоким пиниям и соснам.

76.

За годом год свой обновлял покров

Могучий бук – теперь он гол, как посох.

Платан, привычный к натиску ветров,

Оглох от визга пил громкоголосых.

Обтесан лезвиями топоров

Пахучий кедр, лежащий на колесах,

Пичуги улетели из гнезда,

И звери разбежались кто куда.

Армида, покраснев, чего-то ждет,

Вздыхает робко и молчит некстати…

Песнь четвертая

1.

Зовут на подвиг праведные трубы,

А из геенны сквозь безвидный мрак,

В надменной ярости кусая губы,

На крестоносцев смотрит Архивраг,

И зависть лютая, и страх сугубый

Его кровавый застилают зрак.

Так свирепеет бык, пронзенный пикой,

Ревя и фыркая в истоме дикой.

2.

Обдумывает Сатана-Плутон,

Как похитрей расстроить план Господний,

И в свой дворец, на мрачный Флегетон,

Велит созвать все силы Преисподней.

Безумец мнит, что Небу равен он.

О есть ли сумасбродство сумасбродней!

Забыл он, как раскалывалась тьма

И Бог с престола низвергал грома!

3.

Из Тартара выходит черт за чертом,

Богопротивную заслыша медь,

И вторит свод анафемским когортам,

Как будто свету говорит: «Не сметь!»

Так резко в воздухе сыром и спертом

Вовек раскатам бури не греметь,

Так под ногами не гудеть от гнева

Густым парам внутри земного чрева.

4.

Каких здесь только не увидишь рож,

Толпа многохребетна, многокрыла!

В глаза заглянешь – одолеет дрожь,

Объятья гибельные Смерть раскрыла.

Один рогат, но и другой хорош:

Над женским туловом – свиное рыло!

А дальше пострашнее супостат —

Четвероног, чешуйчат и хвостат.

5.

Полезли гидры, гарпии, ехидны,

Гремит кентавров бешеный галоп,

Протяжен вой Химеры панихидный,

Горгоне змеи падают на лоб,

В грязи Пифон клубится злоехидный,

За Герионом – Полифем-циклоп.

И мириады тварей безобразных,

Соединенных из чудовищ разных.

6.

Уселись демоны, поджав хвосты,

На мрамор перед княжеским престолом.

Плутон на свиту смотрит с высоты,

Поигрывая скипетром тяжелым.

Ни снежные Атласские хребты,

Ни Кальпская скала в просторе голом

Не громоздятся выше, чем рога

На рыжем темени Архиврага!

7.

Из глаз его, из гнусных двух отверстий

Исходит свет блуждающей звезды,

Пророча смерть одушевленной персти,

Разбрызгав яд гордыни и вражды.

На мощный торс, теряясь в клочьях шерсти,

Ложатся складки жесткой бороды,

Прорезанной провалом красноротым,

Где кровь и жёлчь бурлят водоворотом.

8.

Гремящей Этны черное жерло

Так изрыгает в небо запах серный.

Из чрева сатанинского несло

Зловонной копотью и прочей скверной.

Князь Тьмы, на подданных взирая зло,

Заговорил. Не лаял Цербер верный,

Коцит внезапно оборвал свой бег,

И ненавистный содрогнулся брег.

9.

«О дети Тартара, в благословенной

Обители покой вкушали вы,

Пока с жестокостью обыкновенной

Он вас не сбросил с горней синевы,

Ревнуя втайне к славе дерзновенной.

В геенне не поднять вам головы,

А Он меж звезд воссел Владыкой Рая,

Бунтовщиков разбитых презирая.

10.

Навстречу солнцу, звездам и луне

С тех пор не приподняться вашим векам.

Вам не блистать в небесной вышине,

На смрадном дне лежать вам век за веком.

И, словно вас унизив не вполне,

На землю Он послал за человеком,

И смертный человек, ничтожный прах,

С Ним рядом восседает на пирах.

11.

Усугубляя ваш позор военный,

Он Сына своего обрек на смерть,

И тот посмел взломать врата геенны,

Стенающей: „Отца умилосердь!“

На свет народ он вывел убиенный,

Нам по закону отданный, и твердь

Богатыми трофеями увешал —

Триумфом спесь Отцовскую потешил.

12.

Но хватит слезы лить! Старинных ран

Пустыми не уврачевать словами.

От цели не отступится Тиран,

О мести нам пора подумать с вами.

Чего ж мы ждем? Чтобы из чуждых стран,

С родимыми расставшись божествами,

К Нему народы чуждые пришли

И распростерлись перед Ним в пыли?

13.

Ужель мы будем предаваться лени

И ждать, когда последний бастион

Перед Жестоким встанет на колени,

Когда войска Его возьмут Сион,

И в Азии для новых поколений

Оракулом и Богом станет Он,

Свое прославив Имя во языцех

На бронзовых и мраморных таблицах!

14.

У наших оскверненных алтарей

Лежать тогда поверженным кумирам!

Себе воздвигнет храмы Назарей,

Самодержавно управляя миром.

Ему дары несите пощедрей,

Его подошвы умащайте мирром!

Так что ж, выходит, во дворце пустом

Без злата буду я сидеть потом?

15.

Нет, ни за что! Как искра в кучке праха,

Геройский жар воспламенит умы,

И повторится день, когда без страха

Противу Господа восстали мы!

Нет спору, мы не избежали краха,

И все же бунт кромешной стоил тьмы!

Чем взял нас Деспот, неисповедимо,

Но дерзость в гордецах непобедима.

16.

Готовься к битве, доблестный Эреб!

Брось на твердыню мощь когорт гвардейских,

Пока пожар вселенский не окреп,

Не вышел из пределов иудейских,

Пока огонь не вырвался, свиреп,

Во исполненье замыслов злодейских. —

Втирайтесь, бесы, в горние ряды,

Хитрите, врите, не жалейте мзды!

17.

Да будет так! Один уйдет скитаться,

Единоверца умертвит другой

И женский смех с восторгом святотатца

Сочтет орудьем цели всеблагой.

На избранного князя, может статься,

Оружье третий обратит изгой,

И на товарища пойдет товарищ

Среди кладбищ, развалин и пожарищ…»

18.

Еще не отгремела Вражья речь,

Взлетела падших серафимов стая,

Мечтая звезды в небе подстеречь,

Завыла, заметалась, вырастая.

Так, предсказательница жутких встреч,

Рождается в пещерах тьма густая:

Поганя небо, смерть они несли

Великим царствам моря и земли.

19.

Над миром гнусные расправив крылья,

Разносит распри, смуты, мятежи

Загробного монарха камарилья,

Капканы ставит из премудрой лжи,

И нет спасенья от ее засилья.

О Муза, без утайки расскажи,

С какого умысла Лукавый начал,

Дабы я правды не переиначил!

20.

В тот приснопамятный суровый год

На трон Дамаска и земель соседних

Взошел достопочтенный Гидраот,

Колдун и чародей не из последних.

Был темен для него войны исход:

В астрологических теряясь бреднях,

Он требовал ответа у комет,

Гадая, победит ли Магомет?

21.

Как часто мы в своих догадках слепы! —

Египту возвышенье он предрек.

Спускаясь ночью в каменные склепы,

Подмоги у планет искал царек

И в сердце план вынашивал нелепый,

Но тайну звезд до времени берег,

Надеясь в скромном звании провидца

Трофеями и славой поживиться!

22.

Он сознавал, что лезет волку в пасть,

И, христианской опасаясь мести,

Стал размышлять, какую бы напасть

Наслать на них, чтобы с Египтом вместе

На ослабевшего врага напасть.

Так он гадал и вдруг застыл на месте:

По знаку Люциферова жезла

К нему из тьмы явился гений Зла.

23.

«Есть у тебя племянница в Дамаске, —

Услышал он бесовский шепоток, —

Лицом пригожая, как в дивной сказке,

Красой известная на весь Восток.

Она такие им состроит глазки,

В такой волшебный заведет чертог,

Что самый честный не поймет, зачем он

Воюет здесь», – сказал и скрылся демон.

24.

В дворцовый зал Армида введена,

И молвит старец деве златокудрой:

«Ты мужественна сердцем и умна,

Я чую дерзость под сурьмой и пудрой.

Ты более меня умудрена

В науке волхвования премудрой.

Из замыслов царевых сеть соткав,

Поймешь сама, как старый царь лукав.

25.

К неверным в лагерь с просьбою непраздной

Явись и перед фронтом разверни

Любовный арсенал многообразный:

Рыдай, но пусть рыдают и они!

Красней и про себя победу празднуй! —

От плачущих красавиц нет брони.

Стыдливостью оденься пресловутой,

Неправду правдой, как плащом, закутай!

26.

Приманкой взоров ласковых и слов

Завлечь попробуй Готфрида вначале.

Не выйдет – поищи другой улов!

Любовь излечит бранные печали.

Придумай подвиг для сорвиголов,

Дабы в пустыне дни они скончали:

За веру и за родину в борьбе

Запретов нет! – так я скажу тебе».

27.

Уходит в ночь невинною голубкой

Армида, гордая своей красой,

Победу одержать надеясь юбкой

И туго заплетенною косой.

Войскам, прославленным жестокой рубкой,

Не совладать со странницей босой.

Надежным людям велено в народе

Посеять слухи об ее уходе.

28.

Немногих дней промчалась череда,

И вот среди шатров идет девица.

В чужой толпе зарделась от стыда,

Народ на красоту ее дивится.

Так восхищает юная звезда,

Едва успев на небе появиться.

Простой солдат и рыцарская знать

Хотят о ней побольше разузнать.

29.

Диана, Афродита и Елена

За ней признали первенство давно.

Взирают крестоносцы вожделенно,

Как золотых волос ее руно

То светится из облачного плена,

То вырывается за полотно

Платка – точь-в-точь светило огневое,

И небеса сияют ярче вдвое!

30.

Завитые природою самой,

Повторно вьются кудри золотые

Под ветерком, но скромен взор немой,

Любовь под брови спрятана крутые.

Слоновья кость оттенена сурьмой,

Лишь розовые лепестки густые

Рисуют абрис розового рта:

Эрота благовонные врата!

31.

От пламени любовного огнива

Пылает шеи обнаженной снег,

Тугие груди стянуты ревниво —

Заказан вход в обитель сладких нег! —

Ревниво, но каких соблазнов нива

Обещана тому, кто не избег

Очарованья чувственных фантазий,

Скрываемых в невидимом экстазе.

32.

Так удается светлому лучу

Пронзить кристалл, не раздробив кристалла.

В запретный сад сквозь бархат и парчу

Проникнет взор во что бы то ни стало!

Заветный клад открылся богачу,

Картина подлинная заблистала,

Завороженный ум разгорячив, —

О как ее рассказ красноречив!

33.

На рыцарей Армида смотрит строго:

Мол, обожанье ей не по нутру!

А в сердце веселится недотрога:

«Кого из вас я в жертву изберу?» —

И робко вопрошает: «Где дорога,

Ведущая к командному шатру?» —

На помощь ей бежит в смущенном страхе

Единокровный брат вождя – Евстахий.

34.

К ней устремился он, как мотылек,

Летящий в темноте на пламя свечки.

Беднягу взор красавицы привлек,

Стыдливый взор испуганной овечки.

От гибельного жара недалек,

Он запылал, как хворост возле печки.

Нежданно охмелев и осмелев,

Так обратился к деве юный лев:

35.

«О дама! – Нет, к обыкновенной даме

Природа не бывает так щедра! —

Забудь о нашем праотце Адаме,

Ты женщина не из его ребра!

Прихода твоего я ждал годами,

Но объясни, какой судьбы игра

Тебя мне посылает для молений,

И пред тобой я преклоню колени!»

36.

«Беглянке, а не гордой госпоже, —

Услышал он, – святой не нужно дани!

Не смертная, а мертвая уже,

Живу отныне для одних страданий.

Должна быть девушка настороже,

Но говорят, что здесь, на Иордане,

Где слово Готфрида – любви залог,

Для странницы найдется уголок.

37.

Устрой мне встречу с доблестным героем

И требуй для себя любых наград!» —

У юноши кружатся мысли роем:

«Тебе услугу оказать я рад.

Мы сообща судьбу твою устроим:

Родному брату не откажет брат!

Отныне меч мой у тебя на службе,

Нам Готфрид войско одолжит по дружбе!»

38.

К шатру штабному он ее ведет,

Где Готфрид восседает среди знати.

Армида, покраснев, чего-то ждет,

Вздыхает робко и молчит некстати.

Приказывает вождь: «Пусть подойдет

И нам расскажет о своей утрате!» —

Притворную изображая дрожь,

Колдунья сладкую заводит ложь:

39.

«О государь, твое святое имя

Составит славу армии любой!

Гордятся пораженьями своими

Державы, побежденные тобой:

Приходят, призывают править ими

Вчерашние враги наперебой,

Тебя о помощи покорно просят

И в песнях подвиги твои возносят.

40.

Ты вышел веру истребить мою,

Но, даже зная это, я решилась

Молить тебя спасти мою семью —

Наследственных наделов я лишилась!

Я в руки чужеземцу отдаю

Орудье мести, дабы месть свершилась!

Родимый край мне сострадать устал —

Враждебный призываю я металл!

41.

Растоптана отцовская порфира,

Но, знай, надежда пересилит страх:

Я слышала, ты в прах поверг полмира,

Подняться дай повергнутой во прах!

Что сердцу милосердному секира? —

Не ей поем мы славу на пирах.

Ты царства отнимаешь за бунтарство,

Верни же мне утраченное царство!

42.

Но если, благочестья зоркий страж,

Ответишь ты: „Я веру чту иную!“—

Ты воли милосердной не предашь,

О благочестье я сама ревную.

Свидетель Бог, Отец единый наш,

Ты доброту явил бы неземную,

Приняв беглянку под свое крыло,

Мне причиненное исправив зло!

43.

Отец мой гордо звался Арбиланом,

Но род его был разорен дотла,

Он Хариклею в жены взял с приданым:

Дамаск влюбленным подарил Алла.

Ребенком я была для них желанным,

Но мать во время родов умерла.

Рыдала я на материнской тризне,

Я в жизнь пришла – она ушла из жизни.

44.

Еще пяти не минуло мне лет,

Когда родитель мой под своды рая

Переселился за супругой вслед.

„О дочь моя, – сказал он, умирая, —

На небеса роптать тебе не след:

Царицей станешь ты родного края.

Хранить тебя и чтить как госпожу

Я преданному брату накажу“.

45.

Счастливой я росла в семье у дяди:

О падчерице долгие года,

Как о своем заботился он чаде,

Не знаю, был ли он уже тогда

С нечистой совестью своей в разладе,

А может быть, не ведая стыда,

Злодейство в ласках опекунских прятал:

Меня за сына своего он сватал!

46.

Я подрастала, брат мой подрастал

Двоюродный, но ни искусством ратным,

Ни тонкостью манер он не блистал.

Сравнимый с шелудивым псом привратным,

Он в юности невыносимым стал.

Порок, гнездясь в уме его развратном,

Блаженствовал, все светлое губя, —

Он гнусью переплюнул сам себя.

47.

Такую мразь – о милостивый Боже! —

Любезный дядя прочил мне в мужья,

Дабы наследственный престол и ложе

С его ублюдком разделила я.

В своих тирадах лез он вон из кожи,

То ласковый, то хитрый, как змея.

Я прекратить решила это разом

И, надерзив, ответила отказом.

48.

Побагровев, он удалился прочь,

И по лицу его, по складке злобной

Приемная угадывала дочь

Ничтожество души, на все способной.

С тех пор, едва в окне сгущалась ночь,

Ко мне толпа гостей из тьмы загробной

Являлась, и в душе едва живой

Запечатлелся ужас роковой.

49.

Об отдыхе мечтала я напрасно:

Тень матери меня лишала сна.

Я знала по портретам, как прекрасна,

Как обольстительна была она.

Теперь же, приговаривая страстно,

Она металась, мертвенно бледна,

И умоляла, чтобы я бежала

От дядиного яда и кинжала.

50.

Все предвещало: мне грозит беда,

Но мало было пользы от предвестий:

Для дерзновений слишком молода,

Я жить не мыслила в безлюдном месте.

Одной бежать из дома – в никуда,

Лишиться родины, защиты, чести?

„О нет же, – бормотала я в бреду, —

Где родилась я, там и смерть найду!“

51.

Весь день бродила я с унылым видом,

Боялась смерти, но еще сильней

Боялась, что себя боязнью выдам,

Бежать боялась от родных камней.

Так узники, привыкнув к панихидам,

Дрожат при свете факельных огней. —

Шли месяцы, я все жила в боязни,

Ежеминутно ожидая казни.

52.

В конце концов случайность или рок

Для худшей пытки отыскали средство,

Аронта приведя на мой порог,

У нас в семье воспитанного с детства.

„Несчастная, – сказал он, – вышел срок:

Позарившись на братнее наследство,

Тиран, за коим ратники стоят,

В питье тебе велел подсыпать яд!

53.

И если смерти ты не ищешь скорой,

Беги!“ – „Куда одна я убегу?

Кто на чужбине будет мне опорой?“ —

„На преданного положись слугу!“ —

Так скакуна торопят острой шпорой,

Стегая, взбадривая на бегу:

В галоп пустил он плачущее сердце. —

В потемках мы спустились к тайной дверце.

54.

Давно закат над башнями потух,

Сменяясь ночи дружеским покровом,

Из челяди взяла я только двух

Служанок. В чуждый край, путем суровым,

В изгнанье, вел меня отмщенья дух,

Но к рощам обернулась я кедровым

И, плача, наглядеться не могла

На город, где уже царила мгла.

55.

Меня к знакомым кровлям сердце мчало,

А ноги шли помимо воли прочь.

Так шторм относит лодку от причала!

Нехожеными тропами всю ночь

В пустыне мы блуждали одичало,

В пути от страха было мне невмочь.

Наутро в цитадель сторожевую

Аронт принес меня полуживую.

56.

Там приготовил для меня приют

Мой друг, спасая от судьбины гневной.

Тем временем в Дамаске узнают,

Что царедворец убежал с царевной.

Тиран кричит: „Они меня убьют!“ —

Клянет притворно свой удел плачевный,

Пускается в погоню впопыхах

И нас винит во всех своих грехах.

57.

Он слух пустил, что дяде дать отраву

Сообщника подговорила я,

Разнузданному потакая нраву,

Что, мол, приемная моя семья

Не может на меня найти управу.

Он лгал, что всех придворных сыновья

Вошли ко мне. О чистый ангел света,

Избавь меня от низкого навета!

58.

А согрешила – громом порази!

Когда бы жаждал он упиться кровью

Невинной, я б не дрогнула вблизи

Опасности, но пищу дать злословью

И честь девичью вывалять в грязи,

Распутной замарав меня любовью!

Палач, надеждами себя не тешь! —

Народ поднимет в городе мятеж!

59.

Я обеднела – изверг стал богаче,

Но даже мысли в подлом нет мозгу

О горе пожалеть моем и плаче,

К Аронту шлет он за слугой слугу:

„Царевну выдай мне, визирь, иначе

Тебя с ней вместе в крепости сожгу!“

Самодержавно, с моего престола,

Не ослабляет деспот произвола.

60.

Он говорит, что срамом и стыдом

Отцовскую покрыла я корону,

Что он пришел спасать наследный дом,

Не то я честь семейную затрону!

Подобной басне верится с трудом:

Подпорки к своему он ищет трону!

Наследницы законной смерть одна

Спасет предателя-опекуна.

61.

На стороне перерожденца сила,

Огонь в груди лелеет злобный зверь.

Слезами я его не погасила,

Своею кровью погашу теперь.

О государь, вовек бы не просила

Я франка о защите, но, поверь,

Потоком слез стопы твои облиты,

Чтоб завтра кровь не пролилась на плиты.

62.

Стопы твои, поправшие в бою

Гордыню необузданных злодеев,

Я первенство за ними признаю:

Придите, благо высшее содеяв!

Ударь, рука, привычная к копью,

Во славу храма в царстве иудеев —

За беженку да совершится месть!

Где жалость есть, там справедливость есть.

63.

К тебе великодушно Провиденье:

Ты можешь все, чего желаешь ты!

И если вырвешь ты в святом раденье

Державу из-под дядиной пяты,

Тебе ее отдам я во владенье!

А для спасенья бедной сироты

С лихвой и десяти героев хватит —

Дамаск, узнав о том, мой бунт подхватит!

64.

Сам посуди: старинный друг отца

Стеречь поставлен дверцу потайную,

Ведущую в парадный зал дворца.

Мы ночью к цели подойдем вплотную.

Он мне шепнуть успел два-три словца:

„Я видел рыцарей броню стальную

И, ей-же-ей, любой из них таков,

Что не уступит сотне смельчаков!“»

65.

Умолкнув, ждет ответа дочь Венеры,

На полководца щурится тайком:

Он верит ей, но до известной меры,

Он с хитростью язычников знаком:

В чьем сердце веры нет, тому нет веры,

Но, в горе соучаствуя людском,

Он горькую дослушивает повесть,

Как требует возвышенная совесть.

66.

Был в доводах царевны важный плюс,

Не чуждый воинским соображеньям:

Власть над Дамаском, прочный с ним союз

Пошли б на пользу будущим сраженьям.

Примкни к Египту бедуин и друз,

Армида помогла бы снаряженьем,

Оружьем, провиантом и людьми,

И золотом бессчетным, черт возьми!

67.

В сомненье тяжким предаваясь думам,

Он от земли не поднимает глаз.

Морщину разглядев на лбу угрюмом,

Плутовка ждет, что скажет он сейчас?

Вдруг вырывается с тревожным шумом

Вздох из ее груди: «Ужель отказ?» —

Увы, отвергнут план ее бесовский,

Но герцог ласков с нею по-отцовски:

68.

«Когда бы в нашей искренней борьбе

Мы о Господнем гробе не радели,

Я внял бы, девушка, твоей мольбе,

Не на словах сочувствуя – на деле!

Но ежели я помогу тебе

И отвлекусь от штурма цитадели,

От Божьих битв, бушующих кругом,

Я отдалю победу над врагом.

69.

Тому порукой рыцарское слово:

Как только выиграем мы войну,

Освободив от притесненья злого

Священный град, томящийся в плену,

Я блеск великолепия былого

И землю прадедов тебе верну,

Но ради жалости в походе долгом

Священным не пренебрегу я долгом!»

70.

Безвыходной охвачена тоской,

Потупясь, слушала его Армида

И разрыдалась вдруг: «За грех какой

Мне тяжкая наносится обида?

Кому еще в обители мирской

Столь горькая дарована планида?

Свое сменил ты, Готфрид, естество,

Не изменив удела моего!

71.

Надежда – незадачливая сводня!

Мольбами не смягчаются сердца!

Тебя смягчить я не смогла сегодня —

Смягчу ли венценосного лжеца?

Ужель так тяжела рука Господня,

Что нудит воина и мудреца

Облечься в неподъемные вериги

Во имя жесточайшей из религий!

72.

Нет, я во всем виню одну Судьбу,

А не тебя, мой рыцарь благородный:

Судьба, убив несчастную рабу,

Поступок совершит богоугодный!

Я помню мать, лежащую в гробу,

Но что тебе до боли безысходной!

Добей меня, страдания умножь —

Я пленница, идущая под нож!

73.

Здесь не к лицу мне оставаться доле,

Из лагеря пора бежать скорей!

Тиран, сидящий на моем престоле,

Протянет щупальца за сто морей.

Мне негде спрятаться в земной юдоли —

Для золота нет запертых дверей!

Я загнана, я смерть повсюду вижу,

Я собственной рукой ее приближу!»

74.

Прекрасная, как ангел во плоти,

Умолкла, гневом напускным пылая,

И, притворяясь, что спешит уйти,

Заплакала, рассерженная, злая!

Досада, спрятанная взаперти,

Потворствовать приличьям не желая,

Фонтаном слезным брызнула из глаз

На щеки – точно жемчуг на атлас!

75.

Рассыпался слезинок дождь невинный

По платью, по груди то здесь, то там,

Прозрачный, розовый до половины,

Подобный розовеющим цветам,

Открывшимся до самой сердцевины

Устам восхода, ласковым устам:

Ты скажешь, небеса росу разлили,

Сплетя венок из юных роз и лилий!

76.

Мгновенье, и внезапный ливень слез,

Ей окропивший щеки, грудь и плечи,

В сердца героев искорку занес,

Зажег их ярче раскаленной печи.

О чудо! Гибелью грозя всерьез,

Горят на солнце водяные свечи!

Сильней самой Природы Гименей,

Он по природе сам себя сильней!

77.

За мнимые страдания сторицей

Армиде воздалось – рыдал теперь

Плебей в Христовом войске и патриций,

И каждый думал: «Готфрид – сущий зверь,

В пещерной тьме он вскормлен был тигрицей:

Такому жизнь красавицы доверь,

И он ее погубит без причины,

Утащит, как волну на дно пучины!»

78.

Роптали, но сказать не смели вслух,

И лишь Евстахий в молодой отваге,

Воспламенив любовью гордый дух,

Заговорил о воинской присяге:

«Мой государь и брат, ты часто глух

К заботам войска и о нашем благе,

Упорствуя, не думаешь порой,

Глаза на нужды общие раскрой!

79.

Путь к отступленью, знаю, нам заказан,

Отсрочить штурм тебя я не зову,

Боец железной дисциплиной связан

В разъезде верховом, в осадном рву,

Но странствующий рыцарь не обязан

Блюсти устав, подобно большинству.

Ужели мы, храбрейшие в Европе,

Для правды не найдем десятка копий?

80.

От слабых женщин отводя беду,

Мы Господу в такой же мере служим.

Господь к нам милостив, когда в аду

Горит злодей, убитый славным мужем.

Клятвопреступника предав суду,

Мы пользу предприятья обнаружим.

Наш долг священный всюду и везде

Невинным девам помогать в беде!

81.

Ах, только не прознали бы в Париже,

Где с благородством, с честью не шути,

Что мы в своем бездействии бесстыжи,

Что храбрых нет у нас и десяти.

Вовеки не было паденья ниже,

Я службу больше не хочу нести.

Отныне без меня трубите зорю! —

Я званья рыцаря не опозорю».

82.

Евстахий стал отстегивать доспех,

Но крепко паладины зашумели:

«С Евстахием нас верный ждет успех,

Вперед на штурм дворцовых подземелий!» —

«Идти я не желаю против всех, —

Промолвил Готфрид, – но предвижу мели

В бездумном вашем плаванье, друзья,

Вам поневоле уступаю я!

83.

Прошу вас помнить о моем совете:

Умерьте пыл!» – и к небу перст вознес,

Взирая с грустью, как в златые сети

Летят герои, опьянев от грез.

Ах, есть ли что-нибудь на белом свете

Недостижимое для женских слез!

На каждое влюбленное сердечко

Надета сладкогласная уздечка.

84.

Вернуть Евстахий странницу велит

И говорит с напыщенным величьем:

«Падет к ногам твоим измаилит,

Попросишь – втрое помощь увеличим!»

Взглянула – и небесный свет разлит

Над слезной дымкой по щекам девичьим:

Влюбленный луч, заботлив, золотист,

К заплаканным щекам поднес батист:

85.

«Спасибо, братья, за добросердечье,

Любовь к Христу во мне все горячей,

Вас будет славить племя человечье!» —

Слова ее журчали, как ручей,

И жестов бессловесных красноречье

Затмило пафос пламенных речей.

Армида с ролью справилась неплохо —

Глупцы не заподозрили подвоха.

86.

Счастливым случаем ободрена,

Коварный замысел Архизлодея

Осуществить торопится она:

Ничем, по сути дела, не владея,

Красой добиться большего должна,

Чем колдовством Цирцея и Медея,

Волшебным убаюкать голоском

Толпу, идущую за ней гуськом.

87.

Наукой обольщения могучей

Вольно колдунье завлекать сердца,

В запасе у нее на каждый случай

Иное выражение лица:

То смотрит исподлобья туча тучей,

То шутит и смеется без конца.

Разгорячившихся удержит в шорах,

Ленивым не дает забыть о шпорах.

88.

И ежели какой-нибудь простак

Взбрыкнет, любовную срывая сбрую,

Ему колдунья улыбнется так,

Что упряжь он возьмет себе вторую

И в предвкушенье ласковых атак

Прошепчет: «Я чертовку очарую!»

Растает неуверенности лед,

Надежда в облака стремит полет!

89.

Иное дело, если волокита

Летит, как парусник на всех ветрах.

Такому, оглядев его сердито,

Она внушит подобострастный страх,

Но даже в нем надежда не убита:

На жалость уповает вертопрах,

Захваченный счастливою погоней —

Чем холодней она, тем он влюбленней!

90.

То вдруг от шумных сборищ вдалеке

Стоит и, кажется, вот-вот заплачет,

Но ни одной слезинки на щеке —

Притворным горем рыцарей дурачит!

А рядом плачет войско и в реке

Соленой жалостные слезы прячет:

Там наконечники смертельных стрел

Закаливает ветреный пострел.

91.

То неожиданно развеселится,

От пылкого вниманья без ума.

Надеждой снова озарились лица,

Вокруг живые речи, кутерьма,

А прежние страданья – небылица!

Сквозь толщу туч, которую сама

Она в сердцах поклонников сгустила,

Ее глаза горят, как два светила!

92.

Воркует хохотунья посреди

Безумцев, от двойного счастья пьяных,

И душу вырывает из груди

У тех, кто, корчась в муках постоянных,

От ревности умрет, того гляди.

Амур не слышит воплей покаянных:

Любовь расщедрилась на жёлчь и мед —

Не хворью, так лекарствами доймет!

93.

Не знают, плакать им или смеяться,

Поклонники меж пламенем и льдом,

На что им уповать, чего бояться,

Они догадываются с трудом.

Так дергают за ниточки паяца —

На пытку сетует он со стыдом

И слышит в завереньях бесконечных:

«Я не искушена в делах сердечных!»

94.

Скрывая стужу в сердце и очах,

Замрет плутовка, опустив ресницы.

Любой бы сад от холода зачах,

Но щеки девы ярче багряницы. —

Так иней загорается в лучах

Новорожденной розовой денницы,

Армида равнодушна к похвалам —

Стыдлива, но с презреньем пополам!

95.

Поклонника любовных песнопений

То избегает, то зовет она,

Его признанья выслушав и пени,

Вдруг гонит прочь, как будто смущена.

В отчаянье охотник, лошадь в пене:

За дичью он гонялся дотемна,

А хитрая лисица где попало

Его водила и потом пропала.

96.

Смирился с рабством старый ротозей

И юноша совсем еще незрелый,

Был Купидон среди ее друзей —

Он с радостью вручил ей лук и стрелы.

Так в древности был побежден Тезей

И Ахиллес, в любви поднаторелый.

Не стоит удивляться, что проник

В Христово войско ловкий озорник!

Ринальд внезапно перед ним возник,

Он ярость сдерживать не в силах боле…

Песнь пятая

1.

Влюбляет армию в себя Армида,

Страданья, чувства для нее ничто,

Пойдут с колдуньей хоть под свод Аида

Уже не десять латников, а сто!

Такое предприятье – не для вида —

Возглавить должен кто-нибудь, но кто?

От полководца рыцари удачи

Ждут разрешенья каверзной задачи!

2.

Ключ подыскало небо к тайнику

И подсказало выход суверену:

Пусть сами воины в своем полку

Найдут Дудону павшему замену.

«Беды на войско я не навлеку

И самолюбья братьев не задену», —

Так он решил, передоверив труд

Тому, кого они же изберут.

3.

Он рыцарей созвал и властным тоном

Им объявил: «Я обещал не раз

Царевне овладеть дамасским троном,

Но в должный срок, и это не отказ!

Я непоколебим в решенье оном

И, как в былом, поддержки жду от вас,

Поскольку ничего нет неизменней

В умах людей, чем перемена мнений.

4.

Однако если ваш высокий ранг

Не помешает счесть сию затею

Рискованной для рыцарских фаланг,

Я с вами препирательств не затею.

Будь предо мною самый знатный франк,

Скажу я гордецу и богатею:

„Опасна авантюрная звезда,

Но мой совет не кнут и не узда!“

5.

Не уходить я вам даю свободу

Или уйти, но прежде, чем уйти,

В своих рядах вам должно воеводу

Взамен вождю убитому найти.

Счастливцев, подготовленных к походу,

Он отрядит числом до десяти.

Другого не назначу я условья —

Не сторож я для вольного сословья».

6.

Ответил полководцу младший брат:

«Ты мудр и с глупою не дружишь спешкой!

Твой долг – вести войска в обход преград,

А в молодых клокочет кровь: „Не мешкай!“ —

Азартный вызов нам милей стократ!

Боюсь, как бы презрительной усмешкой

Не оскорбила нас Европа вся,

Тебя за трезвый ум превознося!

7.

Дамаска штурм не назовешь забавой,

Но выгоду сулит его разгром.

Так пусть же лучшие на бой кровавый

Уйдут, как ты велишь, вдесятером». —

Евстахий притворялся, что за славой

Гоняется и за чужим добром.

Был окрылен в его отряде каждый

Не жаждой подвига – любовной жаждой!

8.

Червь ревности Евстахия снедал:

Ринальда он оглядывал с обидой,

Так был негодник статен и удал!

«Не увязался б только за Армидой

И этот захудалый феодал! —

Так думал принц. – Нет, сколько ни завидуй,

В доверье к выскочке придется влезть,

А значит, хитрость применить и лесть»:

9.

«Ринальд, ты к подвигам на бранном поле

Шагаешь по родительским следам!

Вождя в Дудоне чтил я поневоле

Из уваженья к прожитым годам.

Кто лучше подойдет для этой роли?

Кому сегодня голос я отдам?

Я, полководца брат единокровный,

Отныне твой вассал беспрекословный.

10.

Дудона пост и славу заодно

Я жертвую тебе без возражений,

Бульонский герцог уступил давно

Тебе главенство на полях сражений.

Итак, ты остаешься, решено!

Блажен защитник слабых, но блаженней

Поборник чести и высоких нужд:

Он искренне путей полночных чужд!

11.

Блеснуть у нас всегда найдется повод,

Собратьев я уговорил почти,

Есть у меня для них весомый довод:

Ринальд, один ты стоишь десяти!

Меня же искусал сомнений овод,

Остаться или все-таки уйти…

Я сдержанность твою ценю, однако:

Молчи, покуда не подам я знака».

12.

Умолк Евстахий, покраснев как рак.

В душе его читая без ошибки,

Ринальд чуть не сказал: «Достойный брак!»

И рот чуть не скривил в полуулыбке.

Амур ему не друг был и не враг,

Он юношу щадил при всякой сшибке:

Герой ревнивой страстью не пылал

И за Армидой гнаться не желал.

13.

Он был сражен Дудоновой кончиной,

Убийство как бесчестье пережив.

Шептал себе сквозь слезы: «Будь мужчиной!» —

Негодовал, что беззаконник жив!

Евстахий, похвалой небеспричинной

Легко Ринальду голову вскружив,

В душе неопытной затронул струны

Тщеславные – поддался рыцарь юный.

14.

Запальчиво вскричал он: «Предпочту

Я всем чинам, регалиям и званьям

Покорное служение Христу,

Но если братья с честным упованьем

Мне славу прочат на таком посту,

Я их не оттолкну с негодованьем.

Меня за доблесть рыцарская знать

Готова главарем своим признать!

15.

И если полк согласьем мне ответит,

Тебе в Дамаск уйти я помогу!» —

Евстахий верит, что помех не встретит:

В товарищеском ищет он кругу

Поддержки, но на то же место метит

Гернанд, в чьем сердце не нашла слугу

Любовь – он за коварной чаровницей

Не побежит, вассал иных амбиций!

16.

Восславил не один норвежский скальд

Гернанда род, гордиться заповедав

Страной, где сосны, холод и базальт,

Страной-союзницей датчан и шведов.

Гордился славой собственной Ринальд,

Не похваляясь подвигами дедов,

Хотя в роду его за сто веков

Не счесть ни мудрецов, ни смельчаков.

17.

Увы, для принца северной державы

Все счастье было в землях и казне.

Любого королевства вензель ржавый

Он солнцем почитал в голубизне.

Не ветеран, не дьявол моложавый —

Мальчишка, отличившийся в резне,

Претендовал на званье капитана —

Как он возненавидел шарлатана!

18.

Проведали об этом духи зла,

И в грудь Гернанду из глубин Аверна

Змеей неслышно ярость заползла.

С тех пор в душе его гнездилась скверна,

Не ослабляя скользкого узла.

Ее одну он слушал легковерно:

«Тебя юнец безродный перешиб! —

Нашептывал ему змеиный шип. —

19.

Себя причислил к знати родовитой

Нелепый выскочка, но чем он горд?

Когортой предков, лаврами увитой?

Но где поместья у его когорт?

Как смеет он с твоей живою свитой

Умерших предков сравнивать эскорт?

Не слишком ли заносчив раб, взращенный

В своей Италии порабощенной!

20.

Молокосос – соперник твой в борьбе?

Какими побужденьями он движим?

Не промелькни наглец в твоей судьбе,

Никто б не вспомнил о юнце бесстыжем.

Дудона пост по рангу был тебе —

Каким теперь он окружен престижем?

Он тем уже унижен, что холоп

Под командирский шлем подставит лоб!

21.

И если правда, что умерших души

Читают наши мысли и слова,

Себе, зажмурясь, затыкает уши

Старик Дудон, устав от хвастовства

Раба, кричащего о жирном куше,

Безумца, предъявившего права

На жезл заслуженного полководца, —

Щенок над нами, видимо, смеется!

22.

Пусть многие считают, что он прав,

И рукоплещут, как по уговору,

Пусть, веру, совесть и закон поправ,

Ринальд прислужников скликает свору,

Запомни: ты лишен исконных прав,

И Готфрид попустительствует вору.

Ты должен показать, спасая честь,

На что способен ты и кто ты есть».

23.

Как факел, сотрясаемый во мраке,

В Гернанде вспыхнул гнев от этих слов.

От раздраженья стыд забыл он всякий,

Ругался, как последний сквернослов.

С восторгом слушали его зеваки:

Громил, клеймил, язык перемолов,

И выставил предметом посмеянья

Ринальда благородные деянья.

24.

Любой высокий, бескорыстный жест

Гордец в Ринальде объявил пороком,

Свою же зависть выдал за протест

И сдобрил ложью, будто ненароком.

Он знал, что итальянцу надоест

Издевки слушать на плацу широком,

К тому же перепетые толпой, —

Навстречу смерти шел он, как слепой.

25.

А змей шептал: «Товарищей порадуй!

Им этот мальчик что в глазу бревно.

Срази его возвышенной тирадой,

Оклевещи и высмей заодно!» —

Ристалище за лагерной оградой

Недавно было сооружено,

Там копья рыцари в мишень метали

И мышцы упражняли для баталий.

26.

Не мог предвидеть бесов ученик,

Что гибель встретит он на этом поле.

Авернским ядом брызжет клеветник,

Для ран душевных не жалеет соли.

Ринальд внезапно перед ним возник,

Он ярость сдерживать не в силах боле,

Ему противен наглый пустозвон:

«Ты лжешь, Гернанд!» – и меч из ножен вон.

27.

Раскатом грома грянул гордый вызов,

Стальная молния, пронзая твердь,

Взвилась над вязью рыцарских девизов,

Норвежец задрожал, почуя смерть,

Но на глазах у графов и маркизов

Бежать не мыслил и, прямой, как жердь,

Стоял, не делая назад ни шагу,

Изображая на лице отвагу.

28.

И в тот же миг фонтан слепящих брызг

От вынутых мечей забил повсюду,

Приспешники, презрев смертельный риск,

В тысячегрудую смешались груду.

Железных лезвий лязг, и звон, и визг

Невнятно вторили людскому гуду,

Свирепому, как гул морских валов,

Перекрывающий разгул ветров.

29.

Дорогу преградили с грозным криком

Ринальду оскорбленному враги,

А он идет навстречу острым пикам:

«Беги, обидчик! Супостат, беги!» —

Сверкающим мечом, как в танце диком,

Описывает жуткие круги

И вырастает мстителем победным

Один – лицом к лицу с Гернандом бледным.

30.

Теперь он не отступит ни на пядь,

Норвежца бьет то слева он, то справа,

Вперед ныряет, подается вспять,

Как будто даже в гневе мыслит здраво!

Врасплох Гернанда застает опять,

Еще мгновенье и близка расправа:

Теснит, то в голову, то в грудь разя, —

Куда ударит, предсказать нельзя!

31.

Вот наконец он сделал выпад ложный

И принцу дважды в грудь вонзил клинок.

Душа ушла, а следом дух вельможный —

Мертвец остался дважды одинок.

Убийца меч вложил обратно в ножны,

Взглянул на тело мертвое у ног

И ускакал, изгнав из сердца сразу

Отмщенья жёлчь и ярости заразу.

32.

В тревоге вышел Готфрид из шатра,

Заслыша необычный шум снаружи,

К ристалищу спускается с бугра:

Гернанд валяется в кровавой луже.

Власы в грязи, две раны у ребра,

Толпа рыдает об убитом муже.

Воскликнул вождь: «Кто смел надеть броню

И упражненье превратить в резню?»

33.

Арнальд, Гернанда спутник постоянный,

Ответил, умолчав про клевету:

«Бертольда сын, преступник окаянный,

Убил героя на святом посту!

На слуг Христовых, бесом обуянный,

Он поднял меч, обещанный Христу,

Недавний твой декрет нарушил грубо,

Да покарает Небо душегуба!

34.

Он жизни должен быть самой лишен,

А не добычи, званий и поместий.

Проступок богомерзкий совершен

В святом для рыцарства, сохранном месте.

Иначе, Готфрид, твой закон смешон,

И завтра каждый под предлогом мести

Начнет чинить над войском самосуд,

И нас ничьи декреты не спасут.

35.

Не будет распрям рыцарским предела

Благочестивой миссии во вред.

Гернанд, чья плоть еще не охладела,

На поединки соблюдал запрет…» —

«За честь свою стоять – святое дело! —

Досадливо прервал его Танкред, —

Ринальд иначе не пролил бы крови!»

Но Готфрид только мрачно хмурил брови.

36.

Танкред к нему: «Мой государь, нельзя

Карать по общей мерке, без разбора

Слугу и князя, пешку и ферзя.

Ринальд – племянник Гвельфа, сын сеньора,

И потому скажу я, не дерзя:

Поспешного побойся приговора! —

За равные проступки должно нам

Карать согласно рангам и чинам».

37.

Ответил вождь: «Примером для плебея

Должны служить имперские столпы!

Танкред, спасибо не скажу тебе я

За эти речи – так они глупы!

Выходит, перед принцами робея,

Я должен стать властителем толпы?

Коль о таком мечтали вы монархе,

Ни царств я не желаю, ни епархий.

38.

Хочу, чтоб власть моя была тверда,

Хочу, чтобы сплотились воедино

В почтенье к ней рабы и господа.

Девиз мой – золотая середина!

Для пользы дела нужно иногда

К барону приравнять простолюдина,

Не разбирая, кто велик, кто мал!» —

Танкред безмолвно мудрости внимал.

39.

Раймунд, поклонник древности суровой,

Искусству управлять вознес хвалу:

«Там, – объяснил он, – дух царит здоровый,

Где жизнь покорна царскому жезлу.

Ни царедворец, ни лакей дворовый

Ни в чем потворствовать не смеет злу!

Иначе княжествам лежать во прахе —

Монаршья милость держится на страхе».

40.

Дослушав речь о строгости былой,

Танкред решил: «Не миновать расплаты!»

К Ринальду конь его летит стрелой,

Не конь, а сказочный скакун крылатый!

Сидит в палатке витязь удалой,

В углу окровавлённый меч и латы.

Танкред, помочь надеясь храбрецу,

Поведал все, что слышал на плацу.

41.

«Я не ищу ключа к душевным тайнам, —

Добавил он, – и знаю, что грешно

Судить о них по признакам случайным.

Из разговоров понял я одно:

Все в гневе на тебя необычайном

И, дабы смыть позорное пятно,

Готовы славу воинства Христова

Казнить, как беззаконника простого».

42.

С кривой усмешкой рыцарю в ответ

Вскричал Ринальд: «Пускай рабам кандальным

Законы возвещает правовед,

Невольникам нужды многострадальным!

Свободным появился я на свет,

Свободным дрался в крае чужедальном,

Свободным встречу смерть под звон клинков —

Бердольда сын не вытерпит оков!

43.

И если заковать прикажет в цепи

Меня тиран в награду за труды

И в предназначенном для черни склепе

Велит сгноить без хлеба и воды,

Скажу я: нет решения нелепей,

Он гордости своей пожнет плоды:

Толпу неверных Готфрид наш упрямый

Братоубийственной потешит драмой!»

44.

Не рассуждая больше ни о чем,

Потребовал доспехи рыцарь юный,

Дамасским подпоясался мечом,

На грозный лоб надвинул шлем чугунный,

Необоримый щит подпер плечом,

В броне – как молния в ночи безлунной!

Не зря его боялись перс и парс:

Так с пятой сферы неба сходит Марс!

45.

Вскричал Танкред, смягчить надеясь гордый

Ринальда нрав: «О меченосный брат,

Легко смирял ты варварские орды,

Нет в поединках для тебя преград.

Гернанд в обиде за свои фиорды

Ошибся, клевеща у этих врат,

Но содрогнись великодушным сердцем

И зла не причиняй единоверцам!

46.

Ужель ты на своих обрушишь меч?

Ужель, в небесном усомнясь оплоте,

Десницу Божью вздумаешь отсечь

От Божьего плеча, от Божьей плоти?

Души своей бессмертной не калечь,

Ринальд, в угоду бренной позолоте!

Непрочной славы суету и ложь

Ужель ты райским благам предпочтешь?

47.

Не следуй гордецам и маловерам,

Смирение за трусость не сочти,

Смирение угодно горним сферам,

Смирясь, ты вправе благость обрести.

Быть может, юноша, тебе примером

Послужат вехи моего пути:

От дьявольских я убежал соблазнов

И выстоял, в безверье не погрязнув.

48.

Когда подмял я киликийский край,

Солдаты Балдуина в стены Тарса

Вошли за мной – Господь их покарай! —

Столь низкого не ожидал я фарса:

Вчерашний друг, забыв дорогу в рай,

Тельца златого славил вместо Марса.

Мир с мародером никому не мил,

Но я полков его не разгромил.

49.

Я знаю, ты не выдержишь острога,

Не усидишь за крепкими дверьми,

Ты кодекс чести соблюдаешь строго,

Не чтя законов, писанных людьми.

Свободна в Антиохию дорога,

У Боэмунда спрячься и пойми:

Ты под горячую попался руку,

Пойдешь на эшафот другим в науку!

50.

Когда же басурманские войска

Нас потеснят, ты снова станешь нужен,

Еще сильней ценим издалека,

Для армии дороже многих дюжин.

Ты для полка как правая рука,

А воин однорукий безоружен».

Ринальд хотел сказать: «Твой план хитер»,

Но в это время Гвельф вбежал в шатер.

51.

Вскричал старик: «Забудь про честь мундира!

Скорей беги, иначе пропадешь!» —

Не стал перечить вспыльчивый задира.

У ближней коновязи молодежь

Столпилась, поджидая командира.

Какой они устроили галдеж! —

Готовы вместе с ним к любому бою,

Но лишь двоих друзей он взял с собою.

52.

Легко вскочил в седло, взмахнул кнутом,

Коню грядущей Славы задал шпоры

В мечтах о том, как в блеске золотом

С египетских твердынь сорвет запоры,

Как, преуспев на поприще святом,

Дерзнет в имперские вмешаться споры,

К верховьям Нила тайным подойдет

И там бессмертье или смерть найдет.

53.

Казалось, путь пред ним стелился гладкий,

Товарищи ему смотрели вслед,

А Гвельф к штабной направился палатке,

Где Готфрид экстренный держал совет.

Увы, прием его там ждал несладкий.

Воскликнул вождь: «Тебя все нет и нет.

Гонцов давно я разослал повсюду,

Так сколько же тебя искать я буду?»

54.

Он попросил оставить их вдвоем

И произнес негромко и серьезно:

«Хочу я о племяннике твоем

Поговорить, пока еще не поздно.

Довольно он натешился копьем,

Булатом разыгрался слишком грозно.

Чем свой проступок оправдает он?

Один на всех у Готфрида закон!

55.

У правды должен я стоять на страже,

У благости, сошедшей в Назарет,

Не по нутру мне дух нечистый, вражий,

Когда страстями разум перегрет,

Но ежели мальчишка в буйном раже

Без умысла нарушил мой запрет,

Пусть явится на суд без промедленья,

Дабы я взвесил тяжесть преступленья.

56.

Я не хочу тащить его в тюрьму —

Раздоров и вражды с меня довольно!

Но ежели не по сердцу ему

Перед судом склониться добровольно,

Тебе, мой друг, придется самому

Его доставить, как тебе ни больно,

Иначе вздыбится, осатанев,

И в самом кротком сердце правый гнев!»

57.

Ответил Гвельф: «Хуле и срамословью

Был юноша обязан дать отпор,

Как надлежит дворянскому сословью.

Окончился кровопролитьем спор.

Увы, найти границу хладнокровью

Никто не исхитрился до сих пор.

Покуда смерть врагов не примирила,

Для правосудной мести нет мерила.

58.

Ринальда не отыщешь ты нигде:

Он лагерь войсковой покинул сразу —

Свободного не удержать в узде!

Но я готов по твоему приказу

Встать на его защиту на суде

И выкорчевать лживую заразу.

Не назовешь несправедливой месть,

Когда несправедливо топчут честь!

59.

Я докажу, что обломал по праву

Он герцогу спесивому рога.

Приказ нарушил он, чиня расправу,

За это кара менее строга!» —

Ответил вождь: «Строптивцу не по нраву

Наш подвиг против общего врага…

Тем лучше! Без Ринальда блажь и смута

Не вскружат голову еще кому-то!»

60.

Тем временем Армида поутру

Выходит вербовать себе подручных,

Пьянеют крестоносцы на пиру

Улыбок и посулов сладкозвучных.

А на закате к своему шатру

Зовет двух компаньонок неразлучных

И кавалеров двух – всю ночь они

О чем-то шепчутся и жгут огни.

61.

Попасть нетрудно к чаровнице в сети —

Пленит любого молодости цвет!

Другой такой красавицы на свете

Вовек не будет, не было и нет.

Поймались без труда на плутни эти

И юноша, и старый сердцеед,

Лишь Готфриду, чья ветреная паства

Катилась в блуд, ее претили яства.

62.

Его не привлекала сладость слов:

Так, стаю пролетающую клича,

Впустую сыплет зерна птицелов,

Не зная, что сыта его добыча.

Паря на высоте среди орлов,

Благочестивец не услышал клича

Любовного – обманный блеск померк,

Он пищу недуховную отверг.

63.

Не помышляя о земных соблазнах,

Чурался праведник ее затей.

Напрасно в обликах разнообразных

Она к нему являлась, как Протей.

Ледовый панцирь в россыпях алмазных

Разбился бы на несколько частей

От стрел любви, но, Господом хранимый,

Стоял он тверд, с пути неустранимый.

64.

Красавица привыкла, что сердца

Сдаются, стоит повести ей бровью,

А тут от гнева нет на ней лица,

Недолго эдак повод дать к злословью!

В конце концов другого храбреца

Она решает покорить любовью:

Так полководец, испытав афронт,

Бросает армию на новый фронт.

65.

Танкреда победить ей было нечем:

Вторая страсть не прижилась бы в нем,

Влюбленный не готов был к новым встречам,

Былым подогреваемый огнем.

Так новый яд мы прежним ядом лечим

И чувство нерожденное клянем.

Влюбилось в деву войско боевое,

Не подчинились только эти двое.

66.

Горюет вожделения сестра,

Что не очаровала жертвы главной.

И все же удалась ее игра,

Игра улыбками и речью плавной.

Армида чувствует: бежать пора,

Чтоб не прослыть обманщицей бесславной:

«Вдали от этих мест, в другом краю

Я вас в другие цепи закую!»

67.

Убраться прочь не терпится плутовке

И увести в неволю лучший взвод.

За робость выдав тайные уловки,

Идет она в собранье воевод:

«Нет времени у нас для подготовки,

Мой государь, боюсь я, что вот-вот

Тиран прознает о союзе нашем,

Под дудку мы его тогда запляшем!

68.

Боюсь, как бы невнятный гул молвы

И внятные шпионов донесенья

Не помутили царской головы. —

Пошли солдат для моего спасенья!

И если правду говорят волхвы,

Что, на земле оставив опасенья,

Мы, чистые, пред Богом предстоим,

Народ мой станет данником твоим!»

69.

Ответил вождь: «Не всуе дал я слово.

Ты будешь признана своей семьей,

Но, вижу, на меня ложится снова

Обязанность безумцам быть судьей».

Разбушевалось воинство Христово,

Обманутое хитрою змеей:

В отряд Армиды рыцари просились

И от упрямой ревности взбесились.

70.

Ей жаль, что предприятья сорван срок,

Сменить решила тактику красотка:

Амур стал слишком в талии широк,

Спустить жирок ему поможет плетка.

Глупцам на пользу ревности урок. —

Так жеребец бежит легко и ходко,

То сзади подгоняемый хлыстом,

То привлеченный пляшущим хвостом!

71.

Улыбки раздает она по кругу,

Искусные выделывает па,

И рыцари завидуют друг другу

И на успех надеются сглупа.

Взять под седло, надеть на них подпругу

Мечтает мудрый Готфрид, но толпа

Брыкается, как вздорная кобыла,

Ее взнуздать бы, да не тут-то было!

72.

Обидеть он не хочет никого,

Уверенный в их силе и отваге,

Но раздражается, что большинство

О наивысшем позабыло благе.

«Мое решенье, братья, таково:

Пусть добровольцы на клочках бумаги

Свои напишут четко имена

И случаю доверятся сполна».

73.

Глупцы, не видя в проволочках прока,

Бросают жребии в пустой сосуд

И, подчиняясь самовластью рока,

Его для справедливости трясут.

Сперва Артемидора из Пемброка,

Затем Герарда выбрал высший суд,

Закончив первый раунд Венцесласом,

Смеясь над фалалеем седовласым.

74.

Какая ревность вспыхнула в умах

У тех, кто не пойдет за дщерью ада!

Сосуд опять трясут, и каждый взмах

В сердца, шипя, роняет каплю яда.

Чья участь будет решена впотьмах?

Примолкло войско, не спуская взгляда

С того, кто свитки достает со дна

И новые читает имена!

75.

Вильгельм из Руссильона стал четвертым,

За ним Рудольф, и Генрих, и Гаскон,

И Ульрик с Ольдриком, рубакой тертым, —

В Баварии княжил он испокон

Веков, затем Рамбальд, друживший с чертом:

Христовой церкви он презрел закон.

Он мнил, что страсть все может перевесить. —

Так рыцари дошли до цифры десять.

76.

Отвергнутые молят: «Повзрослей,

Амур, не уступай меня Фортуне!

Как мог ты ей позволить, дуралей,

Размахивать кувшином из латуни!» —

Запретный плод других плодов милей,

Колдуньи чары не пропали втуне,

Решили рыцари: «С приходом тьмы

К Армиде присоединимся мы.

77.

Пускай в дороге мы погибель встретим,

Мы верность нашей даме сохраним!» —

То с тем она прощается, то с этим,

А дурню верится, что только с ним!

По очереди, точно малым детям,

Внушает: «Милый, кто с тобой сравним!» —

А десять избранных, надев доспехи,

Мечтают о совсем ином успехе.

78.

Напрасно слово истины простой

Несет им Готфрид по-отцовски, чутко,

Напрасно там и здесь твердит: «Постой,

Завоеванье Сирии не шутка!

Для басурманки клятва – звук пустой!» —

Сердца не слышат доводов рассудка.

«Что ж, – рассуждает вождь, – вам в путь пора,

Не ждать же, в самом деле, до утра!»

Уходят рыцари за чаровницей

По манию любовной ворожбы.

В цепях за триумфальной колесницей

Так тянутся плененные рабы.

79.

Уходят рыцари за чаровницей

По манию любовной ворожбы.

В цепях за триумфальной колесницей

Так тянутся плененные рабы.

За ними вслед безмолвной вереницей,

Оставив стан на произвол судьбы,

Другие в ночь уйдут без понуканий:

Их смерть потащит словно на аркане.

80.

Сперва Евстахий тайною тропой,

Чуть смерклось, поспешил вослед царевне.

Слепою ночью проводник слепой

Водил безумного пустыней древней,

Покуда с разудалою толпой

К утру он не столкнулся у деревни,

Где рыцари и Арбилана дочь

Под нищим кровом скоротали ночь.

81.

Рамбальд ему навстречу вышел грозно,

Евстахия узнал он по гербу:

«Повороти коня, пока не поздно,

Не то тебе я череп расшибу!» —

«Я здесь, – ответил принц амбициозно, —

Чтоб за обиженных вступить в борьбу!»

Рамбальд взревел: «Ты мне заплатишь кровью!

Кем избран ты?» – и услыхал: «Любовью!

82.

Любовью избран я, Рамбальд, а ты

Удачей – чем Венеры выбор хуже?» —

Вскипел Рамбальд: «Слова твои пусты,

Тебе нет места, говорун досужий,

Под флагом венценосной сироты.

Ты самозванец и наглец к тому же.

Наглец проучен будет наконец!» —

«Тебе ль учить меня?» – съязвил юнец.

83.

«Кому ж еще!» – взъярился франк безбожный

И грудью двинулся на молодца.

Не дрогнул принц: «Дрожи, фигляр ничтожный!» —

Но ведьма, истязавшая сердца,

Клинки вернуть им повелела в ножны:

«Вы мне нужны при взятии дворца!

В бою не помешает лишний конник,

А у меня прибавится поклонник.

84.

О том, что много вас, не сожалей,

Рамбальд, не этот юноша твой ворог.

А ты, Евстахий, подъезжай смелей! —

Мне каждый преданный защитник дорог.

Наследнику великих королей

Я жизнь и честь вручу без оговорок».

Пустилась в путь Армида, и в пути

Отряд влюбленных продолжал расти.

85.

На вновь пришедших войско смотрит косо,

А те являются по одному.

Глупцам советует не вешать носа

Армида: «Я хоть тысячу приму!» —

Взошла заря, свежа, златоволоса,

И, видя, сколько их ушло во тьму,

Чело нахмурил Готфрид, тих и мрачен,

Предчувствием безрадостным охвачен.

86.

Вдруг видит вождь, как в христианский стан

Врывается в клубах дорожной пыли

Гонец – на шлеме выцветший султан,

Измотан скачкой всадник, лошадь в мыле:

«Эскадры лигурийской капитан,

Вильгельм, послал сказать вам, что приплыли

В Ашдод египетские корабли,

Пока мы уходили в глубь земли.

87.

На берег выгрузили наши люди

Из трюмов груду разного добра.

Кто ехал на осле, кто на верблюде,

В дорогу мы отправились с утра,

В песках мы оказались как на блюде,

Кочевник выскочил из-за бугра!

Отпор противнику мы дали слабый —

Живых в неволю увели арабы.

88.

Нет спасу от стихии кочевой,

Предела нет разбойничьим набегам,

Неистовым, как ветер штормовой,

Беснующийся над сирийским брегом!

Ты должен обеспечить нам конвой,

Солдат к возам приставить и телегам,

Иначе через топи и холмы

Заморских грузов не доставим мы».

89.

Разносится по стану бегом скорым

Рассказ о бойне в гибельных горах,

О голоде с его повальным мором —

На крестоносцев нападает страх.

Не хочет Готфрид оскорбить укором

Товарищей, но знает он, что крах

Ждет войско, доверяющее слухам,

Он должен им помочь воспрянуть духом:

90.

«Христовы воины, не первый год

Мы вместе бьемся за Святое Слово.

Мы служим церкви – не во имя льгот,

Во имя торжества ее былого!

Не убоясь ни тягот, ни невзгод,

Ни грека подлого, ни перса злого,

Узнав лишений столько и потерь,

Чего же испугались вы теперь?

91.

Ужели Бог нам больше не вожатый,

Ужели в Господе мы не сильны,

И меч Его, за истину подъятый,

Нас не хранит с небесной вышины?

Наступит день, на милости богатый,

Когда, забыв о трудностях войны,

Послужите вы правды возглашенью,

Готовьтесь же к великому свершенью!»

92.

Так полководца речи хороши,

Что входит мир в мятущиеся души,

А у вождя печаль на дне души,

О если б только сердце билось глуше!

На море воцарился флот паши,

Арабские разбойники – на суше,

Спасенья нет от сарацинских банд,

И на исходе скудный провиант.

Растоптан мех богатой оторочки,

Нет зрелища отраднее для глаз:

Прекрасна в наготе своей южанка! —

Одна прислуживает ей служанка.

Песнь шестая

1.

Меж тем, храня уверенность в победе,

Защитники Солима ждут зимы.

Подвозят свежие запасы снеди

Крестьяне в крепость под покровом тьмы.

За дальним рвом незваные соседи

Из лагеря взирают на холмы,

Где высится до неба камень гладкий —

Тараном не пробить искусной кладки.

2.

Советникам своим годясь в отцы,

Сдавать не хочет деспот полномочий:

Тут парапет поднимет, там зубцы,

Нагайкой подгоняет люд рабочий.

На звонких наковальнях кузнецы

Куют мечи с утра до поздней ночи.

От скуки, нетерпением горя,

Аргант торопит старого царя:

3.

«Доколе за высокими стенами,

Как узников, держать нас будешь ты?

Кто объяснит, что завтра будет с нами?

Зачем куются шлемы и щиты?

Коней уводят франки табунами,

А мы спокойно смотрим с высоты.

Никто ворам не преградит дороги,

Никто их не поднимет по тревоге.

4.

Никто не прерывает их пиров,

Не знает враг ни голода, ни жажды,

Над головой у франков мирный кров,

Беспечно день они встречают каждый.

Боюсь я, что, себя переборов,

Ты крестоносцам город сдашь однажды!

Не то мы от бескормицы умрем,

Оставлены египетским царем.

5.

Бесславье пострашнее, чем темница,

Из жизни гордо должен я уйти,

Я сам не свой от мысли, что денница

Меня застанет завтра взаперти.

Любой судьбе я счастлив подчиниться,

Арганта на свободу отпусти!

Я кротко приговор Небес приемлю,

Но без меча в руке не лягу в землю!

6.

Мой государь, о если по плечу

Тебе, как прежде, стычки удалые,

Дозволь крестовый стан предать мечу,

Напомнив подвиги твои былые!

Не смерти я для армии хочу —

Хочу мечом развеять чары злые:

В угаре безнадежных, смутных дней

Чем дерзновенней выход, тем верней!

7.

Но если, прячась в подземелье тесном,

Ты армию не смеешь бросить в бой,

Устрой, чтобы в единоборстве честном,

В любом пригодном месте, в час любой,

Два витязя по правилам известным

Распорядились общею судьбой.

За Готфридом, без лишних предисловий,

Оставь оружья выбор и условий.

8.

Тем, у кого всего лишь две руки,

Тем, у кого одна душа всего лишь,

Скажу я: „Набегайте, смельчаки,

Арганта в одиночку не заколешь!“

Я, предопределенью вопреки,

Тебе, владыка, если ты позволишь,

Над франками победу принесу

И город от нашествия спасу!»

9.

Ответил деспот: «Ветхую руину

Во мне ты видишь, друг мой молодой.

Не жди, что завтра землю я покину!

Да заподозри я, старик седой,

Что обречен на жалкую кончину,

Я меч бы обнажил, кипя враждой,

И не смотрел бы, как в живые мощи

Солимцев превращает голод тощий.

10.

Врагу не взять измором мусульман —

Аллах над нами! А теперь послушай:

Мне донесли (и это не обман),

Что в Палестину морем или сушей

Спешит султан Никеи Сулейман.

Он жаждет мести, он народ пастуший

Из африканских приведет пустынь. —

Смири, Аргант, гордыню и остынь!

11.

Пусть шайки крестоносцев грабят сёла,

Что мне, царю, до хижин и лачуг!

Я радуюсь, что не лишен престола,

Парадной мантии, дворца и слуг!

Пройдя во тьме ночной вдоль частокола,

Провизию доставит нам сельджук.

Но Бог услышит и твои молитвы:

Не за горами день последней битвы!»

12.

Арганта щеки сделались бледны —

Султан его соперник был давнишний.

Вскричал он: «В деле мира и войны,

Мой царь, судья тебе один – Всевышний!

Но там, где заправляют хвастуны,

Мои услуги, думаю, излишни.

Он царства своего сберечь не смог,

Не жди, чтоб он твое сберечь помог!

13.

Тебе решать, кто мил твоей короне,

Кого считать посланником небес,

А я живу без помощи сторонней:

Для подвига рождается черкес!

Дозволь не прозябать мне в обороне,

Дозволь пойти врагам наперерез

Не полководцем, связанным присягой,

А воином, взлелеянным отвагой!»

14.

Ответил царь: «Я голову твою

Берег для подвигов иного свойства,

Но не противлюсь, если ты в бою

С храбрейшим франком выкажешь геройство!» —

Кричит Аргант герольду: «Отдаю

Тебе приказ приняться за устройство

Ристалища между защитным рвом

И лагерем на поле луговом.

15.

Но прежде объяви, что витязь некий,

Устав сидеть за каменной стеной,

Решил прославиться до самой Мекки —

Достичь пределов доблести земной.

Пусть протрубят о храбром имяреке,

Что ждет он под твердыней крепостной

Того, кто меч бестрепетно поднимет,

Кто вызов на единоборство примет!

16.

О нет! с одним сражаться мне смешно!

Второму я и третьему позволю

Принять удар с четвертым заодно:

Я свежей крови дам напиться полю!

Пусть побежденный, как заведено,

Пойдет за победителем в неволю». —

Так наказал герольду зубоскал,

И тот в плаще пурпурном ускакал.

17.

Введен в шатер великого брабантца,

За высшую благодарит он честь:

«Мой государь, надеюсь, что посланца

Ты не накажешь за худую весть?»

Спокойным взглядом смерив чужестранца,

Ответил Готфрид: «Обо всем как есть

Свободен рассказать ты без боязни,

Не опасаясь гнева или казни!»

18.

Витиевато говорил гонец

И дерзко грудь выпячивал в придачу.

Бароны зароптали наконец.

Промолвил Готфрид: «В бранную удачу

Не верить грех, но знает и юнец,

Что на себя тяжелую задачу

Взвалил Аргант. Как спорить с четырьмя

Героями, себя не посрамя?

19.

Не нам решать: четыре так четыре!

Противников мы отрядим ему

И место в поле выберем пошире!

Я роль арбитра на себя возьму». —

Так он сказал, и с вестью о турнире

Посланец вверх умчался по холму

И, до дворцовых врат добравшись быстро,

Вбежал в покой каирского министра.

20.

«В доспехи облачись, мой господин!

Твой вызов принял супостат лукавый.

И воин знатный, и простолюдин

Согласны меряться с тобою славой.

Не струсит, не отступит ни один,

Глаза у всех горят враждой кровавой,

Сам Готфрид – боя честного гарант!»

При этом слове меч схватил Аргант.

21.

Коня пришпорил в бешеном галопе

Черкес и криком тишину взорвал.

Не франкам угрожал он – всей Европе.

Клоринду деспот знаком подозвал:

«До тысячи возьми с собою копий

И поднимись на пограничный вал.

Следи со стороны за нашим горцем,

Но драться не мешай единоборцам!»

22.

Клоринда коннице кричит: «За мной!»

И вслед воинственному исполину

По насыпи несется земляной

Ко входу в неглубокую долину

Меж лагерем и крепостной стеной,

Такую ровную, как будто глину

Для состязаний утоптали здесь.

На зрелище собрался лагерь весь.

23.

Перед шеренгой вражьей с гордым видом

Возвысился Аргант в сиянье лат,

Так Голиаф стоял перед Давидом,

Так на полях Флегрейских Энцелад

Кичился мышцами перед Кронидом.

Однако рост его, его булат

Не страшен франкам – ничего в черкесе

Они не разглядели, кроме спеси.

24.

К тому ж еще не выбрал никого

Вождь христиан в соперники титану.

Косилось на Танкреда большинство,

И каждый думал: «Спорить я не стану,

Средь рыцарей достойней нет его!»

Тут шум невнятный пролетел по стану

И, словно с общим мнением знаком,

Свой выбор Готфрид подтвердил кивком

25.

И рек: «Да превозможет муж крещеный

Язычника, да будет ясно всем,

Что великан, Танкредом укрощенный,

Нам более не навредит ничем!» —

Высокой честью искренне польщенный,

Герой потребовал коня и шлем

И поскакал великолепной рысью

К равнине, затененной горной высью.

26.

Спешит на подвиг в истовом пылу

По плоскогорью муж необоримый

И вдруг на ближнем видит он валу

Виденье красоты неповторимой:

Шел дивно к белоснежному челу

Плащ белоснежный, отовсюду зримый.

Так на вершинах снег альпийский бел,

Танкред, поводья бросив, оробел.

27.

Аргант отпор готовит паладину,

А тот давным-давно забыл о нем:

Коня не гонит он на середину

Ристалища – невластный над конем,

Танкред снаружи превратился в льдину,

Внутри пылая гибельным огнем.

Подъехав, замирает в отрешенье

Перед красавицей на возвышенье.

28.

Противника не видя пред собой,

Аргант взъярился: «Не потехи ради,

Неверные, я вызвал вас на бой,

Не то сидел бы в каменной ограде!» —

Танкред на ратницу воззрясь с мольбой,

Двух слов не разобрал в его тираде.

К пустой арене ринулся Оттон:

Упущенное наверстает он!

29.

Он биться вызывался с великаном

И сожалел, что выбран был Танкред.

Вооружась топориком-чеканом,

В седло вскочил он за другими вслед.

Что ж видит он? – безмолвным истуканом

Застыл норманн, насмешкой не задет.

Оттон в волнении нетерпеливом

Воспользовался случаем счастливым.

30.

Летит храбрец на острое копье

Быстрей, чем леопард по горным тропам,

Стряхнув с себя мгновенно забытье,

Танкред следит за бешеным галопом.

«Назад! Сраженье это не твое!» —

Кричит он, но тяжелым конским топом

Призыв его напрасный заглушен.

Ты видел бы, Танкред, как ты смешон!

31.

Побагровел с досады рыцарь бедный,

Давно он не терпел таких обид!

Тем временем миланский принц наследный

Черкесу шлем неистово дробит.

Гремел недолго крик его победный:

Нагрудник нападавшего пробит.

Ломбардец был неопытен и молод,

Ударом сверху щит его расколот!

32.

Не удержался юноша в седле

И наземь полетел в одно мгновенье.

Аргант, подобно каменной скале,

Не дрогнул при жестоком столкновенье.

Над рыцарем, простертым на земле,

Склонился он: «Смотри, какое рвенье!

Сложи оружье и потом хвались,

Что якобы на равных мы дрались!»

33.

«Не тешь себя, Аргант, надеждой вздорной, —

Вскричал Оттон, – судьбе известно, кто

Тебе отмстит за промах мой позорный.

Твой панцирь превратит он в решето!» —

В ответ на этот крик огонь злотворный

Влила в уста Арганта Алекто,

Вскипел язычник: «Экая строптивость,

А я-то думал проявить учтивость!»

34.

Законом чести пренебрег сердар,

Конем на франка пешего наехав.

Тот увернулся и нанес удар

Титану в грудь. Лилась из-под доспехов

Обильно кровь – природы высший дар!

Увы, что пользы от таких успехов?

Дал озлобленью горец шенкелей:

От жгучей раны стал он только злей.

35.

Поводья натянул черкес двужильный

И молнии быстрее сделал круг.

Оттон, застигнутый врасплох, бессильный,

К врагу затылком оказался вдруг.

Бледнея, заглянул в провал могильный

И меч двуручный выронил из рук,

Шагнул, в песке споткнулся неглубоком

И наземь грузно повалился боком.

36.

Стегнул коня злодей, и верный конь

На грудь ломбардцу наступил копытом.

«Мою победу, Готфрид, узаконь,

Врага я одолел в бою открытом!»

Танкреда гневный обуял огонь,

О долге вспомнил он, на миг забытом:

«Я кровью должен смыть свою вину —

Честь рыцарства отныне на кону!»

37.

Вскричал он: «Псам из аравийской степи

Законы не предписаны ничьи.

Тарантула гнусней ты и свирепей,

Горьки победы грязные твои!

В каком воспитывался ты вертепе,

Не ведая ни рода, ни семьи?

В лесу среди себе подобных зверствуй! —

Где ты, Аргант, учился изуверству?»

38.

Спесивцу оскорбителен вопрос,

Себе он губы искусал от злобы,

Но вместо издевательств и угроз

Рычанье рвется из его утробы.

Так ужасает грохот горных гроз,

Так завывает волк во тьме чащобы,

Не в силах скрыть звериного родства,

Аргант с натугой изрыгал слова.

39.

Растут в сердцах противников две бури,

Не пробуй удержать их на цепи!

Два всадника на бешеном аллюре

Помчались друг на друга по степи.

О Муза, исступленьем гневных фурий

Мой голос исступленный укрепи!

Так, чтобы отзвуки угроз взаимных

И лязг мечей в моих гремели гимнах!

40.

Несутся скакуны богатырей,

Крюкастым копьям ветер не перечит,

По веткам рысь не прыгает быстрей,

Быстрей не падает на землю кречет.

У иноходцев пламя из ноздрей.

Арганту в шлем копье нормандец мечет,

Нормандца в шлем бьет сарацинский вождь,

Летит с небес осколков острых дождь.

41.

Колеблют перекаты громовые

Неколебимую кору земли,

С презреньем к острой стали верховые

Над головами копья занесли,

Грудь с грудью сшиблись кони боевые

И, рухнув, забарахтались в пыли,

Теперь враги в бою сойдутся пешем —

Себя мы новым зрелищем потешим!

42.

Коварной тактике пришел черед,

Следят настороженно друг за другом.

Танкред подался вспять, Аргант – вперед,

Пространство узкое обходят кругом.

Один откроется, другой замрет,

И в каждом шаге твердом и упругом

Таится смерть, как в танце роковом:

Не видно мастера за мастерством!

43.

Подставить щит не удалось Танкреду,

Удар – и кровью бок его согрет!

Но рано нехристь праздновал победу:

Отбив клинок, настиг его Танкред

И по багровому увидел следу,

Что царский не оправится клеврет.

Нет, бдительность нельзя терять барону —

Он начеку, он держит оборону!

44.

Смотрел Аргант с брезгливою тоской

На кровь, текущую из-под кольчуги,

И от обиды рев издал такой,

Что вся округа замерла в испуге.

Он поднял меч бестрепетной рукой

И, жуткие описывая дуги,

Врагу собрался голову снести,

Но был в предплечье ранен до кости.

45.

Так загнанный медведь на задних лапах

Качается с рогатиной в боку

И, крови собственной почуя запах,

Поднявшись, ломится по сосняку.

В его утробном рыке, в шумных всхрапах

Охотник слышит смертную тоску.

Не мыслит защищаться мусульманин —

Идет на меч, бесстрашьем отуманен.

46.

Он ожил, он позор искупит свой,

Забыл о боли витязь сарацинский,

Кругами мощными над головой

Легко булат вращает исполинский.

Танкред, боясь атаки лобовой,

Пережидает натиск сатанинский.

С чудовищем сражаться мудрено:

В нем сила с храбростью слились в одно!

47.

Надеется Танкред, что натиск ярый

В конце концов утихнет сам собой.

Шажками мелкими, сухой, поджарый,

Врага обходит, не вступая в бой,

Но видит, что бессчетные удары

Летят без передышки, вразнобой.

Терпение на миг теряет краткий

И поддается опьяненью схватки.

48.

От ярости враги сильней вдвойне,

Им больше голос разума не внятен,

На шлемах, на искромсанной броне

Не сосчитать пробоин, трещин, вмятин.

Сошлись, чтобы сражаться наравне

На поле, мокром от кровавых пятен.

Гремя, сверкают грозные мечи,

Как в небе гром, как молнии в ночи!

49.

Две рати, точно в цирке многолюдном,

По сторонам ристалища стоят,

Следят за боем с ужасом подспудным,

Тревогой и надеждой дол объят.

Молчаньем связанные обоюдным,

В душе волненье зрители таят.

Не шелохнется ни один на кромке,

И только слышен стук сердец негромкий.

50.

Сомнений не осталось, что враги

Друг друга умертвят в слепой отваге,

Но вскоре ночь спустилась, и ни зги

Дерущимся не видно в полушаге.

Гонцу Клоринда крикнула: «Беги,

Пора поднять нам перемирья флаги!» —

Франк Аридей и сарацин Пандор

Выходят на поле пресечь раздор.

51.

Клинки, как в Древнем Риме или Спарте,

Жезлами миротворцы развели

По букве строгих кодексов и хартий,

Чье право признают и короли.

Пандор был краток: «В боевом азарте

Вы собственную храбрость превзошли!

Теперь остыньте и, размыслив здраво,

Ночному отдыху верните право.

52.

Нам светлый день дарован для труда,

А ночь мила покоем бивуака,

Войны незримой подлость нам чужда!» —

Аргант в ответ: «Мне жаль, что из-за мрака

Бой прерывать приходится всегда,

Сражаться днем почетнее, однако.

Пусть рыцарь, опасающийся тьмы,

Клянется, что опять сойдемся мы!» —

53.

«Клянусь, – отрезал франк, – но пусть плененный

Оттон в урочный час придет с тобой,

Иначе этой сталью вороненой

Тебя заставлю я продолжить бой!» —

Присягою коленопреклоненной

Решилось дело, и, трубя отбой,

Для излеченья им отвел глашатай

Четыре дня, назначив бой на пятый.

54.

Картина схватки врезалась в сердца

И воинам Креста, и сарацинам,

Народ о ней судачил без конца,

Подавлен ужасом небеспричинным.

Какого предпочесть им храбреца,

Ни в крепости, ни за высоким тыном

Не знали люди и, затеяв спор,

Могли дойти до непустячных ссор.

55.

Гадал по целым дням народ досужий,

Кого погибель ждет, кого успех,

И спорил, что важнее в храбром муже:

Уменье или злость, но среди тех,

Кто мучился и горевал не вчуже,

Эрминия страдала больше всех:

Негоже дочери порфирородной

Зависеть от Беллоны сумасбродной!

56.

Престолом Антиохии владел

Ее отец, противясь чужевластью,

Но Готфрид царству положил предел,

Сельджуки в плен попали большей частью,

Добычи бранной ждал ее удел,

Танкред в толпе ее заметил, к счастью:

По-рыцарски, не варвар, не вандал,

Он почести ей царские воздал.

57.

Эрминию он объявил свободной,

Вернул ей золото и серебро

И все, что скрашивает быт походный,

Корысти чуждый, он творил добро!

Был строен станом рыцарь благородный,

Любовь силки расставила хитро.

Нет в мире крепче уз, чем эти узы,

А сердцу нет отраднее обузы.

58.

Свободной плоть была, но не душа!

Эрминию свобода не прельщала.

Ей жизнь в плену казалась хороша,

Покорность господину восхищала!

Увы, бесчестьем девушку страша,

Ей гордость радоваться воспрещала.

«Со старой матерью придется мне

Искать защиты в дружеской стране!»

59.

На Аладина обе уповали,

Приют беглянкам он дозволил дать,

Пришлось ей вскоре в черном покрывале

Над гробом милой матери рыдать.

Огонь любви, осознанной едва ли,

Царевна приняла как благодать:

Склониться перед смертью не желала

И потаенным пламенем пылала!

60.

Пылала, толщью стен окружена,

Лелея память о поре беспечной,

В былое безнадежно влюблена —

Надежду отнял у нее Предвечный.

Чем глубже чувство прятала она,

Тем жарче полыхал огонь сердечный.

И вдруг вдали забрезжил слабый свет:

Под Иерусалим пришел Танкред!

61.

Молчал при виде войск многоплеменных

Народ, в оцепененье глядя вниз.

Эрминия на лентах и знаменах

Искала друга милого девиз.

В восторге от полков разноименных

Бесстрашно выходила на карниз:

То находила графа, то теряла

И снова «Вот он, вот он!» повторяла.

62.

На дальней башне царского дворца,

Господствующей над стеною внешней,

Весь день просиживала у зубца,

Смотрела с высоты на стан нездешний,

На дол, где ни куста, ни деревца,

И не было раздумий безутешней.

Вздыхала, проводив вечерний свет,

Вздыхала – думам собственным в ответ.

63.

За ходом рокового поединка

Следила с парапета сирота,

Металась в страхе, как простолюдинка,

При звоне крестоносного щита.

Ей в сердце острая вонзалась льдинка,

И мысль не раз просилась на уста:

«Что, если взмахом палаша единым

Аргант с ее покончит господином?»

64.

Когда ж герольд решенье огласил,

Что бой на пятые назначен сутки,

Несчастная, собрав остаток сил,

Боялась помутнения в рассудке.

Ей облегченья плач не приносил,

И, в жилах ощущая холод жуткий,

Вздыхала, тягостный тая секрет,

Смертельной горечи живой портрет!

65.

«Куда от доли убежать постылой!» —

К ней призраки являлись что ни ночь,

Пугая незарытою могилой,

Ей страшно, тошно, душно, ей невмочь!

Валялся в луже крови рыцарь милый,

Тянул к ней руки, умолял помочь.

Она от крика в яму оступалась

И на подушке мокрой просыпалась.

66.

Но тягостных предчувствий тяжелей

Была тревога за его здоровье,

Всем сердцем одного хотелось ей —

Присесть у раненого в изголовье!

Взывала к небу дева: «Пожалей

Свою рабу – сними проклятье вдовье!» —

А тут еще молвой раздутый слух,

Что рыцарь вскорости испустит дух!

67.

Эрминии известны были с детства

Любого зелья свойства и состав:

Как боль смягчить, царевна знала средство,

Умела вправить выбитый сустав.

Ценила материнское наследство

Беглянка, мудрость древнюю впитав.

Теперь же у постели сарацина

Ей стала ненавистна медицина.

68.

Выхаживать Арганта дан приказ

Влюбленной в неприятеля сиделке.

Отраву влить хотелось ей не раз

Ему в питье, но Дьявола проделки

Претили деве. Бог царевну спас

От преступленья и простил ей мелкий

Грех помыслов дурных. С тех пор пустой —

Из нецелебных трав – он пил настой.

69.

Привычна к запаху и виду крови,

Эрминия родной забыла кров.

Картины смерти были ей не внове,

Не внове был походный вой ветров.

Иных мужчин смелее и суровей,

Бедняжка грелась у чужих костров,

Для женщины была вполне бесстрашной

И не печалилась печалью зряшной.

70.

Влюбившись, сделалась еще храбрей

И без того неробкая царевна,

Средь африканских гадов и зверей

Прошла бы по лесам, взирая гневно.

Однако есть у царских дочерей

Обязанность блюсти себя вседневно.

Любовь и Честь взялись терзать ее,

Нашептывая каждая свое.

71.

Ворчала Честь: «Ты девой непорочной

Пережила осаду и войну,

Ты целомудрие оградой прочной

Не побоялась окружить в плену.

Зачем капитуляцией досрочной

Ты взваливаешь на себя вину?

Кто глупость мог внушить тебе такую?

Ее тебе я мигом растолкую.

72.

Ужель себя так низко ценишь ты,

Что в чуждый стан бродяжкой бесприютной

Проникнешь под покровом темноты?

Забавою натешится минутной

Тюремщик и невинности цветы

Брезгливо бросит солдатне распутной,

Легионерам бросит дочь царя!» —

Любовь ей возражала, говоря:

73.

«Не слушай Честь, гони ее с дороги!

Влюбленным осторожность не сестра,

Ты не в медвежьей родилась берлоге

Вдали от искр любовного костра.

Распустишь пояс девственности строгий,

Увидишь, как стрела моя остра:

Сжигает все огонь неистребимый —

Ужели ты стыдишься быть любимой?

74.

И кто же он, тюремщик твой, скажи,

Не тот ли, что дежурил дни и ночи

У ложа несравненной госпожи?

Не он ли над тобой проплакал очи?

С меня довольно лицемерной лжи,

Сама кого угодно ты жесточе.

О друге не заботясь дорогом,

Мила и ласкова с его врагом!

75.

Лечи врага, чтоб от его десницы

Пал в поединке благодетель твой!

Признательнее не сыскать должницы —

За доброту отплатишь ты с лихвой.

Вдыхая с наслажденьем смрад больницы,

Усердье сердобольное удвой.

О милом позабыв, убийцу пользуй! —

Я вижу, время ты проводишь с пользой.

76.

Нет! Все твое трепещет существо

При мысли, что из тысячи изгнанниц

Лишь ты одна кумира своего

Могла б спасти, могла б вернуть румянец

Лицу, что нынче тускло и мертво.

Он оживет, твой милый чужестранец.

При виде мужественной красоты

Его чертами восхитишься ты!

77.

Себя узришь ты рядом с милым другом

На груде завоеванных корон,

Тебе законным станет он супругом,

И, среди римских шествуя матрон,

Ты будешь принята вельможным кругом,

Услышишь похвалы со всех сторон

В Италии, где истинную славу,

И веру истинную чтут по праву!» —

78.

Так говорила хитрая зуда,

Прельщая девушку надеждой ложной,

Но из дворца не выйти – вот беда! —

Одной не справиться с задачей сложной.

Ворот ей не откроет никогда

Охрана без причины неотложной.

Дозорные в тревожной тишине

Всю ночь обходят крепость по стене.

79.

Привыкла персиянку-нелюдимку

Царевна навещать в закатный час,

Луна в окно светила им сквозь дымку,

Над мертвыми песками запад гас.

В одной постели спящими в обнимку

Их луч рассветный заставал не раз.

Клоринде душу дева открывала,

Но тайну главную не выдавала.

80.

Она шептала сердцу: «Замолчи!»

И на вопрос: «О чем так безысходно

Слезами обливалась ты в ночи?»

Могла в ответ придумать что угодно.

Царевна знала, где лежат ключи

От комнаты Клоринды, и свободно

Входила к ратнице, покуда та

Сражалась против воинов Креста.

81.

И вот однажды на пороге спальни,

Воительницу не найдя нигде,

Она застыла, призрака печальней,

В раздумьях о нахлынувшей беде:

Ей было страшно в путь пуститься дальний,

Как вдруг в простенке узком, на гвозде,

Клориндиных доспехов сталь блеснула,

И горестно Эрминия вздохнула:

82.

«О как я ей завидую тайком,

Как я порвать хочу со слабым полом,

Чтоб не искать защитника ни в ком,

Грозя обидчикам мечом тяжелым!

Красу ее не держат под замком,

Шаги ее не стеснены подолом:

Стремглав летит вперед и никогда

Не ведает ни страха, ни стыда!

83.

Ах, почему природа силой дюжей

Не пожелала наделить меня!

Богатырей дралась бы я не хуже,

Мне так пошла бы ратная броня!

Ни ярость бурь, ни злоба зимней стужи

Во мне не затушили бы огня,

Блистала бы в шеломе вместо фески

При блеске солнечном, при лунном блеске!

84.

Меня не оттеснил бы ты, черкес,

Я первой вышла бы на бой с Танкредом,

Бестрепетно, с копьем наперевес!

Он в плен поплелся бы за мною следом,

В цепях любви мгновенно бы воскрес,

И я, всевластная над сердцеедом,

Сравнив по весу наши кандалы,

Сочла бы, что мои не тяжелы!

85.

Но даже если б заплатила кровью

За дерзость я, пронзенная насквозь,

От раны, нанесенной мне любовью,

Страдать бы сердцу больше не пришлось.

Он к моему склонился б изголовью,

Чуть слышно я молила бы: „Набрось

На мученицу саван белоснежный!“ —

Он надо мной рыдал бы, страстный, нежный!

86.

Увы, несбыточны мои мечты —

Бесплодная фантазия ночная,

С клеймом гонимой всеми сироты

На женской половине жить должна я,

Но нет, восстану я из-под пяты

Судьбы, обычай предков проклиная,

Сменю на тяжкий панцирь паранджу

И меч в руке девичьей удержу!

87.

Да, удержу! Бывает, что и лани

Миролюбивые идут на бой.

Амур, узнав о своевольном плане,

Поможет сладить с тяжестью любой.

Однако хитрость, кажется, желанней,

Чем скачка за походною трубой.

Клоринды я тигриный плащ надену

И выберусь за крепостную стену.

88.

Никто из караульных не дерзнет

Встать на пути у амазонки юной.

Отринув нерешительности гнет,

Откинуть повелю запор чугунный.

Не вырваться иначе из тенет,

Расставленных Любовью и Фортуной.

Я способ с ними справиться нашла.

Бегу, пока Клоринда не пришла!»

89.

Решилась и украденные латы

Перенесла неслышно в свой покой.

Торопит девушку шалун крылатый,

Пощады не дает ей никакой.

На счастье царские пусты палаты,

Нет никого ни в кухне, ни в людской.

Сообщница влюбленных и воришек,

Ночь дарит деве храбрости излишек.

90.

С небес безмолвная спустилась мгла,

Сквозь тучи звезды редкие глядели,

Эрминия служанку позвала

И витязя, проверенного в деле.

Сказала: «Жизнь мне больше не мила,

Должна из осажденной цитадели

Бежать я!» – Но зачем и почему,

Ни ей не объяснила, ни ему.

91.

Не допуская мысли об отсрочке,

Ушел конюший исполнять приказ.

Стоит Эрминия в одной сорочке,

На землю сбросив бархат и атлас,

Растоптан мех богатой оторочки,

Нет зрелища отраднее для глаз:

Прекрасна в наготе своей южанка! —

Одна прислуживает ей служанка.

92.

Сжимается кольцо из чугуна

Вкруг золотых волос, вкруг шеи хрупкой.

Напрячь все силы девушка должна,

Булатный щит не назовешь скорлупкой!

Ходить в доспехах учится она,

Еще немного и займется рубкой.

Хохочет подстрекатель волокит:

Так в женском платье был смешон Алкид.

93.

Вот, переваливаясь с боку на бок,

Идет, служанку за плечо держа,

Походкой шаткой немощных прабабок,

Кольчуга – не хиджаб, не паранджа!

К коню с попоною до самых бабок

Бредет, ногам своим не госпожа,

Из тьмы к ней верный витязь подбегает

И сесть в седло поспешно помогает.

94.

Летит беглянка тайною тропой,

С уздечки пенные слетают хлопья,

Блестят то здесь, то там во тьме слепой

Нагрудники, кирасы, шлемы, копья.

Солдаты окружают их толпой,

Но содрогается душа холопья:

Сирийцы отступают, трепеща

Эмблемы и знакомого плаща.

95.

Эрминия глядит смелей, чем прежде,

Но страшно ей, что стража у ворот,

Признав обманщицу в чужой одежде,

Ее в цепях к тирану отведет.

Что делать, как не ввериться надежде!

Кричит, подъехав: «Расступись, народ!

Посторонись и верховой, и пеший,

Клоринда едет с царскою депешей!»

96.

Был голос у Эрминии высок,

Как у Клоринды, и никто во мраке

Не понял, что она на волосок

От смерти, что беглянке не до драки.

Умчалась всадница, взметнув песок,

По бездорожью через буераки.

С ней рядом витязь преданный скакал

Тропой, змеящейся меж диких скал.

97.

В широкий дол спустились верховые,

Велит царевна привязать коней,

Не подняли тревогу часовые,

Погоню не устроили за ней,

И тут она задумалась впервые,

Что план ее в реальности трудней,

Чем при побеге глупом и поспешном,

Когда казался он вполне успешным.

98.

Ее вдруг осенило, что к врагу

Идти опасно в сарацинских латах,

Что смерть ее на каждом ждет шагу.

Еще глупей открыться при солдатах.

«Как целомудрие я сберегу?

Не примет суженый цветов измятых!» —

Над нетерпеньем разум верх берет,

Конюшего царевна шлет вперед:

99.

«Ступай к неверным, витязь мой, и вызнай,

Где герцог раненый лежит в шатре.

Скажи ему, что бог любви капризный

Меня сжигает на своем костре.

Танкред меня не встретит укоризной,

Героя исцелю я на одре

Болезни. От любви я пламенею,

Он, жар уняв, меня помирит с нею.

100.

Еще скажи, что верю я в него,

Что не грозит бессмертной этой вере

Ни стыд, ни страх, ни гордость – ничего!

Ступай, а я в какой-нибудь пещере

Ждать буду возвращенья твоего.

О беззаветной вере юной пери

Скажи ему и, если невзначай

О чем-то спросит он, не отвечай!»

101.

Умчался, как на крыльях, воин славный

И так умело дело он повел,

Что вскоре отведен был к ставке главной,

Пред рыцарем больным предстал посол,

Танкреда убедил он речью плавной

И с вестью для Эрминии ушел:

Мол, паладин, хоть и взволнован крайне,

Просительницу примет в строгой тайне.

102.

Посланца деве ждать невмоготу,

Сама с собой ведет она беседу:

«Вот к первому подкрался он посту,

Вот спешился, вот приведен к Танкреду…» —

Бормочет, вглядываясь в темноту,

И вдруг решает: «Дай-ка я подъеду

Поближе!» – Лихо щелкает хлыстом

И вдаль несется в сумраке густом!

103.

Луна возникла из-за перевала,

Окаймлена безоблачною тьмой,

Роняя жемчуга на покрывало,

Жемчужною играя бахромой.

Свой жар сердечный дева отдавала

Ночным полям и темноте немой —

Свидетелям любви своей нетленной —

Летела к свету вместе со вселенной.

104.

Вздыхала грустно, глядя на огни:

«О милые латинские палатки,

Меня вы утешаете одни,

Опять дымок над вами вьется сладкий.

Последние здесь проведу я дни,

К вам в гости путь привел меня негладкий.

Как видно, в чужедальней стороне

Без шума брани нет покоя мне.

105.

Примите же меня в свои объятья,

За жалостью я руки к вам тяну:

Потворствуя всем людям без изъятья,

Любовь над девой сжалилась в плену!

Могла ли пред Любовью устоять я?

Вас больше не зову я на войну.

Что царство мне, лежащее пустыней? —

Дозвольте среди вас мне жить рабыней!»

106.

Не ведала Эрминия, какой

Удар ей уготован был Фортуной:

Как светоч в бездне ночи колдовской,

Она возникла на дорожке лунной

И гордо выпрямилась над лукой.

На фоне неба плащ тигрицы юной

Враги заметили издалека,

Клоринду в ней узнав наверняка.

107.

Случилось так, что в сумраке пещерном

В засаде франки прятались в ту ночь

С Алькандром во главе и Полиферном,

Гостей незваных прогоняя прочь,

Стада мешая уводить неверным.

На взгорье въехала царева дочь,

Пока ее гонец в потемках черных

Путем окольным объезжал дозорных.

108.

Для Полиферна, чей отец погиб

В бою с Клориндой, плащ ее атласный

Был вызовом: издав зловещий хрип,

Вскочил феррарец, над собой невластный,

Сквозь строй собратьев путь себе прошиб,

Напрягся и с угрозой громогласной

В богоотступницу метнул копье,

Но от волненья не попал в нее.

109.

Увидеть серну на горе бесплодной

Случилось мне в один из летних дней:

Припала, робкая, к струе холодной,

Бегущей среди кочек и камней,

Как вдруг, оскалив зубы, пес голодный

Из-за кустарника рванулся к ней.

О жажде позабыла вмиг бедняжка,

Бежит и от испуга дышит тяжко.

110.

Так жажду целомудренной души

Любовью дева утолить мечтала,

Мечтала с милым в благостной тиши

Уснуть, на грудь ему склонясь устало,

Как вдруг во тьме блеснули палаши,

Раздался крик «Держи!» и звон металла.

Надежды и мечтанья прочь гоня,

В галоп пустила всадница коня.

111.

Бежит, точь-в-точь испуганная серна,

Бока у скакуна красны от шпор,

Служанка поняла, что дело скверно,

И в поле понеслась во весь опор.

За ними вслед феррарцы Полиферна,

Сидевшие в засаде до сих пор.

Вернулся к месту встречи в это время

Гонец любви – и тоже ногу в стремя!

112.

Алькандр был похитрей, чем младший брат:

На миг он замер пред необъяснимой

Наездницей напротив южных врат,

Но не погнался за Клориндой мнимой.

Он в лагерь сообщил, что скотокрад,

Дозорными по склону вниз гонимый,

Скакавший без уздечки и удил,

На персиянку чем-то походил.

113.

Он не поверил, рассуждая здраво,

Что, помыкая сборищем воров,

Сама Клоринда с плетью гуртоправа

На поле выехала красть коров,

И все ж за Готфридом оставил право

Послать отряд за пограничный ров.

Приказа ждет Алькандр, умен, отважен,

А лагерь происшедшим взбудоражен.

114.

Вторую о Клоринде слышит весть

Танкред и больше не считает странным

Ее приход полночный: «Так и есть,

Она геройским сострадает ранам!

Что ж, на коня опять придется сесть,

Но не в тяжелом облаченье бранном.

Знать об отъезде никому не дам!» —

И в ночь по свежим поскакал следам.

Но рано радовался сарацин:

С небес, презрев гордыню человечью,

От взоров скрытый в облаке густом,

Раймунда Ангел заслонил щитом.

Песнь седьмая

1.

Прочь от священных стен, сквозь лес молчащий,

За гриву скользкую держась едва,

На лошади, ее куда-то мчащей,

Эрминия неслась полужива,

От гонки по непроходимой чаще

Кружилась у беглянки голова.

Погоня от нее давно отстала,

Латины в лагерь побрели устало.

2.

Так, упустив добычу, стая псов

Хозяйской плети ждет, а не потачки,

Понуро возвращаясь из лесов.

Царевна, ошалев от дикой скачки,

Ни топота копыт, ни голосов

Не слышит за плечами, но в горячке

Бессмысленного бегства наугад

Не смеет, бедная, взглянуть назад.

3.

Несется конь, пути не разбирая,

Он деву плачущую взял в полон!

За первой ночью близится вторая,

Померк над Океаном небосклон,

Опять распряг у западного края

Златую колесницу Аполлон,

На третью ночь негаданно-нежданно

Эрминия достигла Иордана.

4.

Отчаяньем все эти дни она,

Питалась, жажду утоляя плачем,

Забылась наконец, истомлена,

Морфей велел остыть слезам горячим.

С какой признательностью в складках сна

Мы очи смертные от мира прячем!

Увы, различный принимая вид,

Амур к ней в сон ворваться норовит!

5.

Наутро просыпается беглянка

На мягком ложе из густого мха,

От гомона пичуг звенит полянка,

Река течет прозрачна и тиха,

Над берегом ей видится землянка —

Убогое жилище пастуха,

И тотчас шепот ветерка лесного

Зовет ее вздыхать и плакать снова.

6.

Рыдая, слышит дева в тростнике

Заливистые голоса и трели,

Спустилась, любопытная, к реке,

Идет на звук пастушеской свирели.

Отшельник примостился на пеньке,

На розовом лугу стада пестрели…

Корзину мирно плел он из ветвей

Под пенье трех плечистых сыновей.

7.

На латы непривычные в испуге

Взирает простодушная семья.

Взмолилась дева: «Вольные досуги

Селян смиренных не нарушу я!»

Снимает шлем, струится по кольчуге

Поток златых кудрей: «Вы мне друзья,

Занятья не встречала я чудесней

И не пойду с оружьем против песни.

8.

Скажи, отец, как вышло, что сюда

Ни воин не добрался, ни грабитель?

От Марса нет семье твоей вреда…» —

«По счастью, – отвечал пустынножитель, —

Не посягает на мои стада

Никто – в забытую мою обитель

Не заглянул доныне бог войны,

От нападений мы ограждены.

9.

Я верю, что Владыка выси горней

Оберегает нас от грозных сеч,

А, может, травы низкие и корни

Он молниями презирает жечь,

И только принцы среди пышной дворни

Главу под острый подставляют меч.

Вселенских бурь прожорливая ярость

Убогую не обижает старость.

10.

Убогую, но только для других,

А для меня она всех в мире чище.

В одеждах не нуждаясь дорогих,

За деньги я не покупаю пищи.

Что мне владельцы кошельков тугих! —

Я – богатей и только с виду нищий:

Бесплатно пью я воду из ручья,

Отравы в ней не опасаюсь я!

11.

Для жизни нам, поверь, так мало надо:

Спокойствие, топор, мотыга, плуг.

Смотрю на сыновей, и сердце радо,

Нет у меня ни челяди, ни слуг.

На утренней заре гоню я стадо

Из хлева теплого на сочный луг,

В лесу поют пичуги, солнце блещет,

В речной воде, играя, рыба плещет.

12.

Как я себя за прошлое корю!

За то, что, рук работой не марая,

С презреньем к рыбарю и косарю

Бежал в Египет из родного края:

До Мемфиса добрался и к царю

Попал с купцом из караван-сарая.

Едва достигнув двадцати годов,

Я сделался смотрителем садов.

13.

Придворных нравов я узнал двуличье,

Заботясь о богатстве и чинах,

За истинное принял я величье

То, что в несбыточных увидел снах.

Я бросил двор и в нищенском обличье

Ушел скитаться как простой монах.

Еще я крепок, хоть и стар годами,

С тех пор своими я живу трудами».

14.

Уселась дева рядом с пастухом,

Словам его внимая с интересом,

И размышляла: «Нет, не зря верхом

Сюда скакала я дремучим лесом!

Как хорошо в урочище глухом

Пожить в тиши под лиственным навесом,

Мечтая втайне, что когда-нибудь

Судьба обратный мне подскажет путь».

15.

Рекла царевна старику: «Послушай!

Людскую испытав неправоту,

Меня поймешь ты и в приют пастуший

Из состраданья впустишь сироту!

Вставая по утрам под крик петуший,

Я здесь покой и счастье обрету.

Тогда, быть может, горьких мыслей ношу

Я наконец с души бездомной сброшу.

16.

Какую хочешь мзду с меня возьми:

Сокровищ в сундуках моих довольно,

Сокровищ, обожаемых людьми!» —

Сказала и расплакалась невольно.

Так с девами бывает и детьми.

К ее беде отнесся сердобольно

Старик-пастух, и – каждый о своем —

Полдня проплакали они вдвоем.

17.

В отеческие принял он объятья

Эрминию, и тропкою лесной

К землянке деву проводили братья,

Где жил он со старухою-женой.

В рубахе полотняной вместо платья,

Прекраснее красавицы иной,

Стоит, переодетая пастушкой,

И все равно не выглядит простушкой.

18.

Осанки властной и роскошных плеч

Не спрятать под убогою холстиной.

Так ясен лик ее, так льется речь,

Что впору ей царить над Палестиной!

С утра идет на выгон коз стеречь,

Домой их к ночи гонит хворостиной,

И молоко – питомица дворцов! —

Для сыра из косматых жмет сосцов.

19.

Спасаясь в рощах от лучей отвесных,

Она Танкреда имя вновь и вновь

Вырезывает на стволах древесных.

Запекшись, на коре краснеет кровь.

Под храп полдневный тварей бессловесных

Слагает повесть про свою любовь,

Волнуется сильнее раз за разом

И слезы льет над собственным рассказом.

20.

Взывает сквозь рыданья: «Сохрани

Признанья горькие, мой лес бескрайный!

Наступит день, когда в твоей тени

Присядет путник отдохнуть случайный,

И безучастные стволы, и пни

Ему откроют боль сердечной тайны.

Вздохнет прохожий: „За любовь она

Судьбой не щедро вознаграждена!“

21.

И если Господом услышан будет

Призыв мой, долетевший до небес,

И тот, кто обо мне давно забудет,

Зайдет нечаянно в старинный лес,

Участливые слезы в нем пробудит

Могильный холм под сению древес.

Поймет бесчувственный, как я страдала,

И в тишине заплачет запоздало.

22.

Немало в жизни я узнала зла,

Тем я счастливей буду за могилой,

Земной любви остывшая зола

В бесплотных сферах вспыхнет с новой силой…» —

Так, плача, смерть Эрминия звала,

Но лес не слышал жалобы унылой.

Меж тем, посулами судьбы согрет,

Спешил в другую сторону Танкред.

23.

Сначала по следам скакал он свежим,

Но вскоре заблудился и к утру,

Измотанный, решил: «Здесь путь мы срежем!»

И оказался в сумрачном бору.

По зарослям плутая непроезжим,

Коню нетерпеливо крикнул: «Тпру!» —

Но не услышал голоса людского —

Не стукнул меч, не звякнула подкова.

24.

И стоило прошелестеть листве

И хрустнуть ветке на соседнем буке,

Мышонку юркнуть, пролететь сове,

Наш рыцарь вздрагивал при каждом звуке.

Луна бледнела в тусклой синеве,

Глухих тропинок высветив излуки.

По ним Танкред направился туда,

Где в бездну с шумом падала вода.

25.

Там из расселины ручей прозрачный

Сбегал блестящей змейкой по холму.

Танкред, придавленный тоскою мрачной,

Клоринды имя выкрикнул во тьму.

Увы, в глуши скрываясь буерачной,

Одно лишь эхо вторило ему,

И, по вершинам скал разлив сиянье,

Взошла заря в пурпурном одеянье.

26.

За неудачу небо он корит,

Уверенный, что лес его морочит,

Он злобой против каждого горит,

Кто имя персиянки опорочит.

«Пора вернуться, – разум говорит, —

Язычник поединка не отсрочит.

Совсем немного остается дней

До испытанья кто из вас сильней».

27.

Опять по горным скачет он дорогам

И слышит звон копыт в густом леске,

Наездника он зрит в обличье строгом,

С мечом у пояса, с хлыстом в руке

И с перекинутым за плечи рогом.

Признав единоверца в чужаке,

Танкред спросил его по-итальянски:

«Как мне вернуться в лагерь христианский?»

28.

«Туда и сам направлен я с письмом

От Боэмунда», – паладин ответил.

Танкред во взгляде не прочел прямом

Подвоха, счастлив, что посланца встретил

От дяди. Долго к замку над холмом

Они скакали. День еще был светел,

Но солнце в предзакатном багреце

В зловонном повторялось озерце.

29.

В свой рог посланец протрубил, и плавно

Спустился на цепях подъемный мост.

«Виконт Козенцы отобрал недавно

У персов этот варварский форпост!

Здесь ночь и бурю переждем мы славно». —

Смотрел Танкред при свете первых звезд

На замок, выстроенный над болотом:

Он неприступным высился оплотом.

30.

Танкред подозревает западню,

Но с юности привычный к виду крови

И к виду смерти по сто раз на дню,

Не отшатнулся, не нахмурил брови.

Булату доверяя и коню,

Застыл еще спокойней и суровей.

Бой с моджахедом предстоял ему,

И приключенья были ни к чему.

31.

Танкреда зазывает провожатый

В ограду, но колеблется герой.

Тяжелыми сомненьями объятый,

Стоит по стремена в траве сырой.

Из отпертых ворот на мост горбатый

Внезапно рыцарь выбежал второй.

Мечом размахивая обнаженным,

Слюной он брызгал с ликом искаженным:

32.

«Под сень Армиды, проклятую сень,

Забрел ты, помышляя о ночлеге.

Оковы на ноги себе надень

И не мечтай отныне о побеге!

В твою темницу не заглянет день,

Из множества получишь привилегий

Ты привилегию истлеть в тюрьме,

Но есть спасенье и в тюремной тьме!

33.

Распятого не кланяйся иконе!» —

Танкреду голос франка был знаком,

Он по щиту Рамбальда из Гаскони

Узнал – к Армиде тот ушел тайком,

О христианском позабыв законе,

И жил отныне в замке шельмовском,

Поборник истый азиатской гнуси,

Хотя ходил в плаще, а не в бурнусе!

34.

Негодованьем праведным горя,

Сверкнул герой глазами на Иуду:

«Танкредом прозываюсь я не зря!

Вероотступников громил я всюду,

Сквернителей святого алтаря,

Покуда жив, громить их дальше буду!

Над злобными антихристами суд

Свершу я, гнева Божьего сосуд!»

35.

При имени, покрытом вечной славой,

Изменник побледнел как полотно,

Но в руки взял себя: «Твой труп безглавый, —

Вскричал он, – сразу не уйдет на дно!

Во рву, гордыню проглотив, поплавай!

Твою башку я, как заведено,

В подарок Готфриду пошлю в корзине —

Пускай глазеют на нее разини!»

36.

Так угрожал дрянной комедиант,

Во мраке стоя на мосту подъемном,

И вдруг, подобно тысячам гирлянд,

Подобно факелам в театре темном,

Блеснул за бриллиантом бриллиант —

Огни над замком вспыхнули огромным.

Невидимая в темноте кулис,

На них Армида смотрит сверху вниз.

37.

Клинок из ножен вынул рыцарь Божий,

Но видит, что противник по мосту

Идет к нему пешком. Тогда он тоже

Сошел с коня. Сияли на свету

Доспехи недруга. На них без дрожи

Смотрел нормандец, преданный Христу.

Рамбальд, убийца, дьявол совершенный,

Надвинулся, крича как оглашенный.

38.

Гасконец прикрывается щитом,

Передвигаясь мелкими шагами,

Подскочит и попятится потом.

Танкред, следя за быстрыми кругами,

Ступает по камням перед мостом

От долгой скачки сбитыми ногами.

Отпрянет, сделав выпад, и не раз

Мечом Рамбальду целит между глаз.

39.

Танкред, врага к себе не подпуская,

По самым уязвимым бьет местам,

Где жизнь сосредоточена людская.

За каждым мощным взмахом по пятам

Нормандца брань летит нехвастовская:

Гасконец ловок – он то здесь, то там

Парирует удары быстрой стали,

Врасплох они поганца не застали!

40.

Танкреду уступает в быстроте

Рамбальд, его оружье – оборона!

Не счесть царапин на его щите,

Расколот шлем преступного барона,

Но прежнему собрату во Христе,

Как ни потел, он не нанес урона.

Порывы страсти вкупе со стыдом

Едят христопродавца поедом!

41.

Беспомощностью собственной взъяренный,

Он щит бросает наземь и, двумя

Руками меч подъяв необагренный,

Танкреду по наплечью бьет плашмя.

Колотит с мощью удесятеренной —

Пластины распадаются, гремя.

Он туловом стальным врага таранит

И в левый бок немилосердно ранит.

42.

По шлему рыцаря ударил он,

Но медь не раскололась от удара,

Катался в черепе Танкреда звон,

Тяжелый, как внутри пустого шара.

Нормандец зашатался, оглушен,

Но боевого не утратил жара.

Он пламя на Рамбальда изрыгал

И громким скрежетом зубов пугал.

43.

Отпрянул нехристь и обмяк со страху,

От молнийного взора сам не свой.

Он слышит свист меча, молясь Аллаху,

Он чует в сердце холод гробовой,

Он увернулся, и Танкред с размаху

Ударил по опоре мостовой.

Рамбальд летящие увидел щепки

И поспешил обратно в замок крепкий.

44.

Бежит он через мост над озерком,

Танкред надеется догнать гасконца,

Врага пугает поднятым клинком,

Вот-вот пронзит он идолопоклонца,

Вот-вот расправится с еретиком,

Как вдруг лучи искусственного солнца

Струиться перестали с вышины —

Ни звезд на черном небе, ни луны.

45.

Жезлом взмахнула ученица мага,

И беглеца сокрыла темнота.

Танкред на ощупь, как слепой бродяга,

Спускается с подъемного моста.

В какой капкан ведет его отвага?

Беду он осознал, когда врата,

Скользя по мху, заваленному дрязгом,

За ним с чугунным затворились лязгом.

46.

В Комаккьо, где береговой изгиб

Являет безотрадную картину,

Случалось видеть мне, как стаи рыб

От бурь в спокойную уходят тину.

Однако выплыть из-под мощных глыб

Назад через природную плотину

Не удается бедным никогда:

Впустив, не выпускает их вода.

47.

В такую западню попал скиталец,

В такую необычную тюрьму,

Несокрушимую для стрел и палиц,

Навеки погруженную во тьму.

Напрасно двери сотрясал страдалец,

Гремящий глас ответствовал ему:

«Тебе твой гордый норов не союзник,

Смирись, Армиды злополучный узник!

48.

Здесь заживо сгниешь ты посреди

Гниющих жителей глухого склепа!» —

Нормандец, подавляя стон в груди,

Молчал и сам себе шептал свирепо:

«Танкред, чужим святыням не кади!

За низменною страстью шел ты слепо.

Пусть прозябать без солнца тяжело,

Не это самое большое зло!

49.

Куда страшней, что от меня темница

Лучи иного солнца утаит,

С возлюбленной мне не соединиться

В краю, где битву проиграл Аид.

Немногих дней минует вереница —

Мне скоро бой с Аргантом предстоит!

Я долгом пренебрег и вечным раем,

Я всеми по заслугам презираем!»

50.

На сердце рыцарю за шрамом шрам

Наносит Честь вслед за любовным шрамом.

Тем временем Морфей по вечерам

С Аргантом не справляется упрямым.

Бездействие для великана – срам!

Кровавым опьяняясь фимиамом

И раны незажившие кляня,

Он пятого ждет не дождется дня.

51.

Глаз не смыкает в возбужденье диком

Всю ночь последнюю измаилит,

Вскочил, когда еще над горным пиком

Был мрак непроницаемый разлит.

Оруженосца будит зычным криком,

Подать доспехи лучшие велит,

Ему царем врученные когда-то,

Признанья знак, почетный для солдата!

52.

Тяжелый панцирь с легкостью надел,

Привесил меч старинного закала,

Незатупившийся от ратных дел.

Бугристый торс кольчуга облекала.

Так ни одна комета, в наш предел

Попавшая, доселе не сверкала

И молнией не рассекала тьму,

Пророча гибель царствам и чуму.

53.

Орла-стервятника смотрел он зорче,

Белками кровожадными крутя,

Кривлялся, бесновался, как от порчи,

Грозил смертоубийством не шутя.

Любой храбрец, увидев эти корчи,

От страха зарыдал бы, как дитя.

Меч обнажил и при померкших звездах

Кричал, впустую рассекая воздух:

54.

«Кто твоему поверит хвастовству,

Кяфир, с тобой я справлюсь без помехи!

Я волосы твои в кровавом рву,

Глумясь, измажу грязью для потехи.

В насмешку богу твоему сорву

С тебя, еще не мертвого, доспехи

И, сколько ни молись ты Небесам,

Я труп твой брошу на съеденье псам!»

55.

Так бык копытом яму роет в дерне,

Вдали завидя пришлого быка,

Рогами поддевает пни и корни,

Непрошеного гонит женишка,

Мотает головой и все упорней

Грозит сопернику вспороть бока,

Свой гнев своим же распаляет ревом,

Чтоб тот не вздумал подходить к коровам!

56.

Герольда требует к себе черкес

И говорит: «Скачи скорей в долину

И там без лишних объяви словес,

Что я отмщу любому исполину,

Клевещущему, что Христос воскрес!» —

Вслед за глашатаем, взметая глину,

Из крепости торопится на бой,

Заложника гоня перед собой.

57.

Герольд трубит призывно в рог бараний,

И страх вселяется в сердца людей,

В командной ставке, до обедни ранней,

Не счесть державных принцев и вождей.

«Готовьтесь умереть на поле брани! —

Велел кричать герольду лиходей, —

Танкреда первым вызывает витязь,

А после прочих, если не боитесь!»

58.

В сомненье Готфрид смотрит на ряды

Соратников – он верит и не верит,

Что рыцари останутся тверды,

Когда Косая пасть свою ощерит.

Нет рядом с ним геройской череды.

Кого он с нечестивцем соразмерит?

Без Боэмунда дерзок стал черкес,

Ринальд в изгнанье и Танкред исчез.

59.

К десятерым, отпущенным с Армидой,

Богатырей примкнуло большинство.

Оставшиеся под его эгидой

Сейчас дрожали – все до одного.

И каждый чуть не вслух шептал: «Не выдай

Ничем стыда и страха своего!» —

Но по опущенным читалось взорам,

Что страх восторжествует над позором.

60.

Встряхнет ли слабых в трусости упрек?

Молчали крестоносцы, как на тризне.

Поднялся Готфрид и в сердцах изрек,

Давая волю горькой укоризне:

«Когда б я жизнь земную так берег,

Я был бы недостоин этой жизни.

Ужели варвар сей непобедим,

И нашу честь мы растоптать дадим?

61.

Что остается вам? – смотреть в испуге,

Как вызов иноверца я приму…

Подать оружье!» – крикнул он прислуге,

И латы тотчас подали ему.

Его увидел в шлеме и кольчуге

Раймунд, превосходящий по уму

Всех в армии, и, стоя на пороге,

Бесстрашному не уступил дороги.

62.

«Ты, – возгласил он, – не солдат простой,

Ты в нашем храме главная колонна.

Ты будущей империи святой

И Божьей церкви охраняешь лоно.

За дело общее, за веру стой —

В твоей деснице гибель Вавилона!

Ты скипетру предпочитаешь меч?

Оставь другим триумф кровавых сеч!

63.

Друзья мои, перед людьми и Богом

В душе храню я гордости запас

И схватки не избегну под предлогом,

Что плотью немощен и старше вас.

Я в молодости грешен был во многом,

Но в землю не смотрел, как вы сейчас,

И не стерпел бы над собой насмешек. —

Раймунд Тулузский крепкий был орешек.

64.

Я говорю о давней той поре,

Когда в столице шпейерской державы,

У Конрада Второго при дворе,

Вонзил я в Леопольда меч кровавый.

Был дивный панцирь на богатыре,

Его я снял, и в этом больше славы,

Чем в одиночку драться против орд

Разбойничьих, – так был я сердцем тверд!

65.

Вернись ко мне хоть капля прежней силы,

Глумливец не дерзнул бы свысока

Болтать, что перед ним страдалец хилый —

Не знает страха сердце старика!

Пусть мне в бою не избежать могилы,

Победа будет для него горька.

Доспехи мне! Пусть отблеск славы давней

В деяньях новых вспыхнет достославней!»

66.

Умолк Раймунд, и жар его речей

Стал музыкой для рыцарского слуха,

И тот, кто прежде избегал мечей,

Исполнился воинственного духа

И на язык вдруг сделался бойчей.

Забыли, как в гортани было сухо

И Гвельф, и Балдуин, и шевалье

Этьен, и оба Гвидо и Гернье.

67.

Фируз, врата открывший Боэмунду

Антиохийские, и с ним Эврард,

Все стали храбрыми в одну секунду,

Рудольф, ирландский вождь, войдя в азарт,

Примкнул, как встарь, к британцу Розимунду,

В страну которого без точных карт

Не доплывешь. На подвиг беспримерный

Нацелен Эдуард с Гильдиппой верной.

68.

Но более других Раймунд седой

Торопится ответить Голиафу.

Сияют латы, взнуздан конь гнедой,

Пернатый шлем надеть осталось графу.

Воскликнул Готфрид: «Ты сиял звездой,

Освободив от иноверцев Яффу.

В тебе воинственная старина,

Как в зеркале живом, отражена!

69.

Когда бы среди поросли зеленой

Нашел я дюжину таких, как ты,

До Бактрии донес бы отдаленной

Я всепобедный Крест через фронты.

Премудрой сединою убеленный,

Оставь, Раймунд, безумные мечты.

Пусть лучше молодые жребий кинут:

Судьба решит, чей первым будет вынут.

70.

Нет, не судьба, а Триединый Дух,

С Небес печется Он о нашем благе…» —

Раймунд, к призывам полководца глух,

С другими состязается в отваге.

Счастливца имя вождь читает вслух,

Из шлема вытащив клочок бумаги,

И все вокруг кричат наперебой,

Что Граф Тулузский первым примет бой!

71.

Перекрывая крики молодежи,

Воскликнул граф: «Спасибо вам, друзья!» —

Старик лицом как будто стал моложе.

Так по весне в траве блестит змея,

От прошлогодней избавляясь кожи.

Ликует войско, как одна семья,

Победно панцирь ветерана блещет,

Всех громче Готфрид графу рукоплещет.

72.

От пояса отстегивая меч,

Рек полководец: «Крепкой сталью этой

Главу мне вознамерился отсечь

Мятежник швабский, негодяй отпетый.

Я голову ему с греховных плеч

Мгновенно снес, угрозами задетый.

С тех пор клинок мне другом был в борьбе,

Уверен, он поможет и тебе!»

73.

Меж тем Аргант, от скуки изнывая,

На битву крестоносцев вызывал:

«Где европейцев доблесть родовая?

Давно не слышно ваших запевал.

Во мне одном вся сила боевая.

И где ж Танкред, невиданный бахвал?

Он, верно, корчит из себя больного

И ждет, что ночь ему поможет снова!

74.

Так пусть другой выходит, пусть в трубу

Гремит герольд, народ скликая Божий,

Хребет любому я перешибу —

И ратникам простым, и вам, вельможи!

Один на тысячу! Вон там в гробу

Мариин сын лежит, так отчего же

Святой вы не исполните обет?

Величественней вам не знать побед!»

75.

Бесчинствует черкес, грозит расправой,

Что ни насмешка – щелканье бича!

Сильней других Раймунд страдает бравый

От низких оскорблений силача.

Он на точильном камне злости правой

Затачивает лезвие меча.

Вскочил в седло и поскакал к долине

На соименном ветру Аквилине.

76.

Был конь его близ Тагуса зачат

На берегу реки, где кобылицы

Не ждут, когда их по весне случат:

Выводит в поле конюх смуглолицый

Родительницу белогривых чад.

Не думайте, что это небылицы!

Воздушный ток ловя раскрытым ртом,

Потомство ветру даст она потом.

77.

Признали все, следя за Аквилином,

Что он рожден на древней той реке.

Бежит скакун, хвостом играя длинным,

Следов не оставляет на песке.

Игриво шею гнет под исполином,

Стрелой вытягивается в прыжке.

Раймунд, рассчитывая на подмогу,

С такою речью обратился к Богу:

78.

«В тебе я силу, Господи, ищу,

Как некогда пастух из Вифлеема.

Ты камень мальчику вложил в пращу,

Чтоб великан на землю рухнул немо.

Дай победить крестовому плащу,

Оставь лежать без панциря и шлема

Безбожника – пускай я стар и слаб,

Был так же слаб Саула юный раб!»

79.

Усердье графа не было напрасным,

Его молитвы к Богу унеслись,

Подобно невесомым искрам красным,

По свойству своему летящим ввысь.

Создатель внял его молитвам страстным,

Увидел Он: тулузцу не спастись.

Герою в горнем воинстве великом

Защитник найден был прекрасный ликом.

80.

С тех пор как в этот мир на краткий срок

Пришел Раймунд смиренным пилигримом,

По воле Божьей на его порог

Явился ангел со щитом незримым.

Теперь, когда неумолимый Рок

Тулузца свел с врагом непримиримым,

Сей ангел тотчас же о том узнал

И поспешил в небесный арсенал.

81.

Копье лежало там, которым Змея

Архангел ниспроверг за страсть к греху;

В чугунных чанах, выползти не смея,

Там пучилась чума, а наверху,

Губительный для смертного пигмея,

Стиравший царства дольние в труху,

Висел трезубец, Божьих дел вершитель,

Земной коры гремящий разрушитель.

82.

Там у стены алмазный щит сверкал

Гигантским зеркалом тысячегранным,

От гор кавказских до атласских скал

Защитой мог служить он целым странам.

Дамасского клинка презрев закал,

Воздвигся ангел рядом с ветераном,

Прикрыв его щитом незримым сим,

Чей блеск для глаз людских невыносим.

83.

Все, от вельможи до простолюдина,

Спешат на стены города взойти.

Клоринда по приказу Аладина

Спустилась к пустоши, на полпути

К долине, где два храбрых паладина

Триумф намеревались обрести

Или погибель от жестокой стали.

Напротив персов крестоносцы встали.

84.

Аргант, девиз на стяге разобрав,

Вдруг понял, что с другим он будет биться.

«Твой недруг, – подъезжая, крикнул граф, —

Мог в сумерках дорогой ошибиться,

Теперь ты мне докажешь, кто был прав,

Ты не орел, и я не голубица,

И если чье-то место занял я,

То третьей будет очередь моя».

85.

Аргант хохочет: «Разве не забавно,

Что наш бестрепетный Танкред в бегах!

Он небу кулаком грозил недавно,

Теперь вся сила у него в ногах!

Настигну я сбежавшего бесславно

И в море, и на дальних берегах!»

Старик в ответ Арганту рассмеялся:

«Не верю, чтоб Танкред тебя боялся!»

86.

Вскричал черкес: «Тебя я признаю

Трусливому достойною заменой.

Чего ты стоишь, докажи в бою!..»

Раймунд копьем ударил в шлем надменный,

Но, безразличный к меткому копью,

Аргант остался в позе неизменной,

Топтался конь, кусая удила.

Старик не выбил горца из седла.

87.

Навел копье на графа сын Кавказа,

Но не попал – о чудо из чудес!

Подставил щит из цельного алмаза

Хранитель-ангел, посланный с Небес.

Копьем ударил по щиту три раза

И древко поломал головорез,

Меч обнажил и, описав кривую,

В атаку устремился лобовую.

88.

Так, опустив рога, бежит баран.

Аргант рычит, он зол, что промахнулся,

Стегнув коня, идет он на таран,

Раймунд подался вправо и пригнулся.

Сочится кровь у нехристя из ран,

Он мимо пролетел, он развернулся,

По шлему крестоносца бьет Аргант,

Но вовремя подставлен адамант!

89.

На миг застыл Раймунд перед черкесом,

На ближний бой не переходит он:

Боится граф, что под тяжеловесом

Он будет с Аквилином погребен.

Крутясь вокруг Арганта юрким бесом,

В руках сжимает крепко эспадон,

И конь, приученный к хозяйской ласке,

Ни разу не споткнется в буйной пляске.

90.

Твердыню посреди болотных трав

Подвергнуть трудно штурму и осаде:

Вокруг черкеса ходит старый граф,

Но уязвимых мест, к своей досаде,

Не видит, все подходы перебрав.

И все ж, разя то спереди, то сзади,

Между пластинами находит щель

И наконец-то попадает в цель.

91.

Арганта кровь течет струей обильной,

Притом что невредим тулузец наш:

Сияет на кирасе герб фамильный,

Над шлемом развевается плюмаж.

Аргант впустую рубит воздух пыльный,

Впустую крутит яростный палаш,

Но – вот беда – не устает нисколько,

Он с каждым промахом сильнее только!

92.

Один удар, из тысячи один

Пришелся по Раймундову оплечью,

И наземь чуть не рухнул Аквилин,

В доспехи облаченный перед сечью.

Но рано радовался сарацин:

С Небес, презрев гордыню человечью,

От взоров скрытый в облаке густом,

Раймунда ангел заслонил щитом.

93.

Трудился кузнеца земного молот

Над полотном черкесского клинка,

Окрепла сталь, попав из жара в холод,

Но недостаточно была крепка.

На тысячи кусков клинок расколот,

Оставив безоружным смельчака.

Аргант в испуге недоумевает:

Таких доспехов крепких не бывает!

94.

Черкес уверен, что разбил палаш

О щит Раймунда, и Раймунд уверен,

Что это так – незрим небесный страж!

В сомненье граф, он искренне растерян:

Пускай достоин смерти делибаш,

Он с безоружным драться не намерен.

Подобную победу никогда

Не вспомнит победитель без стыда.

95.

Над беззащитным брезгуя расправой,

Хотел он крикнуть: «Меч другой возьми!» —

Но вспомнил о своей дружине бравой:

Нет, он не может рисковать людьми!

Победе не возрадуясь неправой,

Он должен за победу лечь костьми.

Аргант, опомнившийся в это время,

Его ударил рукоятью в темя.

96.

Язычник задал шпоры жеребцу,

Стальным обрубком он задумал драться,

Струится кровь у франка по лицу,

Но без клинка до графа не добраться!

Старик подскакивает к молодцу:

«А ну-ка, – мыслит, – проучу я братца!»

И бьет перчаткой по стальной клешне,

Царапающей по его броне.

97.

То с левого Раймунд подъедет бока,

То с правого и каждый свой удар

Наносит методично и жестоко,

Он полон сил еще, хотя и стар.

В кулачный бой не с ходу, не с наскока

Вольет он прежний жар и новый жар.

Судьба, благоволя кому-угодно,

Поймет, что эта злость богоугодна!

98.

Качнувшись, усидел в седле Аргант,

Так в бурю сдерживает натиск вала

Корабль без тросов, парусов и вант.

Давно нет капитана у штурвала,

Не слышит экипаж его команд,

Но сколько бы гроза ни бушевала,

Надежен остов, киль широк и прям —

Еще поплавает он по морям!

99.

Никто сражающихся не расцепит,

Тут понял Вельзевул: «Пора помочь!» —

Из дыма деву искуситель лепит,

Ассирии воинственную дочь.

Дает ей голос, приводящий в трепет,

И облекает панцирем – точь-в-точь

Как у Клоринды – вся в броне блестящей,

Неотличима тень от настоящей!

100.

К отряду лучников подходит тень

И молвит опытному Орадину:

«Любую поражаешь ты мишень,

Стрелою попадая в середину.

Аргант, я знаю, тверже, чем кремень,

Но если он уступит паладину,

И тот его доспехи унесет,

Кто город от нашествия спасет?

101.

Окрась же кровью грозного злодея

С граненым наконечником стрелу,

Избавится от франков Иудея,

Не попадет к неверным в кабалу!»

О золоте обещанном радея,

На царскую надеясь похвалу,

Стрелу в колчане поострей находит

Стрелок и лук тугой на цель наводит.

102.

Звенит отпущенная тетива,

Летит стрела пернатая со свистом,

Бьет по ременной бляхе возле шва

Кольчуги, застревая под ребристым

Нагрудником, плечо задев едва,

Едва царапнув кожу под батистом:

Увидел ангел, как сириец шлет

Стрелу, и гибельный ослабил лет.

103.

Обломок вынув из кольчужных петель,

Взглянул на кровь сочащуюся граф

И крикнул: «Ненавистна добродетель

Тому, кто подлостью свой кормит нрав!»

Случившегося зритель и свидетель,

Подумал мудрый Готфрид, что, поправ

Условья схватки, струсил горец грозный,

Однако рана быть могла серьезной.

104.

Приказ он отдал, и со всех сторон,

Наставив копья, опустив забрала,

Пошел за эскадроном эскадрон,

Труба сигнал «В атаку!» заиграла.

Взметнувшись выше суховерхих крон,

Густая пыль пространство пожирала,

И конный строй, не менее густой,

Заполнил полосу земли пустой.

105.

Гремит железом люд вооруженный,

Тот стонет, этот мертв наверняка.

Там щит валяется в траве сожженной,

А тут две половинки шишака.

Громоздкой грудой рухнул конь сраженный,

Другой понесся прочь без седока.

И чем толпа сражающихся гуще,

Тем ненависть в противоборцах пуще.

106.

Остаться без оружья каково

Черкесу! Вырвал палицу стальную

Из чьих-то рук гигант, и от него

Все мигом разбежались врассыпную.

В толпе он ищет графа одного:

«С тобой, – кричит, – я встречи не миную!»

У душегубца главная корысть —

Врагу по-волчьи горло перегрызть.

107.

Не с графом – с христианским авангардом

Пришлось повоевать тебе, Аргант!

Встал рядом с первым и вторым Герардом

Бесстрашно на пути твоем Орманд,

Тосканец Гвидо с Гвидо-лангобардом

И Родгер, гордый, как испанский гранд.

Над ними покуражился ты вволю,

Как пламя, вырвавшееся на волю.

108.

Орманда недруг поразил в лицо,

Повержен Родгер палицей черкеса,

Но все тесней смыкается кольцо

Вокруг разгневанного геркулеса.

Тут Балдуину брат шепнул словцо:

«Нам в битве не добиться перевеса,

Пока он здесь бесчинствует, пока

На левый фланг не двинем мы войска!

109.

Возглавь атаку, бейся в самой гуще,

Пора узнать им, что такое ад!» —

Взглянул с небес на битву Всемогущий

И проклял соблюдавших шариат.

Рассыпались полки толпой бегущей,

Помчался вверх по склону азиат,

Бросая в пыль оружье и знамена…

Убитых не припомнить поименно.

110.

Попали отступавшие в капкан,

Как псы, укрывшиеся в подворотне,

И лишьАргант застыл, как истукан,

Чем жарче бой, тем бьется он охотней,

И никакой сторукий великан,

С полсотней сказочных мечей, с полсотней

Щитов, не смог бы защищаться так

От беспрерывных яростных атак.

111.

Он булавам, трезубцам и секирам

В разбитом шлеме подставляет лоб,

Один готовый драться с целым миром,

Вот франка сарацин в объятья сгреб,

В черкесском панцире нет счета дырам,

Бегущих войск неодолим потоп:

Его он то закрутит, то подбросит —

Людское море храброго уносит.

112.

Уносит ратоборца вал людской

Спиною к фронту, но в насмешку людям

Качается он гордо над лукой.

И если верно мы о сердце судим

По внешним признакам, то никакой

Мы трусости выискивать не будем

В безбожном сердце – честно до сих пор

Он отступавших сдерживал напор.

113.

Детей пустыни так и не заставил

Он отойти в порядке боевом,

У страха ни законов нет, ни правил.

Увидел Готфрид в бегстве роковом

Удачи знак и сам себя поздравил:

Сраженье он закончит торжеством!

К Раймунду, развивая наступленье,

Стратег велит направить подкрепленье.

114.

Но, видимо, в небесной Книге Дней

Был для победы день другой пригодней.

Покинуть битву, расседлать коней

Пришлось крылатой армии Господней.

С согласья Провиденья рой теней

Мгновенно выскочил из преисподней

И, над стихией обретая власть,

По дну долины разгулялся всласть.

115.

Полдневный луч у смертных глаз украден,

Лазурный свод покровом черным скрыт,

От частых молний воздух сперт и смраден,

Кремнистый склон потоками изрыт.

Швыряя с неба горсти острых градин,

В ущелье ветер зарыдал навзрыд

И, вековых дубов ломая сучья,

Наружу вынес адские отзвучья.

116.

На крестоносцев стылая вода

Хлестала из небесной горловины,

Под знаменем святым, как в день Суда,

Бойцов осталось меньше половины:

Во мраке остальные навсегда

Пропали, в малодушье неповинны.

Клоринду ветер сзади подгонял,

И добрый конь кнуту послушно внял.

117.

К солдатам обратясь, вскричала дева:

«Природа нам сопутствует сама!

Небесного мы избежали гнева

На гребне безопасного холма.

Холодный дождь из гибельного зева

На чужеземцев изрыгает тьма,

А мы согреты благодатным солнцем.

Пора нам дать урок крестопоклонцам!»

118.

На франков гонит ратница коня,

Повелевая воинством поганым.

Трещит на убегающих броня,

Расколотая адским ураганом.

Недавних победителей тесня,

Аргант размахивает ятаганом.

Приходится спасаться силачам,

Подставив спину ветру и мечам.

119.

Лежат пронзенные бессмертной мразью

И сталью смертной рыцарей тела,

Потоки ливня смешивая с грязью,

Земля, казалось, кровью истекла.

Дивилось небо ран разнообразью,

Убит Фируз, Рудольфа смерть нашла.

Клоринда с первым обошлась сурово,

Аргант с налету заколол второго.

120.

Бичами ветра, града и дождя

Несчастных франков истязали черти,

Один лишь Готфрид, с места не сходя,

Увещевал бегущих: «Страх умерьте!»

Бароны жались позади вождя,

А тот с презреньем к вездесущей смерти,

Плечами заслоняя окоем,

На буцефале высился своем.

121.

Собратьев выводя из окруженья,

С мечом он дважды на Арганта шел

И дважды в гущу самую сраженья

Врезался, криком оглашая дол,

Но, видя неизбежность пораженья,

Отвел войска за крепкий частокол.

Язычник в крепость отошел устало,

Гроза с нездешней силой захлестала.

122.

Костры погасли, все вокруг черно.

Стихии буйной уступив злобесью,

Щепа и ветки, с пылью заодно,

Висят над лагерем колючей взвесью.

Палаток скрученное полотно

Уносится ветрами к поднебесью.

Земля, намокнув, превратилась в слизь,

И звуки в жуткий реквием слились.

И тут я луч увидел вдалеке,

Идущий от небесного светила,

Казалось, тонкой кистью по доске

Его рука художника чертила…

Песнь восьмая

1.

Утихли ветры в утренней лазури,

И снова на крыльцо из янтаря,

С лицом, порозовевшим после бури,

Взошла золотоногая заря.

Озлилась предводительница фурий,

Старуха Алекто: «Неужто зря

На христиан я насылала горе!» —

И вспомнила о мудром Астрагоре:

2.

«Что скажешь, демон?» – «Посмотри, сестра,

К Солиму скачет франк с пустым колчаном,

Случайно не был он убит вчера

Наместником Мухаммеда венчанным.

Услышит Готфрид, выйдя из шатра,

Какой урон мы нанесли датчанам,

И повелит к Давидовым стенам

Вернуть Ринальда на погибель нам!

3.

Цветет Христова ересь пышным цветом,

Мы действовать обязаны хитро!

Предстань же перед рыцарским советом,

В одежды Зла перекрои добро.

Британцам, италийцам и гельветам

Пощекочи девятое ребро.

Рассорь с верховным князем войско княжье,

Вверх дном переверни становье вражье!

4.

Проделкой этой будешь ты потом

Хвалиться на пиру у Вельзевула,

Рассказывая с хохотом о том,

Как ты неверных ловко обманула…»

Умолк, и вот уже в плаще с крестом

Идет колдунья мимо караула.

Меж тем датчанин в лагерь прискакал

И ставку полководца отыскал.

5.

Он с Готфридом добился встречи скорой

И, слезы тяжкие смахнув с ресниц,

Щекой к руке прижался, от которой

Падет блудливейшая из блудниц:

«Мой государь, сравнимая с Авророй,

Не знает слава Готфрида границ.

Я с новостью плохой к тебе явиться

Был вынужден по праву очевидца.

6.

Наследник датского престола Свен

Мечтал в порыве самоотреченья

С тобою рядом кровь из жарких вен

Отдать в рядах святого ополченья.

Долг властелина не был им забвен,

Но ни дворцовый блеск, ни развлеченья,

Ни хвори престарелого отца

Не расхолаживали храбреца.

7.

Учиться у тебя науке бранной

Он жаждал, почитая гений твой,

Но сам себя стыдился, как ни странно,

И сетовал, что обойден молвой.

Порой завидовал, насколько рано

Ринальд созрел для славы боевой,

И все ж, о доле не заботясь бренной,

Стремился к Небесам душой смиренной.

8.

С дружиной переправился храбрец

Через Босфор для встречи с Алексеем,

Введен был в императорский дворец,

Был принят венценосным фарисеем.

Там ждал героя Генрих, твой гонец,

Сказал он: „Мы Христову правду сеем!

Чистосердечной повести внемли,

Как франки в Антиохию вошли:

9.

На город, накануне нами взятый,

Такую силу двинул Кербога,

Что опустел Мосул, людьми богатый“.

Он о тебе сказал, что ты слуга

Господень и пред Господом ходатай

За нас в походе на Архиврага.

Он о Ринальде говорил подробно,

Чье праведное рвенье бесподобно.

10.

Предрек посланец, что священный град

Возьмешь ты штурмом боговдохновенным,

Что сердцем справедливым будешь рад

К триумфу высшему идти со Свеном.

С тех пор, не требуя себе наград,

Мечтал в служении самозабвенном

Сын короля, что среди грозных сеч

Сирийской кровью обагрит он меч.

11.

Он по-мальчишески в твоем геройстве

Ничтожество усматривал свое,

В душевном пребывая беспокойстве,

И мнение не уважал ничье.

Он был бесстрашен, и об этом свойстве

Я знал, но говорило мне чутье,

Что об одной опасности он тужит:

Вдруг похвалы твоей он не заслужит!

12.

Коня судьбы он подгонял бичом,

Нас за собой таща, как на аркане.

В поход он с первым выступил лучом,

И мы за ним пошли без пререканий.

Пески герою были нипочем

И горы в блеске молнийных сверканий.

Кратчайший путь по вражьим областям

Подвижник предпочел иным путям.

13.

Пустыня нас враждебно принимала.

Скитаясь без воды по многу дней,

Арабов мы рассеяли немало,

Немало избежали западней.

Мысль о победе дух нам поднимала,

Опасности нас делали сильней.

Мы северной границы галилейской

Достигли на пути к земле библейской.

14.

Разведчики однажды донесли,

Что натолкнулись на передовые

Позиции неверных и вдали

Повозки разглядели кочевые.

Войска на нас бесчисленные шли.

Ряды осматривая боевые,

Увидел Свен, как рыцари бледны,

Но голосом не дрогнул сын войны.

15.

„Венец терновый и венец лавровый

На выбор нам даны, – сказал герой. —

Желанен первый мне в крови багровой,

Но с радостью приму я и второй.

Пусть для потомков этот край суровый

Навеки станет храмовой горой,

Пусть им напомнят о святом форпосте

Трофеи наши или наши кости!“

16.

Он к знамени приставил караул,

Лег отдохнуть в кирасе и кольчуге,

В доспехах полных эскадрон уснул,

Как вдруг невесть откуда по округе

Громоподобный прокатился гул.

Мгновенно пробудились мы в испуге:

К туманным пикам каменной гряды

Вздымались вопли варварской орды.

17.

Сигнал тревоги вторил крикам зверским,

И Свен вскочил, как будто и не спал,

Лицо его огнем пылало дерзким,

Воинственный в нем не иссяк запал.

Он первым дал отпор царькам берберским,

Со всех сторон противник наступал,

Нас дикари косили, как серпами,

И стрелы сверху падали снопами.

18.

Язычник нас превосходил числом

Раз в двадцать, но в неравной этой схватке

В безлунной тьме бесстрашно, напролом

Мы шли в атаку в боевом порядке,

На гибель шли в угаре удалом,

С незримой смертью мы играли в прятки.

Безвестья уготован был удел

Для наших павших и для наших дел.

19.

Над грудой тел и лошадиных крупов

Шлем королевича сиял в ночи,

В рядах дикарских слабину нащупав,

Отважно шел он грудью на мечи.

Вокруг него воздвиглись горы трупов,

Глаза его сверкали, горячи.

Он страх внушал, как древний жрец закланий,

И гибель сеял взмахом мощной длани.

20.

Вслепую до рассвета бились мы,

Но день нам не принес успокоенья:

Рассеяв ужас непроглядной тьмы,

Открыл он взору ужас избиенья.

Смотрел я на окрестные холмы,

На очертанья смерти и гниенья.

Когда же сделалось совсем светло,

Я понял, сколько братьев полегло!

21.

Две тысячи нас было перед боем,

Не больше ста я насчитал теперь.

Проехал Свен перед притихшим строем,

Ошеломленным тяжестью потерь,

И рек: „Друзья, мы в райский сад откроем

Указанную мертвецами дверь.

Их подвиг доблестный, я знаю верно,

Нас уведет от Стикса и Аверна!“

22.

Читал я счастье на его лице:

Казалось, что не Смерть его искала,

А сам о близком думал он конце.

На копья сатанинского закала

Рванулся на летучем жеребце,

Загробного не убоясь оскала.

Он землю вражьей кровью напитал

И сам одной огромной раной стал!

23.

Он был убит, но труп его бесстрашный,

Без устали орудуя мечом,

Вновь шел на смерть в отваге бесшабашной —

Покойникам опасность нипочем! —

Покуда в жуткой схватке рукопашной

С турецким не столкнулся силачом:

Упал герой под кулаком геракла,

И жизненная сила в нем иссякла.

24.

Непобежденным юноша угас.

Мы понимали, что с могучим ханом

Не совладает ни один из нас.

Клянусь героя телом бездыханным,

Я меч из ножен вытащил тотчас

И на врага помчался по барханам,

И если б соблаговолила твердь,

Я в том побоище нашел бы смерть.

25.

Один, один из ста в разгар сраженья

Живым упал я на кровавый луг,

Лежал без чувств и, верно, без движенья —

Меня убитым посчитал сельджук! —

Очнулся, но от головокруженья

С трудом что-либо различал вокруг.

Когда же зренье вновь ко мне вернулось,

Вдали как будто пламя шелохнулось.

26.

Завороженный вспышками огня,

Я вглядывался вяло в темень навью.

Как человек, заснувший среди дня,

Моргал на грани между сном и явью.

Тут раны разболелись у меня,

Прибавив муку новую к бесславью.

Под азиатским небом, в зыбкой мгле,

На голой распластался я земле.

27.

Все ближе свет, все ближе шепот в поле,

Тут вышел я из полузабытья

И веки расцепил усильем воли,

Два факела во тьме увидел я

И голос услыхал: „Забудь о боли,

Угодна Богу преданность твоя.

Он к праведникам на исходе битвы

Грядет, не дожидаясь их молитвы!“

28.

Угодник над моею головой

Простер десницу для благословенья.

Я смысла этой мессы гробовой

Не понял в те великие мгновенья.

„Восстань, – сказал он, – и душой усвой

Святой урок бестрепетного рвенья!“

И я восстал, покинув смертный одр,

Чудесным образом здоров и бодр.

29.

Застыл я, подавляя страх безмерный,

Наслышан о зловредных колдунах.

„Как мог ты усомниться, маловерный? —

В сердцах спросил меня второй монах, —

Мирскую грязь с ее греховной скверной

Устав носить на слабых раменах,

Мы, смертные, от плотского искуса

Ушли в пустыню ради Иисуса.

30.

Орудьями спасенья твоего

Избрал Всевышний постников смиренных,

Он высшее являет торжество

Порой в делах обыденных, презренных.

Пусть тело королевича мертво,

Дух, обретавшийся в останках бренных,

Вновь оживит покинутую плоть

В сиянье славы – так велит Господь.

31.

Я чудный памятник над прахом Свена

Потомкам в назиданье возведу.

Из многих звезд одна благословенна,

Единственную разгляди звезду,

Сияющую необыкновенно!

(Отшельника я слушал, как в бреду)

Тебе спасенье свет ее укажет

И путь к могиле юноши подскажет“.

32.

И тут я луч увидел вдалеке,

Идущий от небесного светила,

Казалось, тонкой кистью по доске

Его рука художника чертила,

Увидел труп, простертый на песке,

Ночное солнце раны осветило

До самых мелких шрамов и рубцов —

Узнал я Свена в груде мертвецов.

33.

Он не лежал, лицом уткнувшись в землю,

Он мертвый взор вперил во тьму небес,

Он словно говорил: „Я Богу внемлю,

Для новых битв за гробом я воскрес

И над землей победный меч подъемлю!“ —

Рукою правой он сжимал эфес,

А левую прижал к груди недвижной,

Как будто в исповеди непостижной.

34.

Застала плачущим меня заря,

Тут встал один из набожных скитальцев,

Разжал без слов кулак богатыря

И вынул меч из посиневших пальцев.

Ко мне он обратился, говоря:

„За мучеников веры, за страдальцев

Сей меч зажжется ярче кумача,

Нет в мире справедливее меча!

35.

Так решено судьбой, что если юным

Падет герой, мечом владевший сим,

Не будет рядом со щитом чугунным

Ржаветь клинок, чей блеск неугасим,

Покуда доблесть в мире есть подлунном,

Ему мы славу в вышних возгласим:

Другой рукой подхвачен дерзновенно,

В бою настигнет он убийцу Свена!

36.

Падет убийца Свена Сулейман!

Неси же братьям грозный меч отмщенья

К стенам, где в битве против мусульман

Спасется город от порабощенья!

Ступай! – ни зной пустыни, ни туман

Не отвратят сего предвозвещенья.

Дорога будет для тебя легка —

Надежней Бога нет проводника!

37.

Господь, святую возвещая эру,

Не зря тебе оставил голос твой,

Чтоб убиенного восторг и веру

Сумел ты речью передать живой,

Чтоб правнуки по Свенову примеру,

Вздымая Алый Крест над головой,

Ушли путем, к бессмертию ведущим,

Прекрасны в неизведанном грядущем.

38.

Тебе не терпится узнать, кому

Достанется клинок необоримый.

Покров над тайной я приподыму:

Ринальд – султана враг непримиримый!

Клинок волшебный ты отдашь ему…“ —

Тут взоры обратили пилигримы

К заветной пустоши, где на холме

Я чудо новое узрел во тьме.

39.

Над прахом рыцаря, высок и строен,

Из мрамора воздвигся мавзолей.

Не знаю, кем и как он был построен,

И надпись без помпезных вензелей

Гласила: „Здесь навеки упокоен

Наследник христианских королей…“

Смотрел я восхищенный, оробелый

На буквы строгие и камень белый.

40.

Пред гробом королевича умолк

Старик и начал снова: „В райских кущах

Для вечности воскресший славный полк

Вкушает негу среди роз цветущих.

Довольно плакать, свой последний долг

Ты отдал – думай о живых и сущих!

К тому же отдохнуть тебе пора,

Тебе приют дадим мы до утра“.

41.

Мы шли, минуя кряжи и ущелья,

С трудом я поспевал за стариком,

И наконец достигли подземелья,

Где жил он со своим учеником.

В горе лесистой вырытая келья.

Здесь, позабыв о бренном и мирском,

Он ни волков, ни зубров, ни медведей

За кровожадных не считал соседей.

42.

Насытясь пищей грубой и простой,

Усталый, на полу уснул я голом,

Когда же луч рассвета золотой

Разлил багрянец над пустынным долом,

Встал на молитву праведник святой,

Встал инок в балахоне долгополом,

Я с ними встал. Молились мы втроем

О предначертанном пути моем».

43.

Гонца дослушав, Готфрид молвил тихо:

«О рыцарь, горькую принес ты весть.

Товарищей твоих настигло лихо

Невесть откуда, отчего невесть.

Еще вчера они сражались лихо,

А ныне в поле мертвецов не счесть.

Как молния, был ярок светоч Свена:

Мгновенно вспыхнул и пропал мгновенно!

44.

Но разве не затмила смерть его

Все подвиги, известные дотоле?

Такого бескорыстья торжество

Не чествовал и древний Капитолий.

Непогрешимы все до одного

Пред Господом, сидящим на престоле,

В раю герои выстроились в ряд

И радостно о ранах говорят.

45.

Ты тоже должен счастлив быть отныне,

Служа до срока в армии земной.

Ты о Бертольдовом справлялся сыне,

Так знай, он провинился предо мной

И с той поры скитается в пустыне.

Не забывай, что мир объят войной:

Без точных данных и маршрутов точных

Опасны поиски в горах восточных».

46.

Гвардейцы, слыша этот разговор,

Ринальда с прежней вспомнили любовью:

Быть может, умер он, быть может, хвор,

Быть может, к вражьему примкнул становью

В Аравии, в песках, как беглый вор…

И предались такому славословью,

Что мысленный соткали гобелен,

Где путь героя был запечатлен.

47.

Сомкнулись кубки, как велит обычай,

За тех, кто странствует в краю чужом…

Тем временем пришел домой с добычей

Отряд, отправленный за фуражом.

Над поселеньем рев разнесся бычий,

Заблеял гурт, добытый грабежом.

Бойцы, не знавшие о смерти Свена,

Везли для конницы зерно и сено.

48.

С далеких пастбищ принесли они

Одежду с красным отпечатком тела

И щит Ринальда, и куски брони,

И славный шлем, зиявший опустело, —

Прямые доказательства резни.

Мгновенно ставку новость облетела.

Одно желанье охватило всех:

Скорей увидеть найденный доспех.

49.

Разглядывали франки с недоверьем

Орла на шлеме, крепкую броню:

Орлят своих судил он не по перьям —

По стойкости к небесному огню!

Сработан мастером – не подмастерьем,

Скликая ввысь крылатую родню,

Парил орел, священной клятвой связан,

Теперь он черной кровью был измазан.

50.

Гадали люди, как погиб герой.

Собрать дружину Готфрид дал команду,

Обвел глазами приутихший строй

И обратился к славному Альпранду:

«Всю правду без утайки мне открой,

Фуражную ты возглавлял команду,

Ты совестлив и не потерпишь лжи,

Где взял ты эти латы, расскажи!»

51.

Ответил франк: «Почти у самой Газы

Оазис есть в двух днях пути верхом,

Сквозь ветки путник самый остроглазый

Не разглядит ручья в логу глухом.

Удобные проходы и подлазы

Ведут к прогалине, заросшей мхом.

Там в сумраке, дарующем прохладу,

Того и жди наткнешься на засаду!

52.

Овец и коз над тихим ручейком

Ловили мы, пока в осоке влажной

На ратника, лежащего ничком,

Не натолкнулись в полутьме овражной.

Герб на щите был рыцарям знаком,

От грязи потускнел девиз отважный.

На топком берегу, среди травы,

Кровавый труп лежал без головы.

53.

Без головы, с отрубленной десницей

Лежал кровавый труп в траве густой,

Притягивая взоры белой птицей,

Чуть поодаль валялся шлем пустой.

Из-за кустов подглядывал с ехидцей

За нами сельский паренек простой,

Бежать он вздумал было, но куда там!

Пришлось ему все рассказать солдатам.

54.

Парнишка видел, прячась в тростнике,

Как в рощу въехали кавалеристы,

Отрубленную голову в руке

Держал один из них – разбойник чистый!

Кровь запеклась у жертвы на виске,

Прилип к надбровью локон золотистый.

Убитый был совсем еще юнцом

С безусым жизнерадостным лицом.

55.

Убийца снял платок с луки седельной

И голову укутал в мягкий шелк.

Туземец был, похоже, парень дельный,

В эмблемах наших понимал он толк.

Задумался я с грустью неподдельной,

Кого утратил христианский полк.

Мы над могилой плакали, как дети,

И принесли тебе доспехи эти.

56.

О если вправду странный сей мертвец

Бертольда отпрыск, он достоин, чтобы

Надгробный гимн сложил ему певец,

Обряд положен юноше особый…»

Ушел к стадам верблюдов и овец

Альпранд, а Готфрид молвил: «Хорошо бы

Нам поточней разведать, кто убит

И по кому вся армия скорбит!»

57.

И вновь, окутав лагерь сном желанным,

На землю тихая спустилась мгла,

И только с неуемным Аргиланом

Богиня ночи сладить не смогла.

Крутился он, измучась тайным планом,

Как будто неизбывная игла

Завистника царапала по сердцу,

Забыться не давая двоеверцу.

58.

Горячий, дерзкий, быстрый на язык,

Сей муж явился в мир на бреге Тронто.

К междоусобьям с детства он привык,

Но в ссорах презирал атаку с фронта.

Бежал, надев изгнанника ярлык,

И, кровью родичей до горизонта

Залив разграбленную им страну,

Попал на азиатскую войну.

59.

Вот наконец, пугая лагерь храпом,

К утру тяжелым он забылся сном.

Старуха Алекто заткнула кляпом

Бедняге рот и, опоив вином,

То чудищем вползала мохнолапым,

То упырем, то целым табуном

Хвостатых ведьм – за рожей лезла рожа,

Недолгий отдых спящего тревожа.

60.

С десницей, изувеченной в бою,

Являлась Алекто – беспалой девой,

Отрубленную голову свою

Убитая в руке держала левой.

«К тебе, – плевалась кровью, – вопию,

О Аргилан, Фортуну не прогневай,

От Готфрида преступного беги,

Не жди, когда войдут к тебе враги!

61.

У всех дверей не выставишь охрану,

Ревнует вождь к величью твоему,

Ударом в спину он нанес мне рану, —

Он всех вас перебьет по одному!

Но если ты устал служить тирану,

Не уходи и отомсти ему!

Ты униженье подлой кровью смоешь

И тень мою навеки успокоишь!

62.

Сообщница загробная твоя,

С тобой я встану против беззаконья…»

Очнулся Аргилан от забытья,

Объят клубами серного зловонья.

Боясь наружу выйти без копья,

Глазами красными вращал спросонья.

С невиданной поспешностью на вал

Он итальянских рыцарей созвал.

С десницей, изувеченной в бою,

Являлась Алекто – беспалой девой,

Отрубленную голову свою

Убитая в руке держала левой.

63.

Под деревом стоял он, где висели

Ринальда латы, и в таких словах

Излил свой гнев: «Безропотно доселе

Терпели мы глумленье – и в церквах,

И в боевых штабах. На нас насели

Корыстолюбцы. О своих правах

Забыли мы: урок свершая тяжкий,

С ярмом на шее ходим мы в упряжке.

64.

Как только со стыда мы не сгорим?

Семь лет гоненьям нашим, нашим бедам!

Краснеть за нас веками будет Рим.

С тех пор как Киликия пред Танкредом

Поверглась, наш позор неизмерим:

Пришли булонцы за героем следом

И подлостью присвоили себе

То, что мы в трудной обрели борьбе.

65.

В атаку мы идем при первом кличе

И тысячами гибнем всякий раз.

Меж братьями не делая различий,

Француза выполняем мы приказ.

Когда же речь заходит о добыче

И почестях, он забывает нас.

„Устал я, – говорит, – от ссор и ябед“. —

При дележе он итальянцев грабит!

66.

Еще недавно от таких обид

Любой бы отшатнулся с изумленьем,

Теперь же нас ничто не оскорбит —

Плевки мы не считаем оскорбленьем!

Что деньги нам, когда Ринальд убит,

Когда Закон поруган преступленьем!

Так отчего ж не грянули грома,

И кровопийцу не накрыла тьма?

67.

Убит Ринальд – он был щитом надежным

Латинской веры и ее мечом.

Гниет герой в овраге придорожном —

Мы так же скоро кровью истечем,

Умерщвлены завистником безбожным,

Невинных жертв жестоким палачом!

Кто погубитель италийской славы?

Не Готфрид ли и брат его кровавый?

68.

Я Небеса в свидетели зову —

Не заподозришь Небеса в обмане! —

Сегодня утром, как по волшебству,

Оживший призрак в сумрачном тумане

Передо мной явился наяву.

„Германцы сгубят вас – не мусульмане!“ —

Так предсказал фантом – он и сейчас,

Куда ни глянешь, бродит среди нас.

69.

Как дальше быть? Не думать о собрате

И вновь к братоубийце встать под флаг

Или, покинув стан брабантской рати,

Переселиться в область райских благ

И на счастливом пировать Евфрате?!

Там тишина, там зреет мирный злак,

Там, позабыв про прежние мытарства,

Ни с кем делить не надо будет царства.

70.

Уйти и бросить неотмщенный прах

На жар полдневный, на полночный холод?..

Ах, если б вы преодолели страх

И дух в груди у вас был снова молод,

Тогда бы аспид в каменных горах

Издох, карающим копьем проколот.

Крестовой доблести сгубил он цвет,

Пред рыцарством держать ему ответ!

71.

Ах, если б сила гордая, мужская

Товарищей моих была со мной,

Изменнику-вождю наверняка я

Вонзил бы в глотку этот меч стальной!» —

Так, земляков в геенну увлекая,

Единоверцам он грозил войной.

«В атаку!» – рявкнул новый полководец,

«В атаку!» – подхватил лихой народец.

72.

Без Алекто не сдюжил бы смутьян! —

Тосканцам яд она вливала в жилы,

И, от кровавой ненависти пьян,

Взъярился повсеместно люд служилый.

Не на арабов, не на персиян

Восстали новички и старожилы,

И вот уже бретонец и гельвет

Сердито ропщут, злы на целый свет.

73.

Забыт убитый подло соплеменник,

Затушенный пожар пылает вновь,

Бушует спор, кто сюзерен, кто ленник.

Таимая до срока нелюбовь

Проснулась: «Проклят будь народ-изменник,

Будь проклят галл, проливший нашу кровь!»

От ненависти к праведному мужу

Былые распри вырвались наружу.

74.

Так греется на медленном огне

Вода в котле на кухне задымленной,

Покуда пар, скопившийся на дне,

Не брызнет из-под крышки раскаленной.

Немногие остались в стороне,

Чураясь черни, гневом ослепленной.

Никто безумья не переломил —

Пропал Танкред и далеко Камилл.

75.

Оружье расхватали в суматохе

От трубных звуков пьяные глупцы,

Помчались, видя факелов сполохи,

К главнокомандующему гонцы:

«Дела в Христовом войске, Готфрид, плохи!»

Коня ему подводят под уздцы,

И Балдуин, задирист и неробок,

Со старшим братом выехал бок о бок.

76.

Под градом оскорблений и клевет

Молитвы Готфрид Господу возносит:

«Кто выдумал бессмысленный навет?

Кто мне в измене обвиненье бросит?

Открой заблудшим душам правды свет,

Иначе совесть в них обезголосит.

Безгрешен я пред Богом и людьми,

Глупцов, слепых от гнева, вразуми!»

77.

Умолкнув, ощутил он, как по венам

Божественное разлилось тепло.

Сияло светом необыкновенным

Его иконописное чело.

Себя не мнил он неприкосновенным,

Но веровал, что одолеет Зло:

К толпе, убийством подлым разъяренной,

Сошел смиренник умиротворенный.

78.

Поверх кирасы тонкая парча

Вилась у полководца за плечами,

Без шлема, без привычного меча

Бестрепетно стоял он пред мечами.

Не горячился, не рубил сплеча,

Плыл голос под небесными лучами…

Сжималось сердце у людей в комок:

Он смертному принадлежать не мог!

79.

«Что значат эти варварские клики? —

Спросил он ровным тоном. – От кого

Узнали вы про верные улики

Моей измены, зверства моего?

В том истины и малой нет толики,

Мне кажется, вы ждете одного,

Что я сознаюсь, стоя на коленях,

В не совершенных мною преступленьях.

80.

Защитой мне – служенье алтарю!

Награды получал я по усердью.

Заслон легко поставит бунтарю

Жезл полководца, освященный твердью.

Я жизнь во имя правды вам дарю —

Уступит справедливость милосердью! —

И в память о Ринальде молодом

Не буду вас преследовать судом.

81.

Пусть Аргилан, зачинщик глупой смуты,

Искупит кровью общую вину.

Его навет, догадками раздутый,

Толкал вас на позорную войну». —

Так он сказал, и власти атрибуты

Померкли, признавая власть одну:

Обмякнув перед командирским ликом,

Застыл мятежник в ужасе великом!

82.

И чернь, которая не так давно

Грозилась уничтожить лагерь вражий,

Та чернь, которой по сердцу одно:

Святыню поносить в безумном раже,

Теперь, когда все было решено,

Не смела от стыда взглянуть, как стражи

Бунтовщика в тюрьму ведут в цепях

И плаху воздвигают второпях.

83.

Так лев рычит, пугая гривой бурой,

Но, видя укротителя с хлыстом,

Мотает хмуро головой понурой,

Виляет примирительно хвостом.

Он хлесткий этот хлыст запомнил шкурой. —

О царь зверей, в рычании пустом

Нет смысла – ты своей клыкастой пастью

Не справишься с богоподобной властью!

84.

И если верить набожной молве,

В тот полдень над простором многолюдным

Парил архангел в чистой синеве,

Вождя щитом обороняя чудным.

Мечом грозил он в правом торжестве,

Как древле – городам неправосудным,

Кровь бунтарей, красна и горяча,

Текла по лезвию его меча.

85.

В притихший лагерь, тверд и хладнокровен,

Вернулся Готфрид, подавив мятеж;

Катили башни из огромных бревен

Солдаты на передовой рубеж.

Он верит в мощь губительных диковин,

В твердыне каменной пробьет он брешь.

На ближний холм взошел он и с вершины

Рассматривал осадные машины.

Умолк и нечисть в бездну смел копьем,

Во мраке сгинули они кромешном.

На миг замешкался какой-то бес,

И тотчас в пропасть сброшен был с небес.

Песнь девятая

1.

В обиде Алекто на всех и вся:

Нет пользы от злокозненной отравы,

Лукавый план ее не удался,

И воины Креста, как прежде, правы.

Уходит, злобу в сердце унося,

Увяли под ее ногами травы,

И снова для невиданных затей

Сплетать берется тысячу сетей.

2.

Колдунья знала, что успехов лестных

Добилась младшая ее сестра,

Отвадив самых смелых, самых честных

От лицезренья высшего Добра.

Ринальд пропал, Танкред в лесах безвестных…

«Нам Сулеймана в бой ввести пора! —

Над войском малочисленным и слабым

Легко победу одержать арабам!»

3.

В пустыню гнусная рванулась тварь,

Где кочевых разбойников султаном

Стал Сулейман, Никеи прежний царь.

Пример свирепости магометанам

Воитель подавал и мог бы встарь

Урок бесстрашья преподать титанам.

Империей когда-то он владел

И вот теперь остался не у дел.

4.

До берегов эгейских сын Агари

Расширил сарацинскую страну,

Где жили на Меандре и Сангаре

Фригийцы и лидийцы в старину.

Когда же Готфрид в боевом угаре

Разжег анатолийскую войну,

Султан затеял два больших сраженья

И дважды не ушел от пораженья.

5.

На третий раз, разбитый в пух и прах,

В Каир бежал он из родного края.

Служил царю за совесть, не за страх,

Гордилась сыном родина вторая.

Халиф героя славил на пирах,

Султану руку дружбы простирая,

И говорил, что с ним поставит он

У крестоносцев на пути заслон.

6.

Но перед генеральным наступленьем,

Боясь, что франков он не разгромит,

Султана за туземным подкрепленьем

Послал в Сахару хитрый фатимид.

Суля богатство кочевым селеньям,

Спустя полгода в город пирамид

Вербовщик царский воротился, выбрав

Себе вояк всех статей и калибров.

7.

С тех пор, владыка шаек воровских,

Он грабил иудейское нагорье,

Он христиан от гаваней морских

Отрезал, выйдя с конницей на взморье.

Он сознавал, что пал в глазах людских,

Что месть для чести слабое подспорье:

«Я без Никеи кончен, я погиб!» —

Катались мысли тяжелее глыб.

8.

И вот однажды старцем убеленным

Явилась к Сулейману Алекто,

В простой чалме, в бурнусе запыленном,

Брил бороду пришелец, но зато

Усы над подбородком оголенным

Оставил. С виду был он лет под сто.

В морщинах щеки, мышцы рук одрябли,

И все ж при самостреле и при сабле.

9.

«Мы жители пустыни, – старец рек, —

Нет в целом мире края окаянней,

Бесплодный и голодный этот брег

Не место для прославленных деяний!

Боится черный мавр и туарег,

Что Готфриду уступят персияне,

И франк, священный град завоевав,

Дойдет до нас, озлоблен и кровав.

10.

Пожарами и разореньем хижин

За пораженья ты не отомстишь,

Твой край наследный вытоптан и выжжен,

Ты воровством его не возвратишь.

Воспрянь душой, забудь, что ты унижен,

Едва ночная воцарится тишь,

Войди в шатер к вождю полусвятому,

Арасп болтать не станет по-пустому!

11.

Привыкли франки, что, напав гурьбой,

Трусливо отступают туареги,

Что мавританцам по сердцу разбой,

Засады и внезапные набеги.

Не ждет кяфир, что во главе с тобой

Мы войско потревожим на ночлеге!» —

Умолкла ведьма и умчалась ввысь,

Султана жилы жаром налились.

12.

Вскричал он, воздевая руки к небу:

«О призрак, вместе нам гореть в аду!

Я благодарной смерти на потребу

Из тел зловонных гору возведу.

Веди меня и послушанья требуй!

Написано, как видно, на роду

У Сулеймана, что в кровавой бане

Врага потопит он без колебаний».

13.

Он верит, что гяуров истребит,

Седлать коней он приказал бродягам,

Тому, в ком дух воинственный убит,

Идти повелевает твердым шагом.

Сигнал к походу Алекто трубит,

Выходит воинство под черным флагом:

Быстрей молвы летит оно стремглав,

Попутный ветер крепко оседлав.

14.

Недолго Алекто по тропам пыльным

Скакала с полчищами дикарей:

Оставив прихвостней в дозоре тыльном,

В Солим поспеть ей надо поскорей.

Представилась египетским посыльным

И до дворцовых добралась дверей:

«Арабов полчища идут к Синаю,

Я битвы план и час атаки знаю!

15.

Условленный известен мне сигнал». —

Умолкла фурия, и пар багровый,

Клубясь, холмы и долы спеленал,

Легли на землю душные покровы.

Толпу чудовищ на небо согнал

Из бездны Тартара Плутон суровый.

Нет больше слуг у Дьявола в аду. —

Шли черти, подвывая на ходу.

16.

Зловещего пугаясь карнавала,

Султана конь узду свирепо грыз,

Когда же пик небесный миновала

Над миром ночь и поспешила вниз,

Войска достигли первого привала,

Вдали туман над лагерем повис.

Султан на тот же вечер штурм назначил

И с возвышенья речь такую начал:

17.

«Взгляните на разбойничий вертеп!

Народов победитель пресловутый

Там на богатствах Азии окреп,

Что в нем осталось, кроме славы дутой?

Он ваш сегодня волею судеб,

Счастливою воспользуйтесь минутой!

Он ваш с парадной сбруей лошадей

И пурпуром изнеженных людей!

18.

Никто из них похвастаться не вправе,

Что у никейцев отнял он страну:

У войска, шедшего к великой славе,

Не счесть потерь за долгую войну.

Но даже в полном боевом составе

Не в силах рать сопротивляться сну.

В борьбе со спящими немного риска,

От сна до смерти, как известно, близко.

19.

За мной, за мной! Шагайте по телам!

Дорогу без труда мой меч прорубит

Сквозь частокол – он доблестным делам

Обучит вас и крови сам пригубит.

Спасет святую Азию Ислам,

А войско Иисусово – погубит!

Теперь же на замке держите рот». —

Умолк и в ночь повел берберский сброд.

20.

Вдруг на пути возникли часовые,

Блеснул огонь сквозь сумрачный туман,

Бегут к рядам палаток вестовые,

Свою ошибку понял Сулейман.

Противника посты передовые

Не стали драться с тучей мусульман.

Призыв «К оружью!» над долиной грянул,

И лагерь тотчас ото сна воспрянул.

21.

Уснувших не сумев застать врасплох,

В рога задули дикие берберы,

От жутких криков небосвод оглох,

Ржут кони, завывают дромадеры.

В руке у Алекто возник всполох,

Добытый в недрах адовой пещеры,

С высокой башни Аладин узнал

Гонцом Египта названный сигнал.

22.

Смести сторожевое охраненье

Не удавалось шайке воровской,

Пока султан в кровавом опьяненье

Не налетел, как вихрь, как вал морской.

С вулканом потревоженным сравненье,

С неукротимой вздувшейся рекой,

Бледнело перед невообразимой

Атакой, бешеной, неотразимой.

23.

Он крестоносцев предает мечу,

Что ни удар, то рана, что ни рана,

То труп. О нет, я лучше замолчу:

Вы можете подумать, что ни грана

Нет правды в славословье палачу.

Он к боли безразличен, как ни странно,

Булат, искрясь, герою не вредит,

И колоколом шлем его гудит.

24.

Он толпы разношерстного отродья

Опередил и франков цепь прорвал,

Сродни воде во время половодья

За ним арабы хлынули на вал.

Бежали франки, опустив поводья,

Вокруг лежали мертвые вповал,

Враги, порядкам боевым в насмешку,

С бегущими скакали вперемежку.

25.

Сверкает шлем сельджука-смельчака,

Драконом огнедышащим украшен:

Раздвоен хвост, чешуйчаты бока,

И гребень на бугристой коже страшен.

Выплевывают яд три языка

Из пасти, красной от кровавых брашен.

Чем жарче бой, тем ярче на лету

Огонь он изрыгает в темноту.

26.

Оцепенев, дивились христиане

На призрак, полыхающий в ночи,

Так мореплавателей в океане

Пугают молний жуткие бичи.

Одни бежали в страхе с поля брани,

Другие ждали, обнажив мечи.

Тяжел во мраке бой непримиримый:

Опасней нет опасности незримой.

27.

Под знаменем старейшей из церквей

Шел римлянин, Латином окрещенный,

Ровесников своих он был живей,

Недужной старостью не отягщенный.

С ним рядом пять скакало сыновей

Из поросли, в опасностях взращенной.

О славе бредил молодой народ,

Чьи голени росли быстрей бород.

28.

«Последуйте отцовскому примеру, —

Сказал Латин, – и помните одно:

Бьют беглецов на радость Люциферу

Язычники, но нам бежать грешно!

Усердье христиан в борьбе за веру

Слабеть при виде бойни не должно.

О дети, вкус у доблести соленый:

Ей украшеньем страх преодоленный!»

29.

Так на охоту в знойные пески

Детенышей своих выводит львица.

Еще не выросли у них клыки,

И рано гриве за плечами виться.

Но видят зверолова сосунки

И, прекращая в тот же миг резвиться,

Ему вцепиться в горло норовят:

Своим примером львица учит львят.

30.

Султана окружили паладины,

Гиганту шестирукому сродни:

Едины духом, мыслями едины,

Шесть копий разом бросили они.

Тут старший сын подлез под лошадиный

Живот и, силясь разрубить ремни,

Махал мечом, горячий, неумелый:

Свалить султана вздумал мальчик смелый.

31.

Неколебимый, как седой утес

С челом безоблачным при ветре хлестком,

Султан в седло еще сильнее врос,

Огромный в панцире своем громоздком.

Не слыша оскорблений и угроз,

Навис горой над дерзостным подростком:

Ударом точным, несмотря на тьму,

Полчерепа мгновенно снес ему.

32.

Рванулся средний сын в слепой отваге

И брата быстрой подхватил рукой.

О Арамант, от смерти в полушаге,

Ты сам себе пропел «За упокой».

Язычник руку отхватил бедняге,

В душе смеясь над помощью такой.

Лежат в одной кровавой луже братья,

Смертельные смыкаются объятья.

33.

Копьем грозил врагу издалека

Сабин, но варвар подскочил вплотную

И сбил юнца ударом кулака.

Затем, кобылу вздыбив вороную,

Копытом наступил на смельчака.

Душа умчалась прочь во тьму ночную

И прервала, покинув дольний мир,

Беспечной юности веселый пир.

34.

Лаврент и Пик недолго были живы.

С рожденья близнецов никто не мог

По виду различить, и люд служивый

Над ними потешался под шумок.

Лоб одного для стали стал поживой,

Другой от раны в горле изнемог.

Так сходство, порожденное природой,

Разрушил сарацин чернобородый.

35.

Отец – он не был более отцом,

Потомков не осталось у Латина,

Себя отныне числил мертвецом

Осиротевший житель Палатина.

Как драться, как дышать перед лицом

Такой беды? О страшная картина!

Кого не сломит вид пяти смертей?

Старик на мертвых не смотрел детей.

36.

Сказать по правде, тьма скрывала сцену

Надежнее покровов гробовых,

Победа для отца теряла цену,

Останься он – не дай Господь! – в живых.

Сыновней крови он искал замену

В главнейшем из трофеев боевых —

В крови врага, но верьте иль не верьте,

Скорее собственной он жаждал смерти.

37.

Вскричал он: «Неужели я одрях

Настолько, чтобы меч, угодный Богу,

Будил одно презренье в дикарях?»

Клинок пришел Латину на подмогу

И, приподняв пластины на штырях,

Сквозь кольца проложил себе дорогу.

След от меча был темен и глубок,

И теплой кровью обагрился бок.

38.

Сам на себя от злобы непохожий,

Султан легко раскалывает щит,

Семь раз обернутый дубленой кожей,

Нагрудник медный под мечом трещит.

Безбожник в гневе крест кромсает Божий,

Но ярости никак не истощит.

Пал наземь рыцарь, вздох издав короткий,

Кровь хлещет то из раны, то из глотки.

39.

Так гибнет в бурю апеннинский дуб,

Сопротивляясь ветру ночью вьюжной,

И катится с уступа на уступ

По склону вниз, ломая лес окружный.

Хватал руками падающий труп

Врагов и вниз тянул их, безоружный.

Гордись, потомство, доблестной судьбой,

Он и за гробом продолжает бой!

40.

По пиршествам изголодавшись, верно,

Султан добрался до кровавых блюд!

Берберы, бойне радуясь безмерно,

Куда ни посмотри, гяуров бьют.

Британца Генриха и Олиферна,

Курфюрста швабского, казнил Дрогут.

Ариаден Филиппа предал смерти,

Попутно позаботясь о Гильберте.

41.

Сшиб Альбацар Эрнеста булавой,

Покончил Альгазел с Оттоном дерзким,

И не однажды ратник рядовой

Пронзен был в темноте копьем берберским.

Все ближе гиканье, и визг, и вой,

С постели поднят Готфрид криком зверским.

Собрал людей, доспехи нацепил

И в битву с нечестивцами вступил.

42.

Разбужен ревом нечленораздельным,

Он понял: это быть могли одни

Кочевники с оружьем самодельным.

От знал из донесений, что они

Давно по землям рыщут сопредельным.

Но чтобы столько гвалта, трескотни

В расположенье вражеском – такого

Не ждал он от народца воровского!

43.

Летит в атаку на берберов он

И за спиной призыв «На помощь!» слышит.

От рева раскололся небосклон,

Клоринде мчащейся в затылок дышит

Арганта окрыленный эскадрон.

Он в двух шагах, он круг вот-вот опишет

И лагерь христиан возьмет в кольцо!

К баварцу Готфрид повернул лицо:

44.

«Мой Гвельф, все громче лязг и конский топот

Вне крепостной стены – не изнутри,

Потребуется весь твой долгий опыт,

Чтоб выстоять до утренней зари.

Скачи назад! Я знаю, будет ропот,

Но ты из войска лучших отбери.

А я кочевникам пойду навстречу

И на предательский удар отвечу».

45.

Одна у них судьба, дороги – две!

Гвельф поспешил к Сионскому подножью,

А Готфрид к пустоши, где в меньшинстве

Сражались рыцари во славу Божью.

Сначала горстки малой во главе

Он через рвы летел по бездорожью,

Но ближе к месту бойни рос и креп

Его отряд, во рвении свиреп.

46.

Так, покидая отчие отроги,

Смиренной струйкой По стекает в дол,

Притоки поглощая по дороге,

И вот уже поток ревет, как вол,

Как гурт, многокопытный, многорогий:

Он Адриатике свой произвол

Навязывает, возмутив бурливо

Поверхность мирно спящего залива.

47.

Навстречу Готфриду во весь опор

Лавиной франки ринулись в долину.

Воскликнул вождь: «Ужели дать отпор

Вы, трусы, не посмели бедуину?

Грудь в грудь с кочевниками до сих пор

Не дрался я – зато разил их в спину.

Взгляните прямо нехристям в глаза,

Пусть задрожит и ратник, и мирза!»

48.

Он к Сулейману с этими словами

Пробился сквозь железо, смерть и пыль.

Там призрачный дракон над головами

Пылал страшнее, чем любая быль.

«Иуды! То-то я расправлюсь с вами!» —

Был слышен крик вождя за много миль.

Не устоять перед святым булатом

Коням и конным, латникам и латам.

49.

По грудам тел, как по уступам скал,

Шагал искоренитель дел безбожных.

Не струсил Сулейман, не ускакал,

Клинок дамасский не оставил в ножнах.

Какая мощь, каких страстей накал! —

Два паладина с противоположных

Концов земли сошлись на смертный бой,

Сведенные изменчивой судьбой!

50.

За обладанье Азией великой

На маленьком клочке идет война,

Сраженье доблести с бесовской кликой.

Оружья слышен звон, но не видна

Жестокая резня во тьме безликой.

Случись при свете солнечном она,

Все человечество смотреть пришло бы

На битву против сатанинской злобы!

51.

Гвардейцев Сулеймана окружил

Отряд прославленного полководца,

Обильно кровь из христианских жил,

Кровь из османских жил на землю льется,

И там, где рыцарь голову сложил,

Кочевник до последней капли бьется.

Здесь победитель смертью награжден

И вместе с побежденным побежден.

52.

Так Аквилон воюет с Австром знойным

За власть от неба до морского дна,

И нет конца жестоким этим войнам:

На тучу туча, на волну волна

Идут в сражении бесперебойном,

И никому победа не дана.

Под гул и гром схватился Ад с Эдемом,

Щит со щитом столкнув и шлем со шлемом.

53.

Тем временем у крепостной стены

Взметнулась над равниной пыль густая:

На франков из кромешной глубины

Стигийской нечисти напала стая.

Спешат на помощь слугам Сатаны

Чудовища, из бездны вырастая.

Аргант, задув огонь, горевший в нем,

Потусторонним запылал огнем!

54.

Охрану лагеря он смял с налета,

Сровнял телами пограничный ров,

Несутся в поле всадники без счета,

Домчались до передовых шатров.

Спасаясь бегством, поддалась пехота,

И холст шатров, промокнув, стал багров,

Клоринда следом, в тыловом отряде,

Скакала, гневаясь, что скачет сзади.

55.

Внезапно Гвельфа свежий эскадрон

Бегущим франкам преградил дорогу,

Арганта конницу сдержал барон

И вытеснил из стана понемногу.

Струятся реки крови с двух сторон,

Прискорбный этот вид противен Богу,

Он на творимое взирает зло,

И гневно хмурится Его чело.

56.

Со своего престола Вседержитель

Законы вечные дает всему —

Их не поймет земли убогий житель:

Вселенское ему не по уму.

Простерся Фатум, Времени служитель,

У ног Творца, и, рассекая тьму,

Огонь единый светит триедино,

Природа здесь же славит Господина.

57.

С Пространством рядом восседает Та,

Чья палица с надменным безучастьем

Крушит земные царства, чья пята

Богатства топчет с полным своевластьем.

Господнего величья полнота

Бессмертных сонмы ослепляет счастьем:

Сим мириадам определено

В неравенстве блаженствовать равно.

58.

В заоблачном дворце, где дни и ночи

Хвалу Создателю поют они,

Архангел Михаил пред Божьи очи

Предстал в сиянье солнечной брони.

Изрек Господь: «Я не дал полномочий

Лукавому для варварской резни.

Не видишь разве ты, как из Аверна

Губить народ мой верный лезет скверна?

59.

Скажи бунтовщикам, чтобы нашли

Другое поприще для вакханалий,

Войну оставив сыновьям земли.

Скажи, чтоб Небо гнусью не пятнали.

На Ахерон убраться им вели

В пристанище разнузданных каналий!

Друг друга пусть в аду они казнят

И в бедствиях себя самих винят!»

60.

Он смолк и, как писали иереи,

Небесный страж с покорством на челе

Быстрее мысли, молнии быстрее,

Расправив крылья, полетел к земле.

Помедлил в неподвижном эмпирее

И взгляд остановил на хрустале

Прозрачных сфер, в движении попятном

Кружащихся в просторе необъятном.

61.

Вращались против стрелки часовой

Юпитер с недругом своим Сатурном

И сонм других планет, чей вихревой

Полет немыслим в космосе безбурном

Без ангелов. До кромки штормовой

Спустился вестник по стезям лазурным

Туда, где мир сжирает сам себя

И воскресает, сам себя губя.

62.

Бессмертным опереньем вестник Божий

Развеял тьму, лежащую внизу.

Свеченьем дивным лик его пригожий

Раззолотил сквозную бирюзу.

Так солнце возвещает день погожий,

Прогнав с небес нежданную грозу,

Так звезды опадают с небосклона,

Ложась Великой Матери на лоно.

63.

Слетает ангел, миновав моря,

В страну, где злобу разжигают бесы,

На мощных крыльях над землей паря,

Глаголет из-за облачной завесы:

«Ужасен гнев Небесного Царя,

Погибельный для вашей черной мессы.

Ужели, адское изведав дно,

Вам победить гордыню не дано!

64.

Возможет Готфрид овладеть Сионом,

Врата взломает, брешь пробьет в стене,

Над сломленным взовьются бастионом

Знамена в благодатной вышине.

Вернитесь же в геенну к миллионам

Казнимых в несгорающем огне.

Для распрей дьявольских нет места краше,

Там ваша вотчина, там царство ваше.

65.

Там упражняйтесь в варварстве своем,

Там умножайте казни душам грешным,

Исторгнув у поджаренных живьем

Зубовный скрежет с плачем неутешным!» —

Умолк и нечисть в бездну смел копьем,

Во мраке сгинули они кромешном.

На миг замешкался какой-то бес,

И тотчас в пропасть сброшен был с небес.

66.

Внезапно оробев и обессилев,

Летит к застенкам адским черный рой.

Над морем не мелькает столько крыльев

Осенней перелетною порой,

Когда, из тучи дождь последний вылив,

Морозцем схвачен небосвод сырой.

Не гонит ветр осенний столько листьев

По-над землей, от скверны мир очистив!

67.

Устала Фурия хлестать бичом,

Арганта ярость распалить не в силах,

Но пораженья мы не предречем

Черкесу – жар в его не гаснет жилах!

Разрублено неправедным мечом

Немало христианских тел остылых.

Легко уравнивает лиходей

Народ низкорожденный и вождей.

68.

Клоринда бить неверных помогала —

Обрубками усеяла песок,

Полвойска крестоносцев распугала,

Берлингиера ранила в висок,

Сквозь узел жизненный проткнула Галла,

Сквозь мягкий пуп, через который сок

Он впитывал у матери в утробе,

Альбину грудь пробила в дикой злобе.

69.

Гернье Клоринду ранил сгоряча

И закричал от боли, однорукий:

Сжимали в корчах рукоять меча

Еще живые пальцы в дикой муке.

Так силится срастись, кровоточа,

Разрубленный мотыгой хвост гадюки.

Война с калекой ратнице смешна,

Меч у Акила выбила она.

70.

С размаху перерезала трахею,

И голова его в туманной мгле,

Подобная ненужному трофею,

Со стуком покатилась по земле.

Безглавый торс, обрубленный по шею,

Каким-то чудом усидел в седле,

Покуда ошалевший конь кургузый

От жуткой не избавился обузы.

71.

Восторг и ужас боевой страды

Пьянят Клоринду – кто удержит деву!

Гильдиппа в сарацинские ряды

Врывается, давая волю гневу.

Милы обеим ратные труды,

В обеих узнаешь праматерь Еву,

Но не сойтись красавицам в бою —

С другими драться им за жизнь свою.

72.

К противнице пробиться не сумела

Ни Магомета дочь, ни дочь Христа.

Клоринду Гвельф мечом встречает смело,

Бросает быстрый взгляд поверх щита,

Удар в плечо наносит ей умело,

Кольчуга девы кровью залита.

На храбреца глядит она недобро,

Меч норовя вогнать ему под ребра.

73.

Гордячку герцог швабский посрамит!

Но тут в разгар ожесточенной сшибки

Подставил грудь мечу его Осмид,

Чужую смерть присвоив по ошибке.

Упал на землю замертво семит,

Меж тем сквозь предрассветный сумрак зыбкий

Отряд на помощь Гвельфу подоспел,

И бой в смятенье общем закипел.

74.

Заря, покинув горние палаты,

На свой балкон из сонной вышла тьмы,

И Аргилан, не убоясь расплаты,

В переполохе спасся из тюрьмы.

Он первые попавшиеся латы

Надел, считая, что берет взаймы.

Он знал, что заново греху уступит,

Но подвигами новый грех искупит.

75.

Так жеребец на поймистом лугу,

Впервые за зиму попав на выгул,

Потряхивает гривой на бегу,

Вот он от радости заржал, запрыгал,

И шея изгибается в дугу.

Из-под копыт снопы искристых игол

Посыпались. Бежит быстрей, быстрей! —

И пламя извергает из ноздрей.

76.

Летит по ямам, кочкам и ухабам,

Сверкая взором, Аргилан лихой

К ошеломленным наглостью арабам,

Едва касается земли сухой,

Кричит им властно, как пугливым бабам:

«Что вы затеяли в ночи глухой?

Ответствуйте, воры и попрошайки,

Откуда смелость у бродячей шайки?

77.

Вы не приучены носить броню,

Поднять тяжелый щит у вас нет мочи.

Вверяя стрелы ветру, жизнь – коню,

Стремитесь выбрать копья покороче.

Вы мастера подстроить западню,

Напасть внезапно под покровом ночи.

Теперь, когда бесследно тает ночь,

Какой шайтан возьмется вам помочь?»

78.

Он с криком этим Альгазелу в горло

Вонзил клинок, чтоб не перечил вор!

Открывшуюся челюсть сталь подперла,

Неначатый окончив разговор.

Крыло над падающим Тьма простерла.

Еще не мертв, но безнадежно хвор,

Упал араб, настигнут невезеньем,

Зубами в землю вгрызся с омерзеньем.

79.

Пал от десницы франка Мулясем,

Не посчастливилось и Саладину,

Альдиазелу расколол он шлем

И палицей пробил ему грудину,

Поверг Агрикалата и затем,

Плюясь хулой в лицо Ариадину,

Свалил его и так рассвирепел,

Что тот с гримасой боли прохрипел:

80.

«Победой над поверженным не хвастай,

Судьбой вот-вот обманут будешь сам!» —

Ответил Аргилан: «С поганой кастой

Покончу я во славу Небесам,

А труп твой языкастый и горластый

Достанется стервятникам и псам». —

С душою вместе меч из раны вынул

И вновь забрало на глаза надвинул.

81.

Среди султанских самых верных слуг

Был паренек, чей подбородок нежный

Не походил еще на вешний луг.

Пот на щеках его, как жемчуг снежный,

Блестел, когда натягивал он лук.

И пыльные вихры, и вид небрежный,

Слегка надменный, шли ему к лицу,

Лишь добавляя прелести юнцу.

82.

Был аргамак под ним белее снега

На белом апеннинском леднике.

Препятствия любые брал с разбега

Он на своем заносистом коньке.

На перевязи – сабля туарега,

Короткий дротик в маленькой руке.

Красуясь в мантии пурпурно-царской,

Он роскошью ошеломлял дикарской.

83.

Сквозь слезы счастья видит как в дыму

Он славы блеск, и сердце сладко бьется,

Он франков раздразнил, но никому

Достать его копьем не удается.

Известно Аргилану одному

По опыту, что мальчик зря смеется.

Мгновенье улучил он наконец:

Конь на земле и под конем юнец!

84.

Несчастный тщетно о пощаде просит,

Мольбой обороняясь вместо лат.

Убийца, не колеблясь, меч заносит,

Воруя жизни сокровенный клад.

Клинок как будто знал, что юность косит:

Плашмя добросердечный пал булат.

На наковальнях, с жалостью знакомых,

Ковался меч, но франк исправил промах!

85.

Султан оружье с Готфридом скрестил,

Внезапно видит он, что жизнь Лесбина

В опасности. Коня в галоп пустил,

Лежит меж ними узкая ложбина.

Врубился в строй, за смерть смертями мстил

Заранее – о горькая судьбина! —

Для мести вовремя примчался он,

Но кто спасет растоптанный бутон?

86.

Назад откинут лоб, на коже вялость,

Глаза остекленелые пусты.

Султана трогает любая малость,

Прекрасны заостренные черты.

Откуда в зачерствелом сердце жалость?

О Сулейман, ужели плачешь ты?

Твой взор был сух, когда, страну утратив,

Стоял ты над могилами собратьев.

87.

Смотрел султан на лезвие меча

Неверного, дымящегося кровью,

И ненавистью против палача

Сменился плач, подсказанный любовью.

По гребню шлема рубит он сплеча,

По темени, по носу, по надбровью.

Вложил в удары горечь всю и гнев

И в горло сталь вогнал, остервенев.

88.

Он топчет труп, смириться не желая,

Что тело осквернителя мертво,

Так пес бросается, скуля и лая,

На камень, кем-то брошенный в него.

Судьбы несправедливой шутка злая —

Над безучастным прахом торжество!

Меж тем в борьбе с опасностью нависшей

Вождь франков помышлял о цели высшей.

89.

Блистали сталью шлемов и кирас

Пять сотен всадников в никейском стане,

Война им представала без прикрас,

Вооруженной свитой при султане

Герои состояли и не раз

С ним разделяли тяготы скитаний

В пустыне Аравийской, где вода

Редка, но если друг, то навсегда.

90.

От франков заслоняя вход в долину,

Напору уступили смельчаки.

Копье вонзает Готфрид в грудь Селину,

Коркуту отсекает полщеки…

Вспорол брюшину Росну-исполину,

Рустему обе отрубил руки:

Он память о себе увековечил,

Не перечислить, скольких изувечил!

91.

И все ж не удается торжеством

Бой завершить ему в священном гневе,

На перемену в счастье боевом

Еще надеются сыны кочевий.

Вдруг ярче молний в небе грозовом,

Страшнее туч, несущих гибель в чреве,

Плащи затрепетали на ветру

С крестами алыми по серебру.

92.

Кто усомнился бы теперь в победе

При виде этих бравых верховых?

Будь у меня сто языков из меди,

Будь у меня сто глоток громовых,

Я всех не перечислил бы трагедий

В языческих рядах передовых:

Бежал араб, не зная чувства долга,

Сельджук сражался храбро, но недолго.

93.

За Смертью следом Ужас, Плач и Крик

Бродили, увязая в красной жиже.

Испуганное стадо всадник стриг

В обличьях разных на кобыле рыжей.

Томим предчувствиями, царь-старик

Взошел на парапет взглянуть поближе

На поле в дымке бледно-голубой,

Гадая, чем же завершится бой?

94.

Царь сломлен быстротою отступленья,

Полков разбитых вид его потряс,

Он в крепость отойти без промедленья

Арганту и Клоринде шлет приказ.

Убийством опьянясь до исступленья,

Те бесконечно длят кровавый час,

Но, мужества не возвратив пехоте,

Бросают бой – не по своей охоте.

95.

Кто справится с трусливой гольтепой? —

Избавясь от оружья, как от груза,

Бегут неуправляемой толпой,

Громоздкий меч для варваров – обуза!

В глухой овраг их гонит страх слепой.

Ты помнишь эту котловину, Муза,

От лагеря до городских ворот?

Там клубы черной пыли поднял сброд.

96.

Легко рубить врагов, бегущих кучей,

По склону вниз катящихся на дно!

Идти в атаку вверх по пыльной круче

Преследующим стало мудрено.

Могучий Гвельф, отваги полн кипучей,

Сражаться продолжал бы все равно,

Но царь, решив, что рисковать – нелепость,

Уже впускал остаток войска в крепость.

97.

Один стоял султан – в крови, в поту,

Он сделал все, что должно, все, что нужно.

Приникнув лбом к тяжелому щиту,

Вздыхал со свистом и дрожал недужно.

Бой продолжать ему невмоготу,

Затупленным мечом взмахнул натужно

И в пыль со стоном уронил у ног…

Клинком не назовешь такой клинок!

98.

Две мысли, близкие к больному бреду,

Ворочались у витязя в мозгу:

Покончить ли с собой, чтобы победу

Над Сулейманом не отдать врагу,

Или бежать? – «С триумфом я не въеду

В Солим и армии не сберегу.

Бежать! Побег мой не пребудет втуне —

Трофеем он достанется Фортуне.

99.

Да, я бегу, но в сердце нет стыда,

Пускай враги смеются вслед султану!

Пройдут, быть может, месяцы, года,

Я снова в строй во всеоружье встану,

Неверным буду мстить везде, всегда,

Неся погибель вражескому стану.

Мой бестелесный дух, мой гордый прах

В рядах обидчиков посеют страх!»

Он встал, отмеченный святым Заветом,

И ангелы решили, что пора

Открыть ему что предстоит в грядущем

Поборникам Креста, вослед идущим.

Песнь десятая

1.

Коня, бродящего в пустынном поле,

Поймал он за уздечку и на круп

Взобрался, корчась от нещадной боли,

Теряющий сознанье полутруп.

Не плащ на нем – лохмотья круглой голи!

Не засияет ярче медных труб

Разбитый шлем, свисает гребень пестрый,

Подрубленный в бою секирой острой.

2.

Бежит султан, бросая верный полк,

Бежит, несытую лелея злобу.

Так из овчарни удирает волк,

Набив кровавой требухой утробу.

Он жрал и жрал, но голод не умолк,

Он водит жадным языком по нёбу,

Облизывает губы и рычит,

В желудке у голодного урчит.

3.

Спасается султан от тысяч копий,

От тысяч стрел уходит невредим,

Летит в пески на бешеном галопе,

Как мы за ним в пустыне уследим?

Не распознать героя в эфиопе.

Чем озабочен черный нелюдим?

Какой неведомой напуган жутью

Сей странник, подошедший к перепутью?

4.

Все взвесил он и рассудил: «Примкну

Я к армии каирского владыки.

Слыхал я, что на новую войну

Созвал халиф народ разноязыкий.

Судьба моей державы на кону!» —

Коня пришпорил и на берег дикий

Помчался – в Газу, в сарацинский стан,

В пустыне все тропинки знал султан.

5.

Не взяв ни ординарца, ни охраны,

Весь день скакал беглец, весь долгий день,

Когда же отгорел закат шафранный

И на пески легла ночная тень,

Султан сошел на землю, чтобы раны

Перевязать. Под пальмовую сень

Присел спиной к стволу, стащил доспехи

И древком принялся сбивать орехи.

6.

Он жесткий щит под голову кладет,

Он отдохнуть прилег, едва насытясь,

Но сон к изнеможденному нейдет:

От обнаженных язв страдает витязь,

Но хуже, если злоба нападет. —

В каких ущельях сердца вы гнездитесь,

Стервятники отчаянной Тоски?

Вы людям душу рвете на куски!

7.

Когда же ночь связала сладким пленом

Безмолвный и безлюдный кругозор,

Бедняга сном забылся вожделенным,

В летейских водах смыл мирской позор.

Течет истома по усталым членам,

Покоя ищет воспаленный взор,

Но сквозь густые тайные покровы

Во сне он голос услыхал суровый:

8.

«О Сулейман, негоже спать тебе,

Когда непрошеные топчут гости

Твою страну, – внемли ее мольбе,

Спаси ее от чужеземной злости,

Подумай о замученной рабе,

О плоскогорьях, где белеют кости

Непогребенных воинов, – ужель

Тебе такая по нутру постель?»

9.

Открыл глаза сельджук и в свете звездном

Увидел сгорбленного старика.

Морщины на лице сухом, бесслезном,

В руке костлявой длинная клюка.

«Кто ты такой? – спросил он тоном грозным, —

Я вижу, ты пришел издалека.

Как смел меня будить ты, глупый морок,

Чем мой позор тебе, бродяге, дорог?»

10.

Ответил старец: «Я один из тех,

Кому твой неизбывный жребий сведом.

Мне ближе, чем ты мыслишь, твой успех,

Не тщетно я зову тебя к победам.

Признать позор ни для кого не грех,

Приходит доблесть за позором следом.

Точильный камень тайного стыда

Послужит храброму как никогда.

11.

Напрасно ты на иноходце чалом

К египетскому поспешил царю.

В краю безжизненном и одичалом

Я сарацинские дружины зрю.

Не под твоим уйдут они началом,

Не с ними побеждать богатырю!

Главнокомандующим ты не будешь

У агарян и славы не добудешь.

12.

Но если ты послушаешь меня,

Тебя введу я в город осажденный:

Не обнажив клинка, при свете дня,

Среди врагов пройдешь, непобежденный.

Чело сияньем славы осеня,

Взликуешь, полководец прирожденный,

И будешь крепость охранять, пока

Из-за Синая не придут войска».

13.

Еще не кончил речь старик согбенный,

Как Сулейман почувствовал в груди

Послушливость – обмяк сельджук надменный:

«Отец мой, – кротко молвил он, – веди

Приверженца через любые стены,

Путевожатым шествуй впереди.

Чем безрассудней и опасней планы,

Тем больше храбрецу они желанны!»

14.

Отшельник, услыхав такой ответ,

Достал из-под плаща настой лечебный,

Потребный раненому сухоцвет,

Для язв его открывшихся целебный.

Веселый Феб, разлив румяный свет,

Раззолотил Авроры сад волшебный.

Сказал старик: «К трудам зовет заря,

Дорогу странствующим озаря!»

15.

Вдвоем взошли они на колесницу,

Их поджидавшую невдалеке.

Гнедая пара узнает возницу,

Послушны кони старческой руке:

Взлетают ввысь, приветствуя денницу,

Следов не оставляя на песке.

Раздулись ноздри, груди дышат хрипло,

К уздечкам пена белая прилипла.

16.

Кто не мечтал о странствиях таких

В лазурной выси над грядой скалистой,

Где воздух гуще облаков морских?

Он путников укрыл завесой мглистой,

Непроницаемой для глаз людских,

Для стрел и дротов, посланных баллистой.

На землю сверху смотрят сквозь туман

Загадочный старик и Сулейман.

17.

Нахмурил лоб никеец: «Где граница

Меж сном и явью, что за чудеса?» —

Летит быстрее ветра колесница,

Бесшумно рассекая небеса.

С хитринкой смотрит на него возница,

В молчанье пробегает полчаса.

Султана вывел из оцепененья

Старик, и тот спросил не без волненья:

18.

«Каким бы ни владел ты волшебством,

Мудрец, каких бы тайн не знал заветных,

Будь ты гадателем или волхвом,

Будь ты владыкой областей запретных,

О если в полумраке роковом

Ты видишь сонмы подвигов несметных,

Скажи, какой для Азии удел

Ты в знаменьях небесных разглядел?

19.

Но прежде, как зовут тебя, поведай,

Затея непостижна мне твоя,

Боюсь, что за ученою беседой

Я не дойду до сути бытия». —

Смеется маг: «Влеченью сердца следуй,

На первый твой вопрос отвечу я:

Ты имя чернокнижника Исмена

Еще в Никее слышал непременно.

20.

Однако знай, что смертным не дано

В грядущее заглядывать до срока —

Грядущее для разума темно.

Всю жизнь бороться против злого рока

Гостям земли недолгим суждено.

Храбрец, тебе ли не извлечь урока

Из мудрости? Пойми же наконец,

Что ты один судьбы своей кузнец!

21.

Воздай за кровь пришельцам полной мерой,

Не трудно отстоять священный град,

Трудней покончить с чужеземной верой,

Несущей нам огонь, и смерть, и смрад.

Отважен будь, страдай, надейся, веруй,

Я полагаюсь на тебя, собрат!

И пусть не все волхву в грядущем видно,

Сомнений нет, судьба твоя завидна!

22.

Еще не сделает и ста кругов

Светило дня, скользя по зодиаку,

Когда взойдет от нильских берегов

Великий муж. Он Азию в атаку

На крестоносных поведет врагов.

Египет по его восстанет знаку.

Всех подвигов царя не рассмотрю,

Но, знай, уступит франк богатырю!

23.

Державу пришлую в последней схватке

Добьет он всемогущей булавой,

Изгнав Христовой армии остатки

На островок в пучине штормовой.

Недолго простоит престол их шаткий,

Сей грозный муж праправнук будет твой!» —

«Вот это слава!» – произнес негромко

Султан, завидуя судьбе потомка.

24.

И продолжал: «Да, я бывал разбит —

Бесчеловечен суд Фортуны строгий —

Но храбрых даже он не истребит,

Я не овечка и не бык безрогий.

Луна и солнце со своих орбит

Сойдут скорей, чем я сойду с дороги!» —

Так говорил он, грозен и велик,

И багровел порфироносца лик.

25.

Вот наконец к баварцам и норманнам

Колдун героя в лагерь перенес,

Там Смерть предстала перед Сулейманом

Во всем разнообразье форм и поз.

Взор у него заволокло туманом,

Нахлынувших не вытирал он слез

И, соболезнуя былой отваге,

Смотрел на втоптанные в землю флаги.

26.

Он трупы братьев видел с высоты:

По лицам, по рукам, по ребрам голым,

Покойников раздев до срамоты,

Шагали франки с хохотом веселым.

Товарищей убитых на щиты

Слагали и в зловонии тяжелом

Арабов с турками в одном костре

Сжигали скопом, как на алтаре.

27.

Султан, взъярившись, меч из ножен вынул

И прыгнуть вниз хотел в туман густой.

Когда б не старец, он бы в бездне сгинул.

Исмен, схватив его, кричит: «Постой,

Ты колесницу чуть не опрокинул!»

Уселись вновь и в небосвод пустой

Взвились на быстрокрылой невидимке,

Внизу палатки растворились в дымке.

28.

Сошли на землю у горы Сион,

И колесницы словно не бывало!

Старик шагает бодро – знает он

Тропинку, вьющуюся с перевала

В долину, под восточный бастион.

Защитное таило покрывало

Скитальцев наподобие шатра,

Стеной пред ними высилась гора.

29.

Заметил трещину в скале отвесной

Колдун и, пробираясь меж корней,

Дорожку отыскал к пещере тесной,

Никто веками не ходил по ней.

Раздвинул заклинаньем свод древесный,

Очистил вход от сучьев и камней.

Идет почти на ощупь и сельджуку

Уверенно протягивает руку.

30.

«Зачем избрал ты потаенный путь, —

Вскричал султан, – враги бы не посмели

При свете дня с тропы меня столкнуть!

Пусть подлость превозносят пустомели!» —

Ответил звездочет: «Мудрее будь,

Не брезгуй мраком хитрых подземелий.

Великий Ирод здесь ходил в былом,

Овеян бранной доблести крылом.

31.

Он лабиринт прорыл под башней главной,

Чтоб подданных своих держать в узде.

Он мятежи охотою облавной

Умел пресечь в предательском гнезде.

Антонией нарек в честь дружбы славной

Он башню, знаменитую везде.

Для вылазок был ход подземный вырыт —

С войсками в город пробирался Ирод!

32.

Из всех живущих на земле один

Я о подземном знаю коридоре.

Мы во дворец проникнем, паладин!

Там с целым миром и судьбой в раздоре

На тайном совещанье Аладин

О крестоносном вспомнит командоре.

Ты слушай и до знака моего

Вслух говорить не вздумай ничего!»

33.

В простенок узкий вслед за юрким магом

Силач-султан протиснулся едва.

Придавленный скалистым саркофагом,

Тащился воин позади волхва.

В потемках пробираясь шаг за шагом,

Полусогнувшись, шли они сперва,

Но чем по склону поднимались выше,

Тем реже сводчатой касались крыши.

34.

Нащупал дверцу в каменной стене

Волшебник и с усмешкою злорадной

Повел героя в гулкой тишине

По лестнице, заброшенной и смрадной.

Струился свет откуда-то извне,

Неслышно в зал вошли они парадный,

Где восседал солимский государь,

Несчастных подданных несчастный царь.

35.

Из облачного своего укрытья

Внимал султан прямым его словам:

«Союзной рати ждали мы прибытья,

Напрасно ждали, доложу я вам.

Теперь не избежать кровопролитья,

Империя моя трещит по швам.

Разгрома яд до капли нами выпит,

Последняя надежда – на Египет!

36.

Египет далеко от нас, увы,

И близок конницы враждебной топот.

Вас во дворец призвал я, чтобы вы

Призвали на подмогу ум и опыт». —

Так он сказал, и шелестом листвы

Ответствовал царю невнятный шепот.

Один Аргант, высокий помня долг,

Шагнул вперед, и шепот тут же смолк.

37.

«Мой государь, – воскликнул храбрый горец, —

Тебе мы не советчики в делах,

Что пред тобой мудрейший царедворец?

Служить тебе нам повелел Аллах».

Дивились Сулейман и чудотворец,

Как витязь рассыпался в похвалах:

«Мы жизнь свою любить не больше будем,

Чем доблесть позволяет честным людям!

38.

Я это говорю не потому,

Что ждать устал подмоги из Каира:

Не верить государю своему

Запретно для халифского визира.

Своим примером дух я подниму

В войсках – от рекрута до командира,

Чтобы покорно, как велит нам твердь,

С презреньем к смерти шли они на смерть».

39.

Умолк и, поклонившись Аладину,

Сел воодушевленный великан.

Тут гордо выступил на середину

Потомок рода знатного Оркан.

Он храбро дрался в смутную годину,

Потом, женившись, дал надеть аркан

Себе на шею и с петлей нашейной

Стал трусоват, отец многосемейный.

40.

«Мой царь, – сказал он, – я и сам люблю

Реченья, сдобренные острым перцем,

Когда оратор точно во хмелю

И над разгневанным не властен сердцем,

Когда огонь бежит по фитилю…

Во всем согласен я с единоверцем,

Надеясь, что огонь его речей

Огня в груди его не горячей.

41.

Тебе решать, пора ли бить тревогу,

Но мудрость наставляла нас поднесь,

Что осторожность не противна Богу.

Советы оцени и трезво взвесь!

Надежду на далекую подмогу

Сравни с опасностью, грозящей здесь:

Что крепче – град, тобою укрепленный,

Иль медного тарана лоб каленый?

42

Мы в крепости беду пересидим,

На поле смотрим сверху вниз и все же

За топорами плотников следим

Не без дурных предчувствий, не без дрожи.

Характер Марса неисповедим,

На нашу мощь я полагаюсь тоже,

Но если враг плотней сожмет кольцо,

Мы будем голоду смотреть в лицо!

43.

Вчерашняя нам удалась бравада,

Врага турецкий разгромил разъезд

И заодно пригнал овечье стадо,

Зерно доставил из окрестных мест,

Но ежели затянется осада,

Припасы быстро армия проест.

Поспей халиф к обещанному сроку,

Для осажденных будет мало проку.

44.

А если в завершенье наших бед

Рать из Египта к сроку не прибудет…

О нет, халиф исполнит свой обет

И христиан осаду снять принудит,

Но кто же сломит Готфриду хребет?

Кто с крестоносцами сражаться будет?

Не раз от них бежал, как подлый раб,

Сельджук и перс, сириец и араб.

45.

Бестрепетный Аргант, привычный к сечам,

И тот спасался бегством иногда,

Клоринде тоже похвалиться нечем,

Не до конца была она тверда.

Что сделаешь? Мы силе не перечим.

Я сам бежал, скажу вам без стыда,

И обвинять соратников не вправе:

Мы в меру сил своих стремимся к славе!

46.

Пусть мечет взоры злобные черкес

В того, кто горьких не боится истин,

Помпезных избегаю я словес,

В служенье государю бескорыстен.

Дано мне было знаменье с Небес:

Будь Готфрид нам хоть трижды ненавистен,

Отпора мы убийце не дадим,

Земным оружьем он непобедим!

47.

Все слышали о трипольском эмире:

Ценой уступок сохранил он трон

И с крестоносцами остался в мире.

А где наш Сулейман, да жив ли он?

Кто вспомнит об упрямом дезертире?

В какую он темницу заключен?

А мог отделаться посильной данью

И разом положить конец страданью».

48.

Увлекся речью, приторной на вкус,

Оркан, углы искусно огибая.

Сказать открыто не решался трус,

Что рабство лучше, чем война любая.

Султан, крутя от возмущенья ус,

Вот-вот накинется на краснобая

И ясно слышит шепот колдуна:

«Ужель ты не осадишь болтуна?»

49.

Султан вскипел: «Ты путами запрета

Связал меня, подмяв и оборов!» —

Едва успел проговорить он это,

Как лопнул чудодейственный покров,

И воин очутился в круге света,

От оскорбленной гордости багров.

Толпу советников раздвинул властно,

Назвал себя и крикнул громогласно:

50.

«Меня здесь обозвали беглецом,

Но посмотрите – вот я перед вами!

С тобой Оркан, с отъявленным лжецом,

Расправлюсь я мечом, а не словами!

Давно ли, к Смерти обратясь лицом,

Над переполненными кровью рвами

Один стоял я среди мертвых тел?

Кто смеет лгать, что я сбежать хотел!

51.

Мой царь, изменникам и сквернословцам

Язык я не колеблясь отсеку.

Торговцам верой, истиной торговцам

Висеть к закату на одном суку.

Со стаей волчьей не ужиться овцам,

С гадюкой не ужиться голубку,

С гяурами, – кричал султан вельможам, —

Мы Палестину поделить не сможем!»

52.

Так государевых пугал он слуг,

Мечом размахивая беспрестанно,

Визири деспота, столпясь вокруг,

Смотрели с удивленьем на султана.

Смотрел с почтеньем на царя сельджук

И рек: «Я у владыки Франкистана

Из рук победоносный вырву стяг,

Такое вспоможенье не пустяк!»

53.

Навстречу витязю по зале тронной

Идет тиран: «Мы спасены теперь!

Султан, ты мне поможешь с обороной,

От прошлых мы оправимся потерь!

Удвоив силы под одной короной,

Никею возвратим тебе, поверь!

Давай же расцелуемся, как братья!» —

И Сулеймана заключил в объятья!

54.

Султану предложил он сесть на трон,

А сам с халдеем примостился слева.

Рассказ о перелете слушал он,

Дивясь тому, как облачное чрево

Скрывало странников со всех сторон.

К ним первой подошла тигрица-дева.

Чуть позже, споря, кто из них важней,

Вельможи потянулись вслед за ней.

И воин очутился в круге света,

От оскорбленной гордости багров.

Толпу советников раздвинул властно,

Назвал себя и крикнул громогласно…

55.

Ормус, начальник гвардии султанской,

Был среди них. Он в осажденный град

Вернулся ночью с шайкой мавританской,

Не убоявшись тысячи преград.

Он по дороге с хитростью шайтанской

У франков, как заядлый скотокрад,

Угнал овец и по степи бесплодной

Привез зерно для крепости голодной.

56.

Один Аргант, тая ревнивый гнев,

Не подошел к монаршему престолу.

Глазами поводя, как сонный лев,

Стоял, приросший к мраморному полу.

Оркан, о дерзком плане пожалев,

Безмолвствовал, потупя очи долу,

Покуда Аладин и войска цвет

Держали с турком доблестным совет.

57.

Меж тем в латинском стане все победней

Бил барабан – дикарь рассеян, смят!

Собратьев провожая в путь последний,

Бароны рядом с Готфридом скорбят.

Немедля после траурной обедни

Велит стратиг оповестить солдат,

Что послезавтра в город осажденный

Войдет он с армией непобежденной.

58.

Приметил Готфрид в рыцарском строю

Бойцов проверенных, видавших виды,

Сегодня отличившихся в бою,

Сбежавших накануне от Армиды.

(Один Танкред пропал в чужом краю,

Заманенный пособницей Киприды.)

Он их собрал перед штабным шатром

Поговорить с Пустынником Петром.

59.

«Поведайте о жизни в чуждом стане

И, главное, откройте, господа,

Как вышло, что в минуту испытаний

Сражаться возвратились вы сюда?» —

У большинства язык прилип к гортани,

Глаза бароны прячут от стыда,

В конце концов британский принц наследный

Петру ответил, от волненья бледный:

60.

«Нас не один десяток набралось

Безумцев, обойденных жеребьевкой.

Друг с другом не сговариваясь, врозь

Ушли мы той же ночью за плутовкой.

Ее посулы, лживые насквозь,

Не показались нам игрою ловкой:

То быстрым взглядом, то словцом не раз

Ей перессорить удавалось нас.

61.

Однажды мы пришли к равнине серой,

Где почва испокон веков мертва,

Где истребил Господь огнем и серой

Народ, грешивший против естества.

Убита раскаленной атмосферой,

Там на ветвях не шелестит листва.

Там, покорясь Природы безобразью,

Клокочет озеро кипящей мазью.

62.

Ничто не тонет в вареве густом,

Со дна всплывает человек, как рыба,

И на поверхности лежит пластом,

Там легче пробки каменная глыба.

Пришли мы к замку с подвесным мостом,

С порога ведьма крикнула: „Спасибо,

Что заглянули – вас давно я жду!“ —

В роскошном оказались мы саду.

63.

Там в тишине под куполом лазурным

Благоуханный веял ветерок,

Журча под миртами, в раю мишурном

Бежал ручей с порога на порог,

Там стебли к мраморным склонялись урнам,

Покою отдаваясь в должный срок,

И птицы щебетали по карнизам,

Украшенным замысловатым фризом.

64.

У водоема пиршественный стол

Возник в траве неведомо откуда.

Не поскупился повар-хлебосол

На тонкие, изысканные блюда:

Все, чем гордятся океан и дол,

Облек в гастрономическое чудо!

Сто юных дев, ступая по ковру,

Гостям прислуживали на пиру.

65.

К злотворным яствам сладостной приправой

Улыбка чернокнижницы была.

Гостей забвенной опоив отравой,

Колдунья поднялась из-за стола

И, растворившись в небе над дубравой,

Возникла вновь с подобием жезла.

Из складок платья фолиант достала

И что-то непонятно зашептала.

66.

Она читает – и меняюсь я!

От этой вкрадчивой абракадабры

Отныне под водой среда моя,

Теперь я рыба, а не воин храбрый.

Мне спину облекает чешуя,

Заместо щек, заместо шеи – жабры,

Поджались ноги, руки в грудь вросли,

Ныряю, чуждый жителям земли.

67.

Вокруг меня косяк искрится рыбий,

Снуют в воде товарищи мои,

Колдуньей превращенные в амфибий.

О прошлом брежу в полузабытьи.

В конце концов из неподвижной зыби

Мы выплыли уже без чешуи.

В ошеломленье поднялись на мели

И от речей злодейки онемели:

68.

„И трус мне подчинится, и герой,

Для каждого я подыщу обличье:

Один врастет корнями в дерн сырой,

Другому впору оперенье птичье;

Смирится третий с темною норой,

Хвосты нацепит волчьи и лисичьи.

Кого-то замурую я в скале,

Кого-то расплещу по всей земле.

69.

А на кого-то кандалы надену,

Щадя лишь тех, кто перейдет в ислам!

Вчерашнему отмстите суверену,

По христианским шествуя телам!“ —

Так угрожала ведьма, но измену

Не предпочли герои кандалам.

Один Рамбальд на службу к чаровнице

Пошел из страха умереть в темнице.

70.

Так вышло, что Танкред в недобрый час

Забрел в тот замок за день до турнира.

В тюрьме томились мы, пока приказ

Не прибыл от дамасского эмира:

Он у колдуньи вытребовал нас

И в дар великому царю Каира

Велел в цепях отправить поскорей

В сопровожденье кучки дикарей.

71.

Через пустыню мы брели, не зная,

За что нас грозный фатум невзлюбил,

Как вдруг наш караван в песках Синая

Нагнал Ринальд и стражу перебил.

Потешилась рука его стальная,

Он нехристей жестоко изрубил.

Доспехи мы с покойников стянули —

Украденное мы себе вернули!

72.

Бертольда сын здесь каждому знаком,

Он жал мне руку, ласково, по-братски.

Неправда, что засыпана песком

Его могила – это слух дурацкий!

Он в Антиохию с проводником

Три дня назад ушел – он долг солдатский,

Он долг товарищеский исполнял

И, уходя, побитый панцирь снял».

73.

Умолк рассказчик, и высоким светом

Зажегся лик Пустынника Петра.

Пылал во взоре, к небесам воздетом,

Бессмертный луч вселенского Добра.

Он встал, отмеченный святым Заветом,

И ангелы решили, что пора

Открыть ему, что предстоит в грядущем

Поборникам Креста, вослед идущим.

74.

«Свершится правосудье в должный срок!» —

Вещал старик, напуганный прозреньем,

Возвысясь над толпой, высок и строг,

Пророчил, осчастливлен озареньем:

«Ринальд не умер, – грохотал пророк, —

Не верьте, братья, бабьим ухищреньям!

Он молод, он еще оставит след,

Достойный зрелых, возмужалых лет.

75.

Падет Восток пред юным исполином,

Но это лишь предтеча славных дел,

Развертывающихся списком длинным:

Вот нечестивца он копьем поддел,

Святой престол укрыл крылом орлиным

И, притесненью положив предел,

Покончил с чужеземным беззаконьем —

Легко с отродьем справился драконьим.

76.

Сыны его великих сыновей

Прославят лучшую из родословных,

Поднимут меч над папертью церквей

За слабых – против цезарей греховных.

Не будет в мире правоты правей:

Невинных защищать, карать виновных.

Потомство Эсте на борьбу со Злом,

Затмив светило дня, взлетит орлом.

77.

Святой престол от подлого безверья

Спасет орел бесстрашного юнца,

Во славу Божью расправляя перья!

Ринальд достоин высшего венца.

Уже вступал он в райские преддверья,

Но, миссии священной до конца

Не выполнив, был вытеснен из строя. —

Нам Небеса велят вернуть героя!»

78.

Перед величьем Эсте смолк монах,

Придавлен очевидностью прозренья,

Таимого в грядущих временах.

С ним рядом меркли дольние боренья!

Спустилась ночь на ласковых волнах,

Пролив потоки умиротворенья,

И только мыслям в старческом уме

Покоя не было в безмолвной тьме.

Звучал победно праздничный хорал,

Извивами кортеж тянулся длинный,

Все выше он и выше забирал

Вверх по Горе Масличной, где маслины

Росли от века…

Песнь одиннадцатая

1.

Среди занятий и забот всегдашних

Не может вождь не думать о своем —

О катапультах и осадных башнях.

С Пустынником остался он вдвоем.

«Лукавого подозревая в шашнях,

Мы на земле его не разобьем. —

Сказал старик, – геройству нет предела,

Но не с того ты начинаешь дело.

2.

Начало наших дел – на Небесах!

Мы на молитву встать должны всем миром,

Взывая к ангелам о чудесах.

Пусть выйдут пастыри с поющим клиром

И набожность в просящих голосах

Золотострунным уподобят лирам.

Пускай послужат воинства столпы

Примером покаянья для толпы!»

3.

Умолк монах, и Готфрид внял совету.

Сказал он, чувствуя блаженный жар:

«Процессию торжественную эту

Возглавят пусть Вильгельм и Адемар.

Велю я выйти войсковому цвету,

А ты, Господней воли эмиссар,

Скажи легатам, чтобы в день воскресный

Они людей на ход созвали крестный!»

4.

Наутро вывел паству духовник,

Перед походным помолясь амвоном,

Кортеж из белоснежных риз возник

Среди шатров, ведомый медным звоном.

Надели мантии поверх туник

Епископы, елеем благовонным

Помазав пряжки на воротниках.

Сверкало золото на клобуках.

5.

Шел первым Петр, подъемля знак великий,

Боготворимый в райской вышине.

Двумя колоннами, как в базилике,

Шел хор за ним в безгрешном полотне,

Светились благолепьем певчих лики,

От пенья благолепные вдвойне.

А следом, как предписано обрядом,

Вильгельм и Адемар шагали рядом.

6.

За пастырями полководец шел,

Обычай древний чтя, один без свиты.

Построил в две шеренги и повел

Баронов он и войско для защиты

От персов. Вот минует частокол

Процессия и на простор открытый

Выходит, нарушая сон холмов

Не трубной медью – кротостью псалмов!

7.

«О Бог Отец, о Сын Твой, трижды равный

Отцу по вечной сути и любви,

О тройственный союз единоправный,

Архангельский! О подвиг на крови,

О Богоматерь, светоч благонравный,

О страстная мольба „Благослови!“,

О Праведник, что Богочеловека

Омыл – Его, безгрешного от века,

8.

К вам обращаемся мы и к тому,

Кто тверже камня был, кто стал основой

Господней церкви, кто в Его дому

С тех пор хранит ключи от жизни новой,

И к тем, кто вышел к свету через тьму,

Кто царствам предпочел венец терновый,

Кто в дольний мир, как повелела твердь,

О смерти весть принес, поправшей смерть!

9.

И к вам, чье вещее перо расскажет

О рае, и к воспринятой Христом

Служанке, чьим усердьем скарб не нажит,

Но обретен покой в углу простом,

К вам, послушницы, чью невинность cвяжет

Брак с Господом на пиршестве святом, —

Великомученики, к вам взываем:

Ваш вызов кесарям незабываем!»

10.

Звучал победно праздничный хорал,

Извивами кортеж тянулся длинный,

Все выше он и выше забирал

Вверх по Горе Масличной, где маслины

Росли от века, где не замирал

На дне Иосафатовой долины

Ни на минуту яростный поток

Под башней, обращенной на восток.

11.

Приблизилась процессия к ущелью,

От песнопений вздрогнули холмы,

Как будто под высокой цитаделью

Незримый хор в листве запел псалмы,

Как будто, странствуя по подземелью,

Запело Эхо из пещерной тьмы,

И гулко повторял провал бездонный

То имя Иисуса, то Мадонны.

12.

Магометане с крепостной стены

За зрелищем следили небывалым,

Но очень скоро чада Сатаны

Наскучили нездешним ритуалом.

Истошно заорали крикуны,

Так, что долина вздрогнула под шквалом

Издевок, оскорблений и угроз,

В ответ им гул в груди Сиона рос.

13.

Но град насмешек над святым молебном

Звучал ничтожней карканья ворон,

С высоким пением богослужебным

Не справился разбуженный Кедрон.

Летящим со стены камням враждебным

Не отвечал гвардейский эскадрон.

Молитву персы не смогли нарушить —

Псалмы пришлось язычникам дослушать.

14.

Алтарь воздвигли франки на горе —

Стол пастырский в резьбе и золоченье,

Два факела зажгли на алтаре,

Прекрасном в жертвенном своем свеченье.

В молчанье очи возведя горе,

Стоял Вильгельм в парадном облаченье,

Раскрылись покаянные уста:

Епископ славил Господа Христа.

15.

Князья вблизи внимают литургии,

Уходят вдаль ряды солдат простых:

Любуясь на потиры дорогие,

Не слышат ратники молитв святых.

И те нектар вкусили, и другие.

Спустилась медленно с холмов крутых

Процессия, объята новым рвеньем,

Горда апостольским благословеньем.

16.

К шатру командному, за частокол,

Вернулся Готфрид в окруженье знати.

В глазах людей он преданность прочел.

Велел им разойтись и на закате

Вождей созвал за пиршественный стол

Наиглавнейших в христианской рати,

Князей по родословной разместив,

И Гвельфа усадил насупротив.

17.

Покончив быстро с голодом щемящим,

Для рыцарей естественным вполне,

И жажду сидром утолив шипящим,

Вождю внимали франки в тишине:

«Осадные машины мы подтащим

Перед рассветом к северной стене

И штурм начнем, а нынче дайте отдых

Полкам своим, прославленным в походах!»

18.

Глашатай с громогласною трубой

Войскам приказ зачитывает строгий:

«Готовьтесь завтра утром выйти в бой!»

Молчат солдаты, сидя на пороге,

Оружье чистят и, само собой,

О близкой смерти думают в тревоге.

Но знает ночь: с работой до утра

Ей перемирье заключить пора.

19.

Еще на небе не зажглись рубины,

Еще не взрезал землю острый плуг,

Еще пастух под клекот голубиный

Овец не выгнал на росистый луг,

Еще охотник из лесной ложбины

На уток не успел нацелить лук,

Когда, стократно повторен горами,

Призыв «К оружью!» грянул над шатрами.

20.

«К оружью!» раздалось со всех сторон,

Тысячеустый клич взлетел над долом,

Встает за эскадроном эскадрон,

Выходит Готфрид к ним, но не в тяжелом

Стальном нагруднике – по виду он

Легионер в плаще короткополом.

В походный штаб за Готфридом зайдя,

Седой Раймунд едва узнал вождя.

21.

Намеренья его мгновенно стали

Товарищу бывалому ясны:

«Где панцирь твой из богатырской стали,

Где крепкий шлем, пригодный для войны?

Броней издревле рыцари блистали,

Им бранные доспехи не тесны,

Я вижу, что, идя на штурм разгромный,

Ты, герцог, возмечтал о славе скромной.

22.

Карабкаться по крепостной стене

Зовет тебя безумная отвага

С простыми ратниками наравне —

Откуда у тебя к смиренью тяга?

В живых остаться на святой войне

Ты для всеобщего обязан блага!

Молюсь я, чтобы Бог от смерти спас

Того, кто думать облечен за нас!»

23.

Ответил храбрый муж: «Когда в Клермоне

Великий Урбан дал мне этот меч,

Служить повелевая не мамоне,

А Богу и за Бога в землю лечь,

Поклялся я без лишних церемоний,

Что если полководцем грозных сеч

Мне выступить когда-нибудь придется,

Во мне солдат заменит полководца.

24.

Займет позицию последний полк,

Я каску островерхую надену

И, христианский исполняя долг,

На неприступную полезу стену

С бойцами вместе». – Он на миг умолк

И снова начал: «Должно суверену

Хранить присягу, веря в Божий суд —

Меня от смерти Небеса спасут!»

25.

Идут за Готфридом князья и принцы,

И средний брат вождя, и младший брат,

В доспехах легких, словно пехотинцы.

На северной стене у низких врат

Феллахи из египетских провинций,

Прибывшие спасать священный град,

На выступ вышли, плохо защищенный,

К Медведице Полярной обращенный.

26.

Сюда, на самый слабый бастион,

Согнал сограждан деспот престарелый,

Поддержкой обеспечив легион,

В походах и боях поднаторелый.

Детей и жен плетьми заставил он

К бойницам камни подносить и стрелы,

С кипящим маслом подвозить котлы

И чаны, полные густой смолы.

27.

Три камнемета на участке этом

Сельджуки укрепили между тем,

По пояс высился над парапетом

Султан, огромный, словно Полифем.

На фоне неба черным силуэтом

Аргант воздвигся, страх внушая всем.

На башне угловой, на плоской крыше,

Клоринда место заняла повыше.

28.

Клоринда достает из-за спины

Стрелу с великолепным опереньем,

На крепкий лук невиданной длины

Кладет ее, гордясь орлиным зреньем.

В просвет между зубцами, со стены,

Следит за воинским столпотвореньем.

Такой Диану древний грек узрел

На гребне облачном с колчаном стрел.

29.

От башни к башне по стене зубчатой,

По грудам камня, щебня, кирпичей

Снует порфироносный соглядатай,

Стараясь все учесть до мелочей.

Слова для черни, ужасом объятой,

Найдет, но промах не простит ничей.

В мечетях женщины, молясь лжебогу,

Выпрашивают для мужчин подмогу:

30.

«Господь наш, выбей у врага копье,

От франка огради ворота в крепость,

Он имя непорочное твое

Оклеветал, уйми его свирепость!» —

Так выли женщины, но их вытье

В тот день являло сущую нелепость:

Войска к решенью боевых задач

Готовил Готфрид под гееннский плач.

31.

Стратег искусный, два полка пехоты

На флангах он поставил под углом,

Расположил по центру камнеметы,

В стене наметил будущий пролом.

Подвез к орудьям глыбы, ядра, дроты —

Он брать привык уменьем – не числом!

Под самой крепостью усеял склоны

Ужасными игрушками Беллоны.

32.

Велел к атаке протрубить сигнал,

Охрану поручив кавалеристам,

Толпу сирийцев с брустверов согнал,

Участок нужный указав баллистам.

На цитадель обрушил арсенал

Болтов, летящих с грохотом и свистом.

Черны зубцы в гудящих пламенах,

Защитников все меньше на стенах.

33.

Шагают франки, прячась за машины,

Солдаты из бригады штурмовой,

Как горы без подножья и вершины,

Бегут, сомкнув щиты над головой.

Быстрей, быстрей! И вот уже фашины

Летят во рвы, заросшие травой:

К стене по выложенным сверху бревнам

Идет пехота, точно полем ровным.

34.

Под жарким солнцем в южной той стране

Стоят сухими балки и овраги,

Нагромоздились на нетопком дне

Обломки камня, сучья и коряги.

Алкаст приставил лестницу к стене,

Карабкается вверх в лихой отваге.

Не оробел швейцарец удалой

Под стрелами и льющейся смолой!

35.

Уже взобрался он до половины

Подъема по воздушному мосту,

Лавины острых стрел, камней лавины

Его не настигали на лету,

Когда, во множестве смертей повинный,

Аргант гельвета сбросил в пустоту:

Как из бомбарды, грянул громкий выстрел,

Кавказец глыбу рычагом убыстрил.

36.

Летел к земле Алкаст быстрей, чем лез,

Живой, лежал он неподвижным трупом.

«Кто следующий? – проревел черкес, —

За крепостным не прячусь я уступом.

Вы под дощатый заползли навес

Сродни четвероногим тварям глупым.

Я с вами поступлю как со зверьем —

Издохните вы в логове своем!»

37.

К хвастливой не прислушиваясь брани,

Щитами от летящих глыб храним,

Идет отряд при головном таране,

Препятствием не сдержан ни одним.

Окованный железом лоб бараний

На стену наведен и рядом с ним

Еще с десяток бревен непомерных —

Ужасен стук ударов равномерных!

38.

Со стен тысячерукая толпа

Бросает камни на дружины наши,

Трещит, как лопнувшая скорлупа,

Щитов сведенных панцирь черепаший.

Раскроенные шлемы, черепа,

Ключицы, ребра в красной тонут каше.

Так оползень, сойдя из-за дождей,

Хоронит искалеченных людей.

39.

Но вот предосторожности забыты:

Из клети выбираясь подвижной,

Вступают крестоносцы в бой открытый,

По лестнице полезли приставной,

Один, другой… Тем временем прорыты

Саперами подкопы под стеной,

И цитадель, снарядами дробима,

Уже не высится неколебимо.

40.

Давно бы франки бросились в пролом,

Но хитрость торжествует над тараном:

Сириец оборонным ремеслом

Владел не хуже, чем оружьем бранным.

Перед ходившим взад-вперед стволом

Тюки, тряпьем наполненные драным,

Защитники спускали со стены —

Тараны сарацинам не страшны!

41.

Берет одну стрелу, за ней другую

Клоринда и атаки новой ждет,

Семь острых стрел на тетиву тугую

По очереди лучница кладет,

Семь рыцарей, избравших часть благую,

Семь раз высокомерный лук найдет:

Привыкший бить по знати благородной,

Он брезгует толпой простонародной.

42.

Отбить пытался первую стрелу

Перчаткой латной младший принц британский.

Едва он показался на валу,

Был девой шлем замечен капитанский.

Успел прикрыть он правую скулу,

Опережая лук магометанский,

И застонал, но больше от стыда —

Большого не было ему вреда.

43.

Клотарь на лестнице сражен был девой

И в ров скатился, на сухое дно.

Граф Амбуаз, Всевышнего не гневай —

Твое за веру сердце пронзено!

Властитель Фландрии рукою левой

Толкал тарана грозное бревно,

Чиня неустрашимому увечье,

Стрела застряла у него в предплечье.

44.

Епископ Адемар издалека

Внимательно следил за ходом брани,

Когда вонзилось жало тростника

Прелату в лоб. Ладонь поднес он к ране,

Второй стрелой пригвождена рука!

От крови алой заблестели грани

Резного острия. Священник пал:

Наш грех своей он смертью искупал!

45.

Опоры шаткой лестницы сжимая,

Взбирался Паламед, тряся копьем.

Дорога к цели у стрелы прямая:

Едва ступил он в башенный проем,

В глазное яблоко стрела седьмая

Ему впилась каленым острием.

Он со стрелой, торчащей из затылка,

Упал под стену, где сражался пылко.

46.

Тем временем саперный полк подвез

Для штурма главного снаряд осадный.

Был вровень с каменной стеной колосс,

Нагруженный солдатами, трехрядный.

Скрипели оси четырех колес,

Катясь быстрей, чем воз многолошадный,

Любую башню в армии святой

Превосходила башня высотой!

47.

На бруствер, на громаду крепостную

С площадки лезет франк, остервенев.

Так в море притирается вплотную

К чужому борту быстроходный неф.

Отчаянно на гору подвижную

Защитники обрушивают гнев:

С баграми, с крючьями стоят на страже,

От стен снаряд отталкивают вражий.

48.

Так плотно мчатся стрелы, что во мгле

Легко вверху столкнуться встречным стрелам,

Назад случалось не одной стреле

Лететь над парапетом обгорелым.

Не зимний дождь деревья гнет к земле,

Неся погибель нивам недозрелым:

Дождь из камней над крепостью повис.

Сирийцы гроздьями летели вниз.

49.

Доспехов нет у персов, как в Европе,

Дождь из камней опасен им втройне,

Бегут солимцы от болтов и копий,

От грохота, идущего извне.

Султан, хотя и слышал о подкопе,

Остался с горсткой храбрых на стене.

Аргант схватил в охапку ствол сосновый,

Машине угрожая смертью новой.

50.

От бруствера на всю длину бревна

Отталкивает он каркас громоздкий,

Клоринда делу подсобить должна,

Врагам прием оказывая жесткий,

Но франки видят: дрогнула стена,

Взбираются на внешние подмостки,

Рвут крючьями веревки на куски,

Бросают в ров защитные тюки!

51.

Вверху солдаты разрушают кладку,

Внизу гремит размеренный овен,

Ура! пробита брешь, явив разгадку

Проходов тайных в недрах толстых стен.

Прищурясь, на командную площадку

Выходит крестоносный суверен,

От головы до пят щитом прикрытый,

Не часто он служил ему защитой.

52.

Известны франку тонкости войны,

Стоит, осматриваясь осторожно:

Вот Сулейман спустился со стены,

Пролом сельджук оборонит надежно.

Аргант с Клориндой у зубцов видны,

Прогнать их с парапета будет сложно.

Задумался о схватках впереди

Герой, и жар растет в его груди.

53.

Оруженосцу, бравому Сигьеру,

Приказывает: «Дай мне щит другой,

Павеза эта тяжела не в меру,

Свершить я должен подвиг всеблагой.

Хочу я первым за Христову веру

На плиты храма твердой стать ногой

И, гордые руины попирая,

Сразиться ради будущего рая!»

54.

Высокий щит отбросил он едва,

Как вдруг между зубцами задрожала

Со звоном спущенная тетива.

В бедро ему стрелы вонзилось жало,

И если только не лгала молва,

Клоринде та стрела принадлежала.

Клоринда, с неприступной высоты

Единоверцам жизнь вернула ты!

55.

Но острое железо не сумело

Сломить брабантца – он продолжит бой!

По груде щебня Готфрид лезет смело,

Собратьев увлекая за собой,

Пока нога его не онемела,

Пока, усугубленные ходьбой,

Его не захлестнули волны боли. —

Он должен бранное покинуть поле!

56.

Он знаком Гвельфа верного призвал

И молвил: «Вынужден тебе на время

Я капитанский уступить штурвал,

Командованье не сочти за бремя!»

Влез на коня и за высокий вал

Помчался прочь, вжимая пятку в стремя.

Ни от кого укрыться не могло,

Как он дрожит, как дышит тяжело.

57.

Удачи нет полкам без полководца,

Над христианским войском страх разлит,

Ликует сердце дикого народца:

Сиона неприступен монолит!

Сплотиться рыцарям не удается,

Кровавый Марс им не благоволит.

Сражаться франкам не хватает духа,

Отныне даже трубы стонут глухо.

58.

Магометанки среди пыльных груд

Корзины с грузом волокут тяжелым,

За веру с радостью они умрут,

Решимость овладела слабым полом.

Простоволосые, за бранный труд

Берутся и с подоткнутым подолом

Бесстрашно выбегают на карниз,

На франков камни сталкивая вниз.

59.

Воспрял дикарь: «Я Богом не покинут!» —

А франк в испуге думал: «Я погиб!»

Был Гвельф случайной глыбой опрокинут,

Одной из тысячи летящих глыб.

Германцем несчастливый жребий вынут,

И пусть довольно легким был ушиб,

Атака захлебнулась, штурм задержан,

Раймунд не меньшей глыбою повержен!

60.

Пробито у Евстахия насквозь

Плечо, и вдавлена грудная клетка.

Камней немало сверху сорвалось

На шлемы крестоносцев, и нередко

Тела и души разлетались врозь

Из-под обломков, выпущенных метко.

Аргант на бруствер, сатанея, влез,

Как полоумный завопил черкес:

61.

«Здесь вам не Антиохия, не козни

Продажной стражи – все иначе здесь!

С рассвета бьемся мы до ночи поздней,

Нам для победы день дарован весь.

Я штурма не припомню грандиозней,

Куда девалась, франки, ваша спесь?

Я с вами потягался бы, когда бы

Не знал, что вы не рыцари, а бабы!»

62.

Он крестоносцам гибель обещал,

Свободу языку давая злому,

И город, чьи он стены защищал,

Стал тесен сарацину удалому!

Дорогу он к вратам не расчищал —

Одним прыжком к широкому пролому

Рванулся, точно лошадь без удил,

Бесстрашно брешь собой загромоздил.

63.

«Эй, Сулейман, – вскричал он, – выпал случай

С тобой нам посоперничать всерьез.

Скачи за мною к полю, где под кручей

Дощатый возвышается колосс!» —

Откликнулся на зов сельджук могучий,

Вскочил в седло, и конь его понес

За славой незапятнанной, особой,

Вслед за Аргантом, ослепленным злобой.

64.

К осадным башням бросились они

Негаданно и во всеобщей свалке

Кромсали поперечины, ремни,

Наперебой перерубали балки.

Валялись на земле куски брони,

То здесь, то там виднелся остов жалкий

Тарана – был он крепок и высок,

Теперь он куча сломанных досок.

65.

Прощай триумф и гул оваций громкий,

Прощай венец за взятие стены,

Готовы франки убежать в потемки

Подальше от исчадий Сатаны.

Никто не думает спасать обломки —

Недавние орудия войны, —

Загубленное это снаряженье

Не пригодится в будущем сраженье.

66.

Из крепости огонь доставлен в дол,

Сосны огромной ствол зажжен черкесом,

Зажжен султаном кипариса ствол,

К бревенчатым подобрались навесам,

Так провозвестникам грядущих зол,

Змееголовым, огнеруким бесам,

Плутон велит из бездны выйти к нам

И мир предать геенским пламенам.

67.

Норманнам у другого равелина

Танкред внушал, что впору подналечь,

Вдруг видит он: два адских исполина

Снаряд осадный силятся поджечь.

Решив, что говорить не стоит длинно,

На полуслове оборвал он речь.

Сицилианцы с криком «Бей каналий!»

Неверных от тарана отогнали.

68.

Опять судьба затеяла игру

На счастье боевое – в чет и нечет.

Подъехал Готфрид к своему шатру,

Уверенный, что сам себя излечит.

Обильно кровь стекает по бедру,

Он в гневе, что Сигьер ему перечит.

Стрелу из раны Готфрид вынимал

И древко в нетерпенье поломал.

69.

Он требует начать без препираний

Леченье и немедленно извлечь

Обломок, глубоко застрявший в ране,

Со всех сторон велит ее иссечь.

Он должен засветло на поле брани

Вернуться! – Рана продолжает жечь.

Схватил копье и кованым железом

Надрез упорно делал за надрезом.

70.

К вождю немедля призван Эротим,

На бреге По рожденный под Турином,

Людьми за мудрость знахарскую чтим,

Шалфеем он лечил и розмарином.

Был певчей музы тайный побратим

Старик, друживший с ремеслом старинным.

Он смерть не подпускал к земным сынам,

А мог бессмертье дать их именам.

Я знал, что, прилетев с небес лазурных,

Приложит ангел к исцеленью длань.

Возглавь же натиск ополчений бурных,

От смертного одра живым воспрянь!

71.

В шатре у Готфрида не до веселья.

Стенанья сдерживает он едва,

Покуда врачеватель варит зелья

И, засучив по локоть рукава,

Над раной, словно дух из подземелья,

Колдует, но целебная трава

Никак не вытолкнет гарпун железный,

Щипцы, зонды, зажимы – бесполезны!

72.

Кровоточит, пульсируя, надрез,

Безмолвна свита, как на панихиде,

Тут посмотрел на Готфрида с небес

Его хранитель-ангел и при виде

Рубцов куда-то тотчас же исчез.

Сорвал душицу на священной Иде,

Кудрявый стебель с пурпурным цветком,

Целительным для тех, кто с ним знаком.

73.

Природа эликсиром чудотворным

Наполниться позволила цветку,

Нередко помогал он козам горным

Извлечь стрелу, застрявшую в боку.

Доставлен срочно ангелом проворным

Душистый сок, но в руки старику

Он не попал – в расставленные склянки

Разлитый из невидимой горлянки.

74.

Едва на язву вылилась вода,

Добытая в святой лидийской роще,

Как наконечник вышел без труда,

И стихла боль – казалось бы, что проще!

От раны не осталось и следа.

Узрев героя в блеске прежней мощи,

Вскричал пьемонтец: «Ты святым врачом

Излечен – здесь наука ни при чем!

75.

Я знал, что, прилетев с небес лазурных,

Приложит ангел к исцеленью длань.

Возглавь же натиск ополчений бурных,

От смертного одра живым воспрянь!» —

Выходит герцог в поножах пурпурных,

Глядит на город, где пылает брань,

Берет копье, хранимое Эдемом,

И пряжку застегнуть спешит под шлемом.

76.

К подножью крепости через поля

Повел он тысячу мечей отборных,

Дрожала от шагов его земля

Под куполом небес, от пыли черных.

На стены, о спасении моля,

Вбежали персы, слыша крик дозорных,

Вождя узнал народ и онемел:

Трикраты клич героя прогремел!

77.

Приободренный голосом знакомым,

Идет на штурм пехотный авангард.

Грозя солимской армии разгромом,

Карабкаются франки на рампарт.

Меж тем перед зияющим проломом,

Пугая лезвиями алебард,

Стоят, как две горы, Аргант с никейцем,

Путь преградив Танкредовым гвардейцам.

78.

В одну минуту вырос на валу,

Блистая сталью, Готфрид беспощадный.

Он в грудь черкесу в яростном пылу

Метнул копье десницею громадной.

С такою нездешней скоростью стрелу

Не мечет ни один снаряд осадный.

Удара отразить Аргант не смог,

Высокий щит черкесу не помог.

79.

Легко нагрудник расщепив могучий,

Вошло в кольчугу длинное копье.

Аргант, не замечая боли жгучей,

Вскричал: «Неверно торжество твое!» —

И, кровью перепачкавшись тягучей,

Из рваной раны вырвал острие.

Он древко с наконечником трехгранным

Послал в обратный путь над полем бранным!

80.

Взметнулось ввысь повторною дугой

Копье, но Готфрид вовремя нагнулся.

Мишенью удовлетворясь другой,

Сигьеру в горло острый шест воткнулся,

Он Господу послушным был слугой

И, умирая, тихо улыбнулся:

Был счастлив рыцарь, голову сложив,

Что командир его остался жив.

81.

В тот самый миг зазубренным обломком

Сшиб Роберта свирепый Сулейман.

Тонули вопли галлов в треске громком,

Волчком катился под гору норманн.

«Какой пример мы подаем потомкам! —

Воскликнул вождь. – Крушите мусульман!»

Хватает меч и до стенного гребня

Карабкается вверх по груде щебня.

82.

Воистину исполнил бы герой

Еще немало подвигов достойных,

Но солнце вскоре скрылось за горой,

И ночь, смиряя самых беспокойных,

Крылами укротила злобный рой

Бессонных мыслей о смертях и войнах.

Так, погружаясь в сумрачную тень,

Окончился кровавый этот день.

83.

О раненых подумать франкам надо,

Перед убитыми они в долгу,

Ни одного осадного снаряда

Приказано не оставлять врагу.

Тарана главного цела громада.

«Ее, – решает вождь, – я сберегу

Для новой битвы на священном фронте,

Ей быть в строю при небольшом ремонте!»

84.

Катилась башня, покидая форт,

Не взятый до победы неизбежной.

Так возвращается в приютный порт

Корабль из плаванья в дали мятежной

И вдруг нелепо валится на борт,

Задев за риф на мелкоте прибрежной,

Так добрый конь с депешей мчит гонца

И падает у самого крыльца.

85.

Наткнулась на ухаб и стала косо

Махина, рухнуть норовя вот-вот.

Придавленные лопнули колеса,

Шатаясь, затрещал дощатый свод.

Столбами подперев бока колосса,

Чуть не погиб под ним саперный взвод,

В испуге плотники со столярами

На помощь бросились гигантской раме.

86.

Спешат окончить дело до утра

При свете факелов мастеровые,

Тревожная, горячая пора,

Приставлены к тарану часовые.

По окрикам и стуку топора,

Глазея на костры сторожевые,

Догадывались жители, какой

Бессонный труд тревожит их покой.

Корзинку бросив, я залез на дуб,

Меня тигрица чуть не растерзала!

Водила языком у красных губ

Лесная тварь, но зубы не вонзала

В ребенка – ей он оказался люб!

Песнь двенадцатая

1.

Всю ночь бойцы усталые не спали,

На страже стоя в отблесках костров

У башни, где сбивали и клепали

Опоры три десятка столяров,

Пока в Солиме ямы засыпали

И, заложив пролом, копали ров.

Об отдыхе забыли оба стана,

О раненых заботясь неустанно.

2.

Но вот смолкает шум в ночной тени,

Наложены лубки, омыты раны,

Труду дневному шепчет мрак: «Усни,

Твои орудья в тишине сохранны!»

Аргант с Клориндой бодрствуют одни,

Тоскует ратница, что подвиг бранный

Чуть не свершился нынче без нее,

И размышляет: «Я возьму свое!

3.

За вылазкой Арганта и сельджука

С высокой наблюдала я стены:

Машины франков два башибузука

Громили среди полчищ Сатаны,

Пока я неприятеля из лука

Разила с безопасной вышины.

Выходит, женщине и ждать не стоит,

Что Бог ее наградой удостоит!

4.

Не лучше ли охотницей в лесу

За быстроногою гоняться дичью?

Зачем я бремя доблести несу,

Зачем я не мужчина по обличью?

Не проще ль спрятать под чадрой красу

И запереть в гареме честь девичью?

Увы, я счастлива лишь на войне,

Посмотрим, что Аргант ответит мне!»

5.

Рекла: «Я замысел предерзкий холю,

Должно быть, Бог мне нашептал его,

А может, нашу собственную волю

Мы в ослепленье чтим, как божество.

Пройду с горящим факелом по полю,

Сгублю неверных – всех до одного!

Огниво поднесу к осадной вышке

И вверюсь Небу после первой вспышки.

6.

И если я не возвращусь к утру,

Прими Клоринды скудное наследство:

Отправь моих служанок ко двору

Халифа, изыщи любое средство

Пристроить там же, если я умру,

Больного старика, который с детства

Был мне отцом – велел о стариках

И женщинах заботиться Аллах!»

7.

От этих слов тщеславье закипело

В Арганте: «Ты снаряд зажжешь одна?!

Со стен уставится оторопело

Чернь на бушующие пламена?!

Мне для безделья время не приспело,

Мне участь наблюдателя смешна.

С тобой погибнуть заслужил я право,

Ни смерть нас не разъединит, ни слава!

8.

Что против славы жизнь? Легко отдам

Я жизнь – о жизни мы по славе судим!»

Она в ответ: «Святым твоим трудам

Мы, как и прежде, удивляться будем,

Но разве осажденным городам

От женщин польза есть? И разве людям

Ты не нужней? Кто без тебя, Аргант,

Спасет Солим от чужеземных банд?»

9.

«Устал я слушать отговорки эти, —

Вскричал силач, – скорей меня веди

К подножью подвижной колесной клети,

Не поведешь – поскачешь позади!» —

В покой они спустились, где в совете

Старейшины сидели и вожди.

К царю покорно обратилась дева:

«Наш дерзкий замысел прими без гнева!

10.

Гяуров башню сжечь решили мы,

Ступенчатый таран железнобокий,

Мы в поле выйдем под покровом тьмы,

Спят в карауле франки-лежебоки…»

Правитель поднял взор из-под чалмы

И, прослезившись, вздох издал глубокий,

Вздох радости: «Благословен Господь —

Он Готфрида поможет обороть!

11.

Не рухнет город за такой оградой,

Не покорится вражьему мечу,

Земная слава будет вам отрадой,

Но чем я вам за храбрость отплачу?

Сам подвиг победителю наградой!

Нет, я не просто вас озолочу:

В придачу, о потере не горюя,

Вам часть своей державы подарю я».

12.

Черкеса нежно обнял царь седой,

К груди привлек Клоринду по-отцовски.

Глаза султана вспыхнули враждой

От ревности за выбор стариковский:

«Дозволь и мне воспользоваться мздой,

Втроем сподручней жечь снаряд бесовский!»

В ответ Клоринда: «Башню мы спалим,

Но кто же будет охранять Солим?»

13.

Обрезать выскочку отказом гордым

Арганту не позволил Аладин,

Ответив Сулейману тоном твердым:

«Ты – утешение моих седин!

Не уступил крестопоклонным ордам

Ты в самую лихую из годин.

Не уставая от походных тягот,

Минуты мирной не вкусил ты за год.

14.

Вне стен высоких ты бы совершил

Немало славных подвигов, и все же

Без вас троих я город бы лишил

Надежды выстоять – помилуй, Боже!

Я и Клоринде бы не разрешил

Таких затей, да и Арганту тоже,

Но, кроме них, увы, никто другой

С добычей не вернется дорогой.

15.

Надежная приставлена охрана

К осадной башне с четырех сторон,

О вылазке большой нам думать рано,

От небольшой и небольшой урон.

Задача сложная – поджог тарана,

Но видел я, как целый эскадрон

Легко одолевали эти двое,

Им улыбнется счастье боевое!

16.

Тебе ж и не такое по плечу,

Тебя направлю я к воротам южным

И ждать их возвращенья поручу

С отрядом храбрых на валу наружном.

Преследователей предай мечу,

Врага ошеломи отпором дружным…»

В ответ ни полсловца не проронив,

Стоял сельджук, насуплен и ревнив.

17.

«Мой царь, – вскричал Исмен, – поджог машины

Отсрочь на час, за этот час для вас

Я смесь горючую волью в кувшины,

Уснуть успеет стража через час,

Не зов ее разбудит петушиный!»

Дождаться зелья царь дает приказ:

«Воспользуйтесь бездейственным покоем

И разойдитесь по своим покоям!»

18.

Отбросив плащ, прошитый серебром,

Тугой шишак красавица надела,

Железный, не украшенный пером, —

Рискованное, гибельное дело! —

Дабы в простолюдине с топором

Охрана девушку не разглядела.

Арсет, увидев это, поднял крик.

Ей за отца с рожденья был старик.

19.

Не первый год дорогами кочевий

Он следовал за ратницей младой.

Теперь испуганно шептал он деве:

«Твоя затея кончится бедой!»

От слов прислужника Клоринда в гневе.

Своею поределой бородой

Воспитанницу заклинает отчим,

Но та глуха к увещеваньям отчим.

20.

«Ей-богу, я, – не выдержал Арсет, —

Не заслужил такого обхожденья.

Тебе нет дела, что я стар и сед,

Нет к немощи у дочки снисхожденья,

И пусть сегодня нам не до бесед,

Узнай же тайну своего рожденья!

Как быть потом – решать тебе самой,

Надеюсь, что совет ты примешь мой!

21.

Когда я несравнимо был моложе,

Владычил в Абиссинии Сенап,

Любовь к Христу, закон священный Божий

Народу своему привил сатрап.

К его жене, царице чернокожей,

Я был приставлен, бессловесный раб.

В гаремах, при царицах и царевнах,

Служил я с юности, язычник-евнух.

22.

Огнем любви пылал Сенап к жене,

Но ревность в грудь его вливала стужу.

В ее покой был доступ только мне —

Супруг супругу не пускал наружу!

Ее со звездами наедине

Оставить ночью страшно было мужу.

Покорна господину своему,

Царица не противилась ему.

23.

Молясь по целым дням святым иконам,

Не поднималась бедная с колен,

В простенке у нее висел оконном

В ту пору с бледной девой гобелен,

Там рыцарь над поверженным драконом

С копьем в деснице был запечатлен,

Искала в покаянном плаче сладость

И зачала однажды всем на радость.

24.

Рожает девять месяцев спустя

Царица дочку с белоснежной кожей.

Клоринда, ты – царицыно дитя!

Дивится мать на плод, ни с кем не схожий,

Но, мужа опасаясь не шутя,

Должна расстаться с девочкой пригожей:

Как снег, белело личико твое —

Оно не обелило бы ее!

25.

Насилу заменить тебя успели

Новорожденной девочкой другой,

Не окрестив дитя в святой купели:

Не смела мать свершить обряд благой —

Такого в церкви бы не потерпели!

Я был тогда единственным слугой

В гареме среди ключниц, нянек, мамок,

С младенцем мне пришлось покинуть замок.

26.

Молила мать, мне отдавая дочь:

„Подальше увези ее отсюда!“

Я видел: горя ей не превозмочь,

Я видел, как ей больно, как ей худо.

Тебя целуя, слезы гонит прочь

И до конца надеется на чудо.

Рыдает, к небу обращая взор:

„Чем заслужила я такой позор?

27.

Я чистым брачное хранила ложе,

Пред Небом я грешна, не утаю,

Но перед мужем я невинна, Боже!

Как материнским молоком вспою

Я дочь, родившуюся с белой кожей?

Дозволь же без греха в чужом краю

Смиреньем на меня похожей дочке

Жить долгие, счастливые годочки!

28.

И ты, копьем ударивший в гортань

Дракона, разве на алтарь порфирный

Свечей не ставлю я и разве дань

Не возлагаю золотом и смирной?

О витязь, на ее защиту встань,

Дабы приют она сыскала мирный!..“ —

Умолкла мать и, побелев лицом,

На землю рухнула перед скопцом.

29.

В плетеную корзинку с горьким плачем

Дитя я положил, прикрыв травой.

Никто за мною по следам горячим

Не бросился в тот вечер роковой.

Я шел на север дервишем бродячим,

Никем не узнанный и всюду свой,

Пока однажды в чаще непроглядной

Не встретился с тигрицей кровожадной.

30.

Корзинку бросив, я залез на дуб,

Меня тигрица чуть не растерзала!

Водила языком у красных губ

Лесная тварь, но зубы не вонзала

В ребенка – ей он оказался люб!

Лицо тебе тигрица облизала,

Мурлыкая, и ты играла с ней,

Как в колыбельке, лежа у корней.

31.

Ты ручки к ней доверчиво тянула,

Усы с клыками трогая тайком,

Голодная, ты с жадностью прильнула

К ее сосцам, налитым молоком.

Меня картина эта ужаснула,

Я никогда не слышал о таком.

Когда же досыта наелась крошка,

Обратно в лес ушла большая кошка.

32.

На землю я спустился по стволу,

Корзинку взял и вскорости случайно

Полями вышел к тихому селу,

Там к няньке я тебя пристроил тайно.

Два года проведя в глухом углу,

Смотрел я, радуясь необычайно,

Как дочка, стоя на ногах едва,

Уж лепетала первые слова.

33.

Безбедно при любой дороговизне

Я жил, озолоченный госпожой,

Но тягостно мне стало бремя жизни

Среди чужих людей, в стране чужой.

Тоскуя по оставленной отчизне,

Домой мечтал вернуться я ходжой,

У собственного очага сидел бы,

В кругу друзей, и на огонь глядел бы.

34.

В Египет, где жила моя родня,

Я двинулся, но у реки кипучей

Разбойники напали на меня.

В испуге ждал я смерти неминучей,

Безвыходной казалась западня!

В поток я бросился с отвесной кручи

И прочь поплыл, одной рукой гребя,

Другою над водой держа тебя.

35.

Неслась бурливо горная речонка,

Стремительным теченьем взвихрена,

Тянула в глубину меня воронка,

Крутясь, засасывала быстрина.

Пришлось из рук мне выпустить ребенка,

Но в этот миг отхлынула волна

И вынесла тебя на берег плоский,

Без сил к песчаной выплыл я полоске.

36.

С тобой под лунным я уснул лучом,

Измученный дорогой многодневной,

Мне снилось, как с пылающим мечом

Воздвигся надо мною ангел гневный:

„Почто ты не исполнил то, о чем

Тебя в слезах молила мать царевны?

Сейчас же падчерицу окрести —

Для веры надлежит ее спасти!

37.

Под череп зверя поселил я душу

И жалость вспененной внушил воде,

Помог младенца вынести на сушу!“ —

Умолк посол и нет его нигде.

Он пригрозил, что если я нарушу

Веленье Божье, быть большой беде.

Крестить тебя не стал я и с рассветом

Ушел, не веря дьявольским наветам.

38.

Язычницей росла ты вопреки

Желанью матери, не зная, кто ты.

С врагом сводила счеты по-мужски,

Тебе претили женские заботы.

Пускай твои деянья велики,

Болтать о том нет у меня охоты.

Повсюду, где громила ты врага,

Я был с тобой, отец твой и слуга.

39.

И вот вчера в предутреннем тумане

Знакомый дух явился мне во сне:

„Я знал, ракалья, о твоем обмане, —

Гремел он грозно в гулкой тишине, —

Обречены на муки мусульмане,

Клоринду ты вернуть обязан мне,

Пришла пора ей изменить свой жребий!“ —

Умолк гонец и растворился в небе.

40.

Пойми, не от Аллаха эта весть,

Отцовской вере нанесла ты много

Обид, не зная, что она и есть

Святая вера в истинного Бога.

Распятого неотвратима месть.

С оружьем не переступай порога!» —

Не ведал сгорбленный старик, что он

Клоринде рассказал ее же сон.

41.

Взглянула дева проясненным взором

На старца: «Вера у меня одна,

Ее вовеки не сочту я вздором,

Мне с молоком кормилицы она

Досталась – не клейми ее позором!

Пусть вылазка опасностей полна,

Не дрогну я перед угрозой смерти,

Мне не страшны ни призраки, ни черти!»

42.

Клоринда утешает старика,

Однако близок час рассвета серый,

Спешить ей надо, чтоб наверняка

Свершить высокий подвиг ради веры.

Колдун Исмен кладет на дно мешка

Шары из греческой смолы и серы.

Два факела лазутчики несут

С огнем, упрятанным в пустой сосуд.

43.

Не медля ни минуты на вершине,

Сбегают вниз и, обогнув ряды

Палаток, приближаются к машине,

В отчаянной решимости тверды.

Пылают жарче, чем огонь в кувшине,

Сердца, горящие огнем вражды,

Бегущих вкусом крови будоража.

«Стой! Кто идет?» – кричит во мраке стража.

44.

Ползут, таясь, и слышат вдруг призыв

«К оружью!» у подножья грозной вышки.

Вскочили, об опасности забыв,

С охраной рубятся без передышки,

Одно мгновенье длится бомбы взрыв,

Одно мгновенье длятся молний вспышки,

Врубились, поднаперли, и в одно

Мгновенье охраненье сметено.

45.

Сминая ряд штандартов батальонных,

Два факела поспешно извлекли

Из глиняных кувшинов утаенных,

Огонь к высокой башне поднесли,

От фитилей, селитрой напоенных,

Пылают брусья, доски, горбыли,

И чистый лик созвездий дымом смрадным

Заволокло во мраке безотрадном.

46.

Уперлись в небо дымные столпы,

Поднялся ветер и в порыве резком

Собрал пучком багровые снопы,

Горящие с громоподобным треском.

Махина вспыхнула горой щепы,

Бегущих франков ослепляя блеском.

Громада, порождающая страх,

Не устояв, обрушилась во прах.

47.

Воздвигшись над обугленным снарядом,

Аргант свирепо прокричал во тьму

Нагрянувшим из лагеря отрядам:

«Я пламя кровью рыцарской уйму!»

Отважно бьется он с Клориндой рядом

И устремляется вверх по холму.

За ним погоня к Золотым воротам

Прихлынула, кипя водоворотом.

48.

Толпой из распахнувшихся ворот

Клоринде и Арганту на подмогу

Вооруженный высыпал народ,

Жмут крестоносцы персов понемногу —

Опасный для неверных оборот!

Султан кричит: «Пора трубить тревогу!» —

Ворота запер и пресек прорыв,

Клоринде путь к спасенью перекрыв.

49.

Когда сходились медленные створы,

Удар нанес ей в спину Аримон.

Над малодушным суд свершая скорый,

Клоринда в гневе выбежала вон.

Задвинулись тяжелые запоры,

Аргант, кипеньем боя оглушен,

Соратницу невольно дал в обиду,

Он в давке потерял ее из виду!

50.

Отмщенья жажду утолив сполна,

Застыла персиянка у огромных,

Закрытых наглухо ворот – одна,

Среди врагов жестоких, вероломных.

Но замечает, что никем она

Не узнана в проеме стен укромных,

И думает: «С толпою солдатья

Во мраке без труда смешаюсь я!»

51.

Всеобщей пользуясь неразберихой,

Тропинки выбирая потемней,

Беглянка поступью уходит тихой,

И лишь Танкред торопится за ней.

Как опытный охотник за волчихой,

Крадется вдоль стены среди камней.

Случайный очевидец краткой стычки,

Прощать врага он не имел привычки.

52.

Мужскую стать в Клоринде видит он:

«Сей ратник, знать, из воинов бывалых!» —

Сириец огибает бастион,

Проход к другим воротам ищет в скалах.

Танкреда выдает оружья звон.

«Что потерял ты в чащах одичалых? —

Раздался окрик в тишине ночной, —

С чем ты пришел?» – «Со смертью и войной!»

53.

«Со смертью и войной, – вскричала дева, —

Ты встретишься и жизнь взамен отдашь!»

Сошел с коня Танкред, дрожа от гнева:

Не станет с пешим драться рыцарь наш!

Враги, то справа заходя, то слева,

От ярости в слепой впадают раж —

Перебирают, как быки, ногами,

Грозят соперника поддеть рогами.

54.

Вершиться был достоин этот бой

Под солнцем при рукоплесканье громком,

Объявленный герольдовой трубой…

О ночь, дозволь мне приоткрыть потомкам

Геройство, утаенное тобой.

Картину воссоздам я по обломкам

Прошедшего, и вновь из темноты

Надгробьем славным засияешь ты!

55.

Здесь не в почете ложные уколы,

Подсечки, уклоненья и прыжки,

Здесь ухищреньям фехтовальной школы

Не рукоплещут горе-знатоки.

Здесь в темноте металл скрежещет голый,

Здесь в черном дерне ямы глубоки

От неподвижных ног, и только руки

Орудуют во мраке – по науке!

56.

Противники пьют ярость по глотку,

Питая злобой месть и местью злобу,

Им надо быть все время начеку,

Любой удар им надо взять на пробу.

Враги сошлись так близко, что клинку

Уже не проторить путей ко гробу.

Железо под навершьями трещит,

Грохочет шлем о шлем и щит о щит.

57.

Нормандец трижды стан сжимает юный,

Клоринда трижды разрывает плен,

Крепки объятья, но под гул чугунный,

Союзу любящих сердец взамен

Бушует ненависть во тьме безлунной.

И снова бой, и снова кровь из вен.

Сцепились, разошлись, дыша надсадно,

И пыльный воздух ртами ловят жадно.

58.

Стоят, на рукояти опершись,

В изнеможенье смотрят друг на друга,

Уже небесная светлеет высь,

У сарацинки вся в крови кольчуга.

Глаза Танкреда радостью зажглись:

Теперь-то нехристю придется туго!

О человек, как ты бываешь глуп,

Твой мир не крепче лопнувших скорлуп.

59.

Узнать тебе, несчастный, будет внове,

Какой удар ты сам себе нанес:

За каплю каждую бесценной крови

Прольешь ты реки неутешных слез.

Насупились с мечами наготове,

У крестоносца на устах вопрос:

«Покуда, – молвит он, – с тобой мы живы,

Откройся, как зовут тебя, служивый?

60.

Отчаянно сражались мы с тобой,

Заманенные горной глухоманью,

Нам в похвалах отказано судьбой,

Мы без свидетелей пылали бранью,

Но чем бы наш ни завершился бой,

Хотел бы знать я, кто ты по прозванью,

Хотел бы знать, кто в дальней стороне

Победу или смерть подарит мне?»

61.

«Мы чтим обычай предков, – молвит дева, —

И тайн своих врагу не выдаем,

Но знай, что башню, как сухое древо,

С единоверцем мы сожгли вдвоем».

Вскричал Танкред, побагровев от гнева:

«О слове пожалеешь ты своем,

Как бы тебя, поганый смерд, ни звали,

Живым отсюда ты уйдешь едва ли!»

62.

О пустошь, снова бойню лицезрей!

К убийству жажду ярость воскресила,

Забудь, кто здесь искусней, кто храбрей,

Безумью уступили ум и сила.

Не поединок – схватка дикарей,

Траву железо кровью оросило.

Тут кожа в клочья, тут пробита кость,

Враги бы рухнули, когда б не злость!

63.

Грозой в Эгейской отгремев лазури,

Стихает Аквилон, стихает Нот,

Но море еще долго после бури

Уходит вглубь и снова восстает —

То вверх, то вниз во власти буйной дури. —

Так руки их, подобно гребням вод,

Без наручей, в кровоточащих дырах,

Ходили вверх и вниз, как на шарнирах.

64.

Судьба нашла Клоринде палача

В свершителе невольном жертвы важной,

Ей в грудь вонзил он острие меча

И ярость кровью напитал отважной.

Мгновенно златотканая парча,

Объемлющая перси, стала влажной.

Клоринда, ног не чуя под собой,

Качнулась, зная, что окончен бой.

65.

На меч, вошедший деве в подреберье,

Нажал он, довершая торжество.

Бедняжка медлит в роковом преддверье,

Упав к ногам убийцы своего.

Той, что жила в мятежном иноверье,

Теперь устами Бога самого

Влагаются в уста, взамен проклятий,

Слова надежды, веры, благодати:

66.

«Тебя прощаю я и ты прости

Мои грехи, прости не тело – душу!

Для вечности молю ее спасти,

Крести меня – нет, смерти я не трушу…»

Ни слова франк не смог произнести,

И, как волна, ласкающая сушу,

Сошел на рыцаря печальный звон,

Всю злобу растеряв, заплакал он.

67.

Неподалеку, у стены восточной,

Журча, бежала чистая струя.

Нагнулся рыцарь и воды проточной

Набрал побитым шлемом из ручья.

Чтоб соблюсти устав крещенья точный,

Лицо ее открыл он, дрожь тая,

Взглянул и вмиг лишился дара речи —

О ужас узнаванья, ужас встречи!

68.

Нет, он не умер. Он обряд святой

Творил над ней, смирив усильем воли

Биенье сердца. Жизнь дарил он той,

Которой смерть принес на бранном поле.

И лик ее спокойной красотой

Исполнился, изгнав гримасу боли.

Раскрылись умирающей уста:

«Я перед Господом теперь чиста!»

69.

Фиалок свежесть с белизною лилий

Соединилась на ее лице,

Зеницы, ввысь воздетые, молили

Не отказать в страдальческом венце.

С ней покаянье небеса делили.

Она Танкреду с мыслью о конце

В знак примиренья руку протянула —

Не умерла, казалось, а уснула.

70.

Увидев, что Клоринду взял Господь,

Танкред раскрыл страданью створы склепа,

Где прозябали дух его и плоть,

В пустой застенок Смерть вошла свирепо,

Легко он дал себя перебороть

И черной скорби подчинился слепо.

Покорно по любимой он скорбел,

Живой мертвец – безмолвен, хладен, бел.

71.

Тень рыцаря охотно б улетела

На небо вслед за тенью молодой

И не томилась бы осиротело,

Но в это время франки за водой

Пришли к ручью и сарацинки тело

Снесли в долину грустной чередой.

Там в лагере давно Танкреда ждали,

С умершей умереть ему не дали.

72.

Наверняка бы мимо проскакал

Отряд, но сталь блеснула на уступе,

Коня, бродящего у диких скал,

Узнали люди по тавру на крупе,

И командир, боясь, как бы шакал

И волк не начали копаться в трупе,

Забрать отроковицу дал приказ,

Не зная, что Танкред ей душу спас!

73.

Качался на плечах собратьев плавно,

Вокруг не замечая ничего,

Танкред, стенаньем подтверждая явно,

Что не совсем угасла жизнь его.

С ним рядом, грозное еще недавно,

Чело белело, тускло и мертво.

В походный склеп доставлены останки,

Танкреду входа нет к магометанке.

74.

Очнулся рыцарь в дружеском кругу,

Берет из рук заботливых лекарства.

Засела мысль в горячечном мозгу:

В потустороннее попал я царство!

Вдруг узнает он старого слугу —

Ужели не окончены мытарства?

«Так я не умер, – прохрипел Танкред. —

И поединок мой не тяжкий бред?

75.

Ужели солнца свет я снова вижу,

Ужели день бесстыдно обнажил

Мои грехи? Ужели не приближу

Я смерть, забыв о том, что прежде жил?

Ах, подлая рука, как часто жижу

Ты выпускала из враждебных жил!

Так отчего же в горькой укоризне

Не оборвешь ты нить преступной жизни?

76.

Вонзи мне в грудь врачующую сталь!

О нет, привыкнув действовать иначе,

Ты сострадать научишься едва ль,

Надежду ты в моем услышишь плаче.

Свой век дожить я должен, как ни жаль,

Загубленной любви пример ходячий,

Загубленной любви пример, чья роль

Всю жизнь терпеть казненной жизни боль.

77.

Покоя не найду себе нигде я,

Не буду знать, где истинный мой дом,

Теней чураться буду, холодея,

За прошлое предстану пред судом.

Полдневный луч изобличит злодея —

От солнца отвернусь я со стыдом.

От самого себя бежать я буду,

С самим собою сталкиваясь всюду.

78.

Где тело юной девы, где ее

Останки, коих нет на свете чище?

Спеша свирепство довершить мое,

Быть может, их сейчас в лесном жилище

Обгладывает жадное зверье.

Останки драгоценные, вы пищей

Клинку достались на блажном пиру,

А после – хищникам в глухом бору.

79.

Тебя я отыщу в любой чащобе

Любимый прах, услышь мою мольбу!

И если зверь тебя в голодной злобе

Терзает, я хочу в одном зобу

С тобой истлеть, хочу в одной утробе

С тобой исчезнуть, как в одном гробу.

Блаженна ненасытная гробница,

Где я с тобой смогу соединиться!»

80.

Так причитал он до тех пор, пока

Не услыхал, что тело девы милой

Лежит в расположении полка.

Вмиг осветился лик его унылый,

Как будто луч прошел сквозь облака.

Последние он собирает силы:

Бредет туда, где в траурном шатре

Покойница почиет на одре.

81.

Когда же герцогу открылись раны,

Его же нанесенные рукой,

В глазах несчастного разлился странный,

Бессолнечный, кладбищенский покой.

По счастью, рыцарь из его охраны

Не дал упасть шептавшему с тоской:

«Нет смерти слаще, чем увидеть взор твой,

Нет горше – чем тебя увидеть мертвой!

82.

В каком ужасном виде нахожу

Я длань, протянутую мне с приязнью,

Я ненависти острому ножу

Дозволил лютой искалечить казнью

Мою возлюбленную госпожу.

На язвы, на рубцы ее с боязнью

Смотрю и воли не даю слезам:

Прощенья нет сухим моим глазам!

83.

О сердце, ты без слез окаменело,

Пускай же кровь прольется вместо слез!» —

Повязки стал срывать остервенело

Танкред, о смерти думая всерьез.

В глазах у крестоносца потемнело,

Мучений жгучих он не перенес:

Упал, сознанье потеряв от боли,

Остался жить Танкред, но поневоле.

84.

В шатер беднягу отнесли друзья,

Вернули душу к пытке ежечасной,

Меж тем молва летит во все края

О том, как убивается несчастный.

Приходят вслед за Готфридом князья

К больному и мольбой небезучастной

Пытаются поднять в страдальце дух,

Но рыцарь к их увещеваньям глух.

85.

Так в ранах боль острей от притираний,

Хотя она и без того остра,

Так обостряет боль в сердечной ране

Забота тех, кто хочет нам добра.

Заблудший агнец, будешь ты сохранней

Под пастырской опекою Петра.

Пасхальное оберегая стадо,

Танкреду рек старик: «Опомнись, чадо!

86.

Как далеко от самого себя

И от путей своих первоначальных

Ушел ты, душу слепотой губя,

Предвестий не увидел ты печальных,

Не слышал, как Всевышний звал тебя

Для гимнов, для обрядов величальных.

Беду свою прими как знак Небес,

Ты заплутал, но не всесилен бес!

87.

Глупец, завороженный женской чарой,

Встань часовым на боевом посту,

Вероотступнице служил ты ярой,

Во славу рыцарства вернись к Христу!

Из милосердья самой легкой карой

Тебя карает Он за слепоту.

Спасенья собственного ты орудье,

Не усомнись же в Божьем правосудье!

88.

В невежестве своем не оттолкни

Дарованные Небесами блага.

Ужели ты не видишь западни?

Куда бежать собрался ты, бедняга?

Взгляни вперед – там пламена одни,

До бездны адской нет и полушага.

Свирепость мук рассудком обуздай

И дважды умереть себе не дай!»

89.

Увидел рыцарь, что стоит у края

Геенны, понял он, в какую ночь

Заманивает душу смерть вторая:

Мечту о первой смерти гонит прочь.

Не плачет, грудь до крови раздирая,

Но, боли не способен превозмочь,

Любимую зовет он все упорней,

Ему внимающую в выси горней.

90.

Рыдал Танкред, и не было мертвей

Вовек рыданий под походным кровом,

Так о птенцах тоскует соловей,

Украденных бездушным птицеловом,

В отчаянье зовет их из ветвей,

Округу скорбным пробуждая зовом.

В ту ночь, как соловей в углу лесном,

Танкред лишь на заре забылся сном.

91.

Приснилось франку, что в наряде звездном

К нему Клоринда сходит с высоты,

Еще прекрасней, чем в обличье грозном,

Но так же узнаваемы черты.

Промолвила, мольбам внимая слезным:

«Возлюбленный, ужель не видишь ты,

Как счастлива я здесь? Смирись и вскоре

В моем блаженстве ты утешишь горе.

92.

Я по ошибке освобождена

От плена дольнего твоим булатом,

Навеки непорочная жена,

Взлетела к небожителям крылатым.

Здесь вечный мир и вечная весна,

Дорогу к райским ты найдешь палатам,

И солнце нескончаемого дня,

Поверь, тебя согреет и меня.

93.

Живи и Бога не гневи напрасно,

Любовью чувственной не пламеней,

Знай, что тебя я полюбила страстно,

Мне смертного нельзя любить сильней!» —

Во сне была покойница прекрасна,

Божественное проявилось в ней!

Исчезла дева в собственном горенье,

Неся Танкреду умиротворенье.

94.

Утешенный, проспал он до утра,

Дежурят лекари при исполине,

Клоринды прах земле предать пора,

Могиле место найдено в долине.

Уменьем уступали мастера

Дедалу, но гранит был чистых линий.

Успел ваятель, неизвестный нам,

Его отшлифовать к похоронам.

95.

Рядами факельщики гробовые

Построились в щемящей тишине,

Клориндины доспехи боевые

Трофеями висели на сосне.

С одра болезни поднялся впервые

Страдалец и побрел, как в полусне,

К предгорью, где на лагерном погосте

Покоились возлюбленные кости.

96.

Стоял он безучастный и немой:

Засыпанная свежим дерном яма

Его душе была теперь тюрьмой,

На гроб смотрел он неподвижно, прямо

И бормотал: «Удел печален мой,

О памятник, достойный фимиама,

Слезами не прожечь тебя извне,

Внутри тебя я мучаюсь в огне.

97.

Не мертвую таишь ты, камень грубый,

А пепел чувств, сжигающих меня,

Мне уголья страданья меньше любы,

Но в них не меньше страстного огня.

Гранит мои поцеловали губы,

Дозволь же, вздохи тяжкие храня,

Мечтой коснуться мне останков милых,

Невесту я поцеловать не в силах!

98.

Однажды прилетит сюда душа

Небесной девы, девы сердобольной…

Душа небесных дев так хороша,

Что не простить вины моей невольной

Она не сможет – да, я жил греша,

Но за грехи руки моей крамольной

Перед убитой я кляну себя:

Живу любовью и умру любя.

99.

Умру, любя, – с надеждой, не со страхом!

Стократ счастливей в смерти буду я,

Когда наперекор премудрым пряхам

Мы вознесемся в горние края.

Мой прах с ее соединится прахом,

К ее душе примкнет душа моя,

И все, чего я был лишен при жизни,

Отдаст мне смерть на долгожданной тризне!»

100.

Меж тем унынья воцарился дух

На стогнах крепости непобежденной

С тех пор, как из дворца донесся слух,

Пугающий и быстро подтвержденный.

Раздался плач детей и вой старух,

Как будто сдался город осажденный,

И, факелами разгоняя мрак,

Дома и храмы обесчестил враг.

101.

«Арсет, скажи, где лучница младая?» —

Все расступились перед стариком,

Один в толпе стоит он, не рыдая,

В разбитом сердце горе, в горле – ком,

Покрыта пеплом голова седая,

Себя он в грудь ударил кулаком

И подошел к Арганту в ожиданье:

«Что ты в свое ответишь оправданье?» —

102.

«Едва врата успели запереть,

Увидел я, что ратница отстала.

Одною смертью с нею умереть

Я должен был во что бы то ни стало,

Но царь велел быть осторожней впредь,

Приказы нарушать мне не пристало,

И сколько я его ни умолял,

Он выпустить меня не позволял.

103.

Успей тогда я выбраться наружу,

Клоринду я наверняка бы спас,

А может, в липкую упал бы лужу,

Пронзен мечом, и гнил бы в ней сейчас.

Что делать твердому в решеньях мужу,

Когда все в мире решено за нас?

Ей Небо сень судило гробовую,

Свой долг я помню и восторжествую!

104.

Услышь меня, Солим! – вскричал черкес, —

Тебе клянусь я клятвой непреложной:

Пусть поразит Арганта гнев Небес,

Коль не издохнет завтра пес ничтожный.

Десницей мощной я сожму эфес

И не вложу меча обратно в ножны,

Пока я крови франка не пролью

И труп его не брошу воронью!»

105.

Так говорил безумец о Танкреде,

И чернь рукоплескала хвастуну.

Арсет в его несбыточной победе,

Забыв о горе, видел месть одну.

О лживые пророчества трагедий!

Аргант, я хвастовство твое кляну:

Герою на словах могилу роя,

Ты сам погибнешь от руки героя!

Сверкая, вспышки молний пробежали,

От грома зашатался небосвод,

И люди, до конца не веря в счастье,

Приветствовали криками ненастье.

Песнь тринадцатая

1.

Едва рассыпалась в дыму густом

Махина, превратившись в груду пепла,

Исмен всерьез задумался о том,

Как сделать так, чтоб оборона крепла,

Чтоб войско, осененное крестом,

В чащобе заколдованной ослепло,

Пригодной древесины не нашло

И башню заново не возвело.

2.

За лагерем, на безотрадных кручах,

Где нет ни пажитей, ни деревень,

На заросли кустарников колючих

Деревья черную бросали тень.

Серело небо в беспросветных тучах,

И непонятно было, то ли день

Идет за ночью, то ли ночь приходит,

Сменяя день, и снова тьму приводит.

3.

Но вот закат над кряжами потух,

И, как покойники из-за надгробий,

За каждым пнем химера или дух

Встают, зачатые в земной утробе.

Овец не приведет сюда пастух,

Заблудший путник подойдет к чащобе

И отшатнется, пальцем ей грозя:

«Нет, в этот страшный лес ходить нельзя!»

4.

Летят сюда для случки изуверской

Ночами толпы ведьм – одна верхом

На облаке, другая с рожей зверской

В обнимку с козлоногим женихом.

Мечту о высшем благе страстью мерзкой

Изгадят, смертным подменив грехом,

И в противоестественные браки

Вступают в свальном, похотливом мраке.

5.

Там ветки не посмел бы ни одной

Срубить крестьянин из окрестных весей,

Но франк на чащу двинулся войной,

Презрев преданья о волшебном лесе.

В глухое это место в час ночной

Пришел Исмен с кувшином адской смеси,

Круг очертил и быстро в круге том

Царапать что-то принялся прутом.

6.

Он, заклинанья бормоча, разулся

И в середину круга сделал шаг,

К восходу солнца трижды обернулся,

К закату трижды обернулся маг,

От исступленной ярости раздулся,

Покойникам в могилах подал знак,

Три раза посохом по глине гладкой

Ударил и три раза голой пяткой.

7.

Загромыхал колдун: «О духи зла,

Вы, низвергающие гром на землю,

Внемлите зову моего жезла,

Покуда я преступным бурям внемлю.

Восстань, геенна, мстительна и зла,

Страшилищ средней сферы я подъемлю

И всю гнилую нечисть нижних сфер,

Явись и ты, мятежный Люцифер!

8.

Я стражниками вас приставлю к лесу, —

Кривлялся, распалялся чародей, —

Пусть в каждый ствол поселится по бесу,

Так души селятся в тела людей.

Отрежь пути к зеленому навесу,

Аверн, неверным пагубу содей!» —

Кощунствуя, он нес такую ересь,

Что я бумаге дольше не доверюсь.

9.

Созвездья, оскорбленные хулой,

Не проливали света на дороги,

По небу, занавешенному мглой,

Проплыть боялся месяц круторогий.

На демонов за промедленье злой,

Старик прикрикнул как владыка строгий:

«Вы глухи к повеленью моему,

Каким я заклинаньем вас пройму?

10.

Прибегнуть должен я к последней мере,

На языке придется колдовском

Мне беса самых темных суеверий

Назвать от крови вздутым языком.

Его боится Орк в своей пещере,

Плутон не понаслышке с ним знаком.

Ну что? Ну что?» – ревел волшебник старый

И видел, что подействовали чары.

11.

Явились духи к злому колдуну,

И те, кого, низвергнув с высей щедрых,

Всевышний держит в облачному плену,

И те, что в адских обитают недрах.

Не дозволялось им вести войну,

Но дозволялось жить в дубах и кедрах.

Был страшен демонам запрет Небес,

И нехотя они вползали в лес.

12.

Обрадован успехом предприятья,

Кудесник в царский поспешил покой:

«Отныне не дерзнут сыны распятья

Рубить деревья в чаще колдовской.

Не отменить им моего заклятья,

Не закипит работа в мастерской,

Для рухнувшей машины балок новых

Не напилить им из стволов сосновых.

13.

Мой царь, послушай старого волхва:

Я вычислил, что скоро Марс багровый

И солнце встретятся в созвездье Льва.

Дождливых туч прожгут они покровы.

Для твоего, владыка, торжества

Расплавится от зноя край суровый.

Не зря блуждают по небу огни,

Нам предрекают засуху они.

14.

Такого пекла не переживали

Ни древний насамон, ни гарамант.

Здесь в крепости у нас в любом подвале

В достатке и вода, и провиант,

А там на выжженных камнях едва ли

Оазис есть для христианских банд.

В пустыне, проклятые Небесами,

Крестопоклонцы нам сдадутся сами.

15.

Так стоит ли испытывать судьбу?

Жди египтян и ничего не делай,

Но если снова в бранную трубу

Задует наш черкес, излишне смелый,

Уйми его кровавую алчбу,

Смири строптивого рукой умелой.

Тебе победу звезды предрекли

И гибель недругам твоей земли!»

16.

Ликует деспот, что неодолима

Его держава на полях войны,

Что зноем войско Готфрида палимо,

Что городу тараны не страшны.

Сгоняет властно жителей Солима

Он на починку рухнувшей стены:

Здесь кладка треснула, там камень сдвинут,

Как только силы старца не покинут!

17.

Взирает Готфрид снизу на Сион:

«Без новых башен мы не протараним

Многометровый этот бастион».

Бригаду лесорубов утром ранним

За древесиной отряжает он.

Работники, приученные к браням,

При пилах шествуют и топорах,

И вдруг в сердца им проникает страх.

18.

Так в темноте проснувшийся ребенок

Воображает чудищ и чертей,

Глаза открыть боится он спросонок —

Боятся франки дьявольских затей!

Слух у блуждающих во мраке тонок,

Чем дальше в гущу леса, тем лютей

В геройских душах ужас беспричинный —

За каждым пнем им видятся личины.

19.

Собрали инструменты – и домой!

Вернулись под предлогом смехотворным,

Не отвечают на вопрос прямой,

Отделываясь объясненьем вздорным.

Не верит Готфрид страху перед тьмой,

Приказ дает он рыцарям отборным

Сопровождать артель, чтобы урок

Исполнили на совесть в должный срок.

20.

Вот входят лесорубы в лес волшебный,

Где под корой любого деревца

Незримо дух таится непотребный,

И холод сковывает им сердца!

Скрывая ужас перед тьмой враждебной,

Они идти решают до конца

И вскорости вступают твердым шагом

В чащобу, заколдованную магом.

21.

Их на опушке грозный встретил гул,

Казалось, что с вершин сошли лавины,

Что землю сотрясает Вельзевул,

Что с волчьим воем рев смешался львиный,

Что с моря африканский ветр задул,

И волны подхватили стон повинный:

Все звуки – гром грозы и пенный шквал

Единый этот звук передавал.

22.

У крестоносцев побелели лица,

Их жуть берет – заметно по всему.

Ни слушаться приказа, ни молиться

Не смеют – молча пялятся во тьму,

Туда, где нечисть буйствует и злится,

Из леса пятятся по одному.

Признался в штабе старшина бригады:

«Невиданные там гнездятся гады!

23.

Не смеют, видя это колдовство,

Работать топорами лесорубы,

Там, верно, дом Плутона самого,

Загробные нас отпугнули трубы.

Кто в этот лес проникнет, у того

Не сердце, а кусок алмаза грубый.

Как устоять, когда под топором

Одновременно слышен шип и гром?»

24.

Дивился люд, на что способны черти,

Когда на площади возник Алкаст,

Ни смертных не боялся он, ни смерти,

На зверские жестокости горазд.

Попробуйте такого разуверьте —

Ему что вой, что рев, что хруст, что хряст!

Презревший бури и землетрясенья,

На вепрей он ходил без опасенья.

25.

Неистово тряхнул он головой

И к бригадиру подступил со смехом:

«Я в одиночку лес волшебный твой

Сведу и в лагерь возвращусь с успехом.

Пусть нечисть в чаще поднимает вой,

Пусть птичий грай ей отвечает эхом,

Не отступлю я и не посрамлюсь,

Уж лучше я в геенну провалюсь!»

26.

Согласьем заручился полководца

И к чаще смело двинулся гельвет,

Земля под ним готова расколоться,

Он слышит гул и видит странный свет,

Но мужественный воин не сдается,

Шипит листва, и он шипит в ответ,

Внезапно все вокруг воспламенилось,

По крайней мере, так Алкасту мнилось.

27.

Пылает чаща, стонет и гудит,

Встает стеною дымная преграда,

Владыка леса древнего сердит

На дерзновенного деревокрада.

Из пламени воздвигся новый Дит

Громадой многобашенного града.

Взирая снизу, задрожал, как лист,

Гельвет при виде огненных баллист.

28.

Ощерилась пылающая чаща,

Багровые взметнулись рукава,

Полезли из огня, глаза тараща,

Броней сверкающие существа.

Увы, Алкаста участь не блестяща:

Он пятился с медлительностью льва

И все же пятился, хотя неведом

Был страх ему, привычному к победам.

29.

Не сразу осознал Алкаст, что страх

Им овладел во время отступленья.

Был удивлен на первых он порах,

Однако стыд сильнее удивленья.

В нехоженых укрылся он горах,

Где ни оазиса, ни поселенья.

В глаза он посмотреть бы не посмел

Товарищам, а как был горд и смел!

30.

Не думал Готфрид заниматься сыском,

Вернуться в лагерь звал он беглеца,

Тот долго прятался в соседстве близком,

Пришел – и не было на нем лица.

Тут догадались все о бегстве низком —

Молчанье обличало гордеца,

Но вождь не отступал: «Сии уроды —

Исчадья колдовства или природы?

31.

Загадка эта тяготит меня,

Ответ хочу я слышать немудреный.

Кто пожелает, пусть берет коня

И скачет в лес дорогой проторенной». —

Так он сказал, и рыцари три дня

Пытались въехать в бор заговоренный,

Но ужас брал храбрейших среди них

В чащобе, полной ужасов одних.

32.

Меж тем закрылись у Танкреда раны,

Весь бледный он вернулся с похорон.

В тяжелую кольчугу, в панцирь бранный

С трудом облекся доблестный барон.

Он должен дать отпор чащобе странной,

Где чудища шипят со всех сторон.

Пыланья в нем болезнь не погасила —

Из сердца в мускулы вливалась сила!

33.

Опасности не чуя впереди,

Приблизился герой к стволам ветвистым

И лютый холод ощутил в груди.

Колючим не напуган остролистом,

Молчит и говорит себе: «Иди!»

Он не смущен ни шепотом, ни свистом,

Как вдруг громадой башен, стен и врат

Пред ним пылающий воздвигся град!

34.

Ступить не смеет паладин ни шагу:

«Не пригодится меч в таком бою,

Ужель я кучкой пепла в землю лягу,

Ужель я на зуб попаду зверью?

Служить всеобщему я призван благу,

Для правды берегу я жизнь свою.

Нет, за бесценок не отдам я душу

И с Господом союза не нарушу.

35.

Но что я Готфриду скажу в ответ,

Вернись я в лагерь с видом покаянным?

Другого леса в Палестине нет,

Сквозь брешь ворвется в крепость к персиянам

Вождь христиан и без тебя, Танкред!

А может, пламя только мнится рьяным?» —

В огонь шагнул он, рассуждая так.

О незабвенный, дерзновенный шаг!

36.

Ярится пламя, обдавая дымом,

Но не красна на рыцаре броня.

Все ближе к языкам неугасимым

Танкред, вот он касается огня,

И вмиг покончено с пожаром мнимым.

Завыла буря, небосвод черня.

Пришлось, однако, быстро стихнуть буре,

Исчезли тучи, растворясь в лазури.

37.

Танкред идет вперед – он духом тверд,

Пред ним чащоба без конца и края,

Из-за стволов ни чудище, ни черт

Не выглянет – безмолвна тьма сырая,

Обыкновенный лес пред ним простерт.

Тропинку поудобней выбирая,

Нормандец слух и зрение напряг:

Дремало царство сучьев и коряг.

38.

К поляне из-под сени вековечной,

Как на арену цирка, вышел он —

Рос в центре кипарис остроконечный. —

Приблизился, немало изумлен,

И на коре, смиряя стук сердечный,

Увидел вязь таинственных письмен,

Подобных письменам в подземной крипте,

Какие попадаются в Египте.

39.

Он надпись на сирийском языке

Прочел среди необъяснимых знаков:

«Как ты дерзнул прийти с мечом в руке

В обитель мертвых, мертвую оплакав?

Не тронь нас в нашем тихом уголке,

Для мертвых и живых не одинаков

Подлунный мир – там солнце, здесь темно,

Живому драться с мертвыми грешно».

40.

Застыл Танкред как громом пораженный,

Вникая в суть потусторонних слов,

Тем временем в листве завороженной,

В подлеске среди стонущих стволов

Раздался крик души изнеможенной,

И, чье-то сердце горем расколов,

Заплакал ветер, изливая тошный

Запретный ужас в жалобе истошной.

41.

«Посмотрим, демоны, как вы храбры!» —

Вскричал Танкред и меч из ножен вынул.

О диво! Из разрубленной коры,

Бурля, поток горячей крови хлынул.

Вот-вот полезет нечисть из дыры,

Герой усильем воли страх отринул,

С проклятым деревом покончит он!

И вдруг услышал замогильный стон.

42.

Из сердцевины зов звучал унылый:

«Я знала, что немало слез пролью,

Когда с телесной оболочкой милой,

Танкред, ты душу разлучил мою.

Мне этот дуб приютной стал могилой,

Я радовалась новому жилью.

Зачем же ты, блуждая по чащобам,

Преследуешь врагов своих за гробом?

43.

Клориндою звалась я на земле,

Я не единственная здесь жилица,

И если франк в одном живет стволе,

В другом язычник волен поселиться.

Вглядись позорче и в любом дупле

Ты павших воинов увидишь лица.

Ты незлобив, некорыстолюбив,

Не стань убийцей, дерево срубив!»

44.

Случается, что на одре болезни

Страдальцу снится огненный дракон.

Бедняга призраку кричит: «Исчезни!» —

Он твердо знает, то всего лишь сон.

Готов он сгинуть в самой мрачной бездне,

В химеру верит и не верит он.

Почти расстался рыцарь наш с рассудком —

Он без причины замер в страхе жутком.

45.

Он ощутил прилив такой тоски,

Что сердце у него заледенело,

Меч выскользнул из доблестной руки,

Набухло дерево, окровенело.

Покойной девы жалобы горьки,

Он в ствол уставился оцепенело,

Клоринды из-за гроба лился плач:

«Танкред, ты мой мучитель и палач!»

46.

Ни душераздирающих стенаний,

Ни трупов прежде не пугался граф.

Невольник чувственных воспоминаний,

Он вдруг поверил мороку дубрав.

Поднялся ветер властью заклинаний,

Упавший меч катился среди трав.

Его нашел он на дороге пыльной

И поднял нехотя рукой бессильной.

47.

Вернуться в чащу не посмел Танкред,

Не выведал, кто плачет под корою.

Он, дружеской заботой отогрет,

Пришел в шатер к великому герою:

«Слова мои не выдумка, не бред —

Тебе я небывалое открою

И до собратьев правду донесу

О страхе, пережитом в том лесу.

48.

Сквозь чащу поступью шагал я твердой,

Пока не подошел к стене огня:

Пылал, вздымаясь к небу, город гордый,

Не опаляя ни куста, ни пня.

Из огненных бойниц глазели морды

Чудовищ, безобидных для меня.

Прошел я мимо воинства лесного,

Завыла буря и затихла снова.

49.

Остерегись дать волю топору,

Живут в деревьях души человечьи,

Я голоса их слышал на ветру

На нашем и на варварском наречье.

Людская кровь сочится сквозь кору,

И каждый стонет о своем увечье.

В тот лес нельзя ни ночью мне, ни днем,

Я ветки не посмею тронуть в нем».

50.

Дослушал вождь, и трудных мыслей бремя

Сложилось в складки на его челе:

«Ужель идти ему настало время

Туда, где нежить прячется в дупле?

А может быть, поставить ногу в стремя

И лес другой искать в другой земле?

Как лучше поступить, поди расчисли!»

Тут мудрый Петр его нарушил мысли:

51.

«В завороженном гибельном лесу

Не повторишь ты рубки прошлогодней.

Галеру на песчаную косу

Уже втащили вестники Господни,

Уже стоит воитель на мысу,

На корабельные ступил он сходни,

Когтистый якорь поднимает он,

Настанет срок, и мы возьмем Сион!»

52.

Слова Петра звучали не двояко,

Вся благость в них сияла, вера вся,

И, лучшего не дожидаясь знака,

Вновь за работу Готфрид принялся,

Но солнце перешло в созвездье Рака,

Жару и сушь с нагорий принося.

Под этим факелом неугасимым

Труд каждодневный стал невыносимым.

53.

Нет больше в небе благодатных звезд,

Отныне черный свод в зловещих звездах,

Тягучим ядом неподвижных грозд

Насквозь пропитан перегретый воздух.

Земля похожа на большой погост,

Где даже мертвому заказан роздых.

Больную ночь больной сменяет день,

И не прохладней дня ночная тень.

54.

Не солнце утром всходит на востоке,

А мутное кровавое пятно,

Из адского нутра огонь жестокий

Выплескивает на небо оно.

Сулят беду палящие потоки,

И людям ясно к вечеру одно,

Что не таким же будет день грядущий,

А во сто крат страшней, чем предыдущий.

55.

Насколько глаз хватает, всюду зной,

Пожухли травы на равнинах лысых,

Пыль под разгневанной голубизной,

Пыль на осыпавшихся кипарисах.

Бежит по голым веткам дым сквозной,

На плоскогорье куст последний высох,

Все умерло, и лишь огонь живуч

В бесплодном чреве неподвижных туч.

56.

Не горизонт – а ярое горнило,

Где точки не найти сухим глазам,

Которая бы свежестью манила,

Иссяк зефиров ласковых бальзам,

И только из Сахары, из-за Нила,

Во мраке прокатившись по низам,

Гудит с рассвета буря огневая,

Песком тяжелым глотку забивая.

57.

Но даже в предзакатные часы

Прохлада мир не посещает тленный,

По небесам разметаны власы

Комет, слетевшихся со всей Вселенной.

О скудные равнины, без росы

Вы скаредной оставлены Селеной.

Цветы и травы в мертвой тишине

За влагой тщетно тянутся к луне.

58.

Жара и ночью гонит сон отрадный.

Его назад уловкой никакой

Не заманить к шатрам, в придел оградный,

Но жажда пострашней, чем непокой.

От водоемов дух исходит смрадный:

Отравленные царскою рукой

Ручьи смердят, как реки Преисподней,

Не помнят франки муки безысходней.

59.

Когда-то полноводен и бурлив,

Поил их ключ, рожденный в Силоаме,

Пришла жара и, русло обмелив,

Песком забила струйку в скальной яме.

Но даже Тибр, неистовый в разлив,

Иссох бы, выпитый богатырями:

Любую реку осушил бы франк,

И семиструйный Нил и бурый Ганг.

60.

Кто хоть однажды в лиственной прохладе

Смотрел на серебристый водоем,

Любуясь рябью на текучей глади,

Теперь стоит над высохшим ручьем

И мается, с самим собой в разладе:

Обман у прошлого он взял взаем,

Воображаемая свежесть влаги

Нутро не охлаждает бедолаге.

61.

С оружьем отшагавший полземли,

Храбрец, в боях испытанный Аресом,

Чью мощь враги осилить не могли,

Теперь под полыхающим навесом

Беспомощным кулем лежит в пыли,

Расползся, собственным придавлен весом.

Погибель угольями тлеет в нем,

Снедая члены медленным огнем.

62.

Иссохший конь уныло бьет копытом,

Воротит морду от худой травы,

Не побежит к лугам, росой омытым,

Отчаянной не вскинет головы,

Не вдохновится подвигом забытым,

Глаза его стеклянные мертвы,

Не фыркнет, веселясь и озоруя,

Ему не в радость ни чепрак, ни сбруя.

63.

Валяется в углу дворовый пес,

В зените злобное светило пышет,

Забыл он, как покорно службу нес,

Он окрика хозяйского не слышит.

Собаки через пасть и через нос,

Вбирая свежесть, полной грудью дышат,

Но жаркий воздух в пасти и в носу

Не охлаждает внутренностей псу.

64.

Земля покрылась плотной сетью трещин,

И лагерь зароптал: «Чего мы ждем?

Нам легкий штурм был Готфридом обещан,

Нам худшее грозит с таким вождем!

Он фарисей, он ложью обесчещен. —

Упреки, жалобы лились дождем. —

Он нас нарочно ублажал елеем,

Надеясь, что мы скоро околеем!

65.

Нам больше не под силу бранный труд,

Мы башен стенобитных не построим,

То гидра ночью душит нас, то спрут,

То привиденья налетают роем,

Нам знаменья небесные не врут,

От Бога мы грехов своих не скроем.

Такому пеклу предпочел бы гроб

И темнокожий мавр и эфиоп.

66.

Ужель для Готфрида мы хуже черни

И наша жизнь не стоит ни гроша?

Ужель нам умереть придется в скверне,

Чтоб крестоносный властвовал паша?

Ужель он молится ежевечерне

О засухе, нас извести спеша?

Ужель престол настолько им возжаждан,

Что собственных он не жалеет граждан?

67.

Где человеколюбье у ханжи?

Не по Господнему уполномочью

Он правит вами, честные мужи!

Его обман узрели мы воочью:

В шатре командном вечно кутежи,

Водою с Иордана каждой ночью

Там разбавляют критское вино —

Крестовой знати вволю пить вольно.

68.

Себя тщеславьем изверг обездушил,

Мы здесь кровавым потом истечем…» —

Ромей Татин прилежно франков слушал,

Жалея, что пришел сюда с мечом.

Присягу не впервые он нарушил:

«Пусть гибнут франки – мы здесь ни при чем!» —

И под покровом тьмы без позволенья

Покинул лагерные укрепленья.

69.

На следующий день, едва заря

Открыла греков подлую измену,

Пришло на ум вассалам Клотаря

Признать ничтожной клятву сюзерену:

«Живому мы клялись у алтаря

В покорности, а не костям и тлену!»

За ними следом Адемара полк

Ушел из лагеря, нарушив долг.

70.

Но Готфрид, будь то франки или греки,

Карая дезертирства подлый срам,

Кровь христиан не пролил бы вовеки,

Он веровал, что мир есть Божий храм!

Такая вера вспять пускает реки

И в море ввергнуться велит горам.

Сложив ладони, устремил он к Небу

Исполненную благодати требу:

71.

«Когда в песках Израиль голодал,

Ты хлебный дождь пролил на край голодный,

Ты в руки человеку посох дал,

И вмиг забил из камня ключ холодный.

Яви нам чудо, чтобы не страдал

Твой преданный народ в глуши бесплодной.

Наш труд с трудами древних не сравним —

Ты милостью нас приравняешь к ним!»

72.

Покорным взором небосвод пытая,

Молил он положить предел жаре,

Без промедленья, точно птичья стая,

Его молитвы вознеслись горе.

Поддержку просьба чистая, простая

Легко в Небесном обрела Царе,

И Бог, измерив глубину страданья,

Ответствовал с вершины мирозданья:

73.

«Хочу возлюбленную рать мою

Я наградить за долгие мытарства:

Вы честно бились не в одном бою,

Вы дьявола изведали коварство.

Порядок новый людям я даю,

Невиданное учреждаю царство.

Пусть грянет ливень, пусть вернется в строй

Для битвы с агарянами герой!»

74.

Он головой кивнул, и задрожали

Глухие недра гор и бездны вод,

Звезд прикрепленных сдвинуты скрижали,

Летучих звезд нарушен хоровод.

Сверкая, вспышки молний пробежали,

От грома зашатался небосвод,

И люди, до конца не веря в счастье,

Приветствовали криками ненастье.

75.

Не снизу к небу поднялись пары,

По воле солнца собираясь в тучи,

Твердь содрогнулась, треснув от жары,

Полился сверху вниз поток ревучий

На серые походные шатры,

На бастионы на безлесной круче.

Бурливой жижей полнится овраг,

И все вокруг окутывает мрак.

76.

Случалось видеть мне, как у плотины,

Мечтавшей месяцами о дожде,

Под крупным ливнем выводок утиный

Шагал с веселым кряканьем к воде.

Забавнее не помню я картины!

Везде плесканье, тучи брызг везде,

Блестят от капель клювы, крылья, грудки,

В канаву радостно ныряют утки.

77.

Не закричать от радости не мог

Никто из рыцарей – один баклагу

Под дождь подставил и насквозь промок,

Другой в виски себе втирает влагу.

Товарищ встать товарищу помог,

Из шлема напоит он бедолагу,

А те, что позапасливей, бадью

Пододвигают дружно под струю.

78.

Спасенные дождем благословенным,

Возликовали люди и поля.

Излеченная снадобьем мгновенным,

От трещин избавляется земля.

Вода струится по подземным венам,

В артерии врывается, бурля,

Питает всходы в размягченном дерне

И пересохшие врачует корни.

79.

Земля встает со смертного одра,

Исцелена магической микстурой.

Куда девалась немощь и хандра?

В гортани не першит от пыли бурой.

Свежа, как день весенний, и бодра,

Не сядет у окна дурнушкой хмурой,

О прошлых бедах вспоминать ей лень,

В цветастом платье кружится весь день.

80.

Грозы недавней ярость унимая,

Светило засияло с высоты.

В конце апреля и в начале мая

Так небеса безоблачно чисты.

О вера в Бога, по-мужски прямая,

Мир от коросты очищаешь ты!

Порядок годовых времен нарушен,

Зато Судьбы незрячей гнев потушен!

В Господнем храме среди чистых душ

Служу я Истине, солдат безвестный.

Песнь четырнадцатая

1.

Чернеющая ночь на небеса

Взошла из материнских влажных чресел,

Ожившие долины и леса

Плащом жемчужным сумрак занавесил.

Омыла сочную траву роса,

И луг опять сверкает, свеж и весел.

Овеяв спящих воинов приют,

На легких крыльях ветерки снуют.

2.

Забот не знают люди ночью мирной,

В блаженном пребывая забытьи,

Один Господь не спит в тиши эфирной,

Бессонны думы Высшего Судьи.

На полководца с высоты надмирной

Создатель взоры обратил Свои,

Открыл воителю святую волю

И подвиг, выпавший ему на долю.

3.

У врат восточных в чистой вышине

До утреннего появленья Феба

Калитка открывается в стене

Хрустальная, и прилетают с неба

Картины, явленные лишь во сне

Тому, кто свят душой, тому, чья треба

С усердьем Господу принесена, —

Счастливей Готфриду не снилось сна!

4.

Таких чудес в торжественном убранстве

Никто не созерцал до той поры:

Ему открылись вихри звездных странствий

И верхние запретные миры.

Как в зеркале, он постигал в пространстве

Закон и суть космической игры.

Он телом слился с далью просветленной,

Златыми пламенами окаймленной.

5.

Дивился франк на купол голубой,

Как вдруг быстрей кометы в горней шири,

В доспехах, словно торопясь на бой,

Явился паладин ему в эфире.

Заговорил так сладко, что любой

Наисладчайший голос в дольнем мире

Грубее показался бы стократ:

«Ужель меня не узнаешь ты, брат?» —

6.

«Твой лик настолько изменился, Гуго, —

Ответил герцог, – столько в нем огня,

Что, выступив из солнечного круга,

Ты видом ангельским смутил меня». —

Прижать к груди он попытался друга,

Но оказалась воздухом броня.

Обнять он тщился трижды тень святую

И трижды руки опускал впустую.

7.

С улыбкой молвил величавый муж:

«У духов оболочки нет телесной!

В Господнем храме среди чистых душ

Служу я Истине, солдат безвестный.

И ты союза с нами не нарушь,

Примкнешь ты скоро к армии небесной!» —

«Как скоро? – Готфрид вопросил, дивясь, —

Охотно с прахом разорву я связь!»

8.

Сказала тень: «Ты через год с почетом

Возглавишь победителей парад,

Но прежде должен кровью ты и потом

Отнять у варваров священный град.

Умрешь, покончив с мусульманским гнетом,

Твою державу примет младший брат,

Вернет страну к обычаям исконным

И к жизни по евангельским законам.

9.

В тебе пытаюсь я разжечь мечту

О блеске сфер, где разумом верховным

Колеблемы чертоги на свету,

Где песнопеньем движимы духовным

Живые светочи любви к Христу.

Воспрянь над человечеством греховным,

Прислушайся к звучанью горних лир,

Обозревая сверху дольний мир.

10.

Что может быть ничтожней и нелепей

Земных наград за славные труды!

Земля – невольница в бессветном склепе:

На севере ее сдавили льды,

На юге горные стеснили цепи,

Вкруг пояса струится ток воды,

Что Океаном издавна зовется,

Хоть он не глубже затхлого болотца!» —

11.

Дослушал Готфрид ангела рассказ

И посмотрел на землю, щуря веки:

Внизу, где мир в убогости погряз,

В одно пятно слились моря и реки,

Вблизи такие разные для нас.

«Гоняются за дымом человеки, —

Подумал он, – а Небо к нам давно

С призывом ласковым обращено!»

12.

И молвил: «Если неугодно Богу

Разбить скудельную мою тюрьму,

Тебя зову я, Гуго, на подмогу,

Дай выход заплутавшему уму!» —

«На правильную вышел ты дорогу —

Сказала тень. – К совету моему

Прислушайся, защитник веры пылкий:

Верни Ринальда из позорной ссылки!

13.

Господь для битвы выбрал вас двоих,

Меж вами не проложена граница:

Ты вождь войскам, ты предводитель их,

Ринальд твоим величьем осенится.

Он исполнитель замыслов твоих,

Ты голова, а он твоя десница!

Так знай же, в этой праведной борьбе

Никем его не заменить тебе.

14.

Покончить с властью морока лесного

Дано ему и больше никому,

Решимости в боях придаст он снова

Ослабленному войску твоему.

Ринальд – твоей виктории основа,

Угроза Магомету самому!

Готовься, Готфрид, к приступу второму,

А персы пусть готовятся к разгрому!»

15.

Ответил Готфрид: «С радостью верну

Я рыцаря в ряды Христовой рати.

Людских сердец провидя глубину,

Ты знаешь, как жалел я о собрате.

Скажи, в какую он сбежал страну,

В каком он прозябает эмирате?

Гонца пошлю я по его следам,

Но как законность делу я придам?»

16.

Сказала тень: «Ты Господом возвышен

За то, что славу в битвах смог добыть.

Дабы людьми твой голос был услышан,

О скипетре не вправе ты забыть.

Тому, чей сан по-королевски пышен,

Просителем не подобает быть.

Но, просьбе уступив о возвращенье,

Просителю даруешь ты прощенье.

17.

Попросит Гвельф, услыша Божий глас,

За юношу на чужедальнем бреге.

Нарушив по горячности приказ,

Виновен он в убийстве и побеге.

Он кается, что в праздности погряз

В чужом краю на ложе страстной неги,

Приняв ярмо языческой любви,

Но он вернется – только позови!

18.

Пустынник Петр владеет высшим знаньем:

Гонцам укажет он, в каком краю

Ринальд удержан тайным заклинаньем.

За ним пошлет он быструю ладью,

Покончив с неоправданным изгнаньем.

Тогда рассеянную рать твою,

Под знаменем Креста творя молитвы,

Собрать ты сможешь для повторной битвы.

19.

Открою напоследок я тебе:

Бертольда белый гриф с крестом Булони

Соединятся на одном гербе.

Дадут они у счастия на лоне

Потомство, благодарное судьбе». —

Умолк, и дымкою на небосклоне

Растаяла пророческая тень,

Улыбкой Готфрид встретил новый день.

20.

Глаза открыл он и, на солнце глянув,

Заметил, что давно проспал рассвет.

Надел доспехи, вызвал капитанов

Гвардейских и велел начать совет.

К нему в шатер для обсужденья планов

Вседневно войсковой стекался цвет,

И то, что командирами решалось,

Потом на поле боя совершалось.

21.

Той ночью Гвельфу голос был во сне,

И на совете первым взял он слово:

«Мой принц, ты в просьбе не откажешь мне

Помиловать Ринальда удалого.

Нет, не забыл я о его вине,

Он действовал, конечно, безголово.

Ты скажешь, я пристрастен, я спешу

И зря за беззаконника прошу.

22.

Но не кого-нибудь, а Принципала

Христовых сил прошу я, не забудь,

К тому ж прошу не за кого попало:

Не будь у нас отчаянных, не будь

У нас Ринальда, войско бы пропало.

И сам я тоже не какой-нибудь

Холоп, взывающий о подаянье,

Прощенный, он искупит злодеянье.

23.

Кто, если не Ринальд, возьмет топор

И вырубит чащобу колдовскую?

Кто ринется на штурм во весь опор,

Кто первым прокричит „Я атакую!“,

Кто с внутренних ворот собьет запор,

Пробив тараном стену городскую?

Во имя Господа верни его —

Верни надежду войска своего!

24.

Для будущего подвига благого

Верни героя под священный стяг,

Племянника верни мне дорогого,

На праздность променял он бивуак.

Поверь, не будет случая другого,

В нем пыл еще геройский не иссяк,

В тебе признает юноша смиренно

Командующего и сюзерена».

25.

Так говорил он, грозен, сановит,

В знак одобренья франки загудели,

И Готфрид принял удивленный вид,

Как будто и не знал об этом деле.

Сказал он: «Небеса не прогневит

Приказ призвать на приступ цитадели

Ринальда, если так угодно вам,

Закон я вашим подчиню правам.

26.

Пусть он из царства роскоши и лени

Вернется, буйство усмиряя впредь,

До осознанья общих устремлений

Мальчишке наконец пора созреть!

Всю правду о волшебном этом плене

Ты вызнай и оправданного встреть.

Тебе решать, кого своим посланцем

Отправить за строптивым итальянцем».

27.

Услышав это, выступил вперед

Датчанин Карл и молвил, глядя строго,

Что порученье на себя берет —

Не испугает храброго дорога!

Уверен Гвельф, что тот скорей умрет,

Чем дрогнет у заклятого порога.

С мечом священным в стан придет Ринальд!

Вторым на подвиг вызвался Убальд.

28.

Убальд, испытывая к знаньям голод,

Пытлив был с малолетства и толков,

Всю землю от равнин, где вечный холод,

До эфиопских выжженных песков

Он обошел и был давно не молод.

Знаток обычаев и языков,

Примкнул он к христианам в Галилее,

И не было лазутчика смелее.

29.

Итак, посланцами назначив двух

Друзей, им отдал Гвельф приказ прощальный:

«Скачите к Боэмунду во весь дух,

К антиохийской крепости наскальной!»

В войсках давно ходил упорный слух,

Что там скрывается беглец опальный.

Уже посланцам выезжать пора,

Как вдруг раздался гневный глас Петра:

30.

«О рыцари, зачем себе на горе

Вы слушаете россказни врагов?

Зачем вам пропасти туманных взгорий,

Неразличимые за сто шагов?

Ступайте к югу, где впадает в море

Река у аскалонских берегов.

Там будет ждать вас давний мой знакомец,

Христовой церкви искренний питомец.

31.

Он слышал от меня и знает сам

О цели, свыше предопределенной,

О миссии, угодной Небесам…» —

Так молвил сединою убеленный

Отшельник, внемля горним голосам.

Молчал Убальд, покорный, изумленный,

Молчал и Карл: он понял, что сейчас

Вещал устами старца Божий глас.

32.

Без лишних промедлений к Аскалону

Посланники направили коней —

К приморскому седому небосклону,

Где воздух с каждым шагом солоней.

С обрыва низвергался вниз по склону

Поток, дробимый ребрами камней.

Невидимого моря заунывней

Он выл, разбухнув от недавних ливней.

33.

Герои на краю горы крутой

Коней едва сдержали оробелых,

И тут явился им монах святой

В венке из падуба, в одеждах белых.

Премудрость жизни, чистой и простой,

В чертах его читалась загрубелых.

Вверх по теченью с посохом в руке,

Как посуху, шагал он по реке.

34.

Молчали рыцари благоговейно —

Так под звездой полярной, в холода,

Крестьянки по замерзшей глади Рейна

Скользят, отталкиваясь ото льда.

Шагал к посланцам схимник чародейно,

Хотя вода и не была тверда:

По зыбкой пене из пучин соленых

Шел на глазах у франков изумленных.

35.

«Задача трудная у вас, друзья, —

Сказал старик, – путь предстоит вам длинный,

Ринальд ушел в безбожные края,

Где правят варварские властелины.

Дорогу к цели укажу вам я

Через моря, и горы, и долины.

Земную вы пересечете грань

И призовете храброго на брань!

36.

Но будет лучше, ежели под сводом

Моей пещеры я открою вам

То, что земных сражений верховодам

Неведомо, но ведомо волхвам!» —

Тут приказал он расступиться водам,

И воды растеклись по рукавам,

Открыв, подобно горному ущелью,

Проход к таинственному подземелью.

37.

Берет посланцев за руку монах,

Спускается по руслу в мир безмолвный,

Неясный свет лежит на валунах,

Так светит ночью диск луны неполный.

Из углублений в каменных стенах,

Из емких впадин набегают волны.

Ручьи, озера, реки и пруды

Отсюда черпали запас воды.

38.

Ганг и Евфрат, и Дон с широким Истром,

Едва рождаясь, льнули к их ногам,

За юным Нилом, за Гидаспом быстрым

Тропа свернула к серным берегам,

Где ртуть, необходимая магистрам

Алхимии для ковких амальгам,

Выплескивалась из щелей в избытке,

Под солнцем мигом застывая в слитки.

39.

На отмелях волшебной той реки

Пылали дивных самоцветов груды,

Бросая огненные языки

На заводи, извивы и запруды;

Краснели амальдины колдовски,

Призывно зеленели изумруды,

Сапфир отсвечивал голубизной,

И гранями сверкал гранат резной.

40.

Идут друзья, от изумленья немы,

Убальд собрался с духом наконец

И вопросил: «Ответствуй, старче, где мы?

Сверкающий не нужен нам венец,

Нам ни к чему браслеты, кольца, геммы,

Куда ведешь ты нас, открой, чернец?

Меж сном и явью призрачна граница,

Быть может, этот брег нам только снится».

41.

Старик в ответ: «Дорогою прямой

В подземную сошли мы кладовую,

Земля рождает все в себе самой,

Для вас я линию береговую

Рассек по-дружески, а вот и мой

Дворец, где я в свеченье существую.

Язычником рожденный в срамоте,

Я заново родился во Христе.

42.

Для таинств и обрядов непотребных

Коцит и Флегетон я не зову,

Нет места Тартару в моих молебнах,

В трудах моих нет места колдовству.

Мне любопытны свойства вод целебных,

Лекарственную я ищу траву

И в ослепительном ночном просторе

Слежу зигзаги звездных траекторий.

43.

Не думайте, что я во тьме сырой

Живу затворником на дне пещеры:

На Кармил я переношусь порой

И на Ливан, где, попирая сферы,

Висит чертог воздушный над горой.

Слежу за ходом Марса и Венеры.

Вращенье сих планет по временам

Скорбь и блаженство предрекает нам.

44.

То облачком любуюсь невесомым,

То черной тучей в дымном хрустале,

То нарождающимся снизу громом.

Смотрю, как буря в неподвижной мгле

Подносит искру к молнийным изломам,

И те трезубцами летят к земле.

Вообразив, что космос мне дарован,

Самим собою был я очарован!

45.

Самонадеянный и молодой,

Науке без остатка отдал дань я,

Я путеводной чтил ее звездой,

Единственным мерилом мирозданья,

Но Петр омыл меня святой водой

И прекратил бездумные блужданья:

О высшем должен думать человек,

Настолько низок наш короткий век.

46.

Наш ум при виде Правды первозданной,

Как птица ночи, солнцем ослеплен.

Я понял это с ясностью нежданной,

Ничтожеством гордыни изумлен.

С тех пор стезей иду я богоданной,

В занятьях светлой верой укреплен.

И тот же и не тот же я отчасти,

Во всем Его я подчиняюсь власти.

47.

Господь – моя скала, моя звезда,

Лишь от Него я чаю воздаянья,

Руками человека иногда

Вершит Он богоравные деянья.

Ринальда из обители стыда

Для новых подвигов и покаянья

Мне вывести судьбою суждено —

Прихода вашего я жду давно!»

48.

Вот наконец вошли они в ущелье,

Где обитал приречный старожил,

Алмазами сверкало подземелье

И множеством золотоносных жил,

Открылись им проходы, залы, кельи,

Себя богатством старец окружил,

Но не твореньем рук, а тем, что щедро

Невидимые порождают недра.

49.

Бесчисленная челядь для гостей

Накрыла стол роскошный на помосте,

Сок виноградных золотых кистей

Искрился в кубках из слоновой кости,

Сверкали блюда фруктов и сластей.

Когда же голод утолили гости,

Сказал старик: «У вас, я знаю, есть

Потребность посильней, чем пить и есть.

50.

Армиды вам давно известны ковы:

Сироткой в христианский стан пришла,

Нашла какой-то повод пустяковый,

Из лагеря полвойска увела.

Велела пленных заковать в оковы

И, как товар, к халифу погнала,

Но по дороге в Газу дерзновенно

Ринальд собратьев вызволил из плена.

51.

Вы знаете, друзья, об их судьбе.

Когда же известили дочь Протея,

Что кто-то помешал ее волшбе,

Что кончилась ничем ее затея,

От горя руки искусав себе,

Кричала чернокнижница, лютея:

„Кичится недруг мой в последний раз,

Что одноверцев от возмездья спас!

52.

За то, что караван отбил он пленный,

До самой смерти быть ему в плену,

Пожар раздую я по всей вселенной,

Посею ложь и франков обману!..“

Таков был подлый план души растленной.

Летит колдунья в южную страну,

Где итальянец перебил охрану,

Неверным нанося за раной рану.

53.

Нагрудник снял он, разогнав конвой.

В кольчуге дикаря, в бурнусе сером

На лошади умчался кочевой —

Ринальд открыться не хотел берберам!

На труп с отрубленною головой,

Наученная злобным Люцифером,

Надела ведьма найденный доспех,

Оставив тело на виду у всех.

54.

Армида рассчитала до минуты,

Когда разъезд появится и где,

Подробно изучив его маршруты,

Ищеек свору заведя везде,

На шабаш улетала пресловутый,

Как в сатанинской водится среде,

Такое место отыскав для трупа,

Чтоб он заметен был из-за уступа.

55.

Слуге велела франков ждать она

В пастушеской рубахе домотканой,

Патруль поверил россказням лгуна,

Узнали крестоносцы герб чеканный,

Дозрели подозрений семена,

Захлопнулись коварные капканы,

И от шатра к шатру пополз уже

Необоримый слух о мятеже.

56.

Говаривали, что своим клевретам

Убить Ринальда Готфрид дал приказ,

Но, быстро положив конец наветам,

Луч Правды войско от крамолы спас.

Полезно было вам узнать об этом,

В подробностях я расскажу сейчас,

Как ведьма со сноровкой зверолова

Подстерегла рубаку удалого.

57.

В теченье среднем, где не широка

Река Оронт в пустыне опаленной,

Где, разделяясь надвое, река

Образовала островок зеленый,

Стоял Ринальд напротив островка,

У берега качался челн смоленый,

Привязанный к столбу, и на столбе

Белела надпись в золотой резьбе.

58.

Прочел Ринальд: „Кто б ни был ты, прохожий,

Куда б ни шел – на запад, на восток,

Такого островка на влажном ложе

Второго нет – стоит на нем чертог

Волшебный, ни с одним другим не схожий…“ —

Герой решился переплыть поток:

„Быть может, вправду остров сей чудесен!“ —

Для ординарцев челн был слишком тесен.

59.

Причалив, понял он, что остров пуст,

Шумела рощица у водомета,

И рыцарь, глядя на цветущий куст,

Подумал, что над ним смеется кто-то,

Но слаще поцелуя пряных уст

Нахлынула на юношу дремота.

Снял шлем скиталец, сел под деревцо,

И ветерок пахнул ему в лицо.

60.

Внезапно плеск раздался у излуки,

Он посмотрел туда, где вздулся плес:

Река, бурля, выделывала штуки:

Возникла из воды копна волос,

Затем лицо, а следом груди, руки,

И в результате сих метаморфоз

Девица над водой себя являла,

Насколько ей стыдливость позволяла.

61.

Так появляется из-за кулис

На освещенной факелами сцене

Краса и гордость молодых актрис.

Ринальд в поддельной разглядел сирене

Одну из тех, чьи косы легкий бриз

Трепал в предательской тиррентской пене.

Химера хороша была собой

И песней усмирила бы прибой:

62.

„О юноши, ищите в жизни сладость,

Пока цветут апрельские сады,

Гоните тех, кто завлекает младость

Наградой за священные труды!

Блажен вкушающий земную радость,

Сорвавший вовремя ее плоды.

Зачем Природу вы с таким упорством

Пытаетесь отвергнуть сердцем черствым!

От капель пота влажное чело

Отерла чародейка покрывалом

И, чтобы солнце жарко не пекло,

Врага обмахивала опахалом.

63.

Глупцы, дается только молодым

Блаженство, отвергаемое вами,

Что ваша доблесть? – морок, призрак, дым,

Кумир, рожденный лживыми словами.

Что честь и слава? – дань векам седым!

Вы честь и славу мнили божествами,

А это тени, это тень теней,

Безмолвных на ветру ненастных дней.

64.

Покуда длятся чувственные годы,

Покуда душу услаждает плоть,

Не призывайте новые невзгоды,

Иначе прошлых бед не обороть.

Какое дело вам до непогоды,

Пусть низвергает молнии Господь!

Примите же, по моему совету,

Из рук самой Природы мудрость эту“.

65.

Словам коварным песни колдовской

С доверчивостью тихой рыцарь внемлет,

Его сознаньем счастье и покой

Овладевают, он уже не дремлет,

Он спит. Не в силах грохот никакой

Его поднять – смерть юношу объемлет!

Армида из укрытья своего

С кинжалом вышла – умертвить его.

66.

Но, посмотрев на сон героя сладкий,

На уголки его закрытых глаз,

Где собрались смеющиеся складки —

Что, если он откроет их сейчас! —

Вздохнула и на камень села гладкий,

Огонь вражды в душе ее погас,

На юношу смотрела дочь Эблиса

Нежней влюбленного в себя Нарцисса.

67.

От капель пота влажное чело

Отерла чародейка покрывалом

И, чтобы солнце жарко не пекло,

Врага обмахивала опахалом.

Проникло сжатых глаз его тепло

Сквозь веки в сердце ей, и снегом талым

Растекся твердокаменный кристалл,

Желанней всех Армиде рыцарь стал.

68.

Переплела жасминовые ветки

Колдунья с ветками румяных роз,

Лежал Ринальд на дне просторной клетки

Из тростника, который здесь же рос,

Из лилий, свитых наподобье сетки,

В корзине, влажной от рассветных рос.

На колеснице, по небу летящей,

Армидой унесен был пленник спящий.

69.

Спешит она, но к себе в Дамаск

И, что других чудес необычайней,

Своей любви, своих блаженных ласк

Вдруг застыдилась. В синеве бескрайней,

Где не бывал ни эллин, ни пеласг,

На острова переселилась втайне,

У Океана, на краю земли,

Куда не ходят наши корабли.

70.

Там жил народ, взлелеянный Фортуной,

И в честь нее назвавший острова.

Один из них вознесся над лагуной

Утесом, с моря видимым едва.

Туда Ринальд перенесен был юный.

Горы подошву силой колдовства

Армида в панцирь облекла ледовый,

А наверху разбила сад плодовый.

71.

С тех пор в саду, где круглый год апрель,

Ринальд с Армидой предаются негам.

Освободить безумца – ваша цель:

Найти тропу, заваленную снегом,

В наскальную проникнуть цитадель,

Откуда нелегко спастись побегом.

Как стражу обмануть в урочный час,

Помощница моя научит вас.

72.

Вас к донне в переливчатом наряде

По дну речному выведет вода,

Со лба красавица откинет пряди,

Стара годами, видом – молода.

Быстрей огня при грозовом разряде

Вас унесет она за кромку льда

И в лагерь возвратить не затруднится,

Надежнейшая в мире проводница!

73.

Там у подножья, на морозе злом,

Свирепый вепрь щетинится в пещере,

Питон, шипя, свивается узлом,

Не уступая в ярости пантере.

Я вас волшебным одарю жезлом,

Взмахнете им – и разбегутся звери!

Ужаснее опасность наверху,

Где весело ручей бежит во мху.

74.

Так чист источник, что губами сразу

К потоку припадает человек:

С глотком воды он странную заразу

Вбирает в грудь и валится на брег,

Как будто черному подвергся сглазу.

От хохота там смерти не избег

Никто – лежит бедняга и хохочет,

И снова пьет и жить уже не хочет.

75.

Не пейте из коварного ключа,

Забудьте о его прозрачном беге,

Иначе вы умрете хохоча,

Не троньте яств, расставленных на бреге,

В объятья не бросайтесь сгоряча

К улыбчивым и льстивым девам неги,

Не слушайте их сладостных речей,

Идите вверх, перешагнув ручей!

76.

За ним окажетесь вы в лабиринте,

Петляющем среди густых садов,

Там можно заплутать, но страх отриньте —

Я дам чертеж запутанных ходов.

Там в каждой розе, в каждом гиацинте

Кипит, не опасаясь холодов,

Любовь – там на траве вечнозеленой

С Армидой возлежит Ринальд влюбленный.

77.

Ей надо отлучиться иногда,

Заняться магией разнообразной.

Развратному откройтесь, господа,

Пред ним поставьте этот щит алмазный:

Пусть убедится, корчась от стыда,

Как он размяк в одеждах жизни праздной.

Прогонит, может быть, его душа

Любовь, не стоящую ни гроша!

78.

Извилины коварного дедала

Пройдете вы, минуя тупики,

Где бы опасность вас ни поджидала,

Не струсите злодейству вопреки.

Поймет свою оплошность запоздало

Армида, вне себя, что чужаки

Попали в сад без ведома хозяйки —

Не все дано предугадать всезнайке!

79.

Вы из обители поддельных нег

Сойдете без препятствий по ущелью,

Теперь я отведу вас на ночлег,

День завтрашний отмечен высшей целью,

Вам в путь с утра!» – так мудрый старец рек

И, в каменную удалившись келью,

Уснул, и только крестоносцам двум

Полночи не спалось от светлых дум.

Любуясь шелком золотистой кожи,

Застыли путники у тихих вод.

Песнь пятнадцатая

1.

Опять новорожденная денница

Зовет людей к обыденным трудам,

Посланцам рек старик: «Воспламенится

Вот-вот восток, путь указав к садам

Армидиным. Коварна чаровница,

Но я вам жезл и щит алмазный дам

И карту замка – без нее, поверьте,

По лабиринту вам бродить до смерти!»

2.

Давно проснулись франки и давно

В доспехи облачились боевые,

Следы их ног еще хранило дно —

Вчера они шагали здесь впервые!

По переходам, где и днем темно,

Под отмели прошли береговые

И снова оказались под водой.

«Прощайте!» – молвил им монах седой.

3.

Гонцов поток подхватывает донный

И бережно, как два сухих листка,

Выносит к паруснику юной донны,

На полосу прибрежного песка.

Румяны щеки не от белладонны

У Кормщицы, чья смелая рука

Сжимает своенравное кормило,

Лицо Фортуны крестоносцам мило.

4.

Спадает прядь на чистое чело,

Фортуна взором ласково-приветным

Обводит берег – просто и светло,

Подобно ангелам ветхозаветным!

Огнями солнце радугу зажгло

На пеплосе ее тысячецветном,

Но сколько ни разглядывай на свет,

Неуловим волнистой ткани цвет.

5.

Так переливы перьев голубиных

Для нас непостижимы в блеске дня:

То ожерелье в крошечных рубинах

Объемлет шейку нитками огня,

То изумруды, как в морских глубинах,

Бегут по грудке, свежестью маня.

Цветами разными попеременно

И гаснут, и горят одновременно.

6.

Незамедлительно взойти на борт

Фортуна повелела паладинам:

«Наш курс надежен, – молвила, – и тверд,

Пойдем навстречу мы штормам и льдинам.

Вас безопасно я доставлю в порт,

Предписанный небесным Господином!» —

Поближе подплыла и на песок

Спустила сходни из прямых досок.

7.

Багор взяла она рукой свободной

И лодку оттолкнула от земли,

Надулся ветром парус быстроходный.

Без риска оказаться на мели

Прошли бы здесь рекою полноводной

И самые большие корабли,

И уж тем паче юркий, невесомый

Челнок, потоком вздувшимся несомый!

8.

Законам мирозданья вопреки

Стремится к морю парусник Фортуны,

Под килем не стихает гул реки,

Белеет за кормою след бурунный,

А впереди разливы широки —

Нетронутое зеркало лагуны.

Река исчезнуть в море норовит,

А может, только хочет сделать вид.

9.

Едва ладья коснулась пенной кромки,

Вверху просвет открылся голубой,

Тяжелых туч рассыпались обломки,

И волны, набегавшие гурьбой,

Утихли – слышен ветра гул негромкий,

Да где-то позади шумит прибой.

Скользит по ласковой лазури днище,

Сияет небо радостней и чище!

10.

Когда ж на запад взяли курс они,

Открылась Газа им за Аскалоном,

Здесь оживленный порт в былые дни

Гудел под городом многоколонным.

От частых войн развалины одни

Остались под античным небосклоном,

Где город вновь на берегу морском

Восстал, людьми наполнясь, как песком.

11.

Палатки без конца и без начала

Тянулись вверх от скал береговых,

По улочке, ведущей от причала,

Скакали вереницы верховых.

Толпа пылила, гикала, кричала.

Слонов опережая боевых,

Верблюды гнулись под громоздкой кладью,

И мачты высились над водной гладью.

12.

Хватаются за весла сотни рук,

Взрезают синюю равнину ростры,

Вода от пены побелела вдруг,

Над гребнями бушприт взлетает острый.

Дивятся паладины, как вокруг

Кипит народ многоязычный, пестрый.

Сказала Кормщица: «Из южных стран

Еще не все войска стянул тиран!

13.

За племенем он подымает племя

Из недр Египта, думая пресечь

Власть Божью – многочисленное семя

Агари с Готфридом скрестило меч.

Назад у нас вернуться будет время:

Еще не назван вождь грядущих сеч.

Командованье он не сразу примет

И лагерь не в одну минуту снимет».

14.

Так говорила, сидя у руля,

Фортуна, лодкою своей проворной

Среди ливийских кораблей руля,

Сродни орлу в голубизне просторной!

Осталась далеко внизу земля,

К зениту воспарит он непокорный,

Другие птицы в облачном дыму

Не полетят наперехват ему.

15.

Вот первым на окраинах Египта

Портовый город Рафия возник,

За ним пустыня, где ни эвкалипта,

Ни пинии – там берег сух и дик.

Там гордый прах Помпея скрыла крипта

Близ Риноцеры, чей скалистый пик

Над морем высился главой надменной,

Стопы свои купая в бездне пенной.

16.

Вот дельта, где на семь бурливых рек

Небесный Нил распался под Дамьеттой,

Изрезав рукавами низкий брег.

Чуть ниже – город, с древности воспетый,

Его для греков знаменитый грек

Построил на дуге приморской этой,

Где, узнаваемый по маяку,

Фарос прилеплен был к материку.

17.

Не к северу, не к Родосу и Криту,

К берберскому прибрежью путь прямей!

Достичь его не терпится бушприту,

Промчаться мимо ящеров и змей

В Мармарику, под стать метеориту,

Умчать к Пентаполю, где Птолемей

Свой город на равнине благодарной

Отстроил в устье Леты легендарной.

18.

Дугу Большого Сирта оплывал

Фортуны челн – залив несудоходный,

На мыс Джудекки набегает вал,

Сменилось море Магрой многоводной,

Напротив Мальты Триполи вставал,

И Малый Сирт в долине плодородной

Блестел, кривой и гладкий, словно серп,

Там логофагов остров был – Альзерб.

19.

Вот и Тунис, двумя хребтами сжатый

Над зеркалом смирившихся зыбей,

Краса и гордость Ливии богатой,

Здесь волны тише, небо голубей.

Навис на севере стеной зубчатой

Над морем сицилийский Лилибей.

Сказала Кормщица: «Белеет пена,

Где прежде были стогны Карфагена!

20.

От славы карфагенской ни следа

В зыбучих дюнах не найдет прохожий,

Державы гибнут, гибнут города,

Растет бурьян у храмовых подножий,

Лишь человек не хочет никогда

Смириться с мыслью, что он смертен тоже…»

Бизерта позади, приютный порт,

Сардинский ветер дует в правый борт.

21.

Плывут вдоль нумидийских побережий,

На кочевые смотрят табуны,

К Алжиру их торопит ветер свежий,

К пиратским гнездам выжженной страны.

Жилье людей встречается здесь реже,

Чем львы и тингитанские слоны.

Минуют Фес, имперский град Марокко,

Вдоль скал Гранады гонит их сирокко.

22.

Приблизились к уступам, где пролив

Десница Геркулесова пробила,

А может, перешеек разделив,

Стихия кряж гранитный раздробила,

И вал нахлынул, яростно-бурлив.

Стоит на бреге Ливии Абила,

На иберийском бреге Кальп стоит —

История немало тайн таит!

23.

Три дня прошло и наступил четвертый,

Упорно плыл на запад быстрый челн,

Не заходя за провиантом в порты,

Гремел на мачте парус, ветра полн,

До окоёма сизого простертый

Их встретил океан горами волн:

Свиреп Нептун в закрытом море здешнем,

Каков же он в открытом море внешнем?

24.

Растаял Гадес, уходя в туман,

Летит корабль к просторам безымянным,

Сливающийся с небом океан

От неба отграничен океаном.

Убальд Фортуне: «Кто из христиан

За этим побывал меридианом?

Кто обитатели материков,

Неведомых для наших моряков?»

25.

И услыхал: «Смирил не для потехи

Геракл Антея мощною рукой,

Ни в чем герою не было помехи,

Но, убоясь бескрайности морской,

Воздвиг Алкид две каменные вехи,

Предел поставив дерзости людской.

Улисс, в ком любопытство не иссякло,

Единственный презрел запрет Геракла:

26.

За Гибралтар, за пограничный мыс

Ушел на веслах в океан безбрежный.

Слыл мореходом опытным Улисс,

Но был настигнут смертью неизбежной.

Тропический умалчивает бриз

О том, чем завершился путь мятежный.

Других на запад штормом унесло,

Отчаянных уменье не спасло.

27.

Простор, раскинувшийся перед вами,

Вовек не рассекали корабли,

Там неизведанными островами

Неведомые правят короли,

Их роскоши не описать словами,

Там солнце щедро к жителям земли».

Прервал ее Убальд: «Каким кумирам

Островитяне молятся всем миром?»

28.

«Здесь каждому народу свой язык, —

Сказала донна, – свой уклад довлеет:

Один луну боготворить привык

И культ Вселенской Матери лелеет,

Другой звероподобных чтит владык

И брашен непотребных вожделеет.

Живущие по дальним берегам

Поганым поклоняются богам».

29.

Убальд опять: «Ужели Бог забудет

Полмира, и вовеки луч добра

Туземным племенам сиять не будет?» —

В ответ услышал он: «Придет пора,

И подлинную веру в них пробудит

Благая весть апостола Петра.

Для парусников близким станет берег

Недосягаемых для вас Америк.

30.

Смеясь над баснями былых времен,

Гвадалквивир покинут каравеллы,

Моря от новых запестрят имен,

Покуда корабельщик самый смелый

Не окаймит, провидчески умен,

Стихией окаймленные пределы.

Он взвесит шар земной, как на весах,

И уподобит солнцу в небесах!

31.

Но прежде лигурийским мореходом

Проложен будет путь под вой ветров,

Уйдет на запад он по бурным водам,

Не веря в предсказанья катастроф.

Под негостеприимным небосводом

Промчится, мглу форштевнем пропоров,

Легко пренебрежет запретом старым

И выйдет на простор за Гибралтаром.

32.

Колумб, порыв дерзанья твоего

Так быстро вспенит море за Абилой,

Что Славе будет не догнать его,

Тысячеокой и тысячекрылой.

Пусть Вакха и Алкида торжество

Она на лире возгласит унылой,

Тобой сама Поэзия горда,

В Историю вошел ты навсегда».

33.

Плывет по океану челн Фортуны,

На юго-запад держит курс прямой,

Садится солнце в океан безлунный,

Любуются друзья, как за кормой,

Не дожидаясь, день восходит юный,

А впереди над предрассветной тьмой

Встает в короне из паров летучих

Вершина, утопающая в тучах.

34.

Вдруг ветер налетел, и в тот же миг

От сизых туч избавилась громада —

С широкою подошвой острый пик,

Пирамидальное преддверье ада.

Подобно Этне он вдали возник,

Когда-то придавившей Энцелада,

Подобно Этне он дымился днем,

А ночью небо заливал огнем.

35.

И снова берега, но не в обрывах —

Пред ними сказочный архипелаг,

Носящий имя Островов Счастливых

За изобилье всевозможных благ.

На невозделанных восходит нивах

Там, если верить людям, всякий злак,

Там без ухода фрукты золотистей,

И виноградные сочнее кисти.

36.

Сказала Кормщица: «Там дикий мед

Природой припасен в дупле пчелином,

Там из-под камня брызжет водомет

И пустоцветы не грозят маслинам.

Там летнюю жару легко уймет

Зефир, гуляя по лесным долинам,

Элизиум, приют блаженных душ,

Там видит не один ученый муж.

37.

К концу идет наш долгий путь по морю,

Желанных Островов достигли мы,

На этих островах нет места горю,

Нет ни землетрясений, ни зимы.

Прекрасны и щедры они, не спорю,

Но знать не знают лучшие умы,

Что зря они счастливыми прослыли.

Мы к первому из десяти подплыли».

38.

Воскликнул Карл: «Причаль же поскорей,

Дозволь сойти на берег первобытный!

Мне нравы простодушных дикарей

И верованья крайне любопытны.

О чудесах тропических морей

Хочу я знать, скиталец ненасытный,

О плаванье к опасным рубежам

Ученым я поведаю мужам!»

39.

Она в ответ: «Ты пламенную душу

Взлелеял в поисках иных дорог,

Но как я Божью заповедь нарушу?

Запрет на тайны океана строг,

Я не могу вас выпустить на сушу.

Через четыре века выйдет срок,

И отдаленных континентов тропы

Откроются для жителей Европы.

40.

Вам Господом доплыть разрешено

По лоциям из будущих столетий

До берега, где воли ждет давно

Герой, попавший в колдовские сети.

Просить о большем было бы грешно,

Смиритесь, помня о святом обете».

Умолкла, и цветущею горой

За первым островом возник второй.

41.

К востоку в окруженье волн соленых

Тянулись цепью десять островов,

Полосками лазури разделенных,

Чредой равновеликих рукавов.

Из них лишь семь, издревле населенных,

Являли ряд амбаров и хлевов,

Другие три достались волчьим стаям,

Архипелаг не весь был обитаем!

42.

На самом западном из десяти,

Лаская берег, выгнутый подковой,

Залив, с воды невидимый почти,

Таился за грядой известняковой.

В него теченьям бурным не войти,

И только шкипер, опытный, толковый,

По двум утесам курс определив,

Отыщет безопасный вход в залив.

43.

Здесь горы в синие глядятся воды

Под шапками непроходимых пущ,

Здесь бьют ключи из пористой породы,

В прохладных гротах зеленеет плющ.

Здесь якорь не бросают мореходы,

Здесь сумрак полусонный вездесущ.

К стволу Фортуна лодку привязала

И, паруса свернув, гонцам сказала:

44.

«В ограду замка на лесной горе

Вам предстоит проникнуть, кондотьеры,

Там на персидском нежится ковре

Поборник ревностный Христовой веры.

Сбирайтесь в путь на утренней заре,

Заночевав на дне любой пещеры,

И помните, что медлить вам нельзя:

К полудню станет гибельной стезя!

45.

Пока сияет над землей денница,

Легко вы одолеете подъем…» —

Отчалила от суши проводница,

Оставив наших рыцарей вдвоем.

Еще к зениту Феба колесница

Не мчалась, озаряя окоём,

А франки беспрепятственно по взморью

Уже пришли к лесистому предгорью.

46.

Отвесны кручи каменной гряды,

Тропа петляет над скалистым брегом,

А наверху, где громоздятся льды,

Мороз весенним уступил побегам.

Теряясь в клочьях белой бороды,

Там роза уживается со снегом.

Природа, ты такого никогда

Не выдумаешь, магии чужда!

47.

У скал, где роща древняя шумела,

Они восхода ждали в полумгле,

Но день настал, и тьма уже не смела

Рассветный луч не подпускать к земле.

«Вперед!» – вскричали рыцари и смело

Рванулись к цитадели на скале,

Как вдруг дракона бронзового рыло

Дорогу им пыланьем перекрыло.

48.

У змея за чешуйчатой спиной,

Переливаясь, гребень красовался,

Проклятый аспид, брызгая слюной,

То, на тропу улегшись, раздувался,

То втягивал под брюхо хвост срамной

И в трубчатые кольца завивался.

Светилось тусклым золотом брюшко,

Но храбрых удержать не так легко!

49.

Меч вынул Карл движением проворным,

Убальд ему: «Ужели с адским злом

Оружьем ты покончишь рукотворным,

Как со змеей, свернувшейся узлом?»

Жезлом он замахнулся заговорным,

И перед чудодейственным жезлом

Дракон, напуганный внезапным свистом,

Пропал бесследно в сумраке ветвистом.

50.

Чуть дальше повстречался смельчакам

Гривастый лев особой рыжей масти,

Он языком шершавым по клыкам

Водил внутри ненасытимой пасти.

Хвостом себя хлестал он по бокам,

Грозя пришельцев разорвать на части,

Но, страха тайного не одолев,

Прочь от жезла бежал клыкастый лев.

51.

Вдруг полчища чудовищ безобразных

Повылезали из-за черных скал,

По шерсти разных и по реву разных,

У каждого урода свой оскал.

От нильской дельты, от болот заразных,

От гор Атласских столько не скликал

Еще никто страшилищ африканских —

Ни гирценийских монстров, ни гирканских.

52.

Чудовище не смеет ни одно

Загородить дорогу паладинам:

Отродье зла на каменное дно

Летело, взмахом сброшено единым —

Жезлом волшебным вмиг побеждено.

Взбираются посланники по льдинам,

И только склон замерзший и борей

Не позволяют им идти быстрей.

53.

Когда же взобрались они повыше,

Открылся над пустыней снеговой

Разбитый на гигантской плоской крыше

Цветущий сад под южной синевой.

Не зная ни порывов, ни затиший,

Там ветерок поигрывал листвой,

Садилось солнце и опять всходило,

Но сад не усыпляло, не будило.

54.

За месяцами летней духоты

Не воцарялся там мороз косматый,

Там вековечно небеса чисты,

Там принимал охотно луг несмятый

Траву из почвы, из травы – цветы,

Из чашечек цветочных – ароматы.

Над озером в лазури золотой

Там замок властвовал над высотой.

55.

Пришлось остановиться не однажды

Героям, чтобы дух перевести:

Им все труднее шаг давался каждый

На скользком, на обрывистом пути.

Но вот ручей – он их спасет от жажды,

Желаннее потока не найти!

Со скал сбегал он, замирал у края

И рассыпался, брызгами играя.

56.

Но, перехлестывая мшистый праг,

Вода опять текла неторопливо,

Лилась бесшумно в глинистый овраг,

Ни паводка не зная, ни разлива.

Смотрелись в глубину, в студеный мрак,

Склонясь к воде, то ива, то олива,

И мягкая трава по берегам

Манила отдохнуть, стелясь к ногам.

57.

Сказал Убальд: «Казнит смертельным смехом

Волшебных вод единственный глоток!

Зажмем же уши, чтобы сладким эхом

Сирены нас не завлекли в чертог

К эпикурейским чувственным утехам!»

Впадал в лесное озеро поток,

Круглился брег, водою не подмытый,

Там на поляне стол стоял накрытый.

58.

При виде яств роскошных смельчаки

На краткий миг лишились дара речи,

Две девы, шаловливы и ловки,

У берега плескались недалече.

Бросались плавать наперегонки,

Выныривали из воды по плечи.

Друг дружку окатив фонтаном брызг,

Неимоверный поднимали визг.

59.

Любуясь шелком золотистой кожи,

Застыли путники у тихих вод.

Сердцам смягчаться под броней негоже,

Но уступают рыцари, и вот

Одна шалунья, та, что помоложе,

Открыв нагие груди и живот,

Над зеркалом озерным встала бодро,

Водой едва прикрытая по бедра.

60.

Так из кристальных волн встает звезда,

Предутренние стряхивая росы,

Так Анадиомена без стыда

Из пены вышла, отжимая косы.

Смотрели франки, как бежит вода

По лбу купальщицы златоволосой.

Смутилась дева и присела вдруг:

«Я думала, что ни души вокруг!»

61.

Мгновенно узел распустив тяжелый,

Венчавший золотом ее чело,

Она под мантией широкополой

Исчезла соглядатаям назло.

Был скромен взор притворщицы веселой.

Пусть непрозрачно водное стекло,

Зачем жалеть о красоте телесной?

Не стала дева менее прелестной.

62.

Стыдливо улыбается она,

И краше от стыдливости лукавой

Ее улыбка – дева смущена,

Зарделась и не выступает павой.

Так речь ее приветливо нежна,

Что побежден любой вояка бравый:

«О рыцари, – сказала, – в добрый час

Дорога в щедрый край приводит вас!

63.

Фиал страстей, кипящих в человеке,

Остынет в этой сказочной стране.

Так люди в золотом вкушали веке

Покой с природою наедине.

Здесь благодатный сон смежает веки,

Здесь рыцари в сверкающей броне,

Сжимая меч, на битву не выходят,

В любовных битвах славу здесь находят!

64.

В тиши алькова и в траве густой

Признаете вы плоти верховенство,

О путники, мы вас проводим к той,

Чья страстность – воплощенье совершенства!

Взмолитесь вы: „Царица, удостой

Нас невообразимого блаженства!“

Теперь водой умойтесь из ручья,

Вам подкрепиться надобно, друзья».

65.

Внимают крестоносцы деве юной,

Любуясь танцами ее сестры:

Сродни звучанью лиры сладкострунной

То плавны руки нимфы, то быстры,

Но крепок на сердцах замок чугунный,

От дьявольской спасает он игры:

Нет красоты для франков многогрешней,

Она их трогает, но только внешне.

66.

И если всходит слабости росток,

Как всходит травка на весеннем дерне,

Мгновенно разум, зорок и жесток,

Развратные перерубает корни.

Вступили гордо рыцари в чертог,

Пройдя сквозь строй великолепной дворни,

Сирены, не надеясь на ответ,

На дно нырнули, злясь на целый свет.

Проник ей в душу вздох его глубокий

И в храм любви паломником вступил.

Следят посланцы за игрой альковной

И видят зеркало в листве смоковной.

Песнь шестнадцатая

1.

Внутри дворца лежал, как в круглой чаше,

Взращенный демонами вертоград,

Всех цветников на свете был он краше

В кольце воображаемых оград.

Дивились путешественники наши

На кущи, где за сотней крепких врат

Террасы высились и галереи, —

Дедала не придумаешь хитрее!

2.

Открылись двери с лязгом, и портал

Увлек друзей к земному парадизу,

На створах длинный ряд скульптур блистал,

По ведовскому выкован эскизу.

Дышал оживший под резцом металл,

Лишь дара речи не хватало фризу,

Но присмотрись, и древний барельеф

Заговорит, металла не разъев.

3.

Среди служанок там сидел за прялкой

Алкея отпрыск с раннего утра.

Амур хохочет над судьбиной жалкой:

«Не ты ли небо подпирал вчера?»

Иола грозной палицей, как скалкой,

Поигрывает посреди двора.

Прикрыты плечи девы шкурой львиной,

Излишне грубой для красы невинной.

4.

Напротив, яростней, чем океан,

Напенился залив при полном штиле,

Вскипела перед взором христиан

Баталия враждующих флотилий.

Левкадию зажег Октавиан,

Оружье с Римом на море скрестили,

Вслед за Антонием взойдя на трап,

Индиец, египтянин и араб.

5.

Либурны пробивают борт либурнам,

Гремя, как мельничные жернова,

Ты скажешь, сдвинутые ветром бурным

Кикладские столкнулись острова.

Мелькают дроты в мареве пурпурном,

От бойни сатанеет синева.

Не выдержав кровавого театра,

Бежала с поля боя Клеопатра.

6.

Ей вслед Антоний повернет бушприт,

Пренебрежет владычеством над миром.

Не трус и не предатель, он бежит

За убегающим своим кумиром.

Любовью будет флот его разбит.

То гнев, то стыд владеют триумвиром:

Бросает быстрый взгляд на корабли

И вновь следит за парусом вдали.

7.

Укрыться от погони в дельте Нила

Любвеобильной выпадет чете.

Всевластно смерть изгнанника манила,

Найдет он утешенье в красоте. —

Картины эти, стоя у горнила,

Кузнец на звонкой выковал плите.

Насилу взоры оторвав от статуй,

Вступили рыцари в чертог богатый.

8.

Тропа вилась, петляя меж камней,

То вверх маня, то прячась под обрывом,

Нехитрым выглядел бы рядом с ней

Меандр с его теченьем прихотливым.

Пришлось бы крестоносцам много дней

Ходить кругами по крутым извивам,

Но карту неспроста им схимник дал,

Легко читался путаный дедал.

9.

Еще изгиб, и вот за поворотом

Открылся сад над зеркалом воды,

Неведомые северным широтам,

Росли на ветках дивные плоды,

Шумели кроны над прохладным гротом,

Но где трудов приложенных следы?

Чем меньше их – тем совершенней метод.

Не объяснить, как сад возделан этот!

10.

Загадкой было, отчего цветет

Так безупречно зелень, и казалось,

Что с подражательницей круглый год

Природа, подражая, состязалась.

Весь день по саду ветерок снует,

Дохнул, и завязь тут же завязалась.

И нет от ягод отдыха кусту:

Осыпались – и куст опять в цвету!

11.

Бок о бок на одной и той же ветке

Там гроздья спелых и неспелых фиг,

Там среди яблок наливных не редки

Зеленые, краснеющие вмиг.

Подобьем розово-янтарной сетки

Там дикий виноград к скале приник.

На южном солнце пламенеют кисти,

День ото дня сочней и золотистей.

12.

Ручей у птичьих учится капелл,

Над рябью ветерок листву колышет,

Он в сложных контрапунктах преуспел,

Он, ноты подбирая, негой дышит:

Умолкли птахи – громче он запел

И вновь молчит, как только их заслышит.

Случайно или нет, но ветерок

Преподает им музыки урок.

13.

Заговорила человечьим словом

Пичуга с пестрым веерным хвостом,

С окраской, незнакомой птицеловам,

О чудо чудное в лесу густом!

Призывно клювом щелкнула лиловым

И гордо воцарилась над кустом.

Утихнуть птичьему велела гаму,

Зефиров нежных прерывая гамму:

14.

«В саду под утро роза расцвела,

Светясь невинностью непристыженной,

Нам именно такой она мила,

Полуодетой, полуобнаженной.

Но вот она разделась догола,

И гаснет пыл толпы завороженной.

Поблекла и увяла, не задев,

Как раньше, душу юношей и дев.

15.

Так исчезает жизнь в могильной сени,

Так уходящий день к цветку жесток,

Не обещает ветерок весенний,

Что завтра сызнова взойдет цветок.

Срывайте же его без опасений,

Пока алеет утренний восток,

Влюбляйтесь и в чертог гостеприимный,

Любя, входите для любви взаимной!»

16.

Так пела птица пестрая, и с ней

Пел хор пернатый в радостном согласье,

Голубку голубь целовал нежней,

И лиственное царство в одночасье

От молодых дубков до старых пней

Слилось в невыразимом сладкогласье.

Главенствовала чувственность везде,

Разлившись по земле и по воде.

17.

Идут по лабиринту паладины,

Не соблазняясь пеньем пестрых див,

Два сердца, две нетающие льдины,

От лживых обольщений оградив.

Вот наконец дошли до середины —

О как рассказ монаха был правдив! —

Любовник у любовницы в объятьях

Лежал, забыв о славных предприятьях.

18.

Сползла сорочка с круглого плеча,

Белея из-под локонов развитых,

Рука у кавалера горяча,

У милой капли пота на ланитах,

Игривей отраженного луча

Улыбки блеск в глазах ее раскрытых.

Ей на колени голову кладет

Возлюбленный и поцелуя ждет.

19.

Несытым взором жизненные соки

Из глаз любовницы любовник пил,

Губам желанным подставляя щеки,

Он поцелуи милой торопил.

Проник ей в душу вздох его глубокий

И в храм любви паломником вступил.

Следят посланцы за игрой альковной

И видят зеркало в листве смоковной.

20.

Висел на ветке странный сей доспех, —

Киприде всех доспехов он дороже! —

Снимает юноша фиал утех,

В стекло глядят они одно и то же,

Да только сердцеедка, пряча смех,

Любуется собой на пышном ложе,

А он себя увидел в кандалах

На дне любимых глаз, как в зеркалах.

21.

Он рабством тешится, она – всевластьем,

В самой себе найдя любви родник.

Зовет он, упиваясь сладострастьем:

«Хочу я, чтобы в душу мне проник

Твой взор и с нею поделился счастьем.

Восторг мой – красоты твоей двойник!

Огонь, зажженный у Венеры в храме,

Правдивей пламени в овальной раме.

22.

Я знаю, равнодушна ты ко мне,

Любуйся же лицом своим прекрасным

И с красотой своей наедине

Экстаз вздыхателя считай напрасным.

Со звездами в зеркальной вышине

Тебя сравнил бы я в порыве страстном,

На небе отраженье выбирай —

В кусок стекла я свой не втисну рай!»

23.

Армиду забавляет натиск пылкий:

От собственной пьянея красоты,

Она в тяжелый узел на затылке,

Смеясь, вплетает свежие цветы.

Так перламутра тонкие прожилки

На золотой эмали завиты.

И на плече лилейном розой колкой

Скрепляет покрывало, как заколкой.

24.

Но лучше благовонных покрывал

Волшебный пояс ей служил защитой,

Он радужной игрою чаровал,

Он, как павлиний хвост многоочитый,

Ей стан нетканой тканью обвивал,

Никем не скроенный, никем не сшитый,

Воздушный, созданный из ничего, —

Никто ее не видел без него!

25.

Из грез был скроен пояс чудотворный,

Из влажных поцелуев при луне,

Из горьких слез и робости притворной,

Из приглашений к милой болтовне.

Отвар приготовляя заговорный,

Всю эту смесь на медленном огне

Расплавила колдунья в жарком тигле —

Мы в этом поясе ее застигли!

26.

Налюбовавшись досыта собой,

Любимого целует чаровница

И молча, для занятий ворожбой,

В своем дворце спешит уединиться.

Он вслед ей смотрит с горестной мольбой:

Незримая очерчена граница

Вокруг тюрьмы природной, где одни

Лесные звери с ним проводят дни.

27.

На землю мгла спускается беззвучно,

С любовником Армида досветла

Восторг и негу делит неотлучно,

А утром вновь колдунью ждут дела,

Ей без занятий чародейных скучно.

Посланцы видят, что она ушла,

И в рыцарском вооруженье полном

Являются пред юношей безмолвным.

28.

Известно всем, что доброму коню

От службы отдохнуть приходит время,

Не скачет он, закованный в броню,

С другими жеребцами стремя в стремя,

Не предается прежнему огню,

Почетной старости он носит бремя.

Но чу! Казарма поднята трубой,

И снова он в мечтах летит на бой.

29.

Так юноша на ложе наслажденья,

Едва сверкнули латы в полутьме,

Увидел в них залог освобожденья

От лени в обольстительной тюрьме.

Дух, повергавший стены, огражденья,

Геройство воскресил в его уме.

Щит адамантовый в руках Убальда

Сияньем правды ослепил Ринальда.

30.

Лицо, лоснящееся от помад,

В безжалостном возникло адаманте,

Крушителя языческих громад

Не распознать в женоподобном франте!

Струились, источая аромат,

Шелка пышнее королевских мантий,

Усеянный карбункулами меч

Был непригоден для кровавых сеч.

31.

Как человек, который пробудился,

Полночи в тяжком проведя бреду,

Ринальд, себя увидев, устыдился:

На лоне неги в сказочном саду

Он, рыцарь, в размазню переродился.

Глаза потупив, сдался он стыду:

Сгореть готовый в пламени гееннском,

Смотрел на щеголя в наряде женском.

32.

Вскричал Убальд: «На Азию войной

Идут полки Европы христианской,

Поклявшись подвиг совершить страстной

В Земле обетованной, ханаанской.

Вселенской славе берег островной

Ты предпочел в пустыне океанской.

Вдали от славных армий и галер

Чему ты служишь, дамский кавалер?

33.

Скажи, какими убаюкан снами,

Ты мужественность растерял в глуши?

Ступай по зову Готфрида за нами,

Подумай о спасении души!

Борьбу с языческими племенами,

Судьбы избранник, с честью заверши.

Как прежде, за безбожье мсти иудам,

Им кары не избегнуть даже чудом!»

34.

Молчал Ринальд, охваченный стыдом,

Но стыд, ведущий в адские вертепы,

Дал место гневу в сердце молодом.

О гнев, ты воин разума свирепый! —

Залившись краской и дыша с трудом,

Бертольда сын сорвал наряд нелепый:

На шелковые ленты зол жених —

Он жалкие оковы видит в них!

35.

На волю из дедала колдовского

Он вырваться мечтает поскорей.

Среди клочков наряда франтовского

Валялся мертвый стражник у дверей.

Исхода не предвидела такого

Хитрейшая из адских дочерей,

Не думала, что мысли о побеге

Могли родиться в царстве томной неги.

36.

Она хотела крикнуть: «Подожди!» —

Но крик ее был заглушен рыданьем,

Он гулкой пустотой в ее груди

Откликнулся, подавленный страданьем.

Причудница не ведала, поди,

Чья мудрость управляет мирозданьем,

Теперь она была не столь горда,

И все ж прибегла к плутням, как всегда.

37.

Из фессалийской слышала пещеры

Она такую ересь и божбу,

Что, замедляя бег небесной сферы,

Дуть научилась в адскую трубу,

Но не пришли на помощь ей химеры,

Не пробудились мертвые в гробу,

Из преисподней нечисть не слеталась,

На красоту ей уповать осталось.

38.

Бежит, но не сторонкой, не тайком —

Неужто в ней гордыня отпылала?

Еще вчера она одним кивком

Презрительно Амура отсылала,

Любила быть любимой, но ни в ком

Признать предмет мечтаний не желала:

Собой любуясь, видела, любя,

В глазах любимого одну себя.

39.

Вниз по горе бежит по круче снежной

За тем, кто ею подло пренебрег.

От горьких слез прекрасней облик нежный:

«Любимый, ты на казнь меня обрек!» —

Летел посланцем к полосе прибрежной

Упреком обгоняемый упрек.

Призывный вопль безвыходной печали

Расслышал рыцарь, стоя на причале:

40.

«Мне часть души украденной верни

Или возьми с собою обе части,

Не могут врозь существовать они,

Еще успеешь ты распутать снасти,

Нет власти у меня – слова одни,

Лобзанья ты хранишь для новой страсти,

Не бойся выслушать, отъезд отсрочь,

Прогнать меня еще успеешь прочь!»

41.

Сказал Убальд: «Минуту промедленья

В укор собрату не поставлю я.

Взгляни, Ринальд, как с криком исступленья

Сирена приближается твоя,

И если ты ее без сожаленья

Отвергнешь, кто потом тебе судья?

Кто вздумает назвать тебя неправым? —

Ты чувства победишь рассудком здравым!»

42.

Застыл герой у вспененных валов,

К нему Армида подбегает вскоре,

Шипами гнева душу исколов,

Прекрасная в своем бескрайнем горе.

Боится или не находит слов —

Молчит с безвыходной тоской во взоре,

Как будто ждет чего-то и глядит,

Как он за нею исподволь следит.

43.

Так, стоя перед публикой, певица

Не сразу переходит к верхним ля,

Распеться надо ей и вдохновиться.

Армида, заклиная и моля,

Хотя и безутешна, как вдовица,

Лукавого зовет в учителя

И вздохами, любезными Амуру,

Венчает жалобную увертюру:

44.

«Не мни, что я несу тебе с мольбой

Любовницы отвергнутой признанья,

Любовниками были мы с тобой,

Но если о любви воспоминанья

Ты проклял, не забудь, что враг любой

В цепях имеет право на стенанья.

Врагиню выслушай и лишь потом

Дай волю гневу в рвении святом.

45.

Меня ты ненавидишь и, похоже,

Сам этой новой ненависти рад,

Гяуров ненавидела я тоже,

Но ты был ненавистнее стократ.

Язычница, наказ я чтила Божий

В надежде охранить священный град:

Христианина от знамен армейских

Умчала из пределов арамейских.

46.

Себя за то коришь сегодня ты,

Что очутился в чувственном капкане.

О да! Тебя коварством красоты

В постель я затащила на аркане,

Служанкой стала сладостной мечты

И девственности цвет без понуканий,

Не сорванный другими до тебя,

Предательски всучила, не любя.

47.

Сочти и этот чистый дар приманкой:

Преступность осознав моей любви,

Легко порвешь ты с подлою шаманкой,

Моих собратьев убивать плыви.

Собратьев? Нет, не вздумай мусульманкой

Назвать меня, топи Ислам в крови!

Тебе, а не граниту на востоке

Я поклоняюсь, идол мой жестокий!

48.

Я об одном молю тебя теперь —

Дозволь сражаться мне у стен священных.

Добычу не бросает хищный зверь,

И триумфатор не бросает пленных.

Считай меня врагом, не лицемерь:

Презреннейшая из рабынь презренных

В толпе за колесницей я пойду

У рати крестоносной на виду.

49.

Презреннейшая из рабынь, обрежу

Я ножницами волосы себе,

Примкну в лохмотьях к твоему кортежу,

В лохмотьях, подобающих рабе.

О стычках, о безумной скачке грежу,

Помчусь за птицей на твоем гербе.

Я научилась у простонародья

Носить копье и лошадь брать в поводья.

50.

Не щитоносцем, а щитом твоим

Я стану, жизнь спасая дорогую,

Засвищут стрелы, я навстречу им

Бестрепетно подставлю грудь нагую.

Увидит перс, что рядом мы стоим,

И не отпустит тетиву тугую:

Жалея любящую красоту,

Не выстрелит по алому кресту.

51.

О красота, ты выдумка пустая,

Я брошена!..» – тут осеклась она

И разрыдалась. Так искрится, тая,

Весенний снег, так брызжет быстрина.

За плащ и за руки его хватая,

Тянулась к милому, исступлена,

Но юноша отпрянул, руки пряча,

Прогнал любовь и дверь открыл для плача.

52.

В душе его, обузданной умом,

Любовь не разожгла огня былого,

И только жалость в юноше прямом

Восстала против приговора злого.

Как чувство задушить в себе самом?

Как бросить осудительное слово?

Как слезы, подступившие к глазам,

Прогнать? Как вылиться не дать слезам?

53.

Сказал он: «Я не знаю, отчего ты

Безвольна и до странности слаба,

Я мог бы снять с души твоей заботы,

Но не ко времени твоя мольба.

Я не хочу сводить с тобою счеты,

Ты не врагиня мне и не раба,

Хотя дошла до крайностей опасных

Ты в ненависти и в порывах страстных.

54.

Плутая, ты попала в западню.

Что делать? Людям свойственно плутанье.

Я в том природу женскую виню

И молодость твою и воспитанье.

Заботливо и нежно сохраню

Я память о нелегком испытанье.

Я в радости и горе рыцарь твой,

Но не в ущерб присяге боевой.

55.

Меня ты заманила на край света,

От воинского спрятала суда,

Бесславным бегством честь моя задета,

Изгладим горечь нашего стыда.

Пусть не узнают про безумство это

В столицах европейских никогда!

Не осрамят на рынке и в таверне

Царевны имя пересуды черни.

56.

Ступай же с миром. Взять тебя на борт

Воспрещено мне проводницей строгой.

Останься здесь или в приветный порт

Направь свой парус, но другой дорогой…»

Был голос рыцаря суров и тверд.

Взъярилась ведьма: «Чувств моих не трогай!»

И принялась ругать его ругмя,

Свирепый взор на франка устремя:

57.

«Нет, ты не сын Софии, не патриций

Из рода Ация – ты в шалаше

Коснел, гирканской выношен тигрицей,

Кавказа выкормыш, ты весь в парше.

За правду заплатила я сторицей,

Нет человечьих чувств в твоей душе.

Всплакнул ты разве, побледнел ты разве,

Когда к сердечной прикоснулся язве?

58.

Ты соблазнил меня – и с глаз долой.

Что мне сказать о горестной утрате?

Врагине отпустил ты грех былой

Щедрей вождя победоносной рати.

Амура осчастливил похвалой,

Ученость блещет в новом Ксенократе.

О боги, рушится за храмом храм!

Зачем прощать мужчинам этот срам?

59.

Ты говоришь: „Ступай, Армида, с миром!“ —

Увы, нигде я мира не найду,

Змееволосой фурией, вампиром

Тебя настигну я в ночном аду.

С восторгом пала я перед кумиром,

Теперь его с восторгом изведу.

Будь осторожней, подплывая к рифам,

Не то тебе не воевать с халифом!

60.

На поле боя среди мертвых груд

Армиду звать ты будешь, издыхая,

И умолять спасти – напрасный труд!

Впитает кровь твою земля сухая.

Тебя с проклятьем черти приберут…» —

Бессвязной стала речь ее глухая.

Упала и простерлась, как в гробу:

Глаза закрыты, хладный пот на лбу.

61.

Ты, как в гробу, покоишься, Армида,

Тебя ревнивым Небесам не жаль.

Открой глаза – и отлетит обида,

Ринальда плач смягчит твою печаль.

Прислушайся, как вздохов панихида

Из уст любимых уплывает вдаль.

Тебя бы он утешил, но не требуй,

Чтобы, прощаясь, он перечил Небу.

62.

Повелевает паладину долг

Тебя на берегу оставить голом,

В нем голос состраданья не умолк,

Но паруса наполнены Эолом,

Давно пора ему вернуться в полк.

У Кормщицы под ветерком веселым

Взметнулись волосы, и вмиг исчез

За горизонтом каменный отвес.

63.

Пустынна полоса береговая,

Очнувшись, шепчет женщина в тоске:

«Как мог он не увидеть, уплывая,

Что жизнь моя висит на волоске?

Я мстить боюсь – о слабость роковая! —

Молюсь, в унынье сидя на песке,

Чтобы пучина подлого сгубила, —

Ужели я его не разлюбила?

64.

Я плачу – бесполезный, глупый плач!

К жестокому жестокой супостаткой

Являться буду всюду, плачь не плачь,

На палубе его настигну шаткой,

Палачеству учил меня палач! —

Вот я в него вцепилась мертвой хваткой,

Грудину вскрою, брюхо распорю…

Но где я и о чем я говорю?

65.

Мучителя предать любым мученьям

Могла бы я, пока он был в плену,

Не поздно ли теперь с ожесточеньем

Карать его за прошлую вину?

Из страха перед умопомраченьем

На красоту я положусь одну.

О красота, ты стала жертвой мести,

Тебе и мстить за поруганье чести.

66.

Себя тому я с радостью вручу,

Кто обезглавит нечестивца злого.

Не каждому такое по плечу!

Осыплю златом мужа удалого

И разодену в бархат и парчу,

С ним царство разделить даю я слово!

И если плата чересчур мала,

Ты, красота, Армиду предала.

67.

О красота, ты дар судьбы плачевный!

Я злюсь на то, что до сих пор жива,

Я злюсь на то, что родилась царевной,

Кровавого я жажду торжества!» —

Так, Небесам упрек бросая гневный

И бормоча невнятные слова,

Растрепанная, с бешенством во взоре,

Она кричала о своем позоре.

68.

Вернулась во дворец и призвала

Из тьмы Аверна руганью бессвязной

Три сотни разъяренных духов зла,

В ущельях завертелся ветер грязный,

И солнце стало серым, как зола,

Из бездны прянул рой змееобразный,

Раздался рев, и лай, и свист, и шип,

Любого смельчака бы пот прошиб.

69.

Не день боролся с наступившей ночью,

А излучаемый из бездны луч,

Обязанный земному средоточью.

Когда же солнце вышло из-за туч,

Чертоги, прежде зримые воочью,

Бесследно сгинули со снежных круч.

Гора о райском уголке забыла,

Никто не скажет: «Здесь все это было…»

70.

Так облака, меняясь на бегу,

То громоздятся, то бесследно тают,

Так страхи в тяжелобольном мозгу

Гнездятся, но с рассветом отлетают.

Нет замка на озерном берегу,

Лишь призраки над скалами витают.

Армида, хмуро оглядев леса,

Взвилась на колеснице в небеса.

71.

Кипит лазури океан пространный,

Гудящий ветер странницу бодрит,

Несется четверня в простор безгранный,

Над полусферой южною парит.

Неведомых племен минует страны,

Серали мавров, кущи Гесперид,

Помедлила над кряжем иберийским

И устремилась к гаваням сирийским.

72.

Но не в Дамаск направилась она,

Ей прежде милый, а к пескам угрюмым,

Где возле древней крепости волна

О берег бьет с однообразным шумом.

В покое запертом сидит одна,

Прогнав служанок, предается думам.

Но вскоре злоба, в сердце молодом

Вскипая, торжествует над стыдом.

73.

«Пока войска ждут знака из Каира,

Я многое еще свершить могу:

Проникну в ставку в рубище факира,

А завтра лук тугой согну в дугу.

Я превращусь в рабыню сильных мира

И в них соперничество разожгу.

У тех, кто преисполнен жаждой мести,

Нет в сердце ни достоинства, ни чести!

74.

Пусть дядя мой запомнит навсегда:

Нет хвастовства в Армидиной угрозе.

Он дал наказ мне в юные года,

Неподобающий гаремной розе.

Бесстрашьем наделил, лишил стыда

И превратил в бродяжку при обозе.

В делах любви и ненависти мне

Преград не будет – по его вине!»

75.

Запрячь коней велит Армида слугам

И с помпой царственной, как при дворах

Имперских, гордо выезжает цугом.

Разряжены лакеи в пух и прах,

Являют роскошь, вспоенную югом,

Наперсницы в тюрбанах и чадрах.

Торопится душою беспокойной

К союзнической ставке в Газе знойной.

Упала и простерлась, как в гробу:

Глаза закрыты, хладный пот на лбу.

Песнь семнадцатая

1.

На полпути в Пелузий, в древний Син,

У палестинских западных окраин,

Веками Газу продувал хамсин.

На берегу не меньший он хозяин,

Чем пыльный Австр у гибельных трясин.

Песком зыбучим высушен, измаян,

Здесь путник не надеялся на кров,

На отдых и спасенье от ветров.

2.

У турок этот городок портовый

В былые дни отвоевал халиф —

Для наступления плацдарм готовый,

Удобно расположенный залив.

При приближенье армии Христовой

Тиран, свой пышный двор переселив

К границам варварского захолустья,

Дворец у щедрого оставил устья.

3.

Кто цепь событий обрисует нам?

Удастся ли сегодня вспомнить Музе,

Каким порабощенным племенам

Велел правитель двинуться в Пелузий?

Смогу ли я назвать по именам

Всех тех, кто с Фатимидом был в союзе,

Кто шел под знаменем чужой войны

Из самых дальних уголков страны?

4.

Когда не принял Божьего Завета

Египет, грекам подчиненный встарь,

Взошел на трон потомок Магомета

По имени Халиф, что значит царь.

С тех пор наследственное имя это

Носил за государем государь.

Так фараоны правили на Ниле,

Пока их Птолемеи не сменили.

5.

Разросся халифат спустя века

До Сирии, пролив немало крови,

До Киренаики дошли войска

И до сахарских кочевых становий —

От стен Сиены в глубь материка

До нильских неизведанных верховий:

На западе тунисский эмират,

А на востоке царственный Евфрат.

6.

Тянулась по границам Эритреи,

Благоухая, цепь его болот

До бухты, где покачивались реи

Его судов – богатый, сильный флот.

Был предков нынешний халиф мудрее,

Его прославленных деяний плод

Свидетельствовал о достойном муже

И мужественном воине к тому же.

7.

Он персов бил и турок бил порой,

Победы знал, но знал и пораженья.

Выигрывал сраженья, как герой,

И, как герой, проигрывал сраженья.

Давно состарился, оставил строй,

Но строил планы нового вторженья,

В себе амбиций прежних не убив,

По-царски властен и честолюбив,

8.

Он войско перепоручил визирям,

К завоеваньям сохраняя вкус.

Монаршьи скипетры подобны гирям,

Но без усилья нес он этот груз.

Он рек: «Пределы царства мы расширим!» —

И за морями задрожал индус.

Ливийские князьки не поскупились —

Солдатами и данью откупились.

9.

Стянулись полчища магометан

В тревоге за судьбу святого града,

Откликнулись Оман и Хиндустан:

«Пора остановить нам гробокрада!»

Последней прибыла в походный стан

Армида незадолго до парада:

Просторным полем пред царем царей

Шагали толпы черных дикарей.

10.

Со скипетром, на мраморном помосте

Сидел халиф под шелковым шатром,

Пятьсот ступеней из слоновой кости

Вели к площадке, устланной ковром.

Великолепен царь при малом росте

В халате, шитом тонким серебром.

Многополосной лентой аккуратно

Обмотан лоб его тысячекратно.

11.

Сидит халиф, суровый и седой,

Самовластительный, как Зевс в эгиде,

С окладистой курчавой бородой,

Нет дряхлости в его спокойном виде,

Отвагой взор сверкает молодой,

Такая бодрость в нем сквозит, что Фидий,

Для громовержца отточив резец,

Мог фатимида взять за образец.

12.

По сторонам престола два верховных

Сатрапа – острый меч у одного

Для пресеченья помыслов греховных,

Другой по букве званья своего

Хранителем поставлен тайн духовных,

Печать судьи в деснице у него:

Услышит первый страж вердикт судейский

И вмиг искореняет дух злодейский.

13.

Вокруг помоста замкнутым кольцом

Стоят черкесы в кожаных кирасах

При ятаганах с загнутым концом.

Рассказ мой не нуждается в прикрасах!

Сидит владыка с каменным лицом.

Проснулась гордость в африканских расах:

Идет за эскадроном эскадрон,

Склоненные знамена славят трон.

14.

Колонну египтян ведут четыре

Вождя – из Верхнего Египта два

И два из Нижнего, где много шире

Божественного Нила рукава.

Когда-то берег был почти в Каире,

Теперь матросам виден он едва:

На солнце плодородный ил твердеет —

Того гляди, он дельтой овладеет!

15.

Приплыли жители приморских дюн

На смотр с александрийского причала,

Где дыбится за буруном бурун,

Где берег Африки берет начало.

Арасп привел насельников лагун,

Десницы мощь его не отличала,

Засады мавританские зато

Устраивать умел он как никто.

16.

За ним Аронта выступило племя,

На азиатском жил он берегу,

Вовек лентяй не ставил ногу в стремя,

На бранном не куражился лугу,

Вовек под шлемом не потело темя

У добряка – он счастлив был в кругу

Домашнем, но случилась несуразность,

И честолюбье победило праздность.

17.

Вдруг землю тьмущая накрыла тьма —

Шагали цепи по холмам окрестным.

Как прокормить могли их закрома

Одной державы? Как в Каире тесном

Вмещалось столько жителей в дома?

В Египте, населенностью известном,

Каир огромней тысяч городов,

Сатрап Кампсон шел во главе рядов.

18.

Нубийцев у вторых порогов Нила

Навербовал Газел в родном краю,

Где варварское племя боронило

Веками землю тучную свою.

Врагов оно монистами дразнило,

Тянулись руки к пестрому тряпью

В надежде завладеть трофеем пышным

С презреньем к ратоборцам никудышным.

19.

За Аларконом без мечей и лат

Пришли из Барки дети скудной степи.

Покорно терпят зной они и глад,

Живя охотой у Атласской цепи.

Шейх Триполи, воинственный мулат,

И шейх Зумры с народцем посвирепей

Шагали следом – горе, а не рать:

Им только бы ударить да удрать!

20.

Шла армия Аравии Петрейской,

Аравии Счастливой войско шло,

Где, чуждое зимы гиперборейской,

Разлито ароматное тепло,

Где вьет гнездо в тиши эпикурейской

Бессмертный Феникс пламени назло:

Единожды в году способна птица

То в жар живой, то в пепел превратиться.

21.

Выходит скотовод, оборван, лют:

Под небом Йемена в пустыне нищей

Привычно коренастый этот люд

Кочует в поисках воды и пищи,

Привычно носит на спине верблюд

Кочевника походное жилище.

Номад не по-мужски тонкоголос,

Изжарен зноем и черноволос.

22.

Вооружен заточенной жердиной

Альдин, владыка этих дикарей,

Поднаторелых в скачке лошадиной,

Как ветер, быстрых, нет, еще быстрей.

В Аравии владычил двуединой

Альдин, храбрейший из ее царей.

Сифакс летел за свитой аравийца

И Альбьязар – не воин, а убийца.

23.

Агрикалат на небольшом коне

Скакал, забыв архипелаг наследный,

Где в раковинах на песчаном дне

Ныряльщики находят жемчуг бледный.

Шагали не привыкшие к войне

Амхарцы, жители равнины бедной,

Где море Эритрейское шумит

И царствует неистовый Осмид.

24.

Вели войска из поймы Астраборры,

Канарий-эфиоп и Ассимир,

Из дельты, где соседствуют соборы

С мечетями, где разделился мир

На три державы, где, терпя поборы

Халифовы, Мессию чтил эмир,

Один из трех правителей Мерое —

На франков не пойдут его герои!

25.

Два эскадрона лучников лихих

Вслед за султаном ехали ормузским,

За ним наместник островов глухих,

Внушавший ужас племенам индусским.

Два раза в сутки нет путей сухих

К земле, отрезанной проливом узким.

Спадает море, сушу оголив,

И вновь Персидский обмелел залив.

26.

Не удержала на семейном ложе

Владыку самаркандского жена:

«Ужели гром штормов тебе дороже,

Чем смех детей? – так плакала она, —

Личины волн с чудовищами схожи,

А я, взгляни, прекрасна и юна!» —

Бьет в грудь себя и у седого моря

Рвет волосы на голове от горя.

27.

Царь Альтамор великим слыл царем,

Но не по первородству – по заслугам!

Он воинам в бою был равен трем,

Враги смотрели на него с испугом.

О христиане, вы не с дикарем

Столкнетесь, пролетая бранным лугом!

Одеты в панцири его полки

С топориками поперек луки.

28.

Вот и Адраст, приплывший из Бомбея,

Въезжающий на боевом слоне.

Нет скакуна пригодного для бея,

Столь необъятен он по толщине.

Черно-зеленой бронзой скарабея

Сверкает панцирь на его спине.

От Ганга к западу земля Адраста,

Где Инд широк и своенравен часто.

29.

За ним дворцовых стражников отряд.

Колонной скачут статные мулаты

На мощных скакунах, по десять в ряд,

Недаром царь им не жалеет платы.

На солнце пряжки золотом горят,

Лазурный купол отражают латы.

Им дан приказ расправиться с врагом,

Пусть даже полный мир царит кругом.

30.

Скакал Алярк, визирь при Гидраерте,

И Римедон с Тиграном, и Ормунд —

Ни смертных не боялся он, ни смерти.

Шагали грабившие Трапезунд

Рапольд и Одемар, морские черти,

И Марлабусто, подавивший бунт

В Аравии броском кавалерийским,

За что и наречен был Аравийским.

31.

Был среди них вожак разбойных банд

Бримарт, гроза селений в дельте Инда,

И укротитель лошадей Сифант,

И Аримонт, и Пирга, брат Оринда,

И цирковой силач Аридамант,

И Тисаферн в венке из тамаринда:

В копьеметанье, ловок и умел,

Он всех в Египте превзойти сумел.

32.

Над этим сборищем пестроплеменным

Начальствовал отступник-армянин:

Юнцом ушел служить чужим знаменам,

Приняв ислам, Клемент-христианин.

Победоносцем – не рабом клейменым —

С кровавых возвратился он равнин,

Он Эмиреном прозван был когда-то,

Халиф ценил в нем друга и солдата.

33.

Парад смолкает, подходя к концу,

Как вдруг на быстролетной колеснице

Армида появилась на плацу

С колчаном на бедре, с копьем в деснице.

Нежданный гнев красавице к лицу,

Он живости прибавил чаровнице,

Угрозами глаза ее разят

И новыми соблазнами грозят.

34.

Казалось, что по краю небосклона,

Играя сбруей, движется чета

Единорогов Феба-Аполлона

Под щелканье небесного кнута.

Скакала слева всадников колонна

На быстрых скакунах числом до ста,

Колонна всадниц гарцевала справа —

В смарагдах, в лалах шелковая справа.

35.

Приставил Арадина Гидраот

К племяннице, набрав войска в Дамаске.

Армида над ристалищем плывет

Подобно птице огненной окраски,

Из пепла воскресающей раз в год,

Явившейся из эфиопской сказки.

Сверкает ожерелье на груди,

Гурьба крылатых чудищ – позади.

36.

Гнал колесницу, как арбу воловью,

Возница, чванясь перед гольтепой,

Не воспылать к прелестнице любовью

Из смертных мог бы разве что слепой!

Презрительно она поводит бровью,

И витязи бегут за ней толпой.

С чем в этом мире радость их сравнится,

Когда им улыбнется чаровница?

37.

Решает государь, что не наймет

Главнокомандующим Арадина —

Бразды правленья Эмирен возьмет,

За ним уже послали челядина.

К царю царей под шелковый намет

Черкесы пропустили паладина,

С рукой у сердца, преданно склонясь,

Застыл перед высоким троном князь.

38.

Он рад давно заслуженной награде —

Командный жезл вручен ему царем:

«О Эмирен, великой мести ради

Покончи с ненавистным алтарем!

Собрат наш заперт в осажденном граде,

Ему врата мы вместе отопрем.

Ты – это я, в тебе мое всевластье.

Прийти, увидеть, победить – вот счастье!»

39.

Халифа поблагодарил за честь

Сатрап, немея от благоговенья:

«Свершить за Азию святую месть

Уйду я с твоего благословенья.

Обид от франков нам не перечесть,

Религиозного я полон рвенья,

Ценою жизни дам отпор кресту

И смерть в бою бесчестью предпочту.

40.

Но если Небо, против упованья,

Нам злую уготовило судьбу,

Пусть армия избегнет бичеванья,

Прими покорную мою мольбу:

Дозволь, не слыша кликов ликованья,

Мне одному за всех лежать в гробу». —

Умолк воитель, загремели бубны,

Взревела армия под рокот трубный.

41.

Зовет князьков подвластных областей

К столу халиф и, на подушках лежа,

В заметном отдаленье от гостей,

Со своего им посылает ложа

Любезно блюда фруктов и сластей,

И ни один не обойден вельможа!

Армида чувствует, что на пиру

Начать ей легче хитрую игру.

42.

Прочла она по признакам знакомым,

По выраженью страстных лиц мужских,

По взорам, к прелестям ее влекомым,

Что больше нет препятствий никаких,

Что ядом дьявольским, неизрекомым

Кипит сосуд восторгов колдовских.

К царю с почтеньем подошла Армида —

Во взоре гордость, в голосе обида:

43.

«Написано мне было на роду

Свободной жить, а не в гареме мужьем.

Приученная к ратному труду,

Я женщина, но женщина с оружьем!

Ты только повели, и я пойду

На эскадрон, летящий полукружьем.

Владеющая скипетром рука

Легко удержит рукоять клинка.

44.

За бранный труд берусь я не впервые,

Я опытна и утверждать дерзну,

Что знаю все искусства боевые,

Инаковерцам я несу войну,

И рыцари отнюдь не рядовые

Недавно были у меня плену.

На хлебе и воде они сидели,

Не мог не слышать ты об этом деле.

45.

Заложников пешком и на ослах

Я в дар тебе к египетской границе

Послала под конвоем, в кандалах.

В каирской сгнили бы они темнице,

А ты бы, не заботясь о тылах,

Солим державной подчинил деснице,

Когда б Ринальд не перебил конвой

И не освободил товар живой.

46.

О подвигах Ринальда в восхищенье

Толкуют пустословы даже здесь.

В груди моей клокочет возмущенье:

Его хочу я наказать за спесь!

Наступит день и, поборов смущенье,

Я свой позор тебе открою весь.

Покаюсь, о постыдном вспоминая,

Но прежде с ним расправиться должна я.

47.

Упорно спорит с ветром лук тугой

И метко попадает в середину.

Стрелу Армиды к цели всеблагой

Направит ангел, торопясь в Медину.

Но если вызовется кто другой

И голову отрубит паладину,

Я примирюсь, хотя и знаю я:

Возвышенней была бы месть моя.

48.

Он благодарность от меня получит

Сторицей по заслугам и трудам:

Тому, кто оскорбителя проучит,

Себя взамен приданого отдам!

Посулами пустыми не замучит

Армида. Пусть глашатай по рядам

Тотчас во всеуслышанье объявит:

Я жду того, кто франка обезглавит!»

49.

Глазами похотливыми смотрел

На лучницу Адраст и крикнул с жаром:

«Злодея грудь твоих не стоит стрел,

Запас каленый изведешь ты даром.

В единоборствах я поднаторел

И голову врага одним ударом

Снесу, за горе отомстив твое, —

Тебе на блюде я пришлю ее.

50.

Я вырву сердце из груди бесчинной

И брошу на съеденье воронью,

Пускай полакомится мертвечиной!» —

Вмешался Тисаферн: «С тебя собью

Я гонор, будь же наконец мужчиной,

При государе стыдно холую

Кичиться – мы тебя храбрее втрое,

Но на словах не станем лезть в герои».

51.

«Солги еще, что на дела я скуп, —

В ответ ему раздался крик набоба, —

И завтра же я растопчу твой труп!..» —

Всю ночь бы препирались твердолобо

Соперники-ревнивцы – зуб за зуб,

Но царь велел, чтоб замолчали оба,

И молвил: «О прекрасная жена,

Не женским сердцем ты наделена!

52.

Ты заслужила, чтобы вместе встали

Мы за поруганную честь твою,

Чтобы браниться братья перестали,

Сплотясь отныне в крепкую семью.

Найдется применение для стали,

Соперничать уместнее в бою!» —

Умолк, и снова оба краснобая

Льнут к чародейке, спину прогибая.

53.

За ними выступают с похвальбой

Уже не двое витязей, а двести,

Служить клянутся ей наперебой:

«Как смел он отказать такой невесте?

Он с Азией великой примет бой!»

Меж тем Ринальд при штормовом зюйд-весте

В неведенье летел к Святой земле

На самом быстроходном корабле.

54.

Маршрутом тем же по волнам бурунным

К нагорью иудейскому спеша,

Несется парусник с героем юным.

То блеском Семизвездного Ковша

Любуется он в сумраке безлунном,

То зыбким частоколом камыша

По берегам, где лбы утесов мрачных

Бросают тень на русла рек прозрачных.

55.

Он хочет знать обычаи земель,

Кишащих варварскими племенами.

Не опасаясь наскочить на мель,

Три дня челнок несется над волнами.

И снова день – близка благая цель!

«Смотрите, Палестина перед нами, —

Кричит Фортуна рыцарям с кормы, —

Здесь, как ни жаль, должны расстаться мы!»

56.

Оставив христиан на диком бреге,

Пропала. Запад отгорел давно.

Пора друзьям подумать о ночлеге,

Все зримое слилось в одно пятно —

Не разглядеть ни кровли, ни телеги,

Ни лошадей – так сделалось темно.

Не подойти ни к одному порогу,

И некому им указать дорогу.

57.

В сомненье постояли у воды

И прочь от моря побрели в молчанье,

Как вдруг огнем неведомой звезды

Среди природы, впавшей в одичанье,

Лучом в разрыве облачной гряды,

Пророча черной ночи развенчанье,

Зажегся светоч в сумрачной дали,

Поближе крестоносцы подошли.

58.

Доспехи на сосну повесил кто-то,

Сияньем раздвигая темноту,

Переливалась шлема позолота,

Карбункулы играли на свету.

Фигурки рыцарей вполоборота

Шагали по старинному щиту,

Под деревом сидел почтенный книжник,

При виде крестоносцев встал подвижник.

59.

Убальд и Карл узнали в старике

Знакомого отшельника речного,

Припали рыцари к его руке,

Ринальду все в пустыне было ново,

Безмолвно он стоял невдалеке.

«Не первый день я гостя жду ночного, —

К герою схимник обратился вдруг, —

Мне голос был, что ты придешь, мой друг!

60.

Ты удивлен, что я, монах смиренный,

Собратьям отыскать тебя помог

В садах волшебных, где, илот презренный,

Ты ведьмой был посажен под замок.

Там пели сладкогласные сирены,

Расслышать голос Правды ты не смог,

И если речь моя твой ум разбудит,

Мудрей меня гонец к тебе прибудет!

61.

Наказ мой в сердце, рыцарь, заключи:

Блаженство не в прохладе чащ древесных,

Где вторят нимфам звонкие ключи,

А на вершинах Доблести отвесных,

Тот, кто в бездомной не блуждал ночи,

Не мерз, не жарился в песках безвестных,

Орлом подбитым рухнет с высоты!

Ужель в грязи валяться вздумал ты?

62.

От недостойных откажись привычек,

Иди по жизни с гордой головой,

Ты вспыльчив, и тебя любой обидчик

Уводит от задачи боевой.

Не опускайся до ничтожных стычек,

Высокий кодекс рыцарства усвой:

Ты создан для влечений благородных,

А не для увлечений сумасбродных!

63.

Огонь тебя снедает изнутри,

Уйми его, круша в борьбе со скверной

Извне воздвигнутые алтари.

Во имя высшей цели нрав прескверный

И гордость перед Готфридом смири.

Сей обладатель мудрости безмерной

Предел поставит пылу твоему,

А надо будет, волю даст ему!»

64.

Едва умолкла старца речь святая,

Смиренье юноше внушил Творец,

Дошла до сердца проповедь простая,

Сгорая от стыда, молчал храбрец.

Ринальда мысли тайные читая,

«Взгляни на этот щит, – сказал мудрец, —

На нем, мой сын, сквозь слезы покаянья

Ты прадедов своих узришь деянья.

65.

Из диких мест высокие мечты

Призвали их на стогны метрополий.

Бессилен в беге состязаться ты

С тенями пращуров на славном поле.

Мой щит тебе прибавит быстроты:

На геральдическом прочтешь ты поле

Веления судьбы, а на щите

Найдешь картины жизни во Христе!»

66.

Смотрел Ринальд на барельеф чеканный,

Где древние толпились короли —

Увенчанные лавром великаны,

Свой род они от Ация вели.

В наследство им не пурпур златотканый

Оставил он, а бьющий из земли

Источник, восходящий к славе Рима,

Чья воинская мощь неповторима.

67.

Вот Кай, царивший в смутные года,

Когда империя пришла в упадок,

И чужестранец грабил города,

На беззащитную добычу падок.

Кай первым графом Эсте стал тогда:

Соседям дал приют, вернул порядок,

Пока по перевалу в смутный год

Не впущен был Гонорием вестгот.

68.

Дворцы по всей Италии горели,

Был натиск варваров необорим,

На Форум в страхе граждане смотрели,

На погибающий в пожаре Рим!

Империю от рабства спас Аврелий.

«Здесь, – молвил старец, – мы Фореста зрим

С мечом, но Палантин опять задымлен,

И гунны с севера идут на римлян!»

69.

Легко узнать Аттилу на щите:

В глазах драконьих искры, морда злая,

Сидит, как пес дворовый, на хвосте,

Слюною брызжет, заходясь от лая.

Из боя выполз он на животе

За спинами солдат, скуля – не лая!

Форест врага, как новый Гектор, бьет

И гуннам Аквилею не сдает.

70.

Фореста гибель на другой картине,

Его судьба – Италии судьба!

Чуть дальше Акарин на Палантине

Спасает честь отцовского герба.

Не с гуннами он бился при Альтине,

А с Фатумом – гремит его труба

В долине По, где он на почве древней

В единый город соберет деревни.

71.

На берегу, где быстрая река

В разлив из-под крутого хлещет яра,

Столицей дома Эсте на века

При Акарине сделалась Феррара.

Аланов опрокинул он войска,

С герулом Одоакром бился яро,

Но, честь Италии спасая, пал —

Отцу в геройстве он не уступал!

72.

Погибнет в той же битве Альфоризий,

Из ссылки Аций мстителем придет

(Он с братом высечен на среднем фризе),

Тиран герульский от меча падет,

И Бонифаций обретет элизий:

Стрела ему в зеницу попадет,

Он скажет: «Смерть победу освятила.

Я счастлив тем, что не прошел Тотила!»

73.

Сын Бонифация Валериан

Десницей крепок был, хотя и молод.

На полчища остготов мальчуган

Карающий обрушивает молот.

Эрнест на нижнем фризе бьет славян,

Им далматинец не один заколот!

Бестрепетно воюет Альдоард —

Бежит от стен Монсельца лангобард.

74.

Сын Генриха вассалом был ретивым:

Везде, где знаменитый Шарлемань

Урок соседям подавал строптивым,

Ломбардцев Беренгар водил на брань.

В Милан Людовиком Благочестивым

К Бернарду был он послан, чтобы дань

Взыскать с племянника: разбит племянник,

В темницу заключен мятежный данник!

75.

С Оттоном пять стояло сыновей

И Альмерик, маркграф Феррары вольной,

Царицы По, где множество церквей

Построил повелитель богомольный.

Вновь Аций, отпрыск лучшей из ветвей,

Второй король из Падуи престольной:

Он с Беренгаром долго вел войну

И подчинил короне всю страну.

76.

Сын Ация Альберт грозил датчанам,

На службе у германцев бил врага,

Оттона дочь со щедрым взял приданым,

Как ни была капризница строга.

Поодаль Гуго на коне буланом

Обламывает римлянам рога:

В Италии от севера до юга

Стал королем маркграф Тосканы Гуго.

77.

Тедальд и рядом первенец его,

Муж Беатрисы Бонифаций Третий.

Им сына не дал Бог ни одного —

Матильда, ты во мраке лихолетий

Тосканы утвердила торжество!

Нет равных маркграфине в целом свете,

Ум женщины и шелковый подол

Каносский возвеличили престол.

78.

Матильда, по-мужски прямы и дерзки

Твои неприземленные черты!

Ты усмирила нрав Гвискара зверский,

Из-под нормандской вырвавшись пяты.

У Генриха Четвертого имперский

Штандарт в Каноссе выхватила ты

И возложила на алтарь тосканский, —

Вернулся в Рим понтифик ватиканский!

79.

Повсюду Аций Пятый рядом с ней,

Супруг монархини непревзойденной,

И все же Кунигунды сын знатней,

От Ация Четвертого рожденный:

Германец Вельф, ломбардских он корней.

Попало не случайно в край студеный

Из солнечной Италии зерно —

В баварской почве прижилось оно!

80.

Ко древу Вельфов дряхлому привитый,

Род Эсте, возмужав, пустился в рост,

Счастливый, венценосный, плодовитый,

В другие земли перекинул мост.

Стал гордостью любой придворной свиты,

Достиг вершиной благосклонных звезд.

Германским королям и королевам

Приютно под ветвистым этим древом.

81.

Прошли века, и с южной стороны

Еще пышнее кроны расцветали,

Стоят Бертольд и Гвельф в огне войны,

До Ация Шестого гул баталий

Донесся из геройской старины… —

Колышутся на выпуклом металле

Шеренги рыцарей, живых на вид.

Наказ отцов Ринальд осуществит!

82.

В нем пламя разожгли изображенья

Прародичей – великий пантеон!

Себя он видит посреди сраженья,

За подлинную схватку принял он

Плод распаленного воображенья.

Идет, надев доспехи, на Сион,

Надежду франку прошлое внушает,

В мечтах Ринальд победу предвкушает.

83.

Промолвил Карл: «Я говорил тебе

О смерти датского кронпринца Свена

И об отчаянной его мольбе,

Тебя любил он необыкновенно!

Прими клинок, испытанный в борьбе,

Будь справедлив, сражаясь дерзновенно.

За смерть его владельца отомсти,

Святую веру избран ты спасти!»

84.

В ответ ему Ринальд воскликнул страстно:

«Да возликуют небо и земля,

Ты этот меч вручил мне не напрасно,

Я отомщу за сына короля!» —

«Твое усердье, юноша, прекрасно!» —

Промолвил Карл, восторг его хваля,

Но речь его прервал отшельник строго:

«Нелегкая вам предстоит дорога!

85.

Пришла пора вам возвратиться в полк,

К его кострам, пикетам, бивуакам,

Туда доставить вас велит мне долг,

Полночным мы воспользуемся мраком». —

Взойдя на колесницу, он умолк,

Усесться рядом приглашая знаком.

Поводья натянул, кнутом хлестнул

И лошадей к востоку повернул.

86.

Летели кони, рассекая воздух,

Молчанье наконец прервал аскет:

«Ринальд, ты видел древо в щедрых гнездах,

Растет оно и крепнет сотни лет,

Плодонося при благосклонных звездах.

На кроне родовой прекрасен цвет!

Он вечно будет нас дарить плодами,

Не высохнув, не оскудев с годами.

87.

Извлек сегодня из небытия

Я тени пращуров твоих покойных,

Тебе охотно показал бы я

Ряд правнуков, не менее достойных.

Времен последующих сыновья

В мирских трудах прославятся и войнах.

Увы, мой дар провидца слишком мал,

Чтобы умом я вечность обнимал.

88.

Не вникну в завтрашнюю глубину я,

Тумана пелену не подниму.

Ненаступивший день предзнаменуя,

Луч правды бледно озаряет тьму.

И если в будущее загляну я,

То не по дерзновенью моему,

А повторив рассказ необычайный

За мудрым мужем, посвященным в тайны.

89.

От Высшего он принял Судии

Веленье, чтобы я тебе поведал:

Потомству никакой другой семьи

Создатель столько исполинов не дал.

Затмили Спарту пращуры твои,

Призванья ни один из них не предал!

Мы славу правнуков твоих узрим,

Каких не знал ни Карфаген, ни Рим.

90.

Издряхнет век, на великанов скудный,

Но, уступив заслуженным хвалам,

Взойдет на небосклон звездою чудной

Альфонс Второй во славе орифламм —

Правитель прирожденный, правосудный,

Второй по счету, первый по делам.

Доспехов бремя для него не бремя,

Твой род в его восторжествует время.

91.

Он с детства волю утвердит свою

В потешных играх с луком и колчаном,

В чащобах будет страх внушать зверью,

А на турнирах – принцам и дворянам.

Стяжает славу в первом же бою

Оружьем боевым – не деревянным!

И обовьются вкруг его главы

Венки из лавра, дуба и травы.

92.

Не меньшего добьется он признанья

Правленьем мудрым в зрелые года:

Соседей пресекая притязанья,

Покоем осчастливит города,

Найдет людей высокого призванья

Для творческого мирного труда.

Казня и награждая справедливо,

В грядущее заглянет прозорливо.

93.

О если бы на орды дикарей,

Унизивших нас мирным договором,

Повел он через тысячу морей

Полки навстречу нечестивым сворам —

В защиту оскверненных алтарей,

Разграбленных порфироносным вором, —

Какую месть обрушил бы титан

На секту злобную магометан!

94.

Сельджукам отомстил бы он и маврам,

Евфрата бы достиг в борьбе святой,

Немало дел прибавив к прежним лаврам,

Орлом вознесся бы над высотой

И крест бы водрузил над снежным Тавром,

Его украсив лилией златой.

Он окрестил бы эфиопов черных,

Открыв истоки Нила в недрах горных!», —

95.

Так говорил старик, и речь его

Текла для юноши нежней елея.

Грядущих поколений торжество

Провидел он, от гордости хмелея,

Взошла заря с порога своего,

Самария проснулась, Галилея!

Перебегая от шатра к шатру,

Флажки затрепетали на ветру.

96.

Вновь начал старец: «Солнца луч счастливый

Торопится сорвать покровы тьмы

С восточных склонов, где цветут оливы,

Открыв палатки, долы и холмы.

Путями тайными сюда пришли вы,

Здесь навсегда должны расстаться мы.

Идти мне возбраняется за вами…»

Пропал отшельник с этими словами.

97.

Умчались кони в небо во весь дух,

Вставало солнце над вершиной скальной,

Вниз, к лагерю, в сопровожденье двух

Гонцов спешил Ринальд из чужедальной

Земли, а впереди катился слух,

Что возвратился юноша опальный.

Отрадней Готфрид не слыхал вестей

И вышел на порог встречать гостей.

Прикрикнул Готфрид: «Расступитесь, черти!» —

И в ужасе отпрянул Сулейман.

Ворвался в крепость франк по шатким сходням

И знамя водрузил с крестом Господним.

Песнь восемнадцатая

1.

К вождю с такою обратился речью

Ринальд: «Мой государь, спасая честь,

Я рыцаря убил по бессердечью,

В душе считая справедливой месть.

Прости меня за слабость человечью

И перед армией не обесчесть.

Мой покаянный меч в бою геройском

Вину искупит пред Христовым войском».

2.

Колени преклонил перед вождем

Храбрец, и Готфрид, возлагая длани

Ему на плечи, отвечал: «Пойдем

Ко мне в шатер – я расскажу о плане,

Как мы лесных чудовищ изведем.

Нам будущее прошлого желанней,

Тебе возможность дам я не одну

Загладить подвигом свою вину.

3.

Старинный лес, где для машин осадных

Рубили мы могучие стволы,

Стал логовом чудовищ кровожадных,

Гнездилищем потусторонней мглы.

С тех пор в бесовских чащах непроглядных

Ни топора не слышно, ни пилы,

Но на войне нельзя без древесины,

Ты должен выкорчевать страх крысиный!

4.

Возьмешься?» – и в ответ услышал: «Да!»

Без уверений поняли собратья,

Насколько воля рыцаря тверда:

Его пьянит опасность предприятья!

Знакомый круг он обошел тогда,

Протягивая руку для пожатья.

В шатре, где войсковой собрался цвет,

Танкред и Гвельф возглавили совет.

5.

Расставшись вскоре с равными по званью,

Cмешался юноша с толпой солдат,

Нет в лагере предела ликованью,

Как будто пал Дамаск или Багдад,

И полководец рад завоеванью.

Он молод, он еще не бородат,

А кажется, что в пышной багрянице

Летит на триумфальной колеснице.

6.

Подходит рыцарь к своему шатру

И там в кругу друзей до ночи звездной

Беседует на праздничном пиру

О битвах, о войне, о чаще грозной.

Пришел черед Пустыннику Петру

Начать с героем разговор серьезный,

Вдвоем они остались наконец.

«Твой путь извилист, – проронил чернец. —

7.

За свой побег из колдовского сада

Благодари Небесного Отца.

Премудрым пастырем в Господне стадо

Возвращена заблудшая овца.

На помощь Готфриду ты призван, чадо,

Осуществить верховный план Творца,

Но не забудь, что миссии духовной

Не совершить мечу в руке греховной.

8.

Греха ты не избыл, – Пустынник рек, —

И плотской не противишься заразе,

Ни Ганг, ни полноводный Нил вовек

Тебя от дольней не отмоют грязи.

Омойся влагой милосердных рек,

Молись и помни о моем наказе:

У Вседержителя на Небеси

Прощенье за провинность испроси».

9.

Исполненный душевных сожалений,

Молчал Ринальд, глотая горечь слез,

Затем пред старцем преклонил колени

И покаянье схимнику принес.

Сказал мудрец: «Ты жил в греховном плене,

На гору, где любви учил Христос,

Взойди и, к солнцу обращая очи,

Встань на молитву на исходе ночи!

10.

Без страха в лес ты вступишь колдовской,

Где множество расставлено капканов

Для слабых душ, но сильною рукой

Ты уничтожишь мнимых великанов.

Ступай и зря себя не беспокой:

Исчезнут наважденья, в бездну канув,

Как только сладострастным голосам

И плачу перестанешь верить сам».

11.

Умолк монах и юношу покинул.

Мечтал Ринальд о торжестве креста,

В раздумьях минул день и вечер минул,

Ночная воцарилась темнота.

К утру он лучшие доспехи вынул

И облачился в странные цвета.

Ушел к холму, темневшему лилово,

Один, без слуг, не говоря ни слова.

12.

Оплота тьмы пылающей заре

Ночные стражники еще не сдали,

Алел восток в туманном серебре,

И звезды понемногу пропадали.

К Масличной он направился горе,

Божественные созерцая дали:

На западе господствовала тень,

А на востоке разгорался день.

13.

«О звезды, – думал он, – в небесном храме,

Летя за колесницею дневной,

Спешите вы зажечься вечерами,

Во тьме осеребренные луной.

А мы не наслаждаемся дарами

Господними – нас манит блеск иной:

За счастье почитаем по ошибке

Мы блеск очей и краткий свет улыбки».

14.

Вершины он достиг и наверху,

Взор устремив к светилу на востоке,

Шептал: «Я с юности служил греху,

Мне по заслугам приговор жестокий.

Отчисть неправедную шелуху,

Господь, излей на грешника потоки

Святого милосердья и любви

И ветхого Адама обнови!»

15.

Молясь, он словно прикасался к ризам

Заоблачным, и юная заря,

Скользя по твердокаменным карнизам,

Позолотила шлем богатыря.

Вокруг него холмы в тумане сизом

Зазеленели, свежестью бодря.

В лицо герою ветерок повеял —

Он росами ночной туман рассеял.

16.

Плащ на Ринальде пепла был серей.

Теперь, небесной влагой окропленный,

Он стал белее белых стихарей,

Божественным рассветом убеленный.

Так посредине пыльных пустырей

Сверкает влагой стебелек зеленый,

Так змеи вешней красотой горят,

Меняя свой изношенный наряд.

17.

Любуясь обновленной тканью белой,

К чащобе юноша направил шаг,

Непокоренный и неоробелый,

Вошел в заговоренный полумрак.

У дуба, где от страха ослабелый

Дрожал недавно не один смельчак,

Под шелестящим постоял навесом,

Обыкновенным не напуган лесом.

18.

Вступает под густую сень ветвей, —

Многоголосый сумрак счастьем дышит,

Бегут струи, одна другой резвей,

Зефир тенистую листву колышет.

Он слышит, как рыдает соловей,

Он отклик лебедя и арфу слышит:

Лавина звуков эту благодать

Смогла единым звуком передать.

19.

Вдруг ужас он почувствовал великий,

Как все, кто этой проходил тропой.

Тысячегласный и тысячеликий

Вокруг Ринальда ожил мрак слепой.

На сладкий зов сирен, на птичьи клики

Шагает он медлительной стопой,

Препятствий не встречая в зыбкой чаще,

Ну разве что ручей, в траве журчащий.

20.

У ног Ринальда, светел и лукав,

Пробил дорожку ключ во мху упругом,

В глубь леса узкий протянул рукав,

Деревья окаймляя полукругом.

Журчал, смеялся, влагу расплескав:

Обменивались нежностью друг с другом

Ручей и лес – листва дарила тень,

А он листве прохладу в жаркий день.

21.

Над берегом сияет свод лазурный,

Ринальд в траве удобный ищет брод

И видит с удивленьем мост ажурный

На сваях из невиданных пород.

Сошел с моста и гул услышал бурный:

У франка за спиной водоворот

Вскипел, заволновался, закрутился —

Ручей в поток бурлящий превратился.

22.

Он, обернувшись, видит, как вода

Опоры крепкие ломает с треском,

В безумье подражая глыбам льда,

В пучину падающим с тяжким плеском,

Но путник наш пытлив как никогда,

Неведомым идет он перелеском:

Шершавые стволы его зовут

В урочище, где чудеса живут.

23.

Куда ни ступит юноша, повсюду

Из почвы свежий тянется росток:

То лилия, то роза, то сквозь груду

Камней неукротимый бьет поток,

То, подчиняясь обновленья чуду,

В старинной чаще каждый закуток

Спешит одеться зеленью весенней

В счастливом сумраке древесной сени.

24.

Стекает по стволам смола и мед,

Лежат росой на листьях капли манны,

И вновь обманный плачет водомет,

И льется лебединый плач обманный.

Откуда льется? – рыцарь не поймет,

Неуловимы сладкие дурманы.

Не знает он, где хор незримый скрыт

И где оркестр, рыдающий навзрыд.

25.

Не хочет ум его принять на веру

Правдоподобье сказочных чудес.

В конце тропы ветвистая не в меру

Виднелась мирта сквозь нечастый лес.

Образовав тенистую пещеру,

Вздымалась до безоблачных небес,

Сахарских пальм и кипарисов выше,

Подобная резной дворцовой крыше.

26.

Глядит на эту невидаль герой,

Чуть поодаль другое чудо-древо:

Дуб треснул надвое, и под корой

Плодоносящее открылось чрево.

Разубранная пестрой мишурой,

Явилась из дупла живая дева,

И вот уж сотня лопнувших дерев

Мгновенно разрешилась сотней дев.

27.

На сельский праздник, шумный и веселый,

Фантошей труппу свозит кукловод:

Подоткнуты подолы, плечи голы,

На лбу вихры, раскрашенный живот.

Перед Ринальдом лиры и виолы

Растрепанный настроил хоровод:

Потешней, чем на ярмарке в деревне,

Пустились в пляску девы чащи древней.

28.

Сплетаясь тысячью прекрасных рук,

Запела, засмеялась белозубо

Ватага буйная лесных подруг,

Вокруг седого закружилась дуба,

Втолкнула паладина в быстрый круг:

«Вкушать покой в чащобе сердцу любо,

Останься и одной любви служи,

О утешитель нашей госпожи!

29.

Царицу промедленьями не мучай,

Ее тоску приход излечит твой!

Больной душе был нестерпим гремучий

Набат любви под кроной гробовой.

Ринальд, с твоим приходом лес дремучий

Цветущей приоденется листвой…»

Под эту песню чревом благовонным

Расторглась мирта с мелодичным звоном.

30.

Сияла нашим прадедам краса

Не раз внутри силенов деревенских,

Но спрятанные в мирте чудеса

Чудесней были всех чудес вселенских.

Не создавали дольние леса

До сей поры подобных ликов женских:

Пред юным рыцарем в стволе пустом

Возник Армиды сладостный фантом.

31.

Мешая горечь с тайною любовью,

Виденье прошептало: «От меня

Ты убежал, но вопреки злословью

Опять к Солиму повернул коня:

Вернулся, чтобы скрасить участь вдовью,

Иль новая влечет тебя резня?

Зачем лицо ты от подруги спрятал

И сердце ненавистью запечатал?

32.

Возлюбленным ко мне вернулся ты

Или врагом? Не стала бы трудиться

Я для врага и возводить мосты,

Смердела бы болотная водица,

Колючки бы росли, а не цветы.

Открой лицо, дозволь мне насладиться

Объятьями твоими в тишине…

Любимый, дай хотя бы руку мне!»

33.

Закатывал глаза прекрасный морок,

Молящий взор то вспыхивал, то гас,

Шептала ведьма, как ей рыцарь дорог,

Страданье выставляя напоказ.

От этих слез и милых оговорок

Растаял бы давно любой алмаз,

Но, лживыми мольбами не встревожен,

Ринальд, не дрогнув, вынул меч из ножен.

34.

Едва шагнул он к мирте, обвила

Злодейка ствол и плача закричала:

«Не смей касаться моего ствола,

Ты зверем стал, скитаясь одичало!

Сначала кровь прольется из дупла,

Я изболеюсь, я умру сначала

И лишь потом позволю острию

Вонзиться в мирту милую мою!»

35.

На ведьму замахнулся он с угрозой,

И вмиг пред ним сторукий Бриарей!

Не юный лик, сравнимый с майской розой,

А рыло со щетиной до ноздрей.

Ринальд ошеломлен метаморфозой,

Так ночь рисует чудищ и зверей —

Во тьме из сновиденья в сновиденье

Перетекающее наважденье.

36.

На древе пятьдесят щитов гремят,

В десницах пятьдесят мечей у древа,

Ринальд толпой воительниц подмят —

Из каждого ствола явилась дева!

Крестовый панцирь призраки громят,

Но рыцарь во сто крат сильней от гнева,

Рыдает мирта: «Пощади, злодей!» —

Неужто в ней душа, как у людей?

37.

Светило в горней вышине не блещет,

Внизу земля трясется не к добру,

В лицо пришельцу дождь холодный хлещет,

Кружатся с шумом листья на ветру,

Но рыцарь перед бурей не трепещет,

Вонзает меч в душистую кору

И понимает, что срубил орешник —

Развеял чары кающийся грешник.

38.

Мгновенно прояснился взор небес,

И лес волшебный стал обычным лесом,

Страх перед темной чащей не исчез,

Но страха больше не припишешь бесам.

Нет ни соблазнов мнимых, ни чудес,

На свод древесный смотрит с интересом

Ринальд, смешон герою лес глухой:

«Ах, глупый призрак, сторож ты плохой!»

39.

Идет он к лагерному частоколу,

И Петр, заметив первым белый плащ,

Кричит войскам: «Бесовскую крамолу

Изгнал губитель чародейных чащ!

Идет, глаза не опуская долу,

Доспех его по-новому блестящ.

Я вижу, если не подводит зренье,

Орла серебряного оперенье!»

40.

Смотреть на паству радостно Петру:

Дух мелкой зависти ее покинет!

Идет герой к командному шатру,

Где Готфридом с почетом будет принят.

«Анафемскую я пресек игру, —

Сказал Ринальд, – из леса нечисть сгинет.

В него никто дотоле не входил,

А я пришел, увидел, победил!»

41.

Гремят, сзывая на работу, трубы,

Без страха по чащобе вековой

Шагают с топорами лесорубы,

Машины строить франкам не впервой.

У прежних башен стыки были грубы,

Теперь же опытный мастеровой,

Вильгельм, легко орудовал стамеской,

Как в юности на верфи генуэзской.

42.

В родной Лигурии, гроза морей,

Годами промышлял он контрабандой,

Но вытеснен был флотом дикарей.

Привез он с инженерною командой

Станины камнеметных батарей —

Приплыл с груженной доверху шаландой,

Просевшей от осей и шестерен,

Смекалкой и уменьем одарен.

43.

Защитники, уставясь в амбразуры,

Следили за работой непростой:

Не катапульту строили гяуры,

А чудо-башню с гору высотой.

Снаружи свежесодранные шкуры,

Внутри по гладким стенам мех густой,

Дабы, не разгораясь, пламя гасло

При взрыве нефти, извести и масла.

44.

По чертежам ее рассчитан рост,

Надежны балки после отбраковки,

Не выбить клиньев из железных гнезд,

Под палубой таран искусной ковки,

А в средней части выдвижной помост —

На бруствер он наляжет при стыковке.

Надстроена над башней основной

Другая – меньшая величиной.

45.

Оружьем и солдатами груженный,

По колеям без рытвин и бугров

Покатится колосс вооруженный,

По доскам переедет через ров.

Вокруг народ толпится, пораженный

Невиданным уменьем столяров:

Топор рукам послушен загрубелым —

Еще две башни строить корабелам!

46.

Надежно брусья крепятся в пазах,

Пугающий каркас многоколесный

Растет у осажденных на глазах,

Кипит работой лагерь крестоносный!

Из леса прибывают на возах

Распиленные вязы, буки, сосны.

Не может издали понять тиран,

Как странный сконструирован таран.

47.

Опасность штурма плохо исчислима! —

На укрепленье северной стены

Бросает царь всех жителей Солима.

Такой стена достигла вышины,

Что вроде бы вовек неодолима,

Не взять ее орудьями войны!

Меж тем Исмен, состав готовя хитрый,

Смолу и серу разбавлял селитрой.

48.

Вощеный он сооружал запал,

Сырье в Содоме отыскав развратном,

О нет! Он сланцы в пекле накопал,

Где Стикс бурлит кольцом девятикратным.

Огонь в смердящей колбе закипал —

Горючий жир в лицо вождям и ратным

Плеснет непримиримый враг Небес

И отомстит за вырубленный лес!

49.

Для штурма франки стягивали силы,

Язычники готовились к войне,

Когда внезапно голубь легкокрылый

Над лагерем возник в голубизне.

Воздушными стезями вестник милый

Скользил к толпе на городской стене,

Так плавно, что казался неподвижным,

Курьер с посланьем Неба непостижным.

50.

Ему навстречу, преграждая путь,

Взвился свирепый ястреб над ложбиной.

Он жертве норовил вцепиться в грудь,

Тянул он когти к шее голубиной.

Тот – к штабу франков, чтобы где-нибудь

От ярости укрыться ястребиной,

И, на колени к Готфриду вспорхнув,

Знал, здесь его не тронет хищный клюв.

51.

Не отказать пернатому в отваге!

Был гостю герцог удивлен весьма,

Вокруг мохнатой шеи у бедняги

Вилась неприхотливая тесьма,

Под трепетным крылом листок бумаги,

Ни от кого герой не ждал письма.

Помятый треугольник распечатав,

Узнал он закорючки азиатов.

52.

Вчитался в суть языческих письмен:

«О Иудейский царь, мудрейший в мире,

Я с тысячью египетских знамен

В Солиме буду дня через четыре!» —

Так о походе варварских племен,

О войске, завербованном в Каире,

Проведал Готфрид. Говорят, что встарь

В Леванте голубь лучший был почтарь!

53.

Свободу получив, крылатый пленник

Не взмыл от радости до облаков,

Назад на Нил не улетел изменник,

За гору упорхнул и был таков!

А Готфрид, со штабных сойдя ступенек,

Созвал начальников своих полков,

Записку показал и с убежденьем

Промолвил: «Мы хранимы Провиденьем.

54.

Отныне ясно мне, что для баллист,

Не мешкая, должны сровнять мы южный

Опасный склон. Я знаю, он скалист

И выйти не дает к стене наружной.

Я чертежи нанес на этот лист:

Проходы мы пробьем работой дружной.

Одной природою укреплена,

Других слабее южная стена.

55.

Раймунд, к подножью северного склона

Осадные машины подкати:

Мы будет делать вид, что с аквилона

Атаку собираемся вести,

Что здесь ударит главная колонна,

Что, дескать, город у тебя в горсти!

Потом легко в другую котловину

Я башню основную передвину.

56.

Неподалеку от меня Камилл

На север третью башню перекатит…» —

Тулузец взор на друга устремил:

«У нас терпенья на маневры хватит,

Твой план воинственному сердцу мил,

Но и халиф не праздно время тратит.

Лазутчика к дикарским племенам

Не худо бы теперь отправить нам.

57.

Он уточнил бы тактику берберов

И дислокацию ливийских орд». —

Сказал Танкред: «Среди моих курьеров

Есть малый, изворотливый, как черт.

Его проворству множество примеров,

Он храбр, но, будучи к стене приперт,

Любую маску на себя наденет,

Походку, голос без труда изменит!»

58.

Вафрина приказал он привести,

Тот, выслушав от Готфрида задачу,

Сказал: «Смотрите, я уже в пути,

И ночи на дорогу не потрачу.

До ставки доберусь часам к шести,

У входа караульных одурачу,

Ослов в обозе, корабли в порту

И конницу к полудню перечту.

59.

О численности каждого народца

Безбожного я сделаю доклад,

Проникну мыслью в мысли полководца…» —

Так говорил он, нацепив халат

С открытым воротом, – стоит, смеется:

Ни шлема на лазутчике, ни лат,

На голове тюрбан остроконечный,

Намотанный из ленты бесконечной.

60.

Неотличим свирепостью лица

От турка при колчане и секире,

Вскочил на вороного жеребца.

Владея всеми языками в мире,

Он в Мемфисе сошел бы за купца

Нубийского, за финикийца – в Тире.

Следов не оставляя на песке,

Исчез за перевалом вдалеке.

61.

Меж тем канавы франки засыпали,

Выравнивали кочки и бугры,

Сухую землю рыли и копали,

Глаз не сомкнув до утренней поры.

Покой у христиан теперь в опале,

Но духом были рыцари бодры

И труд ночной легко переносили —

Венец последних праведных усилий!

62.

В канун сраженья Готфрид бьет челом,

Свершая благодарственную требу,

Всем каяться велит и за столом

Творит причастье жизненному хлебу.

Утешены солимцы, что пролом

Пробить задумал Готфрид там, где к небу

Орудий устремлялся частокол.

Противника искусный франк провел.

63.

Во тьме снаряд переместил он главный

К подножью южных земляных валов,

Где крепость выгнулась дугою плавной

Без выступов, проемов и углов.

Вкатил на холм тулузец достославный

Стреляющую выше куполов

Баллисту – стан громада распрямила

Напротив башни бравого Камилла.

64.

Взмывают в небо вестники зари,

Верхи палаток золотя и пашни,

Оторопело смотрят дикари:

На прежнем месте башни нет вчерашней.

Кричат язычники: «Смотри, смотри!

Откуда-то взялись другие башни:

Топорщатся железом две горы —

На крышах крючья, кошки и багры».

65.

Защитники оружье тащат споро

Вновь к противоположному крылу:

И груды ядер, нужных для отпора,

И в емких чанах масло и смолу.

На четкий план у Готфрида опора,

Халифа ждет он у себя в тылу.

Он обстановку Робертам обоим

И Гвельфу разъясняет перед боем:

66.

«Меня вы с запада прикрыть должны,

Когда я выйду наконец к отрогам,

Где стены менее укреплены!» —

Так повелел он, и в порядке строгом

Тремя колоннами на три стены

Пехота двинулась по трем дорогам —

На цитадель, где Аладин сидел,

Давно он одряхлел и поседел.

67.

Давно под собственным он гнулся весом,

От лат давно отвык, и все ж, как встарь,

Достал клинок с узорчатым эфесом,

С Раймундом потягаться вздумал царь,

Камиллу драться выпало с черкесом,

Султан в сердцах возьми да и ударь

По флангу Готфрида. О мести правой

Мечтал племянник Боэмунда бравый.

68.

Из тысяч луков – черных туч мертвей —

Взметнулись ввысь отравленные стрелы,

Казалось, тысячью нагих ветвей

На небе лес чернеет обгорелый.

«Пред Богом вышних сил благоговей!» —

Гремел таран, в боях поднаторелый,

То каменные ядра, то болты

На крепость низвергались с высоты.

69.

Быстрее глыб, сорвавшихся с вершины,

Дробя надкостницу носов и скул,

Выплевывают адские машины

За дротом дрот под грохот, треск и гул.

Не застревая в мякоти брюшины,

Гигантский гвоздь десятерых проткнул.

Тела насаживая, как на вертел,

Смертями наступленье обессмертил.

70.

Но мощи стенобитной вопреки

Не сломлены арабы и сельджуки:

Спускают на веревках тюфяки,

С тряпьем и рванью подставляют вьюки.

Удары наконечника мягки,

Угроз не слышат персы в частом стуке:

Едва возникнут франки на валу,

Бросают камни вниз и льют смолу.

71.

Но и для франков стены не преграда,

В трех направленьях штурм идет тройной,

От острых стрел, от каменного града

Укрылись люди в клети подвижной

И к боковой стене святого града

Притерли вышку нужной стороной.

На бруствер перебрасывают трапы,

Под гром тарана в поле роют сапы.

72.

Стоял Ринальд, сомненьями томим,

«Невелика заслуга, – думал воин, —

В толпе солдат на Иерусалим

Идти – о нет, я большего достоин!»

Громоздкий бруствер нависал над ним,

Там новый ярус был царем надстроен.

Подъем пугающе казался крут:

Такие стены штурмом не берут!

73.

К могучим обернулся он героям,

Которых прежде в бой водил Дудон:

«Ужель, друзья, мы этих стен не сроем,

Ужель не рухнет гордый бастион?

Взбодримся, двинемся единым строем,

Путь к славе дерзновеньем умощен.

Вперед! Сомкнем щиты над головами —

Противник никакой не сладит с нами!»

74.

Сплотился, высоко подняв щиты,

Вокруг Ринальда батальон отборный.

Под градом глыб, летящих с высоты,

Пустился в бег по впадине предгорной.

Через ухабы, рытвины, кусты —

Атаки не остановить упорной!

Под кровлей из чешуйчатой брони,

Похоже, в безопасности они.

75.

Идет на приступ горстка удалая.

Ринальд приставил лестницу к стене —

Так легкую тростинку буря злая

Возносит к недоступной вышине.

Он лезет вверх, и думать не желая

О падающем с бруствера бревне:

Обрушься на него Олимп и Осса,

Герой себе не задал бы вопроса.

76.

Он камнепаду падать возбранял,

Росла гора, щитом его подперта,

Одной рукой лицо он заслонял,

Другой расшатывал фундамент форта.

Отряд гвардейцев командиру внял,

К стене приставит лестницу когорта.

И честь, и участь, и последний срок

Для каждого предуготовит рок.

77.

Со стен срывались франки, умирая,

Ринальд кричит товарищам: «За мной!»

Вот до зубчатого долез он края,

Он невредим, он вровень со стеной.

Уперлась в грудь ему – одна, вторая —

Жердина. Стоя к пропасти спиной,

Пощады он у нехристей не просит,

Толпа никак бесстрашного не сбросит!

78.

Так пальма на обрывистой скале

Победу торжествует над морями:

Чем ниже буря гнет ее к земле,

Тем выпрямляется она упрямей.

С печатью благородства на челе

Ринальд торжествовал над дикарями:

Смёл оборону и остался жив,

Соратникам дорогу проложив.

79.

За ним Евстахий в плотный строй врубился,

С Ринальдом лез он наперегонки,

Смельчак упал бы в бездну и разбился,

Не протяни собрат ему руки.

Меж тем сраженья жар усугубился:

У насыпи, где Готфрида полки

На приступ шли, людей губили люди,

Но пострашней была война орудий.

80.

Окованное бронзою бревно

Обороняло крепкие ворота,

Веревочной петлей прикреплено

К высокой мачте, снятой с галиота.

Легко сновало взад-вперед оно,

Тянула за ремни его пехота:

Так беспрестанно в панцирь роговой

Уходит черепаха с головой.

81.

Размеренно бревно заколотило,

Отталкивая башню от стены,

Выламывая доски из настила,

Дробя столбы завидной толщины.

Но нападавших это не смутило,

Серпами франки вооружены:

Как ножницами, срезал мастер ловкий

Обвитые вокруг бревна веревки.

82.

Бывает, что от яростных ветров

Срывается со скал валун замшелый

На кровли хижин, на стада коров,

Раздавленные гибнут земледелы.

Так рухнуло бревно в глубокий ров,

Немногие внизу остались целы.

Затрясся остов башни подвижной,

И вздыбился фундамент крепостной.

83.

Идет на приступ Готфрид, полон веры,

Взять город он спешит, пока светло,

Как вдруг блеснул огонь сквозь пепел серый,

И смрадным дымом все заволокло.

Вовек не изрыгало столько серы

Зловонной Этны черное жерло,

Вовек полдневной Индии светило

Так знойно с небосклона не светило.

84.

Кроваво-черный охватил огонь

Подпорки, бочки, фитили, рогожи,

Ослепших крестоносцев душит вонь,

Угарным дымом свет затмился Божий.

Обшивку внешнюю попробуй тронь —

Горячий пар идет от мокрой кожи!

Настил от жара вздулся, пузырясь,

Толчок – и башня, вспыхнув, рухнет в грязь.

85.

Но пламя не пугает воеводу:

«Не трусь!» – кричит опять он и опять,

Подбадривая тех, кто носит воду, —

На место одного их встало пять!

Тут ветер пробежал по небосводу,

Пожар мгновенно обращая вспять,

Не то гореть бы франкам ярче пакли! —

Воды запасы быстро бы иссякли!

86.

К площадке, где навалены тюки,

Назад, на город, гонит ветер знойный

Незатухающие языки,

Пылает сарацинский стан разбойный.

О славный вождь, о славные полки,

О Божий раб, ведущий Божьи войны,

Ветра твоею призваны трубой,

Они в сраженьях заодно с тобой!

87.

Такой исход не по нутру Исмену,

Он зол, что, раздувая пламена,

Не смог предвидеть ветра перемену:

«Мне бездна адская подчинена!»

Он с ведьмами двумя взойдет на стену,

Другого средства нет у колдуна.

Плутон или Харон длиннобородый,

Он магией развеет власть природы!

88.

Невнятицу уже шептал колдун,

Заклятьями Коцит пугая хладный,

Уже померкло небо, как в канун

Последнего Суда, когда громадной

Пращой был в небо выпущен валун,

Всесокрушающий и беспощадный.

Удар – и грязной лужей расползлись

Трех богомерзких трупов кровь и слизь.

89.

Неотличимы от песка и дерна

Три черепа, раскрошенные в прах,

Так мелко не перемолол бы зерна

Тяжелый жернов, наводящий страх.

Не в синь, сияющую чудотворно,

Лететь трем душам, а гореть в кострах,

Претерпевая вечное страданье, —

Всем грешникам, всем смертным в назиданье.

90.

Теперь, когда от гибели в огне

Избавил ветер вышку подвижную,

Бойцы, махину притерев к стене,

Спустили лестницу перекидную.

Вскричал султан: «Я вражьей солдатне

Не дам пройти на стену крепостную!»

О чудо! на глазах у силача

Надстройкой увенчалась каланча.

91.

Над башней башню поднимает ворот,

Дивятся жители на странный рост,

У персов на глазах стал ниже город,

А ведь недавно доставал до звезд!

Султаном кожаный кожух пропорот,

Он все надеется столкнуть помост.

Внушая бодрость преданным сельджукам,

Летящих глыб он не напуган стуком.

92.

Пред Готфридом Архангел Михаил

Предстал, для воинов других незримый.

Он яркий свет вокруг себя струил,

«Мой сын, – изрек гонец необоримый, —

Господь до срока от тебя таил,

Что нынче возликуют пилигримы.

Всмотрись в людское море впереди

И ослепленных глаз не отводи!

93.

Перед небесным воинством бесплотным

Стоишь ты, полководец и монах,

Для дольних чувств твоих покровом плотным

Скрыт горний блеск, но не на сих стенах!

Дивись же незапятнанным полотнам

У небожителей на раменах —

Ты не сгоришь в огне неугасимом,

Для смертных взоров непереносимом.

94.

Тот, кто при жизни Божьим был слугой,

Теперь в рядах святого легиона

Идет с боями к цели дорогой.

Сограждане небесного Сиона

С тобою подвиг завершат благой.

Вот у разрушенного бастиона

С исламом Гуго затевает спор,

Круша подножья каменных опор.

95.

Воспламеняет воинство Христово

Дудон у северных высоких врат,

У франка к штурму лестница готова,

А на другом краю его собрат,

Епископ Адемар, с холма крутого

Войска, идущие, как на парад,

Встречает в облачении воскресном,

И знаменьем их осеняет крестным.

96.

Смотри, как в звездной ширятся пыли

Полки архангелов на Божьем лоне!..»

В восторге Готфрид разглядел вдали

Бесчисленную рать на небосклоне.

Тремя колоннами святые шли —

Улитою по три ряда в колонне,

И с каждым кругом воинов число,

От середины расходясь, росло.

97.

Сияли ослепительные латы,

Глаза закрыл герой. Когда же вновь

Открыл их, испарился сонм крылатый,

Лилась вокруг языческая кровь,

Ринальд, грозя защитникам расплатой,

Приказывал своим: «Багры готовь!» —

Но Готфрид первым устремился в пламя,

У знаменосца вырывая знамя.

98.

Султан навстречу франку на помост

Вбежал, рискуя сделать шаг неловкий,

И поднялся во весь огромный рост.

Над бездной схватка требует сноровки

Особой, но прорыв к бессмертью прост.

Кричит сельджук: «Рубите же веревки!

На башню я осадную пробьюсь,

За веру умереть я не боюсь».

99.

В минуту эту в грозной круговерти

Возник Ринальд, рассеяв мусульман.

«Бессмысленно теперь искать мне смерти», —

Решил берберских шаек атаман.

Прикрикнул Готфрид: «Расступитесь, черти!» —

И в ужасе отпрянул Сулейман.

Ворвался в крепость франк по шатким сходням

И знамя водрузил с крестом Господним.

100.

Бессмертный стяг трепещет на ветру,

То развеваясь, то свиваясь снова,

Победней, чем на воинском смотру,

Стократ святей от света неземного.

Ни стрелам, ни гранитному ядру

Не сбить хоругви с гребня крепостного.

Сион, склоняясь, прославляет крест

И с ним холмы, лежащие окрест.

101.

И тотчас крик всеобщий взмыл под тучи,

Он о победе эхом возвестил,

«Осанна, санна…» – отвечали кручи.

Меж тем мостки на бруствер опустил

На западной стене Танкред могучий,

Взошел на узкий выдвижной настил,

Арганта оттесняя шаг за шагом,

И бруствер увенчал крестовым стягом.

102.

Лишь с юга, где гасконские войска

Раймунд бросал на стену крепостную,

Не удавалось рыцарям пока

К твердыне вышку подкатить вплотную.

С гвардейцами из царского полка

Они ввязались в схватку затяжную,

Кусок стены, не столь отвесной здесь,

Был катапультами уставлен весь.

103.

Ухабы не сровнять до основанья,

Тащил с трудом махину восьмерик,

И тут сбылись на Бога упованья,

Услышали гасконцы дальний крик

И поняли причину ликованья.

На бастионе понял царь-старик,

Что стены, охранявшие равнину,

Достались на разбой христианину.

104.

«На северном участке город взят, —

Вскричал Раймунд, – ужели не ударим

Мы с юга, где снаряды нам грозят?

Ужели славу мы другим подарим?

Нас ядра каменные не сразят!» —

Под крышу храма вслед за государем

Взбегал меж тем визирь и челядин —

Там отсидеться думал Аладин.

105.

Из развороченных ворот и брешей

На улицы врываются враги,

Влетает верховой, вбегает пеший,

В дыму, в пыли не разглядеть ни зги.

Грохочет Смерть: «Губи, насилуй, вешай!» —

Ей вторит Ненависть: «Руби и жги!»

Потоки крови вспенены запрудой

Окоченевших тел, лежащих грудой.

Со взмыленного соскользнула крупа,

На вид помешана, слепа, пьяна!

Ей в сердце острое вонзилось жало —

К безжизненному телу подбежала.

Песнь девятнадцатая

1.

Из страха пасть в отчаянной резне

Сирийцы разбежались с укреплений,

Один Аргант остался на стене —

Мамлюка не поставишь на колени! —

Глаза его страшны, лицо в огне,

И мысли не допустит он о плене.

Умрет колосс, но знает наперед:

Никем не побежденный он умрет.

2.

Теснит он франков, но неоттесненный

Гяур шагнул ему наперерез,

По панцирю, по стали вороненой,

По выправке узнал его черкес,

Припомнил поединок отмененный,

Когда Танкред на пятый день исчез.

«Не поздновато ли на бой ты вышел? —

От варвара христианин услышал. —

3.

Ты должен был прийти один и что ж?

Здесь шагу не ступить от многолюдья!

Цена твоим словам и клятвам – грош!

Ты притащил осадные орудья

И завтра новые изобретешь,

Но не уйти тебе от правосудья.

В дощатой клетке по полю катись,

Нигде женоубийце не спастись!»

4.

Танкред в ответ насмешливо скривился:

«Дай срок и пожалеешь ты, герой,

Что слишком рано я на бой явился,

Что от меня ты не прикрыт горой,

Что птицею над морем ты не взвился.

На правду горькую глаза открой:

Я опоздал, но не по малодушью,

Сюда пустынной пробираясь глушью.

5.

Перед тобой трепещут силачи,

Ты вверил жизнь свою копью и луку,

Женоубийцу, труса проучи,

Возвышенную преподай науку.

Солдаты, спрячьте гневные мечи —

Мне давний долг пора отдать мамлюку.

Особая исконная вражда

Нас кровью повязала навсегда». —

6.

«Один ты выйдешь или с целой ротой,

Я неудобств не вижу никаких, —

Вскричал Аргант, – тебя с большой охотой

При людях и вдали от глаз людских

Я изрублю. Пощаду заработай!» —

Со стен они спустились городских,

Друг друга от других обороняя —

Врага для поединка сохраняя.

7.

Делиться кровью недруга ни с кем

Не хочет герцог – даже каплей малой!

Он знает, что, позволив драться всем,

Лишится быстро он добычи алой.

Щитом черкесский заслоняет шлем,

Спектакль, скажу, и вправду небывалый!

«Не троньте! – рыцарям кричит норманн, —

Мне невредимым нужен басурман!»

8.

Прочь от руин и остовов кирпичных,

Прочь от незатухающей резни,

Минуя лагерь войск разноязычных,

Тропой извилистой идут они

Вверх по холму, где среди рощ масличных

Долина прячется в густой тени,

Как будто созданная для ловитвы.

Там место выбрали они для битвы.

9.

Назад на сбитые с петель врата

Язычник посмотрел в тоске угрюмой.

Заметив, что у горца нет щита,

Свой щит отбросил франк: «Печальной думой

Ты омрачен, я вижу, неспроста.

О близкой смерти не скорби, не думай.

О том, что жизнь уходит, не жалей,

Расстаться с жизнью трусу тяжелей».

10.

«Об иудейской плачу я царевне, —

Сказал черкес, – мне жаль, что я не спас

Мечом столицу Палестины древней.

Я голову снесу тебе сейчас.

Что мне с того? Награды нет плачевней…»

Враги, друг с друга не спуская глаз,

Сторожко зашагали в глубь долины,

Ценили кодекс чести исполины.

11.

Танкред был изворотлив, словно ртуть,

Молниеносным звался он недаром,

Он ростом был язычнику по грудь,

Горою мышц над франком сухопарым

Навис Аргант. Танкред успел нырнуть

И, отвечая на удар ударом,

Противника все норовил подсечь,

На всю округу меч звенел о меч.

12.

Аргант не двигался, прямой, как свая,

Клинок он выставлял перед собой,

Танкредова клинка не отбивая,

Он метил в горло. Непонятный бой!

Искусна стойка франка боевая,

Он ловок, но прием его любой —

Подсечки, выпады и контратаки

Отпор встречали храброго рубаки.

13.

Так в штиль, когда стихает зюйд и норд,

Два корабля, неравные по мощи,

На равных бьются – у каракки борт

Из лучших бревен корабельной рощи,

Бушприт тартаны не настолько тверд,

Зато лавировать тартане проще,

Но близко к многопалубной горе

Не стоит низкой подплывать сестре.

14.

То замерев, то сделав выпад резкий,

Танкред лазейку ищет для броска,

В лицо ему нацелен меч черкесский,

Язычник скор и бьет наверняка.

Он сверху вниз удар наносит веский.

«Где мастерство у мастера клинка?» —

С насмешкой вопрошает сын Корана,

В боку у рыцаря зияет рана.

15.

Мечом с ожесточеньем франк потряс. —

Нет больше смысла драться осторожно!

Не перейди в атаку он сейчас,

Победу он упустит безнадежно.

Врагу он метит в прорези для глаз,

Но взять нахрапом горца невозможно.

О стыд! Танкред удар нанес сплеча

И рубится с Аргантом в полмеча.

16.

Врага за правую хватает руку

Он левою свободною рукой,

А правой меч вгоняет в бок мамлюку:

«Учитель, самолюбье успокой!

Ты победил – спасибо за науку,

Я оценил твой выверт мастерской!»

Аргант выкручивается, бранится,

Но не высвобождается десница.

17.

Когда же руку вызволил черкес,

Болтался на цепи клинок ненужный,

Гигант присел и под врага подлез,

Уперся, издавая хрип натужный,

И франка обхватил – так Геркулес

Антея поднял над пустыней южной

И стал душить, но рыцарь не ослаб,

Одолевая мощь медвежьих лап.

18.

Не разомкнув железного захвата,

Аргант всем весом валит смельчака,

У горца левая рука подмята,

Зато свободна правая рука.

У франка правая рука прижата,

Вдавилось в землю лезвие клинка.

Не поднимись Танкред, не вырви правой

Руки, бой завершился бы расправой.

19.

Аргант гораздо медленней вставал

И, получив удар, согнулся вдвое,

Так гнет к земле остервенелый шквал

Сосну, тяжелую от мокрой хвои.

Недолго ураган торжествовал:

Вновь распрямилось древо вековое.

Свирепству уступает мастерство,

И бой еще страшнее оттого.

20.

Доспехи крестоносца покраснели,

Рискует кровью сарацин истечь,

Десницей вялой бьет он мимо цели,

Без новых дров так остывает печь!

Увидел франк, что тлеет еле-еле

В Арганте жизнь, и, опуская меч,

Негромко обратился к моджахеду:

«Сдавайся и признай мою победу!

21.

Не мною побежден ты, а судьбой,

Зачем Фортуне сломанная спица?

Я не намерен понукать тобой

С нелепым требованьем откупиться». —

Вскричал черкес: «Ты гнусной похвальбой

Мне предлагаешь честью поступиться,

Соврав, что ты Арганта победил,

Чтоб перед всеми в трусах я ходил,

22.

Чтоб целый мир твоим поверил бредням!» —

Напрягся варвар, недруга кляня,

Так вспыхивает пламенем последним

Неостывающая головня,

Жар отдавая угольям соседним.

В Арганте жар геройского огня

Вливался в обескровленные вены

И звал на смерть, на подвиг дерзновенный!

23.

Двумя руками рукоять меча

Хватает сарацин и бьет с размаху

По шлему рыцаря, но, грохоча,

Сбивая с панциря за бляхой бляху,

Соскальзывает лезвие с плеча.

Отпрянул франк, хотя и не со страху:

Не испугался он лишь потому,

Что смерти страх неведом был ему.

24.

Ударил вновь черкес, но вхолостую,

Был опытный противник начеку:

Нырнул он, оставляя тень пустую

Свистящему над головой клинку.

Упал лицом язычник в пыль густую,

Придавлен весом собственным к песку.

Теперь никто хвалиться не посмеет,

Что он Арганта повалить сумеет!

25.

Кровь принялась у варвара хлестать

Из всех открытых ран одновременно.

На локоть оперся он, чтобы встать,

И приподнялся на одно колено.

Вскричал Танкред: «Друг другу мы под стать,

Сдавайся, нехристь, смерть не лучше плена!» —

Аргант меж тем в песке нашарил меч

И пятку франку норовит отсечь.

26.

В Танкреде сердце гневное взыграло:

«Ты жалости моей не заслужил!» —

Три раза меч вогнал он в щель забрала,

Пуская кровь из сарацинских жил.

Упорство в гордеце не умирало,

Он не по совести, без Бога, жил

И в мир иной не смог уйти достойно:

Глумился и ругался непристойно.

27.

Благодарит Создателя герой

И прячет в ножны меч непобедимый.

Он обессилен схваткой и жарой,

Но, долгом воинским руководимый,

Готов вернуться в лагерь под горой.

По валунам тропой непроходимой

До места он боится не дойти —

Где раненому мужество найти?

28.

Через кустарник он продрался плотный,

На камень сел, не в силах сделать шаг,

Рукой, дрожащей, как тростник болотный,

Подпер безвольно щеку и обмяк.

Упал без чувств, пропал во тьме бесплотной.

Лежит в лощине неподвижно враг,

Неподалеку рыцарь изможденный —

Кто победитель здесь, кто побежденный?

29.

За личную обиду мстил норманн,

За личную обиду мстил неверный,

Меж тем греховной кровью мусульман

У нижних врат, под крик неимоверный,

Чертогов мрамор и лачуг саман

Освободитель отмывал от скверны.

Кто этот ужасающий разгром

Сподобится отобразить пером?

30.

Оплот Аллы, дотоле пощаженный,

Ареной стал бесчисленных смертей,

То здесь, то там измаилит сраженный

Валился в кучу тулов и культей.

Растрепанные выбегали жены,

Прижав к груди рыдающих детей,

Отцы выскакивали, голы, босы,

Враги тащили девственниц за косы.

31.

Ринальд сирийцев гнал туда, где храм

Белел над зеленью холмов окружных,

Магометанам учиняя срам,

Кровь отряхая с рукавов кольчужных.

Дрожали горожане по дворам,

Он жителей не трогал безоружных:

Не латы защищали их, отнюдь,

А неприкрытая металлом грудь.

32.

Сталь обращал он только против стали,

Убийственные молнии меча,

Так яростно глаза его блистали,

Что мог он обойтись и без меча.

Не видел мир чудеснее баталий —

В тот день бессильного и силача

Неравная опасность подгоняла,

Неравных видом бегство уравняло.

33.

Дикарь с копьем и без копья дикарь

От христиан укрылся в древнем храме,

Не раз разрушен был его алтарь,

Не раз отстраивался мастерами.

Царь Соломон его украсил встарь

Ливанским кедром, золотом, коврами.

Молельней варваров он стал с тех пор,

Был крепок на вратах его запор.

34.

Неспешно франк приблизился к мечети

И взглядом каменный фасад обвел,

Толпились нехристи на парапете,

Топорщился снарядов частокол.

«Как перебраться через стены эти?» —

Подумал он и дважды обошел

Громаду, плиты гладкие ощупав,

Но не нашел ни лестниц, ни уступов.

35.

Так влезть в овчарню позднею порой

Голодному не удается волку,

Он перед заколоченной дырой

Пускает слюни, явно сбитый с толку. —

Вокруг святилища бродил герой,

Высматривая в камне выступ, щелку,

И вновь добрел до храмовых ворот,

Где сверху на него глазел народ.

36.

Неведомо зачем под солнцем знойным

Валялось там огромное бревно,

На лигурийском паруснике стройном

Могло бы мачтой выситься оно.

Его движеньем, легким и спокойным,

Он поднял, усмехнулся озорно

И, стоя к дикарям вполоборота,

Метнул с размаху в крепкие ворота.

37.

Засов с дверей вторым ударом сбит,

Повылетали гвозди, скрепы, скобы,

С упорством меньшим ядрами бомбит

Бомбарда из грохочущей утробы,

Твердыню с меньшей яростью долбит

Раскатистый таран железнолобый.

В мечеть ворвался, все круша подряд,

Ринальд и вслед за ним его отряд.

38.

Сей храм издревле Божьим был жилищем,

Теперь кровавую он принял дань,

Чем дольше справедливости мы ищем,

Тем тяжелей карающая длань.

Под сводом обесчещенным и нищим

Великая возобновилась брань.

Алтарь врагом поруганного храма

Отмститель кровью отмывал от срама.

39.

Меж тем султан с отрядом небольшим

До крепости Давидовой добрался.

Спокоен Сулейман, неустрашим.

За ним на башню Аладин взбирался.

Солдатам крикнул турок: «Поспешим!

Солима уступать не собирался

Я новоявленному королю —

Все подступы к скале я завалю!

40.

Здесь мы любые выдержим удары

И против иноверцев устоим». —

«О горе мне, – ответил деспот старый, —

Я гибну вместе с городом моим.

Обещанной нам не избегнуть кары,

Державу не спасти мечом ничьим.

Я жил и царствовал, не царь я боле,

Все кончено, я узник смертной доли!»

41.

Вскричал сельджук: «Владыка, где твоя

Былая честь, где дар богоявленный?

Теряешь царство ты, терял и я,

Но воля царская и дух нетленны.

Под этим кровом ждут тебя друзья,

Расслабь свои измученные члены…»

Ни слова сверх того не говоря,

Он слугам перепоручил царя.

42.

А сам загородил проулок узкий,

Двуручной потрясая булавой.

На рухляди, наваленной на спуске,

На вывороченных из мостовой

Булыжниках встречал он полк тулузский,

К атаке приготовясь лобовой.

Из забаррикадированных улиц

Проход на площадь запер истанбулец.

43.

Он малодушных в бегство обращал,

Раймунд к султану шел неколебимо,

Мечом старик неистово вращал,

Удар нанес он недругу, но мимо!

Сельджук таких ошибок не прощал,

Хватил в сердцах по шлему пилигрима.

Раскинув руки, с кровью на челе,

Тот навзничь распластался на земле.

44.

В восторге от успеха боевого

На площадь высыпал спасенный люд,

От азиатского меча кривого

Гасконцы в схватке сотнями падут.

Раймунда без сознанья, но живого

Султан увидел средь кровавых груд

И крикнул: «В башню пленника тащите,

Я позабочусь о его защите!»

45.

Добраться туркам стоило труда

До трупов, кровью свежею залитых:

Немедля франки бросились туда,

Где граф лежал на обагренных плитах.

Тверда их воля, преданность тверда,

Клокочет ненависть в измаилитах.

Раймунд, твою свободу, жизнь твою

Товарищи спасали в том бою!

46.

Попал бы в плен рубака в общей свалке —

Тулузцы оказались в меньшинстве!

Ни щит двойной, ни шлем двойной закалки

Султанской не перечат булаве.

Как вдруг через обломки, бревна, балки

Гвардейский полк с Ринальдом во главе

Из западного вылетел квартала,

Рать Готфрида с востока налетала.

47.

Я видел, как застигнутый грозой,

Спасаясь от грохочущего ада,

Пастух скотину хлесткою лозой

В укрытье гонит от дождя и града.

То за отставшей побежит козой,

То за овцой, отбившейся от стада,

Не убоясь ни грома, ни ветров,

Последним входит под приютный кров.

48.

Так Сулейман, прислушиваясь к стуку

Подков, судьбе своей сказал: «Прости!»

Предвидел он, что ни копью, ни луку

От урагана город не спасти.

Людей, Аллахом вверенных сельджуку,

Он должен срочно в башню увести:

Бестрепетный, хотя и осторожный,

Последним поспешил под свод надежный.

49.

Едва врата закрыл он изнутри,

Ринальд к старинной подоспел твердыне,

Ощупал крестовину на двери,

Вражда в Бертольдовом кипела сыне:

«Попробуй эти створы отопри,

Султан никем не побежден доныне!

Я датскому поклялся королю,

Что юноши убийцу умертвлю!»

50.

Он начал было сотрясать пластины

Высоких врат, украшенных резьбой,

Доказывая, что гранит куртины

Ничуть не крепче хижины любой,

Но тьма сошла на землю Палестины,

И Готфрид приказал трубить отбой.

В пределах города бивак устроив,

Он, просветлев лицом, созвал героев:

51.

«Немало горьких пережив годин,

Приблизились мы к цели предприятья,

Блажен, кто духом с Господом един,

Кто вдохновился святостью распятья.

Укрылся в цитадели Аладин,

Его легко мы завтра выбьем, братья!

А нынче милосердие велит

Нам раненых поднять с кровавых плит.

52.

Ступайте к тем, кто жертвенною кровью

Купил нам право жить в краю святом,

Склонясь к страдальческому изголовью,

Гоните алчность набожным кнутом.

К стяжательству воспламенев любовью,

Вы позабыли долг перед Христом,

Да протрубит глашатай повеленье

Остановить резню и разграбленье!»

53.

Умолк и поспешил туда, где граф

Тулузский приходил в себя со стоном.

Меж тем султан, приспешников собрав,

Внушал им нарочито бодрым тоном:

«Слепой Фортуны переменчив нрав,

Зимой мы рады будущим бутонам,

Нам страх застлал глаза и не дает

Увидеть, что ничто нас не убьет.

54.

Достанутся гяурам стены, крыши

И пленники, но город – никогда!

Всесилен город властью, данной свыше,

Сильны защитниками города!

За крепкими вратами крики тише,

Решимость царской гвардии тверда,

Солим под гнетом франков обезлюдит,

В конце концов он снова нашим будет.

55.

Глумливой кучке наглой солдатни

Недолго радоваться изобилью:

В обжорство и разврат впадут они,

Убийствам предаваясь и насилью.

Все промотают в считаные дни,

В руинах сгинут под песком и пылью,

Оставшихся халиф добьет легко,

Он, говорят, уже недалеко.

56.

Накрыть нетрудно камнеметам нашим

Любой квартал, и цель у нас проста:

Мы с высоты господствующей вспашем

Подходы к усыпальнице Христа…» —

Внушал воитель бодрость делибашам,

Меж тем, пройдя пустынные места,

Лазутчик в стойбище многоплеменном

Вел точный счет египетским знаменам.

57.

Из лагеря, как только день погас,

Дорогой, одному ему известной,

Ушел Вафрин и, не смыкая глаз,

Всю ночь пустыней прошагал безлесной.

Явился к Аскелону в ранний час,

Когда Аврора на балкон небесный

Взошла, и, незамеченный никем,

Узрел к полудню яркий блеск эмблем.

58.

Флажки над тысячью палаток вьются —

Зеленый, красный, желтый, голубой!

На всех наречьях крики раздаются

Под барабанный, под тимпанный бой.

Ревут верблюды, кони ржут и бьются,

Трубят слоны с трубою вперебой.

«Вся Азия, вся Африка к Сиону

Стекается», – подумалось шпиону.

59.

Он быстро обо всем разузнает

И прямо в штаб, к шатрам остроконечным,

Где пестрый люд по площади снует,

Открыто с видом шествует беспечным.

Он встречным тьму вопросов задает,

На тьму вопросов отвечает встречным,

В лицо любому дерзко смотрит он,

И не смущен расспросами шпион.

60.

Все обойдя от складов до конюшен,

К закату дня он каблуки истер,

То здесь, то там им разговор подслушан,

Все вызнал он, находчив и хитер.

Среди шатров без окон и отдушин

Легко командный высмотрел шатер,

Полков каирских выучив названья,

Пытался распознать формированья.

61.

Дыру в холщовой видит он стене,

Донесся чей-то голос из прорехи,

Все сказанное в мертвой тишине

Подслушивал лазутчик без помехи.

Умея незаметным быть вполне,

Он притворился, что не для потехи

К штабному направляется шатру,

И принялся залатывать дыру.

62.

Сам Эмирен восточным властелином,

На пику опершись, стоял в шатре,

Без шлема, в пурпурном покрове длинном.

Застыли стражники при главаре.

С берберским говорил он исполином,

Колени преклонившим на ковре.

Жестокостью дышало все в арабе.

О Готфриде шла речь в безбожном штабе.

63.

«Так ты уверен, что от твоего

Меча падет пришелец нечестивый?» —

«Не возвращусь я, не убив его, —

Ответил варвар без улыбки льстивой, —

В бою не положусь ни на кого,

Сообщник не потребен мне ретивый.

Одной награды я прошу себе:

Повесить латы франка на столбе.

64.

И чтобы надпись на столбе белела,

Внушая внукам трепет и восторг:

„Исторгнув душу рыцаря из тела,

Ормунд его из панциря исторг!“»

Ответил вождь: «Ступай на подвиг смело,

В делах с Египтом неуместен торг.

Халифа эта просьба позабавит,

Подарков он тебе с лихвой прибавит!

65.

И приготовь поддельную броню,

Недалеко сраженье роковое!» —

Силач ответил: «Я давно храню

Обманное прикрытье броневое».

Вафрин не знал, какую западню

Расставить замышляют эти двое,

Не знал, как полководца уберечь

И о какой броне поддельной речь!

66.

В раздумьях о халифском воеводе

Он ночь не спал, но бодрым был к утру.

Как только вспыхнул луч на небосводе

И флаги заиграли на ветру,

Он побывал чуть ли не в каждом взводе —

На марше, на ученье, на смотру.

И на привалах в поисках разгадки,

Прислушиваясь, обходил палатки.

67.

Бродя среди повозок день-деньской,

Увидел он Армиды трон злаченый:

Уныло щеку подперев рукой,

Склоняла чаровница стан точеный

На подлокотник, сломлена тоской.

Вафрин, на лик взирая омраченный,

Не знал, чем замутился блеск зерцал —

В очах царевны жемчуг слез мерцал.

68.

Напротив трона видит он Адраста:

Не шелохнется, не моргнет индус,

С ним рядом от волненья дышит часто

Другой невольник похотливых уз.

То млеет, то осклабится зубасто,

То в ярости покусывает ус.

Узнать в бедняге трудно Тисаферна,

От вожделенья дурень спятил, верно.

69.

Притворщик Альтамор не лебезит,

В кружке девиц следя за ней украдкой,

То равнодушье вдруг изобразит,

То страстной заразится лихорадкой —

Глазами по руке ее скользит,

И, ловко домогаясь неги краткой,

Под шелестящий проникает газ,

Где два холма упругих тешат глаз.

70.

Ресницами взмахнула чаровница,

И просветлело дивное чело,

Как будто в небе вспыхнула зарница,

Как будто ветром тучу унесло.

«Адраст, не дай Аллах мне усомниться,

Что очень скоро отомстится зло.

Чем ближе радость мести предстоящей,

Тем ожиданье мести сердцу слаще!»

71.

«Я слово, – прорычал Адраст, – сдержу,

Досадно мне, когда ты смотришь хмуро.

К твоим ногам я завтра положу

Отрубленную голову гяура.

Помиловать прикажешь – пощажу!»

Речам соперника внимал понуро

Молчавший Альтамор. Свербила злость

В груди его, как в горле рыбья кость.

72.

Армида Тисаферну: «Что на это

Ты скажешь, мой отважный сердцелов?» —

«Богиня, я не делаю секрета,

Что недостаточно крепкоголов.

От твоего могучего клеврета

Я отстаю, лентяй и празднослов». —

«Я знал, – съехидничал Адраст ревнивый:

Что ты воитель вялый и ленивый!»

73.

Тряхнул в ответ надменной головой

Свирепый Тисаферн: «Да будь я волен

С тобой схлестнуться в стычке боевой,

Ты был бы менее самодоволен,

Не кончилось бы дело мировой!

Увы, я от любви несчастной болен». —

Вскочил индус: «Ты это врешь со зла!» —

Но драчунов Армида разняла.

74.

«Меня вы одарили, паладины,

Служеньем, так оставьте мне его!

Единства вашего залог единый —

Любовь ко мне и больше ничего.

Вы хвастаетесь, как простолюдины,

Вы ссоритесь, а мне-то каково?»

Умолкла бестия, и распри мигом

Под непреклонным прекратились игом.

75.

Идет лазутчик от Армиды прочь,

Его загадка заговора гложет,

В раздумьях тягостных проходит ночь,

В пустых расспросах день бесцельно прожит,

Самою жизнью он рискнуть не прочь,

Он ждет, что помощь кто-нибудь предложит.

«Погибну я, но в лагерь не вернусь,

Пока не разгадаю эту гнусь!»

76.

Предположенья ум его кипучий

Выстраивал, какие только мог,

Однако сколько бедный мозг ни мучай,

Непросто без ключа открыть замок.

Велел Господь, чтобы счастливый случай

Ему загадку разрешить помог:

Увидел крестоносец в ясном свете,

Какие супостат сплетает сети!

77.

К шатру Армиды снова он идет,

Надеясь, что в толпе многоязычной

Людей словоохотливых найдет.

К служанке, как приятель закадычный,

Подходит и беседу с ней ведет

В своей манере дружеской, обычной.

С веселым видом – эдакий простак! —

Он к бедуинке обратился так:

78.

«Когда б я встретил девушку по сердцу,

Я посвятил бы ей свой верный меч,

Я Готфриду тогда бы задал перцу,

Ринальда мог бы надвое рассечь.

Ради тебя любому иноверцу

Я голову мгновенно снес бы с плеч!»

Любезности сопровождая шуткой,

Лазутчик подбирался к тайне жуткой.

79.

Себя улыбкой выдал он на миг,

Другая дева слышит эти речи

И франку объявляет напрямик:

«Всю жизнь я о такой мечтала встрече.

Ты пленник мой, мой данник, мой должник,

Любви ищу я, а не пусторечий!

Ты рыцарь мой – об этом надо мне

Поговорить с тобой наедине».

80.

Добавила красавица негромко:

«Вафрин, с тобой знакомы мы давно!» —

Как вывернуться, вот головоломка! —

Лазутчик побелел, как полотно,

Сказал: «Ты обозналась, незнакомка,

Хотя, признаюсь, сетовать грешно

На зрелище, открывшееся взорам,

Лесбина сын, зовусь я Альманзором.

81.

Я из Бизерта родом…» – «Брось игру,

Вафрин, известны мне твои повадки,

Я друг тебе, я за тебя умру,

Нам некогда играть с тобою в прятки.

Танкред, твой повелитель, как сестру,

От бед укрыл меня в своей палатке,

И, благодетеля боготворя,

Судьбе я подчинилась, дочь царя!

82.

Два месяца в счастливом заточенье

Я под присмотром провела твоим,

В душе не сетуя на заключенье,

Напротив, я была довольна им.

Здесь не грозит тебе разоблаченье,

Секрет известен только нам двоим.

В пути перевидав немало странниц,

Эрминию узнал ли ты, тосканец?

83.

Назад хочу я в милую тюрьму,

Где мне в свободе не было отказу.

Здесь нет покоя сердцу моему,

В унынье слушаю призыв к намазу.

Я вижу, ты не зря надел чалму,

Ты заговор раскрыть подослан в Газу.

Мы заговор распутывать начнем,

Ты без меня не разберешься в нем».

84.

Вафрин подумал: «Экая плутовка!

Ум женщины и впрямь непостижим.

За болтовней невинной – мышеловка!

(Советам он не доверял чужим.)

Армида вон как всех надула ловко!» —

А вслух сказал: «Сегодня же бежим!

В оазисе привал устроим поздний

И там обсудим вражеские козни».

85.

Добавил: «Лагерь снимется к утру!» —

Назначил встречу ей за частоколом.

Вернулась дева к своему шатру,

Товаркам с видом молвила веселым:

«Нетрудно нашу обольстить сестру!»

Едва сгустились сумерки над долом,

К условленному месту подошла

И в темноте лазутчика нашла.

86.

Остался позади чужеплеменный

Бивак с его людьми и лошадьми,

Спросил Вафрин: «Откуда ждать измены?

Кто смеет покушаться, вразуми,

На Готфрида, кто этот враг надменный?»

Ответила царевна: «Из восьми

Орлов, чьей силой славен полк берберский,

Ужасней всех Ормунд по кличке Дерзкий.

87.

Когда сойдетесь вы в бою святом

С халифом, Азию ввергая в трепет,

Ормунд доспехи с рыцарским крестом

Поверх рубахи войлочной нацепит,

В плаще прискачет бело-золотом.

Вся злоба крестоносцев – детский лепет

Против дикарской злобы. Белый шелк

Втереться даст врагу в гвардейский полк.

88.

На шлемах метки будут у восьмерки,

Чтобы сообщников узнать в бою,

Не разглядит их стражник самый зоркий,

Устроят в главной ставке толчею,

Оцепят полководца на пригорке,

Изрубят – слово я тебе даю! —

И пустят слух, что сталью ядовитой

Убит был Готфрид собственною свитой.

89.

В латинской разбираюсь я броне,

Об этом знали слуги Эмирена,

Гербы подделывать велели мне,

Эмблемы рисовала я смиренно.

Грешила я не по своей вине,

В глазах людей и Господа презренна.

Вот почему, обиду затая,

Уйти с тобою согласилась я.

90.

Но главное, конечно же, не в этом…» —

Царевна от стыда запнулась вдруг,

Зарделись щеки ярко-красным цветом,

Поводья выпали из нежных рук.

Вафрин решил, что овладеть секретом

Обязан: «Я, Эрминия, твой друг,

Но, видно, дружбу ты сочла пустою,

И я доверья твоего не стою».

91.

Вздохнула тяжко девушка в ответ:

«Забытый стыд, опять меня он душит,

Стыду в разбитом сердце места нет,

Не вовремя он голос правды глушит.

Огонь любви – вот главный мой секрет!

Стыд никакой пожара не затушит!

Пока пылают веси, города,

Влюбленной беженке не до стыда!

92.

В ту гибельную ночь, когда расправу

Над родиной моей вершили вы,

Я потеряла больше, чем державу,

Себя я потеряла и, увы,

Судьбу, обещанную мне по праву.

Во мне все чувства с той поры мертвы

И глупость от ума неотличима.

С той ночи я больна неизлечимо.

93.

Я пряталась от бойни роковой

В своем дворце, в своем наследном доме,

Когда в сверканье стали боевой

Возник христианин в дверном проеме,

Возник Танкред – мой господин и твой! —

Его не упрекала я в разгроме,

Лишь об одном моля: „Не будь жесток,

Не обрывай невинности цветок!“

94.

Он руку взял мою и с тихой лаской,

Не слушая, проговорил: „Не плачь!

На иноверца не смотри с опаской,

Я покровитель твой, а не палач“.

От слов гяура залилась я краской,

В груди моей огнем разлился плач,

И тяжесть нежности неизъяснимой

Легла на дно души легкоранимой.

95.

Спустя три дня в шатер пришел он мой,

Спросил: „Ужели я тебя неволю?“ —

Грустил со мной: „Слезами горе смой!“ —

Сиротскую пытался скрасить долю.

Меня украл он у себя самой!

Давая волю, уводил в неволю,

Вернул добычу – что мне до нее,

Когда он штурмом сердце взял мое!

96.

Любви не скроешь! О любимом вести

Выпытывала я у всех вокруг,

А сердце, сердце было не на месте,

Ты понял, что влюбилась я, мой друг:

„Кто он, Эрминия, скажи по чести!“

Отнекиваясь, я вздохнула вдруг —

Так горячо, что выдала мгновенно

Оберегаемое сокровенно.

97.

Зачем я не призналась! Я могла б

Лекарство испросить от этой муки,

В любви признанье – лучший эскулап!

Бежала я, надеясь, что в разлуке

Умру. Не будь мой дух труслив и слаб,

Я на себя бы наложила руки.

У смерти думая меня украсть,

Беглянку скромности лишила страсть.

98.

Вафрин, к виновнику моей болезни

Вернуться снова попыталась я,

Он мог один ей приказать: „Исчезни!“

В полон вела меня звезда моя.

Свобода показалась мне любезней.

Скрываясь много дней от солдатья,

На хижину я набрела пастушью,

Признательная нищему радушью.

99.

Полгода в доме я жила чужом,

Страх отступил, подавлен прежней страстью.

Самим себе мы понапрасну лжем! —

От пастухов ушла я, но, к несчастью,

Кочевник, промышлявший грабежом,

Схватил меня. Как совладать с напастью!

На запад, в Газу, полководцу в дар,

Меня повез пустынник-дромедар.

100.

Наложницей в гареме Эмирена

Мне надлежало стать, но Эмирен,

Решив, что имя царское священно,

К Армиде отослал меня взамен.

Не раз освобождалась я из плена,

Не раз я снова попадала в плен,

Запутывалась в зарослях терновых,

Но прежние шипы острее новых.

101.

Не вздумалось бы только моему

Тюремщику сказать со взором лютым:

„Тебя назад я, дева, не приму,

Радушным ты пренебрегла приютом!“

Впусти меня он в прежнюю тюрьму,

Была бы рада я желанным путам…»

Так проскакали целый день они,

В огне был запад, и восток – в тени.

102.

Дорогу выбирая покороче,

Вафрин нарочно забирался в глушь.

Под самым городом в начале ночи

Увидел он среди кровавых луж

Сирийца труп: подъемля к небу очи,

Блистал доспехами могучий муж.

Арабской вязью шлем литой украшен —

Был мусульманин даже мертвый страшен.

103.

Не спешившись, не разглядев лица,

Вафрин проехал мимо сарацина

И вскоре на другого мертвеца

Наткнулся. Сердце дрогнуло Вафрина.

Увериться желая до конца,

Открыл забрало у христианина:

«Мой господин убит, о горе мне!» —

Царевна услыхала в тишине.

104.

Помедлив у воинственного трупа,

Отстала от попутчика она,

И вдруг истошный крик из-за уступа!

В ложбину гонит дева скакуна,

Со взмыленного соскользнула крупа,

На вид помешана, слепа, пьяна!

Ей в сердце острое вонзилось жало —

К безжизненному телу подбежала.

105.

Струились неутешны и чисты

Ее неистощимые рыданья:

«С возлюбленным – о тщетные мечты! —

Я вновь соединилась для страданья.

Тебя я вижу, милый друг, но ты

Меня не видишь в сладкий миг свиданья.

Найдя тебя, тебя теряю вновь,

Теперь уже навек, моя любовь!

106.

Кто мог подумать, что в тоске и плаче

Смотреть когда-нибудь придется мне

На этот мертвый лик, на взор незрячий —

Такое не привидится во сне.

Себя я ослепила бы иначе!

Счастливая, сгорала я в огне

Жестоких глаз. Погас огонь высокий,

Могильной бледностью покрылись щеки!

107.

Нет, для меня и бледность хороша!

О если видишь ты мои терзанья

И плач мой слышишь, светлая душа,

Не воспрети последнего дерзанья:

Я, неповинным воровством греша,

С холодных губ холодные лобзанья,

В восторге, как с горячих губ, сорву

И смерти помешаю торжеству.

108.

Знакомые уста, благим приветом

Беглянку утешали вы не раз,

Загробным я пренебрегу запретом

И на прощанье поцелую вас.

Решись я раньше попросить об этом,

Молиться не пришлось бы мне сейчас

О милости. Нет, смерти я не трушу:

В пустующий чертог впустите душу!

109.

Покуда прах твой, рыцарь, не зарыт,

Душа рабыни за твоею следом

Умчится ввысь…» – так плакала навзрыд

Эрминия, склоняясь над Танкредом.

Был рот у мертвого полуоткрыт,

Поток любви, известный сердцеведам,

Слезами наполняясь, не иссох:

Вздохнула и ответный слышит вздох.

110.

Стонал, соленую глотая влагу,

Танкред, и дева в тишине ночной

Пролепетала, обретя отвагу:

«Повремени с уходом в мир иной!

С тобою рядом я в могилу лягу,

Не умирай, побудь еще со мной,

Открой глаза, любимый, Бога ради,

В последней мне не откажи награде!»

111.

Глаза открыл и вновь закрыл Танкред.

«Живого ты хоронишь господина, —

Вскричал Вафрин, – у раненого бред.

Взгляни-ка, не пробита ли грудина?

От слез и причитаний только вред». —

Доспехи снял тосканец с паладина.

Ощупать раны знахарка должна,

На лучшее надеется она!

112.

Увы, перевязать ей нечем друга,

Он от потери крови изнемог. —

Вуалью рану не затянешь туго,

Надергать жалкой корпии комок

Нет времени, да и пуста округа.

Тут долг любви Эрминии помог:

Обрезать волосы он ей подскажет,

Царевна ими раны перевяжет.

113.

Ни кардамон не рос там, ни сезам,

Но заклинанья действенней корений,

Целительней, чем мази и бальзам,

Живительней при язвах и гангрене.

Не верит раненый своим глазам:

Над ним склонился евнуха смиренней

Слуга его Вафрин – прямой араб

Со спутницей, наряженной в хиджаб.

114.

«Вафрин, давно ли ты покинул Газу

И где сиделку отыскал в ночи?» —

Эрминия пунцовой стала сразу,

Рекла: «Ты обессилел, помолчи.

Покой поможет нам прогнать заразу,

Но помни: плату требуют врачи!» —

Тут голову его без размышлений

Кладет себе царевна на колени.

115.

Вафрин гадал, где среди голых скал

Заночевать им – под каким навесом?

Как вдруг отряд нормандцев прискакал —

Кресты на пелеринах, копья лесом.

Отряд в ущелье герцога искал:

На поединок уходя с черкесом,

Им приближаться запретил Танкред,

Но рыцари нарушили запрет.

116.

С начала боя два часа минуло,

Вернуться герцог должен был давно…

Скрестились руки наподобье стула,

Нести тарентца в лагерь решено.

«У трупа не поставишь караула, —

Вздохнул Танкред, – но и бросать грешно

Покойника на растерзанье грифам,

Будь он хоть трижды заодно с халифом.

117.

Позорна над безгласным телом месть,

Как подобает, мы его зароем,

Единственную после смерти честь

Окажем мужу, павшему героем!»

Вождю помогут поудобней сесть

Бойцы и вниз уйдут безмолвным строем.

Вафрин с Эрминией ведут коней,

Он сторожем теперь приставлен к ней.

118.

Прибавил тихо герцог: «Не к палаткам

Меня несите, а в священный град,

Случись мне нынче на пути негладком

Скончаться, я кончине буду рад:

Добраться легче в упоенье сладком

От гроба Господа до райских врат.

Паломничество в тишине воскресной

Я завершу, обет исполнив крестный».

119.

В мечтах, что завтра будет он здоров,

Уснул Танкред от ран и утомленья.

Вафрин снял для царевны мирный кров

У христиан соседнего селенья,

Невидимый прошел среди шатров

И в ставке принят был без промедленья,

Там Готфрид план сраженья обсуждал

И с нетерпеньем донесенья ждал.

120.

Вождя нашел Вафрин у изголовья

Раймунда раненого и при нем

Красу и цвет дворянского сословья.

Собранью Готфрид объявил: «Начнем!»

Шпион поведал, как достиг становья

Египетского, как, не прячась, днем

Прошел сквозь десять линий обороны.

В молчанье слушали его бароны.

121.

«Мне неизвестна численность орды

Синайской, но я слышал, что в походе

Нередко ей недостает еды:

Во всем Египте столько нет угодий,

В сирийских реках столько нет воды

При самой незасушливой погоде,

Их туча, пропасть, гибель, бездна, тьма —

Поднимутся на холм, и нет холма!

122.

Долину наводнят, и нет долины!

Но бедуин, живущий в шалашах,

Не знает ни команд, ни дисциплины,

Копье метнет и скрылся в камышах!

Там есть, сказать по правде, исполины,

Чьей славой горд магометанский шах,

Да эскадрон, лихой необычайно,

Бессмертным он зовется не случайно.

123.

Бессмертным от зовется потому,

Что численность гвардейцев неизменна:

Случись из строя выбыть одному,

Тотчас убитому готова смена.

Никто не превосходит по уму

И храбрости вождя их Эмирена.

Поручено им хитростью любой

Вовлечь противника в открытый бой.

124.

Сюда берберский сброд полуодетый,

По слухам, подойдет дня через два.

Ринальд, будь осторожен в битве этой,

Твоя скатиться может голова!

На живодеров, на зверей не сетуй,

Армида – повторю ее слова! —

Тому отдастся и того полюбит,

Кто голову врагу ее отрубит.

125.

На зов ее Адраст пришел в Ливант

От моря, обращенного к восходу,

Не на коне, а на слоне гигант

На битвы ездит, чужд людскому роду,

И Альтамор, подмявший Самарканд

Аллаху своенравному в угоду,

И Тисаферн, чей подвиг боевой

Подобострастной окружен молвой!»

126.

Побагровел, услышав эти речи,

И гневом воспылал Бертольда сын.

В мечтах мальчишка был уже далече:

Сражаясь против сотни сарацин,

Себя воображал он в гуще сечи…

Оборотился к Готфриду Вафрин:

«Теперь скажу о деле посерьезней,

Иудины тебе раскрою козни!»

127.

О каверзной поведал он игре,

О ложных надписях на латной стали,

О яде, о могучем дикаре…

Расспросами потом его пытали,

Настала тишина в штабном шатре,

Когда он прояснил им все детали.

На раненого Готфрид бросил взгляд:

«Раймунд, что книги делать нам велят?»

128.

Старик ответил: «Завтра на рассвете

Дворец Давида я не стал бы брать,

Как вы постановили на совете.

Пусть отдохнет, пусть отоспится рать!

Под башней, широко расставив сети,

Отловим всех, кто вздумает удрать:

Пристать к халифу мы им не позволим,

Меча им не поднять над бранным полем.

129.

Но главное, ты должен поскорей

Себя обезопасить от коварства.

Нет царств без полководцев и царей,

А ты основа будущего царства.

Изменников случайно не пригрей,

Найдется против хитрости лекарство:

Сменить значки на латах прикажи

И нечисть тотчас уличишь во лжи!» —

130.

«Мой друг, – услышал он от полководца, —

Как ни ценю я мудрый твой совет,

На нерешительность твою придется

Мне нынче дать решительный ответ:

Не отсидимся мы на дне колодца,

Завоевать замыслив целый свет.

Мы стяги крестоносные поднимем,

В открытом поле бой открытый примем!

131.

От глупой спеси сарацин раздут,

Но сгинет спесь перед дружиной бравой.

Там, где ислама высился редут,

Мы праведной воздвигнемся державой.

Дай срок, и башню нехристи сдадут,

А не сдадут, возьмем ее со славой!» —

Так повелел им Готфрид уходя.

В ту ночь хранили звезды сон вождя.

Подкрался сзади, крепко сжал запястье

И неминучее отвел несчастье.

Песнь двадцатая

1.

Уже младенец-день велел солдатам

К трудам совместным приступить давно,

Когда на западе часу в десятом

Загадочное выросло пятно.

Серей туманной мглы перед закатом

Покрыло долы и холмы оно:

Густые цепи армии союзной

К Солиму поступью шагали грузной.

2.

На кровлях гомон поднялся такой,

Как будто журавли крикливым клином

Промчались над безбрежностью морской

Из гнезд фракийских к солнечным долинам.

Надежда родилась в душе людской,

Уподобляясь кликам журавлиным.

Летели дротики до облаков,

А следом брань слетала с языков.

3.

О приближающейся вражьей силе,

Об эскадронах тысяч до трехсот

Неоднократно франкам доносили

Дозоры с прилегающих высот.

«Пусти нас в пекло!» – рыцари просили,

Но вождь турнирных не терпел красот

И, безразличный к ропоту глухому,

Поблажки не дал рыцарству лихому.

4.

Он бой откладывает до утра,

Спешить у полководца нет привычки.

Он говорит: «Вам отдохнуть пора!»

И запрещает ввязываться в стычки.

«Насколько армия моя бодра,

На завтрашней узнаем перекличке!»

И думает: «Я глупому врагу

Увериться в победе помогу!»

5.

Нетерпеливо войско ждет рассвета,

Вовек прозрачней не казалась даль,

Чем в приснопамятное утро это.

Заря смеялась людям сквозь хрусталь

И, в праздничное платье разодета,

Туманную приподняла вуаль,

Дабы от непривычного сиянья

Виднее стали славные деянья.

6.

Нещадно солнце начинает жечь,

Гонца отправил Готфрид с порученьем

Трубить сигнал к началу лютых сеч.

Гасконский полк особым назначеньем

Дворец Давида отряжен стеречь,

Поддержанный сирийским ополченьем

Из христиан соседних областей:

От Аладина Готфрид ждал гостей.

7.

Архангелом в победном ореоле,

В литой броне, с копьем наперевес,

Помчался рыцарь, споря с ветром в поле, —

В нем прежний жар, в нем юный жар воскрес!

Державный блеск, невиданный дотоле,

Нисходит на воителя с небес.

Сияют очи, мускулы взбугрились,

Черты огнем бессмертья озарились!

8.

Атаку вынужден замедлить франк,

Оборонительных достиг он линий

И супротив языческих фаланг,

Сойдя с холма, в широкой встал долине.

Полуокружьем занял левый фланг,

Пехоту развернул, как хвост павлиний,

И, конницу Египта окрылив,

Увидел, где слабинку даст халиф.

9.

Врага запутав новой переброской,

Фламандца Роберта спиной к скале

Поставил он вдвоем с нормандским тезкой,

А сам остался на другом крыле,

От центра справа на равнине плоской,

Опасной тем, что в каменном котле

Арабы запереть их были в силах,

Воспользовавшись превосходством в силах.

10.

Реданы поручить он предпочел

Брабантцам, данникам своим исконным,

В кавалерийский полк пехоту ввел,

Привычную сражаться в войске конном.

Ринальд на правом фланге занял дол,

Дудона восприемником законным

И странствующих рыцарей главой

Назначенный для славы боевой!

11.

Рек полководец: «На тебя возложен

Великий труд в сраженье нас вести,

Бербер тобою будет уничтожен,

Противника поближе подпусти,

В засаде стой, будь крайне осторожен,

Удар задумал с фланга нанести

Халиф, вынашивая план зловещий,

Он крестоносцев взять намерен в клещи».

12.

Умолк стратиг и от полка к полку

С лицом открытым полетел вдоль строя,

Собратьев окликая на скаку,

Вселяя бодрость в труса и героя.

Вот конь его подъехал к новичку,

Загарцевал, копытом землю роя,

Взбодриться ветеранам вождь велит

И плату за труды поднять сулит.

13.

Подъехав наконец к полкам отборным,

Над головою Готфрид поднял меч,

С холма, покрытого иссохшим дерном,

Он войско оглядел и начал речь.

Глагол его, подобно рекам горным,

Рожденным шириться, вздуваться, течь

И в бездну гулкую лететь с разбега,

Гремел лавиной тающего снега:

14.

«О рыцари, несем мы сим стенам

Гнев сокрушающего Господина,

Не о таком ли дне мечталось нам,

Покуда длилась черная година?

Потерян счет дикарским племенам,

Но Бог не зря собрал их воедино:

На маленьком клочке мечом одним

Вселенскую проказу мы казним.

15.

Друзья, победу нам во всех сраженьях

Сраженье уготовило одно.

Нет смысла в мрачных предостереженьях —

Число врагов пугать вас не должно.

В маневрах собственных, в передвиженьях

Противник наш запутался давно.

Кто и когда в трусливой этой банде

Ходил в атаку цепью, по команде?

16.

Не знают египтяне крепких лат,

Им Промысел всеблагий непостижен,

На бойню уведен и стар и млад

Насильственно от пажитей и хижин.

Позор, когда в руке дрожит булат,

Позор, когда безвольем вождь унижен,

Позор, когда дрожит имперский флаг,

В трусливой дрожи – пораженья знак!

17.

Вон полководец в мантии пурпурной

Вдоль фронта поскакал, суров лицом,

Не раз громил он мавра в схватке бурной

И держится как будто молодцом,

Но разве в этой толчее сумбурной

Он воинству послужит образцом?

Вам не услышать от его солдата:

„С ним вместе в бой ходили мы когда-то!“

18.

А я вас в сотый раз на смерть веду,

В походе долгом я простер вам руку,

Я знаю, кто у каждого в роду

Путь славы проложил – от деда к внуку,

Кто голову сложил, в каком году,

Стрелу любую различу по звуку

И без труда определю, кто шлет,

Ирландец или галл, ее в полет.

19.

Когда мечом я чресла опояшу,

Обычного я рвенья жду от вас.

Идите в бой за честь мою и вашу,

За честь Того, кто нас от пекла спас.

И малодушному и делибашу

Крушите черепа – вот мой приказ!

В глазах у вас прочел я недвояко:

„Победой увенчается атака!“»

20.

Казалось всем, что после этих слов

Сиянье снизошло на полководца.

Так летней ночью небосвод лилов,

Пока гроза на землю не прольется.

О нет! не молнии поверх голов

Сверкали из небесного колодца:

Шлем командора в солнечном кольце

О королевском возвещал венце.

21.

И ежели словами выразимо

Небесное, то знайте, что крылом

Хранитель-ангел, пролетая мимо,

Коснулся меди над его челом.

Меж тем напротив Иерусалима

Стояли египтяне под седлом,

Сатрап по христианскому примеру

Пытался бодрость в них вселить и веру.

22.

Во всем латинским следуя князьям,

Он войско полумесяцем построит,

Два конных эскадрона по краям

Поставит и пехотой фронт прикроет,

Пристрастный к наступательным боям,

По центру численность людей утроит.

Армида, Альтамор и Мулеас

Позиции займут в недобрый час.

23.

На правом фланге повелитель Ганга

И Тисаферн с отрядом земляков,

А с левого растянутого фланга

Цепь конных добровольческих полков —

Гвардейцы высшего в Сахаре ранга,

Сыны нубийских выжженных песков:

Народец этот многих покалечит —

Шары и камни из пращей он мечет.

24.

Точь-в-точь как Готфрид, от полка к полку

Проносится вдоль строя вождь азийский,

Подбадривает войско на скаку

То через толмача, то по-сирийски.

Кричит нахмуренному седоку:

«Куда исчез твой пыл кавалерийский?

Один не станет драться против ста —

Мы криком распугаем рать Христа!»

25.

Других от укорял: «Ну что раскисли!

Вернуть добычу, взятую в бою,

Трусливые вам не помогут мысли!»

Он каждому внушал: «Я слезы лью

О родине, и ты себя причисли

К воюющим за веру и семью.

О доме я покинутом тоскую,

Он мне в уста вложил мольбу такую:

26.

„Не дай запачкать кровью очаги,

Оборони отцовские могилы,

Невест от извергов обереги,

От униженья край спасая милый.

Взмолится патриарх: кругом враги,

А у меня в руках нет прежней силы!

Жена твоя на брачную постель

Склонится, охраняя колыбель“.

27.

Защитниками Азии великой

Избрал Египет вас, избрал Измир,

Дабы покончить с христианской кликой,

Дабы низвергся дьявольский кумир…»

Так с армией своей тысячеликой

Велеречивый говорил эмир,

Но должен был умолкнуть поневоле —

Сужалось между полчищами поле.

28.

Подобной мощи мир еще не знал,

Друг друга хитро облегали станы,

Сейчас к атаке прогремит сигнал,

В ответ ему раздастся крик гортанный.

Внушительный развернут арсенал,

Колышутся над шлемами султаны,

Богатой сбруей блещет конный ряд,

Щиты и шлемы золотом горят.

29.

Не за деревьями в лесной чащобе,

За лесом копий прячутся войска,

К сраженью армии готовы обе —

Взовьются тучи стрел под облака!

Копытом бьет скакун в звериной злобе —

Он злобой заражен от седока:

То головой тряхнет, то шумно фыркнет,

То, ноздри раздувая, грозно зыркнет.

30.

Ужасен и прекрасен этот вид,

Он в ужасе своем прекрасней вдвое.

Какую грудь не воодушевит

Труба, зайдясь в бесчеловечном вое!

Пусть не велик числом, но боевит

Наш стан, и снаряженье боевое

У нас несокрушимей – наша медь

Умеет благороднее греметь!

31.

К сраженью вызов принят. Рать готова

Идти на вражеские корпуса.

Пав на колени, рыцарство Христово

Целует землю, славя Небеса.

На поле больше ни клочка пустого,

Исчезла меж войсками полоса!

На флангах свалка и неразбериха,

Пехота ломит, наступая лихо.

32.

Но чья десница первой отняла

Жизнь у язычника, поведай, Муза?

Гильдиппе честь за это и хвала:

Копье в груди гирканца из Ормуза!

Он женщиной был выбит из седла,

Смерть не спасла мужчину от конфуза:

Пока с коня на землю падал шах,

«Ура!» звенело у него в ушах.

33.

Сломав копье, достала меч Гильдиппа

И наотлет взялась неверных сечь.

Перерубила пополам Зарипа —

Вверх по спине – от пояса до плеч.

Алярку, посиневшему от хрипа,

По рукоять всадила в горло меч,

Для пищи и речей двойную трубку

Проткнула и возобновила рубку.

34.

Бьет Ишмаэля, черного царька,

Пронзает Артазеркса без усилья,

Аргею-турку острием клинка

У локтя подрезает сухожилья.

Висит, поводья выпустив, рука,

С испугу морда тычется кобылья

В теснящиеся крупы и зады,

Расстроив эскадронные ряды.

35.

Язычников, просящих о пощаде,

Громит ее безжалостный булат,

Толпою персы нападают сзади,

Прельстясь великолепным блеском лат,

Но муж Гильдиппы, к вящей их досаде,

Любви высокой охраняет клад:

Им редкой стойкости и силы чудной

Прибавил пламень чувства обоюдный.

36.

О том, как действовали в том бою

Супруги, слухом полнилась округа:

Не за себя и не за жизнь свою

Дрались любовники, а друг за друга.

Гильдиппа подставляет грудь копью,

Нацеленному в грудь ее супруга,

Щитом британец отразил копье,

И без щита прикрыл бы он ее!

37.

Не за себя – за жизнь своей любезной

Мстит Эдуард, за мужа мстит жена.

Альвант на франка поднял меч железный —

Обидчика не пощадит она.

Наносит Артабан удар возмездный,

Супруг осаживает хвастуна.

Кипит Гильдиппа и, скача по фронту,

В межглазье меч вонзает Аримонту.

38.

То мужем враг повержен, то женой,

Но крестоносцев больше перебито.

На франков Альтамор идет войной,

Пустыня кровью праведной омыта!

Блажен, кто сразу в мир попал иной,

Кто раненым не рухнул под копыта

Его коня – свирепый буцефал

Беднягу догрызал и добивал.

39.

Смертоубийство для царька потеха:

С Ардония он шлем пернатый сбил

И надвое, как скорлупу ореха,

Мозги разбрызгав, череп разрубил.

Попал Брунеллу в средоточье смеха,

Дыру меж ребер к сердцу продолбил. —

В седле Брунелл – о ужас! – закачался,

Захохотал и, хохоча, скончался.

40.

Он многих разлучил со светлым днем

И бросил в царство мрачного Плутона,

О Альтамор, тебя мы проклянем

За гибель Гвидо, Гваско и Гентона.

Кого еще ты затоптал конем?

А сколько тех, кто без мольбы и стона

Без почестей упал на рыхлый грунт?

Ты помнишь, как убит был Розимунд?

41.

Боятся франки биться с Альтамором,

Боятся даже издали грозить,

Одна Гильдиппа смотрит ясным взором,

Ей изверга мечтается сразить,

Ей впору Самарканд покрыть позором,

Такой отваги не вообразить

Воительницам древней Фемискиры —

Гильдипповой им не поднять секиры!

42.

Шлем нехристю красавица дробит,

Бьет метко по эмалевой эмблеме,

И вот уже со шлема гребень сбит,

Отпрянул азиат в помятом шлеме.

Вовек он не терпел таких обид,

Гордец, теперь он презираем всеми!

Сменился гневом совести укор,

Удар ответный был жесток и скор.

43.

Обидчица наказана сурово,

В глазах у бедной потемнело вдруг.

Спасая от могильного покрова,

В седле супругу удержал супруг.

Царек удара не нанес второго —

Жестокому хватало дел вокруг.

В нем гнев великодушьем был потушен,

Так лев к упавшей жертве равнодушен.

44.

Затерся ловко в христианский строй

Ормунд, отличия подделав знаки,

С ним персов дюжина – так матерой

Вожак у хлева рыскает во мраке

Со стаей волчьей позднею порой.

Ни дать ни взять, дворовые собаки:

Упрятав подлый хвост под животом,

В тумане пробираются густом.

45.

Силач испытанным своим клевретам

Сигнал напасть на Готфрида дает,

Но вождь в лазутчике переодетом

Язычника мгновенно узнает

По белым латам и другим приметам.

Ему по шлему он наотмашь бьет

И восклицает, обернувшись к свите:

«Других изменников скорей ловите!»

46.

Удар смертельный нехристя настиг.

Он словно заглянул в глаза Горгоне

И в глыбу камня превратился вмиг.

За остальными не было погони:

Убийцам в грудь вонзилась туча пик,

И, довершая ужасы агоний,

Немало заостренных стрел впилось

В тела, изрешеченные насквозь.

47.

Не стер с кольчуги Готфрид кровь злодеев:

Он с ходу врезался в толпу декхан,

Где, крестоносных конников рассеяв,

Теснил пехоту самаркандский хан.

Так от сахарских знойных суховеев

Летит песок с бархана на бархан.

Упреками, угрозами расправы

Бегущих остановит герцог бравый!

48.

Ни Ксанф, ни Ида ярости такой

Не лицезрели при осаде Трои.

Чуть дальше, под стеною городской,

Рубили кавалерию герои.

Вниз по ущелью кровь текла рекой,

Спиной к холму оборонялось трое

Сатрапов, и копьем свирепо тряс,

Идя на Балдуина, Мулеас.

49.

На Эмирена Роберт шел фламандский,

Не трус был герцог, армянин не трус,

Адрасту Роберт уступил нормандский,

Кольчугу франку разрубил индус.

Не знал, с кем драться, Тисаферн гигантский,

При виде мертвых тел входя во вкус,

Но вскоре оказался в пекле самом

И смерть кровавым славил фимиамом.

50.

Качались долго на весах судьбы

Страх и надежда в хрупком равновесье.

Валялась сбруя, сбитые гербы,

Торчащих стрел чернело редколесье.

Мечи, вонзенные в зобы и лбы,

Щетинясь, подпирали поднебесье.

То здесь, то там мертвец, уставясь вниз,

В отчаянье зубами землю грыз.

51.

С убитым рядом пал убийца гордый,

Живой седок подмят под конский круп,

Другому конь в лицо уперся мордой,

Враг на враге лежит, на трупе – труп.

Чу! где-то голос прозвучал нетвердый,

И отголоском отгремевших труб

Издалека раздался хрип утробный,

И раненого стон, и скрежет злобный.

52.

Еще недавно любовались мы

Оружьем, что, казалось, не ржавеет.

С тех пор поблекли шлемы и чалмы,

На латах кровь убитых багровеет.

От золотой тесьмы и бахромы,

От золотой каймы могилой веет,

И там, где из-под крови сталь видна,

Безжизненно сереет пыль одна.

53.

Арабам, маврам, туркам, эфиопам

Маневр на левом фланге удался:

Влетели к франкам в тыл лихим галопом,

Зазубренными копьями тряся.

На пращников, сидящих по окопам,

На лучников теперь надежда вся.

Ринальд внезапно вышел из укрытья —

И дрогнул мир, страшась кровопролитья!

54.

Покончил он ударом булавы

С царьком Мерое, с черным Ассимиром:

Хребет, оставшийся без головы,

Над туловом торчал обрубком сирым.

Зловонной жижей наполнялись рвы,

Ринальд жестоким опьянялся пиром:

Смертоубийства жаждой обуян,

Он зверем стал, от свежей крови пьян.

55.

Троих одним ударом поражала

Его молниеносная рука,

Так в жуткой пасти у змеи три жала

Нам видятся – три быстрых языка!

Его десница, кажется, держала,

Не выпуская, сразу три клинка.

В иллюзию поверившее зренье

За чудо принимало ускоренье.

56.

Ливийской крови много он пролил,

В крови друг друга он топил неверных!

Огонь соперничества распалил

Он в братьях для свершений беспримерных.

Язычник победителя хулил

Безбожною хулой рабов галерных

И, беззащитный, умирал, крича:

Бессильна глотка супротив меча!

57.

Недолго африканцы и арабы

Мечам и копьям подставляли грудь —

Бежали почитатели Каабы,

Ринальд пытался им отрезать путь

И всех бы точно перебил, когда бы

С ним в бой вступить решился кто-нибудь.

Противник ускользал к его досаде,

Колоть бегущих он гнушался сзади.

58.

Так ветер дует яростней и злей,

Грозя встающим на пути дубравам,

Но, вырываясь на простор полей,

Ущерба не наносит низким травам.

Так страшен даже в штиль для кораблей

Прибрежный вал с его коварным нравом.

Чем дальше в море, тем спокойней гладь —

Без вражьей злобы гневу не пылать.

59.

Бегущих никогда не бивший в спину

Пехоту италийский смял Самсон.

Там фланг был оголен наполовину,

Там дезертировавший эскадрон

Позиции открыл христианину.

На варварские загражденья он

Повел бойцов, прославленных отвагой,

Не связанных вассальною присягой.

60.

Вломились в строй – попробуй удержи!

Так никакая буря в буйной злости

Не гнет к земле колосья спелой ржи.

На груде мертвых тел, как на помосте,

Воздвиглись крестоносные мужи.

Вминают в дерн раздробленные кости,

Скрепляют кровью наст и по нему

Галопом мчатся, словно по холму.

61.

Армиды боевая колесница

Стоит, готовая вступить в борьбу,

Вокруг толпа поклонников теснится,

Ринальд мгновенно узнан по гербу.

Глядит, пылая страстью, чаровница

Глаза горят, испарина на лбу.

Покрыла бледность щеки паладина.

Армиды сердце – то огонь, то льдина.

62.

Несется мимо через горный луг

Ринальд, куда-то торопясь для вида,

Ревнуя к юноше, десятки рук

Берутся за оружье, и Армида

Стрелу уже кладет на крепкий лук.

Бездушной делает ее обида,

Но, злобному переча колдовству,

Любовь удерживает тетиву.

63.

Любовь взмолилась: «Я не погибала,

Я, даже прячась, не была другой!»

Три раза сарацинка лук сгибала,

Три раза опускала лук тугой.

Ничто в ней злобу не поколебало,

Стрела взвилась пернатою дугой,

А следом понеслась мольба немая,

У смертоносной меткость отнимая:

64.

«Стрелу назад, Армида, отзови,

Пусть в грудь тебе, жестокая, вопьется,

Над властью торжествующей любви

Любовь отвергнутая посмеется.

О нет, пусть искупается в крови,

Пусть кровью жало жадное напьется…»

Армида то зовет, то гонит страсть —

Боится в цель попасть и не попасть.

65.

Стрела воткнулась рыцарю в кольчугу,

Но, пущенная женскою рукой,

Не нанесла вреда былому другу.

Слегка он покачнулся над лукой

И прочь уехал по сырому лугу.

Не целясь, ослепленная тоской,

Она пускала стрелы через поле,

Ей стрелы эти душу искололи.

66.

«Ужели сердцем тверже он кремня,

Не поддающегося камнерезу?

Ужель на нем кремневая броня,

Ужели не пробить ее железу? —

Так думала она, себя казня. —

Ужели мне он предпочел аскезу

И презирать теперь ему вольно

Врагиню и любовницу равно?

67.

Я магию и чары исчерпала,

В каком обличье я дерзну предстать?

Нет в мусульманах прежнего запала,

Куда исчезла воинская стать?

Побито войско, сломлено, пропало,

Мамлюкам заново в ряды не встать,

Не отзовутся храбрые когорты,

Без чувств и мыслей на земле простерты.

68.

Не защитят Армиду толпы слуг,

Бегут единоверцы-побратимы,

Копье Минервы и Дианы лук

Не отвратят позор неотвратимый…» —

Как лебедь, преклонившийся на луг,

Пятой всевластного орла когтимый,

Она проклятий Неба не стряхнет,

Судьбы бескрылой ощущая гнет.

69.

Индийцы, думая о близком крахе,

Вот-вот назад поворотят коней.

Разбитых самаркандцев держит в страхе

До срока Альтамор, но враг страшней!

Красавицу, лежащую во прахе,

Он видит и стремглав несется к ней.

Ничтожна для безумца гибель мира

В сравненье с гибелью его кумира!

70.

Уводит колесницу Альтамор,

Дорогу сквозь толпу густую рубит,

Он видит, как Ринальд чинит разор,

Как персов тысячами Готфрид губит.

Не командир, а жалкий ухажер,

Превыше чести он Армиду любит.

От стрел свою богиню уберег

И лишь потом вернулся в бой царек.

71.

Бежали без него на фланге левом

Номады, трупами усеяв склон.

На правый фланг, грозя кровавым севом,

Берберы хлынули, прорвав заслон.

Адраст, отчаянным объятый гневом,

Нормандца Роберта берет в полон.

Фламандца Роберта копье задело,

Весов качались чаши то и дело.

72.

Ударил Готфрид с правого крыла,

Моментом пользуясь благоприятным.

Двух армий неприятельских тела

Смешались на просторе необъятном.

Чья кровь щиты и латы залила,

Не догадаешься по свежим пятнам.

Победу Доблесть силится добыть,

Фортуна с Марсом не поймут, как быть.

73.

На ярое противоборство это,

На битву франков и магометан,

Как на арену цирка, с парапета

Смотрел сквозь дымку сизую султан:

Кипела брань на горизонте где-то,

И стан, блестя оружьем, шел на стан,

Беззвучно череда людских трагедий

Вела то к пораженью, то к победе.

74.

В доспехах полных стоя на стене,

За схваткой он следил, завороженный,

Но долго оставаться в стороне

Не мог, кровавой завистью зажженный.

«Эй, ординарцы, шлем скорее мне! —

Приказ из глотки вырвался луженой, —

Небесным вдохновленные Царем,

Мы нынче победим или умрем!»

75.

Была ли воля высшая причиной

Тому, что в сердце нехристя резня

Раздула жар, дабы ярем бесчинный

Был сброшен к вечеру того же дня.

А может, перед близкою кончиной

Судьбу пытал султан и без коня

Рванулся вон, срывая двери с петель,

Каирских войск нежданный благодетель.

76.

Один, без свиты, как простолюдин,

На площадь выскочил из крепкой башни,

На мощный арьергард напал один,

Лавины многотысячной бесстрашней.

Бежит за Сулейманом Аладин,

Забыв об осторожности всегдашней.

Все обезумели перед концом,

Последний трус и тот стал храбрецом.

77.

Так неожиданно сельджук могучий

На франков гибельный обрушил шквал,

Что, видя мертвецов, лежащих кучей,

Никто не видел, как он убивал.

В кварталах нижних под скалистой кручей,

Услышав о сраженных наповал,

В ислам не перешедшие сирийцы

Бежали от безбожного убийцы.

78.

Тулузцев начал он рубить, колоть,

Но устояли всадники и кони.

Сражались вплоть до издыханья, вплоть

До хрипа смертного сыны Гаскони,

Вовек так не терзал живую плоть

Ни вепря клык, ни острый зуб драконий.

Приказ им был твердыню охранять,

Удар пришлось им первыми принять.

79.

Питался свежим человечьим мясом

Клинок никейца, запивая снедь

Горячей кровью. Аладин тем часом

От людоедства начинал пьянеть.

Султан перед Раймундом седовласым

Возник, но не заставил побледнеть

Героя, помнящего без сомненья,

Кто был виновником его раненья.

80.

Франк с турком драться снова был готов,

Но получил удар по прежней ране,

Нет, граф еще не сброшен со счетов,

Он просто стар для молодецкой брани.

Прикрыт тулузец тысячью щитов,

А враг уже забыл о ветеране:

Добыча слишком для него легка,

Он добивать не станет старика.

81.

С другими в поединке рукопашном

Схватился Сулейман – громил, крушил,

Немало славных дел мечом бесстрашным

Он на участке малом совершил.

Как взломщик, брезгуя бедняцким брашном,

Он пищу жирную добыть спешил,

Дабы унять в пустом желудке жженье,

Мечтая в главном прогреметь сраженье!

82.

Через обломки крепостной стены

Он перелез и вскоре вышел к полю,

Где были крики бранные слышны,

Пока у башни бесновались вволю

Непобедившей Азии сыны:

Драчливой горстке выпало на долю

Окончить битву, начатую им,

А франкам думалось: «Не устоим!»

83.

Плацдарм оставить дан приказ гасконцам,

Отходит полк. Все громче лязг стальной,

Все громче крики под слепым оконцем

Жилища, где Танкред лежит больной.

На кровлю поднялся он и под солнцем

Палящим оглядел простор земной:

В развалинах проход увидел узкий,

Где на камнях простерся граф тулузский.

84.

Настал целебной доблести черед

Наполнить грудь дыханьем, кровью – жилы!

Свой щит тяжелый с легкостью берет

Рукой иссохшей выходец могилы,

Меч обнажив, бросается вперед —

Бесстрашье удесятеряет силы!

Путь отступавшим рыцарь преградил,

Израненный нераненых стыдил:

85.

«Остановитесь! Разве не в ответе

Бойцы за командира своего!

Повесят персы щит его в мечети,

Ислама восхваляя торжество.

Когда в Гаскони подбегут к вам дети,

Что сыну вы расскажете его?» —

Тарентец без кольчуги и кирасы

Встал в авангарде христианской расы!

86.

Добротно из семи воловьих шкур

Был скроен щит Танкреда знаменитый,

Для большинства массивный чересчур,

Железом наконечников изрытый.

От стрел, нахлынувших из амбразур,

Он раненому послужил защитой.

Танкред меча из рук не выпускал,

Врагов к лежащему не подпускал.

87.

Встает с камней, залитых кровью черной,

Раймунд, охваченный двойным огнем:

Сбивая пламя слабости позорной,

Пожар отмщенья полыхает в нем.

Старик сильнее силы богоборной! —

Нащупал меч, привязанный ремнем.

Султана не найдя под минаретом,

Он горько отомстит его клевретам!

88.

В атаку поднял аквитанский граф

Своих вассалов с храбростью похвальной,

Бегут сельджуки, битву проиграв,

Триумф сменился паникой повальной.

Удача, твой непредсказуем нрав,

Ты мщенью стала бабкой повивальной!

Стерпел одну обиду храбрый муж

И за нее погубит сотню душ.

89.

Сквозь строй вельмож, сквозь царскую охрану,

Позор смывая с доблестных седин,

К безбожному сионскому тирану

Пробился крестоносный паладин

И в лоб ему нанес за раной рану.

Упал ничком преступный Аладин.

Издох владыка, вопль издав ужасный,

И рот набил землей, ему подвластной.

90.

Что делать персам без царя теперь?

Лишились разума царевы слуги:

Один бросается, как дикий зверь,

На острие меча, другой, в испуге

В слепую стену тычась, ищет дверь

В подножье башни – тщетные потуги!

Победно на плечах у сарацин

Ворвался в цитадель христианин.

91.

По лестнице, усеянной телами,

Вбежал Раймунд, неся крестовый флаг.

Над крышами домов, над куполами

Взвился Победы выстраданной знак.

Два войска салютуют орифламме,

И лишь никеец, ускоряя шаг,

Торжественного гула не услышал:

Не обернувшись, он к сраженью вышел.

92.

Там кровь в кипящем булькала котле,

Там жезл монарший Смертью был присвоен,

Там пасся конь без всадника в седле

Вдали от человечьих скотобоен.

Поводья волочились по земле,

Поймал висящую уздечку воин,

На круп взобрался и понесся вскачь,

Горяч был ветер и скакун горяч.

93.

Броском внезапным оборону скомкав,

Совсем недолго турок бушевал,

Так груду искореженных обломков

Минутный оставляет буревал.

Не перестанет устрашать потомков

И через годы каменный завал.

До тысячи его сразила сила,

Но лишь двоих нам время воскресило.

94.

Союз любви на траурном пиру

На высшие я возведу ступени —

Гильдиппу с Эдуардом изберу

Предметом вдохновенных песнопений.

Пусть к моему тосканскому перу

Влюбленных присоединятся пени:

О вашей смерти вечно плакать им,

Дань вашей славе – дань стихам моим!

95.

Ввязалась христианка в заваруху,

Султану расколола щит она,

Он бросился за ней что было духу

И громко крикнул, встав на стремена:

«Узнал я по доспехам потаскуху,

По мерину узнал потаскуна.

Веретено у кумушки украли,

Как он теперь своей поможет крале!»

96.

Дробя стальную чешую брони,

Палач, взъярясь от бешеной гордыни,

Пронзает грудь, которую одни

Амура стрелы ранили доныне.

Ужель скитаться в гробовой тени

Без милого придется героине?

Поводья выпали из нежных рук,

Прикрыть супругу не успел супруг.

97.

То Жалостью истерзан он, то Злобой:

«Врага, – взывает Злоба, – обескровь!

Потом присмотришь за своей зазнобой».

Подучивает Жалость вновь и вновь:

«Сперва спасти любимую попробуй!»

Обеим услужить велит Любовь.

Рукою левой стан обвил он милый,

Другой рукой удар нанес вполсилы.

98.

Взять верх над супостатом не помог

Совет Любви, опасный, неуместный:

Супруг супругу защитить не смог,

Не смог живым остаться в схватке честной.

Он отбивался, он от пота взмок,

Рукой поддерживая стан прелестный.

Потом культей он пустоту ловил

И, падая, Гильдиппу придавил.

99.

Так льнет лоза к стволу и сучьям дуба,

Пока не вспыхнет молния в грозу,

Пока под острой сталью лесоруба

Не рухнет дуб на бедную лозу.

Сминая ветки, сломанные грубо,

Всплакнет гигант над гибнущей внизу

Заложницей, нечаянно губимой,

Не о себе печалясь – о любимой.

100.

На землю рухнул франк, скорбя о той,

С которой жизнь связал святым обетом.

Гильдиппы вздох прервался хрипотой,

Хрип Эдуарда прозвучал ответом.

Затмился день над рыцарской четой,

Расставшейся навеки с Божьим светом:

В объятьях бренные тела слились,

И души вместе отлетели ввысь.

101.

Давая пищу худшим опасеньям,

По войску смутная несется весть,

Гонец к Ринальду послан с донесеньем,

Слух подтвержден, и тотчас Долг и Честь

И Дружба вслед за страшным потрясеньем

Одно решенье предлагают – месть!

Боится юноша, что опоздает:

Адраст ему дорогу преграждает!

102.

Вскричал царек бомбейский: «Узнаю

Я твой девиз средь тысячи девизов!

Твое я имя выкликал в бою,

Но ты презрел мой благородный вызов.

Отрубленную голову твою,

Послушный раб Армидиных капризов,

Властительнице милой я вручу,

Доверясь беспощадному мечу!»

103.

Ринальда бьет индус в висок и шею,

Не ведая, что шлем заговорен.

В седле качнулся рыцарь и злодею

Такой нанес удар, что Аполлон

Напрасно подбирал бы панацею

Для сарацина – наземь рухнул он:

Одним ударом смертоносно точным

Герой покончил с деспотом восточным.

104.

У тех, кто видел, как упал набоб,

От страха в жилах кровь заледенела,

Невольных зрителей пробрал озноб,

Лицо у Сулеймана побледнело,

Ему вонзить бы шпоры и в галоп,

А он уставился остолбенело:

Он, смерть предчувствуя, не понимал,

Насколько человек пред Богом мал.

105.

Так час выздоровленья вожделенный

Калеке видится в обманном сне:

Вот он сгибает немощные члены,

Вот он бежит со всеми наравне…

Увы, закостенел сустав коленный,

И плети рук лежат на простыне,

Ни слова из расслабленной гортани,

Ни звука, кроме вялых клокотаний.

106.

Султан твердит себе: «Не бойся, бей!» —

Но руку на врага поднять не может,

Не ястреб он – трусливый воробей,

Какой-то тайный ужас турка гложет.

С минутой каждой духом он слабей,

Меч вытащит и снова в ножны вложит.

От противоречивых мыслей мозг

У силача податливей, чем воск.

107.

Клинок возносит Мститель над султаном

С такою быстротой, как будто вдруг

Он сделался мифическим титаном,

Под меч подставил голову сельджук

И выпрямился, поражая станом

Величественным. Стихло все вокруг.

Без стона рухнул он, без просьбы низкой,

Неколебимый перед смертью близкой.

108.

Не раз за эту долгую войну

Он падал, и вставал, и падал снова,

Подобно сыну Геи в старину.

Теперь он частью праха стал земного.

Должна Удача сторону одну

Принять – искариотке это ново! —

С натурой собственною не в ладах,

Теперь ей место в рыцарских рядах.

109.

Бежал от христиан, как трус отпетый,

Каирских полчищ лучший батальон,

Бессмертным звался он до битвы этой,

Себя позором обессмертил он.

В руке у Эмирена меч воздетый:

«Чего ты испугался, Римедон?

Вперед, а не назад сквозь дым и пламя

Ты облечен нести Пророка знамя!

110.

Пал на тебя когда-то выбор мой,

На одного тебя из тысяч ратных.

Ты бросил командира! Кровью смой

Всю низость помыслов своих отвратных.

Путь отступленья – к смерти путь прямой,

У храбрых сердцем нет путей обратных.

Ты знамя перед войском пронесешь,

Себя спасешь и честь свою спасешь!»

111.

Вернуться в бой он знаменосца нудит,

Лавину вождь остановил, крича,

Одних за подлый страх клеймит и судит,

Других убить грозится сгоряча.

И тот, в ком дерзость полководец будит,

На вражий меч бежит – не от меча!

Двух армий мощь воитель соразмерил

И Тисаферну слабый фланг доверил.

112.

Фламандцев скопом и по одному

Бил смертным боем перс бесчеловечный,

Нормандцев за день изрубил он тьму,

В жестокой схватке пал Гернье увечный.

Когда же срок, отпущенный ему,

Продлил эмир до пика славы вечной,

Проткнув Герарда, Родгера проткнув,

Он на гербе узнал орлиный клюв.

113.

Давно от крови перестал быть синим

Баронский герб, и почернел орел.

Вскричал сатрап: «Друг друга мы не минем,

Ринальд, я убивать сюда пришел!

Смотреть на бойню не к лицу богиням,

Но пусть Армиду извинит Престол

Небесных Царств – Мухаммеду служу я,

Победный меч к стопам его сложу я!»

114.

Мухаммед к просьбам оказался глух.

Зубами в гневе пехлеван скрежещет,

В себе свирепый разжигая дух,

Так лев себя хвостом по ребрам хлещет,

Дабы задор ревнивый не потух.

В руке язычника железо блещет,

Точильный камень страсти вертит он

И злость острит, любовью распален.

115.

Ринальд летит навстречу сарацину,

Врагов просторный разделяет луг,

Два воинства на жуткую картину

Глядят, широкий образуя круг.

Сразились, выехав на середину.

Дивятся люди на мельканье рук,

На ловкость, силу, быстроту, живучесть,

Забыв на время собственную участь.

116.

Копье метнул язычник, но броня

Не поддалась – Ринальд ударом сильным

Сбивает неприятеля с коня.

Без шлема, без щита на поле пыльном

Лежит несчастный, душу леденя

Армиде причитаньем замогильным.

Прочь бывшие поклонники бегут,

Освободившись от любовных пут.

117.

Куда исчезло войско чаровницы?

Вздыхателей как ветром унесло.

Боится ведьма плена и темницы,

О мести ей и думать тяжело.

В безумном страхе сходит с колесницы,

В отчаянье спешит вскочить в седло.

Несутся рядом с ней, как две собаки,

Любовь и Злость, всегда готовы к драке.

118.

Так египтянка в древности седой

От Августа спасалась через море,

Ее возлюбленный немолодой

Не думал в ослепленье о позоре:

Завидя быстрый парус над водой,

За ней он ринулся себе на горе.

И Тисаферн с Армидой бы сбежал,

Когда б Ринальд его не удержал.

119.

Не будет для сирийца дня печальней:

Армида скрылась, перейдя в галоп.

Он больше не следит за точкой дальней,

Он, приподнявшись, бьет Ринальда в лоб.

Слабей стучал по гулкой наковальне,

Выковывая молнии, циклоп.

В нагрудник подбородком рыцарь юный

Уперся – страшен был удар чугунный.

120.

Мгновенно выпрямился геркулес

И, торжествуя на жестокой тризне,

Клинок по самый погрузил эфес

Сирийцу в сердце, в средоточье жизни.

Промеж лопаток вспенился надрез,

Из двух отверстий кровь возьми да брызни:

Два выхода легки и хороши

Для отлетающей во мрак души.

121.

Куда скакать, где волю дать отваге,

Христозаступник не решит никак:

Бегут язычники, бросая флаги,

В растерянности отступает враг.

К боям в Ринальде не осталось тяги,

В герое пыл воинственный иссяк.

На пояс меч вернул он неразлучный

И вспомнил о беглянке злополучной.

122.

Армиды конь на дальнем рубеже

Мелькнул, приободренный звонкой шпорой,

К ней злобы рыцарь не питал уже,

Не ей ли он перед разлукой скорой

Пообещал служить как госпоже?

Не ей ли он поклялся быть опорой?

За всадницей к базальтовым грядам

Ринальд по свежим поскакал следам.

123.

Ей умереть в пустынном этом месте

Хотелось, сердце глупое казня.

Колчан и лук – орудья горькой мести —

Сложила ратница, сойдя с коня:

«Я отплатить мечтала с вами вместе

Обманщику – вы предали меня!

За то, что не хранили от глумленья,

Я вас похороню без сожаленья.

124.

О неужели с этой тетивы

За кровью снова не сорвутся стрелы?

Мужской груди пробить не в силах вы,

Щит итальянца и доспехи целы!

Вонзитесь в грудь безвременной вдовы,

В грудь женщины, триумф венчая смелый.

Амур мне сердце ранил без труда

И не промахивался никогда.

125.

Отважьтесь вы моей перечить воле,

Я сердцем, где разлуки страх разлит,

Простила бы вам страх на бранном поле.

Без вас оно вовек не отболит:

От боли нет лекарства, кроме боли,

И только рана рану исцелит.

Стрела вражды стрелу Амура выбьет,

Больное сердце чашу смерти выпьет.

126.

Любовью пекло я не заражу —

Излечена любовная хвороба.

Я тень свою со злобой подружу,

Попутчицей ей в пекле станет злоба.

Нет, злобу я в аду не удержу,

Она являться станет из-за гроба

Тому, кто причинил страданье мне —

Помучается пусть в бессонном сне».

127.

Стрелу покрепче в крайнем дерзновенье

Армида из колчана достает,

Наш рыцарь видит, что еще мгновенье

И неутешная себя убьет.

Крыла смертельного прикосновенье

Ей бледностью ланиты обдает.

Подкрался сзади, крепко сжал запястье

И неминучее отвел несчастье.

128.

Напугана, застигнута врасплох,

Армида обернулась к паладину

И, тихо вскрикнув, рухнула на мох.

Казалось, нож вонзился в сердцевину

Цветка, и тот, надломленный, засох.

Ей рыцарь руку правую под спину

Заботливо подставил, а другой

Ослабил молча воротник тугой.

129.

На грудь нагую проливая слезы,

Он ей бальзам целительный принес,

Казалось, лепестки увядшей розы

Омыты свежестью рассветных рос.

Тяжелые она стряхнула грезы,

Ланиты от чужих отерла слез,

Глаза на франка трижды подымала

И трижды веки в ярости сжимала.

130.

Довольно вяло силилась она

Из мужественных вырваться объятий,

Но поняла, что спорить не вольна,

Что криводушный гнев ее некстати.

Смириться наконец принуждена,

Поток упреков, жалоб и проклятий

Обрушила на стража своего,

По-прежнему не глядя на него:

131.

«Равно жесток при встрече и разлуке,

Откуда ты узнал, где я сейчас?

Я на себя бы наложила руки,

Когда б от смерти ты меня не спас.

Какие ты еще придумал муки,

Какие казни держишь про запас?

Меня уловкам научили черти,

Но как мне собственной добиться смерти?

132.

За триумфатором я не пойду

В цепях, в презренном рубище рабыни,

Порадоваться моему стыду

Не дам я торжествующей гордыне!

Я состраданья от тебя не жду,

Свободу через смерть ищу я ныне,

Но мы союза смертью не скрепим:

Любой твой дар Армиде нестерпим!

133.

Мучитель, можешь взяться ты за плетку,

Не отравлюсь и не повешусь я,

Не брошусь в пропасть, выломав решетку,

Иную смерть найдет ворожея!

Невиданную проявлю я сметку,

Не властна надо мною власть твоя.

Не притворяйся, не смотри, как прежде,

Не льсти моей слабеющей надежде!»

134.

Так плакала с мучительной тоской

Армида о кончине неизбежной.

«Встревоженное сердце успокой, —

Проговорил Ринальд с печалью нежной, —

Я казни не замыслил никакой:

Не стану я стеснять твой дух мятежный,

Тебе одной я преданно служу,

В тебе одной я вижу госпожу!

135.

Присягу рыцаря считая ложью,

Глазам моим должна поверить ты,

Дамаск, на помощь полагаясь Божью,

Я из-под вражьей вызволю пяты.

И если крест ты предпочтешь безбожью,

Упрочу трон державной сироты:

По блеску, по великолепью мантий

Не будет равного ему в Леванте!»

136.

Так говорил влюбленный, и в полет

Душа его неслась к небесной сени,

Он Богу тихие молитвы шлет,

Сжигая холод прошлых опасений.

В душе Армиды ненависти лед

Растаял, как в погожий день весенний:

«Мой господин, – рекла она ему, —

Да будет мне по слову твоему».

137.

Тут, к ужасу и страху Эмирена,

Был Готфридом заколот Римедон,

Всеобщей гибели пред ним арена,

Испачкан шелк растоптанных знамен,

Но смерть принять трусливо и смиренно

Душой высокой не желает он:

Погибель от десницы мощной самой

Зовет он, стоя над могильной ямой.

138.

Достойней не нашел бы палача

Себе эмир в последнем исступленье.

Коня измученного горяча,

Он ищет Готфрида в людском скопленье.

Не опускает ни на миг меча,

И, видя полководца в отдаленье,

Кричит: «Я от руки твоей умру,

Но и тебя с собою приберу!»

139.

Щит, ни одним мечом не сокрушенный,

Дробит он, приготовившись к броску,

Поборник Господа, щита лишенный,

Такой удар по левому виску

Нанес отступнику, что оглушенный

Тот дрогнул, ухватился за луку,

Качнулся, не успел собраться с духом

И наземь полетел с пробитым брюхом.

140.

Увидев, что командующий пал,

Язычники бежали в беспорядке,

На пятки персам Готфрид наступал,

Рубя великой армии остатки,

Ударами неверных осыпал.

На Альтамора, раненного в схватке,

Наткнулся франк. В герое гнев бурлит:

«Сдавайся Готфриду, измаилит!»

141.

При звуке имени, при блеске грозном

Герба, знакомого отныне всем

От полюса в сиянье семизвездном

До камня на дороге в Вифлеем,

К вождю с призывом обратился слезным

Гордец, не гнувшийся ни перед кем:

«Возьми мое оружье, я твой пленник,

На выкуп я не пожалею денег!

142.

Жена моя из родовой казны

Внесет за мужа цену дорогую…»

Отрезал франк: «Я для святой войны

Встал бескорыстно на стезю благую,

Богатства варваров мне не нужны,

Я жизнями людскими не торгую,

Я Азию для Бога подчинял,

А не для лавочников и менял».

143.

Индийца приказав держать под стражей,

Он через палисады, через ров

Неистово ворвался в лагерь вражий,

Добрался до египетских шатров,

Сбивая многоцветные плюмажи,

Топча орнамент шелковых ковров.

Языческую ставку Готфрид выжег,

Кровь доходила франкам до лодыжек.

144.

К закату дня в освобожденный град

Вступил в плаще кровавом победитель,

С ним полководцы все и младший брат,

Спустился Готфрид в тайную обитель,

Сложил оружье у алтарных врат,

Где некогда из гроба встал Спаситель,

Склонил колени в знак былых побед:

«Я, Господи, исполнил свой обет!»

Примечания

Как было отмечено в предисловии к настоящему изданию, обстоятельства, связанные с созданием «Освобожденного Иерусалима», привели к тому, что окончательной редакции поэмы не существует. Тассо никогда «не подписывал книгу к печати», и ни один из ее вариантов нельзя назвать аутентичным или каноническим. Наиболее приближенным к авторской воле сегодня считается миланское издание 1957 г. в серии «Классичи Мондадори», осуществленное Ланфранко Каретти («Tutte le poesie di Torquato Tasso. Primo Volume: La Gerusalemme liberata. A cura di Lanfranco Caretti»). Однако уже в переизданиях 1979 и 1999 гг. текст поэмы подвергся модификациям: из двадцати Песней только четыре сохранили свой первоначальный вид. Углубленное изучение рукописей, проводимое в последние десятилетия коллективом ученых из Италии и других стран, показало, что консенсуса относительно текста поэмы по-прежнему нет и что работа по его достижению далека от завершения. В данном контексте переводчик счел нецелесообразным строго придерживаться буквы какого-либо конкретного издания, доверяя в подавляющем большинстве случаев редакции Каретти.

В ряде изданий поэмы каждая Песнь предварялась октавой, излагающей ее содержание. Октавы эти, как мы подчеркивали в предисловии, не принадлежат Тассо, и по этой причине нами не воспроизводились. Римскими цифрами в тексте Примечаний обозначены порядковые номера Песней, арабскими – номера октав.

Песнь первая

1. …И предводителю дружины братской… – Речь идет о главном герое поэмы Готфриде (около 1060–1100), графе Бульонском и герцоге Нижней Лотарингии. Утверждение о том, что Готфрид был единственным распорядителем военных действий Первого крестового похода, неосновательно. После захвата Иерусалима провозглашен правителем Иерусалимского королевства. Отказавшись короноваться в городе, «где Христос был коронован терновым венцом», принял вместо королевского сана звание «Защитника Гроба Господня».

4. О благостный Альфонс… – Имеется в виду Альфонс II, герцог Феррары, при дворе которого Тассо жил с 1572 по 1586 г. и которому посвящена поэма.

5. …Дабы вернуть фракийскую добычу… – Под «фракийской добычей» подразумевается Константинополь, захваченный турками в 1453 г.

6. Шесть лет прошло с тех пор, как на Востоке… – В действительности описываемые события приходились на третий год Первого крестового похода. Крестоносцы выступили из разных частей Европы летом и осенью 1096 г. и прибыли под стены Иерусалима 7 июня 1099 г. Никея – город в Малой Азии. Осада Никеи продолжалась больше месяца, после чего турки предпочли сдаться византийским войскам, взяв с императора Алексея Комнина обещание не грабить город. Персидской крови пролиты потоки… – В русских переводах средневековых текстов «персами», «сирийцами» и «сарацинами» традиционно называют мусульман независимо от их этнической принадлежности. И древней Антиохии врата / Открылись хитростью. – Осада Антиохии началась в октябре 1097 г. и продлилась до июня 1098 г. Город был взят благодаря подкупу командира стражи – армянина-изменника по имени Фируз, по сюжету поэмы убитого Клориндой (см. VII, 119). Тортоса пала… – Тортоса, или Тортоза (современный Тартус), – портовый город в Сирии. Киликия – историко-географическая область на юго-востоке Малой Азии.

7. …самый нижний ад… – центр земли.

9. Балдуин – Балдуин I Иерусалимский, Балдуин Булонский (около 1060–1118), граф Эдессы, первый король Иерусалима. Вместе со своим братом Готфридом принимал участие в Первом крестовом походе, однако главной его целью было не освобождение Гроба Господня, а захват земель. Танкред – Танкред де Отвиль, также Танкред Тарентский (1072–1112) – князь Галилеи и Тивериады. Видный участник Первого крестового похода. Боэмунд – Боэмунд, князь Тарентский (1065–1111) – сын норманнского герцога Роберта Гвискара, дядя Танкреда. Будучи в числе предводителей Первого крестового похода, основал Антиохийское княжество, одно из первых государств крестоносцев на Востоке.

10. Ринальд – один из главных героев поэмы. В письме к Сципионе Гонзага от 15 апреля 1575 г. Тассо подчеркивал: «Многие рыцари должны рассматриваться в моей поэме как члены одного тела. Готфрид – его голова, Ринальд – десница; так что в некотором роде можно сказать, что в поэме не только единство действия, но и единое действующее лицо». Уроки Гвельфа… – Имеется в виду Гвельф IV, сын Ация II д’Эсте и Кунигунды Альторфской. Родоначальник германской ветви фамилии д’Эсте, герцог Баварский. Фигурирует в поэме как дядя Ринальда. На самом деле отправился в Палестину только через четыре года после описываемых событий.

15. И вниз, к Тортосе, прянул с перевала… – В действительности христианское войско собралось не под Тортосой, а под Кесарией.

20. Лишь к Боэмунду зря герольдов шлют… – Боэмунд отделился от других христианских вождей и не принимал участия в осаде Иерусалима.

21. Алый Крест – «крест крестоносцев» – прямой крест, чаще на белом фоне, отличительный знак участников Крестовых походов.

25. Нам греки не помощники в борьбе. – Отношения между крестоносцами и их союзниками ромеями (византийцами) были напряженными на протяжении всего похода. Византия была заинтересована в войне против сельджуков, а не в завоевании Святой земли.

28. В 1098 г. Египет вновь овладел Иерусалимом, взятым турками два десятилетия ранее. Хронология описанных в поэме событий, связанных с приходом египетской армии для спасения города, не соответствует действительности.

29. Петр Пустынник – Петр Амьенский (около 1050–1115), аскет-проповедник, известный во Франции, но неизвестный в Италии. Его роль в организации Крестового похода неоправданно преувеличена Тассо.

32. Вильгельм и Гвельф из лучших двух фамилий… – Вильгельм – сын Вильгельма II Рыжего, нормандского короля Англии. Гвельф – см. выше примеч. к строфе 10.

37. …галлы, чья земля / Объемлет остров, где текут четыре / Реки… – Имеются в виду реки Сена, Марна, Уаза и Эна, протекающие через историческую область Иль-де-Франс («остров Франции»; фр.). Тассо прожил во Франции несколько месяцев в 1570–1571 гг. Восславив герб лилейный на порфире… – Герб царствующего дома Франции представляет собой лазурное поле, усеянное золотыми геральдическими лилиями. В былые дни за братом короля, / За Гуго, шли они… – В реальности Гуго, или Гугон Вермандуа, сын французского короля Генриха I, не погиб до описываемых событий, а в 1098 г. вернулся из Антиохии во Францию и только в 1101 г. вновь принял участие в Крестовом походе. Был ранен и умер в 1102 г. Клотарь – вымышленный персонаж.

38. Под Робертовым оком недреманным… Имеется в виду Роберт Нормандский по прозвищу Короткие Штаны (около 1054–1134). Вильгельм (? –1098) – епископ французского города Оранж. Адемар – Адемар Монтейльский (около 1055–1098) – епископ французского города Ле-Пюи, папский легат, духовный вождь Первого крестового похода. Умер во время эпидемии. Утверждение о его смерти от стрелы во время осады Иерусалима (XI, 44) ошибочно.

40. Этьен – Этьен II де Блуа (около 1046–1102) – граф Блуа и Шартра, также известный под именем Стефан (французский вариант одного и того же имени). Превосходя многих по знатности и богатству, не отличался храбростью в бою. В действительности покинул христианский стан под Антиохией и вернулся в Палестину уже после взятия Иерусалима.

41. Германских предков имя… – Предки Гвельфа по материнской линии происходили из рода швабских Гвельфов (Вельфов). Истр – древнее название нижнего течения реки Дунай. Каринтией владела мать его, / Где свевов обитает большинство… – Каринтия – область на юге Австрии; свевы – собирательное название древнегерманских племен.

43. За Гвельфом белокурый шел народ… – Имеются в виду фламандцы и голландцы.

44. Роберт II Фландрский (1065–1111) за участие в Крестовом походе получил прозвище Иерусалимский; Вильгельм – см. выше примеч. к строфе 32.

47. Но в рощице с язычницей младой… – Имеется в виду Клоринда, персидская дева-воительница, одна из главных героинь поэмы. Все события, связанные в поэме с Клориндой, вымышлены, как и сама героиня.

50. Татин (также Татикий) – византийский военачальник. Сын пленного турка, рос во дворце вместе с будущим императором Алексеем Комниным. Сопровождал крестоносную армию в качестве представителя византийского двора и, согласно некоторым источникам, был направлен в Палестину с единственной целью – следить за действиями крестоносцев.

51. Не сетуйте, что Греция – раба… – см. I, 5.

52. Король Артур... – Имеются в виду рыцари Круглого стола во главе с королем Артуром, героем многочисленных средневековых сказаний.

53. Дудон из Конца. – Конц – город на западе Германии. В письме к Сципионе Гонзага от 26 марта 1575 г. Тассо замечал: «Хотел бы, чтобы Вы, однако, знали, что я охотнее пользуюсь историческими именами, когда есть такая возможность, нежели вымышленными. Дудон из Конца был великим рыцарем, действительно принимавшим участие в славном предприятии».

54. Евстахий выехал за братом старшим… – Евстахий III (около 1060–1125) – граф Булони, был в действительности старшим, а не младшим братом Готфрида и Балдуина. Далее идет перечисление подлинных и вымышленных крестоносцев (см. список имен персонажей поэмы).

55. Где щит добыл он – герб своей семьи / С нагим младенцем в пасти у змеи… – Описанный герб принадлежал Оттону Висконти, представителю аристократического дома, правившего Миланом через несколько столетий после Первого крестового похода. Герб представляет собой лазурного змея на серебряном фоне, держащего в пасти мужчину. По преданию, змей глотает младенца Христа.

59. Была София первенцем горда, / Бертольд решил отдать его в ученье… – По сюжету поэмы отец Ринальда Бертольд был сыном Ация IV д’Эсте, женатым на Софии Церингенской. Согласно генеалогическим разысканиям, речь идет о реальном представителе германской знати, жившем, однако, на столетие позднее. К Матильде перешел на попеченье… – Имеется в виду Матильда Каносская (см. о ней ниже примеч. к XVII, 77). Адидже – река в Северной Италии, недалеко от которой, по версии Тассо, в городке Эсте (в провинции Падуя), родился Ринальд, якобы принадлежавший к одноименному роду.

61. Раймунд – Раймунд IV Тулузский, также известный как Раймунд Сен-Жильский (около 1042–1105) – граф Тулузы, маркиз Прованса и герцог Нарбонны. По мнению историков, самый могущественный предводитель крестоносцев, которому, гораздо больше, чем Готфриду Бульонскому, принадлежит заслуга в походе на Иерусалим.

62. Стефан – судя по всему, речь идет об Этьене де Блуа, о котором говорилось выше в строфе 40.

63. Капаней – один из семи царей, осаждавших Фивы; гельветы – древнее название швейцарцев.

64. Камилл – персонаж вымышленный.

67. …египетский халиф... – правитель Египта из династии Фатимидов, ни разу не названный Тассо по имени. Имеется в виду Абул Касым, взошедший на престол в 1094 г. и принявший имя Ахмед-аль-Мостали. Умер в 1101 г.

68. …королевич датский... – Свен; лукавый Алексей… – византийский император Алексей Комнин.

76. Триполи – город в Сирии. Не путать с городом Триполи в Ливии.

77. Сеир – гористая местность на юге Палестины между Красным и Мертвым морем, неоднократно упоминаемая в Библии.

79. Святой Георгий – покровитель Генуи; Святой Марк – покровитель Венеции.

Песнь вторая

55. Эммаус – городок, отождествляемый с Никополем. В Новом Завете упоминается как «селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима» (Лк 24, 13).

56. …Встать на молитву мог он к девяти. – Согласно принятой в католицизме литургии часов, богослужение девятого часа приходилось приблизительно на 3 часа дня.

58. Алет по-гречески означает «правдивый», «искренний»; отсюда – Алетейя, богиня истины в древнегреческом пантеоне. Употреблено иронично.

59. …могучий был черкес. – Этноним «черкесы» – собирательное название горских народностей Северного Кавказа, встречающееся уже у греческих историков. См. также примеч. к XVII, 13.

71. …Хасановы сыны… – Имеются в виду сирийские и турецкие войска.

Песнь третья

3. Крестоносцы подошли к Иерусалиму ранним утром 7 июня 1099 г. в составе 40 000 солдат (по другим данным, не более 20 000) и полутора тысяч рыцарей.

32. …Как мавры от мячей во время игр… – Имеется в виду игра, по условиям которой одна команда перебегает через огороженную площадку, забросив за плечи щиты, в то время как вторая, догоняя, бросает в противника мячи и другие предметы.

37. …По белому орлу узнав героя, / По крыльям на эмали голубой… – Серебряный орел на голубом поле – герб дома д’Эсте.

38. …И Нила неизведанный исток… – Истоки Нила в эпоху Тассо традиционно считались неизвестными и недоступными.

42. Бертольда сын – Ринальд.

55. На двух горах, долиной разделенных… – Имеются в виду Сион на западе и Мория на востоке.

56 и ниже строфа 74. Вдоль Средиземного моря до горы Кармил простирается обширная долина, где в эпоху Крестовых походов находился Саронский лес.

57. На севере Вефиль – свидетель дани / Тельцу златому… – Царь Израиля Иеровоам I, отделившись от Иудеи, воздвиг в своем царстве двух золотых тельцов: одного в Вефиле, а другого в Дане (3 Цар 12, 32–33).

64. Аквилон – древнеримское название северо-восточного, иногда северного ветра. Здесь – север. Угловая башня – северо-западный бастион цитадели Давида.

Песнь четвертая

6. Кальпская скала (Кальпа, или Кальпе) – древнее название мыса Гибралтар.

11. Речь идет об одной из Страстей Христовых. После распятия Иисус Христос сошел в ад и, сокрушив его врата, вывел оттуда ветхозаветных праведников, а также Адама и Еву.

23. Есть у тебя племянница... – Первое упоминание Армиды, вымышленной колдуньи-обольстительницы, одной из главных героинь поэмы.

44. …преданному брату… – Гидраоту.

Песнь пятая

19. В своей Италии порабощенной… – Тема подчинения Италии чужеземным захватчикам не раз звучала в произведениях Данте, Петрарки, Ариосто, Макиавелли и спустя несколько веков у Фосколо, Леопарди и др.

48. Рассказ Танкреда – исторический факт. В 1097 г. Танкред взял киликийский Тарс, населенный главным образом армянами-христианами, однако вскоре после этого к городу подошел Балдуин с более крупными силами и предложил Танкреду совместно разграбить город. Танкред отказался, после чего его люди были изгнаны воинами Балдуина.

86. Вильгельм – генуэзский купец и кондотьер Гульельмо Эмбриако (около 1040–?). В июне 1099 г. снарядил несколько кораблей для плавания в Палестину. См. также примеч. к XVIII, 41–42.

Песнь шестая

10. Сулейман – по сюжету поэмы султан Никеи. В действительности против христианского войска сражался не сельджукский военачальник Сулейман ибн Кутулмыш, убитый в Антиохии в 1086 г., а его сын Килиж-Арслан I (?–1107).

23. Так на полях Флегрейских Энцелад… – Флегра – название равнины напротив горы Олимп, где Энцелад в числе других гигантов боролся с богами-олимпийцами. См. также XV, 34.

108. Для Полиферна, чей отец погиб / В бою с Клориндой… – Отец Полиферна – Арделий (см. III, 35).

Песнь седьмая

12. В описываемую эпоху Мемфис, разрушенный в 650 г., уже не был столицей Египта.

29. Виконт Козенцы. – Козенца – главный город итальянской провинции Калабрия.

46. Комаккьо – Обширная болотистая местность недалеко от итальянского городка Комаккьо. Преодолев узкую полоску между морем и мелководными лагунами, рыба попадает здесь в естественные ямы-ловушки.

64. Появление Раймунда Тулузского при дворе Конрада II – очевидный анахронизм. Упомянутый в поэме Леопольд – персонаж явно вымышленный.

69. До Бактрии… – Иначе говоря, до пределов мира; Бактрия – историческая область на сопредельных территориях Таджикистана, Узбекистана и Афганистана.

72. Мятежник швабский – имеется в виду Рудольф Швабский, граф Рейнфельдский, лжекороль, возглавивший мятеж немецких князей против Генриха IV. Его смерть от руки Готфрида – вымысел Тассо.

76. Тагус – древнеримское название реки Тахо, крупнейшей реки Пиренейского полуострова.

108. Тут Балдуину брат шепнул словцо… – Брат Балдуина – Готфрид.

Песнь восьмая

2. К Солиму скачет франк с пустым колчаном… – Имеется в виду Карл, единственный оставшийся в живых датчанин из разгромленного войска королевича Свена. Свен действительно погиб на пути в Иерусалим, однако гибель его произошла за два года до описываемых событий.

37. См. примеч. к I, 21.

49. По стойкости к небесному огню… – Древние писатели (Лукан, Плиний Старший) утверждали, что орлы могут смотреть прямо на солнце. Они якобы учат этому орлят и выбрасывают из гнезда птенцов, закрывающих глаза.

69. …И на счастливом пировать Евфрате?!… – То есть в Месопотамии, завоевание которой входило в планы христиан во время последующих Крестовых походов.

58. Тронто – река в Италии, впадающая в Адриатическое море.

Песнь девятая

4. …на Меандре и Сангаре… – Меандр – древнее название извилистой реки Большой Мендерес в современной Турции; Сангар (современная Сакарья) – река в северо-западной части Малой Азии; впадает в Черное море.

52. Австр – южный ветер.

78. Саладин – случайное совпадение имени со знаменитым султаном (о последнем см. примеч. к X, 22).

Песнь десятая

22. Великий муж – египетский султан Салах ад-Дин (1137–1193), известный в Европе как Саладин. В 1187 г. отвоевал у христиан Иерусалим.

23. …Изгнав Христовой армии остатки / На островок… – Имеется в виду Кипр, захваченный в 1191 г. английским королем Ричардом I Львиное Сердце; последний христианский форпост в борьбе с мусульманами. Сей грозный муж праправнук будет твой! – В действительности Саладин не был потомком Сулеймана.

29. …к пещере тесной, / Никто веками не ходил по ней… – Речь идет о подземном проходе между храмом Соломона и Антониевой башней, крепостью, названной так Иродом Великим (73–4 до н. э.) в честь римского триумвира Марка Антония, которому он был обязан властью над Иудеей.

75. Вот нечестивца он копьем поддел… – Под «нечестивцем» подразумевается император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса (1123–1190), выступавший против папы Александра III.

Песнь одиннадцатая

3. Вильгельм и Адемар… – в реальности оба епископа в это время были уже мертвы.

7. О тройственный союз единоправный / Архангельский… – То есть Михаила, Гавриила и Рафаила. Каждый из архангелов символизирует одну из трех основных черт Бога: добро, разум и красоту. …О Праведник, что Богочеловека/ Омыл… – Обращение к Иоанну Крестителю.

8. …к тому, / Кто тверже камня был, кто стал основой / Господней церкви… – Обращение к апостолу Петру. По-гречески имя Петр означает камень. См.: «И Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф 16, 18). В Католической церкви апостол Петр считается первым папой римским. Символически изображается с ключами от рая, стражем которого является. ..К тебе, служанка… – Имеется в виду одна из сестер Лазаря Мария, упоминаемая в рассказе о посещении Христом Вифании. По словам Христа, Мария «избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк 10, 42). В отличие от своей сестры, суетливой хозяйственной Марфы, предпочла созерцательный образ жизни.

10. …Вверх по Горе Масличной... – Масличная, или Елеонская, гора – возвышенность, тянущаяся с севера на юг напротив восточной стены Старого города.

23. Когда в Клермоне / Великий Урбан дал мне этот меч… – Имеется в виду Клермонский собор (1095), собранный папой Урбаном II для провозглашения Первого крестового похода.

72. …на священной Иде… – Ида – изрезанная пещерами гора на острове Крит, место поклонения в античный период.

Песнь двенадцатая

21. Владычил в Абиссинии Сенап… – Сенап нередко отождествляется исследователями с легендарным пресвитером Иоанном. В поэме Л. Ариосто «Неистовый Роланд» описана страна христианского царя Сенапа, расположенная в Африке. В XII в. среди участников Второго крестового похода было распространено верование, что пресвитер Иоанн окажет поддержку крестоносцам и поможет отвоевать Палестину у мусульман.

25. По обычаю абиссинских христиан, крещение мальчика происходит через 40 дней после его рождения, а девочки через 80.

47. Золотые ворота – восточные ворота Храмовой горы.

63. Нот – в древнегреческой мифологии олицетворение южного ветра.

Песнь тринадцатая

10. …беса самых темных суеверий / Назвать… Предполагается, что Исмен угрожал призвать демона Демогоргона, чье имя было запретным.

13. …Марс багровый / И солнце встретятся в созвездье Льва. – По убеждению астрологов, соединение солнца с Марсом в созвездии Льва вызывает стихийные бедствия.

27. Дит – пламенеющий город, описанный Данте (Ад, Песнь восьмая).

38. Подобных письменам в подземной крипте… – В Италии последней четверти XVI в. значительно вырос интерес к египетским иероглифам, особенно после выхода книги «Иероглифика» (1575) Пьерио Валериано Больцани с изображениями иероглифов и псевдоиероглифов, служащих для морального и теологического анализа природы.

52. Но солнце перешло в созвездье Рака… – Точное указание на время событий – с конца июня до конца июля.

60. Силоам (букв. желоб для воды, др. – евр.) – источник, от которого зависело водоснабжение Иерусалима; находился за пределами городской стены.

Песнь четырнадцатая

33. В венке из бука… – Бук – у многих народов символ мудрости.

38. Гидасп – приток Инда.

43. Кармил — горный массив на северо-западе Израиля. Почитается как святая гора среди евреев, христиан и мусульман. Изобилует пещерами, издавна служившими приютом для пророков, отшельников и изгнанников.

57. Оронт (современное название Эль-Аси) – крупнейшая река в Сирии. Впадает в Средиземное море к западу от Антиохии.

70. Там жил народ, взлелеянный Фортуной, / И в честь нее назвавший острова… – Легендарные «Острова фортуны», или «Счастливые острова», – древнее название Канарских островов (см. также XV, 35).

Песнь пятнадцатая

10. Газа – один из древнейших городов мира. Была разрушена в 332 г. до н. э. Александром Великим и восстановлена лишь позднее. В конце XI в. находилась под властью династии Фатимидов.

15. Рафия – древний город, располагавшийся к югу от Газы. …гордый прах Помпея скрыла крипта / Близ Риноцеры… – Останки знаменитого римского полководца Гнея Помпея Великого (106 до н. э.–48) были, по некоторым сведениям, захоронены в Египте на утесе Касий (современное название Джебель-Окраб); Риноцера – город на Средиземноморском побережье полуострова Синай.

16. Дамьетта – морской и речной порт в дельте Нила, близ впадения его в Средиземное море. Небесный Нил. – Древние египтяне утверждали, что их священная река берет начало на небесах среди звезд. …город, с древности воспетый… – Имеется в виду Александрия, основанная Александром Великим. Была знаменита своим маяком – одним из семи чудес света, стоявшим на небольшом острове Фарос. Остров соединялся с городом посредством мола.

17. Мармарика – историческая область в Северной Африке, расположенная между дельтой Нила и Киренаикой. Пентаполь – Пятиградие, союз пяти городов Киренаики. Один из городов, Береника (современное название Бенгази), расположен близ устья Леты, подземной реки, отождествляемой с мифологической рекой, дарующей забвение. В III в. до н. э. Киренаика находилась под властью династии Птолемеев, достигшей наибольшего могущества при Птолемее III.

18. Большой Сирт и ниже – Малый Сирт – в древней географии два залива на побережье Северной Африки между территориями Карфагена и Кирены. Большой Сирт опасен для мореплавания из-за мелководья. Джудекка – мыс на западной оконечности Большого Сирта. Альзерб – древнее название тунисского острова в южной части залива Малый Сирт. Согласно Гомеру, остров был населен «логофагами», народом, который питался плодами лотоса, дающими забвение (см.: Одиссея. IX, 82–104).

19. Ливия – в описываемую эпоху название Северной Африки. Лилибей – мыс на западе Сицилии напротив побережья Африки.

20. Бизерта – самый северный город Туниса, а также и всей Африки.

21. …вдоль нумидийских побережий… – Нумидия – в древности область в Северной Африке (современная северная часть Туниса и Алжира), населенная берберскими кочевыми племенами. …тингитанские слоны… – Тингитанская Мавретания – провинция Римской империи на севере современного Марокко. Фес – старейший из четырех имперских городов Марокко и крупнейший на севере Африки центр исламской культуры. Гранада – город в Андалусии на юго-востоке Испании. В XI в. находилась под властью берберов.

22. Абила – гора в Африке напротив мыса Кальпе в Испании (ныне Гибралтар, см. IV, 6). Вместе с мысом Кальпе гора Абила составляла Геркулесовы столбы.

24. Гадес – римское название города Кадис на юго-западе Испании.

30. Гвадалквивир покинут каравеллы… – Речь идет о кругосветном путешествии Фернана Магеллана (1480?–1521).

31. Лигурийский мореход – Христофор Колумб (1446?–1506), родившийся в Генуе, главном городе итальянской области Лигурия.

З4. Энцелад – см. VI, 23. Был убит Зевсом и погребен под горой Этна.

35. …архипелаг, / Носящий имя Островов Счастливых. – Речь идет предположительно о Канарских островах (см. выше примеч. к XIV, 70). Древнейшие предания об Островах счастливых, или блаженных, не дают четкого представления о том, какой из известных нам архипелагов им соответствует. Существует немало мифов, в которых Острова блаженных находятся не на земле, а в потустороннем мире.

41. …десять островов… / Из них лишь семь, издревле населенных. – Считается, что это уточнение соответствует описанию Канарского архипелага, состоящего из семи крупных (обитаемых) и нескольких маленьких островов.

51. Ни гирценийских монстров, ни гирканских… – Гирценией называли в древности бескрайние леса к северу от Дуная, преодолеть которые можно было за девять дней пути. Леса эти, по словам Юлия Цезаря, изобиловали свирепыми зверями; Гиркания – древнее название местности на юго-восточной окраине Каспийского моря.

Песнь шестнадцатая

3. Иола грозной палицей, как скалкой… – Речь идет об одном из мифов о Геракле, согласно которому он находился в рабстве и был вынужден выполнять домашние работы, но не у Иолы, как пишет Тассо, а у Омфалы. Существует предположение, что эта ошибка намеренная.

6. Кикладские острова, или Киклады, – архипелаг в южной части Эгейского моря.

37. Из фессалийской слышала пещеры… – В античные времена было распространено поверье, что колдуньи из Фессалии (области на северо-востоке Греции) обладали неслыханным могуществом: были способны не только управлять по своему желанию силами природы, но и низвести Луну на землю или заставить остановиться Солнце.

58. Ученость блещет в новом Ксенократе. – Ксенократ – древнегреческий философ, ученик Платона. Позднее служил олицетворением стоицизма по отношению к женщинам и плотской любви. Упоминания Ксенократа нередки у поэтов Возрождения; его имя встречается у Петрарки и Ариосто. Имя Ксенократа, вложенное в уста мусульманки Армиды, звучит более чем неожиданно.

Песнь семнадцатая

1. Пелузий – древнеегипетский город и крепость на крайнем востоке дельты Нила. В Библии Пелузий упоминается как «Син, крепость Египта» (Иез 30, 15).

2. У турок этот городок портовый / В былые дни отвоевал халиф... – В действительности турецкие завоевания никогда не простирались до Газы. Для наступления плацдарм готовый… – Тассо склонен преувеличивать значение Газы для боевых действий во время Первого крестового похода. Присутствие египетской армии и двора халифа на границе с Палестиной, а также все связанные с этим фактом события вымышлены поэтом.

4. Когда не принял Божьего Завета / Египет, грекам подчиненный встарь… – В действительности Египет не восставал против Византии, а был завоеван халифом Омаром (Умаром) в 639–640 гг. В эпоху Крестовых походов с 969 г. находился под властью династии Фатимидов. Потомок Магомета – фигура вымышленная. Первоначально титулом «халиф» именовали наместников пророка Мухаммеда. Птолемеи – см. примеч. к XVI, 17.

5. Разросся халифат спустя века… – Государство, сложившееся в результате арабских завоеваний VII–X вв., включало территории Малой Азии, Северной Африки, значительной части Пиренейского полуострова, Средней Азии и другие земли. Киренаика – см. примеч. к XVI, 17. Сиена (современное название Асуан) – речной порт на правом берегу Нила в крайней южной точке Египта.

13. Стоят черкесы… – Имеются в виду черкесские мамлюки – невольники, обученные для ведения войны. Черкесы служили в армиях арабских халифов с IX в.

19. Барка – горная страна на севере Африки к западу от Александрии. В других местах поэмы называется Мармарикой. Зумра – древняя столица племени насамонов, расположенная к югу от Киренаики; Насамоны – название, данное античными авторами группе древнеливийских кочевых племен.

20. Шла армия Аравии Петрейской, / Аравии Счастливой войско шло… – Древние греки и римляне делили Аравийский полуостров на Аравию Петрейскую (Каменную) в северо-западной части и расположенную на юге Аравию Плодородную (Аравию Феликс, т. е. Счастливую).

23. …архипелаг наследный… – Имеются в виду острова в Аравийском море, известном европейским и арабским мореплавателям под разными именами, в том числе как Эритрейское море.

24. Астраборра (современное название Атбара) – река, протекающая по территории Судана и Эфиопии, правый приток Нила. …Один из трех правителей Мерое… – Имеется в виду древний город на территории современного Судана, царем которого предположительно был Сенап, царь эфиопов-христиан, отец Клоринды.

25. Вслед за султаном ехали ормузским… – Ормуз – остров в одноименном проливе, соединяющий Оманский залив на юго-востоке с Персидским заливом на юго-западе.

26. Самарканд в VII–IX вв. находился под властью арабов; в конце XI в. попал в руки турок-сельджуков.

28. Трапезунд – анатолийское побережье Черного моря.

32. Эмирен – по сюжету поэмы, главнокомандующий египетскими войсками. В реальности войско Фатимидов возглавлял Малик аль-Афдал (см. примеч. к XX, 1).

38. Прийти, увидеть, победить… – от крылатого латинского выражения «Пришел, увидел, победил», принадлежащего, как сообщает Плутарх, Юлию Цезарю.

66. Давая подробную, во многом вымышленную генеалогию дома д’Эсте и нередко нарушая хронологию, Тассо ставил своей задачей провести линию от родоначальника рода, римлянина Кая Акция к Ринальду, и от него к герцогу Альфонсу II.

67–68. Когда империя пришла в упадок, / И чужестранец грабил города… – В августе 410 г. вестготский король Аларих захватил Рим при помощи рабов, открывших ночью ворота варварам, и разграбил страну. Это случилось в период правления императора Флавия Гонория Августа, в действительности не призывавшего Алариха в Рим. Сведений об Аврелии и Форесте не сохранилось.

69. Легко узнать Аттилу на щите… – О внешности правителя гуннов Аттилы ходило много легенд. Аквилея была разрушена Аттилой после долгой осады в 452 г.

70–71. Альтин – город в венецианской лагуне, также разрушенный Аттилой. …В долине По, где он на почве древней / В единый город соберет деревни… – Акарин д’Эсте не был основателем Феррары. В 452 г., во время нашествия гуннов, беженцы из Аквилеи основали здесь среди болот поселение, на месте которого позднее была построена крепость. Аланы – кавказские кочевые племена скифского происхождения. В 464 г. вторглись в Италию, но были разбиты. Одоакр – предводитель германских наемников, герул Одоакр (ниже – герульский тиран), прекратил в 476 г. существование Западной Римской империи и образовал первое варварское королевство на итальянской почве.

72. Тиран герульский от меча падет… – В 493 г. Одоакр принужден был сдаться королю остготов Теодориху и был убит вместе с приближенными на примирительном пиру. Я счастлив тем, что не прошел Тотила… – Король остготов Тотила до самой своей смерти вел неоднократные войны в Италии.

73. Бежит от стен Монсельца лангобард. – В действительности герцог Турина и король лангобардов Агилульф (?–615) захватил в 602 г. крепость Монсельц (современное название Монселиче), принадлежавшую византийцам.

74. Шарлемань – русская транскрипция французского произношения имени знаменитого короля франков, римского императора Карла Великого (742–814). В Милан Людовиком Благочестивым… / К Бернарду был он послан… – Людовик I Благочестивый (778–840) – сын Карла Великого, король Аквитании, король франков и император Запада. В 817 г. жестоко подавил мятеж своего племянника, короля Италии Бернарда.

75. Альмерик – первый маркиз Феррары. Вновь Аций… / Второй король из Падуи… – В реальности именно Аций II основал династию д’Эсте близ Монцельса в XI в., а его сыновья – германскую и итальянскую ветви княжеского дома.

76. Альберт – сын Ация II д’Эсте. Был женат на Адельгейде, дочери германского императора Оттона I (912–973); Гуго – сын Альберта.

77–78. Матильда. – Дочь Бонифация III, правителя большинства земель Северной Италии, и Беатрисы Лотарингской. Матильда Каносская, или Тосканская (1046–1115), была одной из немногих средневековых монархинь, проводивших военные действия. Союзница папы Григория VII в его борьбе за инвеституру, она открыто враждовала с императором Генрихом IV. Ее победа над знаменитым норманнским рыцарем Робертом Гвискаром представляется, однако, неоправданным преувеличением в той же мере, что и ее роль в возведении на папский престол преемника Григория VII.

79. Повсюду Аций Пятый рядом с ней, / Супруг монархини… – Аций V д’Эсте назван в поэме супругом Матильды ошибочно. В 1089 г. Матильда по настоянию папы Урбана II вступила во второй тайный брак с 18-летним противником Генриха IV, сыном баварского герцога Вельфом V, тем самым породнившись с династией д’Эсте; брак этот был через несколько лет расторгнут.

79–80. И все же Кунигунды сын знатней, / От Ация Четвертого рожденный / Германец Вельф, ломбардских он корней… – В действительности речь идет о наследниках Ация II. Сын Кунигунды – Гвельф, или Вельф IV Баварский. Гвельфы – итальянская форма имени Вельфы, принадлежащего одной из старейших европейских династий, представители которой занимали престолы множества европейских государств, в частности различных германских и итальянских княжеств.

90. Альфонс Второй во славе орифламм… – Альфонс II д’Эсте был по материнской линии внуком короля Франции Людовика XII. См. ниже примеч. к строфе 94.

91. Стяжает славу в первом же бою… – Будучи юношей, Альфонс II состоял на службе у французского короля Генриха II и воевал против Габсбургов…Венки из лавра, дуба и травы. – По римскому обычаю венок из дубовых листьев вручался воину, спасшему в бою жизнь римским гражданам; лавровый венок украшал голову полководца-победителя; венком из травы чествовали освободителя осажденного города.

94. …Орлом вознесся бы над высотой / И крест бы водрузил над снежным Тавром, / Его украсив лилией златой. – Орел дома д’Эсте и французские геральдические лилии – очевидная аллюзия на происхождение Альфонса II. См. выше примеч. к строфе 90. Тавр – горный хребет в Турции.

Песнь восемнадцатая

9. …На гору, где любви учил Христос… – Как следует из дальнейшего текста, Петр призывает Ринальда подняться на Масличную гору.

14. И ветхого Адама обнови… – От библейского выражения «совлечь с себя Ветхого Адама», восходящего к Посланиям апостола Павла к римлянам и др. Имеется в виду грешный человек, который должен покаяться и духовно переродиться.

25. Виднелась мирта сквозь нечастый лес… – В мифологии мирта (или мирт) обладает двойственной символикой: с одной стороны, она знаменует культ чувственной любви, с другой – служит атрибутом погребального ритуала. В миртовых рощах подземного царства блуждали тени людей, покончивших с собой из-за неразделенной страсти.

30. Сияла нашим прадедам краса / Не раз внутри силенов деревенских… – Речь идет о деревянных изображениях древних божеств – силенов, внутри которых греки хранили склянки с духами или изваяния богов. По одной из версий, такие ковчежцы устанавливались вдоль дорог.

35. …сторукий Бриарей… – В древнегреческой мифологии чудовище с сотней рук и пятьюдесятью головами.

37. И понимает, что срубил орешник… – Орешник – символ не только плодородия и мудрости, но и олицетворение сверхъестественных сил.

40. …пришел, увидел, победил… См. примеч. к XVII, 38.

41–42. …опытный мастеровой, / Вильгельм… – Имеется в виду упомянутый выше (V, 80) Гульельмо Эмбриако. Высадившись на берег, он направился с командой пешком к Аскалону, но, спасаясь от египетской армии, был вынужден отойти к осажденному Иерусалиму. Из древесины, снятой с кораблей Эмбриако, были построены осадные башни крестоносцев, незаменимые для победного приступа 15 июля 1099 г.

Песнь девятнадцатая

31. …храм / Белел над зеленью холмов окружных… – Речь идет о храме царя Соломона, располагавшемся на Храмовой горе.

33. Молельней варваров он стал с тех пор… – Храм Соломона был разрушен римлянами в 70 г. В VI–VII вв. на его месте была построена мечеть Аль-Акса, известная также как мечеть Омара, полностью разрушенная во время землетрясения в 746 г. и позднее восстановленная.

39. До крепости Давидовой добрался… – Имеется в виду так называемая Башня Давида – древняя цитадель внушительных размеров, расположенная внутри городской стены недалеко от Яффских ворот. Была построена во II в. до н. э. для защиты города. Свое название получила от византийских христиан, которые считали, что на этом месте находился дворец царя Давида.

Песнь двадцатая

1. Когда на западе часу в десятом… – Отсчет времени суток велся во времена крестоносцев от захода солнца предыдущего дня. Здесь – раннее утро. Густые цепи армии союзной… – Ниже подробно описан поход объединенной египетской армии, состоявшей из сельджуков, арабов, персов, армян, курдов и эфиопов. Решающее сражение этого похода в действительности произошло не у стен Иерусалима, а в долине Аскалона 14 августа 1100 г., через месяц после взятия города. Армия Фатимидов была разбита.

41. Воительницы древней Фемискиры – амазонки.

48. Ни Ксанф, ни Ида ярости такой / Не лицезрели при осаде Трои… – Река Ксанф и гора Ида были свидетелями Троянской войны.

94. Пусть к моему тосканскому перу… – «Тосканский» в данном случае означает «итальянский», так как ни Тассо, ни его покровитель герцог Феррары тосканцами не были.

119. …стучал по гулкой наковальне, / Выковывая молнии, циклоп. – Имеется в виду Пирагмон, кузнец в гроте Гефеста.

136. Да будет мне по слову твоему. – Тассо вложил в уста Армиды слова Богородицы: «Тогда Мария сказала: се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк 1, 38).

144. Христиане взяли Иерусалим 15 июля 1099 г. Успешный исход осады привел к завершению Первого крестового похода и созданию в Малой Азии и Палестине государств крестоносцев.

Краткое содержание

Песнь первая

После победоносного продвижения по Малой Азии многие христианские рыцари утратили воодушевление и впали в бездействие. Господь со своего престола обращает взор на Сирию и видит, что из множества предводителей похода один Готфрид Бульонский достоин повести армию на священный подвиг освобождения Гроба Господня. Бог отправляет к Готфриду архангела Гавриила, приказывая герцогу встать во главе объединенной армии и незамедлительно двигаться на Иерусалим, не дожидаясь, пока халиф Египта придет на помощь единоверцам. Готфрид при поддержке Петра Пустынника объявляет баронам Господню волю и уже в качестве главнокомандующего производит смотр стянувшимся со всей Европы войскам. Далее следует подробная характеристика участников похода, среди которых выделяются два главных героя поэмы – Танкред Тарентский, влюбленный в неназванную мусульманскую воительницу, и молодой Ринальд д’Эсте, итальянец из гвардейского полка «свободных» (странствующих) рыцарей, не связанных вассальной присягой. Готфрид посылает гонца в Константинополь, призывая датского королевича Свена как можно скорее присоединиться к походу. Армия выступает на Иерусалим. Правитель города, царь Аладин, приступает к укреплению крепостных стен.

Песнь вторая

По совету колдуна Исмена Аладин крадет из христианской церкви икону с изображением Богоматери и помещает ее в дворцовой мечети. В ту же ночь икона загадочным образом исчезает. Царь обвиняет в краже иерусалимских христиан и грозит истребить местную общину. Ради спасения единоверцев благочестивая девушка Софрония и влюбленный в нее юноша Олинд берут на себя вину. Деспотичный Аладин приговаривает их к смертной казни через сожжение, однако прискакавшая в город знаменитая персидская воительница Клоринда, уверенная в невиновности молодых христиан, спасает их от костра в обмен на обещание возглавить царское войско. Аладин изгоняет из города способных носить оружие иноверцев, и те отправляются навстречу крестоносцам в Эммаус. В лагерь крестоносцев прибывают послы египетского халифа – воинственный черкес Аргант и хитрый царедворец Алет. Алет пытается угрозами и лестью отговорить Готфрида от осады Иерусалима, но получает категорический отказ. Это означает фактическое объявление войны. Алет вынужден возвратиться с этим известием в Каир. Аргант, напротив, скачет в Иерусалим для участия в защите святого города.

Песнь третья

Христианская армия с ликованием подходит к Иерусалиму. Эрминия, дочь низвергнутого царя Антиохии, стоя на крепостной стене, указывает царю Аладину на Танкреда, в которого она безнадежно влюблена со времени своего пленения у крестоносцев. Сарацины совершают первую вылазку из крепости. Танкред вступает в схватку с Клориндой и, сбив с нее шлем, узнает в ней прекрасную незнакомку. Он пытается объясниться ей в любви, однако его признания прерываются нападением внезапно появившегося франка. Танкред отбивает удар и пускается в погоню за обидчиком. Эрминия рассказывает царю о каждом из христианских вождей и героев. Аргант между тем приходит на выручку Клоринде и, несмотря на превосходство христиан, закалывает предводителя странствующих рыцарей Дудона. Ринальд готов немедленно отомстить за смерть командира и броситься на штурм города, но Готфрид приказывает войскам вернуться в лагерь. Над могилой павшего героя Готфрид произносит речь, вдохновляющую крестоносцев на освобождение Гроба Господня, и отправляет лесорубов за древесиной, необходимой для постройки осадных башен.

Песнь четвертая

В адской бездне Сатана-Плутон созывает дьявольский совет, на котором он сетует на всемогущество Бога и заклинает демонов сделать все возможное, чтобы христианам не удалось взять Иерусалим. Духи тьмы избирают своим орудием правителя Дамаска, колдуна Гидраота. По внушению Дьявола в лагерь к крестоносцам подослана племянница Гидраота, прекрасная чародейка Армида. Армиде поручено употребить все женское искусство, чтобы внести разлад в ряды христиан. Волшебница рассказывает Готфриду вымышленную повесть о том, что брат ее покойного отца узурпировал власть, и умоляет помочь ей вернуть престол. Полководец не поддается на уговоры, опасаясь, что рискованное предприятие отвлечет христиан от осады Иерусалима. Обольщенный красавицей младший брат полководца Евстахий убеждает Готфрида отпустить с Армидой десять «свободных» рыцарей.

Песнь пятая

После кончины Дудона «свободным» рыцарям необходимо избрать себе нового предводителя. Евстахий, беспричинно ревнуя Ринальда к Армиде, подстрекает итальянца выставить свою кандидатуру, однако на тот же пост претендует подученный демоном норвежский принц Гернанд. Оболганный норвежцем Ринальд в порыве гнева убивает клеветника, за что ему грозит суд и, возможно, казнь. По совету своего дяди Гвельфа и Танкреда юноша покидает войско. Армида, потеряв надежду обольстить Готфрида, вновь просит у полководца помочь ей в борьбе с воображаемыми притеснителями. Готфрид вынужден прибегнуть к жеребьевке и предоставить царевне десять лучших рыцарей. Другие крестоносцы, в том числе Евстахий, увлеченные красотой чародейки, бегут за нею ночью из лагеря. Силы христиан тают; продовольствие на исходе; нападения арабских кочевников становятся все более угрожающими.

Песнь шестая

Тем временем защитники Иерусалима укрепляют стены и куют оружие, чтобы отразить штурм города. Аладин ждет прибытия Сулеймана, султана покоренной христианами Никеи. Наскучив бездельем, Аргант выпрашивает у царя разрешение сойтись в единоборстве с любым смельчаком, который примет его вызов. Готфрид назначает в соперники черкесу Танкреда. Тот скачет к месту боя, назначенного под стенами крепости, но останавливается, увидев на вершине холма Клоринду, посланную царем наблюдать с безопасного расстояния за поединком. Юный Оттон опережает Танкреда, вступает в бой с сарацином и, побежденный, становится его пленником. Танкред, опомнившись, предстает перед Аргантом. Начинается ожесточенная схватка. Наступление темноты вынуждает соперников прервать битву и отложить ее на несколько дней для излечения ран. Наблюдавшая за поединком с городской стены Эрминия тревожится за жизнь возлюбленного. Искушенная в знахарстве, она намеревается проникнуть в стан крестоносцев, дабы излечить раны рыцаря. Облачившись в доспехи Клоринды, девушка выезжает из крепости и посылает вперед слугу предупредить Танкреда о приходе неназванной целительницы. Дозорные принимают всадницу за Клоринду и обращают Эрминию в бегство. Получив известие о появлении мнимой Клоринды, Танкред пускается в погоню за беглянкой, надеясь уберечь ее от мести христиан.

Песнь седьмая

На третий день бегства Эрминия достигает берега Иордана, где находит прибежище в семье пастуха. Обретя на некоторое время покой, она продолжает тосковать по Танкреду. Между тем Танкред, направляясь в другую сторону, попадает в западню. Ему неизвестно, что рыцари, обезоруженные любовью Армиды, были уведены колдуньей не в Дамаск, а в ее замок на берегу Мертвого моря. В замке обольстительница открывает пленникам свое подлинное лицо, предлагая им либо отречься от Христа, либо погибнуть. Из всех рыцарей один Рамбальд предает святое дело. Рамбальд заманивает Танкреда в замок, из которого рыцарь не может выбраться и потому опаздывает на поединок с Аргантом. Крестоносцы, среди которых не осталось знаменитых героев, выбирают сарацину соперника при помощи жеребьевки. Жребий падает на Раймунда. Несмотря на почтенный возраст, граф оказывает сопротивление великану благодаря вмешательству ангела-хранителя. В отместку силы преисподней посылают на поле боя призрак Клоринды. По приказу фантома меткий лучник ранит стрелой старого воина. Увидев, что законы поединка коварно нарушены, Готфрид приходит в ярость. Крестоносцы сминают неверных и едва не врываются в Иерусалим. День этот, однако, не был предопределен Господом для взятия города. С Божьего позволения адское воинство приходит на подмогу неверным и обрушивает на христиан бурю.

Песнь восьмая

Фурия Алекто обдумывает новые козни, чтобы сокрушить крестоносцев. В лагерь христиан между тем прибывает Карл, единственный оставшийся в живых воин из армии датского королевича Свена. Карл повествует о подвигах своего государя и его героической смерти от руки Сулеймана – с недавнего времени атамана берберских разбойников. Карл приносит в лагерь меч Свена, который надлежит вручить Ринальду для отмщения султану. Злые духи сеют в рядах крестоносцев раздор, вызванный известием о смерти Ринальда, окровавленные доспехи которого доставлены в лагерь фуражной командой. Командир фуражиров рассказывает о найденном в оазисе обезглавленном теле изгнанного героя. Армию охватывает горе. Фурия Алекто является во сне итальянцу Аргилану и внушает ему, что юноша убит по приказу Готфрида. Аргилан поднимает своих земляков на бунт против всевластия крестоносцев-северян. По милости Господа полководец усмиряет мятеж. Аргилана уводят в цепях, и Готфрид приступает к осмотру осадных машин.

Песнь девятая

Силы ада не оставляют замысла сокрушить крестоносцев. Вдохновленный фурией Алекто Сулейман с шайкой кочевников-арабов под покровом темноты внезапно нападает на лагерь франков. Фурия заранее предупреждает Аладина о готовящемся нападении, и тот высылает на помощь султану Арганта и Клоринду. Готфрид отражает атаку Сулеймана, в то время как Гвельф обороняется от выступивших из Иерусалима сарацин, на стороне которых сражается армия демонов. Пользуясь всеобщей неразберихой, Аргилан убегает из тюрьмы и убивает султанского любимца, подростка Лесбина. Вмешательство архангела Михаила, посланного Богом, и возвращение рыцарей, уведенных Армидой, избавляет крестоносцев от разгрома. Аргант и Клоринда запираются в городе. Сулейман спасается бегством, не оставляя мысли об отмщении.

Песнь десятая

На дороге в Египет Сулеймана настигает колдун Исмен, убеждающий его не присоединяться к войску халифа, а вернуться в Иерусалим. Во время путешествия на волшебной колеснице маг предрекает славную судьбу потомку султана – Саладину, который через сто лет освободит Палестину от гнета христиан. Достигнув городских стен, Исмен приводит султана по подземному переходу в тронный зал Аладина, где держат совет мусульманские полководцы. Появление Сулеймана вселяет в царя надежду на благоприятный исход войны. Между тем вернувшиеся из плена крестоносцы рассказывают Готфриду о чудесах, увиденных ими в замке Армиды, о волшебных превращениях и о том, как Ринальд освободил их по дороге в Каир. При известии, что Ринальд жив, в лагере христиан начинается ликование. Петр Пустынник пророчит славную будущность юноше и всей династии Эсте.

Песнь одиннадцатая

Готфрид по наставлению Петра приказывает епископам совершить на виду у осажденных крестный ход под стенами Иерусалима и увенчать его торжественной мессой. Вечером, на совете, полководец объявляет о своем решении начать на следующий день штурм города. Аргант и Клоринда показывают чудеса храбрости, пытаясь оттолкнуть от стен гигантскую осадную башню. Стены Иерусалима начинают поддаваться. Готфрид, идущий на приступ простым пехотинцем, пытается проникнуть в крепость через брешь, заслоненную Сулейманом. Раненный стрелой, он вынужден вернуться в свой шатер. Успех теперь на стороне осажденных. Аргант и Сулейман безуспешно пытаются поджечь таран крестоносцев. Готфрид излечивается божественным вмешательством и возвращается в строй. Он готов сразиться с Аргантом, но наступление ночи принуждает его отозвать войска. Крестоносцам удается спасти главную осадную башню, починка которой продолжается до рассвета.

Песнь двенадцатая

Клоринда задумывает проникнуть под покровом темноты в лагерь франков и сжечь гигантскую машину. Аргант, завидуя славе амазонки, присоединяется к ней. Отчим Клоринды, евнух Арсет, пытается отговорить падчерицу от опасного предприятия, открывая воительнице правду о ее родителях-христианах. Старик рассказывает Клоринде, что она дочь чернокожего царя Эфиопии Сенапа, родившаяся белой и не крещенная опекуном вопреки наказу матери. Выслушав рассказ, Клоринда принимает решение остаться верной исламу. Персиянке и черкесу удается уничтожить деревянную башню при помощи горючей смеси, изготовленной магом Исменом, однако по возвращении в крепость Клоринда оказывается снаружи перед запертыми воротами. Девушка пытается найти в темноте другой вход в город. Танкред преследует воительницу, принимая ее за сарацинского воина, вступает с ней в бой и смертельно ранит ее. Перед смертью Клоринда умоляет своего убийцу свершить над ней таинство крещения и умирает христианкой. Подоспевший отряд нормандцев уносит в лагерь полуживого Танкреда и тело персиянки. Убитому горем рыцарю является тень возлюбленной, утешающей его надеждой встречи на небесах. Едва оправившись от ран, Танкред идет на ее могилу. Тем временем в Иерусалиме народ безутешно оплакивает воительницу. Аргант клянется отомстить за ее смерть.

Песнь тринадцатая

Исмен заколдовывает Саронский лес, чтобы лишить христиан древесины, необходимой для постройки новых осадных башен. Ни один из рыцарей не осмеливается войти в волшебную чащу. Танкреду удается проникнуть в глубину леса и пройти через огненную стену, однако призрак убитой им Клоринды, поселившийся в стволе дерева, внушает ему ужас, не позволяющий продвигаться дальше. Пустынник Петр убеждает Готфрида, что только возвращение Ринальда способно победить власть колдовства. В довершение несчастий Палестину поражает небывалая засуха, которую ранее предсказывал Исмен. Изнывая от зноя и жажды, крестоносцы впадают в отчаяние. В лагере зреет мятеж. Тогда в ответ на молитвы Готфрида Бог посылает на землю дождь, предопределивший исход войны.

Песнь четырнадцатая

Готфриду во сне является тень Гуго, погибшего еще до прихода крестоносцев в Сирию. Герой предрекает полководцу скорую смерть и просит вернуть Ринальда из дальних стран. На следующее утро Готфрид собирает совет, на котором он объявляет о помиловании беглеца. На поиски итальянца посланы Карл и Убальд. Следуя напутствиям Петра, они направляются к Аскалонскому магу, который приводит их в свое речное жилище. Отшельник рассказывает рыцарям о пленении Ринальда Армидой. Гонцы узнают, что волшебница намеревалась убить юношу, отбившего у нее пленных рыцарей, но, увидев его спящим, воспылала к нему неодолимой любовью. Армида перенесла пленника на зачарованные острова, где Ринальд с той поры предавался праздности. Отшельник подробно описывает опасности, подстерегающие рыцарей в волшебном саду, и наставляет их, как вызволить героя из плена.

Песнь пятнадцатая

Покинув пещеру отшельника, посланцы выходят к ожидавшему их паруснику Фортуны. На невидимом корабле они пролетают над Средиземным морем, рассматривают сверху египетский флот и бесчисленную армию халифа. Миновав Геркулесовы столбы, они оказываются над Атлантическим океаном. Автор пользуется случаем рассказать о будущем путешествии Христофора Колумба, дерзнувшего уплыть за Гибралтар в открытый океан. Высадившись на одном из Счастливых островов, рыцари поднимаются на гору, восхищаются великолепием природы и, сохраняя стойкость духа, преодолевают множество опасностей и соблазнов. Наконец они вступают в сказочный замок Армиды.

Песнь шестнадцатая

Пройдя ворота замка, посланцы попадают в заколдованный лабиринт. Верные указаниям Аскалонского мага, они находят из него выход и проникают на луг, где Ринальд предается любовным утехам со своей повелительницей. Убедившись, что Армида отлучилась для занятий черной магией, они ставят перед героем адамантовый щит, в зеркале которого Ринальд узнает себя в разнеженном, женоподобном щеголе. Пристыженный, он вспоминает о священном долге и без колебаний следует за Карлом и Убальдом. Армида, пытаясь вернуть изменника, настигает его перед отплытием на берегу моря. Юноша отвергает ее мольбы. Брошенная женщина падает в обморок. Придя в сознание, Армида убеждается, что осталась одна, и приходит в ярость. Уничтожив заклинаниями сад и дворец, она улетает в свой замок на берегу Мертвого моря и оттуда мчится в стан египетского царя, полна решимости обольстить всех властителей Востока.

Песнь семнадцатая

Халиф повелевает разноплеменным войскам собраться в Газе, чтобы оттуда выступить на помощь осажденному Иерусалиму. Сидя на престоле, он принимает парад бесчисленных полков, стянутых из Египта, Ливии, Аравии, Йемена, Эритреи, Индии и других отдаленных азиатских и африканских областей. Во главе войска царь ставит христианина-вероотступника Эмирена. Прибывшая в мусульманскую ставку Армида, надеясь воодушевить единоверцев, предлагает себя в жены любому витязю, который принесет ей в подарок голову убитого Ринальда. Возбужденные духом соперничества, царьки наперебой клянутся исполнить ее желание. Тем временем юный герой по дороге в Иерусалим посещает жилище Аскалонского мага. Отшельник показывает юноше щит, на котором оживают деяния его предков. Карл вручает Ринальду меч Свена, после чего монах открывает ему великую судьбу рода Эсте, особо выделяя в череде его потомков герцога Альфонса.

Песнь восемнадцатая

Ринальд возвращается в христианский лагерь, где его ждет восторженный прием. Петр Пустынник осуждает рыцаря за прошлые проступки и требует покаяния. Для очищения от грехов юноша поднимается на вершину Масличной горы, после чего обретает право одолеть нечисть Саронского леса. Вместо ожидаемых ужасов перед Ринальдом встает безмолвная чаща. Стволы деревьев лопаются, порождая тысячи нимф. Из мирты выходит Армида, которая преображается в чудовище. Недрогнувшей рукой Ринальд рубит мирту и развеивает чары. Крестоносцы получают возможность валить деревья для строительства осадных башен. В лагерь случайно залетает почтовый голубь с письмом к Аладину. Так Готфрид узнает о приближении египетского войска. Для уточнения планов противника герцог засылает в мусульманский стан лазутчика Вафрина и дает войскам приказ к последнему приступу. Колдун Исмен пытается сжечь головной таран, но переменившийся ветер обращает пламя на крепость. После смерти Исмена Готфрид созерцает небесное воинство, пришедшее ему на помощь для завоевания святого города. В жестокой схватке христиане сокрушают неверных. Танкред и Ринальд водружают флаги на стенах Иерусалима.

Песнь девятнадцатая

Сарацины в панике покидают стены крепости. Танкред и Аргант удаляются вдвоем в уединенное место, чтобы завершить отсроченный поединок. После кровопролитной схватки крестоносец убивает противника и падает в изнеможении возле его трупа. В городе свирепствует резня. Ринальд выламывает ворота храма царя Соломона. Сулейман вместе с Аладином укрываются в Башне Давида. Сражение прервано наступлением ночи, что вселяет в остатки мусульман надежду на скорый приход египетского войска. В стане египтян Вафрин подслушивает клевретов Армиды, клянущихся обезглавить Ринальда. Шпионя возле палатки главнокомандующего, он узнает о намерении Эмирена подослать переодетых убийц к Готфриду. У шатра Армиды он встречает Эрминию, знакомую лазутчику по ее плену у Танкреда. Эрминия открывает Вафрину детали заговора. Вдвоем они отправляются в лагерь крестоносцев, но по дороге натыкаются на Танкреда, лежащего без чувств возле тела убитого Арганта. Эрминия принимается за лечение возлюбленного. Вафрин добирается до шатра Готфрида и предупреждает полководца о заговоре и грозящей ему опасности. Герцог принимает решение перейти в наступление.

Песнь двадцатая

Многочисленная армия халифа становится в виду города. Готфрид располагает войска согласно стратегическому плану и держит перед ними речь. На другом конце поля Эмирен следует его примеру. Ринальд наносит поражение сарацинам из свиты Армиды. Армида пытается убить его, но не находит в себе сил сдержать натиск героя. Сулейман наблюдает со стены Иерусалима за кипящей внизу битвой. Охваченный бранным пылом, он выбегает из города, чтобы на стороне египтян принять участие в главном сражении против крестоносцев. Его бой с христианским арьергардом поднимает с постели раненого Танкреда. Аладин следует за сельджуком и гибнет от руки Раймунда. Ринальд закалывает султана, мстя ему за смерть королевича Свена. Языческие ряды сметены, крестоносцы одерживают победу. Ринальд устремляется за Армидой, покинувшей поле боя, и мешает ей покончить с собой. Обольстительница сдается на милость победителя. Готфрид убивает Эмирена. Рассеяв рать неверных, он с соратниками возвращается в освобожденный город и преклоняет колени пред Господним Гробом.

Указатель имен

Приводимый ниже список ограничивается именами, упоминаемыми в тексте перевода. Иносказания и аллюзии не объясняются. Большинство персонажей поэмы – лица вымышленные. Этот факт, за редким исключением, в перечне не оговорен. Лица исторические (включая тех, которые выступают под вымышленными именами и/или наделены вымышленными биографиями), напротив, установлены и названы. Европейские имена представлены в латинизированной форме, характерной для русского перевода средневековых трактатов и хроник; азиатские и псевдоазиатские – с максимальным приближением к русской литературной традиции. Полагаясь на читательскую образованность, мы исключили из списка имена знаменитостей, не входящих в число действующих лиц поэмы, а лишь упоминаемых в ней. Не вошли в перечень также имена мифологических и библейских героев, информацию о которых не составляет труда отыскать в общедоступных источниках.

Аврелий д’Эсте – наследник Кая Акция.

Агрикалат – арабский воин, убитый Аргиланом. Не путать с главарем арабского соединения, носившим то же имя.

Адемар – Адемар Монтейльский (1055–1098), епископ города Ле-Пюи.

Адраст – царь Индии.

Акарин – сын Фореста д’Эсте.

Аквилин – конь Раймонда Тулузского, названный по имени северо-восточного ветра Аквилона за свою быстроту и легкость.

Акил – сарацин, убитый Клориндой.

Аладин – вымышленное имя исторического персонажа. В реальности комендантом Иерусалима в описанный период был египетский наместник Ифтихар-ад-Даула.

Аларкон – африканский вождь из Барки на территории современной Ливии.

Алексей I Комнин – византийский император (1081–1118).

Алет – посол египетского халифа.

Алкаст – крестоносец; командир швейцарцев (гельветов).

Альбацар – берберский воин, убивший Эрнеста.

Альберт – сын Ация II д’Эсте.

Альбин – крестоносец, раненный Клориндой.

Альбьязар – сарацин из египетского войска.

Альвант – персидский воин, убитый Эдуардом.

Альгазар – сарацин, убитый Дудоном.

Альгазел – бербер, убивший Оттона.

Альдиазел – бедуин, убитый Аргиланом.

Альдин – сарацин из Аравии Счастливой.

Альдоард – Альдоард д’Эсте, сын Валериана.

Алькандр – крестоносец; сын Арделия; брат Полиферна.

Альманзор – мусульманское имя лазутчика крестоносцев Вафрина, под которым он проник в лагерь египтян.

Альмерик д’Эсте – первый маркиз Феррары.

Альпранд – командир отряда франков.

Альтамор – правитель Самарканда.

Альфонс II д’Эсте (1533–1597) – герцог Феррары, покровитель Tacco.

Альфоризий – брат Акарина д’Эсте.

Алярк – воин египетской армии. Не путать с персом, убитым Гильдиппой.

Арадин – сирийский капитан эскадронов Гидраота.

Арамант – крестоносец; сын Латина, убитый Сулейманом.

Арасп – советник Сулеймана. Под этим именем в поэме фигурирует также капитан египетского эскадрона.

Арбилан – царь Дамаска; отец Армиды.

Аргант – черкесский военачальник при каирском халифе.

Аргей – сарацин, убитый Гильдиппой.

Аргилан – итальянский крестоносец, поднявший мятеж против Готфрида, убивший Лесбина и убитый Сулейманом.

Арделий – крестоносец; отец Алкандра и Полиферна, убитый Клориндой.

Ардоний – крестоносец, убитый Альтамором.

Ариаден – арабский ратник, убивший двух германцев.

Аридей – герольд крестоносцев.

Аримонт – персидский воин, убитый Гильдиппой.

Армида – сирийская волшебница; племянница Гидраота, правителя Дамаска.

Арнальд – крестоносец из свиты Гернанда.

Аронт – верный спутник Армиды из ее рассказа Готфриду.

Арсет – евнух, слуга и воспитатель Клоринды.

Артабан – царь острова в Индийском океане.

Артазеркс – сарацин, сбитый на землю Гильдиппой.

Артемидор – крестоносец из мальтийского города Пемброка.

Аскалонский маг – христианский отшельник, к которому Петр Пустынник направил Карла и Убальда.

Аций (варианты написания Аццо или Аццон) – Кай Акций, римский прародитель рода д’Эсте.

Аций I д’Эсте – сын Акарина.

Аций IV д’Эсте – согласно Тассо, супруг Кунигунды Баварской; отец Гвельфа. В действительности наследник Ация II.

Аций V д’Эсте – в поэме ошибочно второй супруг Матильды.

Аций VI д’Эсте – сын Ация V, брата Бертольда I.

Баги-Сиян – эмир Антиохии; отец Эрминии, названный в оригинале Хасаном.

Балдуин (?–1118) – младший брат Готфрида Бульонского.

Беатриса Лотарингская – супруга Бонифация III.

Беренгар (или Беренгарий) – сын Генриха д’Эсте. В поэме назван предком Ринальда, как и король Италии Беренгар II (950–963).

Берлингиер – крестоносец, раненный Клориндой.

Бертольд – отец Ринальда.

Бонифаций – 1) племянник Альфоризия; 2) Бонифаций III, герцог Тосканский; сын Тедальда д’Эсте.

Боэмунд – Боэмунд Тарентский (1065–1111) – дядя Танкреда.

Бримарт – индийский воин.

Брунелл – крестоносец, убитый Альтамором.

Валериан – сын Бонифация д’Эсте.

Вафрин – оруженосец Танкреда, посланный лазутчиком в ставку халифа.

Венцеслас – крестоносец, ушедший с Армидой.

Вильгельм – в поэме упоминается несколько лиц, в том числе исторических, известных в русскоязычной традиции под этим именем: 1) Вильгельм – епископ вдохновителей Крестового похода; 2) сын Вильгельма II Рыжего; 3) Гульельмо Эмбриако (?–1102) по прозвищу Молотоголовый; 4) Вильгельм из Руссильона – христианин, спутник Армиды.

Галл – крестоносец, раненный Клориндой.

Газел – нубийский эскадронный командир египетского войска.

Гард – крестоносец, отправленный за фуражом и убитый Клориндой.

Гаскон – французский крестоносец.

Гваско – крестоносец из свиты Армиды, убитый Альтамором.

Гвельф – под этим именем в поэме упоминается целый ряд исторических личностей: 1) Гвельф IV, герцог Баварский; по сюжету поэмы – дядя Ринальда; 2) потомки швабских Гвельфов из германской ветви фамилии д’Эсте; 3) брат Кунигунды Баварской.

Гвидо – под этим именем выведены два крестоносца, упоминаемые в поэме вместе («оба Гвидо»).

Гвискар – Роберт Гвискар, или Гискар (около 1015–1085), – герцог Апулии, Калабрии и Сицилии; отец Боэмунда.

Генрих – 1) посланник Готфрида к византийскому двору; 2) крестоносец из свиты Армиды; 3) англичанин, убитый Дрогутом; 4) сын Эрнеста д’Эсте и отец Беренгара; 5) Генрих IV, император Священной Римской империи.

Гентон – крестоносец из отряда странствующих рыцарей.

Герард – имя двух крестоносцев-тезок.

Гернанд – сын норвежского короля. Персонаж вымышленный.

Гернье – французский крестоносец.

Гидраерт – египетский воин.

Гидраот – волшебник; повелитель Дамаска; дядя Армиды.

Гильберт – германский крестоносец, убитый Ариаденом.

Гильдиппа – супруга Эдуарда.

Гирканец – обитатель Гиркании; повелитель Ормуза.

Гонорий – первый западноримский император (384–423); сын императора Феодосия.

Готфрид Бульонский (около 1060–1100) – герцог Нижней Лотарингии.

Гуго – 1) сын Альберта д’Эсте; 2) Гуго I Великий Капетинг (1057–1102), граф Вермандуа; брат французского короля Филиппа I.

Дрогут – берберский разбойник.

Дудон – Дудон де Конц, Контцский, или Сен-Кантентский, – в поэме предводитель свободных рыцарей, не связанных ленной присягой.

Евстахий – в поэме младший брат Готфрида и Балдуина.

Зарип (в оригинале – Запир) – мусульманский воин, убитый Гильдиппой.

Исмен – колдун-вероотступник.

Ишмаэль – мусульманский воин, раненный Гильдиппой.

Кай Акций, см. Аций.

Камилл – предводитель отряда, снаряженного Ватиканом.

Кампсон – командир воинского формирования, набранного в Каире.

Канарий – эфиопский воин в армии халифа.

Карл – датчанин; боевой товарищ королевича Свена.

Кербога (Карабога) – сельджукский эмир Мосула (?–1102).

Клемент – христианское имя Эмирена.

Клоринда – мусульманская воительница; дочь эфиопского царя Сенапа.

Клотарь – предводитель галлов, якобы сменивший на посту Гуго Вермандуа.

Конрад II (около 990–1039) – король Германии; император Священной Римской империи.

Корбан – сарацин, убитый Дудоном.

Коркут – турецкий воин, раненный Готфридом.

Кунигунда – маркграфиня Баварская; жена Ация IV д’Эсте; мать Гвельфа.

Лаврент – один из пяти сыновей Латина, убитый вместе с братьями.

Латин – римский крестоносец, убитый Сулейманом вместе с его пятью сыновьями.

Леопольд – вымышленный вельможа при дворе Конрада II.

Лесбин – 1) паж Сулеймана, убитый Аргеланом; 2) выдуманный отец Вафрина, упоминаемый во время его пребывания среди мусульман под именем Альманзор.

Мамед – сарацин, убитый Дудоном.

Мансур – сарацинский воин, убитый Дудоном.

Марлабусто – арабский воин в египетской армии.

Матильда – Матильда Каносская, маркграфиня Тосканская (1046–1115).

Мулеас – индийский воин; командир египетской пехоты.

Мулясем – арабский воин, убитый Аргиланом.

Мурат – сарацин, убитый Дудоном.

Одемар – воин египетской армии.

Одоакр (около 433–493) – начальник отряда наемников-варваров в римской армии; с 476 по 493 г. – король Италии.

Олинд – христианин из Иерусалима, влюбленный в Софронию.

Олиферн – баварский крестоносец, убитый Дрогутом.

Ольдрик – странствующий рыцарь, ушедший с Армидой.

Орадин – сарацинский лучник.

Оринд – мусульманский воин.

Оркан – иерусалимский вельможа.

Орманд – крестоносец, убитый Аргантом.

Ормунд – египетский доброволец, проникший в христианский стан.

Ормус – главарь мавританских разбойников.

Осмид – 1) палестинский воин, заколотый Гвельфом; 2) вождь африканцев из Адена.

Оттон – 1) Оттон д’Эсте; брат Беренгара; 2) крестоносец Оттон Висконти; 3) Оттон I Саксонский (912–973) – император Священной Римской империи.

Паламед – крестоносец из отряда Дудона.

Петр Пустынник (около 1050–1115) – французский монах, которому приписывается организация Первого крестового похода.

Пик – один из пяти сыновей Латина, убитый вместе с братьями.

Пиндор – мусульманский глашатай.

Пирга – индийский воин в египетской армии.

Полиферн – сын Арделия, брат Алкандра.

Раймунд – Раймунд IV Сен-Жильский (около 1042–1105), граф Тулузы.

Рамбальд – ренегат-гасконец.

Римедон – знаменосец египетского войска.

Ринальд – сын Бертольда и Софии; воспитанник Матильды Каносской.

Роберт Нормандский (около 1054–1134) – старший сын Вильгельма Завоевателя и брат короля Англии Вильгельма II Рыжего.

Роберт Фландрский (1065–1111) – граф Фландрии.

Родгер де Бернавиль – по некоторым сведениям, подлинный участник похода, погибший под стенами Антиохии до осады Иерусалима.

Розимунд – английский крестоносец.

Росн – турецкий воин.

Рудольф – 1) ирландский крестоносец; 2) странствующий рыцарь из отряда Дудона; 3) Рудольф Швабский, граф Рейнфельдский (1025–1080).

Рустем – турецкий воин.

Саладин – араб, убитый Аргилланом.

Свен (около 1050–1097) – сын датского короля Свена II Эстридсена.

Селин – турецкий воин, убитый Готфридом.

Сенап – царь эфиопов-христиан; отец Клоринды.

Сигьер – оруженосец Готфрида.

Сифакс – аравийский воин в египетской армии.

Сифант – египетский воин.

София – по сюжету поэмы, София Церингенская, мать Ринальда; супруга Бертольда.

Софрония – девушка из Иерусалима, в которую был влюблен Олинд.

Стефан (около 1046–1102) – граф Блуа и Шартра.

Сулейман – у Тассо султан Никеи, глава кочевых арабов.

Танкред – Танкред Тарентский (1072–1112) – племянник Боэмунда.

Татин (настоящее имя Татикий, около 1056 – после 1099) – византийский полководец.

Теодальд – сын Ация II д’Эсте; герцог Феррарский и граф Каносский.

Тигран – 1) иерусалимец, убитый Дудоном; 2) сарацин из египетского войска.

Тисаферн – сарацин из египетского войска.

Тотила (?–552) – король остготов.

Убальд – крестоносец, спутник датчанина Карла.

Ульрик – баварский крестоносец.

Урбан – папа Урбан II (1042–1099), провозгласивший Первый крестовый поход в Клермон-Ферране в 1095 г.

Филипп – немецкий крестоносец, убитый Ариаденом.

Фируз – христианин, принявший ислам; комендант одной из башен Антиохии.

Форест – предок графов д’Эсте; сын Аврелия.

Халиф – см. примеч. к строфе 67 Песни I.

Хариклея – мать Армиды.

Эдуард – английский барон, муж Гильдиппы.

Эмирен (при крещении – Клемент) – армянин, перешедший в ислам; в поэме – главнокомандующий египетскими войсками.

Энгерлан – крестоносец из отряда Дудона.

Эрминия – вымышленная дочь Баги-Сияна, царя Антиохии.

Эрнест – 1) крестоносец, убитый Альбазаром; 2) сын Эриберта д’Эсте.

Эротим – врач Готфрида.

Этьен – французский крестоносец.

«Там, где кончается словарь…» От переводчика

…Я теперь пишу не роман, а роман в стихах – дьявольская разница!

А. С. Пушкин

Мечта перевести «Освобожденный Иерусалим» и надежда довести эту работу до конца возникли у меня давно – лет тридцать пять тому назад, в середине 1980-х. При составлении антологии «Итальянская поэзия в русских переводах», вышедшей лишь в 1992 году, я обратил внимание на вопиющее несоответствие между всемирной известностью поэмы и отсутствием ее убедительного переложения на русский язык. Перелистывая в залах редкой книги дореволюционные издания, я отдавал себе отчет, что держу в руках антиквариат, представляющий интерес исключительно для библиофилов и историков литературы.

Я знал, что в XIX веке сведения о творении Tacco включались в России в школьные поэтики и университетские курсы; что в периодической печати и в личной переписке многих выдающихся писателей велись оживленные споры о принципах и приемах перевода «Освобожденного Иерусалима»; знал, что на протяжении десятилетий великая поэма была у нас обязательной книгой в библиотеке любого образованного человека; знал, что, существуй в то время «индекс цитирования», имена ее персонажей заняли бы одно из первых мест, а имя прекрасной чародейки Армиды («Лобзать уста младых Армид» у Пушкина и т. д.) настолько глубоко проникло в отечественный литературный обиход, что его уже не требовалось комментировать. Сочетание «Сады Армиды» фиксировалось словарями как крылатая фраза. Так, у Вяземского:

И в мареве разнообразном

Манили из лона воды,

С их чарами, негой, соблазном

Армиды волшебной сады.

Полдюжины переложений поэмы контрастировали с этим знанием.

Я проштудировал выполненные прозой переводы А. Шишкова (с итальянского) и С. Москотильникова (с французского). Нарочитый пафос первого представлялся попыткой архаизировать подстрочник; второй, предельно информативный, не содержал ни малейшего намека на поэзию. Легкие балладные строфы С. Раича явно не подходили для произведения такого размаха. Звучные октавы Ивана Козлова дышали подлинной поэзией, но оставались отрывками. Двадцатилетний труд А. Ф. Мерзлякова, выполненный александрийским стихом, оказался «несварим по высокому славянороссийскому стилю» (О. Головнин), а по едкому слову Белинского, был «тяжел и дубоват, без всяких достоинств». Среди этих плачевных неудач выделялось, разумеется, наследие К. Батюшкова, который «перечитал все, что писано о несчастном Тассе, <и> напитался „Иерусалимом“». О Батюшкове, однако, сегодня сказано столько, что нет смысла повторяться, разве что еще раз восхититься выдающимся стихотворцем и выразить сожаление о том, что перевод его не был продолжен.

Далее – после длительного перерыва и почти одновременно – следовало три полных стихотворных перевода: Д. Мина (1900), О. Головнина (1911) и В. С. Лихачева (1910), завершенных, по-видимому, задолго до публикации, но увидевших свет только в эпоху модернизма. Первые два придерживались строфической формы и рифмовки оригинала, третий был написан белым пятистопным ямбом, искусственно разделенным на восьмистишия, отчего полностью нарушалась архитектоника поэмы.

Бросалось в глаза то, что в отличие от бурных дебатов, окружавших имя Тассо на протяжении десятилетий, новые переложения не стали предметом обсуждения и были практически не замечены журнальной критикой. Если в первой половине XIX века «перевод „Освобожденного Иерусалима“ должен был реформировать не только русское стихосложение, но и стихотворный язык» (Лидия Гинзбург), то на заре символизма поэма превратилась в «памятник», вызывающий уважение, но не более.

Эпоха зачарованности «Освобожденным Иерусалимом» и преклонения перед ее автором безвозвратно ушла в прошлое вместе с романтизмом. Еще меньший интерес внушала широкой публике фигура поэта. Упоминания о нем в печати, если не считать энциклопедических колонок и одной-двух статей, стали крайне редки. В 1892 году «Исторический вестник» сообщил о комитете «для организации торжественного чествования по случаю трехсотлетней годовщины по смерти Торкато Тассо», уточняя, что, кроме Рима, юбилей «будет отпразднован в Бергамо, Сорренто и Ферраре». О том же год спустя писал журнал «Нива», извещая читателей о годовщине «смерти великого итальянского поэта… пользующегося еще и поныне большой популярностью не только среди образованных классов, но и среди итальянского простонародья».

Новый юбилей 1894 года не был, насколько мне известно, отмечен ни одной значимой российской публикацией.

В поэзии одним из последних проявлений интереса к судьбе великого итальянца стала «Легенда из Т. Тассо» Д. Мережковского (1885) и его же «Старинные октавы» (1906).

Мережковский стоял у истоков русского символизма, зарождение которого проходило на фоне рассвета «психиатрического литературоведения». В двенадцатой книжке за 1895 год «Северный вестник» опубликовал переведенную с рукописи статью «Помешательство Торквато Тассо и Байрона», принадлежавшую Чезаре Ломброзо, уже известного в России по книге «Гениальность и помешательство» (русский перевод – 1885). «Сколько страниц исписано, – говорилось в статье, – чтобы доказать, что Тассо не был душевнобольным и что обвинение в безумии, как и заточение певца „Освобожденного Иерусалима“, – измышления его врагов. Между тем помешательство Тассо доказано с редкою убедительностью».

Как и в случае с нашумевшим «Вырождением» Макса Нордау, публикации подобного рода становились своеобразным источником знания и вдохновения для русских новаторов. Еще в студенческие годы доклад о поэме «Ринальдо» читал в литературном кружке молодой Брюсов. В тетрадях начинающего символиста сохранились переводы небольших фрагментов из «Освобожденного Иерусалима». «Приятно работать над большой поэмой, – писал Брюсов в 1895 году, – как-то становишься причастным тому же Тассо, Камоэнсу и другим в свое время великим, а ныне нечитаемым, начинаешь глубже проникать в их лабораторию».

В этом высказывании привлекает внимание констатация «в свое время великим, а ныне нечитаемым». Сам Брюсов в эти годы «много читал Тассо», причем в оригинале, и даже «выдумал писать эпопею в стиле прежних эпопей», несмотря на убеждение, что «мы наслаждаемся поэмами Тассо, хотя содержание их для нас неинтересно, а идеи – чужды».

В оригинале читал «Иерусалим» и эрудит Вяч. Иванов, пытавшийся приобщить к поэме М. Кузмина. Кузмин ответил вполне традиционно:

Как воздух полн морскими травами!

Луна взошла на свой зенит,

А даль старинными октавами,

Что Тассо пел еще, звенит.

Году в 1896 Андрей Белый принимается за «нескончаемую поэму в подражание Тассу» («На рубеже двух столетий»), которую озаглавливает «Крестоносцы». Принцем Танкредом назовет одного из главных персонажей романа «Королева Ортруда» Ф. Сологуб. «У Данте все домашнее, как у Маяковского, – проницательно заметит А. Ахматова, – а у Петрарки и Тассо уже отвлеченное». Спустя десятилетия вспомнит о рыцарских эпопеях О. Мандельштам:

Что, если Ариост и Тассо, обворожающие нас,

Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз?

В отличие от Данте названные и другие переклички не будут иметь у новой плеяды русских поэтов никаких практических последствий. Все в конце концов сведется к карикатуре И. Северянина:

– Я к вам по поводу Торквато Тассо.

В гареме – паника. Грозит бойкот.

Что же касается непосредственно переводов, опубликованных в начале ХХ века, то не последней причиной непопулярности стала, разумеется, их вялость и бесцветность. Роман Брандт (Орест Головнин) видел достоинство своей работы в том, что перевод у него «вышел близкий, обыкновенно подстрочный»; о своем сопернике Д. Мине почтенный профессор Московского университета заметил, что перевод последнего обладает «худшим недостатком, какой может быть в поэтическом произведении: он местами прозаичен». В. Лихачев, по словам Брандта, «и не задавался целью представить близкий перевод, а, напротив того, намеренно приноравливает язык подлинника к современным русским привычкам».

Прав был Е. Эткинд, говоря, что ни один из этих переводов не дает «представления о поэтической мощи оригинала» и не может считаться «достаточно высоким художественным словом в этой области».

Учитывая очевидные поражения предшественников, я не считал, что приступаю к предприятию, именуемому сегодня безрадостным словом «переперевод». Располагай русский читатель пусть своевольным, но талантливым вариантом поэмы, я никогда не вступил бы в соревнование с переводчиком, поскольку много еще у нас неосвоенных шедевров мировой литературы – есть к чему приложить силы. Переводя «Иерусалим», я решал собственные задачи, прежде всего, как это ни самонадеянно звучит, мечтал убедить аудиторию в величии Тассо, переместить его гениальную поэму из наследия в современность.

Нет ничего удивительного, что в советское время появление книги, в названии которой присутствовал бы Иерусалим, да еще «освобожденный», было делом совершенно немыслимым по вполне объяснимым причинам: прежде всего антирелигиозным, а позднее и политическим. В 1947 году отрывки из поэмы в переводе Осипа Румера были вкраплены в известную «Хрестоматию по западно-европейской литературе» Б. И. Пуришева, а 1974-м часть Двенадцатой песни в переводе Е. Солоновича была надежно упрятана в недра еще более внушительного тома «Европейские поэты Возрождения». В постсоветский период, в 2007 году, перевод В. Лихачева был переиздан в «Библиотеке зарубежного поэта», видимо, с целью заполнения досадной лакуны.

Ни в 1985 году, когда я переводил фрагмент из Второй песни «Иерусалима» для упомянутой выше антологии, ни в 2006-м, когда я принялся за полный перевод поэмы, я не обращался к нерифмованному переводу В. Лихачева и не отталкивался от него в своей работе. Поиски строфических и ритмических решений изначально составляли немаловажную часть усилий по привитию итальянской поэзии к русской, и я не мог даже представить себе свой перевод иначе, как октавами с соблюдением всех строфических признаков: тройных созвучий и междустрофного альтернанса (чередования мужских и женских окончаний). Ни при каких обстоятельствах я не согласился бы считать перенос октавы в современные историко-литературные условия педантством – неким изощренным фокусом, отвлекающим от более важных особенностей оригинала. Ни на минуту не забывал я, насколько имя Тассо неотделимо в русской поэзии от устойчивого сочетания «Тассовы октавы» (у Баратынского, Мятлева, Плещеева, Плетнева, Ходасевича, Мандельштама) или «Торкватовы октавы» (у Пушкина, И. Козлова и др.). В этом аспекте мое решение диктовалось не тем, что строфы «Освобожденного Иерусалима», предназначенные изначально для эрудитов, стали баркаролами венецианских гондольеров (а также пастухов, разбойников и другого простого люда), и уж конечно не тем, что «именно гондольеры… – сетовал В. Набоков, – составляют одно из самых плоских общих мест романтизма», и только гений Пушкина смог воскресить «мотив, уже до смерти запетый в Англии и во Франции». Повторю еще раз: без октавы, максимально приближенной (насколько хватало умения и терпения) к непревзойденным одиннадцатисложникам Тассо в их традиционном русском эквиваленте, я не питал ни малейшей надежды донести до читателя красоту и мощь, которыми восхищался и восхищаюсь в бессмертной поэме.

«У великих авторов, – отмечал еще П. Катенин, – форма не есть вещь произвольная, которую можно переменить, не вредя духу сочинения; связь их неразрывна, и искажение одного необходимо ведет за собою утрату другого».

Не думаю, что сегодня стоит возрождать полемику первой половины XIX века и спорить «О возможности ввести Италиянскую октаву в Русское стихосложение» (С. Шевырев, 1831). Не стоит, видимо, и подвергать сомнению или отстаивать безусловные, на мой взгляд, положения книги Корнея Чуковского «Высокое искусство», несмотря на многочисленные попытки последних десятилетий игнорировать этот фундаментальный труд со стороны авторитетных и очень авторитетных ученых и практиков. И перевод «Неистового Роланда» полупрозой, и переложение «Божественной комедии» то силлабикой, то комментированным подстрочником, и прочие эксперименты подобного рода противоречат общей русской тенденции и обречены, по моему глубокому убеждению, на полное забвение. В России, в отличие от европейской практики, «регулярные» стихи принято переводить «регулярными» стихами, а верлибр – верлибром, и переводчик (посредник) не вправе обманывать это читательское ожидание.

Следуя традициям, унаследованным от великих Учителей – от В. Жуковского до А. Штейнберга, – и гордясь этими традициями, при работе над «Освобожденным Иерусалимом» я считал обязательным воспроизводить, насколько это возможно, все параметры подлинника, заменяя их при необходимости русскими аналогами. Афоризм Роберта Фроста «поэзия – это то, что теряется при переводе» был и остается для меня совершенно неприемлемым.

При этом я отдавал себе отчет, что октава – традиционная строфа западноевропейского стихотворного эпоса – под пером русских поэтов лишилась многих классических атрибутов эпопеи и постепенно стала восприниматься как явление скорее лирическое, элегическое, музыкальное (за исключением, пожалуй, «Аула Бастунджи» Лермонтова), а еще чаще трансформировалась в непринужденный, слегка ироничный, доверительный диалог автора с читателем. Русская октава, быть может, и не мелодичней итальянской, но она мелодична по преимуществу.

Возвращение октавы к ее воинственной, рыцарской ипостаси представлялось главной трудностью работы. То, что это в принципе возможно, блестяще показал еще Феофан Прокопович (1681–1736), почитавший «Освобожденный Иерусалим» равным «Энеиде» и называвший его «божественным». Именно Прокопович первым ввел в обиход русской поэзии октаву, приводя в своей «Поэтике» многочисленные отрывки из поэмы Тассо, правда, переведенные через посредство польского:

Пал Карфаген: не видно и следа

От гордых стен могучей той державы. —

Так гибнут царства, гибнут города,

Так кроют пышный блеск пески и травы!

А чванный дух наш алчет жить всегда,

Средь прочного величия и славы!..

«Сколько описаний битв в поэме Торквато! – поражался Батюшков. – И мы смело сказать можем, что сии картины не уступают или редко ниже картин Вергилия. Они часто напоминают нам самого Омера». Последнее замечание верно, однако верно и то, что ни у одного поэта древности картины боя не были настолько техничны, настолько детализированы, как у Тассо. Батальные пейзажи и особенно единоборства занимают в целом незначительное место в русской поэзии. Найти в ней примеры для подражания оказалось задачей почти непосильной. «Особенно трудно было мне передавать сражения Тасса со всеми тонкими подробностями описания, – отмечал два века тому назад С. Шевырев. – Я переносил их прежде в свое воображение – и через него в русские слова. У Тасса все очевидно: такова кисть юга. Списывать бой Танкреда с Рамбальдом и Аргантом русскою кистию мне было большим трудом и наслаждением».

Должен признаться, что и для меня батальная тематика оказалась крепким орешком. Искусство ведения войны (о котором много писали в Италии XVI века), стратегия и тактика боевых действий, методы осады крепостей, дислокация войск, описание оружия, конструкция осадных башен и стенобитных машин – все эти предметы и явления составляют уникальность поэмы Тассо, придавшего картинам боя невиданную прежде драматичность. Кавалерийскую лексику я искал у Лермонтова и Толстого. У Державина и Бенедиктова учился подражать героической риторике. Воспроизведение оригинала походило в некоторых местах на обязанность рифмовать пособие по военному делу или учебник фехтования, нередко под угрозой скатиться в стилистику «Василия Теркина». Для соединения пафоса с боевой, походной конкретикой, для милитаризации стиха не хватало терминов, причем нередко в прямом смысле.

Русская поэзия не создала эпоса наподобие «Илиады». Что же касается Крестовых походов, то они, как явление России чуждое, были у нас уделом ученых и крайне редко писателей. И баллады Жуковского, и «Руслан и Людмила», и «Огненный ангел» Брюсова – привожу только самые очевидные примеры – безусловно, были для меня неоценимым подспорьем, но отнюдь не покрывали «словарных» потребностей. При ознакомлении с каталогом любого издательства, современного и дореволюционного, бросается в глаза доминирование в нем рыцарских романов зарубежных авторов. Язык переводов, унифицированный и ограниченный, тем более не способствовал расширению лексического диапазона. Отвергая украшательство текста архаизмами, я должен был придумать несуществующий язык, приближающийся к итальянскому оригиналу, хотя и не адекватный ему. Необходимо было создать имитацию широчайшего диапазона – от «гpeмящиx звyкoв» (А. Сумароков) до лирических пейзажей, от прочувствованных проповедей до чувственных куртуазных излияний, от топографическо-исторических экскурсов до описания бесчисленных ветвей генеалогического древа и т. п. Все это и многое другое необходимо было отображать с постоянной заботой о том, чтобы словесная ткань поэмы не только не обеднялась, но и сохраняла возвышенный дух, покоясь на прочных, осязаемых основах.

Известно, что октавы приостанавливают течение текста, приводя иной раз к монотонности. Но не только к ней. Бич повествовательной поэмы – невнятица. Переплетение сюжетных линий, нагромождение событий, мелькание имен запутывают читателя и в конце концов усыпляют его внимание. На этом фоне возникает центральная, на мой взгляд, проблема переложения такого рода произведений: добиваясь «красот» каждой отдельной октавы, нанизывая эпизоды на незримый стержень, нельзя ни на миг упускать путеводную нить. Самое построение поэмы требовало ясности изложения, без которой (учитывая опыт предшественников) не оставалось никакой надежды, что книга не будет отброшена читателем как скучная. Наилучшие инструкции на этот счет, повторяемые сегодня всеми пособиями по переводу, дал когда-то Петр Первый: «…дабы внятнее перевесть, не надлежит речь от речи хранить в переводе, но точно сенс вразумев, на своем языке уже так писать, как внятнее может быть». На сюжетном уровне «Освобожденный Иерусалим» не герметичен, в нем нет темных мест, не поддающихся интерпретации, и разгадка его аллегорий лежит далеко от словесной сферы. Гениальность Тассо как раз и состоит в том, что, несмотря на протяженность и широчайший охват повествования, он, обладая феноменальной памятью, сумел объединить свой труд под эгидой единой цели.

Уго Фосколо заметил, что поэма Тассо походит на античный храм, цельность которого можно вобрать единым взглядом. (Развивая образ, добавлю, что это скорее грандиозный собор, вдоль стен которого стоят статуи апостолов, а в подземелье находится некрополь.) Восхищаясь точностью сравнения, я именно так понимал образное и эмоциональное единство подлинника, не препятствующее его разнообразию – бесконечной смене тематических и стилистических регистров, присутствующих иногда в одной и той же главе. Настоящий праздник для читателя и неизбежная встряска для переводчика!

В «Освобожденном Иерусалиме» много крови. Трагические эпизоды, как правило, вызывающе натуралистичны. По-русски схожую «жестокость в жизни и ужасы в искусстве» воплотил разве что М. Волошин в своей «Усобице» (1921), некоторые стихотворения которой не уступают «Иерусалиму» в прямолинейности описаний, однако даже они не изобилуют такими анатомическими подробностями, как у Тассо. Насилие у Тассо всегда конкретно и не опоэтизировано, и это еще один вызов для переводчика, отказывающегося подвергать переводимое внутренней цензуре.

Яркость красок, с которой изображены у Тассо походная жизнь и тяготы крестоносцев, не была почерпнута из хроник, по определению лишенных красочности. Ни в одной детали поэма его не претендует на историческую объективность и не является стилизацией под быт и нравы XI века. Взгляд Тассо – это взгляд из современной ему Италии, отсюда и особенности изобразительности. По своей методике выведенные в поэме картины более всего напоминают живопись старинных мастеров, облекающих библейских патриархов или героев античности в одежды эпохи Возрождения. По-рыцарски говорят, а порой и ведут себя в поэме сарацины, а сарацинки, казалось бы, варварки, дикарки, не только «чувствуют и говорят точно изящные дамы Феррарского двора», но и «нарисованы чрезвычайно нежною кистью» (Н. Дашкевич).

Это не значит, что переводчик посчитал себя вправе пренебрегать историческим материалом. Точнее, псевдоисторическим – в том виде, в каком представил его читателю автор, провозгласивший в своих трактатах право творца на перетасовку фактов, изменение хронологии и другие своевольные действия, направленные на достижение максимального поэтического эффекта. С этой точки зрения наибольший контраст между правдоподобностью изображаемых событий и их вымышленной подоплекой достигается в сценах с участием магов, нечистой силы и вообще всего сверхъестественного.

Какой метод применить при переводе подобных эпизодов?

Говоря о Леконте де Лиле, Н. Гумилев отметил однажды, что ему нравится манера французского поэта «вводить реализм описаний в самые фантастические сюжеты». Описание потусторонних явлений при помощи вполне земных действий представляло собой еще один вызов для переводчика Тассо. Мне уже приходилось писать, что неоценимую помощь в этом плане оказал мне лучший русский перевод «Потерянного рая» Джона Мильтона, выполненный Аркадием Штейнбергом. Установлено, что английский поэт во вступительных песнях своей поэмы и особенно в сцене собрания в Сатанинском дворце во многом отталкивался от опыта своего итальянского предшественника. Переводя «Иерусалим», я попытался сделать обратную проекцию: создать иллюзию связи между двумя русскими текстами – написанным штейнберговским и своим, еще не существующим. Стих Мильтона полноводен, обилен, стих Тассо предельно лаконичен. Это делало перенос словесных блоков невозможным, но нечто неосязаемое придавало моей попытке заемную торжественность. Описывая бесовскую фантасмагорию «Освобожденного Иерусалима», я словно слышал грохот преисподней из мильтоновской трагедии, словно видел, как злодействует нечисть.

И последнее, но немаловажное замечание. Из всех западноевропейских языков, с которых мне довелось переводить, итальянский расставляет перед переводчиком наибольшее число ловушек, заманивая его в самую опасную: лексически близкое, вроде бы успешное переложение выглядит по-русски плоским, эстетически неоправданным. «О! что за прозаик этот Тассо! я не нашел ни одного сносного стиха – вот где работа мысли, а не ума! Ужас! Ужас! Ужас!» – сетовал в 1895 году Брюсов, понимая, как мне кажется, сколько сил и времени потребуется переводчику, чтобы, уйдя от дословности, извлечь и выразить на родном языке разлитую по итальянскому тексту, не воспроизводимую подстрочником высокую поэзию.

«Я отдал семь лет жизни на то, чтобы сильно почтить память Данте, – сказал М. Лозинский о переводе «Божественной комедии», – и счастлив, что довел дело до конца». После четырнадцати лет почти безотрывной работы над «Освобожденным Иерусалимом» я не менее счастлив, что могу выпустить в свет эту книгу.

Примечания

1

Здесь и далее при отсутствии указания на переводчика перевод мой. – Р.Д.

2

Письмо к Сципионе Гонзага от 24 апреля 1576 г.

3

Письмо к тому же адресату, июнь 1576 г.

4

Письмо к тому же адресату от 15 сентября 1575 г.

5

Там же.

6

Письмо к Луке Скалабрино, лето 1576 г.

7

«Рыцарский эпос в Италии после Ариосто» (1890).

8

Из недатированного письма 1579 г.

9

«Князь Виталь, очерк и повесть о безумии Тассо» (1863).

10

«Опыты» (1581). Перевод С. Бобовича.

11

Л. Н. Майков «Батюшков, его жизнь и сочинения» (1896).

12

«Опыты в стихах и прозе Константина Батюшкова» (1817).

13

В действительности разница в возрасте составляла семь лет.

14

«Смерть Тассо» (1821). Перевод О. А. Рохмановой.

15

Письмо к Орацио Ломбарделли от 10 июля 1582 г.

16

30 раз до конца XVI в., 110 – в XVII, 115 – в XVIII, 500 – в XIX. На 1995 г., если прибавить сюда переводы на иностранные языки, поэма была издана 1721 раз.

17

Интересно, что родившийся в Бергамо аббат Серасси долгие годы находился в тесных отношениях со своим земляком – «архитектором двора Ее Величества» Екатерины II Джакомо Кваренги, страстным библиофилом, приславшим своему другу из Санкт-Петербурга первый русский перевод «Иерусалима», выполненный с французского М. Поповым.

18

Перевод Ю. Корнеева.

19

«Гете и его время» (1932).

20

Перевод В. Левика.

21

«Тасс и век его» (1834).

22

Перевод В. Левика.

23

Письмо от 16 июля 1575 г.

24

«Так хочет Бог» (лат).

25

«Религиозно-романтическая поэма Торквато Тассо „Освобожденный Иерусалим“» (1901).

26

«Гений христианства» (1802). Перевод О. Гринберг.

Content

Торквато Тассо
Освобожденный Иерусалим

Великомученик идеала. Вступительные заметки

I

II

III

IV

V

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Песнь четвертая

Песнь пятая

Песнь шестая

Песнь седьмая

Песнь восьмая

Песнь девятая

Песнь десятая

Песнь одиннадцатая

Песнь двенадцатая

Песнь тринадцатая

Песнь четырнадцатая

Песнь пятнадцатая

Песнь шестнадцатая

Песнь семнадцатая

Песнь восемнадцатая

Песнь девятнадцатая

Песнь двадцатая

Примечания

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Песнь четвертая

Песнь пятая

Песнь шестая

Песнь седьмая

Песнь восьмая

Песнь девятая

Песнь десятая

Песнь одиннадцатая

Песнь двенадцатая

Песнь тринадцатая

Песнь четырнадцатая

Песнь пятнадцатая

Песнь шестнадцатая

Песнь семнадцатая

Песнь восемнадцатая

Песнь девятнадцатая

Песнь двадцатая

Краткое содержание

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Песнь четвертая

Песнь пятая

Песнь шестая

Песнь седьмая

Песнь восьмая

Песнь девятая

Песнь десятая

Песнь одиннадцатая

Песнь двенадцатая

Песнь тринадцатая

Песнь четырнадцатая

Песнь пятнадцатая

Песнь шестнадцатая

Песнь семнадцатая

Песнь восемнадцатая

Песнь девятнадцатая

Песнь двадцатая

Указатель имен

«Там, где кончается словарь…» От переводчика

Примечания