Элина Быстрицкая, София Шегельман

Дыхание в унисон

© Э. А. Быстрицкая (наследник), 2022

© С. А. Шегельман, 2022

© ФГУП МИА «Россия сегодня»

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Элина Быстрицкая

Долгое эхо любви

От автора

Говорят, у каждого человека есть своя Книга судьбы. В моей уже известно много глав и страниц. Я мысленно листаю их, перечитываю. Есть яркие, написанные в счастливые для меня дни и годы. Встречаются тяжелые, окрашенные в серые, а то и в совсем темные тона. Жизнь есть жизнь, в ней случается всякое.

Вот навскидку одна из «записей» — для меня неожиданная, но приятная. Она относится к 1999 году. «Комсомольская правда» попросила читателей составить список из ста самых красивых женщин XX столетия. А потом журналисты «Комсомолки» принесли мне газетный разворот с фотографиями ста красавиц. Первое место большинство читателей отдали мне. Далее шли Ирина Алферова, Анастасия Вертинская, Алла Ларионова, Людмила Хитяева. И лишь во второй пятерке значились звезды западного кино: Мэрилин Монро, Брижит Бардо, Мишель Морган и другие очаровательные женщины, покорившие мир красотой. Мне было приятно, что русские актрисы возглавили этот звездный парад.

Я понимаю, что такой опрос — всего лишь журналистские игры. И все же отрадно видеть за ним признание моих соотечественников.

Другая популярная газета написала обо мне: «Любимица станиц и дворцов». Надеюсь, что по поводу станиц — это правда. А вот с дворцами все гораздо сложнее.

Впрочем, не буду цитировать, что обо мне еще писали, — в одних случаях это было бы нескромно, в других — горько и обидно. Иногда ведь даже похвалят так, что слезы на глаза набегают.

Бог не обделил меня внешними данными. Но я никогда не участвовала в конкурсах красоты.

Помню, что впервые слова «какая хорошенькая девочка» услышала от раненого солдата фронтового госпиталя, где я, тринадцатилетняя девчонка, работала санитаркой. Я оглянулась: о ком это он? Оказалось — обо мне.

Девочка давно стала взрослой, актрисой кино и театра. На ее долю выпало узнать многое: и творческие муки, и всенародное признание, и подозрительность сильных мира сего.

Мне досталось редкое счастье: встретить на перекрестках своей судьбы, на ее широких дорогах и узких тропинках многих замечательных, поистине уникальных людей. И о них — это повествование. Ведь по сути дела весь человеческий путь — это череда встреч с другими людьми, другими судьбами.

Я не стремилась написать автобиографию. В этой книге — лишь фрагменты, «кусочки» моей судьбы, рассказ о памятных событиях и дорогих мне людях. И я старалась быть объективной, мне не хотелось бы даже по неосторожности кого-либо обидеть — я научилась забывать неприятности и помнить добро.

Воспоминания теснятся, подсказывая то, что хотелось бы забыть, и напоминая о счастливых днях и встречах, даривших надежды, что все в жизни будет хорошо, что я сумею совершить много доброго и нужного.

Моя Книга судьбы еще не дописана, жизнь продолжается, и, как положено, она полна неожиданностей. Девочки уже нового времени с жадным любопытством спрашивают меня в письмах и на встречах: «Как вы стали актрисой?»

Господи, какой вечный вопрос! Мой ответ читатели найдут на страницах этой книги. И пусть тем, кто решится избрать для себя трудную и счастливую профессию служения театру, тоже светят звезды надежды…

Полевая почта № 15938

Название первой главы моей книги заставит иного читателя подумать: опять о войне… Нет, не только о войне — о себе, о том, что я не забыла и забыть никогда не смогу.

Меня часто спрашивают о моих корнях. Откуда, мол, ты и все твои предки? Многие журналисты даже пытались отыскать у меня в роду голубую кровь, а когда я сыграла Аксинью в «Тихом Доне» — видели во мне казачку во всем великолепии физической и духовной красоты. Донские казаки говорили мне: «Ты же наша, станичница, с Дона…»

Я никогда не придавала особого значения имени, отчеству, происхождению, а на часто задаваемый мне вопрос: «Откуда ты?» — говорила просто: «С Украины». Так было до тех пор, пока не получила право отвечать: «Из Москвы».

Да, мои корни на Украине. Там родилась и выросла моя мать Эсфирь Исааковна. Отец Авраам Петрович — из Польши, но долгие годы тоже жил на Украине. Там редко говорят «Авраам», бытует имя Аврам. Оно попало и в мою метрику в графу об отце. И так уж сложилось, что мои друзья и коллеги зовут меня Элиной Аврамовной, а не Авраамовной.

Имя мне выбрала мама — она очень любила героиню Кнута Гамсуна из пьесы «У врат царства». Правда, имя мое должно быть с двумя «л», но при оформлении документов паспортистка, вероятно, ошиблась, и меня записали Элиной.

Если говорить, на кого я похожа, то, наверное, на всех своих родственников одновременно. Вроде бы на маму, но по некоторым чертам лица — на отца. Нос мне достался точно от бабушки.

Мне рассказывали, что когда мама меня носила, она соблюдала все народные, как у нас называли, женские «забобоны». Весь срок беременности она не смотрела и не слушала ничего такого, что могло бы вызвать отрицательные эмоции. Избегала любых ссор, а если при ней возникали какие-то перепалки — просто отходила в сторону. Это было разумное поведение, подсказанное народным опытом.

Я родилась в 1928 году в Киеве — в доме № 1 по улице Караваевской. Мама работала в школе, отец — военный врач, постоянно разъезжал по воинским гарнизонам, больницам, госпиталям.

Жили мы в квартире, которая принадлежала бабушке. В одной комнатке ютились бабушка, старшая мамина сестра и мой двоюродный брат. Во второй, в десять квадратных метров, — папа, мама и я. В комнатке стояли родительская кровать, моя кроватка, а когда через девять лет появилась сестричка, она заняла кроватку, а меня «выселили» на раскладушку. Еще стояли шкаф и маленькая этажерка с папиными книгами.

Как мы все вмещались в эту квартирку, сегодня я просто представить себе не могу. Правда, так жили не только мы, так жили очень многие. Дома были набиты людьми, как ульи пчелами. В моей памяти сама эта бабушкина квартирка почти не сохранилась, но я до сих пор помню: ее многочисленные обитатели непрерывно готовили еду, стирали, сушили белье. И, несмотря на такое скопление людей, ссоры были большой редкостью.

В нашем доме на лестнице был устроен детский «театр». Были места для зрителей — родителей и соседей, между этажами площадка — сцена и балкон — закулисье. Особенно часто мы представляли что-нибудь из «Чапаева». Чапаем был мой двоюродный брат, я, естественно, — Петькой. Выходила и важно командовала: «Тихо! Чапай думать будет!» Мне казалось, что я говорю это строго, и непонятно было, почему взрослые весело смеются.

В ответ на вопрос, откуда я родом, я могла бы ответить: из бедности, из коммуналки, из войны. Самое удивительное, что никто эту бедность не ощущал, — мы свято веровали, что это и есть счастливая жизнь, а завтрашняя жизнь вообще будет замечательной.

Но все же теснота нас донимала. И когда папе предложили переехать служить из столичного Киева в маленький городок Нежин, где можно было получить отдельную квартиру, он охотно согласился. Папу не смущало, что мы меняем столицу на провинцию, — он был человеком без ненужных амбиций. В Нежине находился военный гарнизон и требовался врач. Это был тихий зеленый городок.

Когда настало лето 1941 года, мы решили, что каникулы проведем у папы. Перед отъездом мама понесла в починку примус. Слесарь ей сказал:

— Куда вы едете, мадам? Будет война!

— Не говорите глупостей! — решительно ответила моя оптимистка мама. Хотя о надвигавшейся войне тогда говорили многие.

Мы поехали. Взяли только летние вещи, предполагалось, что я буду купаться и загорать. В Киеве остались вся наша теплая одежда, альбомы с фотографиями, все то, что в каждой семье накапливается годами.

Несколько лет назад я попыталась у давних знакомых нашей семьи по Киеву отыскать наши семейные фотографии. Нашлись три-четыре, остальные погибли в огне войны, которая обрушилась на страну, на всех нас.

Она началась внезапно — бомбежками близкого Киева, спешной погрузкой частей местного военного гарнизона в эшелоны, воздушными тревогами, длинными очередями на призывных пунктах.

Я тоже хотела защищать Родину. И через неделю после начала войны, в конце июня, пошла в госпиталь, в котором служил мой отец. Его хорошо знали и уважали. Конечно, можно было попросить папу определить меня на службу, но я решила действовать самостоятельно: уже в то время я полагалась на собственные силы, и этот принцип остался в основе моего характера навсегда.

Часовые на проходной остановили меня, мне не удалось упросить их пропустить меня внутрь. Тогда я завернула за угол ограды и перелезла через нее.

В штабе госпиталя я нашла кабинет комиссара, смело вошла к нему и заявила:

— Хочу помогать фронту.

Фамилию комиссара я запомнила — Котляр. А имя и отчество уже стерлись в памяти. Он внимательно посмотрел на меня — тоненькую, худенькую — и спросил:

— Что ты умеешь делать?

Я очень важно, с достоинством ответила:

— Для фронта я умею делать все.

Комиссар вполне серьезно решил:

— Хорошо, будешь работать в нашем госпитале. Разносить раненым почту, писать им письма под диктовку, читать газеты…

Комиссар был мудрым человеком. Он понимал, как важно искалеченным войной людям общаться с приветливой, жизнерадостной девочкой.

Вначале на довольствие меня не ставили, сделали это потом, когда увидели, что я не сбежала ни от крови, ни от боли. Так я стала помогать армии, и эта служба продолжалась довольно долго.

Госпиталь располагался в Гоголевском лицее, в котором перед войной и после нее находился Нежинский педагогический институт, теперь это педагогический университет с долгой и славной историей. Когда я первый раз в 1948 году пришла туда на занятия и увидела аудитории, в которых в 1941 году были обустроены госпитальные палаты, лежали раненые, мне показалось, что я возвратилась в прошлое, в страшные дни начала войны, ужасы отступления по всем фронтам.

Госпиталь развернули как стационарный, но в Нежине он оставался очень недолго, так как вскоре пришлось отступать. Я пишу деликатно: отступать… Фронт быстро докатился до нашего городка. Из Нежина лаборатория, которой руководил мой отец, и еще какое-то подразделение госпиталя выбирались на крытых грузовиках. Весь остальной личный состав уезжал поездом. Мы должны были соединиться на небольшой станции Готня под Харьковом.

Дорога, по которой мы двигались на своих грузовиках, шла мимо сел, между горящими полями. Неубранный хлеб сжигали, чтобы ничего не досталось врагу. А урожай в то лето выдался богатый… Низко стелился дым, пламя катилось по полям, и казалось, это сгорает наша прежняя жизнь.

Чтобы проскочить через пожарища, мы поливали брезент кузова водой. Это был ужас, и не верилось, что нам удастся выбраться из огненной западни. Первую ночь мы провели в сарае вместе с кроликами. Радовались, что над головой была крыша.

Мы ехали через город Сумы. Карты не было, дорогу спрашивали у местных жителей, один раз нам ее неправильно показали, и мы едва не попали к немцам. Обстановка сложилась такая, что невозможно было понять, где враги, а где наши.

Все-таки добрались до Готни, и там был развернут наш госпиталь. Не успели принять раненых, как нас отправили дальше. Давние очень дела, но все же ветераны, фронтовики, кому довелось там быть, помнят, что тогда творилось под Харьковом и на Северском Донце: наши войска наступали, отступали и в конце концов попали в окружение, которое позже получило название «харьковской мясорубки». Наших бойцов и командиров полегло там без счету.

Тем не менее наш госпиталь сумел пробиться. Какой-то военный начальник, спасая раненых и врачей, своевременно отдал милосердный приказ покинуть Готню. Мы видели, как из отступавших красноармейцев наспех формировались части и им отдавался приказ стоять насмерть. Они и стояли, пока не погибали… Насмерть.

Что из себя представлял наш эшелон? Товарные вагоны-теплушки, двери раздвигаются в две стороны, и по обе стороны от дверей в два «этажа» настелены нары, сколоченные из широких толстых досок. Я помню, что мы были на втором «этаже». Рядом с нами оказалась доктор Шульга, беременная, животик у нее был уже достаточно большой. А внизу — доктор Быховский. Вагон забили до отказа, я даже не знаю, сколько нас в него затолкали.

Туалета в теплушке, ясное дело, не было. Приспособили горшки, кастрюли и отгородили уголок ширмой из тонких одеял. Вначале смущались, но вскоре привыкли. Вот так мы и ехали…

Самые жуткие воспоминания — бомбежки. Никогда не знаешь, не можешь предугадать, что будет в следующий момент. И не всегда удавалось выскочить из теплушки…

Через некоторое время врачи сказали, что нас направляют под Сталинград, где шли кровопролитные бои. Нас бомбили почти каждый день — большие красные медицинские кресты на крышах не спасали. Я помню одну страшно жестокую бомбежку. Как только появились вражеские самолеты, раздалась команда: «Всем из вагонов!» Я побежала вместе со всеми в степь и оттуда видела, как самолеты бомбили и расстреливали беззащитный санитарный поезд. Вагоны горели, взрывы бомб сбрасывали их с рельсов… Не приведи господи!

Нам помогли железнодорожники и подоспевшие на помощь бойцы какой-то части — собрали уцелевшие вагоны в подобие эшелона. Погибших (25 человек) сложили на крыши вагонов. Командование распорядилось отправить нас в ближний тыл на переформирование. Госпиталю сменили номер: был 1954, стал 3261. Отец принял решение, повергшее нас с мамой в шок: он попросился добровольцем под Сталинград. Собирая вещмешок, он говорил: «Я скоро вернусь!» А мы думали, что больше никогда не увидим его.

Наш госпиталь отправили в Уральск на переформирование, но часть личного состава попала в Актюбинск, в том числе и я с мамой и сестренкой. Это был тыловой город, где сбились в то время тысячи эвакуированных, раненых. Все школы были заняты госпиталями. Раненые мрачно шутили: из Актюбинска две дороги — в землю и на фронт. Мы хотели на фронт и дожидались приказа. Нам говорили: «Ждите!» В ожидании решения своей судьбы мы снимали комнату у какого-то железнодорожного служащего. Было не только голодно, но и страшно холодно: стояли суровые казахстанские морозы. Уголь и дрова в степном Казахстане стоили неимоверно дорого, и каждый день я уходила в степь собирать кизяки и сухую полынь — единственные доступные нам виды топлива. Они сгорали в одно мгновение, и надо было успеть испечь лепешки на плите. Тепла ждать было нечего.

Вскоре моя настойчивая интеллигентная мама через военкомат все-таки разыскала наш госпиталь в Уральске, и мы отправились туда. Но там долго не задержались — госпиталь перебросили в прифронтовую зону. Так мы попали в только что освобожденный Донецк.

В городе было очень много незахороненных трупов. Шурфы шахт были заполнены сброшенными в них останками людей. Донецк весь пропитался тошнотворным запахом гниения и смерти. В развалинах еще прятались немцы, их отлавливали, отправляли на сборные пункты.

Запах смерти и тлена я помню, а время года — нет. Господи, почему я этого не помню? Может быть, потому, что краски природы не воспринимались, их просто не было, все вокруг казалось черным-черно. А еще вот почему каких-то деталей не помню: я заболела, была без сознания. Меня на носилках унесли в подвал железнодорожной поликлиники, где разместился главный корпус госпиталя. Когда я пришла в себя, услышала немецкую речь. Я решила, что попала в плен, а оказалось, что рядом бредил раненый немец.

Я перебарывала болезнь, а тем временем разворачивали госпиталь. Он был большим — на пять тысяч коек. Все врачи, сестры и санитарки мыли полы и окна уцелевших зданий, выгребали мусор, ставили и стелили кровати, приносили отовсюду все, что могло пригодиться. Всю работу по устройству операционных, палат, лабораторий, аптечных пунктов делал личный состав. Никто не считался ни с должностями, ни с возрастом, ни со званиями. Ведь от того, как быстро удавалось развернуть госпиталь, зависела жизнь очень многих людей.

Выздоравливала я быстро. Да и залеживаться долго было нельзя — все выбивались из сил. В какой-то день ко мне подошла старшая сестра, спросила: «Встать можешь? Не хватает лаборанток…»

К этому времени я уже окончила двухмесячные курсы, после которых можно было стать медицинской сестрой. Но меня, малолетнюю, определили в лаборантки.

Когда приходили вагоны или машины с ранеными, на приемку выходили все. Наш госпиталь был сортировочным, и раненые поступали непрерывно. Я тоже выходила на приемку и чувствовала себя очень достойно оттого, что выполняю наравне со всеми тяжелую работу. Как мне удавалось с напарницей поднимать носилки с ранеными, сейчас представить просто не могу.

Втихомолку я гордилась, когда раненые в палатах говорили то ли в шутку, то ли всерьез: «Пусть придет вот та лаборантка, что с косичками, тогда я дам кровь, а другим — нет, не дам». Может, они представляли себе, что это к ним как бы приходит дочка или младшая сестричка. А я изо всех сил старалась сделать укол так, чтобы им не было больно. Освоила маленькую хитрость: надо отвлечь внимание раненого от укола каким-нибудь иным физическим действием — например, легонько шлепнуть его ладошкой. Понемногу я научилась пользоваться микроскопом, потом стала самостоятельно делать все анализы. Словом, я стала хорошей лаборанткой военного госпиталя, мою работу ценили и перестали делать скидку на возраст.

Меня порою спрашивают: что самое страшное было в войну? Я могла бы назвать многое: смерть людей на моих глазах, запах крови, который меня потом долго преследовал, горящие дома, станции и города, голод и холод.

А еще я вспоминаю железнодорожную станцию, на которой остановился наш эшелон. Рядом стоял развороченный бомбой или снарядом большой пульмановский вагон. Ветер выносил из него в черную обугленную степь белые треугольники — письма с фронта и на фронт. Я печально смотрела на эту горестную метель: сколько же людей не дождутся весточки от своих родных, будут думать, что они погибли, сгинули, пропали бесследно в урагане войны!

Это видение преследовало меня многие годы и после войны. Я иногда видела, что и раненые бойцы смотрят со страшной тоской в глазах на метель из писем. Может быть, каждый из них думал, что в неизвестность улетал и его треугольник. Я бросалась делать успокоительные уколы, что-то лепетала о том, что письма соберут и отправят по назначению.

— Хороший ты человек, дочка, — хмуро сказал один из раненых.

Остальные молчали.

Мне хотелось крикнуть им, что, возможно, среди этих писем и мое письмо или весточка мне от папы. Но я промолчала: зачем добавлять к чужому горю свое? После того как папу отправили под Сталинград, мы изредка получали от него письма. Он писал, что жив, здоров, приходится трудно, но он надеется на скорую встречу. Потом письма перестали приходить и наступило глухое молчание. Мы с мамой подозревали самое худшее. Как могли, разыскивали папу, но ответа на свои запросы по месту его последней службы не получали. И каждый день надеялись: вот сегодня придет от папы письмо…

Оно пришло через несколько месяцев. Папа писал, что из-под Сталинграда его направили на Кавказ, где шли кровопролитные бои. Его часть попала в окружение. Они получили приказ выходить к своим поодиночке, мелкими группами. Папа отрастил бороду, обзавелся штатской одеждой. (В семье у нас хранилась фотография отца тех страшных дней: незнакомый человек с бородой, с глубоко запавшими глазами, в стареньком ватнике. Потом она исчезла — так случается, что самое дорогое мы не умеем сохранить.)

Однажды тяжело заболел генерал, командовавший остатками разгромленных войск. За ним прислали самолет с «Большой земли», как тогда говорили. Папу-врача приставили его сопровождать. Так он пересек линию фронта и немедленно стал нас разыскивать.

Отец и мама очень любили друг друга. Их любовь одолела все — войну, разлуку, горе. Для меня они на всю жизнь остались примером верности и преданности высоким чувствам.

Разыскать нас было нелегко. Госпиталь двигался вместе с линией фронта, с наступающими или отступающими войсками. Наше дело было принять раненых и «рассортировать» их. Кого в глубокий тыл, кого поближе, а иных, кто умирал, — похоронить.

Из Донецка нас перебросили на Северский Донец, в станицу Обливскую, там я впервые познакомилась с казаками и казачками, не подозревая, что когда-нибудь судьба подарит мне роль Аксиньи из «Тихого Дона».

Из Обливской мы попали в Одессу. Там была все та же тяжелая военная работа: раненые, умирающие и выздоравливающие, «выписывающиеся» на фронт или навсегда ставшие инвалидами. Это было страшно: вечером поправить тяжелораненому подушку под головой, уйти с дежурства, а утром узнать, что он умер. Смерть чаще всего приходила по ночам.

Меня редко назначали на ночные дежурства. Я их боялась, так как мне казалось, что ночью по пустым коридорам бродит смерть и заглядывает в палаты, где стонут от боли раненые. Через мои руки прошли сотни раненых, но лишь с одним из них я встретилась после войны. Было это уже на дипломном курсе театрального института. Или на преддипломном — не помню точно. Я зашла в гастроном рядом с домом, чтобы попить соку. Чувствую, из маленькой очереди смотрит на меня внимательно плотный крупный человек. И вдруг окликает: «Эла!» Меня так называли в детстве. Я не понимала, откуда он меня может знать. А парень говорит: «Я — Харченко». Вспомнила… В наш госпиталь привезли новую партию раненых, среди них один был особенно тяжелый. Врачи решили делать ему прямое переливание крови. Не буду вдаваться в медицинские подробности, скажу лишь, что раненый и донор лежат рядом на столах, они «соединены» так, что кровь из вены донора течет прямо в вены раненого. Я вошла… Лежал человек с закрытыми глазами, очень бледный, у него были темные волосы и очень длинные загнутые ресницы. Меня положили на стол рядом с ним, и моя кровь потекла в его вены. Взяли ее около 500 граммов. Я сильно ослабла. Сестры помогли мне встать со стола, отвели в комнату, где я могла отлежаться, — сильно кружилась голова. Одна из них по пути сказала: «Твоего крестника зовут Вася Харченко».

В госпитале было принято: та медсестра, которая отдала кровь раненому, должна его и выхаживать. Меня, лаборантку, не очень допускали в палаты, я посещала их тогда, когда надо было взять кровь у раненых, или на ходу быстро сделать анализ, или подменить на дежурстве сестру. И все-таки я навещала «своего» раненого, что-то приносила ему, сидела у его кровати и о чем-то разговаривала. Уже по опыту знала, что раненые очень любят, когда с ними говорят не о ранах, а о том, как идет жизнь на воле.

Дела Васи Харченко пошли на поправку, и его перевели в команду выздоравливающих. Такие команды находились при какой-нибудь воинской части. Медсестры из госпиталя обычно навещали тех, с кем подружились и кому симпатизировали. Так было принято, и девушки, побывав у «своего», потом с удовольствием делились впечатлениями, не скрывая и достаточно интимных подробностей.

Я узнала, куда направили Харченко, и поехала к нему, хотя это было где-то очень далеко.

Увидев меня, он страшно удивился и чуть ли не возмутился:

— Ты что здесь забыла?

Ему, парню, побывавшему в боях, было непонятно, зачем к нему явилась девчонка.

Вася очень резко выговорил мне за то, что я приехала к нему. Я не понимала, что плохого сделала, почему получила выговор.

Разобидевшись, я тут же собралась в обратную дорогу. Когда медсестры, гораздо старше меня, узнали о моем неудачном «путешествии», они ехидно улыбались, но ничего мне не объясняли. Одна из них сказала: «Хороший парень тебе попался, пожалел девчонку…» Я залилась густым румянцем, услышав эти слова.

Мне же просто хотелось узнать, что с ним. Все-таки не чужой — в его венах текла и моя кровь.

В 1944 году война покатилась к закату, к Победе, и таким молоденьким, как я, уже не было особой необходимости служить.

Помню, замполит госпиталя мне сказал:

— Тебе надо учиться. Возвращайся в нормальную жизнь…

Замполит посоветовал мне зайти в штаб и взять справку о том, что я добровольно служила в действующей армии с такого-то по такой-то год. Тогда я, конечно, пропустила мимо ушей совет опытного человека и, припрыгивая и пританцовывая, понеслась собираться. Я и предположить не могла, что через годы настанет «время справок» и родится поговорка: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек!»

Все мое имущество вместилось в вещмешок. Я ушла в мирную жизнь повидавшей войну и кровь, мне еще долго слышались разрывы снарядов. Но Бог оберегал меня: я не приучилась курить и пить, не утратила доверия к людям. Грязь ко мне не пристала.

Отец остался служить в армии, а мы с мамой и сестренкой поехали в Киев и увидели, что жить нам там негде. Наш дом разбомбили. Я пришла к руинам этого дома, мы жили там всю мою жизнь до войны. Я помнила его большим, трехэтажным (у нас квартира была на втором этаже). А теперь увидела груду мусора и остатки крыши, которые взрывная волна забросила на соседний дом. Больше всего было жаль, что погибли все наши семейные архивы. Война беспощадно уничтожила мое детство, разделила время на «до войны» и «после». Впоследствии несколько детских фотографий я нашла у знакомых.

Несмотря на то, что мы были киевляне, места в Киеве нам не нашлось. И мы поехали в Нежин. Через военкомат вернули жилье отца, в котором встретили войну. Правда, нам предложили немного повременить, так как там находилось отделение Союза польских патриотов, и пришлось ждать, пока его освободят. А выехали они после того, как закончилась война. До того мы снимали комнату у сотрудницы госпиталя.

Это было время, когда люди жили в ужасающей тесноте, но не в обиде — за редчайшим исключением все считали своим долгом помогать друг другу. Нас приютила врач-отоларинголог из госпиталя, в котором я служила. Естественно, возник вопрос, как мне быть, что делать дальше. Из госпиталя я ушла квалифицированной лаборанткой, могла, конечно, найти работу в какой-нибудь больнице или поликлинике, меня бы везде взяли. Но я хотела учиться. В школу идти было поздно, уже давно начался учебный год. Да и как я смогла бы учиться после такого длительного перерыва? И я поступила в трехгодичную фельдшерско-акушерскую школу — что-то вроде училища или техникума. Участие в войне давало мне право поступать сразу на второй курс. Кто-то из большого начальства разумно посчитал, что дни, проведенные на войне, тоже можно считать школой. Но я устояла перед соблазном воспользоваться этой льготой и пошла на второй семестр первого курса. За два с половиной года я окончила школу с отличием и добавила к своей военной специальности лаборантки специальности фельдшера и акушерки. Училась я легко — все это я уже «прошла» в госпитале.

Чтобы подвести черту под военным периодом своей жизни, расскажу о забавном эпизоде, который тем не менее причинил мне огорчения. В отделе кадров Малого театра была дама, которая заявила, что мое участие в войне — это все выдумки, сочинительство. Мол, Быстрицкая никогда и ни на каком фронте не была. Когда я узнала это, поехала в архив Министерства обороны (точное название не помню) в Звенигороде или в Подольске. Там подала заявление и попросила, чтобы нашли сведения обо мне и подтвердили участие в войне. Был уже 1984 год, и от войны нас всех отделяло тридцать девять лет. Можно представить, в каком я была ужасе, когда мне сказали, что моей фамилии в списках нет. Я настаивала, назвала номера госпиталей. Номер моей последней полевой почты был 15938. Номера менялись, когда госпиталь после бомбежек переформировывали, сливали с другими.

— Вы нигде не числитесь, — услышала я вновь.

— Этого не может быть! — твердо сказала я. И назвала фамилии начальника госпиталя, замполита, заведующего лабораторией, предъявила справку, что была лаборанткой.

— Не волнуйтесь, — успокоили меня работники архива. — Посмотрим более тщательно. А пока очень просим вас выступить перед нашим коллективом.

И пока я выступала, были найдены документы на мое материальное обеспечение в госпитале. Но не за весь период — это же надо было просмотреть безумное количество документов. Но и по тем, что нашли, мне определили полтора года службы в действующей армии. Это очень серьезный срок — такой есть не у каждого бывалого фронтовика.

Со временем меня наградили орденом Отечественной войны II степени, медалями за участие в войне. И даже вручили значок «Сын полка» — звания «Дочь полка» не было.

Свой первый «мирный» орден я получила после поездки в США — «Знак Почета». Естественно, в Америке я никаких подвигов не совершала и искренне недоумевала, за что меня наградили: к орденам, как и у всех фронтовиков, у меня было святое отношение. Потом последовали другие награды: Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, еще один «Знак Почета» и «За заслуги перед Отечеством» II степени, а затем и I-й. Медали мне перечислить было бы сложно…

На дальних подступах к мечте

По семейным планам я не должна была стать актрисой, мои родители решили, что я пойду по стопам отца. Он был очень уважаемым военным врачом широкого профиля, добросовестно изучил многие медицинские специальности. Если была необходимость оперировать — он оперировал, если требовалось лечить воспаление легких — он и это умел.

Мама тоже очень хотела, чтобы я продолжила папину профессию. И когда я впервые заговорила о театральном институте, они и слышать об этом не желали. Я с огромным пиететом, даже преклонением относилась к врачам, но у меня была своя мечта. Я не скрывала ее, хотя и понимала, что еще рано говорить о моем стремлении стать актрисой. Уступая воле родителей, я, фронтовая «сестричка», легко, без напряжения окончила медицинское училище. Как я уже упоминала, получила специальности фельдшера и акушерки. Диплом с отличием давал мне право без экзаменов поступить в институт. А в Нежине был единственный институт — педагогический. Против этого родители не возражали. Но я твердо решила, что буду бороться за свою мечту, и в педагоги не спешила. У меня были свои планы.

В нашей семье последнее слово принадлежало папе, и я отважилась на серьезный разговор с ним. Он приехал к нам в отпуск, первый раз после войны, из Дрездена, где тогда служил. Я выбрала удобный момент, чтобы заявить:

— Буду готовиться к поступлению в театральный институт.

Наверное, что-то в моем тоне было такое, что отец понял: это серьезно. И он, казалось, сдался:

— Хорошо, я сам посмотрю, что это за институт такой.

С искренним волнением вошла я в парадный подъезд этого учебного заведения, где, надеялась, найду свое счастье! Я шла рядом с отцом по ковровой дорожке, которая казалась мне неслыханной роскошью, ведь всю войну мебель нам заменяли деревянные ящики, служившие и столами, и кроватями. Мне казалось, что на нас оглядываются все встречные, — отец был в военной форме: китель, начищенные до блеска хромовые сапоги, погоны, ордена.

Я гордилась своим отцом. Он был красивым человеком, форма ему шла, он носил ее уверенно, как и многие мужчины тех лет, считавшие, что это единственно достойная одежда. Мне казалось: вот сейчас мы войдем в кабинет директора, папа скажет какие-то веские слова, и директор не сможет ему отказать, меня примут даже без экзаменов.

Вошли… О директоре, Семене Михайловиче Ткаченко, среди абитуриентов и студентов ходили легенды — и грозный, и неприветливый. А тут из-за стола поднялся очень импозантный улыбающийся человек, скользнул взглядом по наградам отца, шаркнул ножкой и почтительно осведомился:

— Чем могу быть полезен?

Лишь много позже я поняла, что у такого института директор должен быть актером — он умел держаться по-разному.

— Объясните, пожалуйста, моей глупой дочери, что ей не следует поступать в ваш институт, — произнес отец.

У Семена Михайловича вытянулось лицо. Впервые к нему обращались с просьбой не принять дочь в институт, а, наоборот, отказать ей. А мои чувства вообще невозможно описать. Хрустальная мечта на глазах разлетелась вдребезги. У меня слезы брызнули градом. Я пулей вылетела из директорского кабинета…

Вечером я объявила отцу, что вообще нигде учиться не буду. Внешне спокойный, он ответил:

— Как хочешь. Мы поедем в Дрезден.

Отец умел быть непреклонным.

Ничего хорошего в моем упрямстве не было, это я поняла позже. А тогда я просто была обижена на весь белый свет.

Отец всю семью осенью увез в Дрезден, где служил в госпитале. Уже начался учебный год, и я ходила в десятый класс школы для детей военнослужащих.

Я, видевшая в госпиталях столько смертей, крови и боли, с трудом приучала себя не смотреть на немцев как на врагов. Один из уроков всепрощения преподала мне мама. Квартиры нашего дома время от времени обходил пожилой немец в заштопанном костюмчике. Он собирал подаяние. И мама моя, у которой были расстреляны гитлеровцами мать и сестра, всегда ему что-нибудь давала — немного денег или еды. Немец ходил с портфелем, куда складывал все, что ему удалось собрать, чтобы никто не узнал, что он просит милостыню: это запрещалось.

Я многое забыла из своей дрезденской жизни, а этого немца помню — всегда чистенький, аккуратненький, словно весь заштопанный…

Отца из Дрездена перевели служить в Вильнюс. Он был совершенно безотказным человеком — ехал туда, куда его посылали, не хитрил, не выгадывал.

Мама, я и сестричка возвратились в Нежин, где у нас была квартира. Ведь по правилам тех лет квартиры военнослужащих или уезжавших за границу «бронировались». Они опечатывались и ожидали своих хозяев.

В Нежине я часто вспоминала аккуратного немецкого господина, которому подавали милостыню. На Украине в те годы был страшный голод. Я видела, как люди падали и умирали прямо на улицах. Когда я училась в училище, по дороге на занятия каждый день встречала опухшую от голода женщину. А однажды увидела, что она лежит на земле и по ней ползают вши. Умерла… В голодающей Украине подавали мало — нечего было подавать.

Мы тоже голодали, хлеб делили на крошечные дольки. Мама заболела, и ее госпитализировали. При первой же возможности отец забрал ее в Вильнюс. А я осталась в Нежине с сестренкой на руках.

Мама умоляла меня сберечь сестру. Я ей пообещала и свое слово сдержала. Я была вполне самостоятельной девушкой, мне можно было и сестричку доверить, и не опасаться, что наделаю глупостей. В войну взрослели рано и быстро.

Между тем я решила, что не буду терять времени и начну готовиться к будущей профессии актрисы. Узнала, что в музыкальной школе есть балетный класс. Пришла к преподавательнице школы Екатерине Владимировне Медведевой и сказала, что хочу учиться балету.

— Вы опоздали, — ответила она.

— Я знаю. Но я собираюсь пойти учиться в театральный, и мне надо уметь двигаться.

Мне никто не подсказывал таких шагов, у меня не было тогда старших, опытных друзей. Просто я понимала, что навыки балета, осанка, походка, пластика и привлекательность движений необходимы актрисе, если она хочет добиться успеха.

Конечно, мое самолюбие страдало, когда рядом со мной маленькие девочки легко проделывали то, что давалось мне с большим трудом.

Тогда были какие-то сроки, до истечения которых я, вчерашняя фронтовичка-медсестра, имела право преимущественного приема в высшие учебные заведения. Чтобы не потерять эти льготы, я все-таки сдала документы в Нежинский педагогический институт, ненадолго отложив поступление в театральный. Я не оставила занятий балетом, продолжала посещать школу, а в пединституте стала руководить танцевальным кружком. Занималась я так усиленно, что за полтора года окончила пять классов балетной школы. И только когда стала «на пальцы», решила, что с меня достаточно. К этому времени я уже успела принять участие в спектакле Нежинского музыкально-драматического театра «Маруся Богуславка» — играла одалиску в гареме султана, самозабвенно исполняла танец, который был поставлен на музыку Рубинштейна из «Демона». «Восточный танец» удался, и мне аплодировали. Это был мой первый выход на сцену именно в спектакле, до этого я только исполняла танцевальные номера в концертах художественной самодеятельности.

Мама стала чувствовать себя получше и приехала к нам, дочерям. За мою младшую сестру Софию она была спокойна, но вот мой строптивый, излишне самостоятельный характер всегда вызывал у родителей тревогу.

Я очень хотела, чтобы мама увидела меня на сцене, усиленно ее зазывала. Мама пришла на спектакль, молча смотрела до конца. Свое мнение сказала мне уже дома:

— Как можно в таком виде выходить на сцену, чтобы пупок был голый? Это неприлично!

А для меня самым важным был сам факт, что я танцевала! Хотя, конечно, слова мамы очень меня огорчили, я надеялась, что она станет союзницей в борьбе за мою мечту быть актрисой.

Мама очень любила театр, она восхищалась замечательным Николаем Афанасьевичем Светловидовым, которого видела в «Орленке» Ростана. Светловидов в молодости блистал в героико-романтических ролях, а в зрелом возрасте потрясающе играл характерные роли. Через несколько лет я с ним встретилась в Малом театре и рассказала о его скромной поклоннице из украинского Нежина.

Николай Афанасьевич однажды сделал мне невероятный подарок. Я срочно вводилась в спектакль по чеховской пьесе «Иванов» на роль Сарры: заболела актриса, нужно ее заменить, времени было очень мало, всего три репетиции. Между второй и третьей репетициями Светловидов сказал мне:

— Эличка, обратите внимание: Сарра любит стихи.

Я просмотрела всю роль и с недоумением подумала, что никакими стихами Сарра не говорит, откуда он это взял — неизвестно.

На третьей, последней репетиции я подошла к Светловидову и спросила:

— Николай Афанасьевич, я не нашла у Сарры стихов. Почему вы решили, что она их любит?

— А вы вдумайтесь вот в эти ее слова: «Цветы повторяются каждую весну, а радости — нет», — нараспев произнес он.

— Я помню… Где же здесь стихи?

— Ну, как она говорит… Вслушайтесь в ритм… Слышите? Вот она, поэзия:

Цветы повторяются

Каждую вёсну,

А радости — нет…

Вот высочайшее мастерство — увидеть за словами скрытый характер героини. И дорогого стоит получить такой совет от мастера. Я потом у многих своих героинь выискивала места, в которых должна была бы проявиться их поэтическая натура.

Роль Сарры, по общему мнению, у меня получилась, это была хорошая работа. Событием стали для меня гастроли Малого театра в Киеве. Именно тогда руководство разрешило мне выходить на поклоны. Напомню, что в спектакле Сарра умирает в третьем акте, четвертый акт идет уже без нее. И, сыграв свою роль, я уезжала вместе с друзьями по всяким, скажем так, памятным и привлекательным для меня в Киеве местам. Можно понять, как мне это было интересно: киевские гастроли шли через пятнадцать лет после окончания института, и я как бы возвратилась в свою юность. Пятнадцать лет я не была в Киеве, на то имелись свои причины, о которых я еще расскажу…

Выходить в финале на поклоны — это большая честь, свидетельство признания актрисы в труппе, среди коллег. Моя тетя была на спектакле и потом сказала мне:

— Элочка, что такое? Весь зал говорит: «Быстрицкая, Быстрицкая…» А тебя нет… Это же неприлично…

Я шутливо пересказала этот разговор режиссеру. «Нет проблем, — сказали мне. — Выходи, кланяйся!»

Киевские зрители меня приняли. Я играла этот спектакль, пока он был в репертуаре театра. Моим партнером был Борис Андреевич Бабочкин! Феноменальный артист!

Но тогда, летом 1947 года, все это было от меня еще очень далеко: и работа в Малом, и знакомство с Николаем Афанасьевичем Светловидовым, и партнерство с Борисом Андреевичем Бабочкиным…

Вернусь в те времена, когда я, студентка провинциального педагогического института, изучала филологию и руководила студенческим танцевальным кружком. На олимпиаде в связи с завершением учебного года наш кружок получил первое место. Пожалуй, это было первое в моей жизни признание. Невелика награда, но я ею очень гордилась и мысленно говорила родителям: «Видите? У меня кое-что получается». Тем более что меня премировали путевкой на двенадцать дней в дом отдыха профсоюза работников искусств. Там отдыхали и начинающие, и уже известные актеры, даже целые ансамбли. И, конечно, устроили вечер самодеятельности — пели, танцевали, играли. Не помню уже, что я делала на сцене, но, наверное, выступила с успехом, потому что ко мне подошла актриса Киевского театра имени Ивана Франко и спросила:

— Деточка, вы где учитесь?

Я ответила, что в Нежинском педагогическом институте. И она вдруг сказала:

— Жаль. Вам надо в театральный.

Это была Наталья Александровна Гебдовская. Она меня помнила, уже в глубокой старости, далеко за девяносто, иногда звонила мне. У нее всю жизнь сохранялся чудесный молодой голос. Помню, как она начинала разговор:

— Ну, як вы там, дорога моя?

Мы с нею всегда говорили на украинском языке, я хорошо его помню, он мне нравится своей певучестью.

А тогда Наталья Александровна сказала всего лишь несколько слов, но это были именно те слова, которых я интуитивно ждала. Мне требовалось заинтересованное участие опытного, умного человека, чтобы побудить меня к действию. Я говорила себе: «Вот, разглядела же во мне Наталья Александровна что-то такое, раз посоветовала мне стать актрисой!» Ее мнение было очень важно для меня, так как Наталья Александровна была актрисой известного во всей Украине театра. А я — всего лишь провинциальной девушкой, мечтавшей о сцене.

Ни тогда, ни позже я не отличалась робостью или неуверенностью, но мне всегда требуется собраться с душевными силами, чтобы совершить Поступок.

Из дома отдыха я возвратилась с четкими планами на ближайшее будущее. Папа в это время все еще служил в Вильнюсе, и я решила сохранить летнюю стипендию, чтобы отвезти сестру и все наши вещи в Вильнюс. А на те деньги, что останутся, поехать в Киев и попытаться поступить в Театральный институт имени Карпенко-Карого.

Неделя за неделей, день за днем — время поджимало: надо было сдавать документы, готовиться к экзаменам. Но вначале требовалось сказать родителям, что я не изменила своих планов — хочу стать актрисой. И стану! Родители считали ведь, что я угомонилась, как говорят на Украине — перебесилась. Снова были разговоры-уговоры, призывы одуматься.

— Ну хорошо, — говорила мама. — Ты не хочешь стать врачом, это можно понять. Но ты уже студентка педагогического института, профессия педагога очень уважаемая, что тебе еще надо?

Родители не узнавали свою послушную дочь. Я слушала их с большим почтением, но когда они исчерпали все доводы, заявила, что решение свое не изменю и очень прошу понять меня.

Мама была настолько против, что заперла всю мою одежду. Это меня не остановило.

— Все равно поеду, — заявила я твердо.

Мама спросила, тяжело вздохнув:

— А на что ты будешь жить?

— Заработаю, — с оптимизмом ответила я.

Сняла с веревки платье, которое постирала, и в нем уехала. Весь мой багаж состоял из небольшого чемоданчика.

Отец, провожая меня, купил буханку черного хлеба и две бутылки ситро. Он сказал:

— К сожалению, я больше ничего не могу тебе дать.

Небольшие деньги у меня были свои — остатки летней стипендии. Я чувствовала себя очень свободной и независимой. И тогда, и впоследствии часто вспоминала моих старших друзей по госпиталю, благодаря которым я научилась самостоятельно принимать решения и добиваться их осуществления.

Это были для меня поворотные дни. Еще можно было отступить, смириться. Но я понимала, что тогда моя мечта стать актрисой так и останется просто красивой мечтой.

В Киеве я остановилась у бабушки, мне не надо было платить за жилье. Я ни минутки не сомневалась, что поступлю в институт. Это была какая-то безоглядная вера в себя. А пока я не пропускала случая побывать на спектаклях замечательных украинских театров. Тогда играли выдающиеся мастера — Амвросий Бучма, Наталья Ужвий, «семейство» Юра — Гнат Петрович и его брат Терешко — и многие другие.

Театральный Киев всегда соперничал с театральной Москвой, и это приносило обоюдную пользу. Именно в то время в Киеве блистала плеяда актеров, которых зрители буквально боготворили. И Киевский институт театрального искусства пользовался огромной популярностью среди молодежи, его можно было сравнить лишь с московскими ГИТИСом или ВГИКом. Конкурс был очень высоким, отбор — тщательным. И это можно понять. Преподавали в институте признанные мастера украинского театра и кино, и никто из них не хотел потратить четыре года своей жизни (в институте было четырехгодичное обучение) на натаскивание бездарностей.

В институте я подавала документы на отделение кино, студентов туда набирал Амвросий Максимилианович Бучма. Он уже тогда был легендой украинского и советского кино и театра. Достаточно сказать, что на сцене он был с 1905 года, играл в первых советских кинофильмах. Я не буду перечислять все сыгранные им роли — их было много. Напомню лишь, что это он сыграл Тараса в «Непокоренных», Алексея Басманова в «Иване Грозном», Лещука в «Подвиге разведчика». Это был человек, словно сотканный из таланта. Он покорил вершины мастерства. Учиться у такого мастера было пределом моих мечтаний.

Но… мне отказали. Я не знаю причины, но думаю, что было слишком уж много желающих. Тогда я попросилась на русское театральное отделение, однако меня определили на украинское. Думаю, это произошло потому, что среди абитуриентов было немного таких, кто чисто и свободно говорил по-украински, а я владела им так же, как и русским.

Я написала маме, что не сомневаюсь: пройду все отборочные конкурсы и поступлю. Но это была бравада, лукавство: я панически боялась провалиться — душа уходила в пятки, и я дрожала перед каждым экзаменом. Страшно было даже подумать: вдруг придется возвратиться к родителям ни с чем? Они, конечно, не будут упрекать, только, боже мой, зачем мне такой позор?

Но я умела держать себя в руках. Уже тогда твердо знала: никто не должен видеть тебя растрепанной или беспомощной, уверенность в себе — шажок к успеху.

К счастью, перед сдачей документов и экзаменами у меня не случилось очередного бурного объяснения с родителями. Мама смирилась, а отец… Он хотел мне добра, стремился, чтобы у меня в руках была надежная, уважаемая в его окружении и вообще среди серьезных людей профессия. А уж коль так не получилось, каждый из нас остался при своем мнении.

Директор института, естественно, не забыл о необычной просьбе моего папы — такое не забывается. Но он оказался достаточно мудрым человеком, чтобы не вспоминать об этом. Приемная комиссия ориентировалась на результаты вступительных экзаменов, мою куцую творческую биографию и прочие объективные данные.

Общеобразовательные экзамены я не сдавала: у меня был диплом с отличием, и я уже училась в Нежинском пединституте. Зато на экзаменах по специальности меня «пытали» довольно строго. Я читала басню, прозу, стихи, пела, танцевала — такое вот тестирование на «профпригодность». Видит Бог, как я старалась! После нескольких дней тревожного ожидания я нашла свою фамилию в списке принятых. Трудно передать мою радость — я была просто счастлива. Планов у меня было множество, я видела себя уже актрисой. Словно огромная тяжесть свалилась с плеч — жизнь прекрасна!

И вот буквально за несколько дней до начала занятий вдруг узнаю, что мандатная комиссия… меня отчислила! Оказалось, я не представила справку о том, что вошла в пять процентов выпускников медучилища, которым разрешается продолжать учебу в других учебных заведениях. Было тогда такое правило. Кстати, цифра «пять» для меня почему-то роковая, она меня преследует всю жизнь. Но у меня справки и не могло быть на руках, поскольку я ее сдала при поступлении в Нежинский пединститут. Что же делать? Я в ужасе: столько пережить, столько перетерпеть, быть принятой и вдруг отчисленной? Растерялась, и на лице, видимо, у меня было написано все, что человек чувствует в такие минуты.

Мимо проходил Яков Иванович Токаренко, преподаватель истории, доброжелательный и очень колоритный человек.

— Чого ж вы так стоите? — сочувственно спросил он.

Я ему все выложила.

— Езжайте в Нежин, — посоветовал он, — пойдите в пединститут и возьмите свою справку.

И я поехала. Но в институте мне справку не выдали — не положено.

Был там замечательный педагог и писатель, который случайно меня встретил и участливо расспросил, что со мною приключилось.

— Ну что вы расстраиваетесь? Зачем вам объяснять в кадрах, для чего понадобилась эта справка? Просто скажите: для снятия копии.

— Но в театральном институте нужен оригинал, — засомневалась я.

— Ну и поезжайте с оригиналом, — спокойно сказал он.

Это было для меня, наивной, таким потрясением! Но именно так я и поступила. Справку я предъявила в приемную комиссию института, оттуда ее передали в мандатную комиссию, и меня восстановили. Для этого мне пришлось походить по начальственным кабинетам, доказывать, ждать. Ничто в жизни не проходит бесследно, война научила меня терпению и стойкости.

В популярной песне поется: «Мне часто снятся те ребята…» Мне всю жизнь будут сниться мои раненые, мои передвижные, на колесах, госпитали, окровавленные бинты, кровь на белых халатах. И поступление в театральный институт стало как бы рубежом: прошлое уходило, начиналось будущее. Закончился важный период моей жизни, в котором объединились военные годы, время взросления, пришедшееся на послевоенную разруху, поиск себя. Судьба не скупилась на испытания. Может, это было и неплохо? Ведь тем, что получаешь легко, беззаботно, из чужих рук, не особенно дорожишь. Много позже я думала: а как сложилась бы моя жизнь, если бы во время памятного посещения директора института отец, в полном офицерском блеске, при погонах и орденах, сказал:

— Вы должны принять мою дочь в институт! Я — фронтовик, и она фронтовичка…

К счастью для меня, он сказал прямо противоположное. И я ему, его памяти за это низко кланяюсь, ибо он поступил мудро, отдав мою судьбу в мои собственные руки.

Легкомысленные опыты самостоятельной жизни

Я— студентка! Будущая актриса! В это я долго не могла поверить. Мне все казалось прекрасным сном, и я опасалась, что однажды утром проснусь, а сон ушел, рассеялся.

Прошли первые праздничные дни, педагоги выступили со своими напутствиями, и потекли будни.

Требовалось научиться жить полностью самостоятельно. Меня больше никто не опекал, над душой никто не стоял. Живи как сумеешь! «На жизнь я себе заработаю», — легкомысленно заверила я маму. Легко сказать, но трудно сделать! Родители не отказывались помогать мне, но возможности для этого у них были ограниченными. Приходилось рассчитывать на собственные силы.

Я легко познакомилась с другими студентками. Одна из моих новых подруг сообщила мне:

— Сейчас снимают «Тараса Шевченко». Давай попытаемся попасть в массовки.

На массовках можно было заработать — я ведь твердо решила быть самостоятельной. Вспоминая то время, я думаю об оптимизме, с которым смотрела на свое дальнейшее будущее. Впрочем, я даже не особенно задумывалась, на какие средства буду жить. У меня была цель и уверенность, что не пропаду.

Если ты не встретился с трудностями в профессии актера, если ты их не пережил, если в твоей жизни не случилось ничего такого, что заставляет сильнее биться сердце, испытывает тебя и физически, и нравственно на прочность, — ничего потом из тебя не получится. Нужно все испытать, узнать, попробовать, понять. Одной лишь фантазии, даже самых благих порывов, не подкрепленных делом, не хватит для серьезных выводов, для того чтобы наполнить жизнь нужным содержанием. Но все это я поняла гораздо позже, когда появился житейский и сценический опыт. А тогда было лишь оптимистичное: «Не пропаду!» И слабенькая надежда, что немного заработаю участием в массовках.

Съемки массовых сцен будущего фильма «Тарас Шевченко» шли на Аскольдовой могиле. Напомню читателям, что Аскольд — это древнерусский князь, который вместе с Диром правил Киевом и был убит князем Олегом. Аскольда похоронили на крутом берегу Днепра, и его могила стала своеобразным местом паломничества для многих поколений украинских творцов. Бывал здесь и Тарас Шевченко.

Подружки сказали мне, что надо с утра пораньше пойти к Аскольдовой могиле. Меня предупредили — желающих много. Я не пришла — прибежала. И увидела огромное количество людей — и совсем юных, как я, и уже «закаленных» в киномассовках. Каким-то чудом я пробилась сквозь беглый отбор.

Самое любопытное, что в этой творческой сутолоке я почувствовала себя хорошо, ибо надо было танцевать гопак или казачок, а для меня это было легко и просто, я ведь в балетной школе училась. Мне выдали украинский национальный костюм, я встала в круг девушек, которые были очень близко к съемочной камере, и с волнением подумала: «Боже мой, какое счастье, папа с мамой увидят меня и поймут, что я уже актриса». Я все еще пребывала в том возрасте, когда самым важным было, что скажут папа с мамой.

Тогда для меня все было ясно, все решения — просты. Не то чтобы я ни над чем не задумывалась, всего сильнее были желания, и именно они давали силу для достижения того, к чему стремишься. А вот сомневаться, колебаться — вдруг не получится?! — мне это уже и тогда было не свойственно. Я ставила перед собой цель и шла к ней, добивалась ее осуществления своим трудом, работой, на пределе тех возможностей, которые дала мне судьба. И это единственно правильный путь в жизни, я сохранила это качество характера.

Я с упоением танцевала быстрый, веселый гопак, мне казалось, что я это делаю лучше других девушек. Но вдруг раздался раздраженный голос режиссера:

— Уберите отсюда эти черные сапоги!

«Черными сапогами» оказалась я. На всех остальных девушках были красные сапожки, а мне, единственной, достались черные. Помню, я подумала: «Я же не хуже других, я танцую на их уровне! Но почему же мне не поменяли сапоги?» Наверное, это была нелепая случайность, но все надежды, что меня увидят в фильме папа с мамой, тут же рассыпались в прах из-за нелепой случайности.

Впервые я подумала, что дело, которому собираюсь посвятить всю свою жизнь, не всегда зависит от меня, что бывает множество случайностей, которые невозможно предвидеть. Но это не поколебало моей уверенности в успехе. И надо сказать, я все-таки снялась в другой массовой сцене этого фильма.

Я упорно искала любые возможности для того, чтобы попробовать свои силы и одновременно заработать. Конечно, я понимала, что у меня нет имени, меня мало знают, а по правде говоря, совсем не знают, и потому не приходится капризничать, выбирать. В это время в Киев приехал на гастроли знаменитый цирковой артист, «король манежа», как его тогда называли, Кио со своей группой. Одна из студенток, потом она стала известной и любимой актрисой, сказала мне:

— Пойдем, они всегда набирают балет.

И мы с нею пошли. Но нам сказали, что в этот раз балет не нужен. Огорченные, мы уже повернулись уходить. Но, очевидно, мы все-таки приглянулись, понравились. Нас остановили:

— Кио нуждается в двух ассистентках.

Меня спросили:

— Вы воздуха боитесь?

— Нет, что вы! Конечно, нет, — ответила я.

В самом деле, кто же боится свежего воздуха?

Но я представления не имела, что такое у цирковых артистов «воздух». И поняла это только на выступлении. Все репетиции были за кулисами, в служебной части цирка. Я должна была заменить лилипутку, которая выезжала на арену в китайском фонаре. Точнее, гвоздем этого аттракциона был выезд трех лилипуток в этих фонарях: нарядные лошади, разукрашенные фонари, маленькие, невесомые актрисы в нарядных, блестящих одеждах… Китайский фонарь — это ажурное сооружение из прутьев со шторками, со специальной системой зеркал, линз, красивой подсветкой. С небольшой площадки фонарь поднимается под купол цирка. Я не буду раскрывать секреты этого аттракциона, он и сейчас используется в репертуаре. Просто хочу объяснить, что испытала, когда вдруг фонарь медленно поплыл под купол, его шторки раздвинулись и я оказалась высоко над ареной. Увидела внизу маленьких людей, странно уменьшившуюся в размерах арену. Фонарь слегка качался… Вот тут я и поняла, что циркачи именуют «воздухом». Повисев под куполом, фонарь медленно опускался, Кио хлопал в ладоши, а я должна была, как от меня требовали, «легко спрыгнуть и грациозно убежать с арены». Между прочим, спрыгнуть с высоты в полтора метра, в туфельках на тоненьких каблучках!

Теперь уже можно признаться: я безумно боюсь высоты. И когда раздвинулись шторки, я панически испугалась. Схватиться было не за что — прутья у фонаря тоненькие, хлипкие. Спрыгнула я довольно удачно и, как мне казалось, элегантно раскланялась со зрителями.

Я была в жутком страхе, за кулисами у меня долго дрожали руки. Гордость не позволила попросить стакан воды. Требовалось спрятать эмоции, не показать страха, ибо мне нужно было удержаться у Кио. По сравнению с участием в массовках на киносъемках у него платили в шесть раз больше. А я лишь начинала свою студенческую жизнь, мне нужны были деньги на питание, хотелось приодеться, правильно же говорят: «Встречают по одежке…»

Актриса, даже начинающая, не должна позволять себе небрежно одеваться, ведь те, кто может дать ей работу, часто судят о ней по первому впечатлению. Но тогда я просто не могла позволить себе одеваться модно. У меня были две-три блузки, сарафан и много бантиков.

Это время я назвала впоследствии временем надежд — главным было удержаться, пробиться, не затеряться в толчее сотен и тысяч красивых, раскованных, уверенных в себе девушек, толпящихся у входа в мир искусства.

Я понимала, что если поработаю у Кио месяц, то смогу год спокойно заниматься в институте, у меня появится возможность жить безбедно, и я докажу родителям, что поступила правильно, хотя и пошла против их воли. И я очень старалась…

Молодость бывает безгранично самоуверенной, и это очень хорошо. У Кио я работала до тех пор, пока не закончились его гастроли в Киеве.

Студентка, комсомолка, отличница

Я несколько изменила шутливую реплику из известной кинокомедии, но мои дела обстояли именно так: я была студенткой, комсомолкой стала еще на фронте, где комсорг эвакогоспиталя вручил мне комсомольский билет, а все экзамены я сдавала на «пятерки».

Вначале учеба давалась мне с трудом. Я ведь очень многое в связи с войной пропустила, систематических знаний за среднюю школу у меня не было, а медицинское училище обучало фельдшерско-акушерским навыкам, азам медицинской профессии. Мне многое дал Нежинский педагогический институт, но ведь я там проучилась всего год.

И я держалась на самолюбии, свои «пятерки» зарабатывала трудом. Уходила в институт рано утром, приходила домой поздним вечером.

Бабушка с недоумением говорила:

— Что это за институт, в котором девочка занимается с раннего утра и до ночи? Что ты делаешь там по вечерам?

А я днем училась, слушала лекции, а по вечерам репетировала. Расписание составлялось с учетом того, когда свободны аудитории и студии.

Вначале институт находился на старой киевской улице — Мало-Васильковской. И мы, студенты, лихо распевали свой гимн:

Пусть говорят, что лучше всех московский,

Пусть ленинградский лучшим назовут.

Мы любим наш на Мало-Васильковской

Родной и близкий театральный институт…

Вскоре его перевели в более престижное место — на Крещатик. И вторая часть куплета стала звучать так:

Мы любим наш — напротив Бессарабки —

Родной и близкий театральный институт.

Те, кто нас слушал, улыбались. Дело в том, что Бессарабка — это известный всему Киеву рынок, примыкающий к Крещатику. С ним у киевских старожилов связано множество анекдотов и забавных историй, там можно было встретить весьма колоритные фигуры.

Педагогами моими были Иван Иванович Чабаненко и Леонид Артемович Олейник. Именно они учили актерскому мастерству. Сценическую речь преподавала Полина Моисеевна Нятко, замечательная актриса с дивным голосом, великолепная чтица. Она помогла мне избавиться от моего южнорусского говора.

Большинство своих педагогов я уже не очень хорошо помню — прошло столько времени, а дневников я не вела. Но там, в институте, были очень хорошие люди. И воспоминания о студенческих годах у меня остались совершенно изумительные. Я очень многое познала и многому научилась. Налет провинциальности постепенно исчезал.

Училась я с наслаждением. Обожала занятия по актерскому мастерству, по сценической речи, по движению. По пластике я была впереди других студентов. И даже вокал мне нравился. У меня было колоратурное сопрано, но меня раздражал обязательный репертуар. «Зачем? — думала я. — Зачем я пою романс Антониды, алябьевского „Соловья“, если мне предстоит стать драматической актрисой и в лучшем случае исполнять простенькие романсы?» Когда я начала сниматься в кино, стала убирать «верхи» своего голоса.

Четыре года — это большой срок. Отношения с родителями продолжали оставаться натянутыми, что беспокоило. Меня не устраивала растянувшаяся во времени «роль строптивой дочери». Я люблю, когда в семье царит взаимопонимание.

После первого курса родители разрешили мне на каникулах навестить их в Вильнюсе. Я с радостью отправилась к ним. Тогда я проходила пробы в моем первом фильме. Меня должны были вызвать на студию. И вот однажды утром мама вышла на звонок в дверь и тут же позвала папу. Я вслед за ними выскочила на лестничную площадку. И вижу: стоят папа с мамой на ступеньках и не могут разобраться, что за телеграмма мне пришла. А в телеграмме было примерно следующее: вы утверждены на роль Лены в фильме «В мирные дни», приехать тогда-то и туда-то… Родители не знали о пробах: я, может быть, из суеверия скрывала от них, что меня «смотрят» на одну из главных ролей в новом фильме.

Я перегнулась через перила, взяла телеграмму и со смешным достоинством сказала:

— Это мне! Я знаю, в чем дело.

Уже в квартире объяснила, что буду сниматься в новом фильме студии Довженко. Фильм «В мирные дни» — о подводной лодке, героизме наших моряков. Его снимал режиссер Владимир Браун. Напомню, что тогда практиковались конкурсы на роль, то есть предполагалось вполне честное соперничество: покажи себя, и, возможно, специальная творческая комиссия выберет тебя. Врачом Леной, возлюбленной капитана подлодки, хотели стать несколько вполне профессиональных актрис. Я же была новенькой, нигде и ничем не заявившей о себе.

Моя актерская карточка после съемок в массовках оставалась на киностудии. Кроме массовок у меня была в «Тарасе Шевченко» крошечная роль горничной графини Толстой. Графиню играла Марина Алексеевна Ладынина. Потом эпизоды с графиней сильно сократили, и, естественно, эта участь постигла и ее горничную. Но в массовых сценах я мелькала. Думаю, что кто-то мне симпатизировал или проникся сочувствием к дебютантке в кино. И когда собирали актеров для фильма «В мирные дни», меня пригласили на студию. Спросили, на каком я курсе.

— На втором, — гордо ответила я.

Действительно, я уже окончила первый и благополучно перешла на второй курс. Студия стала наводить справки. Второй курс вел Гнат Петрович Юра. Меня в списках студентов второго курса не оказалось — приказ о переходе еще не был подготовлен. Подумали, что я обманула, возникла неловкая ситуация. В общем, это неважно, в конце концов все выяснилось, и я снялась в пробах. Потом пришла телеграмма в Вильнюс…

Я поехала на студию. Был подготовительный период — подбор костюмов, грима, знакомство с другими участниками съемок. Да, я забыла сказать, что для того, чтобы получить эту первую в моей жизни роль в фильме, я не пользовалась никакими связями — у меня их не было. Просто я искала, к чему бы приложить силы. Узнала о фильме, о том, что «смотрят» для него студентов института, и предложила свою кандидатуру. На меня «посмотрели» и предложили пробы. И в будущем я не раз убеждалась, что уповать на связи и помощь друзей можно, но не нужно на это сильно рассчитывать, лучше надеяться на собственные силы и проявлять инициативу.

Дорога в Киев оказалась неожиданно тяжелой. В Гомеле — пересадка, надо было ждать киевского поезда двадцать шесть часов (из Вильнюса прямого железнодорожного сообщения с Киевом не было). Путешествие получалось длинным. Папа устроил меня в офицерский вагон. Как сейчас помню, в те годы для военнослужащих предназначался седьмой вагон. Папа посоветовал в Гомеле пойти в комнаты для проезжающих (были и такие), заплатить за ночлег и дожидаться поезда.

Я оказалась в одной комнате с женщиной, которая ехала во Львов и тоже дожидалась своего поезда. Она была из Коми. Мы разговорились. Я узнала, что у нее остались пятеро детей в поселке, где она живет.

— А кто же с ними?

— Как кто? Собаки…

Оказывается, там, у нее на родине, собаки натасканы, выдрессированы на охрану и даже… на воспитание детей! Они не позволят детям сделать ничего такого, что не положено. Собаки охраняли детей, а соседки их кормили.

Рассказ этой женщины стал для меня потрясением. Вот из таких встреч, из изумления от увиденного и услышанного и складывалось в то время мое представление о жизни.

В Киев я доехала благополучно, и буквально на следующий день начались съемки. Мне очень хотелось, чтобы роль у меня получилась, и я честно работала. Но роль была невыигрышной, без динамики, только пребывание в кадре. Я очень старалась, слушала все, что мне говорил режиссер, опытный «маринист» Владимир Браун. Вторым режиссером фильма был Евгений Брюнчугин, оператором — знаменитый Демуцкий, мастерство которого высоко ценилось, — один из классиков операторского искусства. В фильме были заняты профессиональные актеры — я впервые попала в такую среду.

Снималась картина «В мирные дни» на Черном море, в основном в порту Поти. Съемки заняли все лето. В профессиональном плане я сильно продвинулась. Моими партнерами были Г. А. Юматов, В. В. Тихонов, Н. С. Егорова — они тогда только начинали, но уже были настоящими актерами. А Сергей Гурзо после фильма «Смелые люди» стал просто всенародно известным, не было такого города или городка, где бы его не знали. Я много почерпнула из общения с ними, гордилась совместной работой. Правда, у них были роли, а у меня только присутствие.

Возвратилась на занятия в институт с опытом и массой впечатлений. На моем втором курсе только-только справились с исполнением отрывков из художественной прозы. Я же считала себя уже опытной актрисой.

Мне после съемок в фильме предстояло сыграть роль Пановой в спектакле «Любовь Яровая», который готовился в институте. Панова курила, и по вечерам, после съемок, когда все уходили погулять в красивом городке, я оставалась в номере, брала пачечку «дукатинок» и давилась горьким дымком. Так я научилась курить. Это безобразие длилось довольно долго, лишь через много лет я все-таки сумела бросить. А после возвращения в Киев со съемок на курсе все смотрели с любопытством, как я «дымлю». В то время ведь очень немногие девушки курили, в основном врачи и медсестры-фронтовички. Тогда я, кстати, поняла, что не все смотрят на них с восхищением, совсем наоборот, многие «штатские», не воевавшие, с осуждением: мол, прошли девушки огонь, воду и еще кое-что.

Война все дальше уходила в прошлое, и вместе с нею — героика и романтика тех лет. С удивлением я обнаружила, что многие хотели бы забыть войну, хотя все напоминало о ней. Вчерашние солдаты и офицеры все еще носили военную форму, но без погон, — другой одежды у них просто не было, жили все скудно. На улицах встречалось много инвалидов, людей, искалеченных войной. И на них смотрели уже с привычной жалостью.

Много позже я поняла, что люди стремились забыть не войну, а кровь, горе, невозвратимые потери.

Студенты ходили разбирать руины Крещатика, и я вместе со всеми участвовала в этих субботниках-воскресниках. Почему-то думалось, что заново отстроенный Крещатик подведет черту под военными годами.

В институте среди студентов мое участие в съемках фильма не вызвало особого оживления. Все мы пытались что-то делать, где-то играть или сниматься. Однокурсники считали, что мне повезло — только и всего. Меня расспрашивали, как это мне удалось, я говорила правду, мне не верили.

А для меня было важно то, что я не разочаровалась в профессии. И этими съемками, и многим другим я все время доказывала себе и окружающим, что все сделала правильно.

Правда, уверенность в себе у меня была внешняя, напускная. Уверенности никогда нет у актера. Каждая новая роль — это миллион сомнений и терзаний. Но окрепло желание овладеть профессией, получить право работать в этой области. Театр и кино по-прежнему оставались для меня «загадочным континентом», о котором мне ничего не было известно, — ведь я жила в совершенно ином кругу. И более тесное знакомство с моей будущей профессией предполагало еще множество больших и маленьких открытий.

Каждый вечер, если у меня не было репетиций, я ходила в какой-нибудь театр. Другие студентки бежали на свидания, я — в театр.

Я не пропускала ничего более или менее значимого в театральной жизни. Восхищалась Михаилом Романовым в «Живом трупе», Амвросием Бучмой в «Макаре Дубраве», Полиной Нятко в роли Дуньки в «Любови Яровой». Сами того не ведая, эти выдающиеся актеры преподавали мне неоценимые уроки мастерства. Я не стремилась им подражать — это невозможно, я просто была прилежной ученицей.

У меня были и сугубо практические цели: в Театр русской драмы имени Леси Украинки я ходила, чтобы овладеть чистым русским языком, в Театре имени Ивана Франко я училась хорошему украинскому языку. В Киевском оперном театре смотрела все балеты и слушала некоторые оперы (на те, что мне активно не нравились, я не тратила времени). Иными словами, занималась самообразованием, ибо прекрасно понимала, сколько всего еще мне не хватает, сколько предстоит освоить. Столичные девочки многое получили уже в юные годы, ибо росли в благоприятной для развития среде. А от Киева до Нежина — рукой подать, но Нежин был уже провинцией.

И вообще огромное, странное пространство пролегало между мною, студенткой, и «сестричкой» из фронтовых госпиталей. Но я никому не завидовала — просто стремилась наверстать то, что было упущено не по моей вине. Помню слова из популярной в те годы песни: «Ах, война, война, война, что же ты наделала…» Война оставила в живых отца, маму, меня, сестренку, и уже за это я была благодарна судьбе. А остальное, считала, я нагоню и свои шансы не упущу — такая верящая в себя и одновременно сомневающаяся в себе девушка…

Признаюсь: я не умела кокетничать и никогда не использовала свои, по общему мнению, незаурядные внешние данные для достижения амбициозных целей. Чтобы была понятна моя мысль, скажу: обо мне не говорили «красотка», а вот «красивая девушка» — часто. На курсе и в институте отношение ко мне было спокойное, ровное. Уже потом студенты мне признавались, что, хотя я и числилась среди первых красавиц, они не решались в отношении меня переходить допустимые границы. Меня это вполне устраивало, так как я считала, что и большая любовь, и высокие личные эмоции — это все впереди…

Через полгода учебы я ушла от бабушки. Мне было страшно неудобно приходить каждый вечер поздно, беспокоить пожилую женщину, к тому же не очень здоровую. Сняла, как тогда говорили, угол — жила в одной комнате вместе со студенткой, кажется Института физкультуры. «Углы» мы искали не вместе, просто нас свел случай: ей требовалось где-то жить, мне — тоже. Моих средств на то, чтобы самостоятельно снять комнату, не хватало.

«Угол» я нашла в коммунальной квартире в доме по улице Красноармейской, там, где она примыкает к площади Льва Толстого. Сейчас она называется улицей Льва Толстого, а площади, я думаю, вернули старое название — Караваевская. Это был почти центр города и от моего института поблизости.

В коммунальной квартире жили две семьи — наши «хозяева» и еще одна пара, у которой был сын Яков, студент медицинского института, очень музыкальный парень. Мы остались с ним друзьями, хотя разбросало нас в разные города и даже страны и профессии и судьбы у нас разные. После окончания института мы на какое-то время потеряли друг друга из вида, тем более что я долго не была в Киеве. Когда же приехала на гастроли с Малым театром, при первой же возможности побежала повидаться с Яковом. Он уже женился, у него родился сын. К сожалению, мерзость той странной жизни, которой мы жили тогда, не обошла эту семью стороной. У мальчика было косоглазие, его требовалось лечить: благодаря помощи друзей и дальних родственников его приняли в хорошую клинику в США. Мальчик уехал. И Яков, который блестяще окончил медицинский институт, стал ученым, работал в известной лаборатории, потерял сразу все — работу, друзей, которые начали его сторониться, перспективы. Яков и его жена страдали, он работал дворником, разносил почту, словом, ему надо было хоть что-то делать, иначе бы его судили и выселили из Киева как бездельника и тунеядца…

Я не могла понять, почему преследуют людей, у которых и так огромное горе — болезнь сына. Разве они враги? Просто несчастные люди… Я и сегодня не понимаю, кому и зачем это было нужно. Слава богу, времена меняются.

С огромными трудностями и сложностями через несколько лет Якову и его жене удалось выехать в США. Мы иногда перезванивались. И первое, что я сделала после страшного террористического акта 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке, — позвонила Якову, чтобы узнать, не зацепила ли их беда. Обошлось, они остались живы и здоровы. Но сегодня их обоих уже нет на свете, а память осталась самая теплая.

У меня не было той шумной студенческой жизни, как ее традиционно представляют. Редко случались веселые вечеринки, я сторонилась шумных компаний. На них не хватало ни времени, ни денег. Учиться в театральном институте и остаться живым и здоровым очень непросто. Труд это тяжелейший. Только когда я освоилась, добралась до старших курсов, появились какие-то ребята, «кавалеры», пошли разговоры о замужестве. А раньше, извините, никого, нигде и никак…

С учебой проблем не возникало, просто иногда случались маленькие недоразумения. Допустим, мне надо было сдать зачет по плаванию… А у моей мамы в детстве утонул брат, мама боялась отпускать меня на воду, и я не научилась плавать. Зачет мне поставили условно, я клятвенно пообещала, что за лето научусь плавать, постараюсь преодолеть боязнь воды. И научилась — во время съемок фильма «В мирные дни» на море. И сдала зачет после возвращения в Киев. Когда я приезжала на каникулы к папе с мамой в Вильнюс, я с гордостью переплывала студеный Нерис.

Закончились каникулы, и я возвратилась в Киев.

Мои дела в институте, повторяю, обстояли вполне благополучно. Я очень любила все специальные предметы, связанные с будущей профессией, к общеобразовательным относилась спокойно: раз надо — значит надо. Считала, что актриса должна делать не только то, что любит, но и то, от чего не отвертеться.

В 1952 году на зимние каникулы нас, группу студентов-отличников, премировали поездкой в Москву. По тем временам это была большая честь, и другие студенты нам завидовали. А я была просто счастлива.

Именно тогда я впервые побывала в Большом театре, впервые — во МХАТе и впервые смотрела спектакли Малого театра на его родной сцене, в его священных стенах.

Конечно, встала в очередь в Мавзолей В. И. Ленина и… отморозила себе ноги. Я не подготовилась к московской зиме и была наказана за это. Но не пойти в Мавзолей не могла — так мы были воспитаны.

Жили мы в общежитии ГИТИСа, и все время я буквально носилась по Москве. Раззолоченный Большой театр… Красная площадь, Кремль… Я видела все это в кино, но вот так, «живьем»…

Мне и в голову не приходила мысль сравнивать Москву с Киевом. Это были разные планеты. Киев — родной, уютный, в нем все знакомо, известно. А Москва поражала величественностью, державностью. Потом я изредка бывала в Киеве и не узнавала его. Он стал совершенно иным и словно отдалился от меня. А Москва с каждым прожитым в ней годом становится все ближе и ближе. Но тогда, зимой 1952 года, я и представить не могла, что буду жить в Москве и работать в Малом театре. Это была неосуществимая мечта, хотя я и внушала себе, что все в моих руках. Мои интересы сосредоточивались на учебе, я не позволяла себе ничего, что могло помешать мне, избегала мимолетных романов, зряшных знакомств. О замужестве даже не помышляла, хотя такие предложения были — парни не обходили вниманием красивую девушку, а студенческая жизнь, конечно же, предполагала и любовь, и свадьбы.

В нашем институте училось много красивых девушек, иные выходили замуж, особенно на последних курсах, когда требовалось устраивать свою судьбу, и в разговорах замелькали слова «распределение», «назначение», «киевская прописка». Однажды «дрогнула» и я: сблизилась с одним молодым актером, которому очень нравилась. Парень настойчиво предлагал мне расписаться, сокурсницы именовали его моим женихом. Он очень серьезно смотрел на наши отношения, о намерении жениться на мне сообщил своим родителям. Его мама даже поехала в Вильнюс, чтобы познакомиться с семьей будущей невестки. Тогда к таким вещам относились очень серьезно. Мои родители ей понравились. Я искренне считала, что влюблена в этого симпатичного парня. И дала согласие к концу учебы выйти за него замуж. Конечно, все это было страшным «секретом» для подруг и знакомых.

Но, видно, наши отношения были не очень крепкими, если рухнули почти мгновенно. Он уезжал на гастроли. Я собралась его провожать. И очень тогда торопилась. Сдала экзамен, забежала на рынок на Бессарабке, купила огромный букет распустившихся пышных пионов, помчалась на вокзал, чтобы успеть к отходу поезда. Поезд вот-вот должен был уйти. У входа в вагон рядом с моим женихом стояла девушка и прикалывала к лацкану его пиджака изящный букетик ландышей. И я вдруг представила себе, как нелепо буду выглядеть рядом с ним со своим огромным букетом красных пионов! То, что я увидела, было изысканным, тонким, прелестным. А то, что делала я, — излишним, грубым. Такого унижения я снести не могла! В этом что-то было, какой-то знак, сигнал, подсказка судьбы. Переживания ужасные, но сегодня я уже могу говорить об этом спокойно…

Те, кто знал эту историю, а таких было немного, говорили мне, что я была излишне суровой девушкой. Но я была суровой по отношению к себе! Объясню: я никогда не считала, что моя внешность позволяет мне делать то, что не разрешает мне моя нравственность…

И вот наступил 1953 год — год смерти Сталина. Начался он для меня неожиданно бурно. Я была уже на последнем курсе, уверенно шла к выпускным экзаменам, к диплому и, надеялась, — к интересной работе.

21 января был траурный вечер, посвященный годовщине смерти В. И. Ленина. В таких случаях полагался строгий, под печальное настроение, концерт. Естественно, участие в нем, по традициям того времени, было большой честью для каждой студентки. Я стояла перед дверью аудитории — должна была прочитать преподавательнице Полине Моисеевне Нятко «Поэму о Ленине» известной украинской поэтессы Натальи Забилы, чтобы услышать ее замечания и рекомендации. Ни она, мой любимый педагог, ни я, ее ученица, не хотели провала, конфуза на сцене — по тем временам это грозило бы большими неприятностями. Я повторяла про себя текст поэмы, настраивалась на минорно-торжественный лад. Помню, у меня на руке было пальто, сшитое из папиных отрезов на брюки, — материал для формы выдавали офицерам каждый год (родители все-таки помогали мне одеваться). В другой руке у меня был портфель. Вот так я и стояла, прикрыв глаза, сосредоточившись на предстоящей декламации.

Очнулась я от жуткой боли. Студент второго курса какой-то свистулькой дунул мне прямо в ухо. Еще в детстве у меня была болезнь ушей, ее кое-как вылечили, но они так и остались очень чувствительными к любым громким звукам. От свиста меня буквально пронзила острая боль. Я абсолютно автоматически перебросила пальто на левую руку и дала этому хулигану жуткую затрещину — от всего сердца, как говорится. Он отлетел, но не успел мне дать сдачи — открылась дверь в аудиторию, вышел другой студент, а я нырнула внутрь — читать. Прочитала без замечаний, вышла минут через тридцать — студенты уже живо обсуждали происшедшее: «Быстрицкая дала пощечину Медведеву». Вот почему помню его фамилию — из-за волны разговоров, которая прокатилась по институту.

Вечером мне мой педагог сказал:

— Подавайте заявление о вашем переводе в Харьков, потому что завтра будет приказ о вашем отчислении.

Сегодня это кажется невероятным, но тогда было именно так. В стране нарастала кампания борьбы с сионизмом, некоторые наши отнюдь не бездарные студентки уже испытали ее удары на себе. Быстрицкая подняла руку на Медведева! Этого было достаточно, чтобы вынести приговор, даже не выслушав меня!

Не задумываясь ни на секунду, я сказала педагогу:

— Если завтра будет приказ об отчислении, послезавтра ищите меня в Днепре.

Я прочитала поэму во славу Владимира Ильича, ушла домой и ночь провела в тяжелых раздумьях. На следующий день заместитель директора института, чудесный человек, сказал мне:

— Мы ничего решать не будем, пусть с вами решает комсомолия. А мы вас отчислять не станем…

Господи, были же и тогда разумные, добрые люди, для которых важна была суть конфликта, а не национальность студентки, отвесившей оплеуху хулигану!

Я уехала на каникулы к папе с мамой. Это были короткие зимние каникулы — после первого семестра. Возвратилась 6 февраля. Все было тихо и спокойно. Наступил март — умер Сталин. Конечно, я, как и все студенты, плакала, горевала. Но не могу сказать, чтобы я уж очень сильно страдала, — я видела на войне, как умирали люди, и давно поняла, что человек смертен. «Сталин умер, но дело его живет!» — звучали заклинания на всех собраниях. В стране шла истерия по поводу «кремлевских врачей-вредителей», «сионистских наймитов». Героиней на час стала доносчица-шизофреничка Тимашук. И в нашем институте нашлись «деятели», которые посчитали своим долгом включиться в эту кампанию: дело Сталина продолжало жить.

В институте пошли разговоры по поводу моих «странных» политических склонностей и привязанностей. Вспоминали, где и что я сказала, как вызывающе легкомысленно вела себя на каком-то страшно важном мероприятии. Вокруг меня создавалась атмосфера недоброжелательности, иные вчерашние друзья обходили меня стороной.

И вот на вторую половину марта назначается комсомольское собрание для обсуждения моего персонального дела. За всю войну я никогда и нигде не услышала ничего такого, что дало бы мне основание подумать, что я в чем-то ущербна. А тут… Я не понимала: на фронте меня любили раненые, ко мне хорошо относился медперсонал, и никому не было дела до того, как звучит моя фамилия. Тот парень, Медведев, кстати, оказался никудышным, никчемным — он сладострастно раздувал пустяковый конфликт, увидев в нем повод привлечь к себе внимание.

Это общеинститутское комсомольское собрание я забыть не могу. Уже и комсомола нет, а я все его помню. Мне инкриминировали странные вещи. Оказывается, на первом курсе я отказалась танцевать с Ваней Марушко, потому что от него «пахнет деревней». «Деревня пахнет хлебом, товарищи!» — восклицал один из ораторов. Не буду перечислять другие «обвинения» — противно. Коллективно «гоняли ведьму», а роль ведьмы досталась мне. Аспирант, которого я до этого и не видела, призывал: «Мы должны быть бдительными, товарищи! Вот и в университете раскрыли сионистскую организацию!» Назывались и другие вузы. Какое отношение это имело ко мне, я не представляла. Как позже выяснилось, никаких сионистских организаций нигде не было и в помине. Но некоторые вузы Киева уже захлестнула волна антисемитской истерии. В немилость попадали даже студенты, русские и украинцы по национальности, за то, что женились на студентках-еврейках. Их, оказывается, «завлекли», «вовлекли» и т. д.

Меня «молотили» до трех часов ночи. Наконец поднялся мой однокурсник Борис Кадаколович — по-моему, белорус. Он сказал:

— Ребята, вы что, с ума посходили? Она же все годы с нами училась, что мы, не знаем ее? О чем вы говорите, что вы ее затюкали?

Но это был голос одиночки. Я впервые видела, как еще вчера нормальные люди теряют здравый смысл, впадают в истерию, «разоблачают» и изничтожают человека. Зачем? Почему?

По всей стране шла охота на «сионистов» и «безродных космополитов», и наиболее ретивые в Киеве не желали остаться в стороне. Я не знаю, не помню, был ли на собрании Медведев, которого я наградила оплеухой. Про него все забыли, как и о первопричине моего «персонального дела».

Собрание закончилось в три часа ночи. Оно постановило исключить меня из комсомола и просить дирекцию исключить из института. Слава богу, на советском «дворе» был не тридцать седьмой год, потому что за таким решением тогда автоматически следовали репрессии — лагеря и смерть. Но я была готова ко всему…

Я вышла на улицу — была густая, мрачная мартовская ночь, город спал, горели лишь редкие уличные фонари, и изредка проносились машины. Шла в одиночестве, совершенно убитая, к себе на Красноармейскую и думала: «Что мне делать?» Решила: если меня исключат из института, я покончу счеты с этой жизнью. И я знала, что сделаю это.

В парадном подъезде моего дома вдруг увидела комсорга нашего курса. Он ждал меня, чтобы объяснить, что иначе он не мог поступить. Я не стала с ним разговаривать. У меня не было сил выслушивать его сбивчивый лепет. И сейчас помню, как жалко он выглядел.

Дома вновь вспоминала, что говорили на этом собрании в большом зале, где собрались комсомольцы всего института. Я не могла понять: как за пощечиной хулигану могло забыться то, что я воевала, защищала Родину? Всеобщая истерия — страшная вещь. Выдержать этот «показательный процесс», судилище и остаться здоровой, грубо говоря, не свихнуться — это было непросто. Я выдержала, потому что буквально на следующий день ко мне пришла неожиданная помощь.

Я встала, как всегда, рано, надо было идти на занятия — меня пока еще не исключили. Была так измолочена, так побита, что потребовалось собрать все свои силы, чтобы пойти в институт. Вошла в аудиторию, ни на кого не глядя. Жуткая ситуация… Никто со мной не разговаривал, я — чужачка, меня уже определили во «враги». Мелькнула даже мысль — а вдруг кто-нибудь из заклятых «активистов» спросит: «А ты что здесь делаешь?» Я была готова ко всему.

В аудиторию вошел художественный руководитель курса Иван Иванович Чабаненко — обычно у нас первые две пары были занятиями по актерскому мастерству. Иван Иванович сказал:

— Ох, я забыл журнал в деканате. Быстрицкая, пожалуйста, пойдите принесите его.

Я пошла за журналом. Возвращаюсь — не хочется входить в аудиторию. Решила, что неспроста меня «выделили». Обычно никогда ни за чем не посылали, по мелким поручениям ходили мальчишки. Мне не хотелось переступать порог аудитории, и я остановилась у неплотно прикрытой двери. И вдруг услышала, как Иван Иванович говорит:

— Если кто-нибудь из вас напомнит ей хоть словом, хоть взглядом о том позоре, который вы учинили ночью, — выгоню! Так и знайте.

Всем было известно, что Иван Иванович не меняет своих решений.

У меня в горле застрял комок. Я поняла, что он не отдаст меня. Вошла в аудиторию, положила журнал на кафедру, прошла в тишине на свое место. Для меня вопрос еще ночью, на рассвете стоял трагически определенно: жить или не жить — чисто гамлетовский вопрос. А теперь я решила, что буду не только жить, но и учиться дальше. Но никогда не прощу того позора, который мне устроили, и после окончания института при первой же возможности уеду из Киева, с Украины. Даже не знаю, кого я собиралась этим наказать.

Я действительно после окончания института не была в Киеве пятнадцать лет. После длительного перерыва приехала впервые с моим Малым театром на гастроли. Это был, как говорится, тяжелый случай — я снова все вспомнила: боль ушла, но человек не властен над памятью.

Но пока все шло «по порядку». Через какое-то время меня вызвали в райком комсомола. Райкомовский работник сказал мне:

— Дай комсомольский билет…

— Нет! — твердо заявила я. — Билет я получала на фронте! Вот, можете посмотреть издалека — вам я его не отдам!

Эти ценности того времени сегодня считаются дикостью. Но тогда я не представляла, как могу расстаться с комсомольским билетом. Современная молодежь не может понять, как мы жили, как позволяли вот так к нам относиться и вести себя так, как вели. Но ведь мы были честными и чистыми! И просто не знали другой жизни. По крайней мере, многие из нас или почти все.

Работник райкома сказал:

— Хорошо, просто покажи билет, мы хотим посмотреть, уплачены ли взносы.

Я ответила:

— Уплачены! Смотрите, все отмечено!

Тут же был Медведев — он не уплатил взносы за несколько месяцев. Услышав это, я почувствовала себя удовлетворенной. Мне вынесли строгий выговор — об исключении из комсомола речи не шло. Через два месяца его сняли… Но за что мне «выговорили», я так и не поняла — ведь я была права! Меня оскорбили и меня же наказали…

Нелегко было пройти через все это. Но я не позволяла себе впасть в отчаяние, опустить руки. Училась, как обычно, на пятерки, готовилась к выпускным экзаменам. Моей дипломной работой была роль Поэмы в спектакле «Не называя фамилий» В. Минко, популярного драматурга, написавшего нечто вроде пародии на нравы «золотой молодежи».

И педагоги, и сокурсники говорили, что роль Поэмы мне удалась. Я же быстро выбросила из памяти свою глуповатую героиню. Однако она вскоре напомнила о себе…

Назначение в тупик

Еще до получения диплома мы на курсе бурно обсуждали, кого куда пошлют и кому где предстоит работать. Тогда был жесткий порядок: два года надо отработать по «назначению».

Комиссия по распределению выпускников института направила меня в Херсонский музыкально-драматический театр. Предстоял отъезд в Херсон, и я понятия не имела, как буду там жить, какие роли играть. Было еще в памяти комсомольское собрание, и я помнила свое решение уехать с Украины…

В это время в Киев приехал главный режиссер Херсонского театра. Навсегда запомнила его фамилию — Павел Морозенко. Встретилась с ним. Морозенко бросил на меня оценивающий взгляд. Ткнул в меня пальчиком и сказал:

— Сьогодни о сьомий, ресторан «Спорт»…

Он предлагал мне в семь часов встретиться в ресторане.

— А я не пиду…

— Ну дывысь, тоби у мене працюваты…

Я воспроизвожу этот диалог на украинском, тогда тамошние провинциальные «деятели культуры» демонстративно говорили на украинском. Но, думаю, читателям понятно и без перевода, для чего он меня приглашал в ресторан.

Морозенко развернулся и ушел. А я буквально закипела. Мне у него работать!.. Во-первых, не у него, а в Херсонском театре. А во-вторых, не поеду я туда! Ехать, чтобы из меня этот Павел Морозенко сделал неизвестно кого? А точнее, известно, не такой уж я была наивной, чтобы не понимать этого.

На следующий день я пошла в Бюро учета и распределения кадров Комитета культуры УССР. Руководила бюро женщина — чиновная, очень уверенная в себе. Я сказала:

— Не поеду в Херсон.

— А чому це так?

Я ей рассказала о «предложении» Морозенко.

Она на меня посмотрела с деланым удивлением и изрекла:

— Вы порочите наши кадры!

Я задохнулась от возмущения: меня режиссер пытается затащить в постель, и я же еще порочу эту «кадру»!

Было очевидно, что дама меня заставит туда поехать. Но я не хотела попасть в публичный дом!

Решительно повторила вальяжной чиновнице:

— В Херсон я не поеду.

Она не стала меня уговаривать: зачем тратить время на какую-то девицу? Куда она денется — не первая такая строптивая…

Не скрою, через несколько лет, когда я уже снялась в роли Аксиньи в «Тихом Доне» и успешно дебютировала в Малом театре, меня очень подмывало позвонить и ей, и «товарищу» Морозенко. И спросить:

— Ну як вы там?

Я знала, что Херсонский театр под руководством этого сластолюбивого режиссера медленно угасал. В своей не короткой творческой жизни я не раз была свидетелем того, как умирает театр, режиссер которого превратил актрис в свой гарем. Искусство не прощает распущенности…

Из Комитета культуры я вышла с твердым намерением взять свою судьбу в собственные руки. Размышляла, думала, искала выход. И решила попытать счастья в Московском театре имени Моссовета, который был в то время на гастролях в Киеве. Требовалось «показаться» художественному совету и руководителю этого театра — а вдруг меня возьмут, случаются же чудеса… Я уже к этому времени снялась в одном фильме, начинала сниматься в другом. Невелик, конечно, творческий багаж, но я им гордилась.

Добилась, чтобы меня принял Юрий Александрович Завадский. Пробивалась к нему очень долго, наконец пришла в Оперный театр, где шли спектакли Театра имени Моссовета. Завадский был на месте. Я очень нервничала — шутка сказать, встретиться с самим Завадским! Он разговаривал со мной в коридоре, мне это показалось плохим признаком. Волнуясь, стала говорить, как хотела бы работать в Москве, в его театре.

Юрий Александрович перебил:

— У кого вы учились?

— У Ивана Ивановича Чабаненко…

— А, так я его знаю, пусть он мне позвонит и расскажет о вас.

— Хорошо, — ответила я.

В институте уже жизнь замерла, сессия прошла, студенты уехали на каникулы, преподаватели — в отпуск. И я позвонила Ивану Ивановичу домой.

Мне на его квартире ответили:

— Иван Иванович поехал в Плюты на дачу.

Плюты — это сорок километров от Киева, на Днепре. Как туда попасть? Кто-то из моих друзей сказал, что есть такой парень, молодой архитектор, который строил в Плютах дачу драматургу Александру Корнейчуку, где тот и живет вместе с женой, писательницей Вандой Василевской.

Я нашла этого парня и попросила его поехать со мной.

— А мне тоже туда нужно, — кивнул архитектор. — Поплывем… Завтра в восемь утра отходит пароход прямо до Плютов.

В половине восьмого я была на пристани. Ни одного билета на этот пароход не было, и на наших глазах он отчалил.

Я пришла в отчаяние. Затягивать время нельзя, каждый день надо было что-то есть, а уже не на что… И я спросила архитектора:

— Петя, а как еще можно попасть в Плюты?

Он ответил:

— Пешком.

— Как? Сорок километров пешком?

— Ну, а что делать? До Корчеватого можно доехать на автобусе, а там все равно пешком.

Мы поехали на автобусе до Корчеватого — это восемь километров. Тридцать два километра надо было пройти пешком.

Когда мы вышли из автобуса, шел проливной дождь. Мы сразу промокли, никакого попутного транспорта не было. И пошли мы по шляху. Видела я тогда очень интересный мираж… Дождь вскоре кончился, и сразу наступила жуткая жара. И где-то на горизонте этот шлях блестел, будто река. Красиво!

Оставалось пройти совсем немного, когда нас догнала грузовая машина, на которой перевозили выкорчеванные пни. Шофер сжалился над нами и посадил на эти пни. По проселочной дороге доехали до Плютов и попросили остановиться у дачи Корнейчука.

Я не помню эту дачу, помню Ванду Львовну Василевскую — жену писателя. Она вышла нам навстречу босиком по прохладной земле и напоила холодной водой из погреба.

Я спросила:

— Где найти Ивана Ивановича?

— У Кривого, на краю Плютов.

Я сообразила, что Кривой — это один из местных жителей. Мы пошли искать хату Кривого. Нашли, и я спросила у хозяина:

— Скажите, пожалуйста, где Иван Иванович?

— А он утром уехал в Киев.

Я догадалась, что Иван Иванович уехал в одной из тех машин, которые шли нам навстречу, когда мы добирались до Плютов.

Ужас! Проделать такой путь — и напрасно? Я даже не задумывалась, когда мы добирались до Плютов: а как же обратно? Такая простенькая мысль не приходила в голову. Была цель, ее надо было достигнуть, а уж потом разберемся…

Кривой, увидев нашу растерянность, стал давать разные советы. Среди них оказался и очень дельный. Из местного дома отдыха в Киев должна идти машина, и если мы поторопимся, то, может, успеем ее перехватить.

Мы помчались в дом отдыха. Там действительно стояла грузовая машина с уже работающим мотором. Ее кузов был битком набит людьми, как бочка сельдями. У самого края, у заднего бортика, нам с Петей достались места — люди потеснились: наверное, им просто стало нас жаль.

В Киев мы приехали в половине одиннадцатого вечера, и я сразу бросилась к телефону-автомату.

Позвонила Ивану Ивановичу домой и попросила его о встрече. Сообщила, что ездила к нему в Плюты, но мы разминулись, а мне надо обязательно с ним поговорить. Наверное, что-то в моем голосе было такое, отчего он не стал задавать вопросы типа «о чем?». Просто предложил прийти на следующий день к десяти утра в институт.

Я пришла в точно назначенное время и рассказала Ивану Ивановичу, зачем я его искала в Плютах.

— Я прошу вас позвонить Юрию Александровичу Завадскому и рассказать обо мне.

Он ответил, что не может звонить Завадскому, хотя действительно с ним знаком, но правила гостеприимства таковы, что тогда надо пригласить его встретиться. Однако Иван Иванович на это не имеет ни времени, ни возможностей, и вообще его семья сейчас не в Киеве… Словом, есть масса сложностей.

И тогда я сказала, что брала с собою в Плюты почтовую бумагу и конверт, зная, что оттуда невозможно позвонить.

— Я не скажу Завадскому о том, что вы в Киеве, — и протянула ему бумагу и конверт.

Иван Иванович внимательно, долго на меня смотрел, потом взял бумагу. Пока он писал, я сидела молча, сердце у меня вылетало из груди от напряжения и волнения. Когда Иван Иванович закончил, он протянул мне листок и сказал:

— Прочтите, я потом запечатаю.

Это был очень хороший отзыв обо мне. Просто великолепный.

Отзыв растрогал меня до слез. Второй раз Иван Иванович приходил мне на помощь. Ведь это он на следующий день после памятного мне собрания привел в чувство оголтелую комсомольскую «братву».

Я отнесла это письмо Завадскому — отдала в коридоре Оперного театра. Стала ждать, что меня позовут на показ. Звонила-названивала, спрашивала. В конце концов проела все деньги, какие у меня были, и почувствовала, что, как говорили в войну, костлявая рука голода скоро схватит меня за горло. Шутка шуткой, но есть надо было каждый день. Требовалось как-то решать эту проблему, услышать «да» или «нет».

Помню, позвонила в очередной раз Завадскому и, может быть, была в разговоре излишне резка. Он спросил с недоумением:

— А что, собственно говоря, вам нужно?

Я ответила уже спокойнее:

— Чтобы меня прослушали.

Юрий Александрович назначил время. На последние деньги я купила пару чулок своей партнерше, моей однокурснице, чтобы она не чувствовала себя обойденной. Ради меня она не уехала из Киева на каникулы, задержалась, и мне хотелось ее поблагодарить. Нынешние выпускницы театральных институтов мне не поверят, но для нас чулки были тогда большой роскошью. Сказала подруге:

— Смотреть ведь нас будут двоих, а кого возьмут — неизвестно.

Я не обманывала: моя партнерша-однокурсница тоже получила возможность себя показать. А дальше — как сложится…

И мы отправились. Собрался художественный совет, внимательно нас посмотрели, ничего мне не говорили. Я показывала отрывок из дипломного спектакля «Не называя фамилий» В. Минко. Моя глупенькая Поэма вторично напомнила о себе.

Пока художественный совет совещался, я ждала. Наконец мне сообщили, что меня возьмут. И выдали мне на руки запрос.

Я поехала с этим запросом в Комитет культуры УССР, с тем чтобы меня направили на работу в Театр имени Моссовета. Пришла в приемную начальника Управления театров. Там услышала, как секретарь кому-то объясняла, что ее начальник через двадцать минут должен уехать в Харьков. Я испугалась, что не попаду к нему. Но он все-таки меня принял. Подала я ему мое заявление с просьбой направить меня в Театр имени Моссовета и запрос театра.

Начальник управления эти бумаги просто отшвырнул от себя и сказал:

— Мы свои кадры не виддаемо…

Я вышла от него ужасно расстроенная: затратить столько сил, так много сделать, чтобы попасть в московский театр, и получить отказ таким образом! Я расплакалась. И уже на улице вдруг подумала: этот начальник скоро уедет, а если бы я его не застала, к кому бы я пошла? Попыталась бы попасть на прием к его руководителю. Я не привыкла сдаваться без боя. И направилась к заместителю министра. Меня к нему пустили. Не возьмусь сейчас припомнить, что я в отчаянии лепетала, но, кажется, нашла совершенно «неотразимый» довод: решается моя судьба, а украинское театральное искусство не пострадает от моего отсутствия.

Заместитель министра меня пожалел и разрешил отпустить в Москву. Думаю, понял, что это несравненно лучшее назначение для начинающей актрисы, нежели захудалый Херсонский театр. Или что-нибудь знал о Павле Морозенко…

Я получила направление, отнесла его в Театр имени Моссовета, который все еще был на гастролях в Киеве. И мы договорились с директором, что к 1 октября я приеду в Москву.

Со спокойным сердцем и с большими надеждами на будущее отправилась я в Вильнюс к родителям — отдыхать после окончания института и приходить в себя от истории с моим определением на работу. Честное слово, я заслужила отдых. И я не подозревала, что судьба готовит мне испытание.

Десятого сентября в Вильнюс на мое имя из Москвы пришел толстый пакет. В нем были все мои документы и небольшое официальное письмо о том, что я не могу быть принята в театр без московской прописки, а без работы меня не пропишут. В те времена было немало нелепостей подобного рода. Я не могла понять, как это может быть. Выходило, что ни при каких условиях я не могу стать актрисой Театра имени Моссовета и вообще любого московского театра. Очередной тупик…

Ну что было делать? На Украину я твердо решила не возвращаться, в московский театр пробиться не смогла. И я пошла в Вильнюсский русский драматический театр проситься на работу. Мама с папой относились ко мне с сочувствием, но помочь ничем не могли. В семье убежденно считали, что быть актрисой — это не профессия. Папа так и говорил:

— Все беды в том, что у тебя нет профессии. Надо что-то уметь делать.

Он, видимо, понимал это так: проявление актерских способностей — любительское дело. Знаете эту побасенку про портного, который говорил, что если бы он стал королем, то жил бы лучше короля, потому что еще немножко бы шил…

В театр я принесла весь комплект своих документов. Отдала их и стала ожидать в приемной. В это время шел художественный совет театра. Члены совета выходили поочередно в приемную по каким-то незначительным делам. Я понимала, что они меня смотрят, чувствовала это. Потом меня пригласили к главному режиссеру, и он сказал:

— Да, конечно, то, что Завадский хотел вас взять к себе, для нас очень много значит, но все-таки хотелось бы посмотреть, что вы умеете.

Мне это очень понравилось. Сказала, какие у меня были дипломные спектакли.

— У нас как раз репетируется «Не называя фамилий», — сообщил главный режиссер.

Так моя Поэма в третий раз напомнила о себе.

Но я ведь учила роль на украинском языке! И попросила отрывок из пьесы, чтобы выучить его на русском. Кроме того, было несколько вариантов пьесы В. Минко, и я уточнила, какой из них репетируется в этом театре.

Буквально через два-три дня мне назначили показ. Я его прошла, и меня приняли…

…Через несколько лет с помощью своих друзей я выяснила, почему все-таки мне отказали в Театре имени Моссовета. В сказки об отсутствии прописки я верила недолго. Если бы театр захотел, меня взяли бы и без прописки — смогли бы ее оформить, у них была такая возможность.

Все дело оказалось в том, что в театр пришло из Киева двадцать семь анонимок: я, мол, такая и сякая… Упирали, как тогда было модно, на «моральный облик», то есть на то, что невозможно ни доказать, ни опровергнуть. И руководители театра дрогнули. Тем не менее я свое обещание выполнила — в Киев не возвратилась, осталась в Вильнюсе, о чем не жалела. А тех, кто на меня строчил кляузы, никогда не искала — Бог им судья…

Друг по имени Волк

Начало работы в Вильнюсском драматическом театре у меня совпало со съемками фильма «„Богатырь“ идет в Марто». На последнем курсе института я очень подружилась с секретарем дирекции Киностудии имени А. Довженко Яной Гречушниковой. Это была очаровательная молодая женщина, вопреки своей профессии секретарши отзывчивая и добрая. Она очень за меня болела, когда я снималась в картине «В мирные дни». И, кажется, именно Яна сообщила мне, что будет сниматься новый фильм под названием «„Богатырь“ идет в Марто». Я прошла пробы, и меня утвердили на роль радистки. Уехала в Вильнюс, и уже оттуда меня стали вызывать на съемки.

Этим фильмом я никогда не гордилась. Но мне было очень лестно, что работала с хорошими актерами — с Вячеславом Тихоновым, Караманом Мгеладзе и другими. Добрые, немного странные отношения у меня сложились с Николаем Афанасьевичем Крючковым, уникальным актером и обаятельным человеком. Во время съемок это был очень приветливый, дисциплинированный, высокопрофессиональный актер. Я не помню, чтобы он капризничал, опаздывал, кому-нибудь грубил, то есть совершенно не страдал от «звездной болезни». А в свободное от работы время резко менялся…

Но обо всем по порядку. Был какой-то праздник, и меня посадили возле Николая Афанасьевича. Он что-то выпивал, а может, и ничего — не помню. Но вдруг мне сказал, чтобы я кое на что согласилась или… ушла. Я встала и гордо удалилась. После этого мы с ним стали друзьями, у него ко мне появилось совершенно другое отношение.

И был вот какой случай. Нужно было уезжать из Крыма со съемок, а он в это время, мягко говоря, был не в форме. Администратор фильма никак не мог заставить его выйти из номера. Надо было ехать из Ялты до Симферополя, и все мы очень боялись опоздать на самолет.

Администратор стал меня упрашивать:

— Попробуй ты, может, он тебя послушает…

Все уже заметили, что Николай Афанасьевич относится ко мне с теплотой.

И я действительно его уговорила, он пошел в машину. Но в спешке я забыла в своем номере сумочку с документами и билетом. Вспомнила об этом на полпути к Симферополю. С нами в машине ехал администратор, он позвонил куда-то, сказал: номер в гостинице такой-то, в нем документы и билет Быстрицкой… Дорога до Симферополя длинная, Николай Афанасьевич пришел в себя, в аэропорту договорился, чтобы меня посадили в самолет без документов и без билета. В Москве он продолжил свое «шефство» надо мной и купил билет до Вильнюса. «Но деньги ты мне возврати», — предупредил. Мне это очень понравилось. И я пообещала в свой очередной приезд в Москву отдать долг. То есть сложились нормальные человеческие отношения: он меня не «покупал», он меня выручал.

Прилетели в аэропорт в Москве, и все таксисты хотели посадить его в свои машины, называли по имени-отчеству. Такой известности, такой всенародной славы вряд ли кто-то из актеров добился. Ну, может быть, так же знали Любовь Петровну Орлову. Или Петра Алейникова. Но у Крючкова была своя слава, такой не было ни у кого.

И после съемок все мои встречи с Николаем Афанасьевичем были добрыми, теплыми. Я точно знала, почему он стал любимцем «простой», как говорят, публики. Кроме уникального, чисто русского таланта у него была широкая душа, открытая всем. Люди это интуитивно чувствовали.

Из Москвы я должна была улететь в Вильнюс — там все еще были мой дом и моя основная работа. Но у меня возникла неожиданная проблема. Я всегда мечтала обзавестись хорошей собакой. Мои друзья шутили, что у меня с собаками, которые были у многих из них, складывались странные отношения. Я с ними разговариваю, как с людьми. Я их понимаю, и они меня тоже понимают. Кажется, мы настроены на общие волны.

У Яны Гречушниковой была очень строптивая овчарка, которой она дала мое имя — Эля. «Барышня» своенравная, ее никак не удавалось спарить, «женихи» шарахались от нее с лаем и визгом. Ее отвезли в зоопарк и запустили в клетку к волку. Перед матерым волчарой Эля не устояла. Родились щенки — помесь овчарки и волка. Последыша Яна подарила мне, и я, не мудрствуя лукаво, назвала его Волком. Временно он жил у Яны.

Съемки фильма завершились. Сценарий был слабеньким, фильм получился о чем-то героически-морском, успех его не ждал. Я получила свой гонорар и засобиралась в Вильнюс. Яна принесла двухмесячного Волка в аэропорт. Никому и в голову не пришло, что такому «пассажиру» требуются ветеринарные справки и еще какие-то документы.

Щенок сидел в корзинке, и Яне удалось уговорить стюардесс взять Волка на борт. Волк меня узнал! Он, лобастый, пушистый, буквально пищал от восторга и вообще всячески демонстрировал свою радость. А ведь я виделась с ним однажды минут сорок у Яны…

Волк себя очень хорошо вел, пока мы летели. Маленький, он уже понимал, что не следует привлекать к себе внимание.

Самолет на Вильнюс летел с посадкой в Минске. В Минске нас с Волком высадили, не помогли никакие уговоры. То ли экипаж сменился, то ли все-таки стало известно о «недозволенном» пассажире: ветеринарный контроль был строгим. Я стала думать, как нам добраться до Вильнюса. О том, чтобы расстаться с Волком, даже не помышляла. На железной дороге нас в вагон тоже не пустили без документов на Волка. А документов у меня не было, щенка ведь мне подарили.

И мне пришлось взять такси до Вильнюса. Весь свой гонорар за фильм я потратила на это путешествие. Волк понимал, что происходит что-то необычное, жался ко мне, заглядывал в глаза. Я ему сказала: «Я тебя не брошу», — и он меня понял, успокоился. Пока мы ехали — а это не один час, мы очень подружились, и я поняла, что у меня появился друг, очень серьезная собака.

Потом Волк вырос и стал замечательным псом. Я любила с ним гулять, он с большим достоинством шел рядом и гордо нес свою красивую голову. Мы ходили на речку, и он очень любил таскать большие-большие булыжники. Возле дома из них сложилась целая горка.

Волк не терпел унижений. Ребятишки его дразнили, швыряли в него камни. Он долго не обращал на это внимания, но обидчиков запомнил и однажды не выдержал, укусил мальчишку. Волк был в строгом ошейнике, но без намордника. Он куснул, тут же принял царственную позу и пошел дальше рядом со мной. Были неприятности…

Волк жил у меня несколько лет. Когда начались съемки «Тихого Дона», я вначале брала его в экспедиции, но, естественно, постоянно не могла возить туда-сюда, уделять много внимания. Когда я уезжала, с Волком никто справиться не мог, в том числе и мои родные, он себя вел очень плохо, признавал только меня, свою хозяйку. И я подарила его хорошей семье на одном хуторе. Волк был выдрессирован, отлично нес сторожевую службу, но в городских условиях жить такому огромному псу с волчьим норовом было трудно. Я потом семь лет бегала за каждой собакой, на него похожей…

Потом, спустя годы, мне подарили очаровательную девочку-пекинеса. Фифа — маленькое, очень красивое чудо. Утром Фифа обычно приходила ко мне в постель и воображала себя чрезвычайно важной персоной. Как-то у меня было плохое настроение, она это почувствовала и буквально «вымыла» мне язычком руки до локтей. Я не могла понять, с чего бы это. Никакими кремами я не натиралась. Она, очевидно, пыталась меня утешить, приласкать, и я была тронута до слез. Настроение мое поднялось — наступал обычный день.

Фифа была замечательным товарищем, она очень тонко чувствовала все, что происходило вокруг. Дружочек необыкновенный, на нее посмотреть — и то радостно.

Пекинесы — китайские дворцовые собачки. Мне очень нравится легенда о том, как они появились. Лев влюбился в обезьянку… И очень страдал: обезьянка маленькая, а он такой большой! Но лев чувствовал, что обезьянка тоже к нему неравнодушна. И он обратился к Богу, стал умолять, чтобы тот ему помог. Бог его спросил: «Если я тебя сделаю маленьким, как ты к этому отнесешься?» И ради любви лев на это согласился. Легенда гласит, что так появились первые пекинесы: от льва и маленькой обезьянки, от необычной и красивой любви. У меня есть картинка, на которой изображены тринадцать пекинесов: пушистые, очаровательные, и глаза у них мудрые. А под ними подпись: «Давайте жить дружно».

Моя Фифа досталась мне не очень обычным способом. Когда я рассталась с Волком, очень тосковала. Но прекрасно понимала, что моя профессия мешает обзаводиться новой большой собакой. И подумала, что могла бы приобрести маленькую собачку, которую можно возить с собой, а не оставлять дома и уговаривать знакомых присматривать за нею. Через много лет я позвала к себе на дачу друзей, и мы поехали на ближайший рынок, чтобы чего-то прикупить к столу. Мужчины сказали:

— Мы сами все купим, вы не подходите к торговкам, а то с вами все получается дороже.

Кстати, это необъяснимое явление: при взгляде на меня продавщицы немедленно поднимают цены.

Я пошла в тот рыночный ряд, где выстроились торговцы щенками, котятами, кроликами и прочей живностью. Подумывала о йоркширском терьерчике — они маленькие такие, ершистые. И вдруг увидела, что несут крошечку, которая могла поместиться в ладошках, — курносенькую очаровашку.

— Можно посмотреть? — спросила я.

— Пожалуйста.

Я взяла крошку в руки. Собачка тут же начала язычком облизывать руки, ткнулась мордашкой в щеку — веселая, ласковая.

— Как ее зовут?

И вдруг называют уменьшительное имя моей покойной мамы, Эсфирь, родные называли ее ласково Фирой. Я никогда не слышала, чтобы у собачки было имя Фира. Это было 9 августа, а 11 сентября — день смерти мамы. И я решила, что это мама посылает мне такой подарок, напоминает о себе.

Спросила, сколько стоит собачка, и услышала сумму, от которой мои длинные волосы встали дыбом. Стою и думаю, где мне такие деньги взять. Это был 1998 год — дефолт и прочие радости-гадости. Да и сегодня я бы таких денег не собрала. Стою и думаю: что продам, у кого займу? Словом, разные мысли лезли в голову, совсем не по моим финансовым возможностям. И вдруг вижу: какой-то мужчина берет собачку. Подходит ко мне, протягивает ее и говорит:

— Я ваш почитатель… Прошу, возьмите ее…

Я была потрясена и, конечно, стала отказываться, сказала, что это очень дорогой подарок и я не могу принять его от незнакомого человека.

Он стал меня уговаривать: «Я работаю в таком месте, что могу себе позволить сделать вам этот подарок. И не отказывайтесь, пожалуйста…»

С тех пор я каждый божий день вспоминаю этого незнакомца добрым словом и мысленно благодарю.

Мы прожили с моей подружкой Фифой душа в душу 17 лет. Потом наступил ее час. Но я не осталась одна.

Теперь рядом со мной две милые собачки — карликовые шпицы, одна черная по кличке Асса, другая абрикосовая, ее зовут Пуля. Новые друзья, люди они или собаки, не заменяют ушедших, они занимают свое место, не то, которое освободилось.

Русские драмы с литовским акцентом

В Вильнюсском русском драматическом театре я работала с удовольствием. Пусть это было не совсем то, о чем я мечтала, но сейчас, с высоты опыта моей жизни в искусстве, я понимаю, что тогда я получила хороший шанс. Сколько талантливых девочек затерялось по простой причине — первые шаги им пришлось делать в убогих провинциальных театрах, раздираемых склоками, в случайно сложившихся труппах, которыми руководили бездарные, но амбициозные режиссеры!

Я ни в коей мере не хочу бросить тень на многие прекрасные театры в больших и малых городах страны. Там работали и работают поистине одаренные актеры и режиссеры. Не случайно именно провинция бесперебойно поставляет таланты в Москву и крупные города. Провинция — это ведь не географическое понятие, этим словом в России всегда обозначали узость кругозора, миропонимания. Вильнюсский драматический театр никогда не был провинциальным — это был театр с европейскими традициями, с очень прогрессивными взглядами. В нем культивировались подчеркнуто уважительное отношение к актерам, тщательный подбор репертуара.

Моей первой ролью была роль Тани в одноименной пьесе Алексея Николаевича Арбузова. Таня — врач по профессии. Вообще я никогда не отказывалась играть на сцене врачей, даже если была слабая роль. Считала, что так я отдаю свой долг родителям, которые мечтали видеть меня врачом. Это, конечно, эфемерное утешение, тем не менее так было.

С огромным удовольствием я репетировала эту роль. Знала, конечно, что ее играла в Москве великая Мария Ивановна Бабанова. Роль действительно была замечательной, я считала, что мне крупно повезло, когда ее мне отдали. Честно говоря, я даже не рассчитывала на такое начало моей театральной карьеры в Вильнюсе.

И вот пришел день премьеры… Я попросила родителей не приходить в театр — у меня все-таки были с ними натянутые отношения: я поступила не так, как они хотели, и они не верили, что я чего-то смогу добиться. Родители сказали мне, что и не собирались идти на мою премьеру. Возможно, я обидела их своей просьбой.

Помню, как я волновалась и как сыграла эту роль. Наконец — финальные сцены, зажглись люстры, зрители очень долго не отпускали актеров, занятых в спектакле. Потом я уже одна выходила на сцену — меня актеры буквально выталкивали из-за кулис на поклоны, потому что зрители требовали «Таню». Успех был ошеломляющим. Мне преподнесла огромный букет желтых хризантем сотрудница папиного госпиталя. Не помню сейчас, кем она была — то ли сестрой-хозяйкой, то ли старшей хирургической сестрой. Но знаю, что она была фронтовичкой. И помню ее слова о том, что она сама вырастила эти цветы.

Это был первый букет, полученный мною на театральной сцене. Если я сейчас скажу, что он остался для меня самым дорогим, многие сочтут меня сентиментальной. Но это правда: первая большая роль и первые цветы…

И вот все закончилось: аплодисменты, поздравления. Я разгримировалась, дождалась своего троллейбуса и поехала домой. Наш театр был не настолько богат, чтобы развозить на машинах после спектаклей даже исполнителей главных ролей. Ехала и думала: какая же я дура! Надо было сделать так, чтобы родители посмотрели мою игру, они бы поняли, что я пошла учиться туда, куда мне надо, и что я делаю то, что и должна делать.

Вспоминаю, как поднималась по лестнице в удрученном настроении: ну вот, сейчас никто даже не будет разговаривать со мною о спектакле, домашние сделают вид, что ничего не случилось — обычный вечер…

Я позвонила, дверь распахнулась, меня ждали. Мама и папа все-таки были на спектакле! За маминой спиной я увидела, что кипит самовар, у нас его всегда ставили по праздникам. Мы сели пить чай, и папа сказал тогда:

— Твоя взяла. Работай…

Я восприняла его слова как прощение. Папа вообще всегда был лаконичен. И это было прощение очень многого. Словно бы в этот вечер я и мои родители избавлялись от всего, что нас разъединяло.

Через какое-то время я получила вторую роль врача — Ольги, тоже в спектакле А. Н. Арбузова «Годы странствий». Тогда эта пьеса шла по всей стране. Ольга мне очень нравилась, и я с большим удовольствием ее играла. Много лет уже отделяют меня от Тани и Ольги, а я их по-прежнему люблю.

Мне везло и в другом плане: я оказалась в стороне от политических бурь, которые терзали Литву в послевоенные годы. Моим делом были театр, спектакли, роли, и я не желала знать ничего иного. В нашем театре были прекрасные отношения между людьми разных национальностей, более того, национальная принадлежность ни для кого не имела значения. Меня никто и никогда там не обидел и не оскорбил. Прекрасно чувствовали себя в этом коллективе и другие актеры. Наверное, потому, что Литва изначально, с древних времен была многонациональной. Имелись, конечно, различия в отношении к тем, чьи корни были на литовской земле, и к тем, кто приехал, переселился сюда гораздо позже. Но нам никогда не давали это понять.

Из Вильнюса я выезжала в Ленинград сниматься в «Неоконченной повести». И продолжала играть в театре. У меня была замечательная роль Клавдии Ивановны — медсестры в «Повести о настоящем человеке». Я сыграла неожиданно для себя роль Аленушки в спектакле «Аленький цветочек». С удовольствием играла Варю Белую в «Порт-Артуре». Были и другие роли. Для меня большой удачей оказалось то, что я постоянно была в работе, ибо нет ничего опаснее для молодой актрисы, чем простои, ожидания и неопределенность. Роли у меня были очень разные, но я не привередничала, соглашалась на все, что требовалось моему театру. Повторю, это был хороший театр. Его главным режиссером был тогда Андрей Константинович Поляков, директором — Оленев. В труппу входили замечательные актеры — Ольга Холина, Дубравин. Моим партнером был Ефим Байковский, он потом много лет очень успешно работал в Москве и закончил свой творческий и жизненный путь в Театре им. Маяковского.

Когда Вильнюсский театр гастролировал в Москве, я ходила на его спектакли, смотрела… Увы, из моих давних друзей там почти никого не осталось. Художественные руководители сменились, на смену тем, кто работал в мое время, тоже пришли новые люди. Когда бываю в Вильнюсе, обязательно иду в театр.

Я приехала в Вильнюс в 1953 году, а уехала в 1956-м. Почти три года… Вспоминаю эти годы и этот город добрым словом. В этом городе похоронены мои родители, он остается для меня родным, я его помню красивым и радушным.

Мне было очень хорошо в Вильнюсе. Во-первых, город замечательный, высокой культуры. Я имею в виду культуру быта, повседневных отношений между людьми, хотя условия жизни там, как и в других городах, были трудными.

Во-вторых, город очень красив… со старинными зданиями, ухоженными скверами и парками, очень чистенький и аккуратный. Река Нерис рассекает его голубым лучом, по ее берегам приятно гулять.

Я приобрела байдарку и часто на многие километры уходила на веслах вверх по довольно быстрому течению. Полюбила одиночество, когда остаешься наедине с природой. Однажды мои друзья пригласили меня на рыбалку — самую простую, с удочками. Первая пойманная мною рыбка оказалась для меня неожиданно завлекательной — я пристрастилась к рыбной ловле на всю жизнь. Друзья подшучивали надо мной, говорили, что это мужское занятие. Самое странное, что впоследствии я увлеклась и другими «мужскими занятиями» — о них я еще расскажу.

Возвращаясь мысленно в свой «вильнюсский период», я могу теперь сказать — хорошая это была жизнь. Удача мне сопутствовала, и самое главное — все у меня было еще впереди…

Есть причины и для сентиментальных воспоминаний. Я там снова едва не вышла замуж… Я не люблю об этом рассказывать. И сейчас ограничусь только словами о том, что такая ситуация, как говорится, имела место. Но я убедилась, что это тщетные усилия — пытаться искусственно выстроить что-то. Надо поступать так, как подсказывают чувства. Мама и папа страдали, что я не замужем, они часто заводили об этом разговоры. Словом, все, как у всех: родители начинают волноваться, что у них не будет внуков. Они жили надеждами на чудо — ведь прекрасно знали, что детей иметь я не могу. В юные годы в госпиталях я, девчонка, таскала тяжелые носилки с ранеными. Не женская, и тем более не девичья это была работа. Какие у меня там были силенки! Догадываюсь, что отец знал о моих неладах со здоровьем. Но сказал мне об этом лишь несколько лет спустя, когда я и в самом деле вышла замуж. Это был приговор врача: «Детей у тебя не будет, в любом случае не стоит рисковать».

С большой болью он мне это сказал…

Признаюсь, я все время надеялась: папа ошибается, прошло уже несколько лет после войны, я чувствую себя вполне здоровой. Увы…

Сегодня я думаю: как жаль, что у меня нет детей. Правда, неизвестно, какими бы они были. И так ныне в этом плане много беды. Ничего ведь не проходит зря, ничего не дается легко. И ничто не остается безнаказанным. У беды есть странное свойство передаваться по наследству. Я не говорю о генетической наследственности, о болезнях. Речь идет о социальных последствиях. Пережитое нами явно сказывается на новых поколениях. Им в наследство досталось не только то лучшее, чем жили мы, но и проблемы в интеллектуальном, культурном развитии, созданные жестокими военными и трудными послевоенными годами.

Об этом я впервые задумалась, когда играла Ксению Румянцеву в фильме «Все остается людям». Да, правильно: все остается людям. Это значит — каждому из нас. Но чувство потери чего-то очень важного неизменно появляется у меня при мысли о детях…

Мои родители прожили в Вильнюсе до самой смерти. Папа временно уезжал: его отправляли служить в Черняховск, потом на Камчатку. Он был человеком совершенно безотказным: куда велели — туда и ехал. Но всегда возвращался в Вильнюс. Мама ездила к нему в Петропавловск-Камчатский, это было как раз в то время, когда на экраны вышла «Неоконченная повесть». Но я еще расскажу об этом…

Конечно, в театре без особого восторга относились к моим частым выездам на съемки. Я понимала дирекцию — актрису приходилось подменять, кого-то вводить на ее роли… Со мною проводились «профилактические беседы», однажды даже в такой беседе прозвучало предостережение.

Но я не могла отказаться от съемок, ибо они словно были окном в другую, более просторную и значимую жизнь. Эти мои слова не должны восприниматься с обидой для Вильнюсского театра — актриса всегда должна желать большего. Застыть на точке первого успеха — значит подрубить свое будущее. Мне было свойственно постоянное недовольство собой, и я всегда довольно скептически воспринимала похвалы в свой адрес. Хотя, не скрою, слышать их было приятно.

К чести для моих литовских коллег того времени скажу, что они относились без зависти к тому, что меня приглашают на съемки и пробы. Просто это было неудобно театру. У меня тоже были свои претензии. Я работала уже три с половиной сезона. За это время вышла на экраны «Неоконченная повесть», и в театр зрители уже ходили «на меня». То есть я стала ощутимо помогать сборам театра. А мне все не повышали зарплату: я, как и вначале, получала шестьсот рублей. Чтобы мои нынешние читатели, когда уже иные деньги, поняли меня, объясню, что это была зарплата самой «маленькой» служащей. У секретарш иных начальников оклады были гораздо выше. И однажды я директору театра сказала: «Что же вы мне зарплату не повышаете, я ведь давно уже у вас работаю». Мне нелегко было решиться на такой разговор, и провела его я как бы мимоходом. Просто я уже устала жить в постоянной нехватке всего, что требуется нормальному человеку, тем более молодой актрисе. Директор невозмутимо ответил: «Еще не время».

Я обиделась. Жить на такие деньги было невозможно, а находиться на иждивении родителей я больше не могла и не хотела. Конечно, я подрабатывала, ездила на киносъемки, но это все от случая к случаю, возможностей что-то заработать было немного. Да и платили «актрисе из Вильнюса» за съемки не очень щедро… И все чаще я задумывалась над тем, что, как бы ни было мне уютно в Вильнюсе, надо думать о будущем.

Неоконченная повесть со счастливым финалом

Две первые главные роли — Тани в одноименной пьесе Арбузова и Ольги в его же пьесе «Годы странствий» — стали для меня как бы пропуском в новый фильм. «Таню» и «Годы странствий» Вильнюсский театр привез на гастроли в Ленинград. Там вскоре меня пригласили на киностудию «Ленфильм» на кинопробы. Запускался фильм «Неоконченная повесть». Снимал его Фридрих Маркович Эрмлер. Я знала, конечно, что это великий режиссер, и очень хотела сниматься у него. Для этого надо было, как и обычно, пройти пробы. Тогда ведь не брали актрису или актера, как сейчас: режиссер хочет (что касается актрис, то иногда в буквальном смысле), приглашает — и все. Тогда были конкурсы на роль. Я выиграла эту пробу.

К этому времени я заканчивала работу уже во втором своем фильме «„Богатырь“ идет в Марто». Напомню, что в моем первом фильме, «В мирные дни», я сыграла врача, позже мне еще несколько раз приходилось выступать именно в этом амплуа. Роль была никакой, хотя, к моему удивлению, фильм продолжает жить, и его совсем недавно показали по телевидению в годовщину гибели подводного крейсера «Курск». Это ни с чем не сравнимое чувство — увидеть себя на экране совсем юной, словно бы вновь окунуться в давно минувшие времена с их страстями и наивными надеждами.

Но вспомнила я об этом фильме вот почему. Когда Эрмлер посмотрел «„Богатырь“ идет в Марто», он — человек прямой — сказал:

— Если бы я увидел его раньше, ни за что не пригласил бы вас в «Неоконченную повесть».

Я не могла ему объяснить, почему так бледно выгляжу в фильме. А было так… Оператор Шамшурин полез ко мне с поцелуями. И я, отталкивая его, произнесла очень резкие слова. Мне было жутко противно. Такой характер: если человек мне не нравится, так ему лучше ко мне не подходить. Я его со злостью отшвырнула, а он, упираясь, буквально прошипел:

— Я тебя так сниму, что тебя вообще никто и никогда не будет снимать.

У оператора много возможностей показать актрису на экране в очень невыгодном свете. Шамшурин «постарался», и отзыв Эрмлера это подтвердил.

Я страшно огорчилась и лишь позже поняла, что он так своеобразно пошутил. Я была очень доверчивой, и меня часто разыгрывали. Помню, что-то на съемках не ладилось, все в напряжении, какие-то взвинченные, и Эрмлер сказал мне:

— Ну представь, ты одна в доме и собираешься куда-то идти… Что обычно делает женщина в таких случаях?

Я посмотрелась в зеркало, поправила прическу, одернула на себе платье.

— Нет, этого недостаточно, — решил Эрмлер. — Ты одна в доме, понимаешь? Поправь чулок наверху. Проверь, все ли у тебя в порядке…

С большой добросовестностью я выполнила указания режиссера, и на площадке раздался гомерический хохот. Просто заставить меня показать что-либо из того, что непривычно, было невозможно, а вот подобным образом… Были и другие розыгрыши — смешные и не очень, но для меня каждый день работы с Эрмлером, великим режиссером, был счастьем. До него меня на съемках не столько снимали, сколько фотографировали то, что я делаю. Профессия киноактера для меня началась, собственно, с работы у Эрмлера. Я стала понимать, для чего я в кадре и что от меня требуется, почему я такая, а не другая…

Съемки длились полгода. Помню последний съемочный день. Снимали финальный крупный план. Эрмлер сказал:

— Всю свою жизнь, сколько ты будешь жить, ты будешь вспоминать этот день. Сегодня мы сделали тебе прижизненный памятник.

И действительно, фильм «Неоконченная повесть» заканчивается «длинным» кадром, идущим достаточно большое экранное время, — мой крупный план.

Я вспоминаю этот день, вспоминаю Эрмлера, Семена Деревянского, который был вторым режиссером, многих актеров. Это благодарная память, и время не в силах ее стереть.

Моим партнером был Сергей Бондарчук — тогда молодой, очень красивый, еще не «забронзовевший». У меня не сложились с ним отношения. К сожалению, это отразилось потом на моей жизни. И даже сегодня, когда я сталкиваюсь с людьми, которые работали с Сергеем Федоровичем, с его поклонниками, родственниками и друзьями, чувствую их отрицательную энергию по отношению ко мне. Приходилось не раз слышать в киношной среде, что у него был тяжелый характер, временами он мог быть просто невыносим. Возможно, это и так. Но он был при всем при том очень талантливым человеком. Наша интуитивная неприязнь — так бывает — никак не сказалась на фильме, зрители ее не только не заметили — они восхищались чистотой взаимоотношений героя и героини. Потом мне доводилось играть со многими замечательными актерами, но Сергей Бондарчук — первый из них.

Я всерьез думала, что у фильма «Неоконченная повесть» символическое для меня название. Моя личная киноповесть начиналась именно с него, и я надеялась, верила, что у нее будет продолжение. Съемки фильма оказались счастливым для меня временем. И хотя это был третий мой фильм, но в киномире я все еще оставалась новичком. Мне требовалось осваиваться в нем, искать свое место, добиваться, чтобы этот сложный мир после первых удач не отторгнул меня. Это было очень непросто, а в одиночку просто невозможно. К счастью, судьба подарила мне встречи с замечательными мастерами киноискусства. Я уже говорила о том, какую роль сыграли в моей жизни Эрмлер, Семен Деревянский. Уникальным актером и редким человеком был Эраст Павлович Гарин. Вспоминаю, как однажды ранним утром, а может, даже и ночью (стояли белые ночи, и невозможно было без часов определить время), в моем гостиничном номере раздался звонок. Я еще была не одета, что-то набросила на себя, подошла к двери, открыла. Это был Эраст Павлович Гарин. Он протянул мне ландыши. Мне и в голову не могло прийти, что это «знак» ухаживания. Я поставила цветы, потом мы сидели и разговаривали; по-моему, я даже приготовила чай. И вдруг я спросила его:

— Эраст Павлович, а который час?

У меня тогда еще не было часов.

Он ответил:

— Шесть…

Во сколько же он тогда пришел?

Где-то часов в восемь я отправилась на студию. За мной приехала помреж, с которой мы были в очень добрых отношениях, я ей рассказала, что ко мне заходил Эраст Павлович, принес цветы, пробыл недолго, и я так и не поняла, зачем он приходил. Помреж протянула загадочно:

— А-а-а, вон что…

И тут я узнала, что вчера вечером состоялся художественный совет и один из его членов предложил заменить актрису, которая, по его словам, ничем себя не проявила. Этой актрисой была я. Он хотел, чтобы главную роль отдали его жене.

Меня отстоял Эрмлер и очень защищал Эраст Павлович. Я уже снималась в сцене с Гариным, и режиссер видел: я что-то могу, умею. Напомню, что героиня картины — врач. Я жила в этом фильме той жизнью, которую знала, все получалось достоверно, мне даже не требовались консультанты.

Эраст Павлович, видимо, хотел, хотя впоследствии мы никогда не говорили об этом, как-то поднять мое настроение. Он боялся, что я приеду на студию, что-то узнаю о художественном совете и это выбьет меня из колеи, помешает работать. И он очень тонко дал понять, что требование снять меня с роли — амбициозная нелепость. Я хорошо делаю свою работу, и это признают коллеги. Да, с его стороны такие слова были проявлением добра, душевной щедрости.

Я впоследствии неоднократно встречалась с Эрастом Павловичем. Обычно это случалось в связи с какими-либо событиями. Помню, приходила к нему в театр не очень часто, потому что опасалась быть надоедливой. Я до сих пор чту Эраста Павловича как артиста и художника.

Мне, надо сказать, везло на хороших людей. Много лет спустя я летела в Америку с делегацией, которую возглавлял Николай Константинович Черкасов. У меня очень болели уши в самолете, на высоте. Было так больно, что я стонала, хотя всячески пыталась сдержать себя. Рядом со мной сидел Николай Константинович, он складывал свои длинные-длинные ладони, приоткрывал их, как бы имитируя зевок, и приговаривал: «Зевай, Линуша, зевай».

Была ночь, перелет длился тогда семнадцать часов, это довольно тяжело, а меня к тому же настигла моя всегдашняя беда — боль в ушах…

Сочувствие к страдающему человеку — не такое уж и редкое качество. Но оно может быть естественным или показным. Николай Константинович был очень искренним человеком.

Памятны мне и встречи с Софьей Владимировной Гиацинтовой, с которой мы вместе играли в «Неоконченной повести». Общение с большими мастерами всегда являлось для меня школой. Каждый раз я чувствовала, что познаю то, что мне не было дано смолоду, что не могла получить в юные годы. Я смотрю на своих коллег, которые выросли в окружении мастеров театра или кино, писателей, — у них все получалось как-то легче, потому что генетическая память существует как бы сама по себе, но кроме того есть еще память детских лет. Все знают, что если в детстве мы изучаем какой-либо язык, то он остается с нами навсегда. А у меня были большие пробелы из-за войны, жизни в провинциальном тихом украинском городке, и мне многое приходилось познавать уже позже, будучи взрослой.

Почти всегда в беседах с выдающимися людьми я молчала, впитывая то, что могла узнать от них. Гении щедро одаривают искорками своего таланта, даже не замечая этого. Встречаясь с Софьей Владимировной, я поняла, какой это большой мастер. Мне было с нею приятно и удобно работать.

Я вспоминаю «Неоконченную повесть» как истинное начало моей работы. Это время для меня оказалось очень насыщенным разными событиями, встречами, планами, поисками себя. Кроме съемок у меня проходили очень интересные пробы. Мне предложили попробоваться на роль Джеммы в «Оводе». Я пришла, уже загримировавшись, в павильон. Мне очень хотелось тогда играть все, что только возможно. А Джемма в «Оводе» — это же так здорово! На роль Овода пробовался замечательный Олег Стриженов. Черноволосого красавца я увидела в фотоцехе, куда меня привели делать фотографии. А когда пришла репетировать — там сидел другой актер, какой-то блондин. Достаточно миловидный, но я прежде всего почему-то заметила веснушки… Я не хотела репетировать с «блондином», была уверена, что буду играть со Стриженовым. А ведь это он и был, я его просто не узнала. Так и уехала, решив, что Олега подменяют другим актером: характер все-таки проявляется. Нет и нет! Я прямо сказала, что вижу себя в фильме только вместе со Стриженовым.

Много лет спустя разговорились с Олегом на какой-то очередной киновстрече. И я напомнила ему об этом эпизоде. Он его запомнил совсем иначе, но оба мы немножко пожалели, что тогда судьба не свела нас вместе в одной картине. Олег очень уважительно относился ко мне, а я считаю, что он блистательный артист, который, к сожалению, не так востребован, как подобает человеку его таланта. Многое мог бы сыграть — и в молодые годы, и в зрелом возрасте…

Еще у меня была проба на роль Виолы и Себастьяна в «Двенадцатой ночи». (Забегая вперед, скажу, что в этом фильме потом блестяще сыграла Клара Лучко, и я искренне порадовалась за нее.) Я была вся тогда в сомнениях и тревогах. «Двенадцатую ночь» должен был снимать Ян Борисович Фрид, очень известный режиссер, о котором говорили, что он не знает провалов. К тому же съемки намечались в Крыму — какой соблазн!

И я решила пойти на пробы. Явилась очень взволнованной, так как слабо представляла роль. Моим партнером был Вадим Медведев, и естественно, мне захотелось с ним посоветоваться:

— Я еще в стихах ничего не играла… И Шекспир для меня впервые… Какая она, по-твоему, Виола?

Вадим с умным видом стал мне объяснять:

— Ну, понимаешь, Виола… Виола… Это как виолончель…

Мне и в голову не пришло, что надо мной подшучивают.

Пусть не со злобой, но вполне достаточно, чтобы я предстала в нелепом свете.

Пробы проходили ночью, времени для того, чтобы настроиться, практически не было. Все нервничали, а я — вдвойне. Почему-то стало жутко обидно, что мою героиню, а следовательно, и меня, сравнили с виолончелью…

Вторым режиссером назначили, кажется, Катю Кудрявцеву. Смотрю — у нее в глазах тоска. Спасибо, что она не поддалась первому впечатлению, возникшему от моей игры, вовремя «подправила», и вскоре я узнала, что меня утвердили. На студии пошли бурные разговоры: нашли, мол, молоденькую талантливую актрису, и меня хочет посмотреть сам мэтр, то есть Ян Борисович Фрид. Повели в костюмерную, стали облачать в одежду Себастьяна. Я пыталась возражать, что-то лепетала, но меня никто не слушал. Да и зачем слушать, если мало кому известной актрисе привалило такое счастье?

Наша беседа с Яном Борисовичем состоялась. Я поблагодарила его и сказала, что вынуждена отказаться от роли, так как в это время меня утвердили на роль в «Неоконченной повести». Можно представить, как я краснела и бледнела, объявляя эту новость знаменитому режиссеру. Он не стал меня упрекать в том, что потрачены время, деньги, усилия многих людей, хотя и имел на это право. Ян Борисович недоумевал. Он искренне не мог понять, как можно предпочесть какую-то «Неоконченную повесть» Шекспиру.

— Но почему? — спрашивал он. — Объясните мне, почему? Здесь две роли и Шекспир, а там — Исаев и Эрмлер… И еще неизвестно, разрешат ли ему снимать…

Ян Борисович намекал на неприятности, которые обрушили злопыхатели на Эрмлера.

— Боюсь, ваша «повесть» так и останется неоконченной, — Ян Борисович проговорил это без злорадства, скорее с сожалением.

Тогда никто из крупных мастеров не был застрахован от неожиданных и потому особенно болезненных и опасных нападок. Волны всевозможных «разоблачений» катились одна за другой. Я в это не особенно вникала, мне казалось, что подобное ни в коей мере меня не касается. А вот в ответ на «почему?» я сказала Яну Борисовичу со свойственной молодости наивной бесцеремонностью жуткую вещь:

— Вот если бы вам предложили работу на «Мосфильме» или на студии Довженко, что бы вы выбрали?

— А почему вы считаете, что «Двенадцатая ночь» — это студия Довженко? — внешне спокойно поинтересовался Фрид.

На это мне было нечего ответить. Лишь позже я поняла, что сморозила глупость и обидела известного режиссера, всуе помянув студию, над фильмами которой тогда много потешались. Мне нужно было ему просто сказать, что героиня «Неоконченной повести» — врач, а я с военных лет боготворю врачей и считаю, что жертвеннее и благороднее этой профессии на земле нет…

Эрмлер, без сомнения, выдающийся человек и режиссер. В то время, когда я с ним познакомилась, было принято восхищаться ветеранами партии, героикой Гражданской войны, пафосом социалистического строительства. Такими нас воспитали, и здесь ничего, как говорится, ни убавить, ни прибавить. Героики в жизни Фридриха Марковича было много. Он вступил в партию в 1919 году. В Гражданскую был в рядах Красной армии, служил в органах ВЧК. Его карьера кинематографиста началась в 1923 году с поступления на актерское отделение Ленинградского института экранного искусства — был тогда такой. Работал в сценарном отделе ленинградской кинофабрики «Севзапкино», вскоре организовал экспериментальную киномастерскую.

Именно в этой мастерской он поставил свой первый фильм — эксцентрическую комедию «Скарлатина».

В двадцатые годы фильмы Эрмлера вызывали бурные дискуссии в обществе. Он был по характеру экспериментатором, чутко слышал все новое. Одним из первых кинематографистов оценил возможности звукового кино и снял первый звуковой фильм «Встречный».

Творчество Эрмлера мы изучали в институте — при жизни режиссера его фильмы стали классикой. Об одних его картинах я лишь слышала, другие видела, о третьих ничего не знала. Но одна лента мне была особенно близка — «Она защищает Родину», в которой русскую женщину, Прасковью Лукьянову, блестяще сыграла Вера Марецкая. Это был фильм о войне, а все, что касалось войны, для меня свято.

Сниматься в фильмах у Эрмлера считалось сверхпочетно. Это я понимала. Как и то, что я, начинающая киноактриса, в случае удачи могла получить «пропуск» в большое кино. Но, конечно, такие меркантильные соображения не являлись для меня главными: Эрмлер был человеком-легендой, а прикосновение к легенде всегда волнует. Очень вдохновляло и то, что «Неоконченная повесть» — первый советский цветной фильм. На Западе, в Голливуде, тогда уже почти полностью перешли на съемки цветных картин. И у нас наконец тоже решились попробовать. И дело здесь было не только в рутине и косности. Цветной фильм стоил намного дороже черно-белого. С улыбкой сегодня приходится вспоминать тогдашние бурные дискуссии о черно-белом и цветном кино, о том, что черно-белое является более «жизнеспособным и действенным».

Я была, впрочем, далека от этих дискуссий — вчерашняя студентка, начинающая киноактриса, пытающаяся поймать свою удачу. Но мне очень хотелось увидеть себя на экране в цвете, в красках. Я мало думала о том, что буду участвовать в очередном масштабном эксперименте Эрмлера, — после «Неоконченной повести» недоверие к цветному кино оказалось разрушено. Так бывает: мы делаем работу, значимость которой проявляется лишь по прошествии времени.

Но вернусь к тем дням, когда делала выбор между «Неоконченной повестью» и «Двенадцатой ночью». Я не восприняла слова Яна Борисовича Фрида всерьез, потому что мне было просто непонятно, что может помешать Эрмлеру снять фильм. Лишь позже я узнала, что поводом для его неприятностей послужила работа над какой-то комедией, где Игорь Ильинский ехал на белой «Чайке» и бросал реплики, которые бдительные киношные чиновники сочли крамольными, издевательскими для высоких руководителей страны. Тогда ведь выискивалась крамола везде, в том числе и там, где ее заведомо быть не могло. Но Эрмлера даже после фильма «Великий гражданин», посвященного памяти С. М. Кирова, уже обвиняли в том, что он находится в плену «ошибочных воззрений».

Эрмлер, как я теперь понимаю, тяжело переживал нападки, хмурое недовольство руководящих деятелей. К тому же он тяжело болел, жизнь его основательно потрепала, хотя было ему всего пятьдесят. Эрмлер защищался одиночеством. У него в комнате стояла то ли раскладушка, то ли старый диван, он все время лежал и выходил только на съемки. А в комнату никому не разрешалось заходить, нам говорили, что Фридрих Маркович отдыхает…

Когда началась работа над картиной, я поняла, какое это счастье — быть рядом с таким режиссером как Эрмлер. Никакие институты не могли научить мастерству лучше, чем он! Он был удивительно тактичный и чуткий человек. Вспоминаю, как меня сильно обидел мой партнер Сергей Бондарчук, бросив в мой адрес какие-то грубые слова — не хочется даже вспоминать. Я расплакалась, грим испортился. Меня успокаивали, а Эрмлер спросил:

— В чем дело?

— Не буду сниматься с Бондарчуком! — сквозь слезы и всхлипы заявила я.

Эрмлер понял меня и в тот съемочный день стал сам моим партнером. Меня снимали крупным планом, а моего «партнера» так, чтобы не была заметна подмена.

Я обиделась на Бондарчука, но все-таки мне пришлось понять простую истину: создавать что-то действительно ценное можно, лишь переступая через обиды и прочие эмоции. Входи в роль и делай то, что должен делать персонаж. Требуется время, чтобы к этому привыкнуть.

Вопреки пессимистическим прогнозам Я. Б. Фрида, Эрмлер успешно закончил наш фильм. После премьеры — естественно, в Москве и Ленинграде — «Неоконченная повесть» начала неторопливое шествие по экранам страны. Копий было мало — за этим не скрывался злой умысел, просто экономили на пленке. Прошло довольно много времени, прежде чем наш фильм добрался до Камчатки, где в то время служил отец. Мама тогда гостила у него. Вдвоем они посмотрели фильм… Он произвел на них большое впечатление: родители с трудом верили, что на экране — я, их дочь. Была зима, Петропавловск-Камчатский заметала свирепая пурга, ночь начиналась рано — темень и круговороты снега. Между домами и вдоль улиц были протянуты канаты, и люди шли, держась за них, чтобы пурга не сбила с ног, не унесла, не замела. Так каждый вечер мама и папа, держась за эти веревки, ходили в кинотеатр на встречу со своей своенравной дочерью. Они приглашали с собою друзей и очень гордились мной. Как мне хотелось быть в эти часы с ними! Но где Вильнюс, Ленинград, Москва, а где Камчатка…

Папа меня «простил» после арбузовской «Тани». После «Неоконченной повести» он меня признал.

Успех был триумфальным. В одной рецензии я прочитала, что это фильм о духовном мире советской интеллигенции. Боже мой, какова была тогда привычка к штампам, к подготовленным кем-то для нас формулам!

Фильм «Неоконченная повесть» удивительно совпадал с моими собственными настроениями и, как потом оказалось, с настроениями многих людей. Недавно закончилась война с ее кровью, грязью, страданиями. В нашей жизни было мало светлых красок — боль недавних потерь превращала ее в непрерывную, изнурительную борьбу за выживание. Главной нашей опорой были надежды и… любовь — к родным, близким, к стране. Мы всерьез считали, что, как можно лучше выполняя свой долг, поможем стране встать на ноги после войны. И когда это произойдет, сами станем жить лучше.

Все, кто играл в «Неоконченной повести», считали, что мы делаем фильм о волшебной силе любви — к женщине и к жизни. Меня много снимали крупными планами — Элину Быстрицкую узнала вся страна…

Любопытно, как по-разному оценивали фильм наши и зарубежные кинозрители. Об отношении и оценке советских зрителей я могу судить по нескончаемому потоку писем. Они шли на студию — на мое имя или на имя моей героини, Елизаветы Максимовны Муромцевой. «Дорогая Елизавета Максимовна!» — обращались ко мне, то есть к моей героине, тысячи людей. Две главные мысли легко выделялись в тех посланиях: «именно таким должен быть советский врач» и я «сумела показать подлинное величие и духовную красоту простого советского человека». Такой прямолинейный подход меня ничуть не смущал — я и сама думала почти так же.

В год выхода на экраны «Неоконченной повести» под ее влиянием десятки тысяч девушек пошли учиться в медицинские институты. Они стали прекрасными врачами. И одна из них впоследствии даже спасла меня…

По-иному воспринимался фильм на Западе. Он широко демонстрировался во время Недели советского кино во Франции — наши кинодеятели проницательно увидели в нем возможность показать «кинотовар» лицом — этот фильм выпадал из ряда производственно-помпезных лент.

Я тогда не очень понимала такие тонкости и потому с немалым удивлением читала во французской прессе, за что «они» хвалят фильм и мою героиню.

В большой статье в «Информасьон» делался, например, вывод: появился советский фильм, в котором утверждается, что «только работы еще недостаточно для счастья». Его героиня, врач, берет на себя смелость во время заседания районного совета заявить, что заводы отравляют воздух, а директора смеются над этим, ибо «для них важно только выполнение плана. Счастье людей их не интересует».

Я была очень довольна подобной оценкой, ибо свою страстную речь на районном совете произнесла с истинным гневом — я именно так и считала.

С помощью «Неоконченной повести» французская пресса и французы с удивлением открывали для себя мир советских людей, который был известен им пока лишь по пропагандистским плакатам и брошюрам.

«Мы впервые видим героев советского фильма, одетых как городские жители, в пиджаках и галстуках, мы видим, что они слушают радио и, естественно, пользуются телефоном. Впервые мы видим обыкновенную жизнь, где работа, конечно, занимает большое место, но где дозволено иметь личные чувства, индивидуальность…»

В газете «Либерасьон» отмечалось: «„Неоконченная повесть“ — это очень хороший фильм, с замечательными красками. Он в замедленном ритме показывает нам лучше, чем любой репортаж, жизнь простых людей советской России. Мы видим Ленинград ночью и днем, его утро, его школьников в белой форме, а вечером мы видим на его улицах студенток в белых платьях. Но „Неоконченная повесть“ — это также и очень глубокое психологическое переживание (Так в тексте. — Э. Б.), замечательно исполненное молодой актрисой Быстрицкой».

Фридрих Маркович Эрмлер был тысячу раз прав, стараясь придать нашему фильму общечеловеческое звучание. Наш скромный быт вызывал у зарубежных зрителей неподдельное удивление: «Любопытно видеть, что врач живет в многонаселенной квартире и сама готовит себе обед, прежде чем пойти на работу».

Правда, помню, когда прочла такой вот пассаж: «Элина Быстрицкая — совершенно очаровательная докторша, которая иногда напоминает Джину Лоллобриджиду», то презрительно фыркнула. Меньше всего я хотела бы походить на Джину — эта красивая актриса была не моей героиней.

Честно признаюсь, что после выхода «Неоконченной повести» на экраны я не очень понимала глубинные истоки ее успеха. И лишь позже я пришла к выводу, что это не мы — я, Сергей Бондарчук, другие актеры — обеспечили ей счастливую судьбу. Это полностью заслуга Эрмлера, гениально угадавшего нравственные потребности общества.

После роли Елизаветы Максимовны в «Неоконченной повести» я пребывала в серьезных раздумьях. Что дальше? Было совершенно ясно, что я не должна останавливаться. Нет ничего опаснее, если после удачи актриса слишком долго «купается» в лучах известности.

Поступало много предложений сниматься и играть, но я не торопилась давать согласие. Мне было уже тридцать лет, и я не могла делать ошибочные шаги, тратить время на «проходную» работу. Материально приходилось в это время не очень легко, но я не гналась за гонорарами — хватает на жизнь, и ладно.

Я была настолько увлечена своей профессией, что мечтала сыграть роль актрисы в театре или кино. Присматривалась к известным артисткам, но не находила среди них образца для подражания. Мне казалось, что моя героиня должна быть моей современницей — советской актрисой. В одном из интервью журналу «Советский экран» я даже говорила: «Временами я отчетливо вижу мою заветную героиню. Вот передо мною ее лицо, простое и прекрасное, ее глаза, широко открытые на мир. Она внимательно всматривается в окружающую бурную жизнь, чтобы потом вдохновенно рассказать о ней людям».

Сейчас я перечитываю эти свои откровения с грустной улыбкой. Романтические начала в характерах молодых актрис того времени были необычайно сильны, на них слишком влияли весь образ жизни и профессиональная подготовка. Реальная, окружающая меня действительность была другой…

Но мечта о роли актрисы не исчезла. Впоследствии она реализовалась неожиданным образом: я с удовольствием и, надо сказать, с успехом играла актрис в классических спектаклях.

Несостоявшееся «Убийство»

Я была в то время в хорошей форме, мне сопутствовал успех. И главное — я работала самозабвенно, с огромным удовольствием. Окончательно созрело решение уйти из Вильнюсского театра. Но я хотела сделать это тактично, без обид.

Так часто бывает, что удачи соседствуют с неожиданными ударами судьбы. И жизнь подставила мне подножку тогда, когда я ее совсем не ожидала. Да такую, что я и предположить не могла.

А поначалу все складывалось хорошо. Меня пригласили на пробы в фильм «Убийство на улице Данте». Снимал его Михаил Ильич Ромм, и я была счастлива, что попала к нему. Из всех актрис, которые пробовались на главную роль, он выбрал меня.

На натуру мы поехали в Ригу. Ведь многие фильмы на сюжеты из жизни Запада снимались в прибалтийских городах. Возвратились оттуда, я пришла на «Мосфильм» готовиться к очередной съемке, а мне вдруг гример говорит:

— Что это такое у вас с глазами?

— А что с ними?

— У вас желтые белки…

Я внимательно посмотрелась в зеркало — в самом деле…

Дочь врача и сама медичка, я сразу поняла, что дело плохо, у меня начался какой-то инфекционный процесс. Врачи поставили диагноз: инфекционная желтуха, и я попала в больницу.

Полтора месяца меня ждали, чтобы продолжить съемки. Возвратилась из больницы и… не смогла работать. У меня был упадок сил, я растолстела, ни в один костюм не влезала. Видимо, я «схватила» инфекционную желтуху во время гастролей театра — ездили очень много. Скорее всего, в Баку, где мы были в творческой командировке. Эта болезнь очень сильно изнуряет и тяжело проходит, ее последствия долго дают о себе знать.

Ну что делать? Я безумно переживала, ночи напролет лежала с открытыми глазами и с тяжелым сердцем. Мне становилось ясно, что сниматься не смогу. Мои коллеги по фильму раньше меня это поняли, но не торопили с решением, хотели, чтобы приняла его сама. «Мою» роль получила Женя Козырева. Она ее сыграла хорошо, симпатично.

А я вся испереживалась… Помню, приехал меня навестить после болезни Константин Федорович Исаев, написавший сценарий «Неоконченной повести». Рассказывая о том, что со мною приключилось, я расплакалась. Он сказал с сочувствием:

— Да не плачь, девочка… У тебя еще будут роли, у тебя все еще только начинается.

Но успокоить меня Константин Федорович не смог.

Когда я выписалась из больницы, коллеги относились ко мне очень доброжелательно, старались отвлечь от мрачных мыслей. Меня пригласили в Дом кино, который находился там же, где была гостиница «Советская», а потом ресторан «Яр». Приехала группа французских актеров. Среди них — Ив Монтан, Симона Синьоре, Жерар Филип, Дани Робен, Николь Курсель. Всего их было семнадцать человек, и приезд таких знаменитых артистов стал для советских кинематографистов и вообще для общества большим событием.

Мое кресло в зрительном зале оказалось рядом с креслом Фаины Георгиевны Раневской. Она сразу сказала сидевшему по другую сторону от нее Иосифу Михайловичу Туманову, главному режиссеру Театра имени А. С. Пушкина:

— Вот вам, пожалуйста, героиня для «Белого лотоса».

Это была индийская пьеса, которую И. М. Туманов тогда ставил. Конечно, я сразу же согласилась. Правда, я мечтала о другой роли, но еще ничего не решилось, должно было пройти несколько месяцев, прежде чем мне скажут «да» или «нет»… Но было очень заманчиво прийти в известный московский театр, получить возможность работать в хорошем театральном коллективе, с актерами, у которых есть чему поучиться.

Вскоре я поехала в Вильнюс, надо было забрать свои вещи. Пришла в театр, а мне с порога сообщили новость:

— Вам утвердили оклад в полторы тысячи рублей.

Я ответила:

— Спасибо, но все надо делать вовремя…

И уехала в Москву, в Театр имени А. С. Пушкина, на те же шестьсот рублей, что и прежде в Вильнюсе. Никогда, наверное, не забуду, как к концу каждого месяца пересчитывала копейки… Я уже начала работу над ролью в «Белом лотосе», и вдруг мне сообщили, что меня утвердили на роль Аксиньи в «Тихом Доне». Но до съемок этого фильма было еще далеко, а жить ведь надо сегодня! Надеялась, что смогу совместить работу в театре и участие в съемках. Конечно, это были напрасные надежды. В любом случае я делала все, чтобы забыть болезнь и, как говорится, дышать полной грудью. Жизнь преподнесла мне неожиданный подарок — поездку во Францию.

Мои коллеги по театру и кино часто ездили в составе различных делегаций за рубеж. Возвращались с массой впечатлений и… с модными одежками. Приличные модные туалеты — это в те годы была для актрисы большая проблема.

Меня при отборе кандидаток в поездки обходили. Справедливости ради скажу, что и я не пыталась пробиться сквозь толпу заслуженных претенденток, хотя тоже была не из последних в артистической «иерархии»: «Неоконченная повесть» сделала меня известной всей стране.

И когда мне предложили войти в первую делегацию советских кинематографистов для поездки во Францию, я, конечно же, согласилась. Эта поездка произвела на меня огромное впечатление. И начались изменения в моем восприятии жизни — нашей и чужой, западной. Наивная комсомолочка уходила в прошлое…

Французские кинематографисты нас очень радушно принимали. Я познакомилась с Симоной Синьоре, Ивом Монтаном, Жераром Филипом, другими звездами мирового экрана. Французы умели расположить к себе, и я оценила непринужденную обстановку, которую создали вокруг себя знаменитости. А когда побывали на товарищеской встрече в загородном доме одного из актеров, я была поражена тем, как живут наши французские коллеги. По сравнению с жизнью в Советском Союзе это было небо и земля. Честно скажу: выглядели мы на этом фоне довольно ущербными.

Мне, как и другим советским членам делегации, казалось, что нам устраивают показуху. Но вскоре пришло понимание, что это их реальный образ жизни.

На многое мне открыли глаза и чисто профессиональные разговоры. Словом, это был для меня иной мир, но я отнеслась к нему с философским спокойствием. Они так живут, ну и слава богу. Но я, русская актриса, живу по-другому — так предписано судьбой, и менять ее я не собираюсь. Собственно, я над этим не задумывалась, это было само собой разумеющимся.

Парижу я буду вечно благодарна за то, что именно там я сделала первый робкий шажок к роли Аксиньи в «Тихом Доне»…

На ближних подступах к успеху

Однажды Алла Ларионова — она тоже входила в состав нашей делегации — мне сказала:

— Сергей Аполлинарьевич Герасимов будет снимать «Тихий Дон».

Сообщила она это буднично, просто поделилась новостью.

Я в душе ахнула. Всегда восхищалась великим романом М. А. Шолохова. Его Аксинья у меня как у актрисы вызывала жгучий интерес. Я чувствовала, что могла бы ее сыграть в кино или в театре, хотя даже в самых смелых мечтах не видела для этого возможностей. Но кто может запретить мечтать?

«Тихий Дон» в первый раз прочитала давно, когда мне было лет двадцать. Эта книга однажды попалась мне на глаза, я открыла ее и уже не смогла оторваться. Потом множество раз в разные годы перечитывала роман снова и снова, но и подумать не могла, что мне выпадет счастье играть Аксинью. А хотелось.

Не могу сказать, что «Тихий Дон» стал для меня некоей «библией», просто это была дорогая для меня книга. И, конечно, я рыдала, читая про безумную любовь, которую Аксинья испытывала к Григорию, про несчастья, свалившиеся на нее… На втором семестре первого курса театрального института обязательным было исполнение отрывков из литературных произведений. Я выбрала сцену встречи Григория и Аксиньи в подсолнухах. И стала читать. В какой-то момент педагог сделал неопределенный жест и произнес:

— Це не ваше дило… Ото Луизу Шиллера грайте…

То есть не ваше это дело — такие роли… Вполне вероятно, что я не была еще готова к тому, чтобы сыграть такой глубокий драматизм. Но обида от этой пренебрежительной реплики осталась на долгие годы. Я была убеждена, что он не прав.

Странно, но прелесть романа я в полной мере ощутила потом, много позже, когда уже снялась в фильме. Я снова читала и перечитывала роман, стремясь понять его досконально. Ведь справедливо говорят, что в юности мы читаем знаменитые произведения одними глазами, а с возрастом — другими. И хочу объяснить: другой такой книги в нашей литературе нет… Очень точно сказал С. А. Герасимов, назвав «Тихий Дон» народной эпопеей, своеобразным словарем русского языка, казачьего языка, энциклопедией характеров.

Узнав о том, что С. А. Герасимов будет снимать «Тихий Дон», я очень боялась опоздать. Скорее, скорее, пока тебя не опередили! Я готова была бросить Париж, Францию, чтобы успеть в Москву, пока С. А. Герасимов не утвердил исполнителей главных ролей. Знала я о Сергее Аполлинарьевиче только то, что слышала о нем в актерской среде. Говорили разное, но в основном хорошее. Видела его совершенно незабываемый фильм «Молодая гвардия». Что бы потом ни писали о молодогвардейцах, фильм был и остался шедевром. Помню, какое огромное впечатление он на меня произвел, когда я смотрела его впервые. Знала и то, что С. А. Герасимов — профессор и его выпускники составляют значительную часть актерской элиты в хорошем понимании этого слова, просто это были самые лучшие актеры и режиссеры того времени.

Я мечтала о работе с Сергеем Аполлинарьевичем. Представляла его почему-то великаном: огромного роста, с зычным голосом. Он виделся мне былинным героем от кинематографа. Наивно? Конечно. Но что не придет в голову романтически настроенной актрисе!

Я сразу позвонила Герасимову, и он согласился со мной встретиться, когда вернусь в Москву. После этого разговора я стала жить ожиданием. Но внезапно мое возвращение в Москву затянулось.

Нам предложили «завернуть» в Западный Берлин, где проходил Месячник германо-советской дружбы. И пообещали, что мы сможем послушать оперу «Порги и Бесс», о которой много тогда говорили в мире культуры.

В Западном Берлине мои маленькие открытия капиталистического образа жизни продолжились. В СССР много тогда кричали об угнетении чернокожего населения в США, о борьбе негров за свои права. А тут за кулисами я увидела, как огромный негр, исполняющий главную партию, по-дружески оперся на плечо своего белого «хозяина»-продюсера и что-то ему объясняет. Ничего себе «угнетенный»!

Перед отъездом нас принял советский посол в ГДР Георгий Максимович Пушкин. По своей привычке говорить то, что думаю, я у него спросила:

— Почему Западный Берлин прямо как Париж, а Восточный — как вся наша разбитая земля?

— Эх, товарищи! — ответил посол. — Западный Берлин — это же витрина империализма!

Это было стереотипное объяснение, которое широко использовалось советской пропагандой. Я не стала спорить с послом — не принято, но мои сомнения не увяли, а увеличились. Хотя советская пропаганда все еще цепко держала нас в своих «объятиях».

Как только я оказалась в Москве, сразу же позвонила Сергею Аполлинарьевичу, напомнила о себе, и он сказал:

— Приезжайте. Здесь у меня уже сидит один Григорий Мелехов…

У меня было время до поезда в Вильнюс, и я помчалась в гостиницу «Украина» — там он жил.

Когда С. А. Герасимов открыл дверь, я даже немножко растерялась — ведь представляла его совершенно иным!

— Заходите, — пригласил он. И познакомил меня с гостившим у него актером, который был совершенно не похож на того Григория Мелехова, какого я себе представляла.

Спустя какое-то время Герасимов сказал:

— Ну вот вам книжечка, прочитайте отрывок…

Он протянул мне первый том «Тихого Дона», я глянула, какой отрывок отмечен, и обмерла — это была сцена в подсолнухах. Прямо какая-то мистика! У меня язык не повернулся ее читать, меня сковали воспоминания о том, как я провалилась с этой сценой в институте.

— Сергей Аполлинарьевич, — взмолилась, — я только что из Парижа; боюсь, французские впечатления не дадут мне возможности достоверно воспроизвести эту сцену. Мне надо перечитать книгу, вспомнить ее, представить, как все было…

Мне казалось, с каждым моим словом я все больше отдаляюсь от желанной роли. Оказалось — наоборот. Герасимову, очевидно, понравилось мое серьезное отношение, и через две недели я получила приглашение на пробы.

На роль Аксиньи был большой конкурс. Я не хочу называть имена моих «соперниц» — среди них были известные актрисы московских театров, были и начинающие. Вряд ли меня серьезно воспринимали — провинциалку из Вильнюса.

Дело это прошлое, а мне никогда не было свойственно злорадство. Я и сейчас считаю, что в этом конкурсе не было победительницы и побежденных. Шло честное творческое соревнование, и его критерии были известны лишь двум людям, которые на тот период определяли судьбы нескольких актрис, — С. А. Герасимову и М. А. Шолохову. Они знали, а мы лишь предполагали.

Вообще же я считаю, что конкурсы на роли в те годы были очень полезными и результативными. Люди недалекие шушукались, что такую-то актрису взяли на такую-то роль по начальственному звонку. Пошляки придумали глупую присказку про то, что путь актрисы к хорошей роли пролегает через диван режиссера. Ни с чем подобным я не сталкивалась, кроме гаденького поступка режиссера Херсонского театра. Правда, тогда речь шла о малозначительном, с его точки зрения, приеме на работу никому не известной выпускницы театрального института. Но чтобы режиссер ради сиюминутного удовольствия или из стремления угодить кому-то влиятельному взял на главную роль бездарную актрису? Не знаю… Не знаю…

Я приезжала из Вильнюса в Москву несколько раз на пробные съемки. Пробы продолжались шесть месяцев. В августе узнала, что утверждать актрису на роль Аксиньи будет сам Шолохов. И я боялась показаться ему на глаза. Считала, что когда он меня увидит, решит, что я совсем не такая, как получаюсь в кадре. Конечно, я знала, что актриса в повседневной жизни и в кинокадре — это «две большие разницы», но боялась не соответствовать.

Наконец наступил долгожданный день, когда должно было приниматься решение. Я попросила Клавдию Ивановну Николаевич, ассистентку С. А. Герасимова, чтобы она мне позвонила и сказала, кто получил роль. А сама уехала к друзьям, у которых останавливалась в Москве, — у меня не было возможности оплачивать номер в гостинице, да так и удобнее.

Боже мой, с каким волнением и нетерпением я ждала весточку со студии! Дежурила у телефона, бросалась на каждый телефонный звонок, а их почему-то в тот день шло много, но среди них не было того, единственного, которого я ждала в течение нескольких длинных часов…

Наконец вечером, когда Шолохов уже уехал, позвонила Клавдия Ивановна:

— Аксинья, поздравляю!

Я очень хорошо помню, как она это произнесла, — добрая душа, которая была рада за меня.

Сергей Герасимов позже говорил, что на роль Аксиньи меня отобрал М. А. Шолохов:

— Мы отвергли десятки кандидаток, ни в одной не находя черт характера возлюбленной Григория, ее своеобразной красоты. Наконец по совету Шолохова остановились на Элине Быстрицкой, зарекомендовавшей себя исполнением главной роли в фильме «Неоконченная повесть».

Но от памятного московского вечера, когда я узнала, что меня утвердили на роль Аксиньи, до того времени, когда меня признали шолоховской героиней, было еще очень далеко. Предстояла тяжелая работа. Она началась буквально на следующий день. Клавдия Ивановна после долгожданной, радостной для меня весточки предупредила:

— Завтра съемочную группу собирает Герасимов. Тебе надо быть на студии.

Вот-вот должны были начаться съемки, хотя не все актеры были утверждены. Не было Дарьи — актрису, которую приглашал на эту роль С. А. Герасимов, не утвердил Шолохов, а Людмила Хитяева начала работать с режиссером Исидором Марковичем Анненским над его новым фильмом раньше, и потому для нее С. А. Герасимов сделал исключение.

Мне на тот момент поступило несколько заманчивых предложений, но я их отклонила. Не могла заниматься «совместительством», у меня это не получилось бы. Из Театра имени А. С. Пушкина я ушла. Извинилась, объяснила, и меня отпустили без обид. Я так была влюблена в Аксинью, что даже думать о какой-то иной роли не хотела, не могла.

Я с гордостью вспоминаю, что и многие мои коллеги по съемкам одобрили выбор Михаила Александровича. Тогда известие о том, что на роль Аксиньи Шолохов выбрал меня, встретили сдержанно, но впоследствии не поскупились на одобрительные отзывы в прессе.

«Элина поразительно соответствовала описанию героини, данному в романе Михаила Александровича Шолохова: она была красива, большеглаза, крутолоба. Тогда было трудно говорить о какой-то манере игры, мы все были молоды, неопытны, я, например, до этого снялась лишь в одном фильме. Очень нам помогал Сергей Аполлинарьевич Герасимов…» — так писала Людмила Хитяева.

«Среди актрис, претендовавших на роль Аксиньи, не было ни одной, которая могла бы составить конкуренцию Элине Быстрицкой», — утверждала Зинаида Кириенко.

«Сергей Аполлинарьевич Герасимов сразу утвердил Быстрицкую на роль Аксиньи. Это была, безусловно, самая сложная женская роль в фильме. Ее героиня переживала ревность, любовь, страдание, побои от нелюбимого супруга, а потом и побои от любовника», — отмечал Петр Глебов.

И еще я все время помнила свой «провал» в театральном институте. Я должна была доказать всем, и себе в первую очередь, что «дело» это — мое. Речь не об ущемленном самолюбии, а о том, что я знала, на что способна.

Герасимов торопился, он уже измерял свою жизнь съемочными днями. На самой первой встрече он сказал нам:

— Мы начинаем работу над «Тихим Доном». Вам придется стать другими людьми.

Мужчин-актеров предупредил, чтобы «подготовили» свои руки — они должны стать похожими на руки людей, работающих на земле. Такой же совет дал и актрисам.

Кто-то, не помню уж кто, с сомнением произнес:

— Но мы же не в земле копаемся, как тут быть?

Герасимов ответил:

— Стирайте побольше, чистите посуду, скоблите полы, наведите порядок дома. У себя все сделаете — соседям помогите…

Буквально через несколько дней с хутора Диченского — это в четырнадцати километрах от города Каменск-Шахтинский — приехал самодеятельный казачий хор пенсионеров.

Конечно, С. А. Герасимов мог пригласить и профессиональный казачий ансамбль. Лишь позже я поняла, что требовалась мудрость, для того чтобы познакомить нас со стариками и старушками, молодость которых пришлась на времена «Тихого Дона». Они помогли всем нам прикоснуться к казачьему быту, увидеть его без напластований времени. Пожилые казаки и казачки быстро поняли, что от них требуется, и оказались хорошими наставниками. Мы буквально впитывали их советы. Помню, надо мной шефствовала одна женщина, очень крупная, плечистая, с добрыми глазами. Я вслушивалась в интонации ее речи, смотрела, как она ходит, какими жестами, мимикой сопровождает свою речь. Все это мне очень нравилось, и все это предстояло сделать своим, ибо у горожанок таких навыков нет. Оказалось, к примеру, целое искусство — носить воду ведрами так, чтобы она не плескалась и чтобы встречным казакам нравилось. Меня этому учила баба Уля:

— А ты неси бедрами… Бедрами, бедрами неси…

Я никак не могла вначале понять, как это ведра с водой можно нести «бедрами», если они на коромысле. А баба Уля давала мне «режиссерские» указания:

— Ты понимаешь, энту воду надо не просто таскать, а чтобы Гришке пондравилось…

Кадры из фильма, в которых я на коромысле несу два ведра воды, впоследствии обошли всю мировую прессу.

Для бабы Ули и Аксинья, и Григорий были вполне реальными людьми. И она знала, что советовала: когда была молодой, носила воду так, чтобы завлечь приглянувшегося казака.

Наконец после многих попыток она довольно произнесла:

— Вот, поняла наконец, как нести энту воду так, чтобы казаки на тебя пялились, глаза ломали.

Для меня это была очень высокая похвала. А баба Уля уже требовала:

— Покажи свои руки…

И недовольно покачивала головой, рассматривая ухоженные пальчики горожанки.

Трудно даже представить, сколько я в те дни перестирала, перечистила, перемыла! Мне надо было во что бы то ни стало стать казачкой — женщиной, которая имеет дело с землей, водой, которую обвевают ветры и обжигает солнце и которая много и тяжело работает, оставаясь любимой и желанной.

Я плясала с казаками, пела с ними и в конце концов вписалась в их круг, как вписываются в пейзаж.

В те годы я была тоненькой, гибкой девушкой — все актрисы следят за фигурой. Тщательно «блюла» фигуру и я — то нельзя есть, это нельзя… Но Аксинья была совершенно иной — сильная, зрелая женщина, уж ее стать формировала, понятное дело, не диета, а работа, очень подвижный образ жизни, степные просторы, ее окружение, в котором ценились бесстрашные, сильные люди. Казачки — это жены, подруги, возлюбленные прирожденных воинов, и «барышни» на Дону были не в цене. Они, конечно же, не могли бы носить воду «бедрами»…

Женщины терпят мучения, пытаясь похудеть. А для меня сверхзадачей стало набрать вес, поправиться. И не просто добавить килограммы, а изменить фигуру, но так, чтобы ее не испортить, не обезобразить. И я стала в безмерном количестве поглощать сметану, мед, орехи, другие высококалорийные продукты. Обязательными были зарядка, гимнастика — нельзя позволить себе стать рыхлой, сдобной. Через относительно короткое время я «добавила» пятнадцать килограммов.

В это трудно поверить, но это так. Я готова была на любые мучения, лишь бы не сойти с роли, стать если не Аксиньей, то хотя бы ее правдивым подобием. А для этого надо было быть казачкой…

Когда начались съемки, выяснилось, что я панически боюсь лошадей, не могу заставить себя сесть в седло. С. А. Герасимов и так и сяк убеждал меня, потом пригласил трех казачек из соседних станиц дублершами. Такого унижения я не выдержала. Посмотрела, как лихо они гарцуют, села в седло, и лошадь пошла рысью. В седле я удержалась. Главное — преодолеть страх, я всегда это знала!

Я и раньше, до съемок, была немного знакома с казаками. Во время войны наш госпиталь находился не меньше месяца в станице Обливской. Я уже тогда поняла разницу между крестьянками и казачками. Это удивительно гордые, свободолюбивые женщины. Редкостью для того времени было то, что они все без исключения владели грамотой. Жили мы в доме, крытом железом. Это уже не курень, а именно дом. Его хозяйка, как только начинался обстрел, бежала в комнаты, хватала перину, залезала под кровать и этой периной укрывалась. Помню, я пыталась ей объяснить, что лучше уходить на улицу, ложиться на землю. Она меня не понимала, так как считала, что родной дом ее охранит и обережет. И она оказалась права — ее не зацепил ни один осколок. Но это к слову. А всерьез — я видела, как она управляется с хозяйством. Она была учительницей в станице. Я и сейчас помню ее замечательные черные глаза, разворот плеч — сильная, красивая женщина. И теперь я старалась ей подражать: как это важно — иметь перед собой конкретный образ!

Пока шли пробы, на хуторе Диченском построили декорации: курени Мелеховых, Астаховых, лавку Мохова, дом Листницких и другие. На Диченском, кстати, снималась и первая экранизация «Тихого Дона» в 1928 году. Эту станицу выбрали потому, что сюда можно было подвезти по железной дороге технику, декорации, словом, большое и сложное хозяйство, которое требуется для съемок фильма.

Курени и дома построили заранее, их поливали дожди, сушили ветры, коптило солнце, и вскоре, месяцев через шесть, они приобрели такой внешний вид, словно стояли здесь издавна.

Как только были утверждены исполнители главных ролей, подобраны актеры на другие роли, начались съемки. Первый съемочный день был будничным и деловитым, но у всех в душе царило приподнятое праздничное настроение. И хотя актеры — народ эмоциональный, все его старались сдерживать, ибо понимали, как много зависит от начала. Я же больше всего боялась выглядеть испуганной или растерянной. У меня был опыт съемок в предыдущих фильмах, но я приступала к огромной, масштабной работе, понимая, что такой шанс выпадает далеко не каждой актрисе. Внешне я выглядела, наверное, спокойной, но что у меня творилось в душе!

Многие представляют, что фильмы снимаются сцена за сценой в определенной последовательности, продиктованной сценарием. На самом деле все выглядит иначе: снимаются те фрагменты картины, которые выберет режиссер. А его выбор зависит от готовности актеров, декораций, техники, света, места съемок, наконец, от его настроенности на определенный эпизод, определенную тональность на этот момент — словом, от множества объективных и субъективных условий, которые порою даже трудно объяснимы: так решил режиссер, и этим все сказано.

Элина Донская

Съемки начались на киностудии, в павильоне. Объект — «Курень Астаховых». Снимали сцену возвращения Степана Астахова из летних лагерей: он уже знал, что Аксинья ему изменяет с Григорием Мелеховым. Приехала к Андрею Томилину в лагерь жена и выложила все станичные новости. Томилин отозвал Степана в сторону:

«— Баба моя приезжала… Ноне уехала.

— А…

— Про твою женку по хутору толкуют…

— Что?..

— Гутарют недобро.

— Ну?

— С Гришкой Мелеховым спуталась… В открытую».

Так у Шолохова выписаны пока еще тихие раскаты надвигающейся грозы. Перед съемкой я читала и перечитывала то, что мне предстояло сыграть в первый день. Душой и сердцем пыталась понять, что чувствовала моя героиня.

«Степан стал на пороге, исхудавший и чужой.

Аксинья, вихляясь всем своим крупным, полным телом, пошла навстречу.

— Бей! — протяжно сказала она и стала боком.

— Ну, Аксинья…

— Не таюсь, грех на мне. Бей, Степан!»

Пока Степан размышлял, лежал на кровати, теребя темляк шашки, хлебал молоко, медленно жевал хлеб, Аксинья смотрела на него «с жарким ужасом». Мне надо было сыграть эту сцену и еще вот что: «Страшный удар в голову вырвал из-под ног землю, кинул Аксинью к порогу. Она стукнулась о притолоку спиной, глухо ахнула.

Не только бабу квелую и пустомясую, а и ядреных каршеватых атаманцев умел Степан валить с ног ловким ударом в голову. Страх ли поднял Аксинью, или снесла бабья живучая натура, но она отлежалась, отдышалась, встала на четвереньки.

Закуривал Степан посреди хаты и прозевал, как поднялась Аксинья в дыбки. Кинул на стол кисет, а она уже дверью хлопнула. Погнался…»

Ничего подобного в жизни я не только не переживала, но и не наблюдала, не видела. Я могла лишь представить, как это могло быть. Но сила шолоховского таланта была такова, что я вдруг почувствовала себя Аксиньей, которую страшно избивает муж. И ощутила ее боль, безысходность, отчаяние, «жаркий ужас».

Я сыграла эту сцену так, что когда все кончилось и притушили свет в павильоне, села и расплакалась. Не решалась спросить, получилось ли, но по лицам режиссера, оператора, тех, кто был на съемочной площадке, поняла, что я сыграла так, как они и ждали…

Большим событием для меня стал выезд на съемки в Диченский. Я жила не на хуторе, а в Каменском. Уже тогда давали себя знать недуги прежних лет, и, чтобы успешно работать, не сойти с дистанции, я нуждалась в определенных бытовых условиях. Конечно, на хуторе их не было. Я вроде бы отделилась от всей нашей остальной киношной компании. Не оставалась с коллегами по вечерам, не поднималась с ними ранними утрами. Я грустила по этому поводу, чувствовала себя немного обделенной. Но я вынуждена была жить именно так, чтобы постоянно быть в форме и состояние моего здоровья не отражалось на ритме съемок.

Дни мои были очень напряженными. На съемки я одевалась с утра. Надевала платье Аксиньи, набрасывала на плечи платок. И так ходила до вечера — весь съемочный день. Конечно, я выделялась среди жителей хутора — ныне станичники носят те же платья, костюмы, что и горожане в других районах России. Правда, местные старушки ходили в длинных платьях, как в молодости, и я нередко ловила на себе их одобрительные взгляды. Для меня это было важно, так как больше всего я боялась выглядеть «ряженой».

Помните, С. А. Герасимов требовал, чтобы декорации вписались в пейзаж? А мы, актеры, должны были вписаться в необычную для нас среду.

Местные казаки относились ко мне очень хорошо, неизменно приветливо здоровались, и вскоре я стала среди них чуть ли не своей. Эти удивительно тактичные люди не донимали вопросами-расспросами, не глядели в спину. У них была своя гордость, воспитанная десятилетиями, если не столетиями свободной жизни, основанной на жесткой ратной дисциплине и очень своеобразной «казачьей» демократии. Я была поражена, когда во многих казачьих домах-куренях увидела сделанные с любовью деревянные сундучки, в которых хранились парадная казачья форма, регалии, знаки отличия. А на крышке сундучка — фотографии государя Николая II и его владельца в полной форме и при оружии… Во многих домах на почетном месте были фотографии отцов, дедов и прадедов с наградами за ратную службу. И ничто — даже жесточайшие репрессии — не в состоянии было изменить эти традиции. Я думала тогда: кому они служили? Императору? Отечеству? Скорее всего, эти понятия у них совпадали.

Моя Аксинья была дочерью вольного казачьего племени, и я пыталась играть ее именно такой — свободолюбивой, гордой, отчаянной в любви к жизни. Иногда я мечтала: вдруг встречусь с Аксиньей… о чем ее спрошу?

Казаки говорили, что Аксинья еще жива, она живет километрах в девяноста от места съемок.

— Шолохов знает, где она, только молчит. Ты его спроси — тебе он скажет.

И я действительно спросила Михаила Александровича, как только его увидела. Это было, когда мы ехали из Москвы на съемки. Герасимов и Шолохов находились в одном вагоне, а я и Глебов — в другом. Герасимов пригласил нас с Глебовым к себе. Мы пришли, и именно тогда я впервые увидела Шолохова. Яркие синие глаза — небо тогда было очень ясным, и глаза Шолохова были такого же цвета. Мы вышли из вагона на какой-то остановке: поезд стоял минут двадцать, хотелось подышать — была привольная степная погода, начало лета или поздняя весна… Я улучила момент и сказала Михаилу Александровичу:

— Мне очень хотелось бы познакомиться с Аксиньей.

Я не просто поверила казакам. Аксинья в «Тихом Доне» была такой, что я не сомневалась — Шолохов ее знал. И, конечно, позволяла себе думать, что, возможно, он не только был с нею знаком, а их связывали глубокие романтические чувства. Аксинья со страниц знаменитого романа представала такой живой, реальной, как говорится, во плоти, что придумать такую женщину писатель просто не мог. Как и Григорий Мелехов, автор, то есть Шолохов, был влюблен в нее. Так я считала, так думаю и сейчас.

У актрисы и ее героини всегда сложные отношения. Я тоже любила Аксинью и пыталась, насколько это возможно, стать ею, думать и чувствовать, как она. Понимала, что это невозможно — слишком разными были наши жизни. Но я все-таки пыталась… И искренне верила, что Аксинья осталась в живых, было бы страшно несправедливо, если бы судьба ее не пощадила.

— Хочу познакомиться с Аксиньей, — повторила я упрямо Михаилу Александровичу. — Казаки сказали мне, что вы знаете, где она.

Я запомнила, как он долго молча на меня смотрел. Потом в глазах у него запрыгали смешинки, и он сказал:

— Глупенькая, я же это выдумал…

Я так расстроилась, что из глаз брызнули слезы. А я-то так надеялась, что я от него узнаю то самое тайное, что пока укрыто от меня. Ах ты, боже мой, как это было наивно с моей стороны! Единственным утешением для меня было увидеть живого Шолохова не в худшую для него пору и с удовлетворением отметить, что мой наивный вопрос затронул какие-то тонкие струны в его душе.

О Григории Мелехове казаки сдержанно говорили: «Наш станичник». Не в том смысле, что он из этих мест, из какой-то конкретной станицы. Просто они считали его казаком от дедов-прадедов, своим, понятным, близким. Григория играл Петр Глебов, и, встречая артиста на улице станицы, они особенно сердечно приветствовали его.

В своих воспоминаниях я хочу воздать должное этому прекрасному человеку и таланту. Его судьба складывалась сложно. Он в театрах проработал почти двадцать лет, но был мало известен широкой публике. И к роли Григория Мелехова шел очень трудным путем. Глебов даже внешне не походил на Григория. Это могло бы остановить многих режиссеров, но не С. А. Герасимова. Петр мне рассказывал, что вначале на роль Григория пробовался его коллега по Театру Станиславского Александр Шворин. Глебов его попросил: «Саша, ты меня продай в массовку, что ли». С. А. Герасимов и заметил его на маленькой массовке, когда шли пробы на роль Калмыкова. И что-то в нем такое увидел, что заставило его предложить попробоваться на Григория. Конечно, он расспросил, у кого Петр учился, как жил. И явно обрадовался, когда Глебов сказал, что учился у К. С. Станиславского, а до пятнадцати лет жил в деревне, умеет косить и на лошади скакать: «Жил в деревне, пахал-косил, песни распевал, разувшись ходил первые пятнадцать лет своего детства и отрочества, когда и приобрел здоровье, навыки общения, немногословность, спокойствие и все то, что принято в крестьянстве».

Поначалу все было против него: абсолютно не схож с «романным» Григорием, ничего общего с отцом Пантелеем Прокофьевичем М. А. Шолохова, дикция не та, говорит не по-казачьи. Но С. А. Герасимов считал, что это все поправимо, и настоял на своем. Он даже тактично отказал своему любимому ученику Сергею Бондарчуку, который в то время уже был известным артистом. Глебова долго не утверждали, и тогда С. А. Герасимов потребовал созвать все руководство Студии имени Горького. Пригласили и меня, потому что Глебов должен был перед этим высоким «судом» исполнить сцену с Аксиньей: «Здравствуй, Аксинья, дорогая…» Потом нам дали знак уйти. Сергей Аполлинарьевич сказал членам этой комиссии:

— Я прошу наконец принять решение и прекратить всякие происки против Глебова! Я отвечаю за картину, и я вижу в нем то, что для меня ценно и дорого.

Директор картины Светозаров догнал Глебова в студийном коридоре и сказал: «Ну что, ты выиграл по трамвайному билету сто тысяч. Утвердили!»

Я вначале отнеслась к Петру Глебову очень настороженно. К тому же он был совсем не таким, каким я представляла Григория, да и по возрасту гораздо старше. Я искренне не понимала, как можно проработать двадцать лет в театре и быть почти неизвестным.

Это мешало в работе, ибо у Аксиньи и Григория была жгучая, трагическая любовь, а какие уж тут чувства, если ты равнодушна к партнеру! Но постепенно я узнавала Петра, и мое отношение к нему менялось — я обнаружила, что это актер большого, самобытного дарования. И мне стало понятно, почему именно его Сергей Аполлинарьевич выбрал на главную мужскую роль. Шли съемки, и Глебов на глазах менялся: он становился казаком — своенравным, сильным, хищным и… мягким, ранимым. Окончательно я его «приняла» после сцены, в которой он рубит австрийского солдата: «Григорий встретился с австрийцем взглядом. На него мертво глядели залитые смертным ужасом глаза. Австриец медленно сгибал колени, в горле у него гудел булькающий хрип. Жмурясь, Григорий махнул шашкой. Удар с длинным потягом развалил череп надвое. Австриец упал, топыря руки, словно поскользнувшись; глухо стукнули о камень мостовой половинки черепной коробки. Конь прыгнул, всхрапнул, вынес Григория на середину улицы».

Потом Григорий смотрит в лицо австрийцу. Оно кажется ему маленьким, детским, измученным «страданием ли прежним, безрадостным ли житьем»… Оператор показал мне эту сцену отснятой. Глебов сыграл ее так глубоко и интересно, что я как-то вдруг сразу поняла масштаб этого артиста и подумала: «И правда, Григорий».

На съемках от партнера многое зависит. Я и Глебов понимали друг друга — слова, жесты, даже мысли. Это был хороший творческий союз, и я благодарила в душе Герасимова, что он отдал эту роль Глебову. С женой Глебова, Мариной, я была знакома, и у нас сложились добрые отношения. Она не ревновала мужа ко мне, а я не посягала на ее «собственность».

Глебов был увлеченным охотником и первоклассным стрелком. На съемках на Дону он использовал любую возможность, чтобы вырваться на охоту. Однажды он шутя пригласил меня — «пострелять». Каково же было его удивление, когда я в стрельбе по мишени из мелкокалиберной винтовки показала вполне приличный результат. Так родилось у меня это «мужское» увлечение. Однажды наши гастроли в Казахстане совпали с республиканской спартакиадой. Конечно, я не могла пропустить такое событие! Меня включили в команду стрелков-спортсменов, я уверенно вышла на огневой рубеж и… завоевала бронзовую медаль. Хорошо стрелять меня научил Глебов.

Он оказался очень терпимым человеком. Иногда я позволяла себе говорить какие-то колкости, подшучивать над ним, словом — «развлекалась». Характер у меня был своенравный. Но Глебов никогда не обижался, к моим шуточкам относился снисходительно. Я была младше его лет на десять-двенадцать, и он, наверное, это учитывал.

Работать под руководством Сергея Аполлинарьевича было наслаждением. Я никогда не устану вспоминать добрым словом этого великолепного человека. Мы понимали, какую тяжелую ношу взвалил на свои плечи Сергей Аполлинарьевич, решив снимать такую масштабную эпопею. В фильме было тридцать главных и до ста второстепенных ролей. Для П. Глебова и З. Кириенко это был дебют в кино. Петра Мелехова играл М. Смирнов, Евгения Листницкого — И. Дмитриев, Михаила Кошевого — Г. Карякин.

На их фоне я и Олег Исаков, игравший Штокмана, смотрелись как опытные «киношники».

«Огонек» тогда писал, что советское кино не знало такой грандиозной по времени, по охвату событий и числу действующих лиц постановки. Это, конечно, явное преувеличение. Но масштабы действительно впечатляли.

Меня порою спрашивают, приезжал ли Михаил Александрович Шолохов на съемки, тем более что до Вешенской было не так уж и далеко. Нет, ни разу. А почему — не знаю. Может быть, потому, что боялся разочароваться. У разрозненно отснятых сцен есть коварное качество — они не позволяют правильно судить о том, что получится в итоге.

Герасимов не доверял кому-либо снимать, все делал сам. Некоторые сцены он поручал подготовить своим ученикам — Генриху Оганесяну, Вениамину Дорману, Клавдии Николаевич и другим. И учил их, как надо работать. Впоследствии все они стали очень хорошими режиссерами.

Местные жители как могли помогали в съемках фильма.

В 1958 году в журнале «Советский фильм» был опубликован рассказ С. А. Герасимова о том, как шла работа над «Тихим Доном». Вот один из эпизодов: «Перед нами раскрывались заветные сундуки, вынимались из нафталина старинные мундиры и женские платья, каких уже больше не носят. Хозяйки охотно давали нам для съемок старинную утварь и предметы обихода, каких уже больше не делают.

Сцены свадьбы в доме Мелеховых были поставлены не мной, а группой местных стариков, которые до тонкости точно воспроизводили весь ее старинный чин, обычаи и порядки».

Сергей Аполлинарьевич не пропустил съемки ни одной серии, был на них от начала и до конца. Его слова, требования мы, актеры, считали непререкаемыми. Некоторые сцены снимались по нескольку раз, пока не получалось то, что он хотел. Мне кажется, готовясь к очередной съемке, он выдвигал перед собою сверхзадачу, и тогда уже ничто не могло остановить его. Порою мы, актеры, его не понимали, нам казалось, что сыграно и снято отлично. А он говорил: «Повторим». Набирались десятки дублей, он по одному ему понятным критериям выбирал из них лучшие.

На съемочной площадке он был для нас богом, но сказать, что мы его боготворили, не совсем точно. Вот говорят: «Не сотвори себе кумира». А почему? Если хочешь расти, совершенствоваться в профессии, становиться лучше — сотвори себе кумира и равняйся на него, учись у него. Я понимала, что моя актерская судьба — в его руках, и трудилась на съемках, не щадя себя.

Герасимов редко раздражался, он знал, что его плохое настроение передается окружающим и тогда все идет наперекосяк. И в целом на съемках, как правило, была спокойная атмосфера. Мы все немного побаивались Сергея Аполлинарьевича. Это был даже не страх, а опасение досадить ему, вызвать его неудовольствие. Но если было что-то не так и он устраивал разнос, все моментально разбегались. Я по неопытности пару раз попалась ему под горячую руку и получила как следует. Кажется, ему было все равно, на кого выплеснуть гнев. Для него не существовало звезд и простых смертных. Причины для недовольства обычно были чисто производственные: что-нибудь было не так со звуком, не там поставили тонваген, или стоял не там лихтваген, не успели что-либо сделать к началу съемок. И тогда доставалось тому, кто попадался… Но Герасимов никогда не был мелочным, не придирался по пустякам.

В 1985 году вышла в свет его книга «Любить человека». Вот что он, уже накопив громадный опыт, будучи всемирно известным, писал о профессии режиссера:

«Теперь-то мне совершенно понятно — не существует чистой, „герметической“ режиссуры. Нет такой стерильной, локальной профессии в любом виде искусства. Как известно, в переводе на русский язык режиссер — это управляющий. Управлять можно всем. Неплохо научиться управлять и самим собой — быть режиссером собственной жизни. Это, правда, не всякому дано. Итак, управлять сложным процессом постановки спектакля, фильма и множеством сопричастных к этому людей. Но главное, без чего нет режиссуры, — это способность превратить понятие в образ, умение видеть и слышать то, что не дано увидеть и почувствовать другим, самому удивиться облику и содержанию природы, человека, душевных движений, с тем чтобы вместе с тобой удивлялись тому же миллионы людей».

Как точно и емко сказано!

Книге этой не нашлось места в планах издательства «Искусство» и других, издававших литературу мастеров культуры. Выпустило ее в свет «Просвещение». Он сам придумал для нее название, созвучное его убеждениям: «Любить человека». И каждую фразу он адресовал молодым: передавал опыт, учил, предостерегал. У него всегда было много учеников — он выводил их в заманчивый и коварный кинематографический мир, поддерживал и, после того как они начинали работать самостоятельно, следил за их судьбой.

И здесь я должна развеять один стойкий миф, имевший хождение в кинематографической среде. Злопыхатели — а их у Герасимова было немало — поговаривали, что он «неровно дышит» к прекрасному полу, в частности к актрисам, которые снимаются в его фильмах, к юным ученицам его мастерской во ВГИКе.

Я всегда считала подобные «шепотки»-сплетни полной чушью. В «Тихом Доне» кроме меня снимались Хитяева, Кириенко, Архангельская, другие молодые актрисы, и можно с полным основанием сказать, что каждая из нас была недурна собою. И никогда, ни разу Сергей Аполлинарьевич ни словом, ни жестом не дал повода для каких-то домыслов. Иногда к нему приезжала довольно симпатичная женщина, не знаю, кто она. Мы, актрисы, не пытались даже узнать, как ее зовут, нам казалось непростительным вторгаться в мир его личных отношений. Не знаю, с какими тайными мыслями смотрит режиссер на своих очаровательных актрис, но что актрисы в какой-то степени считают режиссера своей «собственностью» — это точно.

Женщина, приезжавшая к С. А. Герасимову, кажется, была старше его, и мы ее не жаловали, хотя никогда и не давали это понять…

Сергей Аполлинарьевич сыграл огромную роль в моей творческой судьбе. Украинская театральная школа, которую я получила в киевском институте, — хорошая школа, она для меня была преддверием щепкинской школы — ее я прошла в Малом театре. Но настоящее, глубокое, кинематографическое проникновение в образ дал мне Герасимов. Он научил меня самому главному. Научил самостоятельно ставить перед собой задачу — не ту, которую сформулировал режиссер, а собственное ее понимание. Он научил меня проникать в образ, прикасаться к его сердцевине. Это важно, так как это был еще один «институт» высочайшего уровня, где «уроки» велись скрупулезно, тщательно, с максимальным использованием сил, возможностей, таланта актера.

Сейчас у меня уже у самой есть ученики, и я стараюсь преподать им уроки школы Герасимова.

Съемки двух серий близились к завершению, и меня обуревали самые разные чувства. Я боялась, что вот однажды все закончится — и мне не надо будет с утра бежать на съемки. Словно бы образуется пустота… И радовалась, что уже виден финал…

М. А. Шолохов приехал на просмотр уже готовых первых двух серий. Он был не только первым, но и главным зрителем, и от того, что он скажет, зависело все наше будущее — фильма и тех, кто его создавал. Это случилось осенью 1957 года, то ли в октябре, то ли в ноябре. Напомню, что съемки мы начали осенью 1956-го, то есть позади был год напряженнейшей работы.

Мы с нетерпением ждали Михаила Александровича. Он пришел в маленький просмотровый зал Киностудии имени Горького. Конечно, не все, кто желал, в него попали. Михаила Александровича встретили внешне без особых эмоций, но радушно. Он занял место в ряду третьем или втором. Возле него поставили напольную пепельницу, потому что Михаил Александрович много курил. Это было исключение из правил, в зале не разрешалось курить, я удивилась, но посчитала вполне естественным. Такие мелочи запоминаются…

Мы сидели тихо, как мыши: исполнители основных ролей, режиссер, оператор Владимир Рапопорт, директор картины Яков Иванович Светозаров…

Шолохову показали подряд первую и вторую серии. Он долго не поворачивался к нам. Уже свет зажгли, а он сидел — «шапка» окурков накрыла напольную пепельницу. Потом повернулся — лицо у него было… ну, наплакался человек. И хрипловато сказал:

— Ваш фильм идет в дышловой упряжке с моим романом.

Мне очень хотелось тогда подойти к Михаилу Александровичу и сказать ему примерно следующее:

— Дорогой Михаил Александрович, помните наш разговор об Аксинье? А я ведь не поверила тогда вам. Аксинью вы не придумали — она была и есть. Так придумать невозможно. И вы ее любили…

Не подошла я к Шолохову, не решилась.

Когда сдавали третью серию (это было еще через восемь месяцев), Шолохов тоже смотрел ее первым и снова похвалил. Я при этом не присутствовала, поэтому не знаю, что сказал Михаил Александрович, но знаю, что он признал наш фильм. Только после того как Шолохов его посмотрел, «Тихий Дон» пустили в прокат.

Мне жаль было, что во второй серии так мало эпизодов с Аксиньей и так много войны. Но думаю, что С. А. Герасимов был прав, иначе не было бы эпопеи, а получился бы рассказ о семейных неприятностях и радостях.

Первыми массовыми зрителями фильма стали казаки Вешенской. Фильм привезли в родную станицу М. А. Шолохова. Слух об этом быстро разошелся по Дону. Петр Глебов рассказывал мне, что казаки ехали, «прибегали» верхом, плыли на лодках в Вешенскую, чтобы посмотреть фильм. Его крутили непрерывно трое суток подряд в маленьком клубе рядом с домом М. А. Шолохова. Михаил Александрович был на каждом сеансе. Я не смогла приехать в Вешенскую — болела. В утешение Михаил Александрович подарил мне пуховую шаль.

Казаки фильм приняли. Чуть позже я получила письмо за подписями тридцати старейшин Дона («господ стариков», если говорить языком шолоховского романа) с просьбой-предложением сменить фамилию «Быстрицкая» на «Донская». Много позже П. Глебову командование Войска Донского присвоило звание почетного генерал-майора казачьего войска с правом ношения формы и оружия.

Было и еще одно письмо: казаки нашли остатки куреня Мелеховых и приглашали приехать и посмотреть их. Значит — все правда?

Долгое эхо любви

Я тогда еще не знала, что отныне на всю оставшуюся жизнь буду в глазах множества людей Аксиньей. Таково было обаяние образа замечательной казачки, созданного талантом Михаила Александровича Шолохова.

Мне кажется, что в нашей литературе книги, подобной «Тихому Дону», просто нет. Это ярчайшее произведение, и сегодня никто не оспаривает, что Шолохов — гениальный писатель, написавший в раннем возрасте такую великую книгу. Я, кстати, всегда была уверена, что именно Михаил Александрович — автор «Тихого Дона». Впечатления от личного знакомства подтверждали это. Я понимала, что такой человек не может лгать. Нет!

Михаил Александрович был очень интересным человеком. Он мало говорил, но слова его звучали весомо, убедительно.

А потом, спустя много лет, у меня с ним была очень тяжелая встреча. Я снималась в Ленинграде, в фильме «Все остается людям», и узнала, что идет симпозиум писателей, на который приехал Шолохов. Выяснила, что Михаил Александрович остановился в гостинице «Астория». Я жила в другой гостинице и позвонила ему. Он пригласил:

— Ксюша, приезжай.

Он меня после фильма называл Ксюшей. Приехала… В «Астории» у него был номер из трех комнат — анфиладой. Все двери открыты, стояли столы со вчерашним угощением, и вчерашние гости еще толпились… Было много случайных людей, жуткий запах перегара… Шолохов со страшным лицом — глаза почти закрыты веками, нависшие надбровья, лицо опухшее. Я со свойственной мне комсомольской резкостью — ах, черт бы меня побрал! — воскликнула:

— Михаил Александрович, как вы так можете, что вы делаете с писателем Шолоховым?

Я не сдерживалась, ибо на моих глазах происходило что-то вроде растянутого во времени самоубийства.

— Замолчи! — глухо ответил он. — Ты думаешь, я не знаю, что выше «Тихого Дона» я ничего не написал?

Он так и сказал — не «лучше», а «выше»…

Из этой фразы (конечно, это была откровенность под влиянием выпитого) я поняла, что он страдал всю жизнь и его достоинство ущемлялось разборками: «он — не он» и тому подобными. Горевал, как любой человек горевал бы на его месте! Вот это я запомнила. Больше мне не пришлось с ним никогда общаться, но по-человечески, так я думаю, он и горевал, и выпивал потому, что больно ему было.

Ну, а остальное, в частности то, что он с Н. С. Хрущевым был в родстве, — это все разговоры, досужие вымыслы. Так и про меня говорили, что я замужем за генералом… Но если по поводу сплетен вокруг себя я могу лишь улыбаться, то за Михаила Александровича мне было очень обидно — человек огромного таланта сгорал на глазах у всех. Такие вот дела…

Я вспоминаю период съемок «Тихого Дона» как самую замечательную школу в своей жизни. Хотя время было очень тяжелое — и для меня лично, и для страны.

Когда я начала съемки, мне было двадцать восемь лет, а закончила — уже тридцать. Всего лишь два года… Но какие! В 1958 году все завершилось, а у меня было такое чувство, что я подошла к вершине.

Но я не думала, что достигла в своем творчестве кульминации, не собиралась останавливаться.

Выход фильма «Тихий Дон» стал большим событием для миллионов зрителей. У касс кинотеатров выстраивались длинные очереди, фильм сразу же вышел на зарубежные экраны. Фраза «А поутру она проснулась знаменитой» ко мне не имела отношения. Вообще я считаю подобные утверждения несусветной глупостью. Должно пройти какое-то время после даже великолепно проделанной работы, прежде чем актрису станут узнавать в лицо, ею заинтересуются пресса и общественность.

А я после премьеры проснулась довольно поздно — длительный просмотр, выходы, аплодисменты, цветы, скромный банкет… Был обычный день, и я уже не была больше Аксиньей. Нет, я не права: быть Аксиньей мне предстояло теперь всю оставшуюся жизнь. Закончились съемки, моя Аксинья пришла к людям уже не только со страниц знаменитого шолоховского романа, а и с экрана — живая, страстная, гордая, самобытно красивая.

В мае 1958 года мне позвонила одна моя близкая приятельница.

— Поздравляю! — сказала она.

— С чем? — Вроде никаких дат и событий в моей жизни в то время не было.

— Посмотри «Советскую культуру» за 15 мая…

Эта газета специальной анкетой подводила итоги кинематографического 1957 года. Один из вопросов был таким: «Какой из полнометражных художественных фильмов отечественного производства 1957 года вы считаете лучшим?» Анкета также предлагала назвать исполнителей лучших женской и мужской ролей. Пришло около 8000 ответов. Лучшим фильмом был назван «Тихий Дон» (1-я и 2-я серии).

Лучшей исполнительницей женской роли читатели назвали меня — за роль Аксиньи. Второе место заняла Руфина Нифонтова (роль Кати в «Сестрах»). Лучшим исполнителем мужской роли стал Петр Глебов. Между прочим, зрителям пришлось выбирать его из числа очень талантливых актеров — Николая Рыбникова («Высота»), Алексея Баталова («Летят журавли»), Леонида Харитонова («В добрый час!») и других.

Эти годы были очень урожайными на хорошие фильмы, и зрителям было из чего выбирать.

После выхода фильма я подписалась на подборку вырезок, рецензий о нем — была тогда такая служба. Рецензий публиковалось много, и я в своей комнатке освободила пространство на полу, раскладывала их, читала. И никак не могла понять, почему критики меня упрекают то в отсутствии лиризма, то в нехватке драматизма. В каждой рецензии обязательно говорилось, чего мне не хватает. Но часто и «хвалили» так, что я долго не могла успокоиться. «Комсомольская правда», которую я со времен комсомольской юности очень уважала, вдруг разразилась тирадой: «Аксинья в исполнении актрисы Э. Быстрицкой поначалу кажется несколько инфантильной, городской. Слишком нежны и малы ее руки, слишком изящным движением наполняет она чайник, чтобы напиться из носика. Но по мере нарастания чувства Аксиньи к Григорию игра Быстрицкой входит в силу и убеждает зрителя. К сожалению, во второй серии образ Аксиньи перестает играть какую бы то ни было роль в развитии действия и актрисе лишь остается информативно показывать состояние героини, что она и делает вполне профессионально».

Как говорится, понимай как хочешь. Очень странно писали о роли Аксиньи «Известия»: «Беда в том, что в фильме трагедия Аксиньи не воспринимается как трагедия, порожденная средой, ее нелепыми предрассудками, тяжелым старым укладом жизни казачества. Все происходит как-то слишком просто: уехал муж в лагерь, и она стала встречаться с Григорием. Когда Пантелей Прокофьевич укоряет Аксинью в том, что она „шашлы заводит с парнем“, и Аксинья в ответ кричит исступленно: „За всю жизнь за горькую отлюблю!.. А там хучь убейте! Мой Гришка! Мой!“ — то зритель не понимает, почему ее жизнь горькая!»

Я никогда не видела автора этой большой по газетным размерам статьи. И, прочитав ее, не воспылала ненавистью к «критикессе». Просто она мне представилась существом, которое само никогда не любило. А может, все было гораздо проще — выполнялся социальный заказ.

После этого я года три не читала в прессе ничего о своей работе. Решила, что это меня не касается, — мне играть, а кому-то писать. Рецензии, которые я цитирую в этой книге, появились в прессе в более позднее время, когда я к мнению критики стала относиться спокойнее.

Я, конечно, знала и помнила, что наш «Тихий Дон» был второй попыткой экранизации романа М. А. Шолохова. О. Преображенская и И. Правов на закате эпохи немого кино попытались снять фильм по первой книге романа. Аксинью играла великолепная Эмма Цесарская, Григория — Андрей Абрикосов. Центральной в этом фильме была любовная драма Аксиньи и Григория. Фильм вышел в свет в 1928 году, и на него сразу же обрушилась критика. Один из рецензентов дописался до полного идиотизма: «Если даже в романе Шолохова не показано, как Григорий становится революционером, то в картине это надо было сделать».

Э. Цесарская сыграла Аксинью замечательно! Я помню ее удивительную улыбку…

На одном из официальных приемов мы случайно оказались вместе: Михаил Александрович, Эмма Владимировна и я.

Мне показалось, что Цесарская смотрела на меня с легкой грустью: я была молодой, а ее время уходило…

А шолоховский Григорий Мелехов продолжает числиться одним из самых странных героев советской литературы: не революционер, не коммунист, не борец за правое дело…

Я с самого начала не сомневалась, что наш кинематограф еще будет обращаться к «Тихому Дону». Так и вышло: на рубеже восьмидесятых — девяностых годов сериал по шолоховскому роману снимал Сергей Федорович Бондарчук. Но деньги дал итальянский продюсер, а потом что-то не заладилось, и в нашей стране фильм вышел на экраны очень нескоро. А совсем недавно уже в новом поколении кинематографистов вновь обратились к роману, который не может устареть. Вышел совсем новый фильм. Думаю, не мне судить о нем. Я остаюсь верна нашему фильму, творческому решению Сергея Аполлинарьевича и радуюсь тому, что у меня много единомышленников.

Но я забежала в своих воспоминаниях на много лет вперед. А тогда, в 1958-м, мы с понятным нетерпением ждали реакции на наш фильм «официальных кругов». Обрадовались, когда нам сообщили, что поедем с «Тихим Доном» на престижный Международный кинофестиваль в Карловы Вары. Это, конечно, не Канны, но все-таки… В Карловых Варах, уютном чешском курорте, «Тихий Дон» получил свою первую премию. А всего на разных международных кинофестивалях их дали, как подсчитал Петр Глебов, девятнадцать!

У нас же чиновники от кино присматривались, принюхивались к «веяниям», кинокритики сдержанно анализировали огромную работу по принципу «два пишем, один в уме». С большим изумлением читала я иные рецензии на наш фильм. Известный писатель удачу фильма видел вот в чем: «Оказалось, что безграмотная казачка Аксинья Астахова способна любить не менее глубоко и страдать не менее трагично, чем Анна Каренина, а мятущаяся душа Григория Мелехова не менее сложна, чем душа Андрея Болконского, а батрак Мишка Кошевой не менее напряженно мыслит, чем Пьер Безухов…»

Странные сравнения несравнимого! А вот другой писатель, напомнив о целине, стройках, химии и домнах, призывал молодежь: «Так пусть не будет в наших рядах колеблющихся Мелеховых, то включающихся в шеренгу активных строителей будущего, то покидающих их ради ложно понятой привычной стабильности своего повседневного существования…»

Становилось очень обидно: неужели можно так опошлить идеи романа и фильма?

«Советская культура» определяла трагедию Григория Мелехова как результат столкновения отсталого представления о жизни «с передовым историческим движением эпохи».

Фильм выдвинули на Ленинскую премию, но он ее не получил. Постарались «заклятые друзья» С. А. Герасимова и М. А. Шолохова. Нашли «неотразимый» аргумент: надо подождать третьей серии.

Когда работа над «Тихим Доном» была окончательно завершена, он снова был выдвинут на эту престижную награду. В списке соискателей была и я. Увы! На этот раз аргументы были иные. Вышел на экраны фильм С. Ф. Бондарчука по рассказу М. А. Шолохова «Судьба человека», и кто-то решил, что не стоит давать премию двум фильмам по произведениям одного и того же писателя. А почему нельзя? Разные фильмы, режиссеры, операторы, актеры…

Конечно, нам, участникам съемок «Тихого Дона», было неприятно, что нас обошли вниманием. Но мы уже не были юными, наивными, мы неплохо разбирались в «кухне», на которой ответственные «кулинары» тогда «стряпали» премии.

С Петром Глебовым мы иногда говорили о том, почему «Тихий Дон» не получил ни одной награды в стране. И ему, и мне это было непонятно. Мы со всех сторон слышали от настроенных объективно и доброжелательно деятелей кино, писателей, просто компетентных зрителей восторженные отзывы о фильме. И в то же время никто не пожелал отметить огромный труд большой группы талантливых людей. Я говорю не о себе, меньше всего я подвержена тщеславию. Но в фильме снимались замечательные актеры, его режиссер и оператор — выдающиеся мастера кино…

Ни я, ни Глебов не находили ответа на такой важный для нас вопрос. И только много позже я задумалась: может быть, все дело в том, что ни главный герой, ни главные героини — не революционеры, не коммунисты? И к тому же — казаки и казачки, к которым отношение всегда было настороженное, опасливое. Да и Шолохов становился все более и более нетипичной фигурой в советской литературе. Он с течением лет не «бронзовел», перед ним официальные власти заискивали, но он сидел в своей Вешенской и избегал участия в политических играх. К тому же вокруг него вертелась в хороводе какая-то мелочь.

Меня нередко спрашивали, как я отношусь к Шолохову. Повторю то, что говорила тогда и в чем убеждена и сегодня: это великий писатель и замечательный человек. Советская литература знает много трагедий: лагеря, выстрел в сердце, петля на гостиничной батарее… Шолохов все последние годы своей мятежной жизни убивал себя. Не нашлось никого, кто остановил бы его…

Двадцать первого февраля 1984 года Шолохова не стало. Михаил Александрович завещал похоронить его в родной станице Вешенской. Эта последняя воля была исполнена. Уход Михаила Александровича называли «безвременным», хотя все понимали, что 79 лет, до которых он немного не дожил, — вполне достойный возраст.

Я восприняла смерть Шолохова как тяжелейший удар судьбы. Не успела я опереться на сильные плечи, любовь и волю к жизни его Аксиньи, как наступило другое время. Я писала в эти дни в «Известиях»: «Он умел слушать собеседника, был бесконечно величав в своих проявлениях. У него были синие-синие, как васильки, глаза, прекрасная добрая улыбка и очень доброе сердце».

…Много лет я ежегодно ходила на книжные ярмарки на ВВЦ. И мне становилось горько и обидно, когда среди новых изданий десятков российских издательств не обнаруживалось книг Михаила Александровича. Утешаю себя тем, что он очень далеко шагнул в будущее и его время еще впереди.

После смерти М. А. Шолохова на него обрушились потоки клеветы. В своих интервью, выступлениях, беседах с писателями я, как могла, защищала доброе имя Михаила Александровича. Но многое ли я могла?

Мне было стыдно читать о Шолохове нелепые выдумки, клеветнические измышления. Я очень благодарна писателю Льву Колодному за то, что он добрался до истины и написал правду о трагедии Шолохова. И донские писатели встали на защиту Михаила Александровича. Я тогда думала: что же это за жизнь такая, в которой гению требуется защита?

За роль Аксиньи я не получила никаких наград и званий. И все-таки я была счастлива: мою Аксинью признали, приняли, полюбили зрители в стране и за рубежом. Письма мне носили мешками — это были искренние, восторженные послания от самых разных людей. Я особенно радовалась письмам с Дона — ведь именно там были самые строгие и нелицеприятные зрители, очень трогательно и требовательно относившиеся к шолоховским героям.

Когда донские казаки присвоили мне звание полковника Войска Донского, вручили соответствующее удостоверение, форму и именовали не иначе как «Элина Донская», я шутила:

— Вот явлюсь в свой Малый театр в форме, погонах. То-то будет переполох!

Но, кроме шуток, эта награда мне очень дорога. У меня множество почетных дипломов, грамот, удостоверений и т. д. Эта же — самая-самая. Ибо она даже не только мне, но и изумительной донской казачке Аксинье, которую весь казачий Дон помнит и любит. И когда казаки присваивают мне очередное звание, я всегда задаю себе вопрос: это мне или моей Аксинье?

Интерес к фильму был огромен, меня постоянно приглашали на встречи со зрителями. Я не отказывалась, отправлялась в дальние дали, выступала на стадионах, в больших дворцах культуры и маленьких клубах. Это было утомительно, требовало больших нравственных и чисто физических сил, но я превозмогала усталость, ехала поездами, летела самолетами. На встречах задавалось множество вопросов. Самый распространенный из них: как я стала актрисой? Часто спрашивали о съемках, о моих партнерах по фильму, о том, как снимались те или другие сцены. Почему-то многих интересовало, замужем ли я и какая у меня семья, кто мои родители. Помню и такой вопрос:

— Как ваш муж относится к любовным сценам с Григорием Мелеховым?

Я догадалась, какая сцена имеется в виду, и ответила:

— Он знал, что я попросила проложить между мной и Григорием валик из скатанного одеяла.

Не знаю, поверили ли мне, но было именно так. Я до сих пор не понимаю, как снимаются актрисы в чересчур откровенных сценах. Для меня это было совершенно невозможно. Убеждена, что в драматургию действительно художественного фильма не должны вплетаться цинизм и пошлость.

Конечно, многих интересовало, были ли у меня романы с моими партнерами по фильму. Я совершенно искренне отвечала: нет. Кстати, я не раз видела, как такие мимолетные романы мешают работе над фильмами.

Настойчиво расспрашивали о моих дальнейших творческих планах. Я говорила о том, какие роли хотела бы сыграть в кино. Но все это было из области мечтаний. Что же касается работы с Сергеем Аполлинарьевичем Герасимовым, то наши творческие пути больше не пересекались. Наверное, потому, что он снимал фильмы, в которых я была не нужна. А проситься? Один раз это было, но судьба не любит повторов…

Девушка в красной косыночке

Во время съемок «Тихого Дона» я в свободное время приходила в семью, в которой меня любили. Композитора Марка Григорьевича Фрадкина я очень уважала, а его супруга стала моей близкой подругой. Я считала себя тогда жуткой провинциалкой и с ее помощью (естественно, незаметно) пыталась постигнуть основы московской светской жизни. Тогда не было в ходу словечко «тусовка». Люди творческие, приобщившиеся к культуре, придерживались — чисто инстинктивно — определенного свода писаных и неписаных правил поведения в обществе. Нарушать их считалось неприличным. Никто не «тусовался» напоказ — просто общались, и такое общение много давало душевного, обогащало.

Марк Григорьевич тогда работал с режиссером Юрием Павловичем Егоровым над музыкой для фильма «Добровольцы», который вскоре предполагали снимать.

Сценарий я увидела у жены Фрадкина, Раисы Марковны, на столе. И так мне понравилась Лелька Теплова! Каждый раз, когда я встречалась с Егоровым у Фрадкиных, я задавала ему один и тот же вопрос: «А кто у вас будет играть Лельку?»

Егоров, конечно, понимал, почему я задаю этот вопрос. Тогда попросить роль было не стыдно. Все равно нужно было пройти процедуру конкурса. Поэтому мой интерес к роли Лельки меня как бы ни к чему не обязывал и ни к чему не обязывал режиссера. Но когда я повторила этот вопрос много раз, Юрий Павлович сказал такую фразу:

— Да у тебя же длинные волосы, а Лелька стриженая…

И тут я сразу же сообразила, что мне нужно делать. Среди друзей Раисы Марковны была Клеопатра Сергеевна, ассистентка Егорова. Мы ее ласково называли Патя — очаровательная женщина, очень остроумная, яркая брюнетка. Я ей сказала:

— Патенька, давай мы сделаем фотографию… Пришьем такие стриженые кончики к косыночке красной, вот здесь — возле ушей, и челочку приделаем…

Мы это проделали… И Патя показала фотографию Егорову. Он спросил:

— Неужели она подстриглась?

— Да, — ответила Клеопатра Сергеевна, — подстриглась.

Ну, тут деваться Юрию Павловичу было некуда, и мне дали пробу, то есть приняли для участия в конкурсе. А там я победила! Радость мою трудно передать.

В основу этого фильма был положен стихотворный роман Евгения Долматовского. От первых пятилеток до послевоенных лет, два экранных десятилетия — таков временной диапазон фильма. Это была жизнь целого поколения, наполненная романтикой и благородными порывами.

Я еще жила образом казачки Аксиньи, а уже играла роль простой, искренней, обаятельной работницы-метростроевки Лели Тепловой. Говорят, она мне удалась. Я даже знаю почему: мне были близки по духу молодые герои фильма, их убеждения и поступки. Они были цельными, жизнестойкими. Если любили — так любили, ненавидели — без оглядки…

Это было поколение моей мамы. Я помню у мамы комсомольский значок, окруженный присборенной красной ленточкой-розеткой, помню ее красную косыночку…

Юрий Павлович Егоров — талантливый ученик Сергея Аполлинарьевича Герасимова. Фильм, по мнению критиков, получился фрагментарным, но он был очень крепко сколочен, хорошо музыкально оформлен. Моим партнером был Михаил Александрович Ульянов. Он играл роль возлюбленного, а потом мужа Лели Тепловой — Кайтанова. В фильме снимались Леонид Быков, Петр Щербаков, Микаэла Дроздовская, Люся Крылова. То есть собрался ансамбль талантливых актеров. И все были молодыми, полными сил…

Съемки получились очень долгими и сложными, но действие фильма растянуто на десятилетия. Работала я с большим удовольствием. Талант актеров и режиссера помог сделать фильм без единой фальшивой ноты.

Лельку Теплову я играла на пределе своих возможностей. Недостаток опыта восполнялся энтузиазмом. Иногда я представляла ее своей сестрой: я ведь тоже была добровольцем — малолеткой ушла на фронт. Поистине это была моя героиня…

На этих съемках я часто думала о своих родителях, об их, не побоюсь этого слова, жертвенности во имя общего блага, страны. Мама в тридцатые годы добровольно шла на самые тяжелые работы. А отец… Другой такой судьбы я просто не знаю. Добровольцем ушел на Гражданскую, потом попросился на Польскую войну. Он — опять-таки добровольно — был в действующей армии на Халхин-Голе, в первые дни Отечественной войны, не дожидаясь повестки, ушел защищать Родину. Когда наш санитарный эшелон разбомбили и наступило относительное затишье, отец добровольцем отправился под Сталинград, где шли тяжелейшие бои и погибали девять из десяти наших солдат. Когда от него долго не было писем, я находила утешение в разговорах с ранеными, которые говорили: «Может, пропал без вести или его взяли немцы в плен…» Один из фронтовиков хмуро сказал мне: «Добровольцы в плен не сдаются». Как ни странно, эти слова его я восприняла как утешение: раз не в плену, значит, воюет, жив.

И мне хотелось сыграть в фильме так, чтобы всем стало понятно: добровольцы — люди особой закалки, гордость народа.

О «Добровольцах» много писала пресса. Дело в том, что тогда приближалось 40-летие ВЛКСМ, и фильм быстро причислили к тем, что «комсомолу посвящаются». Его создатели не возражали, хотя мы все вкладывали в понятие «доброволец» гораздо более широкое содержание.

Казалось бы, «Добровольцы» получились героико-романтическим фильмом о советском времени и его нравственных ценностях. Новая эпоха должна была бы «задвинуть» эту картину на самые дальние архивные полки. А ее смотрят… По сей день иногда показывают на экранах ТВ. Времена меняются, а фильм живет! Потому что он о том, как люди, отказывая себе во всем, строили будущее страны. И как бы сегодня ни относились к тем временам, это наше реальное прошлое, судьбы наших отцов, и мы должны не уставать говорить им «спасибо!» и низко, низко кланяться. А еще важно видеть и постараться не испортить то хорошее, что они нам оставили.

Когда я снова, в который раз, смотрела «Добровольцев», я думала о том, что наше умение уничтожать платформу, на которой стоим, рвать традиции — фантастическое. Я нигде не видела, чтобы с таким азартом люди разрушали то, что было создано их предшественниками, отцами, матерями. Может быть, это идет от наших давних постулатов — разрушать «до основания». А мне больно. Больно, что гибнут народные традиции, рвется связь поколений. Чтобы восстановить все это, придется долго и упорно трудиться. Как это ни печально, не впервые нам приходится начинать все сначала.

Мы попали в такое положение, когда нас жалеют во всем мире. Да, мы больны, но с этой бедой должны справиться сами. К сожалению, многие сегодня растерялись. Есть немало людей, которые не хотят работать, потому что не видят в этом смысла, а у человека обязательно должна быть цель, ради которой он трудится. Вот это хорошо знали молодые герои фильма — добровольцы, призванные своей страной. Не хотела об этом писать, но напишу все-таки: поэтому и кажется этот фильм таким странным на фоне разухабистых сериалов — чистый родник из прошлого…

Я и сегодня горжусь своим участием в «Добровольцах». Картина вышла на экраны в счастливое для меня время. Появились на экранах первая и вторая серии «Тихого Дона», завершились съемки третьей серии. Два больших, хороших фильма подряд, и в обоих я в главных ролях!

Я понимала, что не должна останавливаться, что искусство — это всегда движение. Желательно по лестнице, ведущей вверх.

Уже усвоила простую истину: участие в фильме, в спектакле — это частица моей жизни, глава той Книги, которая пишется долго и трудно. И нельзя растрачивать силы на проходные, меленькие строки…

Выбор на всю оставшуюся жизнь

Я знала, в каком театре хотела бы работать. Еще когда училась в Киеве, не пропускала ни одного спектакля Малого театра, когда он приезжал к нам на гастроли: «Волки и овцы», «Варвары», «Калиновая роща», «Порт-Артур»… Позже театральные критики в статьях обо мне писали, что я с восхищением следила за игрой Е. Турчаниновой, В. Рыжовой, В. Пашенной, Е. Шатровой, Е. Гоголевой, К. Зубова, М. Царева, Н. Анненкова со ступенек последнего яруса. И восхищение мое было искренним и безраздельным. За возможность работать в Малом театре я отдала бы все сокровища мира. Но Малый театр несколько лет оставался для меня недосягаемой планетой. Я должна была сделать что-то значительное, чтобы иметь право прийти туда. И вот появилась надежда: мне казалось, что «Неоконченная повесть», «Тихий Дон» и «Добровольцы» дали мне право попытаться попасть в Малый.

Своей мечтой я поделилась с Леночкой Аросевой, сестрой актрисы Ольги Аросевой.

— Иди! — вдруг решительно сказала она. — Им нужны актрисы, очень многие по разным причинам ушли из театра.

Может, ее слова и были преувеличением, но все же я позвонила руководившему театром Михаилу Ивановичу Цареву и сказала, что хотела бы с ним поговорить. Михаил Иванович назначил время. Встреча состоялась и началась с того, что я предъявила свою «творческую карточку».

И, конечно, сказала, что еще студенткой видела гастроли театра и с тех пор мечтаю работать в нем. Возможно, это прозвучало наивно, но Царев выслушал меня доброжелательно.

— Хорошо, — сказал он. — Вам позвонят. Недели через две…

Я стала ждать… Мне позвонили очень скоро, кажется, на второй или третий день. Я пришла и прочитала пьесу Оскара Уайльда «Веер леди Уиндермиер», по которой готовился спектакль. Прочитала и сказала, что хотела бы сыграть роль миссис Эрлин. На это мне член худсовета театра Евгений Калужский ответил:

— Ну, это лет через пятнадцать вы будете играть…

Я «не дотягивала» до миссис Эрлин по возрасту и опыту.

Кстати, я получила эту роль через пять лет. А тогда мне предложили роль леди Уиндермиер. Было интересно после донской казачки и комсомолки-метростроевки сыграть английскую аристократку.

Хорошо помню, с каким чувством пришла на свою первую репетицию. Я так боялась! Просто до жути! Ведь это был самый, самый… самый лучший театр, который только я себе представляла. И невероятно красивый — с позолоченными ярусами, великолепной сценой.

Я была потрясена, сражена, счастлива! Еще до работы в Малом мне удалось в Париже побывать в Гранд-опера, в Комеди Франсез — словом, я видела лучшие театры мира, но Малый был прекраснее всех! По крайней мере — в моем воображении, в моем представлении. И актеры этого театра — конечно, самые блистательные!

Но до чего же мне было страшно перед моей первой репетицией! Я была как первоклассница, которую случайно занесло в седьмой или восьмой класс. И чувствовала себя ниже всех и хуже всех. Может быть, из-за этого замкнулась — мне было очень трудно. Медленно и долго приходила в форму. Буквально болела, физически болела. Сама себе поставила диагноз — стресс. Мне сложно объяснить свое состояние в то время. Вроде бы не было оснований для таких волнений, переживаний. Но я понимала, что от этих дней, от первых шагов в театре зависит вся моя будущая жизнь.

Мне было сложно выдержать такое напряжение, потому что я все еще не преодолела нагрузки после съемок «Тихого Дона» и «Добровольцев» — нервные запасы тоже имеют свои пределы. Но я не могла позволить себе передышку, паузу, это было бы риском сойти с дистанции.

Постепенно пришла в себя, стала осматриваться, осваиваться, наблюдать, как работают другие. Увидела, что кое-что и я могу. Помогли мне зрители. Они меня приняли сразу. Актер прекрасно чувствует, как относится к нему зал, и если отношение доброжелательное — это для него мощная поддержка.

Когда я пришла в Малый театр, я практически ни с кем из его актеров не была знакома. Видела их на сцене, читала имена на театральных афишах. Но для меня это были люди из иной, не знакомой мне жизни: есть обитатели Олимпа, а вокруг него простые смертные…

Помню, я увидела Евдокию Дмитриевну Турчанинову, она шла через Ермоловское фойе со второго этажа к выходу на сцену. А я поднималась по лестнице наверх и остановилась, пропуская Евдокию Дмитриевну. Она была в гриме Мурзавецкой — тогда давали «Волки и овцы». Я поклонилась, но так оробела, что не смогла ничего выговорить. Она была очень строгая, особенно в этом гриме. Турчанинова спросила почти сурово:

— Вы кто?

Заикаясь, объяснила, что я Быстрицкая, актриса, которая принята на договор.

— А я Евдокия Дмитриевна Турчанинова… Здравствуйте.

Я робко поздоровалась, а потом долго думала, почему вдруг она таким образом представилась мне. И поняла… В Малом театре было принято младшим со старшими здороваться первыми и называть свое имя-отчество. Это и сегодня так. Но сейчас старшая — это уже я. Когда молодые со мной здороваются, я вспоминаю эту встречу за кулисами. И понимаю, что есть традиции, которые значат очень много, и их надо поддерживать, продолжать.

Режиссером спектакля «Веер леди Уиндермиер» был Виктор Комиссаржевский. Партнеры у меня оказались замечательные: миссис Эрлин играла Дарья Зеркалова, лорда Дарлингтона — Михаил Садовский, моего мужа, лорда Уиндермиера, — Анатолий Ларионов.

В спектакле были заняты Владимир Владиславский, Владимир Кенигсон, Никита Подгорный, Елена Шатрова, Наталья Белевцева и другие актеры и актрисы старшего поколения. Я сейчас называю их по именам, но тогда на такую «вольность» ни за что бы не решилась — все они были старше меня по возрасту и гораздо богаче театральным опытом.

Среди этих актрис была женщина, на которую невозможно было не обратить внимания, хотя она выходила на сцену всего лишь в массовках. В давнее время она окончила Институт благородных девиц. Я смотрела на нее: как она ходит, ведет себя, держится. И через нее пыталась воспринять «науку» того времени, тот мир, в котором жила моя леди Уиндермиер. Что ни говорите, врожденный или благоприобретенный в юности аристократизм дорогого стоит. Можно казаться аристократкой, но невероятно трудно ею стать. Не так давно я во все глаза смотрела на казаков и казачек, училась искусству полоскать белье в речной воде и носить воду «бедрами». Теперь же мне нужны были иные образы, диаметрально противоположные примеры. Я ни по рождению, ни по воспитанию не была аристократкой. Но я знала, что если не стану «леди», меня ждет сокрушительный провал. Малоизвестная актриса из массовок помогла мне пройти ускоренные «курсы женского благородства». Странно, но я сейчас даже не помню ее имени. Так бывает: имена людей, которым мы чем-то обязаны, быстрее выветриваются из нашей памяти, нежели имена тех, кто причинил нам боль и зло.

Ключом к пониманию характера леди Уиндермиер стали ее слова в сцене объяснения с мужем: «В женщинах, которых называют хорошими, таится много страшного — безрассудные порывы ревности, упрямства, греховные мысли. А так называемые дурные женщины способны на муки, раскаяние, жалость, самопожертвование».

Эти слова явились для меня откровением. Может быть, именно тогда я впервые поняла, что не мой это удел — играть положительных или отрицательных героинь, я должна играть судьбы женщин.

Мои героини были совершенно несхожими, между ними не было ничего общего. Они вторгались в мою жизнь из разных времен и слоев общества. Признаюсь, на некоторых из них я посматривала с опаской, ибо каждая была Женщиной, «плохой» ли, «хорошей» — это иной вопрос. Я начинала робкое знакомство с каждой новой «таинственной незнакомкой», чтобы для зрителей стать Натальей из «Осенних зорь» В. Блинова, Ниной из «Карточного домика» О. Стукалова, Кэт из «Острова Афродиты» А. Парниса, Клеопатрой Гавриловной из «Почему улыбались звезды» А. Корнейчука, Паранькой из «Весеннего грома» Д. Зорина… Я называю мои главные роли лишь шестидесятого — шестьдесят первого годов. С каким напряжением я тогда работала! И с каким наслаждением!

После Параньки я играла баронессу Штраль в «Маскараде» М. Ю. Лермонтова — даму из высшего общества, вынужденно участвующую в маскараде, поставленном жизнью. И вдруг я почувствовала, что тоже становлюсь действующим лицом маскарада и жесткие правила игры и поведения без скидок на усталость, симпатии и антипатии мне диктует театр. Помню, после премьеры «Маскарада» мне безумно захотелось встретиться с баронессой Штраль, если бы она существовала в действительности, и спросить:

— Как я вам, баронесса?..

У меня есть редкая возможность посмотреть на себя со стороны, на ту, какой я была в год прихода в труппу Малого театра, глазами удивительно талантливой и проницательной актрисы Елены Николаевны Гоголевой, которая оставила об этом такие строчки: «Элина Быстрицкая пришла в труппу Малого театра в 1958 году. Все мы хорошо знали эту актрису по кино. Только что с огромным успехом по экранам страны прошел „Тихий Дон“ в постановке Сергея Герасимова, где Быстрицкая блестяще сыграла Аксинью. Предшествовала ей интересная работа в фильме Фридриха Эрмлера „Неоконченная повесть“. Но это было в кино. Я и мои товарищи хорошо знали, что экран и сцена драматического театра — не одно и то же. Театр требует несколько иных данных. Тут и умение держать образ не на один кадр, а на целый вечер, жить на сцене перед зрителями несколько часов, и способность перевоплощаться именно в ту героиню, которая предложена автором, и, наконец, обладание безупречной речью и дикцией, что так важно именно в Малом театре.

Думая об этом, я, будучи членом художественного совета, решила посмотреть дебют Быстрицкой в спектакле по пьесе Оскара Уайльда „Веер леди Уиндермиер“, где ей поручили заглавную роль. Прекрасные внешние данные актрисы меня не удивили. Но вот чудесный, хорошего диапазона голос, великолепная дикция, элегантность — обрадовали. Чувствовалось, что она владеет своим сильным, свежим голосом, придавая ему мягкость, бархатистость. Ее звучное слово было наполнено искренним чувством и мыслью, будило сопереживание зрителя. Быстрицкая хорошо владела телом, жесты ее были красивы, походка — изящна».

Мне порою приходит в голову странная мысль: вдруг собрались бы вместе мои героини — вот образовалось бы изумительное общество.

Часто спрашивают: есть ли у меня, сыгравшей на сцене и в кино десятки самых разных женщин, идеал женщины?

Именно потому, что я сыграла роли разных женщин из разных эпох, из разной жизни, я затрудняюсь ответить на этот вопрос. Все роли мне одинаково дороги: за каждой из них — труд души, огромное волнение, сбывшиеся и несбывшиеся надежды. И выделять кого-то особо мне бы не хотелось.

Но я могу сказать, что мне никогда не нравились женщины грубые, мужеподобные, забывающие о своем высоком предназначении на земле. В последние годы в моду вдруг вошла распущенность в одежде и нравах. Иные девицы проходят по жизни, стуча каблуками мужских ботинок, в пальто и куртках, сшитых из солдатского сукна. Они не прочь ругнуться матерком, выпить в троллейбусе бутылку пива прямо из горлышка, навесить на себя железки и бляхи… Умом я понимаю, что это форма самоутверждения, стремление выделиться из толпы. Я их не осуждаю. Просто мне кажется, что это существа некоего среднего рода, возникшего на стыке столетий и культур. И леди Уиндермиер или миссис Эрлин мне гораздо ближе, нежели эти раскрепощенные дочери смутных времен.

Спасибо всем — друзьям и недругам!

На концертах в моем детстве, в провинциальном Нежине, бойкие ведущие в финале произносили такие слова: «Всем, всем большое спасибо!» Вот и я сейчас, думая о своей работе в Малом театре, говорю: «Всем, всем большое спасибо! И друзьям, и недругам-соперницам. Все вы меня многому научили».

На мое счастье, у меня в театре оказалось немало друзей. Большие актеры и актрисы, которые не только помогали, но и раскрывали передо мной уникальный мир любимого театра.

Я дружила с Софьей Николаевной Фадеевой. Она не была «первейшей» актрисой. Но я ее помнила по роли Аги Щуки в «Калиновой роще» А. Корнейчука, спектакле, который я увидела в Киеве, когда была студенткой театрального института. И восхищалась этой ее работой. Когда уже в Малом театре Софья Николаевна проявила ко мне доброе отношение — я была рада. Я очень ценила ее дружбу. Точно так же, как гордилась дружбой с Еленой Николаевной Гоголевой, которая у меня сложилась после нашей совместной игры в «Волках и овцах», где я была Глафирой.

Очень много я общалась с ними в гастрольных поездках; тогда у меня появлялась возможность расспрашивать их о Малом театре, узнавать что-то интересное и необходимое. Хотя я никогда не задавала вопросов о том, чего мне не следовало знать, — я всегда как-то чувствовала это и была осторожна. Но однажды, зная, что Софья Николаевна в очень сложных отношениях с Верой Николаевной Пашенной, на просьбу последней быть Катериной в «Грозе» ответила, что за эту роль не возьмусь, а вот Варварой — могу. Вера Николаевна тогда очень хотела сыграть Кабаниху, торопилась в работе над ролью, нуждалась в опытной партнерше. Я не могу забыть ее глаз; после этого она со мной перестала разговаривать.

Причина моего решения была простая — я боялась Веры Николаевны. Роль отдали Руфине Нифонтовой. А Нифонтова в это время была в декрете, то есть она не могла выйти на премьеру так скоро, как хотела этого Вера Николаевна.

Но я, видимо, чего-то тогда не понимала. Из-за того, что Софья Николаевна опасалась Веры Николаевны, я ее тоже избегала. Особенно общения на сцене. Я из-за кулис смотрела Веру Николаевну в спектакле «Остров Афродиты». И, клянусь, видела синие молнии, летевшие у нее из глаз! Я не могла ошибиться — я это видела! У нее была такая энергетика, что становилось страшно.

Я наступила тогда на свою душу. Не ожидала такого предложения от Веры Николаевны и чисто инстинктивно, не задумываясь, отвергла его. Если бы у нас с ней состоялся осторожный, уважительный разговор, то, возможно, все сложилось бы иначе. А так — возле лифта, на ходу, вдруг…

Потом я очень жалела, но это было потом. И уж совсем честно — я сомневалась, что смогу успешно, с блеском сыграть Катерину. Я была истощена ролью Аксиньи, и мне казалось, что героиню такой трагической судьбы я уже дать никогда не смогу. Давно прошел по экранам «Тихий Дон», а Аксинья не отпускала меня от себя, и даже когда я не думала о ней, она все равно была в моем сердце…

Еще одним ярким знакомством для меня стала встреча с Александрой Александровной Яблочкиной, к которой мы вместе с Софьей Николаевной ходили в гости. И всякий раз попадали то когда она обедала, то когда у нее был полдник или что-то подобное. Мы не принимали участия в ее трапезе, но со скрытым любопытством наблюдали за тем, как все происходит. Это для меня тоже была большая школа. Ее стол всегда был сервирован так, словно у нее дома большой прием: фужеры, бокалы, салфетки, тарелки и тарелочки и т. д.

При этом она могла не пить и не есть. Стол, за которым она сидела, — большой овальный, торца у него не было; она садилась за узкой частью овала, ей повязывали салфетку… Тогда Александре Александровне было уже много лет — кажется, девяносто четыре. Работать в театре она закончила в девяносто шесть. В девяносто восемь ее не стало…

Я была глубоко благодарна Александре Александровне за ее единственную фразу обо мне. На художественном совете, когда решался вопрос о моем приеме в Малый театр, она вдруг сказала:

— Я поняла все, что она говорит… Надо брать.

По молодости я не сообразила, что значат эти слова. Лишь потом я поняла, что она оценила мою дикцию. А тогда я чуть ли не обиделась на нее, мне показалось, что это недооценка.

Не могу сказать, что меня все в театре приняли с распростертыми объятиями. Многие актеры с опытом, известными именами относились ко мне очень доброжелательно, не скупились на тактичные советы и помощь. Но было немало и тех, кто присматривался, оценивал мои достоинства и недостатки, видел во мне нежданно объявившуюся конкурентку-соперницу. Отношения складывались трудно. Помню до сих пор и волнение, и напряжение, с которыми я вышла на сцену на премьере спектакля «Веер леди Уиндермиер».

Собственно, тогда от успеха или провала зависела вся моя дальнейшая судьба. Роль давалась трудно, но у меня все получилось. Спектакль держался в репертуаре довольно долго, с аншлагами, билетов на него было не достать. Не могу сказать, что эта роль принесла мне оглушительный успех. Но зрители принимали тепло, многие актеры Малого театра поздравили с удачей.

После «Веера леди Уиндермиер» мне щедро предлагались роли в новых спектаклях Малого театра. Я ни от чего не отказывалась: главное — быть занятой, работать!

Так, меня изначально, как говорится, «не грела» роль Кэт в спектакле «Остров Афродиты» по пьесе А. Парниса. В нем были заняты прекрасные актрисы: греческую мать играла Пашенная, английскую — Гоголева. Я была дочерью английской матери. В основе сюжета — борьба греков за независимость в XIX веке, но уровень драматургического решения был довольно примитивным. Мы — и я, и знаменитые Пашенная и Гоголева — очень старались, но зрители принимали нас прохладно.

Этот спектакль шел недолго. Учитывая политическое звучание темы, в прессе его не ругали, но для нас, актеров, это было слабым утешением.

Вся моя жизнь в этот период складывалась в цепочку малых и больших событий, центром которых были театр, спектакли, взаимоотношения с коллегами. Хочу сказать, что занять достойное место в труппе знаменитого театра, где отношения между людьми давно сложились, всегда очень сложно. Тебя внимательно изучают, делают какие-то выводы, кое-кто не прочь подставить и ножку: творческое и чисто человеческое соперничество очень развито. Не унижусь до того, чтобы употреблять расхожее словечко «интриги». Но куда от него деться?

Для меня, к примеру, стали совершенно невозможными никакие отношения с одной актрисой. Мне дали ту же роль, которую играла она. Были гастроли театра в Ленинграде. На гастроли театр уехал без меня. В Москве в это время проходил молодежный фестиваль, меня пригласили, и я пошла на него, так как у меня было свободное время. В фестивальном зале меня увидел ответственный работник Министерства культуры, который устраивал ленинградские гастроли (не знаю, чем это объяснить, но я никогда не запоминала фамилии чиновников). Он спросил меня:

— Почему вы не на гастролях?

— А меня туда никто не посылал, — ответила я, что было пусть и обидной для меня, но правдой.

Он удивился, но расспрашивать ни о чем не стал. Я не знаю, что произошло дальше, но актрису, с которой мы играли одну и ту же роль, срочно отправили из Ленинграда в Москву, а мне руководство театра предложило немедленно выехать в Ленинград. Я до сих пор не знаю, почему произошла такая срочная замена. Может быть, кто-то потребовал, чтобы я приняла участие в гастролях, может быть, зрители настойчиво интересовались, почему меня нет, я ведь уже была достаточно известной актрисой.

Я не хочу, чтобы у моих читателей сложилось впечатление, что я постоянно пребывала в состоянии конфликтов со своими коллегами-актрисами, режиссерами и другими «действующими лицами». Это не так. Если я видела, что назревают какие-то противоречия, я предпочитала отойти в сторонку — конечно, если это не наносило ущерба моему самолюбию, и особенно положению в театре, в творческом коллективе.

Очень неприятным для меня, затяжным, изматывающим был конфликт с режиссером Борисом Равенских. Еще в 1960 году театр готовил спектакль «Осенние зори» по пьесе В. Блинова. Я должна была играть Наталью. Ставил спектакль Б. Равенских. Работать с ним было трудно, а потом наступил такой период, когда это стало невозможным. Хуже нет, когда режиссер сам не понимает, чего хочет от актрисы, постоянно срывается на мелкие, обидные придирки, ущемляющие ее самолюбие. Допустим, мог показать на нечто вроде столика и спросить:

— А ты можешь туда запрыгнуть?

Этого по роли совсем не требовалось, но из чувства противоречия я «запрыгнула» и спросила с иронией:

— Ну и что дальше?

Вот так и проходили репетиции… Однажды Равенских раздраженно бросил:

— Это тебе не со своим мужем выяснять отношения!

Такие разногласия между творческими людьми, работающими в относительно замкнутом коллективе, не проходят бесследно.

В жизни Малого театра был такой период, когда всеми его делами — и творческими, и административными — заправляла режиссерская коллегия: Царев, Бабочкин, Ильинский и Варпаховский. Может быть, кто-то еще, не помню, это продолжалось недолго. В Министерстве культуры вдруг решили, что нам нужен главный режиссер, которым и был назначен мой давний «друг» Равенских. И первое, что он стал делать, — это ломать, пересматривать репертуар.

Ударом для меня стал уход из театра Леонида Викторовича Варпаховского, с которым мне легко и интересно работалось. С ним были связаны мои удачи в «Бешеных деньгах», «Главной роли» и других спектаклях.

В руках у главного режиссера сосредоточена большая власть. Я ожидала неприятностей, и они не замедлили последовать. Прелюдией к ним послужил один странный случай…

Как-то Равенских подошел ко мне в театре и сказал, что нам надо бы пообщаться. Я решила, что это на предмет выяснения наших недоразумений, и согласилась. Удивилась лишь, что он назначил встречу на квартире своей соседки по дому, секретаря директора, очаровательной пожилой дамы. К себе домой он не мог меня пригласить: я бы не пошла, и он это понимал. Мне только было не ясно, почему мы не могли поговорить, объясниться в театре. Но выбор места «свидания» я отнесла на счет странностей Бориса Равенских, о которых знали все в театре. Он, к примеру, верил, что к нему на плечи садятся «чертики», и словно бы мимоходом небрежно стряхивал их рукой, среди разговора вдруг замолкал, мог сказать что-нибудь невпопад… Но на это в театре особого внимания не обращали — мало ли у кого какие привычки и причуды.

Просидела я дома у секретаря директора довольно долго. Вначале мило беседовали, пили чай, потом хозяйка уже и не знала, как меня занять, — Равенских все не появлялся. Наконец пришел с большим опозданием, а у меня на это время были назначены съемки.

Как только он появился, я посмотрела на часы и стала прощаться. Равенских решил меня проводить. И по пути стал говорить нечто такое, из чего я поняла, что как актриса я его не интересую, а намерения у него вполне определенные, он не стал даже скрывать это.

Может, нехорошо, что я сейчас вспоминаю именно этот не очень приличный эпизод, но, во-первых, каждый должен знать, что время не всегда убирает из памяти недостойные поступки, а во-вторых, хотелось бы объяснить причины дальнейших событий.

Естественно, принять его ухаживания ни при каких условиях я не могла. Воспользовалась тем, что появилось такси, и уехала.

Через некоторое время вывесили распределение ролей в спектакле «Любовь Яровая», в котором я должна была играть главную роль. Это вызвало очень негативное отношение в труппе.

Новость бурно обсуждалась, я чувствовала, что за моей спиной идут оживленные разговоры. Мне это было крайне неприятно, мешало работать.

Один мой доброжелатель рассказал мне, что на актерской вечеринке довольно известная актриса подняла тост за мой… провал. Это было удивительно, так как желать друг другу провала, тем более публично, в актерской среде не принято.

Я не знала, как поступить, но оставить без ответа такой выпад не могла — злое пожелание слышали многие люди, по театру поползли слухи.

Я позвонила актрисе и сказала:

— Спасибо за то, что в своем тосте вы пожелали мне успеха.

Она растерянно помолчала и вдруг сказала:

— Я желала вам не успеха, а провала…

Такая честность мне понравилась. Мы встретились, объяснились, договорились, что забудем этот эпизод, но в будущем ничего подобного не повторится. Впоследствии у меня с этой актрисой сложились добрые отношения.

Я всегда радовалась благополучному разрешению крупных и мелких недоразумений, старалась быть выше обид. И тогда мне казалось, что все утряслось, недовольные распределением ролей успокоились, вскоре можно будет начать работу над ролью. Очень уж хотелось сыграть Любовь Яровую — роль действительно прекрасная.

На нее претендовала и актриса, пожелавшая мне провала. Борис Равенских тут же воспользовался возникшими разногласиями, и роль Яровой досталась энергичной претендентке.

Это был, что называется, удар без пощады. У меня вырвали буквально из рук роль, в которой я могла бы вновь проявить себя. Но неожиданно появилось и чувство облегчения. Я опасалась Равенских. Общение с ним могло привести к сложностям, из-за которых мне пришлось бы уйти из театра. А это для меня было бы равносильно уходу из жизни — я не преувеличиваю. Однажды, в самом начале работы в Малом театре, я решила именно так и свое решение никогда не меняла. Убеждена, что актриса может жить и реализовать свои возможности в совершенно определенном пространстве, в единственно приемлемых для нее условиях. Если они меняются, исчезают — наступает время кардинальных решений…

Но должны быть пределы, которые нельзя переступать. Никогда и ни при каких обстоятельствах за всю свою жизнь я не позволила себе с режиссером или с начальником войти в сомнительные отношения ради того, чтобы получить роль или какие-то преимущества перед другими актрисами.

Все-таки позже мне довелось играть в «Любови Яровой» в постановке Петра Фоменко. Меня в декабре 1977 года ввели на роль Пановой, и я постаралась ее сыграть так, чтобы главная героиня отошла в тень. Это заметили критики, одна из газет написала, что в исполнении Быстрицкой Панова неожиданно вышла на первый план. Я не злорадствовала. Панова мне нравилась, и я играла ее в полную силу. А в целом спектакль удался, он держался на сцене пять лет, до ноября 1982 года.

Я никогда не принимала участия во всевозможных актерских «дружеских встречах», с их наспех собранным застольем, с бесконечными разговорами ни о чем, с перемыванием чьих-то косточек. Избегала так называемых тусовок, в которых случайные люди изливают друг другу душу. Мне было жаль на это тратить время, становилось неловко за себя и других. Я встречалась лишь с теми, кто мне был интересен. Это были не только известные актрисы, но и актеры. С удовольствием общалась со своим партнером Николаем Ивановичем Рыжовым. Он много рассказывал о своей маме, Варваре Николаевне Рыжовой, о других актрисах Малого театра. Николай Иванович был очень добрым человеком, искренне любил Малый театр и гордился тем, что он артист этого театра.

Рыжов играл одни и те же роли с Михаилом Жаровым. Жаров всегда смотрел на меня «мужским» взглядом, как бы поточнее сказать — снизу вверх. У него постоянно были хулиганские глаза. И смотрел он так, что хотелось сразу застегнуться на все пуговицы. Однажды я даже сделала чисто интуитивное движение, словно проверяла, все ли у меня в порядке с одеждой. Жаров заметил это и озорно улыбнулся.

В «Волках и овцах» у меня было два партнера — Николай Рыжов и Михаил Жаров. В спектакль вошли они не одновременно — Жарова ввели чуть позже, когда «Волки и овцы» уже шли. Я с удовольствием с ними работала, хотя они были очень разными. Рыжов играл мужчину, который боится женщин и вроде бы не знает, как с ними вести себя, а Жаров был в спектакле женолюбивым, опытным пройдохой, который опасается попасться на крючок, но все остальное хотел бы получить. Два разных решения роли двух актеров, но мне было интересно играть и с тем, и с другим. И поучительно: я понимала, что нельзя себя вести одинаково с такими отличными друг от друга партнерами, хотя текст один и тот же и поступки те же, но мотивировки несколько иные.

О взаимоотношениях актеров, особенно актрис, в театре ходит немало разных слухов: и завидуют друг другу, и строят маленькие козни перед выходом на сцену, и чуть ли не считают, сколько букетов получила та или иная актриса после спектакля. Не знаю… Я ни с чем подобным никогда не сталкивалась. Чисто интуитивно мы все пытались уберечь театральные отношения от грязи. Свои букеты я, конечно, считала. Иногда их было много, иногда совсем ничего. Но я никому не завидовала и умела радоваться за других.

Порой у меня случались большие простои в кино и театре — мне все приходилось начинать как бы заново. Нет, не с чистого листа, а именно заново, то есть словно бы выходить на дорогу, которую уже однажды прошла.

У меня на этот счет есть даже своя теория. Я считаю, что между актрисой и зрительным залом идет активный энергетический обмен. Такой же обмен осуществляется между актрисой и ее ролью. Эти процессы нельзя прерывать безболезненно, без ущерба для актрисы. Она ведь живет одним дыханием с залом, со зрителями. И если зал хорошо принимает исполнителя, он словно подпитывает его своей энергией. Тогда и играть, и жить легче. Я в этом убеждена.

Длинные простои, когда нет работы и нет «энергетической подпитки», немилосердно бьют по актеру. Слабые не выдерживают этих ударов, заболевают, страдают, иногда умирают.

Я по опыту знаю, что театральные коллективы — из самых сложных, они словно бы сотканы из противоречивых характеров. В труппе Малого театра насчитывалось до 125 человек. Могу ошибиться, но незначительно. Это было удивительное собрание талантливых людей, среди которых женщин явное большинство: красивых, умных, с характерами и амбициями. В такой среде неизбежны трения, борьба за лидерство, которая в конечном счете выливается в борьбу за роли, за главное место на сцене. Но я никогда не ставила перед собой задачу выделиться, у меня была другая цель — сыграть. И я не ждала, пока мне что-то предложат. Предлагала сама, иногда мои предложения учитывались, часто — нет.

Я и сейчас затруднилась бы сказать, когда почувствовала себя в Малом театре «своей». Спокойных дней не было, требовалось постоянно доказывать: я могу!

Все у меня было в Малом — яркие взлеты, затяжное молчание, радость успеха и отчаяние… Словом, все как в жизни…

Я любила выезжать на гастроли вместе со своим театром. В стране не было крупных городов, где бы мы не побывали.

Неожиданной для меня оказалась поездка в Одессу. После спектакля служащая театра привела ко мне в уборную мужчину:

— Элина Авраамовна, вас спрашивают…

Присмотрелась: боже мой, Харченко, тот самый молодой солдатик из моего военного прошлого! Судьбе было угодно в третий раз устроить нам встречу! Вася узнал из афиш о наших гастролях, увидел мое имя и пришел в театр. Он куда-то срочно уезжал и буквально умолял навестить его маму. На следующий день Вася привез меня к ней, а сам попрощался…

Не могу забыть комнатку мамы Василия. В огромном количестве вышитые белые салфетки, на стульях и диване — вышитые чехлы, семь слоников вереницей, белоснежная чистота! Мама Васи приняла меня как родного человека, не знала, где посадить и чем угостить. Вновь и вновь благодарила за то, что я спасла на фронте ее сына.

Я смущалась. Мне казалось, что не стоит такой горячей благодарности мой поступок, который в годы войны был естественным — тысячи людей отдавали свою кровь раненым. Но после этой встречи я почувствовала себя просветленной, забылись театральные обиды, я решила, что сделаю все, чтобы не сойти с дистанции, и не дам, не позволю загнать себя в тень уже признанных звезд. Жизнь дала мне шанс, и я не упущу его.

Работа в Малом театре целиком поглотила меня, но я не хотела расставаться и с кино. В творчестве я «жадная».

Мне поступало много предложений сниматься в разных фильмах, студии присылали сценарии на прочтение. Я не привередничала — просто выбирала по душе и сердцу.

Однажды, уже на пятом году работы в Малом театре, киностудия «Ленфильм» предложила мне сниматься в картине «Все остается людям». Режиссер был москвич — Георгий Григорьевич Натансон, а директор фильма — Тамара Ивановна Самознаева, которую я знала по работе над «Неоконченной повестью». Может быть, именно Тамара Ивановна и назвала мою кандидатуру на роль в новом фильме — точно не знаю.

Как обычно, на роль Ксении Румянцевой претендовали несколько актрис, профессионально хорошо подготовленных, с прекрасными внешними данными. Ксения была «строгой» красавицей — это явствовало из пьесы С. И. Алешина. Она работала в научной лаборатории, которая занималась серьезными физическими изысканиями. В это время физики и их работа были у всех на устах — эта наука приобрела большую популярность. Издавались книги о физиках, сборники анекдотов («Физики шутят») и т. д.

Снимали фильм в Дубне, в зале, где находился синхрофазотрон. Мне стало очень смешно, когда я увидела красные флажки ограждения, предупреждавшие, что за них заходить опасно. Я ведь понимала, что излучение нельзя «отрезать» флажками: до этой черты воздух опасен, а здесь — уже нет. Очень веселилась, но постаралась не показать, что поняла наивные шуточки хозяев, гордившихся своей действительно опасной работой.

Фильм «Все остается людям» получился хороший. И главное было не в модной теме, а в том, что в нем в роли академика Дронова снимался Николай Константинович Черкасов, с которым я давно была знакома и поддерживала хорошие отношения. Я уже рассказывала, как летела с Черкасовым в одном самолете в США и как он снимал у меня боль в ушах.

Но то был житейский случай, а мне очень хотелось посмотреть на Черкасова в работе. Не для подражания, а для понимания. Моя роль мне не слишком нравилась, но ради общения с Черкасовым я была согласна на все. Вообще я заметила, что если мне удавалось в кино или в театре трудиться вместе с замечательными мастерами, мой творческий диапазон расширялся. И я старалась быть на всех съемках Николая Константиновича. Надо мной беззлобно подшучивали: мол, я влюблена в него. А я просто у него училась. Моя «влюбленность» была особого рода — обожание мастера ученицей.

Время во многих отношениях было сложным, но мне работалось очень хорошо. В фильме снимался и Андрей Попов, талантом не уступавший своему отцу — известному режиссеру и теоретику кино Алексею Дмитриевичу Попову. Он играл роль отца Серафима — непреклонного оппонента беззаветно влюбленного в науку академика Дронова. Черкасов и Попов составили изумительную актерскую пару. За роль академика Дронова Николай Константинович получил Ленинскую премию.

О фильме много писали в прессе, и в основном отзывы были положительные. Это стало открытием новой темы, которую начали успешно развивать другие сценаристы и режиссеры. Вспомните хотя бы «Девять дней одного года»… Я потом немало думала о том, что действительно все остается людям: и великие открытия, и трагические последствия некоторых из них. Но тогда я совсем не задумывалась, что оставлю людям сама.

Любить и страдать

По меркам нашего времени я долго не выходила замуж. Это тревожило родителей, удивляло моих друзей и знакомых. А порою порождало и нелепые слухи. Было бы неправдой написать, что у меня не было увлечений, естественных для моего возраста и моей профессии. Но это были именно увлечения, которые появлялись, исчезали, не оставляя следа в моем сердце.

На многих встречах со зрителями мне задавали такой вопрос: «Что значит в профессии актрисы любовь?» Я, конечно, тут же поправляла: актриса — женщина, и для нее любовь значит то же, что и для других женщин. У каждой это чувство — свое…

Вера людей в силу любви безгранична. И эту прекрасную веру я разделяла всегда. В войну в госпиталях я видела много горя и крови. Но видела и другое: как письма от любимых женщин буквально вливали в тяжело раненных, искалеченных людей целительные силы…

Любовь актрисы — особая тема. Это собственный опыт, собственные эмоции, собственное понимание жизни. Кто-то любит сердцем, а кто-то — умом. Умом я никогда не любила. Я — импульсивный человек. Скажем, я не контролирую себя на сцене. Не испытываю ни боли, ни неловкости, ни неудобств, ни чего-то еще — этого не может быть у меня, потому что образ, в котором я живу, не позволяет этого чувствовать! Бывает, у меня что-то очень болит, но на сцене я этого не ощущаю.

Однако в реальной жизни все по-иному. Неразделенная, горькая любовь — жуткая, тяжкая болезнь, которую излечивает только время. Нет, я говорю неправильно: любовь излечивают поступки того лица, которое вызвало это чувство. Иного «лекарства» нет… Дурные, некрасивые поступки рождают осознание того, что боль и горе были придуманы, что они не истинные, только похожи на настоящие и растворятся в течение жизни.

Любой человеческий жизненный опыт очень влияет на все, что ты делаешь. Я говорю не только об актрисах. Это же касается и актеров — холодным, расчетливым людям нечего делать на сцене. Когда мы набираем учеников, то смотрим же на их манеры, темперамент, речь, сообразительность, пытаемся угадать характер. И если в глазах есть мысль, она обязательно проявится.

Не стоит путать любовь с любвеобильностью. Говоря о любви, я имею в виду именно любовь, а не увлечения. И настоящая любовь — это то, что без остатка заполняет человека и не дает ему возможности жить так, как он жил раньше. Это чувство, которое подвигает его на какие-то свершения, поступки. Я не говорю о сексуальных потребностях, а имею в виду сильное чувство, которое движет человеком, определяет его жизнь. И я всегда с душевным трепетом и волнением играю героинь, которые любят неистово, горячо и чисто. Вспомните Аксинью: к ней, полюбившей Григория Мелехова, не могла пристать никакая грязь. Любовь вела ее к трагической гибели, она предчувствовала это, но не смогла отказаться от нее, изменить себе. Все женщины, если они не ущербны, мечтают о великой любви. Но лишь немногим она дается как бесценный дар.

Человек отличается от животного тем, что его духовность сильнее, чем физиологические потребности. Не хочу выглядеть моралисткой, изрекать вроде бы очевидные истины, но думаю, что имею право на эти размышления. Я сыграла на сцене многих удивительных женщин, очень разных, необычных, сильных и слабых, со странными судьбами. Иными из них я искренне восхищалась. Но было и так, что играла я под аплодисменты, а сердце билось ровно…

Свою личную жизнь я не хочу делать темой отдельного разговора, скажу лишь одно: я вышла замуж по любви. С будущим мужем, Николаем Ивановичем, меня познакомил его друг, работавший в ту пору в журнале «Советский экран». Влюбилась я тогда со всей пылкостью своей натуры. Любовь буквально обрушилась на меня…

Поскольку ходило много легенд о том, за кого я вышла замуж, кем был мой муж, я вынуждена рассказать об этом подробнее. Обыватели и закоренелые сплетники утверждали, что он был генералом, чуть ли не родственником Н. С. Хрущева. А Николай Иванович работал в отделе переводов Министерства внешней торговли. Он был очень квалифицированным и эрудированным сотрудником. Когда Анастас Иванович Микоян ездил за рубеж, он брал его с собой переводчиком.

Через четыре дня после знакомства Николай Иванович сделал мне предложение, и я без колебаний приняла его. Я была свободна, он к этому времени разведен, так что помех для брака не имелось. Пышного многолюдного свадебного веселья не устраивали, пришли самые близкие друзья. Да и друзей в Москве у меня тогда было еще немного. Праздником для меня стала наша совместная жизнь. О том, что я вышла замуж и кто мой муж, в газетах не появилось ни строчки, хотя я была уже довольно известной актрисой. Замужество ведь событие сугубо личное, тогда журналисты его не касались, что свидетельствовало об определенном такте. То, что происходит сейчас со «звездными» свадьбами и разводами, — это просто мещанство, скажу даже резче — плебейство: мещане лезут «во дворянство».

Жилось мне в те годы трудно. На приличные туалеты зарплаты не хватало, а я не могла одеваться кое-как, небрежно и немодно. Убогость существования была настолько сильной, что порою руки опускались. После замужества стало легче. У Николая Ивановича был очень хороший вкус, и он иногда мне помогал. Из своих поездок за рубеж привозил какие-то модные вещи, и я могла появляться изысканно одетой.

Я стала много ходить по магазинам, покупала понравившиеся ткани, в журналах выбирала фасоны, заказывала платья в ателье.

Но с жильем было плохо. Я все в жизни прошла: комнатенки в коммуналках, «углы» у «добрых людей», полки в санитарных поездах! И страстно мечтала, что у меня когда-нибудь появится своя квартира, в которой я буду хозяйкой.

После «Тихого Дона» я получила от Моссовета комнатку в тринадцать квадратных метров в коммуналке на Новинском бульваре. Мое имя уже знали в стране, но чиновники, очевидно, посчитали, что тринадцати метров для одинокой, пусть и известной актрисы вполне достаточно. Это была моя первая жилплощадь. Кстати, на Новинском бульваре стоял изумительный особняк, его называли «домом Шаляпина». Я любовалась им и утешала себя тем, что не в метрах счастье, а в том, что каждый день видишь такую красоту. Увы, особняк снесли…

У Николая Ивановича была совсем крошечная комнатка в десять метров.

Прошло несколько лет, прежде чем у нас появилась нормальная квартира. Не роскошная, не огромная — просто нормальная, в хорошем доме.

Я была счастлива. Может, именно в те годы я осознала, как много значит для актрисы личная жизнь. В душе я надеялась на чудо: вдруг вопреки всем медицинским диагнозам у меня появится ребенок… Но если чудеса и случаются, то только не со мной.

Дела мои обстояли очень прилично. В Малом театре у меня шли роли, записи на радио (телевидение еще только начиналось, делало робкие шаги).

Знаю, как много разговоров гуляло по поводу благополучия звезд, их особого положения и привилегий, которыми они пользовались при советской власти. Я понимаю истоки этих пересудов — иные «красотки» хотели бы ими объяснить «спонсорство» вполне определенной направленности, которое появилось в последние годы. Не в оправдание себе и своим ровесницам (нам оправдываться не в чем и не перед кем) хочу рассказать о своей повседневной жизни чужими устами, точнее — чужим пером.

Однажды меня предупредили, что у меня хочет взять интервью известная журналистка Грация Ливи из итальянского журнала «Эпока». Журналистка выражала настойчивое желание посетить меня дома. Она побывала на спектакле с моим участием, ее провели за кулисы ко мне в гримуборную, мы мило побеседовали, и я пригласила ее в гости.

С любопытством читала я перевод ее большой статьи, проиллюстрированной десятком фотографий. Статье был предпослан большой врез: «Элина Быстрицкая, артистка „Тихого Дона“, своей популярностью затмила всех других актрис… Вы восхищаетесь ею в театре, но почти не узнаете, встречаясь на 9-м этаже серого здания. У нее нет дачи, нет автомобиля, она ездит в отпуск в коллективные дома отдыха, и ее одежда сшита из тканей, купленных в универсальных магазинах».

Вот отрывок из статьи — мой, так сказать, собирательный «потрет» тех лет:

«…Такси, заскрипев неисправными тормозами, остановилось перед северо-восточным подъездом № 207 (высотный дом на площади Восстания. — Э. Б.), лестница „С“, третий лифт.

Мы поднялись на 9-й этаж. Здесь полная темнота, две одинаковые двери, одна направо, а вторая налево, но понятно было, что нам следовало звонить в дверь направо, потому что она была свежепокрашена. Я позвонила, и в той женщине, которая открыла нам дверь, с трудом узнала Элину Быстрицкую: молодая, невысокая женщина, в серых чулках и серой юбке, с серебряными серьгами в ушах, в маленьких черных домашних туфлях, отделанных мехом. Темные волосы, собранные на затылке, заколотые многими шпильками. С той Быстрицкой, которую я встретила в гримуборной Малого театра, эта маленькая женщина не имела ничего общего: в ней не было ни царственной манеры держаться, ни манерности, искусственной мягкости артистки, ни пышной одежды XIX века. Остались у нее только глаза, большие, ласковые, выразительные, и слабо подкрашенные губы, говорившие на мелодичном русском языке теплые слова приветствия».

Дальше я буду цитировать отдельные фразы и абзацы, ибо въедливая итальянка (кстати, очень доброжелательная) подметила многие детали моего быта…

Быстрицкая «ввела нас в прихожую, но она была такая тесная, что нам пришлось наклонить голову, и, снимая пальто, мы старались не толкнуть друг друга; затем мы последовали за нею в комнатку размером не более девяти квадратных метров: хорошая гостиная».

Журналистка пишет «мы», потому что пришла вместе с нашим переводчиком, если это действительно был переводчик, а не кто-то иной по профессии: известных иностранных журналисток не очень охотно пускали тогда по Москве в «свободное плавание».

На Грацию Ливи мой муж произвел впечатление:

«…Нам навстречу вышел широкоплечий человек в синем костюме и на хорошем английском языке представился: Николай Кузьминский, муж Элины, служащий Министерства торговли, специалист по дипломатическим отношениям с заграницей. Ему, должно быть, 50 лет, и, будучи советским гражданином, мне он показался примером космополитизма. На нем были черные блестящие ботинки с немного суженными носами, пояс из крокодиловой кожи. У него седые волосы, которые контрастировали с загорелым лицом и улыбкой…»

Переводчик «был горд показать нам этот образец благосостояния советской семьи: кресла с жесткими сиденьями, сервант, на котором стояли ряды кукол из материи, на полу — ваза с красивыми темно-красными тюльпанами, ширма из искусственного шелка, а дальше — небольшая комната с большим холодильником, с телевизором, белым телефоном и, наконец, со стенным шкафом с дверцей из красной пластмассы».

Да, при всей своей доброжелательности Грация Ливи оказалась довольно язвительной особой, умевшей многое подметить:

«…У меня вдруг создалось впечатление, что я нахожусь в швейцарской большого загородного дома на окраине Милана: в одном из тех домов, где много зеркал и керамики, которые швейцар с любовью отчищает. Только здесь живет известная звезда, самая популярная артистка СССР».

Обидно? Но стоит ли обижаться, если это правда? Представления об уровне и качестве жизни у нас были совершенно разными. И моя милая гостья с удивлением записывала в свой блокнот, что я все по дому делаю сама, что у меня нет пылесоса и стиральной машины, в театр езжу на городском транспорте, прическу и грим делаю своими руками и т. д. Она не скрывала удивления, что мой оклад в театре 250 рублей, а за участие в съемках мне платят 80 рублей в день. Наверное, отражением ее впечатлений стали слова в конце статьи о том, что она увидела с балкона моей квартиры: «Небо, по которому быстро бежали облака, подгоняемые холодным ветром, было совсем темное, и шесть звезд (на высотном здании. — Э. Б.) горели ярко, но это были только советские звезды… У дома не было такси, и никогда я не видела такую пустынную улицу, как была эта».

Холодный ветер, темное небо, пустынные улицы…

«Между тем Элина Быстрицкая, звезда, заслуженная артистка РСФСР в сером платье, продолжала улыбаться, ее волосы были хорошо причесаны и держались на шпильках и гребенках…»

Журналистка меня, «советскую Софи Лорен», явно жалела, а я никогда не была так счастлива, как тогда, — у меня были любовь, молодость и будущее…

Кстати, я не забыла слов итальянки о том, что у меня нет машины. И я решила приобрести ее, научиться водить. Зарабатывала я на нее очень долго. Продала шубу, которую подарил мне муж, — это была «половинка» машины. А гонорары за выступления как раз и должны были сложиться во вторую «половинку».

Купила я «жигули» первой модели — по тем временам большая редкость, хорошая машина, сделанная по образцу «фиата». Без особых трудностей получила права и стала мою машину беспощадно эксплуатировать.

Мне очень нравилось, когда гаишники останавливали за какое-нибудь мелкое нарушение, узревали меня, прикладывали ладонь к фуражке и отпускали с миром.

Много ли человеку надо?

В начале этой главы я взяла на себя смелость утверждать, что любовь — это жуткая болезнь, от которой трудно излечиться. Прошло уже несколько лет после развода, а сердце у меня ныло, и солью на раны были вопросы, которые задавались мне журналистами, бравшими интервью. Они были стандартными, я бы даже сказала — из области мещанского любопытства: «Ваша первая любовь?», «Когда и за кого вы вышли замуж?», «По чьей инициативе произошел развод?». Это была входившая в моду публичная раскованность «по-советски», когда хочется «клубнички», но еще действуют ограничительные рамки.

Я уклонялась от подробностей. Но однажды у журналистки латышского журнала «Санта» увидела искренний, доброжелательный интерес и разговорилась. Интервью состоялось в 1998 году. Вначале она расспрашивала меня об отце, а дальше произошел такой диалог…

«— Встретился ли вам в жизни такой же настоящий мужчина, каким был ваш отец?

— У меня был очень красивый и интересный муж. Все шло хорошо, пока не узнала, что я у него не одна. И все разрушилось…

— Вы долго прожили вместе?

— 27 лет.

— И не смогли простить?

— Не получилось… Я вообще никогда не прощаю предательства. Никому!

— А где он, что с ним сейчас?

— Его уже нет. С ним я была счастлива. Мы приезжали на Рижское взморье 23 года подряд. Я у него была четвертой женой. Одна из моих предшественниц была актрисой, так что мне ничего не приходилось ему объяснять и рассказывать.

— То есть трех предыдущих жен вы могли как-то простить, а измену нет?

— Я предполагала, что он искал в жизни свою единственную женщину и нашел.

— Скорее всего, так и было, если вы прожили целых 27 лет.

— Но я же не сразу узнала, что он… Как бы то ни было, сегодня испытываю к нему лишь благодарность за то доброе, что он привнес в мою жизнь.

— А вам не приходило в голову, что ему нелегко было жить со звездой?

— Приходило, но не тогда, а гораздо позже. А в тот момент было отчаяние…»

Я перечитала это интервью и сама удивилась. Резкость мне никогда не была свойственна, я всегда считала, что если тебя сильно «ужалили», для начала лучше промолчать, перевести дыхание, не платить той же монетой.

После развода я почувствовала себя вырвавшейся на свободу. Конечно, было обидно и горько. Но я самостоятельна и умею организовать свою жизнь. В любом случае я пришла к выводу, что следовало развестись раньше — так было бы лучше для меня. Развод назревал, но я не хотела замечать очевидное.

Я говорила себе: «Все нормально, Элина!» Но что уж тут нормального! Понимала, что должна расплатиться за многолетнее терпение. Я чувствовала себя так, как должен себя чувствовать человек, у которого жизнь дала трещину. Не очень хотелось себе в этом признаваться, но что поделаешь…

Мне пришлось вновь обустраивать свою жизнь. Это было непросто, и я утонула в хлопотах. Делала это с удовольствием, и у меня появилось ощущение, что я заново начинаю жить. Я никогда об этом не говорила в интервью и не писала в прессе, но я отдала мужу все, что у меня было. Не потому, что мне это было не нужно, а потому, что не хотела, чтобы меня что-либо связывало с прошлым. А взамен я осталась свободной… Я ничего не делила — я отдавала…

Позже я поняла, что развод начал назревать тогда, когда Николай Иванович стал активно вторгаться в мое творчество. Я не могла позволить повелевать собою. Строить мою жизнь против моего желания — этого не надо было делать. А он вдруг начал заниматься моими делами, причем от «А» до «Я». Я ему говорила, предупреждала: «Я не могу подобное выдержать, привыкла делать все самостоятельно».

Но все-таки, я думаю, не только в этом дело. Ему была нужна не я, а та атмосфера, которая складывалась вокруг меня. Его перестало интересовать все, кроме того, что он — муж «той самой Быстрицкой». Его не волновали ни мои заботы, ни мои болячки, ни мои хлопоты, ни мои трудности. Ко всему этому он стал относиться равнодушно. У него были свои интересы, и они сводились к встречам с «дамочками». Господи, кажется, я сбиваюсь на пошлость, но что делать, если это правда.

Впрочем, я и сейчас не хочу говорить о нем плохо. Потому что, говоря о нем так, я сама становлюсь хуже. А это недостойно.

Но могу сказать, что мои личные проблемы никак не отразились на работе в театре, на моей творческой жизни. Впрочем, это не совсем так. Некоторые мои роли я стала чувствовать глубже, острее, как бы появилось «новое зрение». А то, что я превратилась в комок нервов, рисковала сорваться, как это у меня было раньше после сильных стрессов, — это уже мое, действительно личное.

Я выдержала, чем и горжусь.

Убеждена: не следует говорить в адрес любви, даже если она давно ушла, нехорошие слова. От этого прошлое не изменится, а будущее может осложниться. Не понимаю тех, кто не умеет достойно расстаться, посылает вслед тому, кого любил, скверные слова…

Когда мне бывало особенно тяжело, я защищалась от своих бед… одиночеством. Думаю, что многие знают, какое это трудное испытание — оставаться наедине с собой среди множества людей. Для актрисы это может обернуться трагедией. Бывает такое одиночество, когда понимаешь, что все от тебя отвернулись, и ты чувствуешь, что осталась одна, но не знаешь, почему. Или ты что-то не так сделала, или с тобою что-то не то делают. В общем, ты одна, хотя вокруг множество знакомых людей. У меня это длилось недолго, но вполне достаточно для того, чтобы я осознала, что это такое — одиночество… Может быть, именно тогда я отрешилась от наивного юношеского романтизма и поняла, что надо быть сильной, держать удары. Такого одиночества у меня больше не было никогда. Но оно было необходимо, потому что порой бывает важно сосредоточиться, отрешиться от всего сиюминутного. У меня это потом вошло в привычку, стало душевной потребностью. Я, когда это нужно, уединяюсь от всех, замыкаюсь в себе. В семье я уходила в другую комнату, и все знали, что меня не стоит в такие минуты теребить, пытаться со мною общаться, потому что мне нужно было о чем-то подумать, что-то продумать. В моей жизни был период, когда я однажды просидела десять часов под дождем в лодке, решая, как мне дальше жить.

Впрочем, разве это одиночество? Это передышка перед очередным рывком в жизни, состояние, когда ты остаешься наедине с собой и Богом. Ведь решение приходит не просто так, ниоткуда. Я считаю, что его посылает Бог. По крайней мере, Он направляет, наталкивает на принятие разумных решений.

Это благословенное одиночество. Счастливое одиночество. Оно не имеет ничего общего с пустотой вокруг тебя.

Актриса, не познавшая любовь и горькое одиночество, никогда не будет искренней на сцене. Искусство актера тем и отличается от профессии, допустим, фотографа, даже самого талантливого, что оно включает в процесс творчества и зрителей. Я знаю по опыту, что любая неверная нота в игре актера безошибочно угадывается залом. Фотография передает мгновения жизни, игра актера — саму жизнь…

Чтобы продолжить размышления о том, что, по моему мнению, служит нравственными основами моей профессии, я должна сказать и о ненависти. Потому что, в конце концов, даже десять заповедей Божьих — это не что иное, как свод моральных норм, которые учат любить и преодолевать соблазны, искушения. Можно научить сценическому мастерству, но нельзя, невозможно научить любить, страдать и ненавидеть. Это дается только житейским, человеческим опытом. И каждому человеку — только то, что ему предназначено.

У меня в жизни были короткие, жгучие вспышки отрицания кого-либо или чего-либо. Именно короткие. У меня память так устроена — я быстро забываю зло, которое мне причинили. Не знаю, хорошо это или плохо. Мои друзья порою напоминают о том, что мне причинил зло какой-нибудь человек: «Ты вспомни, как он поступал по отношению к тебе…» А я удивляюсь: почему у меня нет злости к нему, в какой «осадок» она выпала? Я думаю, что это мой недостаток: человек все должен помнить в своей жизни — и хорошее, и плохое.

Такое всепрощение мне не кажется правильным. Настоящую ненависть я тоже испытывала — это было в войну. Но это была ненависть не к какому-то конкретному человеку, а к тем, кто пытался поработить нашу землю, издевался над нашим народом, кто убивал десятки и сотни тысяч людей, принес нам беду, боль, страдания. В этом я была не одинока, это была ненависть поколения, которому пришлось отстаивать свою свободу, независимость и свою Родину. Возможно, это немного выспренно звучит, но я думаю, что именно так рождалась та энергия, которая помогла выстоять в чудовищной бойне. Я очень хотела помогать фронту. Это не пустые слова — тогда все стремились помочь фронту, миллионы людей добровольно взвалили на свои плечи тяжелейшую ношу. И для того чтобы вынести ее, каждому из них потребовались огромные силы.

Значит, ненависть — это тоже энергия. Как и любовь, которая подвигает нашу душу на яркие проявления. Я говорила, что любовь — это болезнь… Нет, все-таки это энергия, рождающаяся при чрезвычайных обстоятельствах, в которые рано или поздно попадает каждый из нас.

Мой монолог был бы не до конца искренним, если бы я не сказала о том, что есть такие люди, с которыми я не то что играть вместе на сцене не стала бы, но и за стол бы не села. Я не испытываю к ним ненависти, это что-то похожее на брезгливость. Но я ведь не делаю ничего против них. Не стремлюсь их уничтожить, причинить страдания. И оберегает меня не моя духовность, я просто не представляю, что можно так поступать. Значит, это не ненависть, это что-то иное? Я не знаю, как это назвать. Да и зачем обязательно называть словом? Но если и требуется слово, то вот оно — неприятие. Вот так!

Да-а-а…

Лучшим «лекарством» от моей неудачной любви и одиночества для меня были гастрольные и концертные поездки, встречи со зрителями. За десятилетия моей творческой жизни их были сотни.

Специально для эстрады я подготовила моноспектакль «Неотправленные письма». Весь он был основан на личных впечатлениях от войны. Рассказывала я и о разбитом пульмановском вагоне, из которого огненный вихрь вырывал солдатские письма и уносил их в черную степь. Я говорила о том времени, когда день без погибших считался счастливым. В Малом театре знали об этом спектакле, но мне никто не помогал, хотя и не мешали — тема войны была неприкасаемой. А мне для выступлений не много было нужно — эстрадная сцена и слушатели. Я говорила о войне, и боль от воспоминаний потихоньку стихала, душа от нее освобождалась. Люди разных поколений слушали меня в глубокой тишине.

Меня приглашали на сольные выступления перед большими аудиториями — на стадионах, во дворцах культуры. Это было не просто. Кроме чисто физических нагрузок — перелеты, переезды, гостиничный быт — требовалось умение не робеть на глазах у тысяч людей, импровизировать, отвечать на самые неожиданные вопросы. Встречали меня, как правило, очень доброжелательно, хотя нередко были и вопросы, вторгающиеся в область сугубо личного. Любят у нас «подробности», любят…

До сих пор храню программки моих эстрадных выступлений. Поверьте, это очень непросто — в одиночку держать внимание большой аудитории, многих людей, иные из которых пришли просто поглазеть на известную актрису.

Я никогда не позволяла себе выходить к своим слушателям небрежно одетой, «не в форме». Предпочитала строгие, темные костюмы и платья. Если программа была связана с военной темой, я набрасывала на плечи белый госпитальный халат. Потом совершенно случайно нашла полюбившуюся мне деталь. Однажды я сломала руку, и врачи порекомендовали держать ее в тепле. Вот сначала я и накидывала на одно плечо шаль. А потом привыкла…

На встречах случались самые разные ситуации, порою неожиданные, странные. Помню, какое хорошее настроение было у меня после встречи с рабочими Челябинского тракторного завода. Это была очень благодарная аудитория, еще не зашибленная теми невероятно трудными заботами, которые навалились с приватизацией, акционированием и прочими «заморочками». Сохранилась фотография: небольшой зал набит битком, люди сидят и стоят, а я — на сцене, с гитарой. Играла я отрывок из спектакля «Ураган» по пьесе А. Софронова, лирическая героиня которого пела под гитару. Странно как устроена память: я и сейчас помню мотив и немудреные слова песни:

Где-то ветер стучит

Проводами по кровле…

Как мне быть, как мне жить

С этой трудной любовью?

Как мне быть, как мне жить

И к кому обратиться?

Знаю я, что со мной

Что-то может случиться…

Смотрю на фотографию: я на ней совсем молоденькая, еще вся жизнь впереди. И вспоминаю, как долго и звонко мне аплодировали, — любовь тогда была в цене.

В этом спектакле был у меня ввод в роль Чернобривцевой, и я с удовольствием ее играла. Господи, да я все тогда играла с удовольствием, с душевным трепетом и с искренним желанием самой себе доказать — я могу!

Кстати, когда сейчас говорят и пишут о фанатах футбола или хоккея, о доведших себя до исступления поклонниках какой-нибудь новомодной эстрадной звездочки, я вспоминаю то, что случилось со мной после одного из концертов на стадионе в Минске. Я села в автомобиль, и вот здоровенные парни подняли задние колеса машины, стали ее раскачивать: «Не отпустим!» Я увидела, как толпа разгоряченных, возбужденных людей источает злую силу, становится неуправляемой. В машине были еще Марк Бернес и Михаил Иванович Жаров. Они держались с достоинством, хотя, признаюсь, мы все пережили неприятные минуты. Я сидела на заднем сиденье и в стекло видела, словно в кинокадре, искаженные, внезапно отупевшие лица, открытые в крике рты… В конце концов нас отпустили, но с тех пор я никогда больше не выступаю на стадионах. Я поняла, что на таких «площадках» мои выступления вызывают не те чувства, которые хотелось бы. Не мои это зрители…

С годами у меня сложилась очень интересная концертная программа. Я ее составила из стихов и песен военных лет. Марк Бернес, перед тем как на своих концертах исполнять какую-то свою любимую песню «из войны», обращался к залу со словами: «Прошу вас выслушать эту песню в тишине».

Я ни о чем не просила: просто читала и пела. И зал завороженно молчал…

Бывает так, что человеку надо «выплеснуть» себя, чтобы очиститься, стать цельнее, лучше. Многое в своей жизни я проверяла чувствами и красками военных лет…

Возможно, я отдавала дань своей госпитальной юности, снова и снова «уходя» в военные годы? Может быть. Возможно, я считала, что остаюсь в неоплатном долгу пред теми, кто погиб? Скорее всего, именно так. Когда мне попала в руки документальная повесть Светланы Алексиевич «У войны — не женское лицо», она так меня взволновала, что я решила подготовить по ней целый спектакль. Я в нем играла восемь женских ролей. И танцевала, пела на русском, украинском, немецком. Со мной вместе выступали мои ученицы — студентки актерского факультета ГИТИСа. Сегодня радуюсь за Светлану Алексиевич, чье творчество получило мировое признание — Нобелевскую премию по литературе.

С большим удовольствием я занимаюсь научно-педагогической деятельностью. За вклад в культуру и искусство Академия мира присвоила мне степень доктора искусствоведения, я являюсь профессором, выпустила несколько курсов своих учеников. Для меня все это не «почетные грамоты», а признание моих заслуг в подготовке молодых артистов. Мне есть о чем рассказать молодежи, накоплен опыт, который не должен оставаться невостребованным.

В 2002 году ряд государственных и общественных организаций по инициативе группы талантливых влиятельных мастеров кино образовали Национальную академию кинематографических искусств и наук России. Ее президентом стал Владимир Наумов, первым вице-президентом — Геннадий Полока, другими вице-президентами и членами президиума стали очень известные в киноискусстве люди. Я охотно дала согласие работать вице-президентом академии, ибо это конкретное дело. Необходимость в таком авторитетном кинематографическом центре очевидна, и люди в руководстве академии собрались энергичные, с собственным мнением.

Наконец, я должна упомянуть, что являюсь академиком Российской академии естественных наук — работа этого заведения тесно связана с заботами о развитии, изучении человека и природы.

Успешно выполнять эти и другие ответственные обязанности необычайно сложно, просто тяжело. Но ведь известно, что человек жив осознанием своей полезности и необходимости.

Полет на красный свет

Меня редко посылали в зарубежные поездки с делегациями кинематографистов и театральных деятелей. Я знала причину. Или мне казалось, что я ее знаю.

В те, уже давние, годы выезд актера за границу был для него большим событием. Открывалась возможность познакомиться с иностранными коллегами, посмотреть новые фильмы, спектакли, которые у себя на родине не увидишь. Конечно, все мы стремились попасть в состав зарубежных делегаций, кто бы их ни формировал. И когда мне предложили побывать в Лондоне в составе профсоюзной делегации, я с радостью согласилась.

Руководителем нашей группы был деятель, возомнивший, что ему дозволено все. Я помню по сей день его фамилию, но промолчу, считаю, что негоже сводить счеты теперь. Я, как говорится, приглянулась этому деятелю, и он решил, что может вступить со мной в определенные отношения. Он был уверен, что я уступлю, ибо по возвращении на Родину мог написать в отчете обо мне или хвалебные слова, или любую пакость. А я не захотела идти навстречу его настойчивым притязаниям. И давно уже научилась стоять за себя. После резкой отповеди руководитель группы сказал:

— А ты вообще теперь никуда ездить не будешь!

У меленьких чиновников и мстительность меленькая.

Ну, я какое-то время и не ездила. Что он там написал в отчете, какое вранье придумал — не знаю. Время было такое, что ни о каких правах думать не приходилось.

Но чиновнику, так самоуверенно объявившему, что я никуда ездить не буду, не удалось зажечь для меня красный свет.

Не он, сластолюбивое ничтожество, такие вопросы решал. И когда меня включили в состав делегации советских кинематографистов для поездки в Соединенные Штаты Америки, я назвала это «полетом на красный свет».

Был период очередного «таяния снегов» в холодной войне, и два мощных кинематографа — американский и советский — открывали друг друга. Американцы прислали к нам четверых кинодеятелей, а к ним поехали Николай Константинович Черкасов, Василий Васильевич Меркурьев, Сергей Федорович Бондарчук и я. Знала, что меня включила в делегацию Екатерина Алексеевна Фурцева — она была тогда кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. После «Неоконченной повести», «Тихого Дона», «Добровольцев», моего удачного дебюта в Малом театре она относилась ко мне с симпатией. Может быть, свою роль сыграла и моя молодость — в США всегда пользовались популярностью молодые актрисы. А три других актера действительно были мастерами мирового класса. Я, естественно, очень гордилась, что вместе с такими знаменитыми людьми буду представлять в США советский кинематограф. Руководителем делегации стал Черкасов, а его заместителем Екатерина Алексеевна назначила меня. С нами должен был лететь еще один человек, нам совершенно не известный. Но он почему-то не поехал — видимо, в последний момент решили никого с нами не посылать. Мы, члены делегации, восприняли это без огорчения — что нам до какого-то не то Ананьева, не то Анохина, которого никто из нас не знал.

На Америку я смотрела широко открытыми глазами. Все было для меня внове. Неожиданности, как говорят, подстерегали на каждом шагу. С одной из них я столкнулась в первый вечер пребывания в Вашингтоне: нас пригласили на прием к президенту в честь японского посла. Там присутствовала вся американская политическая элита, а мы, советские кинематографисты — трое мужчин и женщина, были чем-то вроде экзотической приправы.

После прилета нас разместили в отеле, предупредили, что времени в обрез, — на такие приемы нельзя опаздывать. Распаковать свои туалеты, тем более прогладить их, просто не было возможности. Я была в синеньком костюмчике из джерси — в нем и отправилась. У меня еще не было опыта посещения подобных мероприятий, просто знала, что надо быть хорошо и аккуратно одетой. Костюмчик на мне, по московским понятиям, был модный, он мне очень был к лицу, словом, я чувствовала себя в нем уверенно. Как говорится, смотрелась. Супруга президента госпожа Эйзенхауэр подошла ко мне со своим модельером. Она предложила, чтобы мне сшили вечернее платье, а я разрешила бы сфотографировать себя в этом платье для журнала «Америка». Со всех точек зрения это предложение было лестное и выгодное. Но я лихорадочно прикидывала: «А имею ли я моральное право принимать такой подарок? Потом доказывай, что ты не верблюд». Я отказалась: мол, у меня нет на это времени. Госпожа Эйзенхауэр бросила на меня удивленный взгляд, но уговаривать, естественно, не стала.

Мы все в те времена за рубежом ходили «застегнутыми на все пуговички». До сих пор помню советы, которые давали нам перед поездкой: «Следите за собой, чтобы вас не застали врасплох. Они такие…»

Что греха таить, и мы не были готовы к восприятию незнакомого нам образа жизни, культуры, о которой имели весьма поверхностное и часто превратное представление. Вспоминаю, как на одной из выставок мое внимание обратили на картину: голубое поле и красный квадрат внизу. Я самоуверенно прокомментировала: «Это что за живопись? Такое и я могу нарисовать…» Экскурсовод, который нас сопровождал, пытался объяснить мне, что художник выразил своими средствами хорошее настроение, покой и умиротворенность. Но я его не понимала.

Американцы принимали нас очень хорошо. А от посольства нами занимался работник, который «отвечал» за культурные связи, очень симпатичный молодой человек; кажется, его звали Сергеем. Каждый вечер он мне говорил:

— Пойдемте, я вас прогуляю.

Я охотно соглашалась, ведь вечером в одиночку выходить не стоило. Не сказала бы, что я так уж рьяно выполняла рекомендации «не отрываться» от делегации. Просто, наверное, каждому знакомо это чувство: огромный чужой город излучает угрозу… Время не летнее, но в отеле было душно, и, конечно, хотелось выбраться на улицу из замкнутого пространства.

Молодой дипломат во время прогулки подробно рассказывал мне, кто где был, что говорил на встречах с американцами. Я все выслушивала, мне это было интересно, ведь речь шла о моих товарищах по делегации.

Насторожилась я лишь тогда, когда Сергей в один из вечеров сказал, что Николай Константинович Черкасов на встрече со зрителями, по его мнению, допустил оплошность. Из зала выкрикнули:

— Да здравствует свободная Россия!

И тот поддержал, ответив, что он тоже за свободную Россию.

Молодой дипломат, специалист «по культуре», прокомментировал:

— Он, очевидно, не знал, что это значит и чей это лозунг.

Я тоже тогда этого не знала, но промолчала, а лозунг этот был принят в диссидентской среде. И только тут я поняла, что он мне не просто рассказывает, а докладывает!

Наступил день нашего отъезда… В аэропорту я отвела моего постоянного «собеседника» в сторонку и сказала:

— Сергей, я вам очень благодарна за то, что вы так интересно рассказывали о моих товарищах… Но с нами должен был поехать… — я назвала фамилию. — Правда, в последний момент его поездку отменили. Почему — я не знаю. Может, это ему надо было рассказывать? А мне — совсем не обязательно.

Он буквально остолбенел. Я его успокоила:

— Вы не волнуйтесь. Я никому об этом не стану докладывать.

Мне было искренне жаль парня, который ревностно выполнял свои служебные обязанности и попал в неловкую ситуацию.

Я думаю, что сейчас он уже очень немолодой человек, давно не у дел, и эта история его может позабавить, тем более что фамилию его я не называю.

Когда я прилетела в Москву, мне надо было сразу же пойти на Старую площадь сдать финансовый отчет. Я шла по Москве, городской транспорт не ходил, были очередные парадно-торжественные похороны, не помню уж, чьи. Люди старшего поколения помнят эти годы, когда одного за другим советских руководителей и «выдающихся зарубежных друзей» провожали «в последний путь».

Погода была студеная, снежная, и я пришла в приемную Фурцевой страшно озябшей. А меня ожидал очень теплый прием. Екатерина Алексеевна, когда я вошла в ее кабинет, созвала своих сотрудников и тех, кто был в ее приемной:

— Идите все сюда! Посмотрите на это чудо!

Оказалось, это я была «чудом»! Кто-то раньше меня успел доложить о поездке, о встречах с американцами и не поскупился на добрые слова. Не скрою, мне было приятно, хотя я и не очень думала о том, что такой отзыв дает мне зеленый свет для будущих зарубежных поездок. Подобные меркантильные соображения как-то не приходили в голову.

Вспоминая те времена, я думаю, как хорошо было жить по велению сердца и не прикидывать: это на пользу, а то — наоборот…

Я не очень понимала восторги могущественной Екатерины Алексеевны: с моей точки зрения, во время поездки в США я оставалась такой, какой всегда была, — любознательной, искренней, приветливой ко всем. Американцы знали, что в СССР я звезда экрана, и, с их точки зрения, вела я себя очень нетипично — не капризничала, не требовала к себе особого внимания, в любую минуту быстро собиралась и готова была ехать на очередное мероприятие. Словом, у американцев со мной не было особых хлопот, а у меня — с ними. Тем более что хозяева были неизменно внимательными и деловитыми.

На встречах задавалось множество вопросов, и я отвечала на них со всей искренностью. Один вопрос был очень интересный: «В каком департаменте вы получали инструкции перед поездкой в Соединенные Штаты?» Я удивилась и сказала: «А почему вы меня об этом спрашиваете? Значит, американские актеры, которые сейчас в Москве, получали какие-то инструкции?» Раздался громкий смех… Большинство вопросов были благожелательными, мои ответы на них понравились и американским зрителям, и сопровождавшим нас посольским работникам. Именно это и имела в виду Екатерина Алексеевна, когда говорила о «чуде».

Кстати, я отнюдь не трепетала перед этой влиятельной женщиной. В театре меня потом дотошно расспрашивали, как она выглядит, что сказала, как посмотрела… Я понимала природу этого любопытства — сильные мира сего всегда вызывают интерес. Но удовлетворить его я не могла, лишь пожимала плечами. Возможно, я воспринимала Фурцеву как героиню спектакля, который ставила жизнь. А героини спектаклей всегда имеют право на долю таинственности.

В поездках человек всегда раскрывается. Хочу рассказать еще о некоторых смешных и поучительных случаях во время наших путешествий.

Шел 1969 год. Малый театр поехал на гастроли в Румынию и Болгарию. Повезли мы «Бешеные деньги». В Бухаресте со мной встретилась супруга одного из работников нашего торгпредства. Может быть, коллеги моего мужа позвонили в наше торгпредство в Румынии и попросили проявить ко мне внимание, помочь в незнакомом городе. В конце нашего пребывания моя новая приятельница разыскала меня, приехала на машине и предложила помощь в покупке сувениров и прочей мелочи: все, кто в то время выезжал за рубеж, покупали подарки близким и знакомым.

Времени у меня оказалось немного, так как была назначена встреча гастролирующей труппы в посольстве. Я пригласила в машину очень уставшую Елену Митрофановну Шатрову и сломавшую палец на ноге Татьяну Петровну Панкову, и мы поехали по магазинам. Это был «бег с препятствиями», то есть с остановками у прилавков: денег у нас было мало, а желаний много.

Сделали мы покупки и возвратились в гостиницу. После душа я переоделась, выскочила в холл и в растерянности застыла на месте: автобус с актерами Малого театра уже уехал. Но со мной была супруга работника торгпредства, и она бодро сказала: «Ничего, мы их догоним». Мы торопились и по пути не заметили, как обогнали наш автобус.

Приехали… Я вошла в посольство и увидела, что наших еще нет. Посольские работники со мной тепло поздоровались и подтвердили: да, ваши коллеги едут и скоро будут… Я пошла к парадному подъезду, чтобы войти снова, но уже вместе со всеми, и тут заметила входящего Михаила Ивановича Жарова, секретаря нашей партийной организации. Работники посольства, как и положено по протоколу при встречах уважаемых гостей, выстроились в шеренгу. Я быстренько возвратилась и, пока Жаров меня не видел, пристроилась в ее конец. Про себя решила: я жена работника министерства, в каком-то роде своя среди этих людей, значит, имею право встречать…

Наши, конечно, не очень хорошо это приняли, но промолчали. Встреча прошла мило, в посольстве нам наговорили кучу комплиментов, мы немного сбросили усталость и напряжение после плотной программы — ведь мы были среди своих.

Но мое опоздание, как и то, что я, не придав этому ровно никакого значения, встала «не на свое место» при встрече артистов, заметили и запомнили. Инцидент смешной, но он случился за рубежом! Люди моего поколения помнят, какое значение придавалось тогда тому, кто что сказал во время зарубежной поездки, где побывал, с кем встречался. Для любителей «компромата», помешанных на бдительности и поисках «врагов», это было золотое время.

Из Румынии мы переехали в Болгарию. В Софии у нас тоже очень хорошо шли гастроли. Открывались они спектаклем «Лес». Болгары попросили, чтобы перед представлением зрителей поприветствовали четыре актера: Царев, Гоголева, Жаров и я. Дело в том, что после «Тихого Дона» я в Болгарии пользовалась особенным успехом.

Пришла на открытие нарядная, счастливая. Уже стояли декорации «Леса», шли последние приготовления. И вот появился Игорь Владимирович Ильинский в костюме Аркашки. Увидел меня, круто повернулся и резко спросил: «Где Царев?» Нашли Царева, и было какое-то короткое совещание. Потом позвали Гоголеву и Жарова. В общем, там что-то происходило, и это касалось меня. Задержали начало. Я позже узнала, что взбунтовался Ильинский и потребовал, чтобы меня убрали с парадного выхода. Но сделать это не могли, ибо было настоятельное пожелание болгар и не нашлось объективных причин для отказа.

Я вышла вместе с Царевым, Гоголевой и Жаровым к зрителям, раскланивалась вместе со всеми, улыбалась, изображая радостное волнение. А на душе было пасмурно, ибо не могла понять, как может крупный, талантливый мастер опускаться до уровня мелких разборок.

Но я уже чувствовала, что для меня в Малом театре наступают сложные, тяжелые времена. Этот случай стал рубежным — начиналась борьба за выживание…

Вернусь к нашим гастролям в Болгарии. Нас разместили на известном курорте — Золотых Песках, в комфортабельном отеле очень высокого уровня. Через какое-то время я стала получать подарки, хотя и не знала, от кого. С нами была переводчица Мария, которая подходила ко мне и говорила: «Вам просили передать…» И вручала бутылку какого-нибудь хорошего вина или роскошные грозди винограда. Такие вот маленькие, ни к чему не обязывающие знаки внимания. Я спрашивала у Марии, кто это посылает мне вино и виноград, но не слишком настойчиво. Да и для чего мне это нужно было знать? Любопытством я не страдала…

Однажды Мария мне сказала:

— Тебя пригласили в охотничий домик.

Охотничьими домиками называли очень красивые и удобные представительские коттеджи. У нас в это время директором был Солодовников. Как дисциплинированная актриса я подошла к нему и спросила: так, мол, и так, меня пригласили и можно ли мне поехать в этот охотничий домик. И отправлюсь я туда с условием, что Мария будет со мной и я никуда от нее не отойду.

— Конечно, поезжай, — ответил мне Солодовников.

В охотничьем домике было много гостей. Что они отмечали или праздновали, я, честно говоря, не поняла. Мария показала мне на одного державшегося довольно властно мужчину и сказала: «Вот этот человек, который тебе все время что-то посылает». Было не очень светло, для уюта притушили свет, и я не рассмотрела его, да мне это и не особенно было интересно.

Я взглянула на часы и сказала, что мне уже пора уезжать. Честно говоря, я очень боялась, что могу быть скомпрометирована. Репутация актрисы складывается трудно и долго, но рушится легко и быстро. Я видела немало примеров, как за какой-нибудь пустячок, за поступок, совершенный по легкомыслию, вполне достойным людям из нашего круга пришпиливали ярлык, и избавиться от него было уже нелегко: «А вы слышали?..», «А вы знаете?..» и так далее.

О своей репутации я заботилась достаточно серьезно. И не потому, что кого-то или чего-то боялась, просто легкомысленные «игры» всегда мне не нравились.

Мы уехали с Марией — хозяева были достаточно тактичны, чтобы нас не удерживать.

Вскоре наша группа должна была возвращаться в Москву. До Русы предполагалось ехать на автобусах. Я Марии сказала, что неважно себя чувствую и очень тяжело переношу автобус. Она ответила:

— Да? Ну, подумаем, что можно сделать.

И буквально на следующий день сообщила, что мне дают «чайку». Я спросила, могу ли я в эту машину пригласить кого-то из своего коллектива.

— Конечно.

Предложила ехать вместе со мной Леониду Викторовичу Варпаховскому, который ставил «Бешеные деньги», Евгению Павловичу Велихову — моему партнеру по «Стакану воды», а также их женам.

И опять я полностью выдержала «процедуру» поведения в подобных случаях. Спросила у Солодовникова:

— Могу ли я ехать в «чайке» с четырьмя коллегами?

Он разрешил. Автобусы с актерами уехали. Потом прибыла «чайка», мы погрузили чемоданы, разместились сами. Нас лично устраивал в «чайке» управляющий отелем Господинов — кто-то, располагавший большой властью, распорядился об этом.

Мы проехали десяток-другой километров, и машина сломалась. Господинов по радиотелефону вызвал другую машину — я уже поняла, что он наделен серьезными полномочиями. Меня это удивляло, потому что я никогда в жизни не была в центре такого внимания. Власть, она, знаете ли, завораживает…

Пришла другая машина. Когда стали перегружать в нее наши вещи из «чайки», я заметила ящики с коньяком и отборными фруктами.

Наконец поехали и… остановились у красивого источника, сопровождающие нас расстелили скатерти, поставили бутылки, разложили фрукты. Все было очень элегантно и весело. Но вот мы прибыли на вокзал, автобусов с нашими актерами еще не было.

Подали поезд, мы с помощью наших болгарских друзей быстренько в него погрузились. В это время подъехали автобусы. Актеры вышли из них запыленные, усталые — дорога по жаре оказалась очень тяжелой. С ними был и наш парторг Михаил Иванович Жаров. Не помню, с кем я вместе ехала в поезде. А Леонид Викторович Варпаховский, его жена и Жаров оказались в одном трехместном купе. И Варпаховский стал с восторгом рассказывать Жарову, как хорошо мы путешествовали… Жаров реагировал на его рассказ сдержанно.

Я очень хорошо помню, что эти гастрольные эпизоды были именно в 1969 году, и вот почему. Год этот черной отметиной вошел в мою жизнь. Я тогда держалась изо всех сил. И чем бы я ни занималась — играла в спектаклях, ездила на гастроли, принимала приглашения на дружеские встречи, я думала лишь о своем горе. Понимала, что ничего невозможно исправить, врачи и лекарства бессильны. У меня умирал папа, вопрос был только времени, когда это произойдет. Хотя и говорят, что надежда умирает последней, но в моем случае надежда уже умерла…

Папа очень хотел, чтобы я вступила в партию. Он был убежденным коммунистом, совершенно не из тех, кто членство в партии использовал для карьеры. Он любил свою страну, защищал ее в войну, желал ей счастья в трудные ее годы. Часто думаю, что если бы все коммунисты были такими, как мой отец, нашу страну ждала бы другая судьба. Я сейчас пою осанну не партии, а самому любимому человеку-коммунисту. А партия, какой она стала, — это совсем другое…

Когда я вступила в комсомол, папа этим очень гордился. И, конечно, когда он сказал, что надо бы мне вступить в партию, я не посмела ему возражать, не хотела его огорчать. Хотя уже и не была той наивной девочкой, которая сияющими глазами смотрела на «вождей» и мечтала о великих свершениях. Более того, я не забыла травлю, которую мне учинили в институте. Но я дала папе обещание и подала заявление.

После возвращения из Болгарии истекал мой кандидатский стаж. Меня пригласили на заседание партбюро театра, чтобы я рассказала, как его прохожу. Ответила, что я с удовольствием работаю, все идет нормально. Тогда один из членов партбюро спросил:

— А как это получилось, что в Бухаресте Малый театр едет в советское посольство, а вы оказываетесь там до приезда коллектива, раньше всех?

Я уже и забыла об этом маленьком происшествии, и вот — напомнили…

Рассказала, как это было, каяться не стала, потому что не чувствовала себя виноватой.

Тогда последовал еще один вопрос:

— А вы знаете, кому дают «чайки»?

Ответила:

— В нашей стране — членам правительства. А за границей — тем, кому их предлагают.

Конечно, это была подчеркнутая наивность, но по сути ведь — правильно!

Такой ответ может понравиться, а может и нет. Во всяком случае, никаких санкций против меня не последовало, в партию приняли…

Я вспоминаю все эти происшествия — и с приемом в посольстве, и с «путешествием» в «чайке», и, наконец, с выходом к болгарским зрителям, да и другие — не потому, что они сыграли какую-то значительную роль в моей жизни. Просто Малый театр — это один из тех высокопрофессиональных, запредельно талантливых коллективов, где ничего не проходит бесследно. Ничего! Случайные фразы, не очень продуманные поступки — все оседает в каких-то уголках памяти. Хорошо, если отдельных людей, но невероятно сложно, если в памяти коллектива.

Сладкая каторга

У каждого театра есть свой ритм работы, от которого зависит вся жизнь актера. В Малом он вырабатывался многие годы и почти не менялся, разве что в необычных ситуациях, которые изредка случались.

Я тихо улыбаюсь про себя, когда читаю в нашумевших романах из театральной жизни, что известная актриса ночь провела с друзьями, возвратилась домой на рассвете, до полудня спала, потом медленно «возрождалась», чтобы к вечеру выйти из разбитого состояния, блистать на сцене и после спектакля снова «нырнуть» в изнурительные развлечения. Никакого отношения к действительности это не имеет. Если к работе в театре относиться ответственно, он подчиняет себе актрису и даже порабощает ее.

Вот мой обычный день тех лет, когда я еще играла спектакли. К одиннадцати часам утра надо было быть готовой к репетиции. Для этого нужно очень рано встать, сделать необходимые гимнастические упражнения. Раньше они занимали у меня два часа, потом полтора, потом — тридцать, иногда двадцать минут. Это обязательно. Нужно «прибрать» себя, привести в порядок, заняться косметикой. Какое-то время уходит на завтрак, ведь впереди — рабочий день, и не только нездорово, просто неприлично перекусывать на ходу бутербродами. Нужно обязательно привести в порядок горло — актриса не может репетировать с севшим или хриплым голосом.

Есть еще и домашние дела, их надо успеть сделать, как и всякой женщине, которая ведет свой дом и любит его.

Репетиции заканчиваются в два часа, иногда позже. У нас в театре хорошая столовая, там можно пообедать и, если это нужно, сразу идти на вечерний спектакль. То есть сложились определенные, вполне сносные условия. Сегодня актеры очень много трудятся, чтобы заработать себе на жизнь. Раньше тоже приходилось зарабатывать, но как-то это было легче. Может, потому, что жизнь была дешевле, а может, и оттого, что нечего было покупать…

На спектакль я обычно приходила за полтора часа до начала. Если начало в семь часов, то в пять пятнадцать я выезжала из дома и в пять тридцать уже была в театре. Полтора часа мне нужны для подготовки. Я никогда не отступала от этого распорядка.

После спектакля надо разгримироваться, приехать домой, успеть еще что-то сделать по хозяйству и приготовиться к завтрашнему дню. А назавтра — снова такой же порядок жизни. И так изо дня в день, за исключением выходных. Это довольно тяжело, и к этому надо привыкнуть.

Я сказала, что театр порабощает актеров. Но это сладкая каторга, и я не променяла бы ее ни на что.

Помимо этого, нужно знать новости искусства в стране и за рубежом. Есть еще другие интересы, общественная жизнь, которая всегда была для меня очень значимой. В ней я участвовала очень активно во время моих простоев. Но она не заканчивалась, когда начиналась работа в театре. Все вместе создавало значительные нагрузки.

В 1975 году я была избрана президентом Федерации художественной гимнастики СССР и занимала эту должность почти восемнадцать лет — до 1992 года. Я очень любила художественную гимнастику и сейчас ее люблю, — когда вижу соревнования по гимнастике, страшно волнуюсь и болею за наших.

Я очень старалась быть хорошим президентом. Старалась добиться, чтобы наши гимнастки вышли на первые места в этом очень красивом виде спорта. И понимала, что художественная гимнастика — не просто ловкость и сила. Это искусство, потому она и именуется художественной. У нас были тогда очень большие сложности с этим видом спорта, потому что лидирующее положение в художественной гимнастике занимали талантливые болгарки…

Президентом федерации я стала не случайно, но по воле случая — так бывает. Меня пригласили на тренировочный сбор гимнасток, который проходил на спортивной базе в Новогорске. Это было обычное приглашение: выступить, пообщаться с девочками, ответить на их вопросы. Но я по натуре очень любознательная, никогда не упускаю возможности узнать или увидеть что-то новое.

После выступления я пошла в тренировочный зал и увидела, что на «растяжках» стоит очень красивая, совершенно очаровательная девушка, а лицо у нее — волевое. Ну просто прелесть!

Я потом старшему тренеру Валентине Батаен сказала:

— Вы воспитали гимнастку, которая будет во главе турнира…

Это было перед мировым первенством в Базеле. Действительно, чемпионкой оказалась именно она — Ирина Дерюгина. Впоследствии Ирина стала двукратной чемпионкой мира, спортивной знаменитостью.

И вот буквально с этого моего предсказания и гимнастки и их тренер решили, что я им принесу удачу. Никак не думала, что с поездки в Новогорск начнется мой «союз» с художественной гимнастикой, который будет длиться много лет и принесет мне много радостей и… немало огорчений.

Эстетические идеалы художественной гимнастики — гармония и красота человеческого тела, — мне думается, очень важны сегодня в жизни и в искусстве. Более того, искусству есть чему поучиться у спорта. Я все чаще сталкиваюсь с примерами того, как на сцене и на экране мы явно недооцениваем здоровье и привлекательность как основу нравственной цельности и физической красоты. Становится привычкой в лице, фигуре, во внешности хорошего, умного и доброго человека, «положительного героя», как пишут критики, обязательно подчеркивать некоторую ущербность. Из этого распространенного, к сожалению, явления порой стараются вывести чуть ли не новое направление в искусстве: талант подменить некой «странностью».

Хочу быть правильно понятой: я отнюдь не думаю, что некрасивый или физически ограниченный человек не может обладать прекрасными душевными качествами. Сколько угодно таких примеров! Но в искусстве стало почти правилом: если человек душевный, значит, обязательно ему природой недодано… И вот с этим я уже не согласна. И я видела, что именно художественная гимнастика способна помочь сформировать пожелания зрителей к создателям новых фильмов и спектаклей. Вот поэтому я и дала согласие стать президентом федерации.

Узнала я о своем избрании после возвращения из Болгарии, где снималась в фильме «Я буду приходить в твои сны». Художественная гимнастика мне была близка по своей природе, я ее рассматривала даже не как вид спорта, а как искусство, сочетающее музыкальность, пластичность, изящество, особое женское очарование. И меня совершенно не устраивало, что наши гимнастки на фоне девочек из других стран выглядят серенькими, неприметными. Я поставила перед собою и моими новыми подопечными амбициозную цель: добиться, чтобы наши гимнастки вышли в мировые лидеры. А почему бы и нет? У нас очень красивые, грациозные спортсменки. Бог ни талантом, ни способностями их не обидел, а по волевым качествам многим зарубежным гимнасткам они давали сто очков вперед. И мне за них было очень обидно. Решила взяться за художественную гимнастику всерьез. Тогда это был чисто женский вид спорта, он не входил в программу Олимпийских игр и даже Спартакиад народов СССР, всерьез его не принимали. Я поняла, что мне нужна авторитетная поддержка, помощь. Надо пробиваться на телевидение, в прессу, создать вокруг художественной гимнастики ореол привлекательности, зажечь общественный интерес. Понимала, что одной мне такое не по силам. Чтобы ввести художественную гимнастику в Спартакиады, а тем более превратить в олимпийский вид спорта, для этого надо было потрудиться.

Тогда в космос был запущен корабль «Союз» с Юрием Викторовичем Романенко и Георгием Михайловичем Гречко. Я обратилась к Георгию Тимофеевичу Береговому, который командовал отрядом космонавтов, попросила его, чтобы помог, назначил кого-либо из космонавтов к нам в помощники.

Помню, пришла 8 марта 1978 года в театр. Он гудел: получена телеграмма из космоса — поздравление с праздником Элине Быстрицкой и… всему коллективу. Авторитет космонавтов тогда был очень высоким, героика космических полетов еще не угасла. И телеграмма из космоса в театре стала особым событием…

Юрий Викторович Романенко стал вице-президентом федерации. Девочки-гимнастки ликовали.

Я ни разу не встретилась с Юрием Викторовичем, меня предупредили, что у него ревнивая жена. Но он нам очень помог. Я ему часто звонила, и он добился, чтобы были сделаны телепередачи, опубликованы статьи в прессе, улучшились условия для тренировок. Словом, он вел большую работу, очень ответственно и, я бы сказала, с большой симпатией относясь к красивому виду спорта. Разумеется, без такого высококвалифицированного и влюбленного в свое дело специалиста, как Ирина Винер, и половины достигнутого не удалось бы осуществить. Мы ведь просто энтузиасты, а она — мастер. Наряду с ее профессиональной деятельностью сыграли свою роль и наши старания.

И я, и Юрий Викторович, и, естественно, многие тренеры, не только Ирина Винер, приложили немало сил для того, чтобы художественная гимнастика стала популярной в стране, люди начали ждать соревнований как праздника красоты и грации. Когда «мои девочки» выходили на ковер, у меня замирало сердце от любви к ним.

Мои связи с художественной гимнастикой сохранились до сих пор. Это, наверное, уже навсегда.

Невозможно победить себя

Вопреки множеству легенд о неуправляемости и необязательности актеров, раньше в театральных коллективах была весьма строгая дисциплина. Допустим, если актер без уважительных причин не работал, не приходил на репетиции и вообще манкировал своими обязанностями, ему делался денежный начет, и он расплачивался из своего кармана.

Я была членом президиума горкома профсоюза работников искусств, и мы часто рассматривали подобные конфликты. А теперь многие пункты трудового законодательства сами по себе сошли на нет, а новые не действуют.

С другой стороны, тогда права актера надежно защищались, нарушать их для руководителей театров было небезопасно. Я не думаю, что это была идеальная схема взаимоотношений. Довольно часто приходилось сталкиваться с откровенным произволом и самодурством. И все-таки ему можно было противостоять на законных основаниях.

Сейчас все законы переписываются… Но разве возможно принять законы на все случаи жизни, особенно творческой? Правда, иногда «обиженные» обращаются за защитой к прессе, но для этого требуются смелость и уверенность, что журналисты ничего не напутают. Ведь разобраться во внутритеатральных отношениях необычайно сложно.

Получается, что как раньше, так и сейчас актер совершенно беззащитен, открыт. Чтобы не сломаться, не сгинуть в безвестности, он должен быть очень сильной личностью. Я это знаю по собственному опыту.

Я не прекращала работать и в тех случаях, когда явно заболевала и мое состояние требовало постельного режима и лечения. Руководство театра мне вроде бы «проявляло сочувствие» — на свои основные роли я получала дублерш. Этим мне давали ясно понять: незаменимых нет.

Но самое главное — я себя не могла победить. Я была избалована уникальной режиссурой Герасимова, Эрмлера, Егорова — в кино и Бабочкина, Варпаховского, Капланяна, с которыми я с наслаждением работала, — в театре… И у меня уже сложилось свое отношение к той или иной работе.

Варпаховский предложил мне однажды роль, от которой я отказалась: понимала — она, как говорят, не моя. И тут же подала заявку на ту, которую мне хотелось бы получить. Я его очень просила отдать мне эту роль.

У меня с Варпаховским были чудесные отношения, и он попытался мне объяснить:

— Вы понимаете, Эличка, Марья Ивановна (героиня, актриса в пьесе Алешина «Главная роль». — Э. Б.) — белый лебедь, а вы лебедь черный. Понимаете разницу?

Но я не понимала этой «разницы»; думаю, не она продиктовала в данном случае распределение ролей.

Меня всегда интересовали роли именно актрис, так как я искала и не находила ответа на вопрос всей моей жизни: как, почему становятся актрисами?

Да, мне очень хотелось сыграть Марью Ивановну, и я была убеждена, что хорошо сыграю ее, но я этой роли не получила. Не знаю, почему. Интрига с белым и черным лебедем придумана изящно, но она ничего не объясняла.

И я решила репетировать роль Марьи Ивановны сама. Внук Пашенной, Володя Сверчков, был у Варпаховского вторым режиссером. Он приходил ко мне и детально рассказывал, какие задачи ставит режиссер, что он хочет от играющей героиню актрисы. Моим партнером был Евгений Матвеев, я его уговорила, и мы вместе показали Варпаховскому роль…

Когда меня утвердили, я чувствовала, что мои силы и моя убежденность на исходе. Но я сыграла, и мне сопутствовал успех.

Это мой характер, что тут можно поделать? Ломать себя? Зачем? И потом: если что-то сломано — надо ремонтировать, а это уже, извините, «вещь», побывавшая в ремонте…

Представьте себе: самой взять главную роль в пьесе, репетировать дома и решиться показать свою работу режиссеру! И все-таки я это сделала. Это была моя победа — не над собою, над обстоятельствами.

Спектакль «Главная роль» шел долго и успешно. Его снял с репертуара Равенских, когда Варпаховский покинул театр. Это лишний раз подтверждает несвободу актера, чья жизнь зависит от режиссера: не только от творческих взглядов последнего, но и от того, с каким настроением он встал утром, как позавтракал, пришел на репетицию, с кем он общался и что ему наговорили, нашептали… Я, конечно, говорю о нормальных режиссерах, а не о самодурах, которые дурят при любых обстоятельствах. Бывает…

Однажды я услышала от режиссера: «Так поставлено, и так будет!» Я ответила: «С кем ставили, с тем и играйте». У меня нет выбора, если меня вот так прижимают. Со мной подобным образом не следует работать — я мыслящий человек. И я знаю: не дай бог смириться с диктатом! Тогда ты пропала. У меня всегда были удачи с режиссерами, с которыми можно было работать, которых я старалась понять, а они старались понять меня.

Знаю актрис, что всерьез думают: так не полагается — что режиссер сказал, то и надо делать. Но я думаю, это неправильно. Актер тоже должен быть личностью, иначе ему лучше менять профессию. У него могут быть более глубокие мысли и более тонкое понимание сути явления…

Когда я пишу о моих простоях, я не считаю важным обозначить, с какого дня и по какой день, месяц, год я не работала. У меня были и длинные простои, но они были мотивированными или моей болезнью, что с каждым может случиться, или тем, что меня «наказывали», когда я отказывалась от какой-то работы.

Наступало очередное затишье, и я понимала, что мне надо чем-то заняться. Так возникали мои «увлечения» вроде бы посторонними делами, не касающимися Малого театра. Конечно, это была тоже актерская работа, но уже в ином жанре, иного содержания. Когда мне предложили съемки в болгарском фильме, я поехала в Болгарию. Это был 1975 год, и в Москве мне ничего не светило. Я играла свой старый репертуар и понимала, что ничего нового мне не дадут.

В Болгарии я пробыла восемь с половиной месяцев, из них пять ждала, когда болгарские «инстанции» разрешат начало съемок. «Добро» все не давали, а мне не разрешали уехать. Я была связана не столько контрактом, сколько своим словом, обещанием.

Условия были очень тяжелые. Стояла жара, духота неимоверная, за день атмосфера буквально раскалялась. Жила я в гостинице без кондиционеров — тогда они были редкостью.

Я терпеливо ждала начала съемок, хотя и понимала, что предстоит мне не бог весть что. Фильм на чисто болгарскую, национальную тему, и я уже по сценарию видела, что вряд ли он станет событием. «Я буду приходить в твои сны» — так называлась эта картина. Она на «вечную» тему — о любви двух людей, на пути которых стояло много препятствий и недоброжелателей.

Одна сцена в фильме мне показалась символической. Моя героиня, взволнованная, возбужденная, выбегала на открытую террасу, а в это время должен быть проливной дождь. Но уже наступила морозная зима, лето и осень с их ливнями миновали… Тем не менее меня предупредили, что дождь будет, и пообещали, что его сделают теплым. И вот представьте себе: машина, которая поливает улицы, обрушивает на меня потоки воды. Может быть, ее и подогрели, но пока струи неслись по воздуху, они становились ледяными.

Я понимала, что после такого «купания» тяжело заболею. Со мной была сотрудница «Мосфильма», ее звали Галя Некляева, очаровательная женщина. Она очень помогала мне в решении неожиданных сложных вопросов. Вот и к этой сцене мы с нею пошили мне из целлофана нижнее белье, чтобы я не промокла насквозь. Я все-таки продрогла до косточек и долго потом приходила в норму…

Заканчивая эту картину, я безумно устала и с радостью уехала в Москву.

Вскоре меня снова вызвали в Софию — на монтаж. Я вернулась, просмотрела отснятый материал и увидела, что картины нет. И открытым текстом сказала:

— Ну давайте я хоть помогу слепить так, как я ее понимаю…

Двадцать шесть часов подряд мы просидели в монтажной. Двадцать шесть часов я работала вместе с режиссером и монтажерами. Режиссер была так уничтожена недоброжелателями, растеряна, что не знала, как «собрать» фильм. У меня же имелся кое-какой опыт, что-то я понимала — сказывалась работа с большими мастерами советского кино.

Когда картина была все-таки смонтирована, у меня настолько упало давление, что я не смогла улететь в Москву. Меня уложили в постель, откармливали и отпаивали лекарствами, чтобы я пришла в себя.

Но, видно, уже столько всего накопилось, такие пришлось пережить нервные перегрузки, что после возвращения в Москву я попала в больницу.

Отмечу, кстати, что я заболеваю не только от переутомления, но и когда у меня нет работы по душе и сердцу. Думаю, что подобное происходит не только со мною. Поэтому я всячески пыталась всегда заполнить свои простои самыми разными делами. Теперь я вижу, что это было инстинктивное стремление выжить, сохранить себя.

Не скрою, в моей жизни был период, когда я хотела уйти из Малого театра. Но я не могла себе этого позволить. Моя жизнь, мой характер сложились так, что если я полюбила, то это всерьез и надолго. С Малым театром получилось именно так, несмотря на то, что порой я испытывала горькие разочарования и терпела унижения. Сколько я пролила слез! Но, повторяю, уйти я не могла. И я никогда не уставала объясняться в любви к Малому театру. Сейчас нашла в своих архивах интервью того времени:

«…Я люблю Малый за верность лучшим традициям русского классического театра и прекрасно сочетающийся с этим новаторский поиск. Мне нравится речь актеров — плавная и глубокая. Мне по вкусу уклад жизни нашего театра, в котором как у актеров, так и у рабочих сцены — у всего коллектива есть твердо установившиеся нормы жизни, рожденные не приказом, не административной инструкцией, а любовью к общему делу. Еще я сказала бы так: нашему театру присуще чувство самоуважения. Конечно, для актера важнее всего художественный стиль театра. И стиль Малого мне по душе…»

Ну какие еще высокие слова можно сказать? Это мой театр — я принадлежу ему.

Бывали периоды, когда я очень нервничала; возможно, это сказывалось на работе, на отношениях с режиссерами и партнерами. Но я никогда не капризничала, не требовала для себя особых условий. Пыталась держать себя в руках, и надо было очень крепко «довести» меня, чтобы я взорвалась. А такое случалось…

Помню, у меня никак не получалась совместная работа с одним известным, но крайне самоуверенным режиссером театра. Репетиции стали для меня мукой — мы говорили с ним на разных языках. Однажды он, как обычно, был раздражен, стал давать указания, которые искажали суть спектакля. Когда я позволила себе это сказать, режиссер обвинил меня в том, что я не подготовилась к репетиции.

Этого мне говорить никогда нельзя, потому что я не позволяла себе ни в коем случае приходить на репетиции неподготовленной, несобранной. Мне это было не свойственно. Я так возмутилась! Схватила кресло, одной рукой подняла его и швырнула на пол. Как мне это удалось — не понимаю. Это же кресло, не стул… Я ушиблась, поцарапала руку. В общем, была драма. Я пошла к руководителю театра, заявила, что не могу работать с этим режиссером. И он меня попросил: «Пожалуйста, доведите спектакль до того момента, когда вы начнете ходить, а потом мы все подправим…»

«Ходить» — это такой театральный термин, когда от читки текста пьесы переходят к игре.

И я решила: раз требует руководитель театра, значит, так и надо, мне следует подчиниться. Прошло еще несколько репетиций. После одной из них пришла домой, настроение у меня было плохое, самочувствие — еще хуже. Хорошо, что меня навестили два человека на предмет делового разговора (не буду называть их фамилии, они в этой ситуации оказались случайно). Я потеряла сознание. Вызвали «скорую помощь», и меня отправили в больницу. Диагноз оказался тяжелым: нарушение кровообращения. Когда я пришла в себя, стала воспринимать окружающий мир, врачи объяснили мне, что это результат сильного стресса. О чем говорить: я не умела беречь себя, у меня не выработались средства защиты от сильных нервных потрясений.

В больнице я пробыла несколько недель. Когда возвратилась, едва встав на ноги, меня ожидало новое испытание. Оказалось, что заболел мой любимый партнер, который играл в «Без вины виноватых» моего сына, а в «Елизавете Английской» должен был играть моего возлюбленного. Болезнь была неизлечима, и его не стало… Заменить его другим актером и все-таки попытаться сыграть Елизавету я не смогла. Не знаю, как это объяснить… Я не захотела это делать, существуют нравственные барьеры, через которые нельзя преступать. Мне легче было потерять роль, чем вместо него увидеть кого-то другого, даже не менее талантливого. Это было бы предательством по отношению к человеку, которого я глубоко уважала и очень ценила. Мне всегда казалось, что мы должны бережно относиться к тем, кто рядом с нами, но вдвойне бережно — к тем, кто уходит от нас.

Чтобы исключить двусмысленные домыслы, скажу, что у меня с этим прекрасным актером никогда не было любовных отношений. Были большие, дружеские, а с моей стороны, я бы сказала, материнские чувства.

Судьба актрисы — это не цветы и аплодисменты, не кратковременный успех, который может внезапно раствориться в быстро меняющемся времени. Это тяжелейший труд, нравственные испытания, сомнения, колебания, преодоление таких препятствий, которых я и не ждала. И нельзя не то что упасть, но даже согнуться, опуститься на колени. А уж если это случилось — встань и иди!

Я пишу об этом с горечью. Но обязана сказать, потому что если актриса талантлива — по-другому не бывает, иначе она мелькнет на небосклоне и погаснет, как закатившаяся звездочка.

В самые трудные минуты своей жизни я не теряла надежду: время пройдет, и правда восторжествует, я смогу работать и получу роли, которые хочу. И надежды сбывались. После долгого простоя я получила небольшую роль Хлестовой в «Горе от ума». Долгое время с наслаждением и с успехом ее играла. Она меня радовала, потому что это настоящая классика. Ради справедливости надо сказать, что так бывает не всегда. Но все же бывает, а значит, надо верить, не утрачивать желаний и стремиться их осуществить.

Если честно говорить, я постоянно находилась на этом пути. Это качество характера я в себе сохранила, по теперешний день хочу и надеюсь. У меня и сейчас есть чем заняться, и я существую спокойно и счастливо. Но об этом позже.

А тогда «Известия» писали об этой моей работе: «Старуха Хлестова Быстрицкой прекрасна, как перезрелая Афродита, угрожающе женственна и победоносно стервозна: взгляд из-под длинных ресниц, легкий поворот головы, легкая, брошенная вскользь колкость — здесь есть и традиционная для Малого театра броскость сценического рисунка, и второй план, а удовольствие, с которым работает актриса, чувствуется и в зале».

И в целом спектакль, поставленный Сергеем Женовачом, удался.

Счастлива я была и в Театре Ермоловой в работе с Владимиром Андреевым. Несколько сезонов я выходила вначале четыре раза в месяц, потом дважды — в спектакле по пьесе Л. Зорина «Перекресток». С этим спектаклем театр и я, естественно, объездили множество городов России и даже побывали в нескольких странах. И на каждом представлении зал был полон.

А простои, конфликты… В театре, как в жизни, всякое случается…

На дороге, ведущей во мрак

Я не верю в случайности — их не бывает, у всего, что происходит, есть причины, просто мы не всегда их знаем и понимаем.

Я собиралась уезжать с театром на гастроли, и именно в день отъезда требовалось закончить запись на радио. Не помню сейчас, что это за передача, просто она была связана с судьбой какого-то врача. Если что-то было о врачах, я обязательно принимала приглашение — это осталось у меня на всю жизнь.

Запись делалась на улице Качалова. Что-то не получалось, капризничала техника. Я пробыла там довольно долго, а мне надо было собрать вещи — поезд уходил рано. К тому же я основательно проголодалась. У меня оставалось часа полтора на сборы, и я решила, что забегу домой, сложу вещи, выпью хотя бы чаю. Приехала, села за стол, и… на этом все кончилось, я потеряла сознание. Дело в том, что мои неприятности в личной жизни, трудности, которые мне пришлось пережить в военные годы, конечно же, отразились на моей нервной системе.

Вызвали «скорую помощь». Меня уложили в постель. Несколько дней я лежала дома с высокой температурой. Что это за заболевание было, врачи затруднялись определить…

Это был темный год в моей жизни. Меня увезли в Центральную клиническую больницу в Кунцеве. Почему-то я оказалась в отделении, которое запиралось на ключ. Я догадывалась, что врачи подозревают у меня психическое заболевание. Но понять, почему я попала сюда, не могла, а мне не объясняли. Отделывались словами о необходимости провести обследование, сделать анализы. Меня это тревожило: я прекрасно все соображала, нарушений работы мозга у меня никаких не было. Но мне трудно было ходить, и физически я сильно ослабла. И было ощущение, что у меня на спине, на шее какая-то тяжесть.

Сейчас я понимаю, что это было истощение нервной системы, я попросту перетрудилась. Для актрисы стрессовые состояния не редкость. Кто-то умеет от них защищаться, я — нет. К тому же подошел и возраст, когда чисто физиологически предопределена вероятность срывов. Именно так я и объясняла кратковременную потерю сознания.

Почти полтора месяца я уговаривала, чтобы меня посмотрели врачи-специалисты. Это было невыносимо тяжело — тянулись дни, и я чувствовала, что просто не выдержу. В конце концов меня перевели в другое отделение, но там тоже было не очень комфортно, так как я оказалась в одной палате с женщиной, которая боялась света. У нее была серьезная травма после автоаварии. Еще месяц я пробыла с нею…

Из этой больницы я не вышла, а буквально вырвалась. Такое «лечение» привело к тому, что я все чаще стала думать: пора заканчивать счеты с жизнью. Жить без театра, без моей работы я не могу, а врачи постоянно говорили:

— Вам надо сменить профессию…

Я не сомневаюсь, что врачи желали мне добра, ведь Бог создал врачей для милосердия. Но и милосердие, даже искреннее, бывает разное. Вот пример, с которым я столкнулась много позже… У моего друга внезапно очень тяжело заболела жена. Ее поразил недуг из тех, которые считаются неизлечимыми. И врачи «милосердно», конечно, деликатно, посоветовали ему не тратиться на лекарства, так как стоят они очень дорого. У этой маленькой трагедии счастливый финал: женщина победила страшную болезнь.

Когда я услышала «добрый» совет врачей сменить профессию, в глазах потемнело. Какая у меня может быть иная профессия, если я всю жизнь так тяжело добивалась того, чтобы стать актрисой? Преодолела сопротивление семьи, отбилась от недругов, которые старались меня уничтожить. Столько вытерпела в жизни, и вдруг оказаться в другой профессии? Для меня это было совершенно невозможно. Лучше уж уйти в никуда…

И я стала потихонечку собирать снотворное, которое мне давали, для того чтобы один раз уснуть и больше не проснуться. Постоянно обзванивала друзей, знакомых, с которыми мне хотелось поговорить. Позвонила одной женщине, из тех, которые ушли в медицину после «Неоконченной повести», — я уже рассказывала об этом. Ее мама собирала тех, кто стал врачом после этого фильма, и приглашала на эти встречи меня. Я приходила к ним в дом и как бы сроднилась с этой семьей.

Я позвонила Танечке… Она не хочет, чтобы я называла ее фамилию; однажды, когда я это сделала в одном из интервью, она сильно мне выговорила. Позвонила и вдруг услышала:

— Где вы? Что с вами? Я хочу вас повидать!

Я рассказала, что лежу в больнице.

Она расспросила меня, выслушала и потребовала:

— Уходите оттуда! Я вас вылечу!

Поверить в такое было просто невозможно, потому что специалисты-врачи ничем не смогли мне помочь. Таня попросила, чтобы я позвонила ей еще раз. Я это сделала. Догадалась, что она за это время с кем-то советовалась, — Таня работала в поликлинике Академии наук СССР.

Таня сказала:

— Уходите из больницы! Все лучшие консультанты будут, я сама вами займусь!

Я написала в больнице все необходимые расписки и ушла… Таня поняла, что со мной и что нужно делать. Она меня подняла. Буквально вернула к жизни. Приходила ко мне каждый день, выводила на прогулки. Подолгу разговаривала со мной. Применяла медикаменты, которые считала нужными. Помню тот день, когда мы с Таней должны были впервые перейти через Садовое кольцо… Стояла ранняя весна, еще талый снег не сошел. И помню лужицу у тротуара, в которую мне надо было ступить, но я отшатнулась от нее.

— Нет! — сказала Танечка. — Пойдем!

Я перешла Садовое кольцо со страшным сердцебиением, надеясь только на чудо. И я успела его перейти, пока горел зеленый свет светофора. Оно казалось таким широким — в районе площади Восстания! Но я перешла, одолела это шумное, грохочущее машинами кольцо, и это было для меня таким счастьем!

Жила я в высотном доме. Однажды вернулась с прогулки, а лифт не работает. Столько лестниц надо пройти! И я пошла. Поднялась на второй этаж, запыхалась, обессилела. Вдруг подумала: «А может, на втором этаже лифт работает?» Нажала кнопку — и лифт пришел!

Когда я Танечке рассказала об этом, она уверенно проговорила:

— Значит, вы здоровы.

— Но я же поднялась только на один этаж, — возразила я.

— Если бы вы не стали подниматься, а сели на ступеньки и расплакались, вот тогда вы были бы еще больны.

Первый спектакль, который я играла после этой жуткой трагедии, был «Дачники». Большая, любимая роль Юлии Филипповны… И спектакль хороший, поставленный Борисом Андреевичем Бабочкиным, — один из самых известных спектаклей Малого театра! Я была вся мокрая — с меня сошло три пота от волнения, переживаний. Руфина Нифонтова сказала:

— Посмотри, твою одежду хоть выжимай…

А я даже и не заметила, что от напряжения так взмокла. Я вернулась к работе, и это было для меня великим счастьем…

…Никогда бы не подумала, что фильм «Неоконченная повесть» получит такое удивительное продолжение. В фильме врач Елизавета Муромцева спасает силою своей любви тяжелобольного человека. Девочка, ставшая замечательным врачом под впечатлением от этого фильма, спасла меня силою участия и огромной чуткостью…

Слава богу, меня миновали инфаркты. Закаленное войной и нелегкой послевоенной жизнью сердце выдерживало, сопротивлялось ударам, которые с настойчивой последовательностью наносила мне жизнь. Но уязвимые места у меня все-таки обнаружились.

Одна из молоденьких артисток как-то спросила меня: «В чем причина долголетия актрис?» Она намекала на «старух» Малого театра, которые и в преклонном возрасте не сходили со сцены.

Девочка не принимала во внимание очевидное: мудрых, обожаемых, сверхталантливых «старух» Малого театра можно пересчитать по пальцам, а тех, кто сгорел, преждевременно ушел туда, откуда не возвращаются, — сотни, если не тысячи. Актер — профессия повышенного риска. И это должны знать те, кто ее выбирает.

У меня отнюдь не слабое здоровье. Когда этого требовала моя работа, я могла выносить запредельные нагрузки. Гораздо труднее мне приходилось, когда я попадала в вынужденные простои или меня пытались «поставить на место» люди, облеченные чиновной или творческой властью. Этого переносить я не могла…

Эмоциональный мир актрисы — особый. Он соткан из таких тонких и нежных струн, что тронь любую — и заплачет, затоскует, заболит вся душа, заноет сердце.

Случаются такие ситуации, когда ничего невозможно сделать. Такое было и у меня. Малый театр находился на гастролях в Ленинграде. Принимали нас очень хорошо. Я играла Глафиру в «Волках и овцах» А. Островского. Это очень подвижная роль, я на сцене прыгала и плясала и вообще демонстрировала непосредственность и очарование молодости. В какой-то момент у меня подвернулась нога, потому что под половиками, которыми был застелен пол, находилось неровное место. У меня порвалось сухожилие голеностопа. Я упала… нет — скорее села на пол. Дали занавес, и акт нормально закончился.

Поскольку я прыгала и плясала, то, что я оказалась на полу, было естественным и не вызвало у зрителей удивления. Но встать я не смогла — жуткая боль в ноге. Тут же «скорая помощь»… И проблема: что делать, надо доигрывать спектакль, зрители не виноваты. Ногу обработали хлорэтилом, она распухла, но, слава богу, на мне была длинная юбка, из-под нее не было видно травмированной ноги. Ее туго перевязали, и я доиграла спектакль со страшными болями.

Вечером ко мне пришли Елена Николаевна Гоголева и Марьяна Турбина, ассистент режиссера. После вопросов о том, как я себя чувствую, слов участия они стали говорить о том, что надо доиграть гастроли, оставалось еще два спектакля.

С жуткой болью я все-таки доиграла эти два спектакля. Приехала в Москву и, естественно, попала в больницу. У меня образовался незаживающий свищ.

Пока я лежала, лечила ногу, все мои роли у меня забрали, отдали моим коллегам, как я горько пошутила, заклятым друзьям. Мне еще недавно говорили, что замены нет, и я должна была на гастролях играть, превозмогая жуткую боль. А тут все роли оказались сразу «пристроенными»…

Так началось мое несчастье. Набирать репертуар трудно, долго, а отдать — в одну минуту.

Через одиннадцать месяцев Зоя Сергеевна Миронова, заведующая отделением спортивной травмы Центрального института травматологии и ортопедии, сказала мне этак небрежно:

— Знаешь, ты приходи завтра… Возьми с собой зубную щеточку, пижамку, мы посмотрим, что там у тебя такое…

Зоя Сергеевна была уникальным человеком. Академик, заслуженный деятель медицины, в прошлом чемпионка страны по конькобежному спорту. Мне страшно повезло, что я попала в ее руки.

На следующий день я и в самом деле пришла в спортивном костюме, с авоськой, в ней была книжка, которую я тогда читала, и самые элементарные предметы туалета. Предполагалось, что пробуду здесь пару дней.

Пришла, а кабинет Зои Сергеевны закрыт. Думаю: «Да что же это такое, она меня позвала, сказала, в какое время прийти, а ее нет». Мимо проходила хирургическая сестра:

— A-а, ты пришла… Ну-ка иди сюда…

Напротив кабинета Зои Сергеевны находилась ванная комната.

— Быстренько переодеваемся! — сказала сестра. — Зоя Сергеевна будет тебя смотреть.

Пока я снимала с себя одежду, мне сделали укол промедола. Мне стало весело и хорошо, я расхохоталась. Подо мной оказалась каталка, и меня повезли из отделения спортивной травмы «веселым поездом». Я хохотала, сестры смеялись, из палат выскакивали ребята-спортсмены, чтобы посмотреть, что это такое там едет с таким шумом и гамом. И только когда меня привезли в какую-то комнату, я догадалась, что это операционная. Хотя операционные фронтовых госпиталей выглядели совсем по-другому.

Зоя Сергеевна сказала — спокойно и благожелательно:

— Ты потерпи, будет сейчас немножко больно.

Мне сделали укол прямо в кость. Тогда было неизвестно, останусь ли я с ногой.

Когда поняла, что сейчас будет операция и насколько все серьезно, я подумала: «Какое счастье, что я попала именно к ней».

Ногу мне спасли. Поместили меня в кабинете Зои Сергеевны, иначе все ходили бы на меня посмотреть, особенно ребята-спортсмены, которые никогда не отличались деликатностью. А в кабинет Зои Сергеевны не каждый решался войти, да и не всех пускали.

Я пролежала сколько было нужно, потом долго разрабатывала ногу. И вернулась в театр.

Ногу мне спасли, но душевные травмы — ведь у меня отняли любимые роли, чем фактически поставили на мне как на актрисе крест, — не заживали долго.

К этому времени я была уже очень известной актрисой, из почтового отделения мне приносили письма пачками по двести пятьдесят штук. А в Малом театре меня все время «воспитывали», чтобы я чувствовала себя зависимой. Доходило до смешного. Но об этом потом… Сейчас лишь скажу, что профессия актера связана и с душевными трудностями, и с физическими сложностями. В моей жизни были потери из-за болезней и травм. Наверное, это у всех так. Надо лишь уметь все это пережить, вынести.

Без вины виноватая

Обычно перечень ролей и спектаклей, в которых участвовала актриса, помещается в конце книги — как вспомогательный материал. Я думаю, это не очень правильно. Ибо мои роли и спектакли — это суть жизни, а точнее — это и есть моя жизнь.

Моя театральная жизнь оказалась такой длинной, что я помню лишь ее основные вехи, но подробности растворяются, заслоняются все новыми и новыми событиями. Я попросила библиотеку Малого театра составить для меня такой перечень: роль, спектакль, дата премьеры.

Вот он — список моих надежд, тревог, волнений, а порою и отчаяния, роли и спектакли в Малом театре на тот момент:

Леди Уиндермиер («Веер леди Уиндермиер» О. Уайльда. 18.02.1959 г.)

Наталья («Осенние зори» В. Блинова. 27.03.1960 г.)

Нина («Карточный домик» О. Стукалова. 26.05.1960 г.)

Кэт («Остров Афродиты» А. Парниса. 30.10.1960 г.)

Клеопатра Гавриловна («Почему улыбались звезды» А. Корнейчука. 04.06.1961 г.)

Катерина Ремез («Крылья» А. Корнейчука. 09.09.1961 г.)

Паранька («Весенний гром» Дм. Зорина. 26.10.1961 г.)

Баронесса Штраль («Маскарад» М. Лермонтова. 06.05.1962 г.)

Ксения Ивановна («Палата» С. Алешина. 22.04.1963 г.)

Юлия Филипповна («Дачники» М. Горького. 25.03.1964 г.)

Мария Ивановна («Главная роль» С. Алешина. 22.04.1964 г.)

Миссис Эрлин («Веер леди Уиндермиер» О. Уайльда. 26.01.1965 г.)

Эльза («Герой Фатерланда» Л. Кручковского. 14.05.1965 г.)

Глафира («Волки и овцы» А. Н. Островского. 12.02.1966 г.)

Герцогиня Мальборо («Стакан воды» Э. Скриба. 26.11.1966 г.)

Анна Петровна («Иванов» А. Чехова. 17.03.1967 г.)

Софья Марковна («Старик» М. Горького. 25.04.1968 г.)

Лидия Юрьевна («Бешеные деньги» А. Н. Островского. 13.04.1969 г.)

Анастасия («Признание» С. Дангулова. 22.04.1970 г.)

Донна Анна («Каменный хозяин» Л. Украинки. 25.05.1971 г.)

Паула Клотильда («Перед заходом солнца» Г. Гауптмана. 30.06.1972 г.)

Маша («Касатка» А. Толстого. 12.10.1973 г.)

Панова («Любовь Яровая» К. Тренева. 06.11.1977 г.)

Чернобривцева («Ураган» А. Софронова. 06.05.1978 г.)

Пелагея («Фома Гордеев» М. Горького. 28.05.1981 г.)

Кручинина (Отрадина) («Без вины виноватые» А. Н. Островского. 31.05.1981 г.)

Мария («Выбор» Ю. Бондарева. 26.05.1982 г.)

Мэри («Долгий день уходит в ночь» Ю. О’Нила. 08.06.1989 г.)

Москалева («Дядюшкин сон» Ф. Достоевского. 25.04.1992 г.)

Хлестова («Горе от ума» А. С. Грибоедова. 01.11.2000 г.)

Турусина («На всякого мудреца довольно простоты». 2002 г.)

Я крайне благодарна сотрудницам библиотеки за то, что помогли мне вспомнить и пережить год за годом мою жизнь в Малом театре, но позднее уже не посмела снова обратиться с подобной просьбой. Этот перечень мне говорит об очень многом. Первую роль на сцене Малого я сыграла, когда мне был тридцать один год. То есть я явно «запоздала», многие актрисы начинали раньше. Но моей вины в том нет — я пробивалась на лучшую театральную сцену страны через войну и неустроенные послевоенные годы. И приехала в Москву из провинции через столицы двух ныне самостоятельных государств. Я искала себя (и, смею надеяться, нашла) в кинематографе, и для меня стали одинаково дороги и кино, и театр…

И тем не менее к своему пятидесятилетию я смогла сыграть 24 главные роли в 24 спектаклях, ставших классикой нашего театрального искусства.

Мне было чем гордиться.

Забегая вперед, скажу, что всего я сыграла в Малом театре более тридцати главных ролей, и надеюсь, что театральная общественность не осталась к этому равнодушна. Ни одну свою героиню я не забыла. Проходят годы, но я вновь и вновь живу их жизнью, чувствами. В моей профессии всегда был важен диапазон — разные характеры, разный возраст, разные исторические эпохи. В общем, из одного в другое, из огня да в полымя. Или наоборот: из воды — куда-то в воздух. Таким был переход после «Тихого Дона» к «Вееру леди Уиндермиер». Подобное разнообразие было для меня редкой удачей.

И уж коль скоро я привела перечень своих ролей и спектаклей, то самое время поговорить о взаимоотношениях с моими героинями. Возможно, для кого-то героиня спектакля — это всего лишь образ. И от актрисы зависит, станет он ярким или тусклым, пробудит какие-то чувства или тут же забудется.

Для меня мои героини — живые, вполне реальные, выражаясь театральным языком, «действующие лица». Допустим, я никогда не выйду на сцену в роли Глафиры («Волки и овцы»), пока не буду убеждена, что зрители поверят — перед ними именно Глафира.

Год за годом я отдавала своим героиням частички своей жизни. Но иначе я уже не могла.

Я отношусь к ним двояко. Во-первых, они — создание автора. Но автор «пишет поступки». А актер эти поступки конкретизирует, наполняет их жизнью, оснащает мотивировками.

Мотивировки характеров и поступков героинь я беру из своего понимания жизни. Ни один режиссер не может меня заставить не думать над этим. Другой вопрос, что хороший режиссер может мне предложить свою мотивировку и она окажется интереснее, чем та, которую придумала я. И тогда у нас контакт хороший — все получается. Режиссер понимает, что у меня достаточно серьезно мотивированы поступки героини, и, как правило, соглашается со мной… Мне кажется, что моя профессия обязывает меня знать жизнь настолько, чтобы уметь объяснить зрителям любой поступок героини, написанной автором. Конечно, я не могу прожить жизнь, допустим, героини Островского… Я просто придаю ей свои черты, свое понимание, определяю свое отношение к ней.

Какую ошибку наиболее часто совершают начинающие актрисы, получив роль? Они пытаются копировать известных актрис, которые до них играли эти роли. Так на сцене появляются «близнецы», отличающиеся друг от друга лишь деталями, нюансами, внешним обликом.

Я же всегда пыталась привнести в роль нечто свое, отличное от того, что уже было. Иногда это приносило неожиданные результаты. Например, в спектакле «Любовь Яровая» мне досталась роль Пановой, и при поддержке режиссера П. Фоменко я ее сыграла так, что главная героиня неожиданно отступила на второй план. Рядом с Пановой — умной, сильной, независимой — она как-то потускнела, ушла в тень. Панова ненавидит красных, но она презирает и белых — эта ее независимость в суждениях и поведении поначалу смущает, потом вызывает удивление и чуть ли не восхищение. Критики долго не могли примириться с такой трактовкой роли Пановой, но ничего — привыкли.

Весьма своеобразной получилась у меня и Юлия Филипповна в «Дачниках»: я играла умную женщину, презирающую свою среду, но не способную выйти из нее. Презрение к «дачникам» так и чувствуется в каждом ее жесте, движении.

Говорят (и справедливо), что каждая женщина — тайна. Героини спектаклей — конечно же, женщины, которых должен окружать ореол таинственности, если хотите, изрядная доля мистики. А «простушки» — они тоже нужны, но место им на задворках сцены.

Мне очень нравится исполнять роли так называемых отрицательных героинь. Здесь я не скована в отборе красок, мотивов. Они могут быть самыми низменными. В жизни я не стану никогда пользоваться такого рода мотивировками. Но я просто знаю, что это может быть.

Впрочем, не все так просто. Чебоксарова в «Бешеных деньгах» — явная хищница, для которой безнравственность, продажность — естественны. Но говорит же о ней Васильков Телятеву: «Она от природы создание доброе, в вашем омуте женщина может потерять все — и честь, и совесть, и всякий стыд».

Я никогда не допускала «прямолинейного» взгляда на своих героинь. И считала, что добилась успеха, если зритель видел их такими, какими видела их я.

Однажды я играла Екатерину Великую в сборном спектакле «Виват, императрица!», который довольно долго готовился. И я тогда поняла, что такое властная вседозволенность. Я была так потрясена своим открытием! Оказывается, кому-то можно все! Я, конечно, изучала историю, кое-что знала о характере безграничной власти. Но в данном случае я столкнулась буквально с фантастическими вещами. Не знаю, насколько я смогла это выразить.

Но те, кто присутствовал на репетициях, говорили мне, что это была интересная работа. Я же не смогла ее посмотреть — спектакль не был снят на пленку. Почему — точно не знаю. Такое случается довольно часто — проекты возникают и исчезают. Актерам остается только гадать, почему их работа оказалась невостребованной.

Екатерину Великую я играла с удовольствием, с максимальной самоотдачей. Вообще это моя особенность: если роль нравится, я стараюсь полностью выложиться.

Мне часто приходилось играть персонажей, жизнь и поступки которых далеки от меня. Но я их пыталась понять, знакомясь с материалом. И, конечно, с помощью фантазии, которая помогает мне освоиться с историческим временем, с местами, где я никогда не была, с характером человека, который до этого для меня был «закрытым», неизвестной величиной. Но в какой-то момент работы я начинаю его «видеть» — каков он. Вижу его открытыми глазами, но могу закрыть их и тоже вижу. Я его воспринимаю как единый образ, достаточно глубоко: манеру его поведения, уровень мышления, отношение к окружающим людям, вещам.

Это очень интересно. Я люблю свою профессию еще и за это. Но вот любопытно: мне приходилось играть королеву, но стать королевой в жизни мне никогда не хотелось. Боже упаси! Я хочу быть на сцене, и больше нигде! И еще я радуюсь, что в какой-то мере успела передать то, что я узнала, молодым. Я очень люблю общаться с будущими актерами и актрисами. Отличные отношения с моими учениками у меня складываются надолго. Один из них возглавил театр в Ростове, его избрали в Государственную думу. И мне приятно, что мой ученик стал еще и государственным деятелем. Другие завоевали прочную репутацию в искусстве, состоялись как актеры, и я горжусь этим, ибо вижу, что помогла им найти свое место в жизни. Но, общаясь с учениками, я не просто передавала им что-то свое, но и многое получала от них. Это уникальное общение, и для меня оно было чрезвычайно интересно. Я храню фотографию, которую сделали во время занятий. У меня на ней такое счастливое лицо! Когда я на это обратила внимание, то подумала: «Наверное, стоит этим заниматься, потому что это тоже счастье».

Но вернемся к спектаклям. Малый театр решил ставить «Без вины виноватые» А. Н. Островского. Вдумчивому актеру и зрителю театральная русская классика дает богатейшую пищу для размышлений о жизни. Я была одной из тех ведущих актрис Малого театра, кто всячески ратовал за эту постановку. Пьеса Островского была напечатана впервые в «Отечественных записках» в 1884 году и в том же году была поставлена на сцене Малого театра. Сто с лишним лет назад! И никто не скажет, сколько раз ставилась она на сценах столичных и периферийных театров. В Малом театре в ней в разные годы были заняты Г. Н. Федотова, А. И. Южин, О. О. Садовская, М. Н. Ермолова, А. П. Ленский, А. А. Яблочкина, В. Н. Пашенная, М. И. Царев, Е. Н. Гоголева и другие замечательные актеры. Но только ли замечательный состав исполнителей предопределил многолетний успех спектакля? Критики называли «Без вины виноватые» мелодрамой. Действие спектакля разворачивается в спокойном и тихом уездном городе. Словом, ничего такого, что предопределило бы шумный успех. И тем не менее…

Я много думала об истоках популярности этой пьесы и пришла к выводу, что она определена судьбами ее героев, в частности Кручининой и Незнамова. В мире есть чистые и светлые люди — об этом спектакль. Меня всегда привлекала роль Кручининой, и я страстно хотела получить ее. Но мне отказывали — иногда тактично, чаще — грубо, находили десятки отговорок. Я настаивала. И когда поняла, что исчерпала в театре все доводы, пошла в Министерство культуры и попросила, чтобы мне дали возможность сыграть Кручинину. Уж не знаю, какие переговоры велись между министерством и руководством театра, но в конце концов роль мне дали. Это был трудный для меня шаг, но пришлось его сделать.

Режиссером спектакля был назначен актер Малого театра Виктор Иванович Хохряков. И он стал ставить спектакль о взаимоотношениях матери и сына — эта линия действительно есть в сюжете пьесы. Я же хотела рассказать, что такое актерская судьба, из чего она складывается. Для этого был замечательный драматургический материал: женщина-актриса потеряла сына, свою первую любовь, у нее не состоялась личная жизнь, и она всю себя отдала сцене. Вот кем была для меня Кручинина! «Про маму и сына» мне было неинтересно.

Я знала, чувствовала, как надо сыграть Кручинину, но мне не давали это сделать. Может быть, одной из причин было и то, что между мною и режиссером сложились прохладные отношения, он меня невзлюбил (за что — не знала, но догадывалась). Разногласия были тяжелыми. Они сопровождались неизбежными в таких случаях взаимными упреками, недоговорками. На репетициях, часть которых проходила в Риге во время гастролей театра, стояла враждебная атмосфера. Меня пытались сломать, а я не поддавалась. Уже в силу того, что успела сделать для кино и театра, я имела право на самостоятельную трактовку образа Кручининой. Как часто бывает в таких случаях, по театру пополз шепоток: «Чего она хочет, Быстрицкая?» Я же хотела только одного: быть верной судьбе своей героини, основам нашей профессии, замыслу автора пьесы — великого драматурга.

Виктор Иванович, большой друг нашего директора Михаила Ивановича Царева, ездил с супругой отдыхать на прекрасные рижские пляжи, а я репетировала со вторым режиссером — Юнниковым. Я относилась к нему с уважением, но ситуация сложилась для меня унизительная. В театре я не была ни пришлой, приглашенной со стороны, ни новенькой…

Однажды после нервной репетиции был еще и шефский концерт. В общем, после такого напряженного дня в гостинице я просто упала: мне стало плохо, вызвали врача, и меня увезли в больницу. Театр уехал в Москву, а я осталась долечиваться.

В больнице я пробыла месяца полтора. Для меня снова настали тяжелые времена. Я была уверена, что выздоровела, но к чему я вернусь в театр? Хотя болезнь длилась недолго, но последствия ее могли быть тяжелыми.

1978 год — ролей у меня уже нет. Первую роль после выздоровления я получила лишь в 1981-м — сыграла Пелагею в «Фоме Гордееве». Четыре долгих года находилась не просто в тени — вокруг меня создавалась зона молчания.

После Пелагеи мне дали роль Марии в «Выборе» Ю. Бондарева. В конце концов, нельзя ведь столько не замечать известную актрису.

А я все мечтала о том, чтобы сыграть Кручинину. К счастью, по решению режиссерской коллегии, спектакль не выбросили из репертуара. Я без обиняков говорила, что спектакль можно оживить лишь одним путем: пригласить талантливого режиссера, заменить исполнителей некоторых ролей.

К этому времени в театре уже не было Бориса Ивановича Равенских, а вершила всеми делами коллегия, которой руководил Борис Львов-Анохин. Я нашла режиссера для спектакля и настояла на том, чтобы его пригласили. Это был Александр Васильевич Бурдонский.

Удивительно, какие причудливые зигзаги выписывает иногда жизнь. Вот уж никогда не думала, что мне придется работать с внуком Сталина — сыном Василия Иосифовича. Александр Васильевич — очень талантливый и очень скромный человек. Ему я доверилась полностью.

Виктор Иванович Хохряков остался как бы сопостановщиком, но работал один Бурдонский. И в 1981 году я вышла на сцену в роли Кручининой. Играла такой, какой видели ее я и, смею надеяться, А. Н. Островский. Спектакль обрел новую жизнь. Были аплодисменты, вызовы на сцену, цветы, очень много цветов…

Я победила и вышла из этой затяжной драматической истории с новым пониманием старой истины: при неудачах нельзя складывать руки, потому что слабых бьют — и бьют больно.

После премьеры известный театральный критик В. Максимова писала: «Строгая, редко улыбающаяся, неизменно одетая в темные траурные одежды, не желающая помнить о своей большой славе и редкой красоте Кручинина — Быстрицкая несла в себе свет подлинной интеллигентности, духовности, культуры. Известная провинциальная актриса, она российской театральной провинции не принадлежала, отстоя от нее, возвышаясь над ней, как бы предсказывая ту нарождающуюся формацию актеров-творцов, актеров-художников, время которых придет с наступлением нового века. В жизненной драме своей героини Быстрицкая читала судьбы многих выдающихся русских актрис, приходивших на подмостки сцены из нищей и полной унижений юности, как Стрепетова и Савина, через жизненную катастрофу, крушение любви и мечты, как Комиссаржевская, приносивших в искусство свою человечность, свое бесстрашие, дар деятельного добра, тяжко давшийся опыт постижения души».

Критик напоминала в связи с этой моей работой слова А. Блока о том, что подлинный художник способен сделать материалом творчества все, в том числе и собственные страдания.

Мне этот отзыв необычайно дорог. И я говорю: не бойтесь страданий, сумейте их победить.

Игры с жизнью

У меня есть ощущение, что у нас внимательно изучаются, исследуются жизнь и творчество людей, уже ушедших. Это всегда мне казалось странным: интерес к человеку усиливается после его кончины. К примеру, один из каналов ТВ попросил меня поделиться воспоминаниями о Любови Петровне Орловой. Я им говорю:

— Совсем недавно я рассказывала о Любови Петровне для другого канала — была большая передача. Повторяться я не буду, а нового ничего не могу придумать.

И я уже знаю: как только приближается годовщина кончины (или круглая дата со дня рождения) знаменитых актера или актрисы, меня обязательно пригласят «вспоминать». Отношение у меня к этому двоякое. Слава богу, что не забывают человека, много проработавшего на ниве искусства. А с другой стороны, становится грустно оттого, что все это — уже послесловие к его жизни.

Признаюсь, я с волнением и беспокойством шла к своему пятидесятилетию. С волнением — господи, скоро стукнет пятьдесят! С беспокойством — с чем, как я встречу свой юбилей?

Многие из нас всю жизнь играют с возрастом, с жизнью. Помню, как я изо всех сил стремилась выглядеть взрослее, старше. Потом мне стало казаться, что меня «поджимает» возраст. И наконец, неожиданно для меня, годы понеслись неудержимо быстро…

Спросите любую актрису о каком-либо событии из прошлого, и она почти наверняка ответит: «Это было тогда, когда я сыграла такую-то роль». Или чуть иначе: «Тогда состоялась премьера такого-то спектакля…» От спектакля к спектаклю, от роли к роли, а между ними простои, зияющие бреши — это и есть течение актерской жизни.

Но существует, увы, и другое исчисление: от года к году, от десятилетия к десятилетию. Двадцать, тридцать лет — это обычно радостные юбилеи. Сорокалетие окрашивается легкой грустью и попытками трезво оценить сделанное, немного потосковать по неосуществленному, по тому, мимо чего в спешке, в суете прошла, не заметила. А когда тебе уже к пятидесяти…

Пятьдесят мне исполнилось в 1978 году. Я не скрываю своего возраста — ни к чему подобные игры с жизнью. Актрисе всегда столько, на сколько она выглядит и как она играет. Перед моими глазами были замечательные «старухи» Малого театра, перед которыми многие молодые актрисы чувствовали себя бездарными пигалицами. «Старухи» играли до весьма преклонного возраста, их появление на сцене зрители неизменно встречали овациями.

К своему пятидесятилетию я была в отличной форме: и физической, и творческой. Я не чувствовала возраста, совершенно не устала от жизни, совсем наоборот, мне казалось, что впереди меня ожидает самое важное. И не я была виновата в том, что многие мои желания остались нереализованными.

Я задумала интересную программу, в осуществлении которой полагалась лишь на собственные силы. Такого явления как спонсоры тогда еще не существовало. Надеялась я прежде всего на помощь своего родного театра, наивно полагая, что это не только мой праздник, но и праздник моих коллег.

Мою программу мне осуществить не удалось, но я получила очень приятный подарок. Одним указом Президиума Верховного Совета СССР мне и Руфине Нифонтовой были присвоены звания народных артисток СССР. По возрасту мы разные, но в театре были «на одном положении». Чтобы никому не было обидно, наши фамилии в указе оказались рядом. Не знаю: так ли было задумано или случайно получилось…

Кстати, странность в том, что все награды, а не только эту, мы получали вдвоем. Нас так и называли — сиамскими близнецами, хотя у нас были, признаюсь, не самые дружественные отношения, скорее наоборот. Мы жили как соперницы, хотя, считаю, я проявляла достаточную выдержку и доброе расположение.

Хотела ли я получить звание народной? Конечно, хотела. Ведь это — признание моего труда, моей работы в кино и на сцене театра. Естественно, я надеялась, что меня отметят. Когда получила это звание, я была счастлива. Но сказать, что стала другой после этого или что моя творческая жизнь стала легче, я не могу. Нет, ни я, ни моя жизнь не изменились.

Я, кстати, не знала, что меня представили к званию и «заслали», как тогда говорили, документы по инстанциям. Такие вещи держались в секрете. Может быть, для того, чтобы актриса не впала в разочарование, если кто-то где-то не поставит нужную подпись. Такие вещи случались.

Естественно, я надеялась, что меня не обойдут. Все-таки моя работа была на виду, чиновникам сложно было ее не заметить. Но я никогда не пыталась что-то выяснить, считала это неприличным. Уже потом находились люди, которые мне в подробностях рассказывали, как это было, что кто сказал и т. д.

Нет, не могу сказать, что награды в моей жизни имели исключительное значение. Хотя если бы я не получила это звание, я бы переживала, волновалась. Говорю об этом откровенно.

Сейчас, когда пишу эти строки, я пытаюсь вспомнить, как я узнала, что мне присвоили звание народной. Кажется, услышала в новостях по радио. Когда приехала в театр, там уже все было известно. Быстро подготовили и вывесили за кулисами плакат с поздравлениями и пожеланиями. Через несколько дней в театральных афишах против моей фамилии появились слова: «народная артистка СССР».

Вскоре меня и Руфину Нифонтову пригласили в Кремль, где и вручили грамоты и золотые знаки — все, что положено в таких случаях. Было шампанское и небольшой прием с благодарственными тостами. Отработанная процедура награждения для меня не стала событием. Я лишь хорошо запомнила Нину Алексеевну Сивову, которая подавала вручавшему награды тогдашнему заместителю председателя Президиума Верховного Совета СССР Василию Васильевичу Кузнецову ордена и грамоты. Это очень симпатичная женщина, и когда очередь дошла до меня, я увидела на ее лице искреннюю радость. Возможно, я тоже улыбалась от счастья. Звание народного артиста СССР было особой творческой наградой. Народными артистами становились действительно талантливые мастера культуры и искусства. И то, что оно сохранилось и сегодня в России, — это прекрасно. Какие-то другие звания остались в прошлом. А это звание, как и ордена, не потеряло своей нравственной и общественной ценности.

Каждый раз, когда я получала какие-либо награды и поощрения, я вспоминала о своих родителях. К тому времени, когда мне исполнялось пятьдесят, папы уже не было, а мама тяжело болела, и дни ее были сочтены.

Я понимаю, что меня отмечали наградами еще и потому, что я работала в заметном, очень известном театре. Если бы я продолжала состоять в Вильнюсском драматическом, вряд ли я получила бы звание народной, даже если бы меня и представляли. Но, конечно, я Малый театр выбирала для себя не из-за этого. Я выбрала уровень, образец, недостижимый пример, высоту, с которой видно далеко вокруг.

Я и сегодня считаю, что у Малого театра остался очень высокий уровень. Хотя знаю, что некоторые люди, имеющие возможность выступать в прессе, совсем недавно писали о нем как о некоем «заповеднике консерватизма и патриархальщины», еще живущем, но уже старом, древнем, знавшем лучшие времена. Хочу надеяться, что время, которое все расставляет по своим местам, доказывает уникальность Малого в современном театральном мире.

Я считала для себя лестным, что меня ввели в художественный совет такого знаменитого театра. Давно ли я пришла в его классически строгое здание на свою первую репетицию? Оказывается, давно…

В художественном совете было человек двадцать — руководители театра и ведущие актеры, входить в него было почетно, это было признание того, что ты в театре — уважаемый человек. На совете можно было высказать свою точку зрения, и люди действительно высказывались. Но Михаил Иванович Царев мог выслушать всех, а поступить по-другому. Он как-то чувствовал, где находится истина, правильное творческое решение. Дело уже прошлое, но я должна сказать, что руководителем он был сильным. Работать с ним было честью.

Итак, я стала народной артисткой СССР, членом художественного совета Малого театра. Что дальше?

Поговорим о красоте

Всегда удивлялась, когда читала или слышала, я очень красивая женщина. Как-то становится неловко, ведь я понимаю: красота — категория весьма призрачная и относительная, у каждого — свое представление о ней. Сегодня, с высоты лет, я не изменила своего отношения к этой теме.

Что греха таить, каждой женщине приятно, когда ей говорят, что она хорошо выглядит. Мои слушательницы на встречах почти всегда пытались выпытать у меня мои «фирменные секреты». Но никаких секретов у меня нет, а вопросы вызывали легкую грусть: значит, я уже перешагнула тот возрастной рубеж, когда женщине достаточно обаяния молодости.

Аудитории меняются, а вопросы повторяются, во все времена женщин волнуют схожие проблемы. Я попыталась систематизировать их, ответить на те вопросы, которые считаю важными. Удобный повод — эта книга…

«Как вам удается сохранить такую прекрасную форму?» — об этом спрашивали меня очень часто. Что ж, спасибо за комплимент. Но дело в том, что в силу профессии, образа жизни, наконец, творческого пути мне непозволительно выглядеть плохо. Потерять форму для актрисы означает только одно — уйти в запас, как сказали бы в военные годы.

Молодые, начинающие актрисы должны быть готовы к тому, что им предстоит постоянный самоконтроль и самодисциплина. Но это вовсе не самоистязание и насилие над собой. Главное — поставить цель. У меня такая цель была — вначале стать, а потом остаться актрисой. Желая быть пластичной, уметь владеть своим телом, я сознательно пошла в балетную школу, зная, что балериной никогда не буду. Я была взрослой среди маленьких девочек и поначалу — самой неловкой, мне все давалось труднее, чем им. Но я преодолела стыд и застенчивость, избавилась от неловкости. Я знала, что это необходимо сделать, что нельзя отступать перед трудностями.

Я всегда стремилась поддерживать форму, хотя приходится признаться, что в последнее время это не очень получается. Причины этого, я думаю, объяснять не надо, достаточно сказать, что они объективные и естественные и преодолеть их не дано никому. Но стараться надо, и я стараюсь.

Считала и считаю, что профессия актера требует самоотдачи, эту работу можно сравнить с механизмом, который, чтобы хорошо работать, должен быть хорошо ухожен. Поэтому по утрам — обязательная гимнастика, причем со временем я выработала свою программу, составленную из упражнений, взятых из различных школ, и долгие годы, пока силы позволяли, неукоснительно ею пользовалась. Гулять, к сожалению, всегда удавалось очень мало, не хватало времени. Я и теперь бываю на воздухе только тогда, когда удается выезжать за город, с нетерпением всегда жду возможности поехать на дачу, где легко дышится.

Диету не соблюдаю, ем практически все, хотя некоторые продукты — сало, копчености — исключила из своего рациона. Это не так уж сложно.

Мне очень печально, когда люди начинают пугаться своих лет, смиряясь с тем, как меняется их внешность. Конечно, мужчины относятся к изменению своего внешнего вида более спокойно. Женщины же должны активно бороться с наступлением старости, постоянно следить за собой.

Все надо держать в чистоте — и душу, и тело. Заботиться о своей коже, о движениях, своих волосах. Привлекательная внешность быстро исчезает, если ее не подпитывать личностными приобретениями. Внутреннее наполнение меняет человека. Возраст ведь не только старит. С возрастом появляются новые черты характера.

Сейчас меня давно знают и воспринимают такой, какая я есть. Но всю жизнь мне приходилось доказывать, что не в красоте дело! Не это главное. Посмотрите на меня иначе.

Привлекательная внешность еще вызывает и зависть. А зависть рождает иногда жестокие поступки. Мне пытались мешать неоднократно. И коллеги, и «простые» женщины. Я уже привыкла. С годами у меня выработалось такое ощущение, что меня хотят обидеть. Поэтому я всегда готова дать отпор. Один мой друг сказал мне, что я постоянно пребываю в состоянии войны. Я знаю, что это скорее недостаток, нежели достоинство, и предостерегаю от него других — в частности, моих читательниц.

Часто меня спрашивают: «Что такое красота?» Сложный вопрос… Я слышала в своей жизни немало слов о том, какая я, мол, красавица. Хотя в театре и кино говорят о красивой актрисе скромнее, сдержаннее: «У нее хорошие внешние данные…» Я никогда не участвовала в конкурсах на звание различных «мисс». Участниц таких шоу жалею, они напоминают мне, простите, телочек на ярмарке тщеславия. А тех, кто делает на них, на их юной привлекательности деньги, просто презираю.

У Николая Заболоцкого есть стихотворение — по-моему, «Некрасивая девочка». Там я прочитала великолепные слова:

…что есть красота?

И почему ее обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

Лучше не скажешь. Без внутренней красоты нет красоты внешней. Именно внутренняя культура определяет стиль общения. Актер несет зрителю не только идеи нравственности, но и культуру поведения. Говорят часто о внутреннем свете, озаряющем того или иного человека. Без такой «подсветки» любая красота будет мертвой, ледяной.

Мои зрители всегда интересуются и чисто «женскими» вопросами: что помогает мне хорошо выглядеть, как я отношусь к косметике, народным средствам?

В юности я вообще пользовалась самой простой косметикой, без которой не обойтись. На дорогую денег не было. Я знала, что этот коварный способ «наводить» красоту — чрезмерное употребление кремов, пудры, помады и т. д. — приводит к раннему старению.

Когда наступило время, что без легкой косметики обойтись стало трудно, все кремы, маски, лосьоны я стала делать сама, используя различные рецепты народной медицины. Всякие недомогания стараюсь лечить в основном травами, стараюсь как можно меньше пить лекарств. Но к нетрадиционным средствам надо тоже подходить избирательно. Вот, например, когда-то я попробовала широко рекламировавшиеся продукты фирмы «Гербалайф» и лично для себя сделала вывод — это не что иное, как «качели». Конечно, я немного похудела, но довольно быстро вновь набрала лишний вес и поняла, что эти продукты надо принимать постоянно, всю жизнь. Они на то и рассчитаны, чтобы покупать их снова и снова.

Вот еще был любопытный вопрос: что помогает мне выдерживать напряженный ритм жизни?

Конечно, нагрузки у меня долгие годы были чрезмерные: это и театр, и общественные дела, и многое другое. Так я всегда жила, совсем недавно такой ритм был отброшен в копилку воспоминаний… Почему так было? Видимо, я не овладела искусством вовремя говорить «нет». Но иногда это необходимо — не от душевной черствости, а от сознания того, что не сможешь выполнить обещанное. В конце концов я поняла это и усвоила урок.

Более семнадцати лет, как я уже говорила, я была председателем Федерации художественной гимнастики. Могу поделиться своими наблюдениями. Однажды после длительного перерыва, связанного с тяжелой болезнью, я в течение трех часов присутствовала на тренировках гимнасток. На следующий день у меня появилась боль в мышцах, будто я сама тренировалась. Оказывается, все зависит от того, как смотреть. Именно поэтому полезно смотреть по телевизору спортивные передачи или ходить на футбол, бокс, теннис — кому что нравится. Снимается излишнее напряжение.

Красота — это огромный дар Господа женщине. Но я считаю, что наше общество относится к женщине потребительски, слишком мало уделяет ей внимания. А ведь именно от нее в значительной степени зависит жизнеспособность нации.

Я с завистью смотрю на нынешних молодых людей. Как много красивых лиц! Кажется, по сравнению со своими предшественниками они стали выше, стройнее, раскованнее. Ничего удивительного: им не надо таскать носилки с ранеными, жить на скудную пайку хлеба, ходить в морозы в ватниках с солдатских плеч.

Для красоты тоже надо создавать условия, «рыхлить почву». Жаль только, что взращенная с большим трудом, усилиями всего общества и семьи красота становится товаром. Посмотрите рекламу по телевидению: сколько смазливых юных девочек прыгают, пляшут, обещают, обольщают жестами, позами, глазами. Вряд ли они верят в то, что рекламируют. Я не говорю о передачах, где порнография едва прикрыта прозрачной кисеей. Речь веду о «табунках» девчонок, на которых держится коммерческая реклама. Что с ними будет? Известно что: как только личико какой-нибудь из них надоест зрителям, перестанет работать на рейтинг, она выйдет в тираж. Еще вчера ее узнавали на улицах, завтра забудут все. Я уже давно убедилась, что реклама — не лучший путь на сцену и экран. Более того, из-за сиюминутного куска хлеба с маслом можно потерять будущее. Иное дело, когда за рекламу берется известная, опытная, сформировавшаяся актриса — в этом нет ничего плохого, более того, ее участие обеспечит достойный уровень рекламного материала. У нынешних молодых много врагов — наркомания, алкоголизм, проституция. Стоит ли добавлять к ним новых, да еще в красивой обертке?

Возможно, я не права. Я была бы только рада узнать, что ошибаюсь. Просто мне не хотелось бы, чтобы множилось число изломанных судеб.

Наконец, я хотела бы сказать о том, что возраст — очень коварная для женщины вещь. Однажды я поняла и с тех пор твердо стою на том, что у каждого возраста есть свои прелести, привлекательные черты. Меня часто спрашивают, возвращаюсь ли я мысленно в свою молодость… Мне никуда не хочется возвращаться, ни в один период жизни. Да, были счастливые годы. Но были и колоссальный труд, работа в театре, концертная деятельность, разные переживания. Зачем ходить в прошлое, когда есть настоящее? Я и сегодня — тьфу, тьфу — активна. У меня есть, конечно, определенные сложности, но они никак не угнетают. Я все время в каком-то деле.

У меня любимая профессия, верные друзья, книги, обязанности, у меня есть ученики. Этим я счастлива.

Женщины часто оказываются перед выбором: карьера (на сцене, в бизнесе, да где угодно) или семейная жизнь — спокойная и тихая. Целая цепочка больших и малых событий привела к тому, что я свой выбор сделала и… осталась одинокой. Мне от этого бывает горько. И тогда я вспоминаю Омара Хайяма: «Уж лучше будь один, чем вместе с кем попало…»

Корреспондент одного из популярных журналов писала, что, побеседовав со мной сто сорок минут, она попыталась сформулировать шесть «заповедей» моего характера и выяснила, что народная артистка СССР Элина Быстрицкая:

— ищет в людях и жизни красоту и скромность;

— стремится в жизни успеть сделать все, на что природа и судьба дали силы и возможности, и тратит свои силы, время и энергию без остатка, до края заполняя дни делами, нужными многим людям;

— не приемлет корысти, зависти, потребительства и утилитарности;

— понимает существование театра для зрителя, а искусства — для человека, из чего следует, что цель искусства и театра — сформировать в человеке человеческое;

— выше всего ставит разум и сердце, во что бы они ни вкладывались: в дело, в семью или увлечение;

— любит свой дом, искусство, спорт и кулинарию.

Журналистка разложила мою жизнь, судьбу, характер по полочкам, написала весьма лестные для меня слова. Но, естественно, я знаю себя лучше других: я не была такой однозначно положительной. Оглядываясь на прошлое, могу сказать, что у меня в жизни было немало трудных дней. Я откровенно написала о том, как порою меня захлестывало отчаяние, вплоть до того, что жить не хотелось. Но я никогда не заискивала перед обстоятельствами, не кланялась судьбе, не лицемерила ни с собой, ни с теми, кто был рядом.

Маленькие секреты достойной жизни

Нет, я не согласна с классическим афоризмом: «Человек рожден для счастья, как птица для полета». Человек рожден для жизни. И как она сложится — зависит только от него.

Многие женщины, вопреки народной мудрости, гласящей: «Не родись красивой, а родись счастливой», — все-таки убеждены, что счастье именно в красоте.

Блажен, кто верует… Можно обижаться на Бога, который что-то «недодал», на родителей, не создавших условия для «расцвета», на жизнь и прочее. Я замечала, что многие склонны винить в том, что им чего-то недостает, всех, кроме себя.

Но я также не считаю, что красота человека, будь то женщина или мужчина, — это не главное и нечего, мол, «перед зеркалом вытанцовывать».

Все в человеке взаимосвязано и взаимообусловлено. Надо не прозевать в себе самое главное! Я на своем веку встречала немало несчастных красавиц и много совершенно счастливых «дурнушек».

Вот что любопытно: некоторые роли требовали от меня, чтобы я была ослепительно красива. Зритель никогда не поверит на слово, когда по ходу действия слышит, что героиня очень красива. Он должен сам увидеть и почувствовать ее красоту. И уж тут старайся стать в глазах множества людей красавицей, загадочной, привлекательной женщиной.

Я, сыграв много ролей красивых и необычайно оригинальных женщин, так и не нашла универсальную «формулу» красоты, не постигла ее слагаемых. Хотя и поняла, что быть красивой — это нелегкое бремя.

Однажды на встрече со зрителями девушка, будущая актриса, со свойственной молодости прямолинейностью спросила: «Вы счастливы, Элина Авраамовна?»

Я вспомнила, как в фильме «Неоконченная повесть» мой партнер Сергей Бондарчук спрашивал меня, доктора Елизавету Максимовну Муромцеву: «Вы счастливы, доктор?» Я не помню, что ответила с экрана. А вот вопрос остался в памяти, ибо он — один из главных в жизни. Мне кажется, счастье — это не постоянное состояние, а скорее временное, очень короткое самоощущение. Оно приходит, когда удается сделать то, что было до этого невозможно. Потом наступает момент осознания: впереди другие задачи. И начинается движение уже к другой цели. Когда она достигается, опять приходит уже изведанное тобой состояние. Так случалось со мной много раз.

Так счастлива ли я? Скорее да, чем нет… Но я хорошо знаю, что счастье — это мгновение. И как важно именно тогда, когда ты оказалась на вершине успеха, суметь сказать себе: это далеко не все, что тебе нужно и что ты можешь…

Надо уметь принимать жизнь такой, какая она есть. Я не гневаюсь на свою судьбу, живу как могу. Может быть, моя жизнь несколько легче, чем у других. Есть немало людей, у которых она складывается гораздо труднее, чем у меня. Но знаю по опыту: нынешние наши беды все-таки временные. Важно держать себя в руках, не отпускать, как говорят, вожжи. Я по натуре оптимист. Многое зависит от потребностей, а они у меня невелики.

О своей физической форме я забочусь с 29 лет. Именно в том возрасте я твердо осознала, что являюсь инструментом в собственных руках и с ним надо работать. Что-то дано от Бога, что-то заложено генетически. Но можно ли полагаться только на это? Если художник берет кисть и переносит на холст свои образы, а композитор делает то же самое с помощью нотной бумаги и пера, то мою работу люди видят «вживую», она остается в их зрительной памяти. Значит, я должна иметь, в силу своих возможностей, совершенный инструмент. Это мои нервы, это мои слезы, мои улыбки, мои руки и ноги…

Я постоянно твердила своим ученицам: актриса не имеет права небрежно относиться к своей внешности. Человек устроен так, что он может развить свои достоинства, а недостатки смягчить.

Газета «Россия» попросила меня кратко сформулировать советы, как быть и оставаться красивой. Конечно, в принципе это невозможно: что хорошо для одной женщины, то не подходит для другой. Не зря ведь говорят, что каждая женщина — это особый мир. Но какие-то общие правила, нормы отметить возможно. Они просты…

Прежде всего, не нужно злобствовать, таить вражду, выращивать в себе обиду. Наоборот, всегда следует быть снисходительнее, терпимее, добрее. Это освободит от многого. Не завидовать — очень непросто, если человек к этому привык. Трудно уловить грань, понять, где зависть, а где желание усовершенствоваться. Вот усовершенствоваться, стать лучше — хорошо, а стать лучше, чем кто-то, — что хорошего? Надо выстроить свое «лучше», а не повысить свою позицию, утопив кого-то.

Что касается здоровья, то вот вам, например, один из приемов: по утрам я обязательно выпиваю стакан холодной воды. Я верю, что это промывает и очищает организм. Лучше, если это будет серебряная вода. Чтобы ее получить, достаточно на время положить в стакан серебряную ложечку.

Открою один из своих главных «секретов»: я всегда хранила и берегла себя для искусства. И живу по режиму, который можно сформулировать так: не делать то, что хочется, когда это вредно. Надо свое тело держать в форме, но и душу не пачкать тоже, культивировать в себе лучшие качества, учитывая сложность своей профессии и уровень своих возможностей. В Малом театре работал уникальный артист — Николай Анненков. Ему было 99 лет, в моих глазах он был богом! Николай Александрович, я точно знаю, соблюдал режим всю свою жизнь. Можно этому позавидовать, а еще лучше — подражать. Я стараюсь.

Строго говоря, у меня две биографии: актерская и военная. Именно в годы войны стало раскачиваться мое здоровье, хотя я и не знала об этом — в юности смотришь на жизнь широко открытыми глазами, с неиссякаемым оптимизмом и потому многого не замечаешь.

С огромным трудом, ценою неимоверных усилий получив профессию актрисы, я воспринимала свои успехи сдержанно. И мне еще долго казалось, что коллеги хвалят меня, потому что хорошо относятся, хотят сказать что-то приятное. Иными словами, я к себе относилась скромно. А скромность — это всегда состояние внутреннего покоя, но карьере она мешает. Когда это чувство не развито, человек становится смешон, он перестает уважать труд других, попирает чужое достоинство. Но ведь известно, что обычно акции таких людей не обеспечены никаким капиталом.

Я давно уже пришла к выводу, что для меня успех — это радость от сделанного. Порою это бывает совершенно неожиданно. Маленький пример. Помню, Бабочкин ставил «Весенний гром» и как тонкий психолог понимал, что и нас, актеров «из эпизодов», надо чем-то занять, чтобы и мы почувствовали свой вкус общего успеха. Ну что, казалось бы, можно придумать для двух колхозных девчонок, которые по ходу действия только и кричали: «Натуральные удобрения! Кому натуральных удобрений?»! А Бабочкин таки придумал: я на скорости 30 км выезжала на сцену на настоящем мотороллере, и зал ахал, боясь, что машина вылетит прямо в партер. Боже, как меня увлекал этот выезд!

И уж коль в этой главе я занялась «самокопанием», то напомню слова Джорджа Барнса: «Лучше потерпеть неудачу в том, что мне нравится, чем иметь успех в том, что я ненавижу». Подобная дилемма встает перед каждым. Не только в творчестве человек делает для себя выбор: либо такая неудача, либо такой успех. Лично я не могу делать то, чему сопротивляется мое естество.

Каждый возраст имеет свою внутреннюю философию. Родители и Бог наградили меня тем, что называют красотой. Но в моем возрасте важно думать о том, что питает дух. Я все еще живу в поисках радости. Больше всего нахожу ее в искусстве и природе. Радуюсь молодым современным талантам, красивым лицам и фигурам артистов, их мастерству. И еще у меня есть радость встреч с приятными мне людьми.

Жизнь свою я привыкла измерять не годами, а событиями. Вначале вспоминаю одно из них, а потом уже на ум приходит год, в который оно случилось. Иногда это сложно сделать, потому что у каждого неизбежно наступает такой период, когда годы начинают лететь, как перелетные птицы.

Одна из рижских газет когда-то писала, что живу я скромно, но с достоинством королевы. По поводу «королевы» — это, конечно, преувеличение, но я всегда превыше всего ценила достоинство Женщины и Актрисы. Я своевременно поняла, что в моей профессии ценен труд, а хорошенькая внешность нужна модели. Может быть, именно поэтому я не любила фотографироваться для открыток, рекламных буклетов и т. д. В начале моей артистической карьеры появились три или четыре мои открытки. На них я этакая романтическая красавица с задумчивым взглядом — словом, «женщина моей мечты». Я уже сыграла Аксинью, Ксению Румянцеву, Лельку Теплову. Но на этих открытках я выглядела как звезда не нашей, не будничной, а чужой и очень красивой жизни. Мне это не нравилось, хотя я и понимала, что это фотографы делают нас, популярных актрис, такими необычными, небудничными. Не случайно именно тогда стали поговаривать втихомолку, что я родственница крупного деятеля, муж у меня генерал и что я вхожа в кремлевские кабинеты. Это была абсолютная чепуха, хотя и достаточно обидная. Я актриса и тем жива.

С тех пор не любила и не люблю позировать. Меня никакими силами не заставить смотреть в глазок объектива. Всегда хитрю: устремляю взгляд в точку чуть выше, правее или левее, но не в ту черную, будто засасывающую пропасть. Почему я так ее не люблю — право, не знаю.

Я сейчас говорю о тех снимках, которые делаются для рекламы, на которых тебя пытаются изобразить лучше, чем ты есть. Кино — это другое… Там идет работа, и ты, поглощенная своей ролью, состоянием, чувствами, эмоциями, совсем не думаешь о камерах. А от постановочного фотографирования я всегда старалась уклониться под любым благовидным предлогом. Помню, замечательный мастер, фотохудожник Игорь Малышев просил меня позировать для фотопортрета, я пообещала, но, увы, у меня все как-то не получалось. В конце концов позвонила его жена: «Как вам не стыдно! Семидесятилетний мастер просил вас уже столько раз!» Мне действительно стало стыдно, и я принялась повторять, как испорченная пластинка: «Извините!» Потом схватила какое-то платье, модный в ту пору мех и отправилась на экзекуцию. Именно тогда был сделан один из самых лучших моих фотоснимков, без тени позерства. Еще один такой же удачный сотворила совсем недавно замечательный фотохудожник Екатерина Рождественская, дочь великого поэта Роберта Рождественского.

Я очень ценю свои давние фотографии. На них я — это я, какая была, а не стремилась казаться. И когда я вижу постановочные фотографии нынешних красоток, которые чуть ли не с люстры свешиваются от желания выглядеть оригинальными, мне становится тоскливо. То же и с мужскими «портретами». Ну скажите, кого может увлечь мужчина с квадратными плечами и бычьим взглядом? Конечно, у каждого поколения свои кумиры, свои представления о красоте. Я это понимаю. Но нельзя в угоду моде поступаться собственным достоинством, позволять изображать себя то ли куклой Барби, то ли терминатором.

Все знают, что ни один известный актер или актриса не будут запечатлены на фото, плакате, рекламном ролике, если за этим не стоят чьи-то коммерческие интересы. Мне не раз предлагали подобную «работу» на несколько минут, обещая за это большие деньги. Но я всегда знала, что без денег можно перебиться — перекрутиться, а вот если потеряешь лицо, как говорят на Востоке, это поправить трудно.

Ничто у актрисы так дорого не ценится и не теряется так легко, как профессиональное достоинство. Особенно сейчас, когда мы живем, как в каком-то гигантском увеселительном заведении, где есть все, кроме пищи для ума.

Несколько лет назад вышла в свет автобиографическая книга Андрона Кончаловского «Низкие истины». Парадоксальное название, но я понимаю, откуда оно. Книга построена на сути пушкинских строк: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Андрон рассказывает о своих близких, о друзьях, любимых женщинах, он предстает перед нами, читателями, чрезвычайно интересным человеком. Что есть низкие истины, а что — возвышающий обман? Я давно убедилась, что объективности как таковой не существует, мы всё воспринимаем субъективно…

Меня порою упрекают, что я излишне занимаюсь самокопанием. А как иначе, в себе не покопавшись, самосовершенствоваться человеку? Я свои поступки привыкла анализировать и, если надо, просить прощения за некоторые из них.

Паруса «Эллины» (Давайте помечтаем)

Восьмидесятые — девяностые годы были для меня странным периодом. От получения одной новой роли до другой проходило много времени, иногда несколько лет. Я была занята в трех-четырех спектаклях. Они шли, как говорится, с переменным успехом.

Но потом наступил период молчания, точнее умолчания. Он длился довольно долго. Лишь в 1992 году начались репетиции «Дядюшкиного сна» Ф. Достоевского. Но именно в это время я поехала со сборной командой страны по художественной гимнастике в Германию, и у меня отняли роль. Я не могла не поехать, потому что и команда, и тренеры, и руководители федерации были убеждены, что если я буду отсутствовать, то призы заберет украинская команда. Конечно, это было очень субъективное суждение, но известно, что именно субъективные факторы имеют в спорте большое значение. Да мне и самой было важно увидеть, чего я и мои девочки добились за несколько лет упорного труда. И вдруг мне говорят:

— Или роль, или эта поездка…

Вообще-то требования ко мне были сформулированы еще резче: или театр, или… Мне же казалось, что я должна, обязана встать в «спортивных воротах» страны, защищать их честь. Если бы я считала, что эти угрозы всерьез, думаю, я отказалась бы от поездки: театр мне всего дороже. Но как бросить своих девочек? И мне стало очень обидно, что в умах моего театрального начальства возникла такая дилемма. Словно я собиралась прокатиться за границу ради собственного удовольствия.

Роль ушла к другой актрисе. Я узнала об этом с растерянностью и в который раз почувствовала свое бессилие. Роль ко мне через какое-то время возвратилась, но я уже стала думать о том, что нельзя зависеть от чьих-то настроений, надо заняться чем-то таким, что останется в памяти людей. Нет, немножко не так: о «вечности» я не думала, просто мне хотелось вписать свою строку в жизнь современного общества. Так возникла идея создания женского центра. Это был девяносто второй год, но я и сейчас, спустя два с лишним десятка лет, уверена, что не только дороги или туалеты определяют уровень цивилизованности страны, но и забота о женщине.

Итак, в самом начале девяностых я «заболела» этой идеей. И при первой же встрече поделилась моими замыслами с тогдашним мэром Москвы Юрием Михайловичем Лужковым. Город выделил под застройку около половины гектара земли на пересечении Цветного бульвара и Садового кольца. Был разработан проект комплекса, его талантливые авторы во главе с архитектором Светланой Арендарук в своей работе успешно добивались пластики форм и точной элегантности линий.

Политики и ученые одобрили замысел комплекса, признали его полезность для общества. Деловые люди увидели коммерческую выгоду. Проект был активно поддержан корпорацией «Социальная инициатива», возглавляемой энергичным Николаем Карасевым.

В конце ноября 2002 года состоялось торжество по случаю начала строительства здания, которое — в этом все были уверены — станет архитектурной и общественной достопримечательностью города.

На этом торжестве я говорила:

— Мы все сошлись на том, что хотим улучшить жизнь людей. Поэтому и отправляемся в дальнейший путь вместе…

Я убеждена, что повысить культуру российского общества можно только через женщину, которой природой предназначено быть хранительницей генофонда. Отсюда и идея создания центра духовного и физического совершенствования для женщин, где прекрасная половина рода человеческого найдет все, что ей необходимо: от салонов красоты, кабинетов психологической и оздоровительной реабилитации до центра моды, киноконцертного зала и школы-студии.

Когда я излагала эти свои мысли, в Москве еще не было ни одного фитнес-клуба. Мне кажется, мои идеи были услышаны, и их подхватили и стали реализовывать предприимчивые люди с деловой хваткой — в столице сегодня десятки фитнес-клубов и оздоровительных центров. Но я не в претензии — все на пользу обществу. Жаль только, что доступны они немногим, занятия в них — дело дорогостоящее.

К моей радости, правительство Москвы приняло несколько важных постановлений по женскому центру. Я актриса, а совсем не бизнес-дама. И с самого начала мне было необычайно сложно найти средства для строительства. Понадобились поистине неженские настойчивость и упорство…

Я представляла, как мой центр должен выглядеть. Его идеи были выстраданы, союзники объединились, тогдашний мэр Москвы Ю. М. Лужков весьма авторитетно заявил: «То, что мы делаем по женскому центру, — это фактический показатель того, что мы вообще можем сделать в Москве».

В фундамент здания заложили капсулу с памятной грамотой к потомкам. Я надела большие строительные рукавицы, взяла мастерок и замуровала капсулу в камень-куб. В грамоте говорилось о вере в близкое возрождение России, в развитие искусств и предпринимательства, в будущую счастливую и благополучную жизнь. По традиции в капсулу бросили серебряную монету.

До завершения строительства было еще так далеко, а мне казалось, что я уже вижу скоростные лифты, зимние сады, холлы, отделанные гранитом и мрамором, прозрачный купол атриума…

Я хотела, чтобы те, кто в скором будущем придет в возведенное здание, поняли, что этот комплекс строили люди, которые с любовью относятся к женщинам, любят Москву, Россию. И где теперь этот грандиозный замысел? Где замечательные возможности духовного развития хранительниц национального генофонда? Все разрушили и сломали бесчестные и неумелые доморощенные бизнесмены — я их даже перечислять не буду, иные в тюрьмах, иных просто нет на свете, а кто-то из воров и проходимцев вынырнул чистым из грязи и теперь входит в общество респектабельных людей. Я же осталась один на один со своей неосуществленной мечтой. Писать об этом более подробно просто не рискну: понимаю, что по прошествии лет могу упустить или, еще того хуже, неправильно оценить, невольно исказить какие-то существенные детали и нюансы. А еще я теперь осознаю, что сегодня наступило совсем иное время — более жесткое, более беспощадное и, простите меня, более непоправимое. Сталкиваюсь с этим фактом и в менее масштабных ситуациях. Так или иначе, проект, который мог стать большим событием не только в моей жизни, но и в жизни Москвы, остался неосуществленным.

Конечно, даже очень масштабные и успешно завершенные общественные проекты не компенсируют отсутствия ролей в театре. Театр, спектакль, роль — это то, чем я прожила почти всю свою жизнь.

Вспоминаю время, когда только-только поднялась на вершины своей профессии, и вдруг судьба подставила мне подножку — я заболела и не работала четыре месяца, теряя то, чего достигла. Тогда закон разрешал не работать именно четыре месяца, не больше. Но, к счастью, подоспели еще два месяца отпуска, и мне удалось прийти в себя. Именно тогда, в 1976 году, мне впервые пришлось серьезно думать, как я буду работать дальше. Потом подобная ситуация повторялась неоднократно, и мне приходилось снова и снова начинать сначала, если не с нулевой отметки, то в любом случае с той точки, на которой остановилась. И я научилась понимать, что я в силах сделать и что — нет. Бывало и так, что я не могла сладить с характером работы, которая мне предлагалась, или способом «помещения» ее в мою душу. Покладистой быть легче, удобнее. А у меня не получалось, я ершистая. Всегда знала, почему страдала, и не скажу, что меня это не беспокоило. Волновало — и даже очень! Но я не могла убедить предвзято настроенных людей отнестись ко мне со вниманием, осторожно.

Так я и подошла к юбилейному для меня 2003 году — у меня в театре на то время не было ролей первого плана, которые я играла всю свою театральную жизнь. Были только менее значительные роли второго плана: старуха Хлестова в «Горе от ума» и Турусина в спектакле «На всякого мудреца довольно простоты». Я понятия не имела, с чем выйду на сцену в юбилейный день. В одном только была уверена — это будет достойно. Вспоминаю, в предыдущий юбилей, когда у меня было семидесятилетие и все складывалось примерно так, как и пять лет спустя, мне предложили сцену Кремлевского дворца съездов. Это оказалось хорошим выходом, хотя я и по сей день уверена, что у актрисы в день ее торжества есть только один достойный вариант — выйти на сцену родного театра. Тогда я была лишена этой возможности. Не хочу это называть конфликтом, хотя без конфликтов в нашей жизни ничего не бывает…

Много лет подряд стали для меня временем выживания, и мне нужно было выдержать, хотя один за другим уходили из репертуара спектакли с моими ролями, а новых мне не давали. Я не ждала, что мне что-либо преподнесут на блюдечке, — искала, предлагала. Увы…

Театр — это среда обитания актера, в которой из него «умелые» люди могут сделать пустое место. Но можно и поднять актера или актрису так, что они будут блистать на сцене. Механизм создания «легенд» нашего театра уже давно отработан в совершенстве.

И мне приходилось искать возможности заполнить образовавшиеся пустоты. Когда-то это был удивительный спектакль «У войны — не женское лицо», потом долгое время мою душу грела надежда на женский центр… Увы… Мне не раз говорили, что я иду по жизни с неженским упорством. Может быть, это так и есть — жить мне никогда не было просто.

Не надо кланяться судьбе

Мой «период выживания» пришелся на время, когда каждый год уже становился для меня дефицитным. Но я понимаю, что все начиналось гораздо раньше. Я ведь когда-то (теперь уже можно говорить — давно) пришла в театр, в котором сложились определенные отношения: актрисы были чьими-то женами, возлюбленными, кого-то связывала давняя и очень тесная дружба, иных объединяли совпадающие взгляды. Горько писать об этом, гораздо приятнее было бы восхищаться театром как храмом чистого искусства. Но это было бы не совсем честно.

И не давние обиды во мне говорят, а желание лишний раз подчеркнуть: профессия актрисы — суровая и строгая, она не терпит суеты и приспособленчества. И очень откровенно: с моей внешностью надо было выжить.

Но есть у меня, в моей жизни, и немало такого, что радует.

В сезоне 2002 года вышел премьерный спектакль «На всякого мудреца довольно простоты». Для Малого театра это уже девятая постановка. Я видела предыдущую в Малом, видела и то, что сделали в Вахтанговском театре. Но мне никогда не хотелось повторять тот уровень, которого достигли мои предшественницы, копировать их. Обычно Турусину играли как женщину, которая много нагрешила в жизни и под конец решила вымолить прощение: усердно молится, грубо говоря, упрашивает Бога отпустить ей грехи. Но у меня создалось впечатление, что она «скучает» по своим грехам и ей хотелось бы возвратиться к некоторым из них. Так я играла Турусину… Роль небольшая, второго плана, но ведь все зависит от актера, его масштабов. У меня была интересная работа с режиссером Владимиром Бейлисом, он поддержал мои представления о Турусиной. Во всяком случае, ничего не запрещал; иногда ведь бывает: душа — нараспашку, а ее пытаются «захлопнуть».

Впрочем, рассказывать о своей работе — это дело неблагодарное и даже вредное. Свою работу надо показывать.

Тогда ожидалось, что вскоре на российский и зарубежный экраны выйдут два фильма с моим участием. Судьба их складывалась непросто, но я надеялась, что им будет сопутствовать успех.

В фильме Булата Мансурова «Сага древних булгар» я сыграла роль княгини Ольги. Съемки длились больше пяти лет — то денег не было, то войск не давали для батальных сцен, то войска давали, а погоды не было. В общем, все время что-нибудь мешало.

В летописях есть только три эпизода из жизни княгини. Все остальное в будущем фильме — это наша фантазия и наше понимание того времени. И в этой «выдумке», которая может оказаться правдой, заключен большой смысл.

Играть эту роль мне было очень интересно. У меня долго не было цельного представления об этой картине, но я ясно видела свою героиню, ее мудрость, осторожность и… хитрость. Это было во времена начала Руси, когда слава и гибель шли рядом. И мне глубоко симпатичны действия и поступки моей героини, превыше всего ставившей интересы своего княжества. Как известно, Ольга — жена князя Игоря — правила в малолетство сына Святослава и во время его походов. Она подавила восстание древлян и около 957 года приняла христианство. Младший сын Святослава, внук Ольги Владимир утвердил христианство — мечом и словом — в качестве государственной религии.

Для меня прикосновение к древней истории было необычайно интересным, тем более что я бывала в тех местах, где тысячелетие назад кипели страсти, куда совершали походы наши предки. Не все со мною сегодня согласятся, но я все-таки скажу: без любви к истории своей страны, без восхищения своими предками даже самые сильные таланты вянут…

В каждом времени — свой взгляд на события истории. Иные пытаются подогнать их под современные оценки, другие собирают ранее не известные сведения и стараются докопаться до истины.

Я убеждена, что княгиня Ольга — фигура государственная, у нее был государственный ум. Мать и жена, она собирала то, что можно было собрать, — семью, Русь. Она старалась добиться того, чтобы братья между собой не воевали. Ольга мстила за гибель своих близких, по отношению к своим воинственным соседям вела твердую политику. Перед нею во весь свой исполинский рост стояла проблема создания национального государства.

На мой взгляд, фильм удался. Прокатчики посчитали иначе. Это было время вседозволенности в жизни, в искусстве, в новом для нашей страны явлении — бизнесе. Дозволенность и дикий бизнес делали свое дело. Женский центр просто погубили. Фильм при всех трудностях и сложностях сделали, но кто его видел? Он оказался слишком серьезным, слишком насыщенным идеологией для тех лет. Может быть, он уместен сегодня. Но кто теперь этим займется?..

Тогда же вступила в завершающую стадию и работа над вторым фильмом — о трагедии Бабьего Яра. Я не могу понять, почему драматические события, разыгравшиеся там, столь долго оставались вне внимания кинематографа. Даже после получившей мировую известность поэмы Евгения Евтушенко «Бабий Яр» кинематографисты не прикасались к ней. Точнее, попытки были, но они оказались безрезультатными.

Когда я впервые пришла туда, на окраину Киева, где был овраг, ставший братской могилой сотен тысяч людей, а сейчас зачем-то разбит парк, я ужаснулась: парк на крови, на людских костях… В 1976 году там возвели памятник, но он оставил меня равнодушной — гранитом словно бы закрыли безмерное человеческое горе…

Автор сценария и режиссер фильма Николай Засеев-Руденко мальчиком был в оккупации. В основу фильма положены реальные факты. Картина построена на драматической истории. Через 60 лет к Бабьему Яру в Киев приезжает женщина, которую в 1941 году гнали в многотысячной колонне обреченных на расстрел. На руках у нее был ребенок. Ребенка убили, она чудом осталась жива и выбралась из-под горы трупов. Женщина посвятила свою жизнь борьбе против зла в любом его проявлении. Была она и среди тех, кто создавал Государство Израиль. Сюда она приехала, чтобы поклониться могилам замученных людей. И там встретила того, кто стрелял в нее, чья пуля оборвала жизнь ее ребенка. Она его узнала… Немец тоже приехал на то место, где много лет назад совершил страшное преступление.

Моя героиня, Нора, случайно узнает этого бывшего немецкого офицера. Он погибает там, в Бабьем Яру, — случайность или судьба? Мне хотелось бы, чтобы этот фильм стал предостережением: зло не прощается, рано или поздно за все приходится отвечать.

Я много думаю о том, почему кинематографисты на протяжении десятилетий не обращались к трагедии Бабьего Яра. Может быть, по каким-то высшим «государственным» соображениям? В любом случае к этим событиям и сейчас очень больно прикасаться.

У этого фильма сложная судьба, он не наш, не российский, — украинский. За рубежом к нему проявляют большой интерес. Мне рассказывали, что фильм триумфально прошел во многих странах мира. Это отрадно, хотя сама тема настолько мучительна и создавать эту ленту приходилось в таких жестких, можно сказать экстремальных, условиях — я имею в виду жестокое безденежье тех лет, что даже по прошествии времени воспоминание вызывает горькие чувства. Все это настолько болезненно…

Виват, императрица!

Мой знак Зодиака — Овен. Самое странное, что я действительно обладаю многими достоинствами и недостатками Овнов — упрямцев, карабкающихся по каменистым склонам, одолевающих препятствия и преграды. Я всегда иду напрямик и говорю правду в лицо.

Михаил Ульянов как-то разразился развернутой и очень лестной характеристикой в мой адрес:

«Элина Авраамовна Быстрицкая относится к той категории людей, у которых талант актерский и талант человеческий равнозначны. Элина — актриса с четким амплуа героини, а в жизни — человек очень властный, волевой, идейный. В ней удивительным образом сочетается женское обаяние с железным мужским характером. Мешает ей это или помогает — не буду судить, но я думаю, что Элина — одна из героинь старшего поколения, которое не сдает свои звездные позиции… Дай бог сохранить ей еще надолго то неотразимое очарование женщины и ту красоту, которыми наградила ее природа. Дай бог оставаться Элиной Быстрицкой еще долгие годы».

Михаил Ульянов, с которым я снималась в «Добровольцах», высказал мое самое заветное желание: не сдавать позиции, жить так, как привыкла за много лет. И мне было очень важно, что эти добрые слова сказал именно Ульянов, актер, который во время совместной работы был крайне скуп на похвалы.

Овны, как гласят легенды, не знают дороги назад. А еще они начисто лишены зависти. Улыбайся, что бы ни случилось. Пусть никто не видит тебя растерянной или беспомощной. Однажды я стала свидетельницей жуткой сцены: голуби — эти, с легкой руки Пикассо, птицы-символы мира — безжалостно и дружно добивали раненую голубку. Оказывается, это у них в крови — уничтожать пораненных или больных товарок. Увы, в человеческом сообществе часто господствует тот же закон: горе слабому. Наверное, жестоко так писать, но что делать, если тому множество примеров.

Я уже рассказывала, что мне пришлось играть в телевизионном спектакле «Виват, императрица!». Гвардия провозглашала здравицу в честь своей государыни, удивительной женщины, и когда мне становилось тяжко на душе, я подбадривала себя этой здравицей: «Виват!»

Было уже совершенно очевидно, что в родном Малом театре с новыми ролями меня обходят, а злая тоска, рожденная малой востребованностью, ни к чему хорошему не приведет. Я стала искать выход в эстраде, в собственных проектах.

Нет, я не позволю забыть себя!

Так уж я устроена, что когда мне бывает очень сложно, обращаюсь мыслями и чувствами к военным годам. Словно «ныряю» в них — снова и снова переживаю то давно отшумевшее лихолетье. Все, что связано с великим подвигом народа, с его мужеством и горем, для меня свято.

В юбилейном спектакле Малого театра, посвященном 40-летию Победы, я не участвовала. Так сложилось. В это время я была занята большой творческой работой, забиравшей много времени и сил. Не помню точно, но мне не особенно и предлагали участвовать в нем, я тоже не настаивала. У меня были свои планы, и я надеялась, что они не хуже. Конечно, было как-то грустно, что я оказалась как бы в стороне от всех, но сказала себе: фронтовая сестричка, у тебя получится. Только, ради бога, пусть никто не подумает, что во мне говорит застарелая обида. Жизнь ведь складывается так, что порою надо пройти мимо чего-то интересного, но не упустить самое важное. А в данном случае, если бы могла изъясняться в возвышенных тонах, я бы сказала, что подготовила к 40-летию Победы свой личный творческий подарок.

На меня огромное эмоциональное впечатление произвела документальная повесть Светланы Алексиевич «У войны — не женское лицо». А. Ремез сделал инсценировку повести и назвал ее «Случайный вальс». Режиссер Евгений Радкевич нашел точное решение каждого эпизода. «Случайный вальс» шел в Театре эстрады. У меня было несколько ролей, в спектакле участвовали мои ученицы.

И вот… Я выхожу на сцену в строгом черном платье, моя скромная прическа — из прошлого. Потом на мне будет солдатский ватник, или шинель, или байковый госпитальный халат. И я буду одной из девочек в гимнастерках, что пришли в 1985 год из сорокалетней дали. Я тихо пою любимый в годы войны «Случайный вальс»: «Хоть я с вами совсем не знаком и далеко отсюда мой дом…» И будут автоматные очереди, и страшные женские крики, стоны — боль, смерть, горе…

Я до сих пор не могу говорить спокойно об этом спектакле. Мне предстояло провести через войну совсем юных девочек, показать зрителям войну их глазами, их памятью. Мне и самой-то страшно было вспоминать, что было со мною, что я видела на фронтах, в госпиталях, в горящих городах. А тут… Не воевавшие девочки вспоминают, курят, ломая спички, плачут и снова рассказывают — вспоминают. И как страшно мне стало, когда услышала хруст костей в штыковом бою, и как тоскливо заныло сердце при виде фиалок на штыке у одной девочки…

Постановщик построил спектакль на двойном временном пласте — прием, потребовавший предельного напряжения сил. Я боялась, что не выдержу, особенно тогда, когда огромное женское военное горе волнами хлынуло в зал. Честь и слава вам, юные девочки! Вы, не видевшие своими глазами войну, показывали ее нынешним людям такой, какой она была. Это были мои ученицы из ГИТИСа…

Строгий в оценках «Московский комсомолец» писал после премьеры: «Надо сказать, что только талант такого масштаба, как у Быстрицкой, мог справиться с такой задачей».

«Можно ли женщине, предназначение которой — давать новые всходы жизни, пройти через это и уцелеть духовно? Можно, оказывается. Можно ли защищаться любовью и верностью? Если, как героини Быстрицкой, видишь цветок через решетку камеры гестапо, если пробираешься к мужу на передовую; если идешь одна — под пули?»

Пресса называла «Случайный вальс» инсценировкой по документальной повести. Для меня это было как возвращение в огонь… В этой «инсценировке» я не играла — жила. Снова и снова отдавала свою личную горестную дань войне. Сердцем понимала, как необходимо рассказать о том, что я видела в войну и кто такие те люди, которых я узнала на фронте. Я решила говорить об этом именно с эстрады от себя самой, не уходя в сюжет, не скрываясь за так называемой четвертой стеной от зала.

Мелодия «Случайного вальса» еще долго сопровождала меня по жизни. Она была со мной и тогда, когда я вместе с группой известных мастеров культуры приехала в Чернобыль после страшного несчастья, чтобы встретиться с воинами — ликвидаторами аварии.

Для меня не было вопроса: ехать или не ехать в Чернобыль. Как и для Микаэла Таривердиева, Николая Крючкова и других. Через Чернобыль пролегла передовая линия фронта, и мы должны были быть именно там. Солдатские поэты читали нам свои стихи:

Мы вышли в бой, как в сорок первом деды,

Чтоб человек вернулся в отчий дом…

Бог мой, неужели разноликая война никогда не выпустит нас из своих цепких лап?

Я читала солдатам отрывки из «Случайного вальса» — это было к месту…

Я заметила странную закономерность: когда тебе особенно трудно, печать проявляет к тебе повышенное внимание, журналисты набиваются «в гости» и задают вопросики с подтекстом.

Скажем, меня спрашивают:

— Вы изменили свое отношение к тому времени, в котором жили?

— Конечно. Конечно… Но я не изменила своим принципам.

— А какие они у вас? — настаивает журналистка.

Я спокойно ей говорю:

— Понятия о чести, о порядочности, о достоинстве, о предназначении человека. Это вещи, которые не могут меняться. Мои родители хорошо меня воспитали. И потом, я познакомилась с заповедями Божьими…

— Вы верующий человек?

— Да. Я верую. Я верую всю жизнь, хотя меня этому не учили. Но я знала, что есть высший разум и высшая сила.

Напомню, что когда миновали 1991 и 1993 годы с их «романтическими событиями», почти всегда задавался один и тот же вопрос: «Вы были в партии?»

— Конечно, — отвечала я.

— Вышли?!

— Что значит «вышла»? Я поняла, что искусство должно обходиться без принадлежности к партии. Не могу сказать, что нас тогда обманывали, нам лгали. Обманывались! И не считаю, что это был сознательный самообман! Я думаю, что человеку свойственно придумывать себе идеалы…

Одна из гостей предпослала беседе со мной поэтическое начало: «Элина Быстрицкая живет в очаровательном переулке в центре Москвы. По такому полвека назад шла Маргарита с желтыми весенними цветами, незадолго до того, как взлететь над повседневностью. Сейчас Маргариты не летают. Сейчас Маргариты вымерли, растоптанные неумными людьми. Элина Быстрицкая, пожалуй, исключение».

Правда, что я живу в Леонтьевском переулке, в старом, еще дореволюционном доме, — это был центр Москвы.

И меня не удалось растоптать, я изо всех сил держалась на ногах…

Про Маргариту пусть расскажет Маргарита…

Заканчивались девяностые годы, но я не чувствовала тяжести своего возраста. Мне казалось, что у меня еще все впереди, — к неизрасходованным силам добавляется приобретенный опыт. А журналисты допытывались: «Вы жалеете о чем-то, чего не успели, не сделали в жизни?» Странный вопрос, словно впереди уже ничего больше нет…

Я жалела лишь о том времени, которое уходит безрезультатно. И с досадой отмечала, что в 2000 году была в Малом театре уже десяток лет без премьеры. Думать об этом было горько. Но я никогда не сидела без работы. Все время выступала, встречалась со зрителями, у меня была масса общественных обязанностей. Дни, недели, месяцы расписаны по часам — успеть, сделать, не подвести. И все же я постоянно мечтала о хорошей роли в большом хорошем спектакле…

Меня в это время часто спрашивали, почему я осталась одна. Подразумевалось: годы мои бегут, а я не реализовала собственную состоятельность в обручальном кольце. Вопрос этот из ряда тех, которые я отношу к сугубо личным. Но он задается так часто, что я не могу не ответить на него. Для меня «хомутание мужиков» отвратительно и наказуемо. Потому что не наше это дело — кого-то подчинять или возвышать. На то существуют высшие силы. Я говорю это серьезно. У меня было сильное чувство, тогда я уже была свободна и готова к новой семейной жизни. Но каким-то образом я поняла, что этот человек не готов к браку, хотя он и стремился к нему. В конечном счете я оказалась права. «Нет страшнее одиночества, чем одиночество вдвоем…»

Моя актерская жизнь давала выход моим эмоциям. Я много времени провела на сцене в страхе, страданиях, в любовных похождениях моих персонажей. Я вкладывала в них свои мысли и чувства. И случается так, что для повседневной жизни ничего не остается, в лучшем случае — страсти, прикрытые пеплом.

Потрясающая особенность нашей профессии заключается в том, что там — в кино или на сцене — мы можем все. Там мы всего достигнем, у нас все получится, осуществятся наши самые несбыточные и заветные мечты. Мне кажется, что наша жизнь — черно-белая, а искусство — все цветное. А если наоборот, то не будет ни жизни, ни искусства.

Между тем приближалось знаменательное событие в моей жизни. Много лет назад я вышла на профессиональную театральную сцену в маленькой роли одалиски в «Марусе Богуславке», поставленной Нежинским музыкально-драматическим театром. Это была маленькая, скромная точка отсчета в моей судьбе. И пошли год за годом, их набралось пятьдесят.

Пятьдесят лет на сцене и на экране — это много, очень много! Как отмечать? Дмитрий Васильевич Тихомиров, замечательный режиссер, подсказал: «Виват, императрица!»

Скажу, что я не рассталась с ролью Екатерины Великой и с работой в целом. Я была влюблена в мудрую императрицу и великолепную женщину. В эти трудные дни я все чаще и чаще думала о судьбе Екатерины, в мыслях о ней пыталась обрести поддержку. И сердцем чувствовала прелесть ее времени, которое именовали Галантным веком. Так мы назвали и наш спектакль. Я и мои коллеги решились показать «Галантный век» в Коломенском — «венценосном селе», знавшем многих российских государей. Исторический спектакль-триптих о его великих владельцах — Иване Грозном, Петре Великом, Екатерине Великой — посвящался 850-летию Москвы. Возможно, именно тогда я особенно глубоко поняла историю своей страны. И какими жалкими пигмеями казались мне те, кто сладострастно вытирал ноги об нее. Я знала — это пройдет, золотая нить истории не прервется… И именно тогда я поняла, с чем могу выйти на сцену Кремлевского дворца.

Не буду вспоминать о волнениях, которыми сопровождалась подготовка к юбилейному вечеру. Просто приведу дословно афишу:

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ ПРЕДСТАВЛЯЕТ

7 апреля 1998 года в 19.00

юбилейный бенефис народной артистки СССР

ЭЛИНЫ БЫСТРИЦКОЙ

В программе:

Киногалерея, спектакль „Виват, императрица!“

В бенефисе принимают участие Александр Калягин,

Михаил Ульянов, Никита Михалков, Петр Глебов,

Кирилл Лавров, Юрий Соломин, Виктор Коршунов,

Олег Ефремов, Марк Захаров, Владимир Зельдин,

Галина Волчек, Иосиф Кобзон, Геннадий Хазанов».

Какое прекрасное созвездие имен! Пришли почти все, кого я просила принять участие в бенефисе. Любимый мною спектакль «Виват, императрица!» поставил Дмитрий Васильевич Тихомиров.

Крайности соединились: моя героиня, одна из самых замечательных женщин Российской империи, пришла в современный Кремль! Свой бенефис я так и назвала: «Виват, императрица!». Этот спектакль так и не вышел на экраны ТВ, но его увидела страна.

Всем своим именитым и талантливым друзьям, принявшим участие в бенефисе, я и по сей день глубоко благодарна. Не думаю, что они не знали, как со мною обошлись в театре, но своим отношением ко мне показали, что действительно талантливые люди стоят выше конъюнктурных соображений.

Я не хотела сдаваться, уходить, растворяться в неизвестности. И на сцене Кремлевского дворца я шептала: «Виват, императрица!»

Бенефис прошел с огромным успехом. Наплыв зрителей был таким, что зал пришлось расширить за счет оркестровой ямы. Многие на спектакль не попали… Когда он состоялся, я поняла, что ради таких минут актрисе стоит ломать себя, страдать, превозмогать трудности. И что счастье может быть очень осязаемым и конкретным.

С тех пор прошло уже очень много лет. Без преувеличения скажу — этот бенефис помог мне устоять на ногах. Он был мне как глоток кислорода.

Значимым для меня в это же время стал спектакль «Перекресток» в Театре Ермоловой у Владимира Андреева. Он был и режиссером, и моим партнером в одном лице. Драматургию Леонида Зорина я сразу определила как глубокую, тонкую и серьезную.

Работать с Андреевым очень приятно, а пьеса «Перекресток» совпала с моими личными чувствами и с моими представлениями о достоинстве и свободе человека. Она продолжает тему легендарной «Варшавской мелодии». На моих глазах происходили случаи, когда хорошие люди не могли быть вместе в силу диких идеологических предрассудков, когда любовь умирала, раздавленная уродливым менталитетом. Я знала людей, которые не могли соединиться и страдали от этого всю свою жизнь.

По своему характеру я человек свободолюбивый. Меня неоправданные ограничения, подавление личной свободы возмущают. Никакой патриотизм не пострадал бы от уважения человеческого достоинства. Разве есть большая ценность, чем человек? Люди уходят навсегда, и забыть это невозможно. Поэтому моя героиня — полька, учившаяся в Московской консерватории, — всю жизнь живет с этой болью, а мужчина, которого она любит (Владимир Андреев), — сильный человек, навсегда униженный обстоятельствами.

Мне говорили, что я перегрузила роль проблемами — больше, чем она может выдержать. Может быть. Но это от творческой «жадности», от избытка неиспользованных на тот момент сил и опыта…

Бог вам в помощь!

Я родилась в государстве, в котором были четко выражены идеалы. Подросла и начала понимать, что между идеалами, которые надобно защищать и культивировать, и действительностью существует разрыв. Жить по этим идеалам хотя и очень хотелось, но было совершенно невозможно. Потом произошли перемены в государственном устройстве, и я поняла: то, что я исповедовала, защищала, во что верила, оказалось ненужным.

И вот сейчас, когда часть прежних идеалов возвращается, возрождаются и надежды. Впрочем, я не права — это не старые идеалы оживают, это формируются новые представления о достойной жизни и лучшем будущем страны.

Все равно я не могу оставаться просто актрисой, у меня всегда есть общественно необходимые цели. И думаю, что это непреложное правило.

В этой книге я подробно рассказала о себе, своих товарищах по творческому цеху, о своих удачах, сомнениях, трудностях. Не утаила и те дни, когда попадала за грань отчаяния и главным для меня оказывался извечный вопрос русских интеллигентов: «Что делать?» Я не умею выворачивать свою душу наизнанку, но и приукрашивать свою жизнь тоже не хочу: как сложилась — так сложилась.

Воспоминания по своей сути — уход в прошлое, далекое и близкое. Это всегда трудно и сложно. Прошлое ведь уже ушло, его не переделать и не изменить…

Я перечитывала страницы написанного и думала: да, все это было со мною и с моей страной. И мне не хотелось быть лучше, чем я была, и хуже, чем я есть. И когда придет время нелицеприятно ответить на вопрос: «А что было главным в твоей жизни?» — отвечу: «Я служила искусству и своей стране».

Родилась я и училась в Киеве — ныне столице суверенного государства. Работала в Вильнюсе, который тоже стал столицей независимой страны. В конце концов осуществила свою мечту — жить и работать в любимой мною с детских лет Москве. Я на собственном опыте узнала, что такое социализм, и вот уже десяток лет овладеваю азами капитализма (или как он там называется — нынешний уклад нашей жизни), была пионеркой и комсомолкой, вступила в партию. Каждый раз, когда готовится к переизданию энциклопедический кинословарь, редакторы мне предлагают: «Давайте вычеркнем эту строку». Но как же так можно? Строки из жизни не выбросить. Да я и не стыжусь своего прошлого. Я люблю всего лишь два праздника: 23 Февраля и 9 Мая…

Много-много лет назад я решила, что буду актрисой. Началась дорога, с которой я не сворачивала ни при каких обстоятельствах. И низкий поклон всем, кто помогал мне ее одолеть, кто поверил в меня и помог мне. И недругам моим тоже низко кланяюсь, ибо энергия преодоления — это великая сила…

Не подсчитать, сколько раз я выходила на сцену. И каждый раз испытывала поистине священный трепет, ибо ради этого я жила и живу.

Самое прекрасное для меня — это выход к зрителям. И если сегодня, завтра, послезавтра есть такая возможность — значит, жизнь продолжается, и она прекрасна.

Книгу воспоминаний я написала во славу своей прекрасной и суровой профессии. И льщу себя надеждой, что ее прежде всего прочитают те, кто мечтает стать актером. Бог им в помощь!

Эта книга встретилась с читателем полтора десятка лет назад. Исторически это меньше чем мгновение, но именно за эти годы произошло так много изменений — в жизни страны, в моей личной жизни, в оценках и предпочтениях. Я думаю, что есть смысл поговорить о важном с позиции моего сегодняшнего дня.

Итак — продолжим.

Сменить профессию? Легко!

В детстве, в юности мне очень хотелось танцевать. Заветная такая была мечта. Пачка балерины, пуанты, музыка Чайковского, «Щелкунчик», «Лебединое озеро» — кто осудит такие мечты восторженной девочки? Кружки, надежды, планы — все съела война. Как ни старайся отмахнуться, перечеркнуть, выбросить, она все равно тут. По судьбам моего поколения война прошла тяжелым своим шагом, никого не миновала. Меня тоже. Да что нового об этом теперь скажешь. Я и не хотела об этом, совсем о другом. Но тоже о грустном.

Как я уже призналась, пришло время, и медицина сказала мне свое слово. Когда-то я отказалась от нее, но она от меня не отказывается, наоборот, помогает. Как может. Вот в какой-то момент врачи сказали — надо менять профессию. Стала думать, могу ли я реализоваться совсем в другой сфере. Поняла, что не могу. Но и остаться никем — тоже не решение. Надо пересмотреть свой арсенал, набор возможностей, набор инструментов. Сцена требует множества умений, и в наше время обучали нас хорошо. В частности, вокалом мы занимались серьезно, как и другими необходимыми инструментами актерской деятельности. Поскольку танцевать я точно опоздала, решила попробовать профессионально реализовать свои вокальные возможности. Тем более что на сцене в моих драматических ролях нередко доводилось петь и вроде бы получалось неплохо. Так я на подступах к девятому десятку пришла к смене профессии.

Еще к этому меня подтолкнула одна затея. Как и все люди, я иногда стараюсь систематизировать свой багаж: вспоминаю, что прожито, что сыграно, как это было, как приняли зрители, что сказали критики, как оценили родные и близкие. В какой-то момент в результате такого обзора я поняла, что накопился неплохой и доступный к предъявлению опыт в неролевой деятельности. И мы решили издать некую антологию моего актерского опыта, не связанного непосредственно с драматургией. Это стихи, песни, сказки. То есть эстрада, то, что раньше было как бы не во главе угла, но, как оказывается, тоже представляет определенный интерес.

Обнаружилось, что для такого издания необходимо записать песни, стихи, прозу — создать аудиоматериалы. И я начала посещать студию звукозаписи, готовить диски для будущей антологии.

Помогал мне оркестр «Россия» и его руководитель Дмитрий Дмитриенко. С ним работать комфортно и надежно, мы стали друзьями, и уже много лет этот оркестр сопровождает меня во всех моих выходах к микрофону. В ходе подготовки антологии я записала несколько любимых песен о войне, о любви — «старые песни о главном», как удачно кто-то назвал эту нишу. И поняла, что это может быть моим репертуаром.

В первый раз я осмелилась выйти на сцену с песней в телевизионной программе, которую вел Вениамин Смехов. Дрожала так, что думала, зрители могут услышать, как у меня зубы стучат. Похоже, зря боялась — судя по всему, оказалось совсем неплохо. Вот только из-за своих страхов даже названия передачи не запомнила. Помню только, что песня была «В лесу прифронтовом». Мы ее потом еще записали в студии. Было это осенью 2010 года.

Потом прошло еще несколько выступлений на разных площадках. Большой концерт в конце зимы 2011 года, это был мой бенефис в концертном зале Кремля, я там спела несколько песен, концерт транслировался по каналу «Россия». Отзывы меня порадовали.

После этого были гастроли с Малым театром, в Донецке я выступила уже как певица и поняла, что рекомендация медиков была очень своевременной и мудрой. Спектакль для меня теперь уже труден по здоровью, а выход в концерте вполне по силам. И, знаете ли, мне нравится мой новый профессиональный образ и радует процесс на эстраде.

Дальше пошли концерты, в которых я выходила на сцену с вокальными произведениями. Не пришлось менять профессиональную площадку: сцена и я — мы по-прежнему неразлучны, и это для меня самое привычное место на свете. Люди меня любят, я люблю их.

Для зрителей я по возможности даю сольные концерты. В Кремлевском дворце собираются шесть с половиной тысяч зрителей, для которых я выступаю, всякий раз огромный зал встает, когда я появляюсь на сцене, и я воспринимаю это как признание в любви ко мне. Что может быть дороже любви, особенно когда она взаимна? Я не жалею сил ради большой встречи со своими зрителями, потому что в эти моменты я — самая счастливая женщина в мире.

А еще каждый год ко Дню Победы и Дню защитника Отечества я как художественный руководитель готовлю в Кремлевском дворце концертную программу. Мы собираем артистов, фронтовиков, учеников военных училищ… Эта работа меня очень радует, приносит удовлетворение.

Потом этот концерт показывают по телевидению.

Вираж оказался не таким уж крутым. Очень важно, что я при этом не осталась в одиночестве. Уже сказала, как меня поддерживает и помогает Дмитрий Дмитриенко, и еще неоценимую помощь я получаю от Ксении Рубцовой, это не просто мой продюсер, но и проверенный временем и жизнью друг. Я уже знаю, что могу на нее положиться не только в профессиональной деятельности, но и в повседневной жизни, в быту. А когда человек не одинок, когда есть крепкий тыл — ничего не страшно.

Больше чем полстолетия на вопрос о профессии я гордо отвечала, что я актриса. Хотя особо никто и не спрашивал, меня ведь знали. Теперь могу отвечать, что я певица. Если спросят.

Характер — это и есть судьба

Никто не станет спорить с утверждением, что здоровье — это радость жизни. Очень печально, но приходится признать: мы не приучены ставить его во главу угла. С другой стороны, если думать все время только о здоровье, то когда же жить?

Нам привычнее выбирать себе какую-то благородную цель и стремиться к ней, достигать ее, не обращая внимания на обстоятельства. Когда выбираешь режим преодоления как свой постоянный, привычный ритм, в этом, конечно, тоже есть радость жизни. Но, согласитесь, только при условии, что хватит здоровья эту радость испытать.

В жизни каждого человека есть период наивности, когда он верит, что все его любят… Я думаю, для артиста важно сохранить в себе это чувство, эту иллюзию. У меня, во всяком случае, этот период так и не закончился. Я и сейчас верю и жду. Хотя у меня с самого начала все в жизни было непросто. Все нужно было преодолевать. Даже не знаю, почему так получалось. Но я ведь справилась.

Такой у меня характер. А судьба, в конечном счете, — это и есть характер. Может, если бы не моя настойчивость и не мое упорство, я бы и не добилась своей цели, не стала бы актрисой. Не попала бы в театр, который так любила и о котором так мечтала. Не получила бы ту роль в кино, о которой мечтала. Я всегда ставила перед собой недостижимую цель и надеялась на судьбу. При этом надежды надеждами, но мой постоянный, привычный девиз — максимальная активность: делай что можешь, и будет что должно. Всегда что-то делала, чтобы приблизиться к своей заветной мечте. У меня и сегодня есть надежды, мечты и желания. Ближняя цель — выздороветь. Меня порой спрашивают: «Откуда ты берешь силы, чтобы бороться с трудностями и побеждать?»

Отвечаю: есть такая шутка, анекдот: «Откуда вы берете деньги? — Из тумбочки». Так и я силы беру «из тумбочки». У себя беру. Где их еще брать? Надо все понимать, отвергать какие-то мелкие преграды, с тем чтобы достичь желаемого. Единственное, чего нельзя делать, — добиваться своего за чужой счет. Этого Бог не прощает.

Иногда задают вопрос, возможно ли так прожить в театре. Попробую ответить.

Вопросы нравственности всегда стоят перед отдельными людьми, не перед коллективом в целом. Я воспитана так, что не нарушаю своих принципов. Я просто живу по правилам, которые были у нас в семье. Стараюсь не мешать окружающим. Но и не допускаю, чтобы мне мешали. Ради того, чтобы соблюсти честь, могу отказаться от многого. И не раз отказывалась. Выше уважения человеческого достоинства я никаких моральных категорий не знаю. Ни деньги, ни благополучие меня не остановят, если я считаю, что задет вопрос чести.

Известно, что характер человека формируется в раннем детстве, до пяти лет. Счастье, когда это происходит в нормальной семье. Атмосфера, которая была в нашей семье, определяет все. Мои родители — труженики. У меня очень хорошие корни. Мой отец — честнейший человек, был военным врачом-инфекционистом. И мама была такой же честной. Авторитет отца в нашей семье был огромным. Мама научила меня уважать папу. Если он что-то говорил, это было непререкаемо. Кстати, я никогда между ними не видела каких-то скандалов, взрывов. Папа всегда был очень немногословен. Он мог сказать: «Это не положено». И было ясно, что делать этого категорически нельзя. У нас все было «как положено». И как-то так в моей жизни сложилось, что я и по сей день предпочитаю жить «как положено». Не то чтобы я заставляла себя держаться в жестких рамках, а просто это мое жизненное поле, мне его достаточно.

Сама не сумею объяснить причину того, например, что я не люблю и не стремлюсь путешествовать. Нет, я повидала мир, во многих странах побывала, весь Советский Союз объездила. Но это все была работа — гастроли, конференции, делегации. А вот туристом никогда не была и не представляю себя в этом качестве. «Посмотрите направо — посмотрите налево» — это не мое.

Есть такое общепринятое, привычное понятие — нормальный человеческий комфорт.

Я нуждаюсь во всем, в чем нуждается нормальный современный человек. Но ради денег никогда не пойду делать что-то недостойное. У меня нет каких-то шикарных апартаментов. Дача — государственная. Но я люблю там бывать. Дом старенький, уютный, теплый, добротно сделан. Я благодарна правительству России за то, что мне выделили его. Я в состоянии жить на те деньги, что мне платят за мою работу. Иногда, конечно, хочется еще чего-нибудь, я ведь женщина. И я давно живу одна. Отвечаю за все, что делаю. За все, чего не делаю, тоже отвечаю. Никогда не давала сама определения своему характеру, но попробую это сделать. Я вспыльчивая, но очень отходчивая. Разумная. Говорю правду. Если ставлю какую-то цель перед собой, стараюсь достичь ее. Если вижу несправедливость или мне кажется, что вижу несправедливость, обязательно вмешаюсь. Иногда эта черта характера сильно подводит.

Был случай в моей жизни, тогда я полностью была виновата… А дело было так: у нас в театре вышел спектакль «Мадам Бовари», в котором была занята актриса Еремеева, жена Игоря Ильинского. И я почему-то бросила ему упрек: «Игорь Владимирович, ну как вы могли отдать роль мадам Бовари актрисе с такой фигурой?» Ильинский оторопел. Не дав ему опомниться, я продолжала натиск: «Давайте я ее сыграю». И Игорь Владимирович невозмутимо парировал: «Ну, зачем же сразу мадам Бовари, давайте что-нибудь другое…» Сказал как-то приглушенно, и только спустя время я поняла, что натворила… Не то чтобы я была такой уж глупой, я была простой советской комсомолкой-правдорубкой. После этого Ильинский как-то без особой любви ко мне относился.

Так что мои многолетние антракты в театре — это в большой мере результат моих собственных стараний.

А еще был такой эпизод. Я сыграла роль в пьесе Островского «Без вины виноватые», и работа, как мне показалось, получилась удачной. «Надо бы ее записать для показа по телевидению», — подумала я. И пошла к тогдашнему председателю Гостелерадио Лапину. Пошла, зная, что Ильинский предпринимал кое-какие ходы, чтобы записи со мной не было.

Лапин меня принял и, выслушав, сказал: «Что же вы, товарищ Быстрицкая, скромнее надо быть, нескромно сниматься на фоне портрета Ермоловой». Я говорю: «Простите, пожалуйста, у нас выход на сцену через Ермоловское фойе, иначе на сцену не пройдешь. И каждый раз волей-неволей приходится стоять под портретом Ермоловой. А эта актриса — наша святыня».

Лапина мой ответ не удовлетворил. Нервно выслушав меня, он повторил: «И все же это нескромно».

И тут я обращаю внимание, что за спиной Лапина на стене портрет Ленина. И говорю ему: «А ведь вы сидите на фоне портрета Ленина. Это тоже нескромно?» Лапин не нашелся, что ответить, но, по-видимому, тут же дал команду не впускать к нему Быстрицкую.

Такими нехитрыми средствами я «заботилась» о своей карьере в театре. Все сказанное подтверждает, что я человек решительный, даже безоглядный. Именно эта черта характера и помогает мне сохранить волю, помогает постоянно работать над собой.

Меня при каждом удобном и даже неудобном случае журналисты и просто любознательные дамы спрашивают, что надо делать, чтобы всегда молодо и привлекательно выглядеть. На самом деле секрета нет, это тоже вопрос характера. Стоит дать себе слабину — и все покатится по наклонной. Конечно, слежу за своим питанием. Тут ничего нового не скажу. Я не могу ходить распустехой неприбранной. Встаю утром и прежде чем выйти на улицу, причешусь красиво, сделаю макияж, долго и придирчиво одеваюсь. Когда я пришла в Малый театр, у нас в труппе были три актрисы, которые окончили Смольный институт. А у них — особая осанка, способ общения, в общем — способ жизни. Как они ходили! Как выглядели! Я у них училась. На гастролях мы много говорили, и меня учила Елена Николаевна Гоголева, а у нее было строжайшее дворянское воспитание. Так что нужно всегда сохранять в себе достоинство. Как внешне, так и внутренне. Я уж не говорю, что человек стареет и плохо выглядит, когда совершает плохие поступки. Это главное условие: не делать плохо другому. И не лгать! И всегда держать себя в руках.

У меня в жизни все получилось. Все, что я задумывала, я смогла реализовать. Только один замысел остался незавершенным.

Я задумывала создать женский центр, как раз и предназначенный для того, чтобы поднять культуру быта. Поскольку у меня есть медицинское образование, я знала, как это сделать. Что такое гигиена, как готовить еду, как строить отношения в семье — я хотела, чтобы девушкам и молодым женщинам было куда обратиться за всеми этими знаниями… Кроме того, я думала, что помогу им привести себя в хорошую форму, поскольку считаю, что привела себя в хорошую форму самостоятельно. Я ведь уже на исходе девятого десятка, а держусь. Конечно, я обычный человек, и время берет свое, как ни сопротивляйся.

Но ведь на самом деле подлинная красота определяется не цветом глаз и не формой носа. Куда важнее — какой огонь горит в душе человека, какими эмоциями, чувствами, мыслями, а главное — поступками живет человек. И насколько он сам умеет ценить и беречь то, что получил от Бога, от мамы с папой, от жизненных коллизий.

«Сын полка» — дочь Победы

Не раз уже говорила и писала, но все равно готова повторять, что знаю о войне не понаслышке. Будучи ребенком, прошла рядом со взрослыми по крутым и кровавым дорогам войны. Сегодня у меня много наград и почетных званий, но особо трепетно отношусь к полученному в военное время званию «Сын полка». Почему «сын»? Потому что статуса «Дочь полка» не существовало.

Как ни странно, я этот значок получила спустя много лет после Победы. Уже в девяностые довелось доказывать одной ретивой начальнице, что у меня было военное прошлое. Доказала. Жизнь устроена так, что нам дают начальников, не спрашивая нашего согласия.

Зато друзей мы себе выбираем сами, потому друзьям ничего не надо доказывать, тем более с бумажками в руках. Среди моих знакомых есть ученые, поэты, актеры, люди разных профессий. Но есть, правда, и такие, кто не устает жаловаться на жизнь, на родственников, на погоду и цены. Это как с пресловутым стаканом — полупустой он или полуполный. Я на это отвечаю: а почему вы существуете в отрицательном поле и не хотите из него вырваться? Из отрицательного поля надо уходить. Для меня это закон.

Бывают такие люди, которым все не нравится. Их я стараюсь избегать. Я планирую день так, чтобы максимально заполнить его какими-то интересными занятиями, и стараюсь, чтобы не было «прогулов». Не хочу, чтобы меня опекали… Если я себе это позволю, то очень быстро превращусь в то самое существо, которому все не нравится. Поэтому стараюсь все делать сама. И не утратить вкус к жизни, умение радоваться.

День Победы для меня — это самый светлый праздник, какой только есть в моей жизни. И я убеждена, что чем больше проходит времени со дня окончания войны, тем большая ответственность ложится на нас перед лицом истории. Нельзя забывать о подвиге нашего народа, который выиграл одну из самых жестоких войн за всю историю человечества.

Но давайте признаемся: иной раз на ветеранов войны без боли невозможно смотреть, каждого хочется обогреть, поддержать. Да и не слишком активно, мне кажется, наше телевидение рассказывает о фронтовиках. О них вспоминают лишь в преддверии 9 Мая. Это несправедливо, ведь сами ветераны ярче всего помнят именно свои военные годы, хотя и не любят говорить об этом.

Что было самым страшным на войне? Здесь можно о многом сказать. Гибель людей у тебя на глазах, постоянный запах крови, который меня потом долго преследовал, голод…

Жизнь как она есть

Помню, во время войны я очень тосковала по киевскому небу, которое всегда в ярких звездах. Хотя тогда у меня была очень насыщенная жизнь. А позже, когда поступила в театральный институт и оказалась снова в Киеве, тосковать о чем-либо стало просто некогда, нужно было только успевать жить. Так с тех пор и идет. Главное, конечно, оставаться нужной, даже в моем очень уже серьезном возрасте. Для меня это крайне важно. За долгую свою жизнь я так много успела увидеть, узнать, испытать, почему теперь мне так необходимо иметь возможность делиться с людьми тем, что смогла накопить.

Примерно раз в год я собираю своих учеников, многие из них уже имеют почетные звания, стали заслуженными артистами, режиссерами, стали мастерами. Радуюсь за них и горжусь ими.

Я понимаю, что даже если жизненный путь выстлан лепестками роз, нет гарантии, что шипы остались где-то на других дорогах. Если есть солнечная сторона улицы, непременно есть и теневая. В нашей актерской профессии все не так, как в других сферах: это мы жаждем работы, гоняемся за нею, пытаемся ухватить как можно больше — порой больше, чем можем поднять. Я, как и многие мои коллеги, всегда чувствовала, а теперь, оглядываясь назад, явственно вижу, что если говорить о мировом репертуаре, то очень многое из того, что могла бы сыграть, я не сыграла. Были тому объективные причины или бытующие в театре мелкие, а порой не такие уж мелкие, интриги, сейчас неважно. Иногда было нестерпимо горько, но теперь я достигла понимания: не сыграла — значит, не мое.

Чтобы понять это, надо пройти такую жизненную школу, какую я прошла.

Мне пришлось стать взрослой, будучи еще фактически ребенком. С 13 лет я участвовала в войне, и мне исполнилось всего 16, когда война для меня закончилась. Это было в Одессе, освобожденной от немцев. Дальше началась дорога к актерской профессии, и она для меня была нелегкой и непрямой, но об этом я уже так много рассказывала и писала, зачем повторяться? Разные вещи в моей жизни были. Не могу не согласиться с бытующей максимой: все, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Я благодарна родителям, которые воспитали меня так, чтобы я ничего не боялась и умела побеждать. Родители преподали мне жизненные уроки собственным примером. Мама не разрешала ничего делать наполовину. Например, если я взяла что-то постирать, значит, должна была выстирать, высушить и погладить. Я привыкла с самого раннего детства: если мне что-то поручается, должна это выполнить по максимуму. Вот меня выбрали президентом Федерации художественной гимнастики — значит, должна была максимально помочь нашим спортсменкам. Я спросила в самом начале: что мы должны сделать? Мне сказали: нужно выстроить самостоятельную программу подготовки и в конечном счете выступать на Олимпийских играх. Этим я и занималась. И у нас все получилось. В 1988 году наша гимнастка выиграла золотую олимпийскую медаль в Сеуле.

Я всю жизнь боролась. Да и сейчас нахожусь в состоянии борьбы. Чаще всего это самый трудный путь преодоления — борьба с самой собой. Можно, конечно, развлекаться шутками о том, что в любом случае становишься победителем, но кому доводилось бороться с недугами, те знают, о чем я говорю. Бывает, что ходить очень больно, а надо. Выйти на сцену надо достойно, чтобы не демонстрировать свои недуги, чтобы не расстраивать зрителей. Я все время должна что-то преодолевать. Я должна бороться и побеждать, и я это делаю. Такой у меня характер. И не могу не повториться: характер — это судьба. Нет, это не фатализм, скорее вполне прагматичная линия причинно-следственных связей. Я такая, какая есть, потому что живу так, как умею.

Поскольку я выросла в медицинской семье, в медицинской среде и по первому образованию фельдшер, то смолоду прекрасно понимала, как важен правильный образ жизни. Я четко понимала, что это необходимый и надежный фундамент, на котором будет базироваться мое будущее. Например, я много лет очень серьезно занималась гимнастикой, каждый день по два часа. Это была моя зарядка — 58 упражнений для развития мускулатуры тела, и каждое упражнение я делала многократно, некоторые — по 100 раз.

Просто так сложилось, что я знала в этой области многое, чего не знали мои сверстники. Я и сегодня интересуюсь вопросами, о которых никто из моих коллег не думает. Например, о том, что такое геронтология. А у меня есть такие, как я их называю, «закидоны». Вот, допустим, я что-то не понимаю или не знаю. Открываю Интернет — и могу найти ответы на все вопросы, какие меня одолевают. Я живу сегодня так, как мне интересно. У меня есть еще много желаний. Я сумела так организовать свою жизнь, чтобы у меня было все необходимое: друзья, любимое дело, книги, радио. Все это наполняет мои дни.

Вчера — сегодня — завтра

Очень часто друзья, коллеги, журналисты задают вопрос, который сегодня просто витает в воздухе: как я оцениваю сегодняшнюю жизнь, как соотношу ее с прошлым? Я вижу многие изменения, и не в лучшую сторону. Например, раньше было немыслимо услышать со сцены грубую брань. Сейчас многие называют этот прием свободой творчества, но, по-моему, это всего лишь недостаток общей культуры. Сейчас стало модным говорить об идеологии как о факторе ущемления личности. Я считаю, что ничего дурного в нашей идеологии не было. Надо уточнить: я говорю об идеологии, о системе идей, а не об извращениях этой системы. Наоборот, вижу там много основательного!

В СССР была определенная идеология, и все на своих местах старались создать что-то полезное. Человек рождается для того, чтобы кем-то стать. Для этого нужно приложить максимально возможные усилия. Это и есть борьба за честь: нельзя воровать, нельзя врать, нельзя бездельничать. Мы без идеологии не можем. Да и никто в мире не может. Для того чтобы жить, надо знать, чего ты хочешь. А если человек ничего не хочет, зачем ему жизнь? И что тут ориентиры искать? История наша, если в нее заглянуть, должна нас научить: лучше, чем мир, ничего нет. Мир не в смысле обширного пространства, а в смысле взаимоотношений. Мир в душе, в семье, в стране, на планете.

Человеку необходимо чувствовать себя частью большого и очень важного созидательного процесса, чтобы реально ощущать свою гражданственность. Делать что-то нужное для своих соотечественников — это всегда в России было главенствующим общественным позывом. Советская идеология воспитывала в нас с самого юного возраста чувство преданности и давала примеры, которым хотелось следовать. Я имею в виду героев не литературных, а настоящих — эти люди во время войны отдавали жизнь ради победы. Тогда совершали настоящие подвиги, ничего не требуя взамен. Это наша национальная черта. Она была всегда. И сейчас есть. Патриотизм всегда имел особую силу в России. Это связующее звено в обществе и самое нужное качество для гражданина.

В стране, где народ един, не надо говорить: «У нас нет национальной идеи. Давайте ее придумаем». Я думаю, в основе возрождения общества должно быть возрождение патриотизма. Вот вам и национальная идея, которую не нужно изобретать. Об этом нужно всерьез думать.

Патриотизм нужно воспитывать с младых ногтей. У нас есть замечательные воспитатели умов, гордость нации — Пушкин, Лермонтов, Толстой, Тургенев, Чайковский, Шаляпин. У нас есть замечательный русский язык, судьба которого очень волнует. Его нужно защищать и очищать от сленга. У нас есть оперная и балетная культура — то, в чем Россия на первом месте в мире.

Не хочу никого обидеть, но уж точно не способен обогатить культуру наш шоу-бизнес… Мне стыдно за некоторые программы на ТВ, их можно воспринимать только как ликбез для бандитов, наглядное пособие. А влияние телевидения доказывать нет смысла, оно очевидно. И получается, что у нас проблема с воспитателями… Упустили мы многое. Похоже, мы, пока строили новую жизнь, что-то потеряли в самом важном — в воспитании и обучении детей. По этой ли причине или по какой-то иной мы, к сожалению, не привили им в должной мере и в должном направлении духовности и душевности. Очень много сейчас молодых людей, которые не нашли для себя жизненной идеи. Я думаю, что это поправимо, но для этого нужно время, и немалое. В конечном счете, есть материальные ценности, которые сегодня, увы, с легкостью завоевывают юные души, а есть духовные ценности, они все равно передаются, и тот, кто хочет их обрести, найдет, как это сделать, а кто не хочет…

Сегодня эти недовоспитанные дети уже сами стали родителями, растят и воспитывают новое поколение, а значит, процесс духовного оздоровления общества будет долгим и трудным. Но хочется верить, что он будет.

Нынешнее общество как потребитель стало меньше нуждаться в театре. Ведь раньше театр, как и любое другое искусство, был проповедником определенной идеологии. От этой идеологии мы сегодня отказались — и выплеснули вместе с водой ребенка. Потому что идеология все равно всегда существует. Она может не формулироваться, как происходит в наши дни, но она все равно есть. Ведь каждый, кто создает продукцию в культуре, делает это с определенной позиции. А если есть позиция — значит, есть идеология. И она выполняет свою функцию.

Вижу своих зрителей — у них светлые, умные лица. И хотим мы того или не хотим, мы как-то реагируем: соглашаемся или возражаем, отходим в сторону или бросаемся в гущу событий. Стараемся что-то изменить или заменяем поступки разговорами.

Я не могу относиться равнодушно к тому, что происходит в стране. У меня есть свое мнение, но я его никому не навязываю. Во-первых, это бесполезно: никто не принимает чужое мнение. А во-вторых, только поступками можно что-то изменить, разговорами ничего не добьешься. Моя жизненная позиция остается незыблемой: реагировать на реальность следует только поступком.

Как пелось в одном старом, но очень любимом фильме, «больше дела, меньше слов». Терпеть не могу пустые тары-бары, пламенные памфлетообразные призывы. Они так же бесполезны и бессмысленны, как часовые телефонные разговоры ни о чем. Вообще не могу болтать про ерунду — мне жалко времени.

Мне нравится проводить время в каком-то познании. Даже когда я прилягу отдохнуть, я обязательно включу телевизор или радио и возьму какую-нибудь книжечку. Мне все время нужно что-то еще.

Я не могу сделать то, за что мне потом будет стыдно, и за свои принципы я постою. Я с собой не спорю — и мне комфортно. Я стараюсь не надоедать никому, не вешаю своих проблем. Я сама зарабатываю себе на жизнь, и мои потребности соответствуют моим возможностям. А это что-то значит.

У меня дома живут две маленькие, хорошенькие собачки-девочки, карликовые шпицы — рыжая и черная. Характеры совсем разные. Одна — принцесса: принимает ласку, вкусные кусочки с таким видом, как будто делает мне одолжение! Я ей дала имя Пуля — с такой скоростью бегает, что впечатление, будто по воздуху летит! А вот Ася совсем другая — ее погладишь, и она уже готова тебя расцеловать. Ну что тут скажешь — девочки! Мои сегодняшние радости.

У меня нет тоски по чему-то ушедшему, чего я не смогла сделать. Да, я что-то не сыграла, но при этом факт, что я сделала что-то иное, тоже ценное. Вообще, я всегда чем-нибудь увлечена, и это что-нибудь обязательно интересное. Я интересно живу. А ко времени и возрасту отношусь философски. Стараюсь не торопить время. Конечно, как любой здравомыслящий человек, я не могу не думать о том, сколько осталось: ведь мне еще многое нужно успеть!

Моя Аксинья

Сколько лет прошло, а я всегда вспоминаю фильм «Тихий Дон» с моим участием.

Как я уже рассказывала, на роль Аксиньи претендовало тогда несколько актрис. Все решил сам автор романа — Михаил Шолохов.

Первые две серии фильма вышли на широкий экран в 1957 году и имели грандиозный успех у публики. Его посмотрели 47 миллионов зрителей. Согласно опросу читателей журнала «Советский экран» «Тихий Дон» был назван лучшим фильмом года. В 1958 году картина собрала богатый урожай призов на различных кинофестивалях, в том числе в Брюсселе, Москве, Карловых Варах, Мехико. Только в родной стране никаких особых призов мы не завоевали. Странно, правда? Но это на правительственном уровне. Зато мою Аксинью в «Тихом Доне» казаки приняли! Прямо так и сказали: «Она наша». Это и есть для меня главная оценка. Сегодня я — казачий полковник! У меня четыре креста «За заслуги перед казачеством» и один — «За веру и правду» за служение России. Не так давно я была на Большом казачьем круге в храме Христа Спасителя. Такой гордостью моя душа переполнилась! Конечно, не могло быть, чтобы такая долгая работа, такие тесные контакты с казаками не оставили никакого следа в душе. В какой-то степени чувствую себя причастной к казачеству. А может, просто характер к этому располагает, как знать?

Расскажу одну историю. Не то в 60-м, не то в 61-м году я была в Америке. В нашей советской делегации было четыре человека: Черкасов, Меркурьев, Бондарчук и я. Именно тогда я услышала, что Бондарчук начинает работу над «Тихим Доном». Это ведь было почти сразу после выхода нашего фильма. Мне задали на пресс-конференции вопрос: «Как вы к этому относитесь?» Очень хорошо помню, как ответила. Сказала, что это очень сложная работа и для нее нужно много сил и здоровья и что надеюсь, у Бондарчука всего этого будет достаточно. Но, конечно, в душе мне было больно. Во-первых, он ученик Герасимова. Во-вторых, мне говорили, что Бондарчук пробовался на Григория и не получил этой роли. Кроме того, в 1958 году «Тихий Дон» Герасимова был представлен на Ленинскую премию, а премию получила «Судьба человека» Бондарчука. Я знала, что между учеником и учителем очень сложные отношения.

Когда много лет спустя я была в президиуме киноакадемии «Золотой орел», говорила о том, что «Тихий Дон» Бондарчука надо выкупить обязательно у итальянских продюсеров. Правительство России дало эти деньги. Помню, когда посмотрела первую серию, подумала: что-то не то. А потом начались многократные звонки от казаков: «У нас волосы дыбом!» «Почему Аксинья ходит простоволосой? Позор!» Вторую серию я уже не стала смотреть. Не захотелось. Что тут добавить? Могу только сожалеть.

Как я сама расцениваю причины и основания успеха нашего «Тихого Дона»? В основе успеха, на мой взгляд, не только талантливое воплощение гениального романа, но и добросовестное, вдумчивое отношение к материалу. Если вам покажут фото, на котором женщина стирает белье, то, скорее всего, вы увидите корыто, женщину и обстановку вокруг нее. И только талантливый и умелый фотохудожник сумеет показать вам, что у этой женщины на душе. На экране корыто и женщина без биографии просто невозможны. Этот вид искусства призван рассказывать про жизнь.

Наш фильм не про тяжелый станичный быт, не про лишения смутного времени, не про ужас войны всех против всех. Он про человеческие души, про любовь, про страсть. Про жизнь и про смерть. Он про самое главное, что есть у человека. И этим дорог и долговечен. Можно, конечно, опираться на философские авторитеты — какое время на дворе, такой мессия, — но это только для самооправдания. Плестись за бытом, в обозе — значит обречь себя на вторичность. События описаны автором в романе, а характеры, души, устремления, реакции, мотивы действий — это создаем мы, те, кто воплощает образы персонажей и собственно цельный образ фильма. Мы работали в полную силу. Поскольку после нас состоялись еще две ленты, можно сравнивать. Если у кого-то получится лучше — будем радоваться. Пока не получилось.

Собственной персоной

Сегодня я могу с уверенностью сказать, что есть на свете две позиции, в которых я чувствую себя свободно, полностью на своем месте. Это сцена и съемочная площадка. Нет, конечно, я живу нормальной жизнью, у меня есть дом, подруги, быт, родные люди, но если говорить о самом-самом, то вот именно так.

Кино в моей творческой жизни появилось позже, чем театр. То есть я сниматься начала, еще будучи студенткой, но это были проходные моменты, настоящее кино случилось, когда я уже прочно стояла на театральной сцене.

Вот возьмем мои четыре основных фильма — «Тихий Дон», «Все остается людям», «Добровольцы», «Неоконченная повесть». В каждом из них я сказала что-то такое, что было очень близко не только мне самой, но и людям, зрителям. Это не просто были интересные для меня роли, это были значительные, глубокие, умные и профессионально выполненные произведения искусства. А помелькать на экране просто так мне никогда не хотелось. Среди сегодняшнего изобилия фильмов и сериалов не вижу ничего, что бы я сама хотела сыграть.

Когда сегодняшние фильмы смотрю, думаю: боже, какое несчастье! Не умеют делать, а делают. Современные сериалы — это же ликбез для бандитов, наглядные пособия. Нам показывают, как можно совершить убийство. Причем с массой подробностей, как это делается. Кому это надо вообще?! Почему не думают о том, что это смотрят подростки, юные души, которые еще многого не знают?! Нет, я этого не хочу!

Сегодня я уже не играю в спектаклях, но по-прежнему Театр — это моя жизнь. И мой театр, и другие. Вспоминаю свои роли. Нет смысла пересказывать, и уж конечно, не мне оценивать, но я их все люблю. Я их создала, они меня обогатили. Вспоминаются выдающиеся спектакли, которые я смотрела в разные годы, в разных театрах. Я верю, что и в наше не лучшее время, когда искусство понемногу становится гарниром к приобретательству, театр достойно выполняет свою общественную функцию. Если хотите, гигиеническую — в плане очищения людских душ, катарсиса.

Хочу еще раз обратиться к разговору о национальной идее. Нет, это не пунктик, за который я зацепилась и не могу оторваться. Это действительно мне представляется чрезвычайно важным. Когда мне говорят: «А давайте мы себе придумаем национальную идею — и все сразу встанет на свои места», — мне сразу представляется, что это я слышу не с трибуны вменяемого политика, а с циркового манежа, и вот-вот появится клоун — солнечный или какой-нибудь другой — и начнет учить меня делать сальто или качаться на трапеции. Что придумывать? Давно уже все придумано, раньше, чем велосипед. Если человек живет свою жизнь по совести, значит, он патриот. И не надо искать какие-то отвлеченные философские категории, все просто и доступно. Если хотеть.

В понятие «патриотизм» заложено множество составляющих — это труд, чистота в доме, чистота в душе, добрые отношения с людьми, уважение к таким фундаментальным понятиям как дружба, верность, требовательность к себе. У меня есть подруга, с которой мы всю жизнь вместе, наши мамы дружили и в роддоме вместе лежали. И мы до сих пор дружим, через всю жизнь прошли, через множество лет. Я не приземляю, это действительно так. В конечном счете из всего этого растет любовь. В том числе и любовь к Родине. И тогда в душе поселяются радость и мир.

Иллюстрации

Много-много лет назад я решила, что буду актрисой. Началась дорога, с которой я не сворачивала ни при каких обстоятельствах

Мои родители — Эсфирь Исааковна и Авраам Петрович

Я в четыре года…

…и много позже. С сестрой Софией

С моими однокурсниками и педагогами Киевского театрального института

В роли Аленушки в спектакле «Аленький цветочек» (г. Вильнюс)

Капризную Поэму в пьесе В. Минко «Не называя фамилий» я играла трижды: в дипломном спектакле, на пробах в Театре им. Моссовета и в Вильнюсском русском драмтеатре

Я всегда восхищалась великим романом М. А. Шолохова

Сергей Герасимов говорил, что на роль Аксиньи меня отобрал сам писатель

На съемках «Тихого Дона». Слева направо: В. Рапопорт, П. Глебов, я, С. Герасимов

Тогда я еще не знала, что отныне на всю оставшуюся жизнь буду в глазах множества людей Аксиньей

Эта фотография моей героини обошла всю мировую прессу

Кадр из фильма. В роли старика Мелехова — Д. Ильченко

Более 55 лет на сцене Малого театра

Юлия Филипповна («Дачники» М. Горького). Суслов — Б. Бабочкин

Глафира («Волки и овцы» А. Островского). Лыняев — М. Жаров

Лидия («Бешеные деньги» А. Островского). Телятев — Н. Подгорный

Кручинина («Без вины виноватые» А. Островского). Незнамов — А. Овчинников

Леди Китти Чемпион-Ченей («Любовный круг» С. Моэма). Лорд Портес — Б. Клюев

Хлестова («Горе от ума» А. Грибоедова). Фамусов — Ю. Соломин

Леди Уиндермиер и Миссис Эрлин («Веер леди Уиндермиер» О. Уайльда)

Герцогиня Мальборо («Стакан воды» Э. Скриба)

Лидия («Бешеные деньги» А. Островского)

Баронесса Штраль («Маскарад» М. Лермонтова)

Турусина («На всякого мудреца довольно простоты» А. Островского)

Глафира («Волки и овцы» А. Островского)

Хлестова («Горе от ума» А. Грибоедова)

Роли в кино мне дороги не менее театральных

Елизавета Максимовна («Неоконченная повесть»). С Е. Самойловым

Пандора Монтези («Русский сувенир»). С Л. Орловой

Ксения Румянцева («Все остается людям»). С Н. Черкасовым

Лёля Теплова («Добровольцы»). С М. Ульяновым

Княгиня Ольга (на съемках фильма «Сага древних булгар»)

Судьба подарила мне незабываемые встречи

С Жаном Маре

С Романом Карменом

С Жераром Филипом, Николаем Черкасовым и Аллой Ларионовой

Поздравления с юбилеем от Владимира Этуша…

…и Николая Баскова

Поем с Вячеславом Зайцевым

С моими ученицами в ГИТИСе — партнершами по спектаклю «Случайный вальс»

Победа на чемпионате Европы моей любимой сборной страны по художественной гимнастике

Всегда любила творческие вечера, горящие глаза моих зрителей

Последние годы я часто выхожу на сцену с вокальным репертуаром

Моя Книга судьбы еще не дописана, жизнь продолжается…

София Шегельман

В конце тоннеля

Посвящается

памяти моей сестры

Элины Авраамовны Быстрицкой

Сегодня день рождения моей сестры, а я не могу поздравить: ее больше нет на свете. Это больно, но не мешает обращаться к Элине, как к живой. Чем бы я ни занималась, постоянно с нею общаюсь, советуюсь. Раньше я даже не осознавала, насколько мы связаны по жизни. Это как воздух или вода: пока есть, не замечаешь. Но совершенно невозможно жить, когда недоступно. А я живу. Живу? Я постоянно чувствую ее рядом. Я просто не расстаюсь с сестрой. И при этом не утрачиваю контактов со своими близкими, я даже почти адекватно реагирую на реальность, замечаю смешное, хотя где теперь смешное? Скорблю о грустном.

Открываю семейный альбом, наши совместные фото. Есть первое из сохранившихся — ему 74 года. Тогда у сестры тоже был день рождения. Мама принесла небольшую книжку — А. Пушкин. «Руслан и Людмила». С очень тонкими и изящными иллюстрациями работы Ивана Билибина.

— У твоей сестры день рождения, ей исполнилось 19 лет. Поздравь сестру, скажи добрые слова, чтобы она знала, как ты ее любишь.

В те наши скудные и прекрасные времена формула «книга — лучший подарок» воспринималась без тени иронии, исключительно позитивно.

А я вдруг бессмысленно застеснялась, никак не удавалось заставить себя вслух произнести теплые слова, глядя в глаза Лине, держа ее за руку. Не очень внятно и не очень красноречиво я поздравила старшую сестру и вручила ей Пушкина.

Если бы можно было вернуть время! Но не дано. И я листаю альбом как хронику жизни. Вот и последнее фото, сделанное 12 апреля 2019 года. Новых уже не будет. У нас оставалось тогда еще четырнадцать дней, чтобы держаться за руки…

Через реку забвения

Начиная с желаний

— Неправильно это. Если волосы светлые, глаза должны быть голубые. Или наоборот, пусть тогда и волосы будут черные, как у Галы, — вот где красавица! А я что? Волосы мало что курчавые, так еще и совсем белые, как у мадам из имения. А глаза карие, почти черные, как у папы. Мама тоже блондинка, но, как полагается, синеглазая. — Мали горестно вздыхает. — Нет, не повезло мне в жизни. Откуда ни глянь — ничего хорошего.

Зеркальце у Мали совсем маленькое, все лицо в нем никак не помещается. Чтобы хорошо себя рассмотреть, надо вертеть головой туда-сюда, да еще так, чтобы отец не заметил, а то насмешек не оберешься. А он все замечает. Одно спасение — он вечно занят, то на мельнице, то в лавке. Ему дай волю, так он всю семью запряжет свою мельницу с лесопильней обслуживать. Но Мали ни за что не поддастся. Одно дело по дому, тут куда денешься — и стирать надо, и прибираться, и двор в порядке держать — куры, гуси, овцы. На мать надежды никакой: она с утра пораньше горшок с мясом-картошкой-фасолью в печку задвинет — и сразу в лавку или на базар — товар ждать не будет, хоть творог-сметана, хоть яйца-куры, на потом не отложишь, все сию минуту надо.

— Мама, а что у нас сегодня на обед?

И та, не оборачиваясь, отвечает:

— Если не выкипит, будет юх, а выкипит — жаркое, — и дальше, своим широким мужским шагом во двор, лошадь выведет, запряжет, бричку нагрузит так, что ее самой за поклажей и не видно, стегнет лошадку для разгона — и вперед. Только у самых ворот вполоборота к окну мужа окликнет:

— Мендель, меня нет…

Вот домашние заботы и лежат полностью на Мали. Но чтоб на лесопильне — это уж нет. Она не Залман, она ни за что.

— Залман, бедняжка, братец мой дорогой, ну ты и послушная овечка! Отец сказал — Залман сделал. И что в результате? За все свои пятнадцать лет что ты в жизни видел?.. А ведь мог бы стать настоящим художником — любая деревяшка в твоих руках оживает, превращается в конька, или в собачку, или в петушка — сколько их по всему дому. А еще сколько у родни или просто у соседей — все дети в местечке знают твои поделки.

— Можно подумать, ты в свои семнадцать много чего повидала. Наверное, и с русалкой подружилась, пока простыни полоскала. Она тебя в гости не звала? А то смотри, потонешь — и концов не найдем.

— Я потону? Да я в воде, как в собственной постели. Я могу даже спать на воде. А могу на самое дно нырнуть, там знаешь как красиво! Меня даже рыбы не боятся, я среди них плавать умею, только воздуха схватить выныриваю. Так что это я скорее русалку в гости позову, посмотришь.

— А давай позови, я посмотрю. Может, и подружимся с ней. А то я, сколько живу, русалки не видел. Только во сне.

Мали уже рот открыла — ответить брату, мол, наверное, и ты русалкам по ночам снишься, красавчик, — да не успела, отец окликнул:

— Это что за пустые разговоры! Залман, смотри, уже солнце встает, давай-ка, быстро умылся и ворота открывать, сегодня народу будет много, похоже, отмолотились.

Пыльный проселок извивается вдоль реки, повторяет ее изгибы, как брат-близнец, у ворот мельницы вспухает по ширине почти втрое, превращается в площадь, как в местечке на базаре, — приходит время помола, подводы ставить много места нужно. В дождь здесь месиво непролазное, грязь черная, жирная, на колеса липнет, ноги вязнут. А в сухую погоду, как сегодня, белесая сухая пыль вздымается из-под пяток легким облачком, воробьи в пыли купаются и шум поднимают несусветный, даже кошка лениво голову поднимает с травки, делает вид — «вот я вас сейчас!» — и снова дремотно замирает на своей зеленой лежанке.

Мали осматривается, приставив ладонь козырьком ко лбу.

— Действительно, я-то что видела? Вот нашу речку я видела, где еще такая красота есть? Дом наш, печка мальвами расписана, это ж я сама на прошлой неделе малевала, скоро Швуес, по-русски Троица, надо, чтоб все красиво было. И мельница у нас справная, такие даже на картинках рисуют — разве плохо? И что девушке надо видеть? А что я хочу видеть? Ясное дело, хочу в город, хочу знать, как люди живут, как одеваются. У меня за всю жизнь ничего красивее деревенской вышиванки не было. Хочу на поезде покататься… Нет, на самом деле я совсем не этого хочу. Хочу, чтоб приехал принц. Пусть не на коне, хотя бы в бричке. И чтоб в этой бричке меня увез — туда, где поезд, и театр, и много людей, все разные, и конка…

Мали много чего в мыслях своих девичьих хочет, а пока ноги сами послушно несут ее к реке, босые пятки вздымают побелевшую от жаркой засухи пыль, длинная рясная деревенская юбка с одного боку подоткнута за пояс, чтоб не путалась при ходьбе, на мостках Мали подоткнет ее еще повыше, а то подол в воде полоскаться будет. Тяжелая корзина с бельем плечо оттянула, стирки на полдня, надо успеть, пока погода держится. На мостках уже и Гала со своим узлом, вот хорошо, хоть есть с кем словом перемолвиться, а то засохнешь, как лягушка в банке. Гала — самый близкий человек для Мали, не считая, конечно, мамы-папы и брата Залмана. Обе они, ясное дело, девушки занятые, Гала дома тоже не прохлаждается, работы хватает — за скотиной ухаживать, корову доить, да пока в хате приберешься, печку подбелишь. Но уж как есть свободная минутка — подружки друг друга найдут.

— Привет, Мали, а я тебя вже жду, сумно одной.

— С добрым утром, подружка. Давно не виделись, аж со вчерашнего вечера! Что новенького в местечке?

— Та шо там може буты новéнького? Лито настало, дачныки вже прыйихалы, — высокий голос Галы разносится над водой, кажется, летит на тот берег, к перелеску, туда, вдоль дороги, далеко-далеко. — На наший вулыци знялы хату — батько з матиръю ще нэ стары, а сын вже дорослый парубок, такий высокий, красывый, як дивчина, Ициком кличуть, я чула. Мабуть, из ваших.

«И ничего я такого в мыслях не держала», — Мали сама перед собой оправдывается, вспомнив недавно проскочившую мимолетную мысль, а лицо ее заливает краской так, что Гала, глядя на подругу, удивленно вскидывает брови:

— Что с тобой? Голова закружилась? Ты нэ дывись на воду, бо витром полоще, як спидныцю у балеи.

— Ой, Гала, ты опять сама не знаешь, на каком языке говоришь! Ты выбери какой-нибудь один, а то ведь язык сломаешь.

Мали всегда смеется над речью Галы — не по-русски, не по-украински, смесь какая-то, но очень смешная и сочная, как салат у бабушки Нехамы. Мали не знает слова суржик, салат понятнее. Ну где еще вы такое услышите: «По-над лисом в ночи лунае… музыка чаривнойи красоты». Мали как услышала — обомлела, это так Гала сказала, давно, еще прошлым летом, когда дачники музыку завели поздно вечером, в полнолуние…

Ну, да, правда, тогда еще этот парень, Ицик, все поглядывал на нее, но ни разу подойти не решился, даже когда они там свой граммофон заводили, а деревенские-местечковые в отдалении садились послушать. Но это ж целый год прошел, он и забыл уже, наверное, что есть такая Мали. А уж она так точно ни разу его не вспоминала. Ну, может, раз или два — не больше. Ладно, пора за дело.

Мали деловито приспосабливает подол юбки, чтоб не намочить, хотя все равно он намокнет, и берется за свою стирку. Гала рядом занята тем же. Девушки привычно превращают свою работу в веселую игру — то синхронно раскачиваются, как бы танцуя, выполаскивают мылистую глину из простыней, то затягивают на два голоса песню и сами радостно слушают, как разносятся их голоса над водой.

Им и невдомек, что из окна ближней мазанки наблюдает за ними молоденький дачник, студент Ицик — он целый год, с прошлого лета ждал дачного сезона, мечтал увидеть поразившую воображение деревенскую Мадонну — роскошную кареглазую блондинку со стройными ножками, словно сошедшую с полотен фламандцев. Еще тогда он старался не пропустить этот волнующий момент, когда две подружки приходят со своей стиркой на мостки, глаз не мог оторвать от такой естественной, такой природной красоты.

Кто бы ему сейчас сказал, что года не пройдет, как он привезет юную красавицу в город, и свадьба будет пышной, и стакан он разобьет с одного раза, и на руках его и красавицу Мали пронесут по всему залу, как принца и принцессу, — не поверил бы! А оно все так и вышло. Только сначала был другой праздник.

В рекреационном зале юридической коллегии выпускники жмутся друг к другу в ожидании торжественной церемонии. Ректор в шелковой мантии приглашает публику занять места. Публика — это папы-мамы, друзья и преподаватели, видные юристы — адвокаты и судьи.

Ректор выходит к кафедре:

— Сегодня мы выпускаем из этих стен новую смену, будущий цвет юридической мысли. Пожелаем нашим юным, теперь уже, можно сказать, коллегам большого светлого пути и большого личного успеха!

Зал взрывается аплодисментами, а потом студентов начинают вызывать по одному и вручать дипломы.

— Исаак Слепак, — вызывает ректор.

Ицик взмокает, покрывается девичьим румянцем, но храбро идет к кафедре, как к биме в синагоге. Ректор вручает ему свернутую в трубочку бумагу, перевязанную голубой лентой и скрепленную красной сургучной печатью, жмет руку, желает успеха, при этом жалостливое выражение лица выдает его мудрое понимание реальности.

А вот родители от счастья совсем растаяли, шутка ли: сын — адвокат, не подвел фамилию. Дед — цадик, известный человек в городе, отец, слава богу, тоже с профессией — преподает математику в коммерческом училище, старшие дети давно устроены. Первенец учился в Германии, теперь практикующий врач, обосновался, правда, в Австро-Венгрии, в городе Зальцбурге, далеко, зато прочно стоит на ногах. Дочка удачно замуж вышла, они с мужем держат аптеку в польском городе Белостоке. Теперь вот и младшенький, мизинец, на пороге блестящей карьеры.

Домой возвращаются с шиком, на извозчике.

— Теперь тебе надо подумать и о личной жизни, жениться пора, — в ужасе слышит дипломированный юрист.

Жениться? На ком жениться? Зачем? Паника сбивает дыхание, но в это время Ицик уже слышит собственный рассудительный ответ:

— Сначала надо определиться — где служить буду, где жить, а эти дела подождут.

«Сначала определиться» — в этом он весь, таким и остался на всю жизнь.

* * *

Исаак Слепак, гражданин города Киева, вполне законный, с видом на жительство, теперь уже адвокат со стажем, частный поверенный с практикой, достаточной, чтобы содержать семью — жену и трех дочерей. Годы ушли на это, а его Мали все так же хороша, как тогда, на пышной еврейской свадьбе, как раз на Новый год, да что там, на новый век — двадцатый. Все люди, сколько их есть на белом свете, праздновали наступление двадцатого века, фейерверки не утихали всю ночь, а ему и его Мали тогда казалось, что это все для них двоих, что все празднуют их торжество.

Годы обходят стороной его красавицу — светлые кудри нимбом над крутым лбом, темные, почти черные глаза с искрами, рубенсовские формы после четырех родов стали еще заманчивее. Горе, конечно, не обошло их: был сын, и вот уж сколько времени Мали его оплакивает — не уберегли первенца. Не бывает счастья без горя. А дочери все три как на подбор, одна другой краше, вот-вот заневестятся. В общем и целом жизнь Ицика удалась, устоялась, четко оформилась. Клиентов хватает, жена — вот она, верная и преданная еврейская жена, хорошая хозяйка, любящее сердце. Квартира в центре, вполне достойная для человека его положения.

Вот только Мали, потеряв сына, как-то враз с Богом поссорилась. Раньше по праздникам вместе с мужем в синагогу ходила, до самой двери под руку. В пятницу вечером накидывала на голову кружевную косынку, укрывала скатертью свежую халу, зажигала свечи. Теперь перестала.

— Мальци, зиселе (сладенькая — ид.), ты, похоже, Всевышнему совсем от дома отказала — свечи не зажигаешь, в субботу, как в будний день, то печку затопишь, то за покупками наладишься. Мне не мешает, но что люди скажут?

Ицик не лукавит, он еще со времен учебы в коллегии привык считать себя либералом, старается не упустить новые веяния, прислушивается к политическим событиям. Бывает, заглянет на какое-нибудь разрекламированное в прессе собрание либералов-ниспровергателей. Там говорят дельные вещи — о всеобщем благоденствии, социальной справедливости. Понятно, что не очень реально, зато красиво. И частный поверенный Исаак Слепак вполне искренне одобряет новые идеи и искренне верит, что вот придут новые, молодые силы, и жизнь станет совсем другой, чистой и доброй. При этом он очень оберегает от любых поползновений свое свободолюбие и независимость, дорожит своими прогрессивными принципами, не терпит контроля над собой — куда пошел, где был, когда вернулся. Человек он по натуре деликатный, муж внимательный, да и Мали понимает свои задачи, свои обязанности, потому свободу мужа не ущемляет.

Но все эти принципы и постулаты отступают на дальний план, как только приезжает из Махновки теща Дебора, мать Мали. Она появляется на своей бричке, тяжело нагруженной мукой, маслом, сырами, круглыми ковригами белого пшеничного деревенского хлеба, потрошеным гусем, медом и деревенскими яблоками. Размашистым шагом несет в дом свою поклажу — перевесив через плечи, как коромысло, широкий мягкий ремень с двумя огромными узлами на концах, не позволяя себе отдышаться на лестнице между этажами, втаскивает все привезенное в прихожую и только там тяжело опускается на табурет:

— Все. Дальше — сами.

Мали бежит во двор, обнимает за шею лошадку Луньку, сует ей в мягкие губы осколочек сахара, шепчет в ухо добрые глупости, привязывает к старой черешне — так все в их дворе делают, кто на лошадях приезжает, — потом вихрем взлетает к себе и начинает разбирать гостинцы. О, как хорошо, свежая мука, нового помола, можно яичную лапшу замесить — у Мали почти уже кончилась прошлогодняя. Гусь какой жирный, надо шкварки выжарить, жир отцедить, да посолить покруче, чтоб не прогорк… Все нужное, все вкусное. Большое подспорье даже для бюджета частного поверенного. Ицик неплохо зарабатывает, и вид на жительство у него уже постоянный, но, чтобы получить все это, надо было завести дружбу с руководством коллегии, а чтобы сохранять — постоянно поддерживать ее. Такая дружба — дело дорогое, требует больших расходов: то в клубе, то у себя дома нужно застолья устраивать и для коллег — уже сложился за годы практики круг общения, нельзя замыкаться, — и для начальства.

Ицик, хоть и смущается, что к лошади приблизиться не рискует, искренне рад теще: спасибо, пусть еще приезжает, места в квартире хватит. Да и пока она гостит, Мали душу отводит — нет конца их разговорам про Махновку, про мельницу, про деревенскую подружку Галу, про брата Залмана, он уже, наконец, женился, жену взял красавицу Лею, из хорошей семьи, теперь первенца ждут.

— Мамале, родненькая, как же я по вам по всем соскучилась! Ну, рассказывай скорей, как дома, как мельница, как Залман? — Мали торопливо задает свои вопросы, а руки ее еще быстрее собирают на стол — фарфоровый чайник, свежие бублики с маком, вазочка с красной икрой, черную Ицик не разрешает — не кошерно.

— Та все у порядке, доню, дом на месте, речка бежить, мельница колеса крутить, жернова не стерлись. Залман наш на свою Лею не насмотрится, русалкой называеть. А она, бедняжка, так тяжело беременность переносит. Живот огромный — через месяц с небольшим ждем. Так она спешит все подготовить — пока Залман с отцом на помоле занят, сама комнату побелила, сама все подушки-одеяла во дворе развесила, выветрила. Я сто раз говорила ей — побереги себя, тебе много сил еще понадобится. Нет, не слухает. Спасибо, хочь Гала твоя, бывает, забежить, то Лее поможе, то просто добрым словом перекинется, хорошая девочка, а какая красавица! Они с Леей даже чем-то похожи. Ну, ясно, что не теперь, теперь наша Лея — живот и глаза… Хоть бы уже родила скорее, и мне спокойней будет, и Залман в берега войдет, а то он сам с собой не управляется из-за своей любви и заботы.

— Не волнуйся, мама, все будет бесэдер. Ты от волнения уже, как Гала, языки перемешиваешь, не надо. Ты рожала, я рожала — все рожают, и ничего. И Лея родит. Ты как думаешь, кто будет?

— По-моему, мальчик. Живот прямо торчком стоит, и она от кадушки с солеными огурцами далеко не отходит.

— Ну и хорошо, а то у меня одни невесты… — Мали на мгновение темнеет лицом, тенью пробегает мысль о том, что и у нее были не только невесты, незабвенный сыночек как живой перед глазами. Но надо держаться.

— Скажи мне, мама, а у самой Галы как жизнь? Так хочется ее повидать. В последний раз, как была дома, мы даже не поговорили как следует, так, парой слов перебросились. Что с ней? Может, меня забыла или знать не хочет?

— Забыла не забыла — не знаю, не скажу. Только ей, бедняжке, не до тебя: хлопцы ее совсем от рук отбились, неслухи и бузотеры. Гала, бедная, людям в глаза смотреть соромится, бо они уже всех допекли, что местечковых, что деревенских: и пьють, и матюкаются, и на мать руку поднять уже пробовали. Павло сколько раз с ремнем в руках за ними по улице гонялся, да все без толку. Одна польза: на своих обормотов глядя, сам пить перестал, видно, совесть заела, как со стороны увидел, кого вырастил.

— Ну, хоть так. Они же еще сопляки совсем, может, подрастут — ума наберутся.

Ицик понимает — мать с дочерью разве наговорятся? Вот и не мешает им. А сам, посасывая глиняную трубку, поглаживая себя по гладко бритой голове, предвкушает: вот теща уедет домой — и он выберет одну из привезенных ею пышных белых ковриг, нарежет толстыми ломтями, сложит в свой адвокатский портфель и пойдет рано утром к солдатским казармам. Это одноэтажные строения в двух кварталах от их дома, окна на высоте груди человека, на его стук форточку откроют, уже знают его. И он обменяет пышные пшеничные ломти на черный, ржаной, с хрустящей коркой солдатский хлеб. С тещиным деревенским душистым маслом — самое то, Ицик толк в еде знает. Он удобно устроился в любимом кресле, укутал ноги толстым пледом, засмотрелся на любимый ковер на стене — зеленые розы на белом поле — и так размечтался о вожделенном бутерброде, что, кажется, даже почувствовал аромат свежего масла. Что правда, то правда, вкусно поесть Ицик с детства мастер. А Мали знает его слабость и только посмеивается, когда он, возвращаясь из суда или из конторы — кабинет у него в конторе, он дома не работает — начинает принюхиваться:

— Что у нас сегодня на обед, зиселе? А когда будут гусиные шкварки? — и усы его при этом смешно топорщатся, как будто тоже принюхиваются.

А его зиселе-сладенькая, его Мали, Мальци, Малка, Мария Менделевна на русский лад, так и не научилась быть адвокатской супругой, городской дамой, грустит о своей Махновке, о мостках на речке, где ее приметил Ицик и потом увез, скучает по своей подружке.

Гала пошла под венец в тот же год, что и Мали. Самый красивый парень в деревне, кузнец Павло ей достался. Знал, шельмец, как девчонки по нему сохнут, потому не спешил, выбирал с пристрастием: чтоб справная была, да с приданым, да чтоб пела хорошо, да чтоб вышиванки носила самые красивые… Ну, конечно, мимо Галы разве пройдешь — она и тогда была лучше всех, да и по сегодня в местечке самая красивая, самая веселая, самая звонкая. И самая лучшая подруга. Павло, ясное дело, не подарок: и пьет, и по пьяному делу жену поколачивает, да она все терпит — потому что любит и потому что растит двух сыновей-шалопаев, старший Василь, младший Дмитро — неслухи, но хороши собой и крепкие, не сглазить бы. Всякий раз, как Мали приезжает в Махновку, они с Галой наговориться не могут, столько всего в жизни происходит, кто поймет так, как подружка! И они, теперь уже вполне зрелые, семейные женщины, как девчонки, бегут к заветной скамейке под кустом сирени, спешат выговориться друг дружке.

Гала, бывает, пожалуется — кому ж еще душу откроешь, как не подруге. Случается, даже синяки показывает. Но хозяйством своим гордится, дом у нее крепкий, достаток надежный, муж пусть и пьет, но в своем деле мастер, все знают. Так что жизнь получилась.

Раньше Мали, бывало, как приедет, забегала к подружке — посмотреть, как живется, какие новые рушники вышила, какими цветами и птицами печку расписала.

Мали тоже есть что рассказать: о том, как в городе непросто, о дочках-красавицах, о том, как с ними на Днепр ходит, учит плавать, а они никак. А больше всего — о своем сыночке Гирше, светлая голова, большим человеком мог стать, да не судьба. За два года до бар-мицвы река забрала его, и не нашлось живой души помочь! Если бы Мали была рядом! Она Днепр туда-обратно без отдыха переплывает. Но Мали рядом не было, никого не было.

— А Бог — он где был в тот момент? Я ему не простила, больше с ним и не говорила ни разу, и не прощу никогда, раз он такой оказался.

Гала при этих словах пугается, начинает креститься и подругу успокаивать:

— Не греши, Мали, это судьба, а против судьбы, сама знаешь…

Но Мали и без нее понимает: все равно надо жить, дочери у нее, муж, дом и родные на мельнице, и всем им она нужна.

А особенно теперь, когда время такое зыбкое наступило. Дочки утром уходят в гимназию — пока их домой дождешься, все глаза в окно высмотришь. И муж, ее Ицик, после работы частенько не сразу домой спешит — все какие-то собрания, митинги, поди проверь, где он время коротает. Правда, ему это все бурление на самом деле нравится, он и дома за обедом любитель порассуждать о том, что общество требует обновления, новые идеи должны проложить себе дорогу. Мали новые идеи мало волнуют, ей лишь бы только дома, в семье было все в порядке, а для этого новые идеи совсем не нужны. Вот новый диван — это Мали понимает, радуется, когда в доме, наконец, появляется этот диван, мягкий, большой, с высокой деревянной спинкой, с полочкой, на ней можно поставить статуэтки, или цветы, или вазочку с конфетами, хотя, конечно, Ицик положит там свои журналы-газеты-блокноты. Ладно уж, все мужчины до старости дети, пусть бегает на свои митинги, потом ведь все равно домой идет. Это лучше, чем у Галы. Мали привыкла принимать жизнь, как она есть, лишь бы без резких поворотов.

Только на самом деле так не бывает.

Жизнь бьет наотмашь

Телеграмму принесли, когда Мали была одна дома. Прочитала — и обмерла. Сообщение из родной Махновки, но не от своих, из местечковой управы. Непонятно, что случилось, но ясно, что беда и ей надо срочно домой. Она так себя и услышала — «домой», будто не было этих полутора десятков лет в городе, с мужем и детьми. Даже совестно стало. «Ицик бы обиделся», — подумала Мали, а руки уже собирали баул в дорогу. И Мали всю дорогу, забыв о своей давней ссоре со Всевышним, молилась, чтоб все было хорошо.

Но все было плохо. Убитых из дома уже унесли, и первое, что увидела Мали, была стена, покрытая красно-белым крапом: месиво из крови и мозгов — то, что осталось от ее невестки Леи, жены брата Залмана. Она, на восьмом месяце беременности, когда бандиты ворвались в дом, бросилась вперед — хотела защитить мужа и его родителей, а может, подумала, что увидят ее живот и отступятся. Не выжил никто. А два молодых красавца, рожденные и взращенные тут же рядом, в Махновке, и не думая прятаться, переступили через убитых и, оставляя кровавые следы своими сапогами сорок последнего размера, отправились прямо в шинок: видно, добыли-таки какие-то деньги в доме или в лавке. Там их и взяла полиция по следу.

Мали при виде этой кровавой картины не упала, окаменела, судорожно вдохнула, а выдохнуть не смогла, осталась с открытым ртом и сомкнутыми глазами, и два ее передних зуба — два белоснежных молодых резца — с кровью брызнули изо рта туда, на кровавую стену с такой силой, что остались в стене, в мягкой штукатурке, и кровь Мали смешалась с кровью Леи.

Судебное заседание проводилось тут же, в местечке — выездная сессия. Ицик присутствовал, но только как зритель: родственник, конфликт интересов. Людей собралось много — можно сказать, все село — и деревня, и местечко. Опухшая от слез Гала в черном платке глаз от земли не отрывала. Павло рядом — чернее тучи. А два красавца с любопытством рассматривали судью, присяжных, адвоката — полная команда прибыла из столицы. Собственно, доказывать ничего не пришлось, и так никто не сомневался, что это кузнецово отродье — их в селе иначе и не называли, да они и сами не отказывались, признали, что их рук дело, хоть видно было, что сожаления не испытывают. И потому сразу, как секретарь суда изложил суть дела, Гала поднялась со скамьи и горько в тишине проговорила:

— Цэ ж мойи сыны, я йих народыла та й годувала. Накажить обох по закону, а мэнэ вбийте, я бильше всих винувата. И ты, Мали, мэнэ забудь навики, нэма мэни оправдання. Значить, трэба, щоб и мэнэ нэ було на свити, — от волнения она совсем языки перемешала. Замолкла и побрела прочь, не отрывая ног от пола.

Гулкий ропот сменил мертвую тишину:

— На каторгу их, душегубов!

— Вон с нашей земли, звери!

— В Сибирь вурдалаков!

— Чтоб им земля разверзлась!

— Судить по всей строгости негодяев!

— Не прощать убийц!

Так высказалась украинская община. Так решил суд: обоих за убийство и грабеж сослали в каторгу в Сибирь. Навечно, без права помилования.

История распорядилась по-другому.

Мали больше никогда не приезжала в местечко, но знала, что Гала горя не пережила: дождалась холодов, затопила на ночь печку и перед сном тщательно закрыла вьюшку. Наутро нашли ее с мужем уже холодных. Только их хата недолго пустовала.

За всеми горестями Мали как-то ухитрилась совсем не заметить, что делается на свете. А на свете делалась революция. Уже Великая Октябрьская — которая по новому стилю в ноябре. Потому убийцы ее близких, не прошло и трех лет, вернулись в родное село комиссарами в буденовках со звездами, вернулись в родительский дом с благородной целью — представлять советскую власть, насаждать высокие духовные идеалы, строить светлое будущее в родной Махновке.

Но светлое будущее хоть в местечке, хоть в городе приходится строить только на обломках темного прошлого — сначала сломать, а там видно будет.

Обломки адвокату Ицику Слепаку совсем не понравились. Да и кому понравится: спать ложишься при одной власти — встаешь при другой. Налаженный за долгие годы быт трещит по всем швам и без швов, по ровному месту. Работа? Какая может быть работа у частного поверенного, если суд вершится не по закону, а в соответствии с революционным самосознанием? Сколько красивых, возвышенных, справедливых слов слышал он совсем не так давно на митингах и собраниях, сколько сам написал гневных и страстных памфлетов в свободной прессе в защиту угнетенных и обиженных! И что? Вспоминать теперь, как он всерьез рассуждал, сидя в любимом кресле, чем солдатский хлеб лучше деревенского? Так ни того, ни другого давно уже в глаза не видели. Адвокат Слепак приносит домой продуктовый паек: кулечек чечевицы, кулечек сухого гороха, пол-литра постного масла. А за керосином надо два часа в очереди стоять. И еще того хуже — преступники, убийцы, он своими глазами видел, что они сотворили с семьей его жены, стали комиссарами, это они теперь решают, какое будущее надо строить. Вот уж с этим частный поверенный Исаак Слепак, либерал и гуманист, никак примириться не может. Нет, на таких обломках светлое будущее воздвигнуть не получится.

Надо что-то делать, спасать семью, искать решение. Хорошо хоть почта пока работает исправно. Ицик по натуре не созерцатель, он человек деятельный, потому, проведя в размышлениях не одну бессонную ночь, изучив малейшие неровности и трещины в потолке своей спальни, в одно прекрасное утро он отправил старшему брату хитро составленное письмо — вроде бы ни о чем, но брат, если захочет, поймет.

«Дорогой мой Меир! Давно не писал тебе, ты уж извини — много дел, не все успеваю. Мы живы-здоровы, но очень беспокоимся за тебя. Как ваша жизнь? Спокойно ли у вас? Как питаетесь, всего ли хватает? Как с работой? Хороший ли у тебя дом? Как дети успевают в учебе? Какие у них перспективы на будущее? И у тебя самого? Если нужна помощь, не стесняйся, пиши, я сделаю для тебя все, что в моих силах. Очень жду ответа, твой брат Ицик».

Ждать долго не пришлось, Меир понял все правильно и ответил практически сразу:

«У нас все в полном порядке, приезжай, убедись сам».

Что и требовалось Ицику, он тут же отправился в дорогу.

И уже довольно скоро, если принять во внимание неспокойные времена, Мали получила телеграмму от мужа. Читали всей семьей: Мали просто не могла прочитать латинские буквы, но не зря же у нее три гимназистки в доме. Старшая, Рина-Ревекка, строгая библейская красавица, в свои 16 лет, как только за отцом дверь закрылась, сразу стала всячески проявлять ответственность: то младшим указания дает — что надеть, да куда не ходить, то и матери осторожненько пытается посоветовать, что и как делать, что кому говорить. Мали только посмеивается: пусть привыкает, вот найдет свою судьбу — ей дом вести, опыт пригодится. Средняя, Соня, — тоненькая, хрупкая, как фарфоровая безделушка, за старшей сестрой как хвостик, смотрит на нее своими голубыми огромными глазищами с доверием и обожанием, ни на шаг не отходит. Младшенькая — Фирочка, на Пурим родилась, потому так назвали, совсем еще дитя, но без нее в доме ничего не обходится.

— Держись за мою юбку — не потеряешься, — дразнит ее иногда Мали, но какие тут шутки, малышка всегда рядом, встряхнет своими туго заплетенными косичками, сунет свой курносый носик в самую гущу событий и ждет, что из этого выйдет.

Телеграмму принесли ближе к вечеру, как раз собирались чай пить. Старый медный самовар пыхтит на краю стола, хлеб нарезан тоненькими ломтиками и круто посолен, в сахарнице мелко колотый сахар, последний. Больше ничего в доме нет, и что завтра будет — одному Богу известно.

— Ну, давай читай, что ж ты, — теребят старшую сестру все разом.

Она торжественно разворачивает листок и читает русские слова, написанные латинскими буквами:

«Все вопросы решаются положительно, ждите меня, готовьтесь».

— И что это значит? — взмахивает крылатыми ресницами Фирочка.

Рина делает серьезное лицо, чтобы все толком объяснить несмышленой малышке, но тут раздается звонок в дверь.

Мали достает из кармана свою дивной красоты вставную челюсть — после трагедии в Махновке пришлось обзавестись новыми зубами, да вот привыкнуть к ним ей так и не удалось, она с тех пор шепелявит, челюсть носит в кармане и пользуется ею, только когда в доме посторонние. Вот они, посторонние, на пороге: три молодых парня, ясное дело, то ли петлюровцы, то ли махновцы, с одного взгляда видно, что бандиты. Оттолкнув Мали с дороги так, что она отлетает к противоположной стенке, налетчики врываются в комнату и видят славную картинку: как раз три красавицы за столом, и защитить некому. Гогоча и топая сапогами по паркету, они устремляются к столу, к сестрам, уже оглядывают, раздевают глазами, плотоядно осклабясь, тянут растопыренные пальцы с черными ногтями. И тут Мали, подняв руки над головой, вырастает перед ними, словно становится вдвое выше самой себя. Откуда сила взялась, как память нашлась мгновенно. Нет, она не бьет никого, в руках у нее ни ножа, ни топора, но, собрав в своем голосе всю материнскую силу, Мали, наступая грудью на обидчиков, грозно произносит давно забытое: «Шма, Исраэль!» (начало молитвы — ид.), и голос ее звучит так яростно, что парни замирают на мгновенье и даже пригибаются, словно гром грянул над их головами. Но тут же один из них, видимо старший, прыжком достигает стола и огромным своим кулачищем бьет по столешнице. Чашки от удара подскакивают на блюдцах, ложечки звякают. И вдруг откуда-то из нутра стола со звоном выпадает то ли узелок, то ли мешочек, и по паркету рассыпаются золотые монеты, сережки, которые Мали давно искала, цепочка, когда-то мать подарила в день рожденья, и еще, и еще… Все драгоценности, накопленные за целую жизнь не одного поколения. Ясное дело, Ицик, никому не сказав, припрятал на еще более черный день все, что стоило хоть каких-то денег.

Три героя самоотверженно бросаются на пол и при свете керосиновой лампы, яростно отталкивая друг друга, елозят по паркету, собирая неожиданно свалившийся на них золотой дождь, на карачках ползут до самой печки, куда монетки покатились…

Мали тем временем хватает дочерей в охапку, заталкивает их в кладовку, запирает и задвигает перед дверью старый кованый сундучок — все это мгновенно, как бывает, когда край.

Но можно было и не торопиться: бандиты, разгоряченные видом золота, уже забыли про другую драгоценную добычу и шумно уходят из дома, ногами распахнув дверь на лестницу. Мали грузно опускается на пол, но тут же вскакивает, деловито запирает дверь на ключ и на цепочку и только после этого выпускает своих пташек. Девочки стараются унять дрожь, но у них не выходит, их бьет озноб, как нагишом на морозе.

— Все, девочки, успокоились, все живы-здоровы, ночь за окном. Спать пора, будем теперь ждать папу, — подытоживает день Мали.

Месяц ожидания тянется, как год. Нет, как целая жизнь. Потом приходит письмо — не из Зальцбурга, из Белостока, от сестры Ицика.

«Мали, дорогая, скорблю вместе с тобой: ты потеряла мужа, я — брата. Ицика больше нет с нами. На пути за вами от Меира он заглянул ко мне повидаться и, наверное, в дороге заразился „испанкой“. Я сделала все, что в человеческих силах, но от судьбы не уйдешь. Горе. Будем молиться, чтоб ему было хорошо на небесах».

Мали горевала недолго, всего несколько минут. Она просто не поверила этому письму. Молча сняла со стены портрет мужа, поставила в платяной шкаф, внизу, где туфли стоят. Там он и остался жить, этот портрет, можно сказать, навсегда. А потом молча собрала маленький узелок — хлеба, соли, луковицу и бутылку воды. Нашла в шкафу белую деревенскую косынку, повязала голову по-крестьянски. Дочерям наказала: одну ночь без меня переночуйте, никому не открывать дверь, как будто вас нет дома. Никуда не выходить, как будто вас нет на свете. Завтра вернусь — начнем жить дальше.

Дорога у Мали лежит неблизкая, но она так занята своими мыслями, что и не заметила, и не запомнила, как добралась до реки, связала в узелок одежду и, держа над головой всю свою поклажу, переплыла Днепр, немного обсохла на берегу, снова оделась и побрела дальше. Горькие мысли заполнили ее душу до самого края. Не мог ее Ицик вот так бессмысленно уйти из жизни. Видно, из ее жизни надумал уйти. И то сказать, что это за жизнь для такого человека, как Ицик, — образованного, уверенного в себе, привычного к раз и навсегда установленному порядку. Работать за кулек пшена? Каждое мгновение опасаться окрика про очки и шляпу? Горбиться от чувства ответственности за семью? Кто это выдержит и кто его осудит? Для него и в добрые времена свобода была дороже любви, не зря он так легко сбегал на митинги-собрания, а то и просто в клуб — кто теперь проверит? Нет, просто Ицик решил начать другую жизнь — так окончательно решила Мали, и эта жестокая догадка разбавила ее горе гневом и обидой. За всеми своими горькими думами Мали и не заметила, как добрела до ворот лавры.

Она уже была здесь однажды, давно, когда судьба отняла сына. Двое суток без еды и воды бродила по лабиринтам подземелья. Онемев от горя, не отзываясь ни на чьи оклики, не слыша обращенных к ней слов, выглядела, как глухонемая паломница. Только пришла она сюда не в поисках Бога, не за новой правдой, а словно бы сошла в преисподнюю. Здесь ничто не напоминало ей о прежней жизни, здесь был рубеж, порог другого мира, и Мали вышла из лавры, оставив там, в подземелье, стон своей души, готовая начать чувствовать новую боль и новую жизнь.

Вот и теперь она шла за тем же. Немолодая уже женщина в деревенской хусточке, льняной кофте и сборчатой деревенской юбке, Мали выглядела совсем как украинка. Пока молчала. И она снова, как в тот раз, побрела среди мощей и фресок, не видя ничего перед глазами, не слыша колокольного звона, не вспомнив ни разу, что в узелке у нее есть хлеб и вода, словно глухонемая или безумная. А когда совсем сил не осталось, свернулась клубочком на траве, прислонившись широкой спиной к теплому, нагретому солнцем валуну, и то ли уснула, то ли выключила сознание, как выключают электрическую лампочку. И мыслей больше никаких не осталось. Долго ли продолжалось это небытие, Мали не знает, но только когда она вернулась домой, дочери сидели у стола, нахохлившись, как испуганные птенцы, а увидев ее живую, в голос разрыдались все вместе.

— Дочери мои, — торжественно произнесла Мали, даже встала со стула по такому случаю и строго посмотрела на свой цветник. — Вам жизнь строить, посмотрите на меня. Не ищите красавца, не ждите принца на белом коне. Пусть будет на извозчике или даже на своих двоих. Но пусть будет ровня и любит вас больше, чем себя и свои удовольствия.

— Все ты выдумала, папа не такой! — горячо вступилась за отца Рина.

— Папа не такой, — эхом отозвались младшие.

— Я знаю, что говорю. Сердце не обманешь, — жестко пресекла все споры мать.

Она так до конца жизни и не поверила в смерть мужа, хотя никаких следов его существования никогда никто не обнаруживал, зато сразу приняла его исчезновение как измену и не забыла обиды до последнего вздоха своего.

Мали дала девочкам немного поплакать, не слишком долго, чтобы не раскисли, а потом поднялась, выпрямила спину и объявила свой вердикт:

— Погоревали — и хватит. Идем жить дальше.

Легко сказать! А как жить? Где взять денег на хлеб, на дрова, на керосин? Чем платить за учебу? Голову сломаешь.

На самом деле в жизни все как-то устраивается. Первой нашла работу Рина.

— Хорошая такая работа, сладкая. В кондитерской на Крещатике, — радостно сообщила она дома.

Красавица Рина, русоволосая, с медовыми глазами и бровями вразлет, с тонкой талией, стройная, высокая, неплохо образованная — лучшая частная киевская гимназия дорогого стоит — похоронила все свои девичьи мечты и пошла продавать шоколад, чтобы в доме хлеб был. И никогда ни слова жалобы или обиды.

А спустя еще пару лет и средняя дочь Соня свою судьбу определила. Для начала пошла секретаршей в какую-то контору, стало чуть легче, тем более что Мали приспособилась давать домашние обеды: трое-четверо одиноких старых евреев приходили на ее «изысканный обед». Обычно это был луковый суп, честно скажем, совсем не то, что предлагает французская кухня, просто похлебка из лука и картошки, чуть забеленная молоком и сдобренная черным перцем, да каша на воде с каплей масла. Но и такая малость помогала держаться немощным старикам, а Мали, хоть и не зарабатывала на этом гешефте, зато чувствовала, что не зря коптит небо. Один из ее постоянных клиентов, бездетный вдовец Моше Табачник, со временем совсем обнищал и одряхлел, остался без единого зуба. Он так до конца жизни и приходил в обед к Мали, и она, как бы ни было скудно в доме, находила для него пару ложек манной каши и кусочек масла. А потом он исчез. Как говорится, по естественной причине.

А жизнь по этой самой естественной причине продолжалась, как она продолжается всюду и во все времена. Рина по-прежнему украшает собой кондитерскую. Соня расцвела, заневестилась и вскоре вышла замуж по вполне жаркой и взаимной любви за веселого, доброго, очень интеллигентного молодого человека и вместе с ним уехала по комсомольскому призыву строить социализм. Только жизнь распорядилась так, что довести свое благородное дело до финала ей не удалось. И вовсе не из-за невыполнимости идеи, нет. Хрупкая, фарфоровая Соня раньше срока выбилась из сил, надорвалась, а может, заразилась, и первая же простуда обернулась тяжелой и бурной хворью, тогда это назвали совсем как в дамских романах — скоротечной чахоткой. Умирающую, муж привез ее обратно в Киев. А когда схоронил, совсем растерялся. Каждый день он приходил в дом с бутылкой самогона, заткнутой сухим кукурузным початком, и почерневшая от нового горя Мали ставила на стол хлеб, селедку, картошку «в мундире» и два граненых стакана. Они молча выпивали горькую чарку, и Мали, подперев голову кулаком, сухими глазами смотрела, как текут слезы по щекам зятя, а потом укладывала его спать на диван с высокой деревянной спинкой. Это повторялось изо дня в день какое-то немалое время, но постепенно он стал приходить все реже, а потом и совсем исчез из жизни семьи. Даже имени не осталось.

И маленькая Фирочка, пришло время, выросла, спрятала все в тот же бездонный семейный шкаф свой гимназический аттестат, работать пошла в среднюю школу — гимназии уже совсем отменили. Повязала красную косынку и стала пропадать на комсомольских собраниях. В свободное время с лучшей подружкой Мурой и другом детства Борькой Либензоном они бегали на все поэтические вечера и на все комсомольские маевки. Кончилось дело, как водится, замужеством. Нет, Борька тут совсем ни при чем, все из-за подруги Муры. Она позвала Фирочку съездить на выходные к родственникам в провинцию.

— Мама, можно я поеду? Мура к своей тете зовет. Ты же Муру знаешь, что может случиться?

— Ничего не может. Но приличные девушки в чужой дом с ночевкой не заявляются.

— Мама, ну какой же он чужой? Это родная тетя моей подруги. Ты же знаешь маму Мурки, так это ее родная сестра. А муж ее, Муркин дядя, — он вообще раввин…

— А грейсе нахес, раввин (большое утешение — ид.), — насмешливо пробурчала Мали, но отпустила свою младшенькую в первый раз в жизни с ночевкой из дома.

Через пару дней девушки вернулись домой веселые и довольные, наперебой рассказывали, как удалась поездка, где были, что видели. А вскоре неизвестно откуда, как чертик из табакерки, появился этот высокий синеглазый парень, молчаливый и неулыбчивый, судя по его круглому «эл», родом откуда-то из Польши. Как потом подтвердилось, из самой Варшавы, только давно еще, до революции, в детстве привезенный в Украину. Появился — и Мали сразу поняла: не стоит тратить силы отваживать, этот пришел навсегда. Как ни старался друг детства Борька, все зря, он так и остался другом детства и с годами превратился просто в фотографию в семейном альбоме. А синеглазый Авраам Быстрицкий пришел — и остался.

Никто не собирался создавать семейную традицию, простое совпадение: они поженились, так же как Мали с Ициком, на Новый год. Только хупы (венчание — ид.) уже не было, и никаких фейерверков, даже стакан жених разбить не пытался, ограничились походом в ЗАГС, а потом семейный ужин, скорее просто чаепитие — самовар, горячие бублики с маслом, варенье в фарфоровых розетках.

В маленькой комнате со старинным ковром на стене — зеленые розы на белом поле, — с платяным шкафом в углу и кроватью с железными хромированными шариками зарождается новая семья. Утром Авраам уходит на работу в обувной магазин, целый день за прилавком, а вечером после работы спешит, как на работу, и куда бы вы думали? В театр! Один, без молодой жены. Мали никак не может понять:

— Разве так живут молодожены? Почему ты соглашаешься? Какой может быть театр, когда молодая красавица-жена одна дома? Где такое видано?

А Фирочка всякий раз наново объясняет:

— Послушай, мама, послушай и запомни: это совсем не тот театр, где сцена и канкан с барышнями. Это а-на-то-ми-ческий театр, там анатомию человека изучают. Авраам учится на врача, он туда на учебу ходит, он уже без пяти минут врач, столько всего знает!

Мали, все принимая и со всем соглашаясь, в душу нового зятя не впускает. Не скандалит, конечно, да и не с чего, живут мирно, хотя трудно. Фирочка и сама иногда робко замечает мужу:

— Пока ты профессором станешь, жизнь кончится, а мы с тобой и не заметим.

Авраам рассудительно успокаивает:

— Если не учиться, она все равно кончится, так что не жалей. Поверь мне на слово, лучше быть женой врача, чем женой продавца ботинок. Во всяком случае, полезнее для здоровья.

С детских лет Авраам мечтал о профессии врача. Сначала это были детские представления — сделать так, чтобы мама с папой были всегда и оставались молодыми и веселыми. С возрастом его мечтания становятся более осмысленными. Юность Авраама Быстрицкого пришлась на жестокое время. В революционные годы, в короткий период его комсомольской активности, чехарда властей, девальвация духовных ценностей и даже самой цены человеческой жизни — все это привело Авраама в продотряд. Вместе с такими же энтузиастами он поехал однажды по деревням в поисках лишнего хлеба у хозяев — такой тогда придумали безнадежный способ накормить голодных. Обернулось бедой: группа юных революционеров попала в руки бандитов, особых разбирательств не было, их просто поставили в ряд на краю песчаного карьера и без долгих разговоров постреляли одной очередью, мальчики и осыпались в яму, зиявшую за их спинами. А довольные патриоты неньки Украины поспешили убраться, пока красные их не поставили на том же обрыве.

Авраам упал в яму на миг раньше, чем пуля просвистела. Отлежался, выбрался из-под тел товарищей и побрел домой. Ему тогда было 19 лет. Его рыжая густая шевелюра стала серой — проседь появилась за часы, проведенные среди убитых. Левый глаз, как шутил сам Авраам спустя годы, сменил ориентацию — появилось легкое косоглазие и осталось навсегда. К чести Фирочки, она этого просто не замечала, видела только редкую васильковую синеву его взгляда и пышную шапку волос. Вот после того эпизода он и понял, что нет в мире дела важнее, чем врачевать тело и душу человека. Все прочие грани жизни казались Аврааму некими дополнениями к главной задаче, ценными, но не обязательными переменными. Он весь заострен на медицину фанатично, стремится овладеть всеми тайнами профессии и искренне убежден, что врачевание — это не только набор знаний и умение их применять, но и специфический характер, особый, отличительный образ жизни, некое посвящение свыше, служение, миссия.

И он упорно каждый вечер, едва успевая перекусить после работы, бежит на лекции или в этот самый театр мертвецов, который так не одобряет теща.

* * *

Впрочем, вскоре теще становится некогда забивать себе голову проблемами зятя. Живут себе, любятся — пусть их. А тут старшую дочь красавицу Рину высмотрел в кондитерской за кассовым аппаратом солидный жених, врач-стоматолог Илья Сокольский. Не очень, правда, молодой, вдовец уже и с двумя детьми, но и невесте давно не 17 лет, а из приданого у нее только и есть, что доброе имя. Да и очередь из влюбленных рыцарей как-то не просматривается, видно, белых коней своих растеряли по пути к ней, так что выбирать не приходится. Свадьбы особой и тут не затевают, расписались в будний день в ЗАГСе, и молодая жена переехала к мужу в обжитую другой женщиной квартиру. Но работу не бросила, по-прежнему исправно сидит полную рабочую неделю за кассой, выставляя цену чужим сладостям. Дети мужа, два худосочных мальчика — погодки, лет 8–9, встретили Рину на редкость приветливо:

— Ты теперь нам будешь вместо мамы? — хором спрашивают они.

— Нет, конечно, мама бывает только одна. Но я буду о вас заботиться, буду вас любить и никогда не буду обижать.

— Ладно, тогда живи, — миролюбиво соглашаются мальчики. А потом, переглянувшись, кивают друг другу, и Рина сразу понимает, что им надо решиться еще что-то сказать ей. Правильно понимает.

— Только ты нас не бей и папе не ябедничай, — решительно сказал, как выдохнул, старший. — И еще, знаешь, только это секрет, — он подошел совсем близко, потянул ее за руку и теплыми губами прошептал ей на ухо: — Наш папа о-о-очень жадный, у него кусок хлеба не выпросишь, будь осторожна.

Рина не поверила. Но доктор Сокольский очень скоро доказал молодой жене, что дети у него на редкость правдивые. Если в доме появляется что-нибудь вкусное — шоколадка из кондитерской или куриная ножка, Рина угощает детей в укромном уголке огромной двухэтажной квартиры — они давно уже облюбовали себе закоулок под лестницей, там и устраивают свои маленькие пирушки — мачеха по секрету от родного отца подкармливает мальчиков, как может. Иной раз он застает их за этим преступным занятием, тогда вспухает скандал, детей отправляют в их комнату, Рина уходит плакать на кухню, глава семейства запирается в кабинете. А через пару часов выходит с примятой диванным валиком щекой и обиженным тоном требует чаю. Жизнь возвращается в берега.

Увы, хрупкая семейная конструкция продержалась недолго. То ли из-за того, что однажды молодая жена ненароком разбила сахарницу из сервиза, то ли любящий папаша заметил, что сыновья бегают за мачехой как хвостики, только он закатил вселенский скандал с рукоприкладством, и Рина в чем стояла вернулась к маме. Хорошо, что работу не бросила!

Было это ранней осенью, только начался учебный год, мальчики пошли учиться. Дорога в школу и особенно обратно вела их мимо кондитерской, они всякий раз забегали к бывшей мачехе поздороваться, рассказывали про свою невеселую жизнь, и она всякий раз покупала им по шоколадке. Товарки по кондитерской сочувственно качали головами:

— Тебе бы своего такого завести!

— Я попробовала, завод оказался негодный, — отшучивалась Рина.

А однажды разоткровенничалась:

— Я даже к врачу недавно сходила провериться. Так сказали, что у меня детей не может быть, что-то там не так устроено. Если бы мог быть ребенок, я бы от мужа не ушла, все бы стерпела.

И когда спустя месяц-полтора все вокруг стали замечать, что Рина как-то удивительно похорошела и пополнела, она искренне удивляется вместе с подругами:

— Наверное, потому, что кукурузы много ем, она такая теперь вкусная, спелая, так бы и грызла целыми днями.

Но все оказалось на редкость тривиально. Вскоре после Нового года сын родился, назвали его красивым именем Эмиль, но все подружки Рины звали младенчика не иначе, как Кукурузой, а домашние для простоты стали звать просто Мишкой, такой крепенький бутуз уродился. Мальчик рос красивый и смышленый. В том же году у него появилась сестричка — Фирочка к весне родила дочку, назвали Элиной. Жили в одной квартире, бабушка была на двоих одна, и как-то так получилось, что было у этих двоих детей по две мамы — каждая кормила грудью обоих, гулять возила обоих, одежки и игрушки покупала обоим.

С отцами оказалось сложнее. Рина никогда не препятствовала Сокольскому, он мог приходить к сыну, сколько захочет. Только он не захотел нисколько. Старшие его мальчики по привычке прибегали иногда в кондитерскую, да еще, пока братика возили в коляске, бывало, подходили посмотреть на него. Но понемногу стали появляться все реже, а потом и вовсе забыли Рину. Может, их отец нашел другую женщину, а может, просто подросли.

Так что в семье, похоже, оказался как бы один отец на двоих, а вскоре, когда им уже по девять лет стукнуло, считай, совсем большие, отец оказался один на троих (спустя неполный год после смерти средней из трех сестер Фирочка родила вторую дочку, назвали, как водится по обычаю, Соней — в память об усопшей). Авраам Быстрицкий, к тому времени уже «без пяти минут» дипломированный врач, вполне ответственно стал главой семьи, потому сиротой мальчик себя никогда не чувствовал, пока жили одним домом. По выходным Авраам все свободное время отдавал детям, ходил с ними в парк или в цирк, сажал к себе на закорки по очереди, покупал игрушки, пел с ними песни. Но это только по выходным. В другие дни женщины как могли оберегали его неприкосновенность. Так уж повелось в этой семье, и Мали, понимая, как все в жизни повторяется, изменить ничего не могла.

Но вот проскочили эти «пять минут», и Авраам принес домой торжественно врученный ему диплом врача.

Ах какой праздник закатила Фирочка! Дети — Линочка и Эмиль — устроили целый концерт: они пели «Тачанку», совсем не обращая внимания на укоризненные жесты бабушки Мали. Потом все танцевали вокруг стола и даже пели «Каравай» вокруг доктора Авраама, как будто у него день рождения. А потом все сели за стол, и бабушка Мали торжественно разрезала свое коронное блюдо — пирог с печенкой по семейному рецепту, с яблочным пюре и хрустящей корочкой. И даже маленькой Сонечке тоже поставили прибор, и она сидела за столом вместе со всеми.

Семья и окрестности

Вскоре дипломированный доктор Авраам Быстрицкий получает направление на Черниговщину, и приступает к исполнению обязанностей заведующего районной санэпидстанцией. Он, правда, всегда мечтал людей лечить, но ведь учился на вечернем отделении, а значит, это факультет санитарии и гигиены, так что выбирать не из чего. Со временем жизнь доказала, что все сокровенное сбывается, даже если для этого надо пережить потери и страдания.

А Фирочка, теперь уже степенная дама, мать двоих детей, супруга врача, с легким сердцем покидает столицу и отправляется вслед за мужем в зеленый городок на речке Остер — райцентр с таким манящим названием Нежин, он же центр семейного рая. Правда, рай этот ей предстоит обустроить в коммунальной квартире, но не в шалаше же!

Фирочке нравится быть самостоятельной дамой, матерью семейства! Нет, она по-прежнему всей душой обожает свою маму, и Мали каждое лето приезжает к ней вместе с внуком и варит во дворе на трех кирпичах варенье из лепестков роз. Но все свои домашние проблемы Фирочке все же приходится решать самой, а потом еще исхитряться устроить так, чтобы Авраам не сомневался, что с самого начала решение пришло в его голову, а жена только послушно приняла его волю. И в доме всегда царят мир и согласие, уют и вкусные ароматы. Правда, мужу эти радости быта совсем не интересны, он за столом не отрывается от свежего научного журнала, часто не видит, что ест-пьет, и после обеда сразу уходит к своим крысам и кроликам — доктор понемногу увлекся наукой. Просто характер такой, ничего, кроме своей работы, знать не хочет. В кино его не вытащишь, если гости пришли — вежливо молчит, сам по гостям ходить не любит.

Исключение — коллеги. Когда собираются врачи, Авраам — душа стола. Он много знает, интересно рассказывает, владеет языками. Не зря же у него за плечами коммерческое училище. Фирочка долгое время думала, что это школа коммерции, ведь муж начинал с работы продавцом в магазине. Оказалось, это платное и совсем не дешевое обучение, с углубленным изучением древних языков — латыни, греческого, древнееврейского, с хорошим преподаванием точных наук и мировой литературы. Классическое образование. А кроме того, провинциальное семейное воспитание. Отец Авраама в свое время владел в Варшаве фабрикой, по образованию был инженером легкой промышленности, обувщиком. Судьба рукою Первой мировой войны вывернула дорогу семьи на Украину, но европейский налет все же сохранился, хотя Авраам всегда остается человеком закрытым и молчаливым. Иногда, правда, раскрывается неожиданно даже для самого себя. И Фирочка порой замечает, что ученые дамы посматривают на ее Авраама очень даже заинтересованно.

Но уж она-то в своем муже уверена, ей бояться нечего. Где ему может быть лучше, чем дома, — всегда чистота, порядок, старшая дочка Линочка уже в пятом классе, круглая отличница, правда, гордячка, но как тут не загордиться, такая уродилась красавица! Все говорят — копия матери, и только Авраам уверен, что дочка — копия бабушки, его матери Марьям. Ну что ж, легко соглашается Фирочка, тоже неплохо. А маленькая Соня — радость в доме, как чаще всего бывает с младшими. Во двор выходит — все соседи ее обожают, даже ворчливая дворничиха Химка любит малышку, то шелковицы ей натрясет с дерева, то черешен нарвет — благо двор стараниями соседей превращен в настоящий сад. И няня, опрятная певучая хохлушка из ближнего села, оказалась женщиной доброй, с любовью к ребенку относится.

Фирочка наслаждается своим покоем, устроенностью, разными провинциальными вкусностями, которые теперь может себе позволить. Ее радует беззаботный бег дней — молодости свойственно расточительно пользоваться временем.

По вечерам часто приходят коллеги мужа, и она с удовольствием накрывает стол — зимой в доме, одна из двух просторных комнат всегда готова принять гостей, летом — под окнами во дворе, тогда чуть ли не вся медицинская общественность городка собирается под молодой черешней, Авраам посадил ее, когда младшей девочке годик исполнился, и дерево прижилось, правда, еще не плодоносит, но тень уже дает. Столы расставляются под соседскими окнами, сосед Иосиф Иванович, из западенцев, тоже врач, из той же компании, редкой красоты мужчина, высокий, статный, яркий, особенно выигрывает рядом со своей блекло-рыжей женой. Но с ней-то как раз Фирочка сразу подружилась, теплая и душевная оказалась женщина и с очень непростой биографией: рано узнала сиротство, умеет понять чужую душу. Конечно, это совсем не то, что подруга детства Мура, но где теперь детство и где Мура, а Ева вполне в подруги годится. И родственники у нее очень интересные. Брат и сестра приезжают из Москвы; сестра, не в пример Еве, дивная красавица, а брат очень на Еву похож, совсем не на что посмотреть, зато он какой-то знаменитый писатель. Фирочке даже немного стыдно, что раньше о нем не слыхала. И зовут его, как Фирочкиного отца звали, — Ицик. У Фирочки на него даже рефлекс выработался: как услышит «Ицик Фефер» — сразу чихать начинает, словно перец понюхала. Он привозит своих друзей, тоже писателей-поэтов. И разговоры ведут умные и тревожные, только Фирочка мало что в них понимает. Много говорят про тридцать седьмой год, о том, что он был трудный и с большими потерями. Фирочка согласна, действительно трудный. В самом начале года приспели ее вторые роды, так трое суток мучилась. А потом с младенцем, тогда еще на няню муж не зарабатывал, и старшая дочка Линочка ревновала, хоть уже школьница была, времени не то что на работу, на часок сна не хватало, ясное дело, сплошные трудности и потери.

Фирочка смутно понимает, что за столом говорят совсем о другом, только это другое к ней никакого отношения не имеет, так что она и вслушиваться не пытается. Куда интереснее женские разговоры — дамы хоть и докторши все, а говорят о том же, что и простые смертные — о том, что крепдешин опять в моде, особенно крупный горох на белом поле, о том, что няньку хорошую теперь с огнем не сыскать. Или как научиться печь пирог в кастрюле-чудо на примусе… Или вот еще миловидная такая женщина, доктор Нина Алексеевна, Фирочка ее часто встречает на улице — стройная, улыбчивая, хотя немного тугоухая, потому, наверное, и одинокая, без семьи. А сегодня она тут, за столом. Долго молчит, прихлебывая вино из высокого стакана, а потом вдруг мечтательно, как бы ни к кому не обращаясь, вполголоса произносит:

— До чего же удачные дети получаются у доктора Быстрицкого, я бы все отдала за такое счастье!

Фирочка затаенно улыбается: «Все бы она отдала, да кому отдавать, кто ж возьмет, ты ведь инвалид, глухая. Какие у тебя могут быть удачные дети!»

А вслух весело откликается:

— Это у нас двоих удачные дети, не только у доктора. Завидовать не надо, если всю душу вложить, у вас тоже будут не хуже.

Однажды, ближе к весне, она встречает на улице улыбчивую Нину Алексеевну, та гордо несет впереди себя довольно уже большой живот, и Фирочка радостно ее поздравляет:

— Я же говорила, у вас будут детки не хуже моих.

А та весело отвечает:

— Ну да, я же всю душу вложила, как вы советовали, так что все у меня будет, как должно быть.

Фирочка даже загордилась: к ее словам прислушиваются.

Одним словом, супруга доктора Быстрицкого раз и навсегда определила смысл своей жизни: надо поддерживать комфорт для мужа, покой для мамы и благополучие для детей. И так ей нравится собственная роль в этом сотканном ею мире тишины и покоя, так ей радостно сознавать, что весь этот мир в ее красивых и ловких руках! Большой мир в глазах Фирочки как бы сомкнулся до размеров ее квартиры, ее краткосрочных визитов к матери, ее встреч с новыми приятельницами, походов к портнихе, или в парикмахерскую, или — святое дело! — посещений школы, чтобы еще раз с удовольствием послушать, какая у нее замечательная дочь, гордость и радость матери. А на лето мать привозит племянника на каникулы, он ведь Фирочке как сын, не зря была ему молочной матерью, так же как сестра Рина кормила Линочку. И тогда Эмиль и Лина берут под свою опеку маленькую Соню, и у Фирочки наступает месяц свободы, можно заняться собой, почитать романы, ей очень нравится Кнут Гамсун, не зря же старшей дочери такое имя выбрала. Да и Тургенева она читает с упоением. А еще в их городке, даром что провинция, очень сильный театр, не стыдно туда ходить и интересно. В свое время Мария Заньковецкая задала высокий художественный уровень украинскому театру, а здесь память о ней чтут — землячка по рождению. Ее самой давно уже нет на свете, в середине тридцатых ушла из жизни, но брошенное ею семя дало свои всходы. Все это вместе — положение мужа, его амбициозные планы, удобный быт — с няней, прачкой, достатком в доме, интересными людьми вокруг, удачными детьми и всеобщей любовью — создают ту цельную и светлую ткань жизни, которая и составляет смысл существования Фирочки.

Между тем муж все больше мрачнеет, все меньше разговаривает дома, все суше встречает тещу, когда та приезжает навестить дочь и внучек. И очень странно реагирует, когда жена с детьми едет к матери, хоть ненадолго. Фирочка начинает беспокоиться — не заболел ли? Не устал ли? Или боится одиночества? А однажды прямо спрашивает его:

— Ты меня совсем разлюбил? Или просто чем-то недоволен, я что-то делаю не так?

И получает раздраженный ответ:

— Ты ведешь себя как темная колхозница, — почему-то в устах молчаливого Авраама это звучит как тяжелое оскорбление, более крепких выражений он никогда не употреблял. — Ты замечательная жена, но нельзя же не видеть ничего дальше своего красивого носика! Посмотри, в каком извращенном мире мы живем, тебе не страшно?

Фирочка задумывается, начинает осматриваться, прислушиваться, даже спрашивать у соседки Евы, что такого беспокойного в этом мире происходит. Но мир, как ревнивый собственник, не прощает невнимания к себе. Он решил объяснить все непонятливой глупышке без посредников.

В одно июньское воскресенье мир доказал Фирочке, насколько прав был ее Авраам.

Началась война.

И сразу рухнул кружевной бело-розовый мирок семейного благополучия; читанные в романах страсти о том, как муж-рыцарь уходит на войну, а верная жена обреченно ждет его в замке, и непременно со щитом, а не на щите, оборачиваются суровой и совсем не романтической реальностью. Мали только неделю назад привезла на каникулы племянника, а сама вернулась домой, что теперь с нею будет? И не добраться уже туда, не вызвать их с сестрой Риной. Срочные сборы, два чемодана на семью, место в крытом брезентом грузовике, многодневная езда среди горящих хлебных полей, ночевки на случайных хуторах. Авраам в этом галопирующем времени, не обретшем места, спешно развертывает госпиталь, решает множество самых разных проблем — что есть, где спать, куда принимать первых раненых, и еще, и еще. Времени на настроения у него совсем нет, он при деле, которым решаются многие жизни, и он погружен в свое дело без остатка, эта стихия поглощает его.

Дивный город Астрахань — пыльный, размазанный по огромной территории, говорящий с татарским акцентом, — стал первым приютом для семьи и для успешного детища доктора Быстрицкого. И очень скоро госпитальная реальность обретает некие физические очертания — по месту дислокации, замещению вакансий, хранению и получению материалов и медикаментов, организации пищеблока и устройства служащих — военнообязанных и вольнонаемных. Это не районная санэпидстанция с ее неторопливой устремленностью в науку, это сиюминутная задача спасения человеческих жизней, и доктор обретает в этом деле ту уверенность и основательность, которые и становятся отныне фундаментом его личности.

Тринадцатилетняя Лина самостоятельно пошла к госпитальному идеологу, замполиту, попросилась на работу, тот посмеялся. Тогда девочка обратилась к высшему авторитету — собственному отцу. И папа позволил ей приходить в палаты, писать под диктовку письма, читать книги или полученную корреспонденцию. Окрыленная, она прибежала к маме:

— Мама, мама, папа сказал, что я могу ходить в госпиталь работать, я буду приближать победу. А еще там к нему пришла Нина Алексеевна, помнишь ее, такая вся красивая, и у нее на руках маленький ребеночек в кружевах.

Фирочка и сама не поняла, почему обмерла. Она ведь знала, что эта женщина ждет ребенка — вот, дождалась, пусть будет в добрый час. А что она делает у Авраама? Ну, это уж совсем глупости — а к кому же ей идти, она ведь врач, а он набирает штат. «Действительно, что я, как темная колхозница, — подумала Фирочка о себе недавними обидными словами мужа, — какая пошлость!» А сердце не перестало трепетать.

Дальше все покатилось так стремительно и так вразрез с мировым беспорядком, что Фирочке осталось только изумляться самой себе. Нина Алексеевна пришла к ней домой, с ребенком на руках. Измученная собственной безрассудной отвагой, неуверенная, но бесстрашная, готовая на все. Оттого говорила жестко, даже грубо, Фирочку почему-то назвала на ты и неожиданно даже для самой себя начала с угрозы:

— Если ты мне его не отдашь, я пойду ребенка на рельсы положу, и пусть потом люди решат, у кого из нас совести нет.

С Фирочкой такая драматическая коллизия приключилась впервые в жизни, если, конечно, не вспоминать детство, когда на нее наехала извозчичья пролетка, а у них не было еще тогда вида на жительство, и она с вывихнутой ногой бежала домой, чтобы не попасть в полицию. Обошлось. Или когда петлюровцы к ним в дом вломились — тогда мама всех их спасла. Теперь надо самой. Или когда им сообщили, что папы нет на свете, а мама не поверила. Но то были знаки судьбы, знамения свыше, с которыми не поспоришь. А тут? «Боже, какая пошлость», — снова подумала Фирочка. И она вдруг всем своим существом ощутила свою правоту и свое право и, может быть, впервые в жизни почувствовала себя взрослой, мудрой, ответственной женщиной, готовой принять трудное решение.

— Во-первых, Нина Алексеевна, успокойтесь, сядьте, вот вода, попейте, — и протянула бедняге стакан, как руку спасения. Та взяла и стала пить, шумно глотая. А Фирочка продолжила:

— И почему вы думаете, что я могу хотеть отдать вам моего мужа? Он ведь живой человек, и он не любит, чтобы им распоряжались. А как мы с ним друг к другу относимся — это вас не касается, я не собираюсь посвящать вас в наши семейные дела и чувства. Но я готова вам помочь. Если ребенок вам оказался не нужен, зачем же на рельсы? Оставьте мне, я приму и постараюсь вырастить, он-то передо мной ни в чем не виноват, за что ему страдать.

Все это она произносит медленно и тихо, можно сказать, невыразительно, без интонаций, но тем сильнее оказалось действие ее слов. Нина Алексеевна судорожно всхлипывает, покрепче прижав к себе дитя, и бредет через всю узкую и длинную, как больничный коридор, комнату к железной двери с огромным крюком вместо цепочки. У порога оборачивается и шепотом произносит:

— Простите меня, — и после паузы добавляет: — У меня тоже девочка.

И скрывается за порогом.

А Фирочка обессиленно опускается на свой самодельный диван, сооруженный из дощатого ящика, куда сложен весь их наличный скарб — таковы военные будни на чужбине.

Муж пришел часа через два. Фирочка не стала выяснять отношения, не стала требовать объяснений. Сухо и деловито она изложила свою позицию:

— Мне нужно получить работу, чтобы нам с детьми было на что жить. И не отрываться от госпиталя, чтобы не стать беззащитными на чужбине. Если младенец оказался лишним в ваших играх — я согласна взять себе, ребенок ни в чем не виноват. А как ты решишь свои проблемы — твое дело, большой уже мальчик.

В ответ прозвучала фраза, которую Фирочка не смогла забыть до конца своей жизни и до конца своей жизни не могла поверить, что это сказал ее муж — суровый, отважный, упорный, интеллигентный. Жалким чужим голосом он произнес:

— Она уверяла, что только хочет ребенка, больше ей ничего не нужно от меня.

Фирочка не отказала себе в мелком удовольствии:

— Какое благородство с твоей стороны — открыть благотворительный фонд по первому требованию! — с этими словами она резко распахнула дверь и еще более резко захлопнула ее за собой.

Она бродила по улицам до позднего вечера. Уличные торговцы надрывались криками: «Бошки, сазаньи бошки» — это рыбьи головы, очень ходовой товар, дешево и много. Фирочка шла мимо них, не слыша их криков. Ветер взметал песчаные барханчики, песок забивался в рот, нос и уши, скрипел на зубах, царапал глаза, всеми силами помогал Фирочке ощутить боль, почувствовать себя живой и еще более несчастной. Нет, она не сломалась, не поддалась. Даже наоборот, как-то вдруг почувствовала себя сильной и… свободной. И поняла, осмыслила свою силу и свободу. Вернулась в их временное жилье, длинную и несуразную, похожую на трамвай комнату с железной дверью. Мужа не было. Он появился только наутро, был в военной форме, до того не носил ее, и она ему не шла. Пряча глаза, сообщил, что через два часа отбывает на фронт, должность уже сдал. Объяснил, с кем надо говорить, чтобы оформиться на работу в госпитале вольнонаемной. Дал детям последние наставления — хорошо учиться, беречь маму, помогать ей. Фирочка все это время чувствовала себя, как памятник самой себе — окаменела от ужаса происходящего. Когда Авраам уже стоял в дверях, заставила себя произнести:

— Вернись живым!

Она услышала собственные слова и вдруг поняла, что ее пожелание может и не сбыться, — и тут ее прорвало рыданиями в голос, она повисла на шее мужа и, не доставая ногами до пола, прилепилась к нему каждой клеточкой тела, каждым вдохом… потом отпустила его, и он сразу резко повернулся и молча исчез за железной дверью.

Война

Авраам уходил в гущу войны, и ему так хотелось, чтобы все эти вспухшие неестественные проблемы, которые он оставлял позади, сами могли как-то рассосаться, без всякого человеческого вмешательства, без эмоций и страстей. Но он понимал, что так не бывает, нет такого крыла, под которое он мог бы сунуть голову и перестать видеть, слышать и воспринимать реальность. Он испытывал чувство утраты и разрушения, вины и сожаления — все это смешалось в какой-то коктейль паники и невозможности овладеть ситуацией. Как такое могло случиться с ним, таким осмотрительным, надежным и целеустремленным человеком, таким любящим мужем и отцом! Он уходил от семьи, как от самого себя, словно это возможно. И с горечью думал о своей бессмысленной попытке испытать полноту жизни, не пройти мимо человеческого соблазна, чтобы потом не жалеть об утраченном, с чувством вины и с жалостью к растерянной женщине, которая просто хотела обычного женского счастья. Все эти чувства, даже не оформленные в слова, легли ему на сердце неподъемным грузом.

А война требовала забыть себя, помнить только обязанности и выполнять их на совесть. Авраам всегда был совестливым человеком и верил, что останется таким до конца своих дней, верил, что найдет путь примирения в своей судьбе. Надо только не предавать себя. Остаться человеком. Эту формулу он с детства слышал от родителей, и она осталась его девизом на всю жизнь. И он словно отрывал себя от самого дорогого, что было в его жизни, спиной чувствовал взгляд жены и укор в ее глазах, и потом все годы войны каждый миг передышки он вновь и вновь ощущал просто физически этот ее взгляд, и укор, и ужас расставания, и последнее отчаянное объятие…

* * *

Фирочка бросилась к окну и еще успела увидеть его спину — худую и сутулую.

С этого момента для нее по-настоящему началась война. Не только та, что у всех, еще и та, что у нее одной, где нет тыла, со всех сторон фронт и непонятно, с кем бороться и кого побеждать, кроме себя самой.

На работу ее взяли сразу, Авраам обо всем договорился. Спросили только, что она умеет делать. Пришлось признаться, что как вышла замуж, с тех пор у нее были только кухня, дети — дом, одним словом.

— Ну, значит, борщ варить умеешь? — грубовато спросила кадровичка.

— Умею. И кашу тоже.

— На кухню пойдешь?

Фирочка так боялась, что ее возьмут санитаркой — она вида крови не выносит, сознание теряет от простой царапины. А кухня — это почти как дома, и она с радостью соглашается.

— Ну, значит, ступай на пищеблок знакомиться.

Встречает ее старшая диетсестра, высокая, ширококостая женщина с громким голосом и резкими движениями.

— Меня зовут Агриппина Селивестровна. А тебя?

— Эсфирь Исааковна. Можно просто Фира.

— Ой, это как-то не по-нашему, и запомнить трудно. Давай сделаем похоже, но попроще. Давай будешь… ну-у, например, Вера. Вера Исаевна.

Фирочка даже обрадовалась. Новая полоса в ее жизни оказалась так не похожа на все происходившее с нею до того, что новое имя даже как бы помогает окунуться в эту иную, незнакомую жизнь с меньшими потерями. И она вступает в этот новый этап, в эти страшные четыре года как Вера Исаевна, а вскоре даже сама к этому имени привыкает. Наивная Фирочка осталась там, в довоенном счастливом беспроблемном мире. А Вере Исаевне некогда упиваться сердечными страданиями, ей жизнь налаживать надо. Детей поднимать, самой не сломаться.

Госпиталь — та же больница, только армейская, с дисциплиной. А кухня отличается, тут на свой вкус не закажешь, ешь, что дают. Конечно, в гражданской больнице при разных болезнях разные диеты, а тут — на всех одна, раны едой не лечат, разве что голодом, если живот распорот. А так царица солдатского стола — перловая каша, в хорошем случае с тушенкой.

И все же работа в госпитальной кухне не то, что дома — кастрюльку бульона на примусе варить не приходится. Вера Исаевна быстро научилась заваривать кашу в огромных котлах, ей такой и не поднять, но всегда есть выздоравливающие солдатики, рады возле кухни повертеться, время ведь несытое. Так что всегда кто-нибудь да поможет.

А уж если генерал какой или хоть даже полковник появится — не обязательно раненый, чаще с проверкой или навестить кого-то, тут Вера Исаевна на высоте: блинчики-оладушки, домашние котлетки, пирожки, даже торт на сухом молоке, а раз, помнит, велели приготовить фаршированные яйца, целых четыре штуки. И яйца доставили, только готовь. Ох она и испугалась — их ведь надо разрезать так, чтобы скорлупки не расколоть! Стоит она, бедняжка, перед этой неразрешимой задачей, а шеф Тарас Васильевич спокойно наблюдает из-за ее спины, потом не выдерживает:

— Ну и дура же ты, Вера Исаевна! Думать-то самой надо. Свари ты эти яйца, облупи, разрежь и фаршируй. Это я тебя на сообразительность испытывал. Ладно, пока прощаю, в другой раз не открутишься.

Вот такие пошли служебные будни. С переездами вслед за фронтом под огнем, с бомбежками в пути, с поисками жилья после каждого переезда, порой прямо у линии фронта, порой в глубоком тылу. Без выходных и праздников. В солдатской гимнастерке и кирзовых сапогах. Без помощи няни и прачки. Без покоя и даже, пожалуй, без особой надежды.

Нина Алексеевна исчезла из госпитальных будней, и Вера Исаевна не знает, где она. Может, где-то рядом с Авраамом воюет, но тогда где дитя — не на фронт же она его с собой взяла. Или оставила родителям? Да есть ли у нее родители? Надо просто ждать. И верить, что все останутся живы. А уж кто к кому вернется — это как судьба распорядится.

Вера Исаевна всякий раз отодвигает от себя ответственность за судьбоносные решения. Ей бы своих троих поднять, а там — что будет, то и будет. В какой-то момент показалось, что совсем край пришел: вольнонаемных с маленькими детьми отправили в глубокий тыл, в Казахстан. Голодно там и холодно, хозяин, у которого комнату сняли, последнюю корку хлеба отбирал, маленькую Соню поколачивал, чтоб не плакала, а она плакала от голода, и тогда он запирал ее в холодной комнате с глинобитным полом — той, где в свободные дни валенки катал — такой семейный приработок. Красавица Лина стала было ходить в школу, да где там — классы переполнены, есть только вторая смена, а как стемнеет, на улице нельзя появляться — раздевают, убивают, насилуют сплошь и рядом. Так что вся учеба — дома, самостоятельно. А между делом — убраться, чтоб не так тошно было в комнате, полы раз в неделю промазать, специальная такая смесь — свежие коровьи лепешки с водой и глиной хорошо размесить ногами, а потом вручную чисто выметенную комнату промазать и выровнять, чтоб пол был гладким. И дать высохнуть.

Одна удача — племянника удалось от голодухи спасти — его приняли в военное училище. Худо-бедно одним ртом меньше. И как же трогательно он, когда на выходной приходил, обязательно приносил младшей сестренке гостинчик — сливу сушеную от своего курсантского пайка или сахару кусочек — и это мальчишка четырнадцати лет, ему бы самому как-то прокормиться, тощий вон, как жердь в заборе. Вскоре училище перебазировали южнее, чтоб мальчишки не померзли окончательно — они на учебу ходили по очереди, на всех сапог не хватало. И встретилась семья с ним нескоро, через годы, уже после войны. Но писал часто и по-родному, да и как еще — ведь на руках у Фирочки вырос, с Линой плечо к плечу проходил свое взрослое детство.

Понадобилось почти год непрерывно писать письма госпитальному начальству, упрашивать, чтобы отозвали их обратно, не дали умереть в тылу. И в какой-то момент — есть все же ангел-хранитель! — пришел конверт, а в нем литер на выезд из Актюбинска в распоряжение эвакогоспиталя № 3261. Ура!

Собираться оказалось проще простого: то немногое из вещей, что еще оставалось, Вера Исаевна помаленьку выменяла на базаре на продукты — пшено, муку, постное масло. Особенно обидно было, когда за зимнее пальто, совсем еще не старое, с модным недавно котиковым воротником, дали стакан сметаны — это когда племянник еще был в городе и заболел брюшным тифом, а потом нуждался в усиленном питании. И Вера Исаевна несла ему в училище этот стаканчик сметаны, а у самых дверей поскользнулась — и все вдребезги. Ну да что теперь вспоминать, не вернешь ни пальто, ни сметану.

В общем, собрались мигом, на вокзал тоже попали без труда — хозяин их жилья там и работал, на железной дороге, там он их и подобрал, когда приехали в дощатой теплушке-телятнике, а теперь показал, как туда проще добраться. А вот дальше оказалось все круто.

Поезда ходили без всякого расписания, иди лови. А и билетов никак не получишь, кассирша в окошке насмешливо отвечает всем одно и то же:

— Нет и неизвестно.

Ночевать негде. Так и протоптались на улицах до рассвета, промерзли, и есть-пить хочется.

Ожидать у входа в здание вокзала тоже не разрешают — милиционер уже несколько раз прошел мимо грустной семейки с узелком у ног.

— Знаешь, мама, я думаю, так мы не уедем. Надо идти к начальнику вокзала, у нас же документы есть. И наш папа на фронте, нам должны помочь!

Лина в свои неполные пятнадцать лет ведет себя совсем как взрослая, но ее настойчивость не слишком действует на мать. Вера Исаевна вспоминает, как ходила по разным учреждениям в поисках работы.

— Гражданочка, — отвечали ей, — у вас же нет прописки. А по закону военного времени без прописки мы вас трудоустроить не можем, не имеем права. Наоборот, должны привлечь, выяснить, кто такая, откуда, зачем.

И она снова шла на базар с какой-нибудь своей одежкой или безделушкой.

А когда пыталась получить прописку, хотя бы временную, получала совсем иной ответ:

— Гражданочка, вы ведь нигде не работаете! А на что вы живете? Да нет, вас не прописывать надо, а выселить из города за тунеядство, — и добавляли магическую формулу: по закону военного времени…

Потому комсомольский энтузиазм дочери отклика не находит. Но что-то ведь делать надо, и Вера Исаевна подхватывает с земли свой узел с вещами, взмахивает головой так, что платок сбивается на затылок, командует своим девочкам совсем по-военному:

— За мной, не отставать! — и широким шагом решительно направляется к вокзальным дверям. Девочки за ней едва поспевают. Она уже потянулась к ручке двери, а в этот момент дверь распахивается, какой-то человек с горкой картонных коробок в руках резко выходит навстречу Вере Исаевне, они сталкиваются чуть ли не лбами, несколько коробок падают на землю.

— Ну, что стоишь, помогай давай, — довольно бесцеремонно, чтоб не сказать грубо командует он, и Вера Исаевна послушно подбирает с земли упавшие коробки, сколько вмещают руки, и протягивает незнакомцу.

— Дамочка, помоги донести до вагона, — просит он.

Вера Исаевна, нагруженная чужими коробками, устремляется вслед за ним, только успевает бросить дочерям:

— Ждите меня здесь, никуда ни шагу!

Она несет свою нетяжелую, но довольно неудобную поклажу за незнакомцем, рассматривает его со спины — высокий, темноволосый, судя по походке, нестарый. Ловко перескакивает через рельсы к какому-то дальнему то ли пути, то ли тупику, она следом. Подходят к одинокому, без паровоза, вагону, мужчина достает из кармана нечто наподобие ключа, отпирает двойную, нестандартную, похожую на ворота дверь, ловко вспрыгивает на ступеньку и оборачивается к ней:

— Спасибо, что помогла. Если есть время, не бойся, поднимайся.

— Нет, что вы! Вы же видели, у меня там дети, нам надо ехать, а никак не попадем на поезд. Вот, шла к начальнику вокзала.

— А тебе куда? — интересуется тот, и Вера Исаевна тут же достает из сумочки свои документы, полученные из госпиталя, показывает ему, что-то объясняет и молитвенно смотрит на него снизу вверх:

— Помогите, пожалуйста! Совсем силы кончились, пропаду тут и детей не вытащу. Помогите!

Человек внимательно, даже, можно сказать, пронзительно, рассматривает невысокую фигурку, замечает выбившиеся из-под платка роскошные каштановые волосы, аккуратный носик и жгучие карие глаза. А может, потертое пальто, стоптанные туфли не по сезону, усталые тени на лице. Впрочем, как знать, что он замечает, может, вообще думает о своем. Только после паузы будничным тоном говорит:

— Ну, давайте, полчаса еще есть, приводи свое потомство, возьму вас, у меня все равно вагон пустой, вот остатки груза переносил, сейчас меня подцепят и покатим с ветерком. У меня литерный груз, домчим без задержек. Считай, тебе повезло!

— Только я лучше сразу признаюсь: денег у меня нет. Совсем нет.

— Ладно, разберемся, торопись.

И она бежит к детям, через пути, не разбирая дороги, напрямую.

— Девочки, бегом за мной, кажется, вырвались! Лина, возьми вещи! Соня, давай руку. Вперед! — и они пускаются в обратный путь, тоже бегом.

Вагон на месте, мужчина в дверях, даже помогает подняться, маленькую на руках заносит.

— Ну вот, осматривайтесь.

Вера Исаевна находит какой-то ящик, садится — ноги трясутся от напряжения и усталости. Маленькая Соня прислонилась к ее коленке, обняла, застыла. Лина вертит головой, осматривается. Вагон скорее товарный, чем пассажирский, но без нар, какие-то большие конструкции, перекрытые брезентом, стоят не густо, делят пространство как бы на отсеки. А пол вагона выстлан толстым слоем привядшей травы, то ли мха, ходишь, словно по ковру. Места много, и никого нет. Непривычно. Удивительно. Тревожно.

— На этом даже спать можно, — сообщает Лина, поднимая с пола клок привядшей подстилки. У этой девчушки уже недетский опыт, она и степь знает, и поле — навидалась за время войны.

— Ладно, располагайтесь, а я к себе, чайник поставлю. Во-он туда, за загородку приходите через полчаса, кипятком напою, у меня там «буржуйка» стоит. — И он уходит, неслышно ступая по траве.

Вера Исаевна, не поднимая ног, шаркая по мягкому полу передвигается между этими странными конструкциями, ищет угол поукромнее, бросает там свой узелок с вещами и уже собирается прямо здесь, на траве прилечь, но Лина останавливает:

— Мама, нас же обещали кипятком напоить, пойдем, очень пить хочется и погреться!

И они тащатся из последних сил к загородке, там навешена занавеска, а за ней довольно уютное пространство: стол, на нем пузатый чайник и к нему чашки с блюдцами, не кружки, настоящие чашки, фаянсовые, красные в белых горохах, и еще коробка картонная, а в ней бублики! А на блюдечке несколько маленьких кусочков колотого сахара. Вокруг стола — скамья и еще какие-то ящики вместо табуреток. И хозяин сидит, улыбается. И «буржуйка» раскаленная докрасна, а на ней котелок с кипятком.

— Ну, теперь можно и знакомиться. Меня зовут Виктор Витальевич. А тебя?

— Я Вера Исаевна, — почти без запинки отвечает она и отстраненно, как о другом человеке, думает: «Фирочка бы так не смогла!» — А это мои дочери Лина и Соня. Их папа на фронте, — сообщает она, и пронзает мысль: «Почему я не сказала „муж“, а только „папа“? Как бы ни было, он пока муж мне!»

Но так давно не была она в тепле, не ела бублика, не пила кипяток из фаянсовой чашки, не испытывала реальной надежды на спасение, что мысль эта тут же гаснет, как не имеющая значения. Зато наплывает другая: «Для чего мы нужны этому человеку? Расплачиваться же придется! Боже, дай силы, помоги уберечь детей и самой уберечься!»

Это, пожалуй, впервые в жизни Вера Исаевна обратилась к молитве, никогда ее этому не учили, никогда она не видела мать молящейся. Да и молитв настоящих не слышала, ее юность была уже комсомольской, с митингами и маевками.

Девочки доели свои бублики и уже уснули прямо тут, у стола, на траве, разомлев от тепла «буржуйки». Вера Исаевна обреченно смотрит на своего спасителя и уже уговаривает сама себя: «Ради спасения жизни детей и не на такое пойдешь. И вообще, я теперь, можно сказать, никому ничем не обязана. Если ему было можно в доброе время для забавы… ради детей, ради жизни — переживу», — она даже мысленно уже не называет мужа по имени.

А Виктор Витальевич долго и многозначительно смотрит на нее и в конце концов произносит совсем не то, что она ожидала:

— Да не трясись ты так, не насильник же я, в конце концов. Не хочешь — не заставляю… Хотя правда твоя, понадеялся. Но — вольному воля. Может, мне на том свете зачтется, — и он укладывается на свой топчан носом к вагонной стенке. Вера Исаевна пробует растолкать своих девочек, но они только руками машут, так и остаются на полу. И она над ними на своем ящике-табуретке. Так и переночевали.

Ехали действительно довольно споро для военного времени, долгих стоянок не было. Не было больше и неловких моментов, да и бубликов никто не предлагал. Хозяин на глаза почти не показывался, и когда прибыли в заснеженный, застывший уральский город, где и ждал госпиталь, Виктор Витальевич только дверь вагонную отпер, а сам даже на перрон не соскочил — ему было ехать дальше. Так и растаял во времени, больше никогда не встречались.

Уже потом, когда вся эта история стала воспоминанием, Вера Исаевна иногда говорила себе: «Кому-нибудь рассказать — не поверят! Да и кому расскажешь, это ведь надо сначала в своей жизни пережить нашу беду, чтобы понять и не поглумиться».

Вся эта история не прошла бесследно. Вера Исаевна снова и снова вспоминала мельчайшие подробности, иногда ругала себя за безоглядность, иногда хвалила за стойкость. Порой даже представляла себе, как могла обернуться жизнь, если бы она вдруг позволила себе… На этом месте ее мысли всякий раз меняли направление: себе? Не кому-то, себе? И тут она неожиданно для себя самой начинала собой гордиться: значит, могла, но не позволила. Значит, она сильнее обстоятельств. Значит, она сильнее своего мужа — он-то не устоял. И Вера Исаевна начинала любить себя чуть-чуть больше и думать об Аврааме более снисходительно. У каждого свой запас сил — физических и нравственных тоже.

* * *

А жизнь не скупится на трудности. С самого начала войны Вера Исаевна неустанно разыскивала мать и сестру, все надеялась найти их и как-нибудь с ними воссоединиться. Обращалась в Красный Крест, в город Бугуруслан, где было справочное бюро по розыску эвакуированных. Адрес давала, ясное дело, госпитальной полевой почты. Вернувшись в госпиталь, получила целую пачку ответов из всех инстанций, куда писала. И только из эвакуированного киевского бюро розыска пропавших ответили, что «разыскиваемые выбыли из города до первого июля 1941 года». Все остальные сообщения были, как под копирку: «Разыскиваемые лица не обнаружены».

Кто ж мог знать, что те же два лихих комиссара Василь и Дмитро, сыновья Галы, подружки Мали из Махновки, снова сменили обличье, бродили по городу в надежде поживиться чем-нибудь ценным, а нашли и узнали старую подругу своей покойной матери. Да и она их узнала, как забыть убийц? Тут все и решилось. Замкнулся страшный кровавый круг. А Вера Исаевна все продолжала искать и надеяться, и печалиться. И до конца своей жизни она винила себя: она-то ведь осталась жива.

Этих бандитов так никогда и не нашли: войны пожирают не тех, кто их затевает.

Между тем все те же военные будни, все те же переезды и невыносимая неизвестность, бомбежки и вой сирен, все та же одинокая постель и порой пустая тарелка — все это не просто сопровождало жизнь, это и было самой жизнью. И превращалось в то бесценное знание, которое принято называть жизненным опытом. Это и способность вжиться в свое новое имя — вместе с отчеством, она никогда бы не могла назвать себя просто Верой, даже мысленно, только Верой Исаевной. Это и умение понимать людей, видеть не только их поступки, но и мотивы: в прежней жизни, предложи ей кто-нибудь отдать свое дитя, она бы ужаснулась, а теперь поняла, что квартирная хозяйка, когда они уезжали к фронту, предложила ей оставить младшенькую, просто чтобы уберечь ребенка. Не оставила, но осталась благодарна. Она вообще на всю жизнь осталась благодарна этой женщине и всегда восхищалась ею.

Это был как раз почти полный год жизни в глубоком тылу, на Урале, куда госпиталь прибыл на переформирование, а Вера Исаевна с дочерьми прибыла туда из голодного и страшного казахстанского тыла.

Вокзальная платформа, стылая февральская ночь, куда идти? Одинокая кургузая фигура утиной походкой приближается к ним, и чего ждать — неизвестно. Оказалось — к добру. Женщина подходит, ставит на землю две тяжелые корзины, долго и внимательно рассматривает всех троих.

— Откуда вы, болезные? — певуче спрашивает она. — Ночевать-то есть где?

— Нет, — обреченно отвечает Вера Исаевна. — Мы из Казахстана, нас вызвали в госпиталь.

Она спешит объяснить, что имеет право здесь быть, по закону военного времени, но женщина не особо вслушивается.

— Ну, значит, так. Меня зовут Катерина Федосеевна, жить будете у меня, у нас дом просторный, теплый, справный, всем места хватит. И муж у меня работящий, добытчик, и дети, слава богу, золотые. Только дойти надо, не близко. Но помаленьку доберемся. Вы пока в вокзале отдышитесь, я еду раздам и пойдем.

В здании вокзала немало людей, все новоприбывшие. Катерина Федосеевна идет по рядам, внимательно смотрит. Возле самых усталых, или старых, или многодетных останавливается, достает из своих корзин то несколько ломтей хлеба, то пару яиц, то просто мисочку каши, отдает и идет дальше. Когда корзины пустеют, она возвращается к своим найденышам.

— Ну, ноги в руки.

И они долго идут по пустым и безлюдным заснеженным улицам.

Позже Вера Исаевна узнала, что хозяйка ходит на станцию каждую неделю, накануне печет хлеб, яйца в печи запекает, сколько-то масла, меду набирает в туески, сала и соленой рыбы — и все это раздает тем, кто, на ее глаз, больше оголодал и больше нуждается в помощи. А пока, добравшись к утру до дома, они обрели семью. Об этих людях можно рассказывать долго, но это другая история.

А на дорогах Веры Исаевны — все те же гигантские котлы госпитальной незамысловатой стряпни, те же бомбежки, долгие переезды в товарных вагонах в хвосте санитарного поезда с красными крестами на крыше, которые, впрочем, от бомб не спасали. А между переездами — все новые хозяева краткосрочного жилья, все они разные, как города или станицы, в которые приводят дороги войны. И это повторяется вновь и вновь. До самого того майского дня, когда невидимый Юрий Левитан из черной бумажной тарелки сообщает, что победа — это уже настоящее, ее больше не надо ждать, она уже сегодняшний день, реальность.

Победа. Слово это звенит долго-долго, звук его перекрывает слезы и проклятия, оно надолго становится главным словом и главным состоянием умов и сердец.

Дом разрушен, жить негде — но ведь Победа!

Голод, хлеба нет и купить негде и не на что — но ведь Победа!

Работы на гражданке не найти — вот только в училище ФЗО за гроши, от темна до темна в сыром подвале без окон — но ведь Победа!

Ожидание

С этим звоном победы в сердце возвращается Вера Исаевна в свой городок на Черниговщине. И снова становится Фирочкой — или верит, что становится. И начинает ждать мужа. Потому что после всего за эти годы пережитого и передуманного такой мелкой показалась ей обида, таким невозможным расставание и такой немыслимой сама мысль, что может найтись сила, которая разрушит их любовь, их семью, заставит его бросить ее и детей! Эта вера во все хорошее не покидает ее ни на миг. Городок маленький, все знают всех, не пересечься на улице невозможно. Случается, что Фирочка видит Нину Алексеевну, чаще всего с маленькой дочкой. Только однажды удалось рассмотреть ребенка, и Фирочка мысленно ахнула: как похожа на Лину в таком возрасте, такая же красавица!

Чаще всего Фирочка в таких случаях спешит свернуть в переулок или даже заскочить в подворотню. Докторша, наоборот, уверенно идет своей дорогой, как бы глядя внутрь себя. Эту ее уверенность Фирочка про себя называет наглостью, саму соперницу даже в мыслях не поминает по имени, найдя раз и навсегда для нее уничижительное обозначение — она. Фирочка сама не замечает, что это нейтральное, в сущности, слово стало в ее устах как бы ругательным, она и сама понимает, как мелко это смешанное чувство вражды, ревности, жалости и даже презрения. Порой оно переполняет ее болью и гневом, но все же не может растворить, уничтожить веру Фирочки во все хорошее, в то, что впереди ждет свет, тепло и добро, честная и уверенная судьба.

И когда ночью — уже зимой, больше полугода прошло в ожидании! — когда ночью раздался стук в окно и она, откинув занавеску, увидела неузнаваемое, но все же родное лицо человека в серой военной шапке-ушанке, Фирочка даже не удивилась, она просто набросила одеяло на плечи и босиком бросилась к двери — а как же, муж вернулся домой с войны…

* * *

Темнота под потолком сгустилась, как черничный кисель, кажется, сейчас забьет нос, рот, уши, не даст дышать, заклеит глаза. Фирочка пытается разглядеть сквозь эту плотную гущу хоть что-то. Конечно, не завтрашнее утро, нет, пожалуй, свое обозримое будущее. Авраам — вот он, рядом. Лежит, уткнувшись лицом в подушку, на их узенькой, самодельной, как стало привычным в войну, кровати, он всегда спал в этой позе. Фирочка чувствует его, как себя, даже больше, чем себя. Всегда так было, ничего не изменилось… Нет, изменилось, не надо себя обманывать. Все по-другому. Он здесь, рядом, он пришел.

Пришел, но вернулся ли?

И утро не спешит рассеять, растворить этот кисель под потолком, дает возможность еще немного побыть наедине с неизвестностью, а значит, хоть и со страхами, но и с верой в хорошее.

— Как дальше жить будем? — нет, Фирочка не произносит этих слов, слишком трудно и страшно. Но вся она — глаза, руки, наклон головы, классическая линия губ, даже милый завиток на шее, тот, что снился Аврааму всю войну, — вся она переполнена этим вопросом. Да и как иначе? Он пришел, он здесь, он так же горяч и нежен в любви, как в прежние времена, но ведь за день и ночь, что он здесь, ни слова не было сказано о том, что тогда случилось. А причина рядом, на соседней улице, и глупо делать вид, что ее не было и нет.

Под потолком все еще черно, но окно уже немного светлее стены вокруг него, и Фирочка понимает, что пора выбираться из теплой постели, готовить мужу и детям завтрак, затопить печку-буржуйку, нагреть воды, чтобы Авраам мог побриться. А потом мыть посуду и прикидывать, что еще срочно нужно сделать. Господи, какое счастье, какое забытое счастье! Как сделать, чтобы так было всегда?

Но первое же ее легкое движение будит Авраама — или это он так тихо ждал, пока она шевельнется? — и он обнимает ее с той же своей неизбывной застенчивой нежностью, прижимает к себе, словно хочет слить их двоих воедино, и горячо шепчет в ухо, как раз над любимым завитком:

— Мы же снова вместе, да? Ни о чем не тревожься, я здесь, я с тобой, так будет всегда, войны уже нет, беды уже нет. Ничего нет, а мы есть…

А потом Фирочка, набросив халат, бежит готовить завтрак — оладьи с варенцом и чай. Даже достает откуда-то старый металлический, почерневший от времени подстаканник, успевает начистить его до блеска зубным порошком — Авраам всегда любил пить чай из стакана с подстаканником, и Фирочка сама не помнит, откуда он взялся, но знает, что есть. И, боясь вернуться к ночным своим тревожным думам, она как может растягивает утренние привычные пустяковые занятия — начищает подстаканник, печет оладьи на постном масле, ставит на стол глиняную кринку с варенцом, заваривает чай, раскладывает еду по тарелкам, а потом еще с особым старанием посуду моет и вытирает насухо, хотя давно уже приспособила к этой работе дочерей.

И все-таки приходит момент, когда откладывать разговор больше невозможно. Фирочка отряхивает последние крошки со скатерти, присаживается у стола на край табуретки, подперев щеку ладошкой, и вся ее поза, весь облик — это ожидание каких-то драматических слов мужа. Она даже удивляется в душе, что с такой легкостью снова стала думать об Аврааме как о муже. Она даже немножко на себя злится за свои ночные страхи и опасения. Ну конечно, все в порядке, он же вот, можно протянуть руку и дотронуться, не сходя с места, и только-только шептал ей на ухо все главные слова!

Но Авраам заговорил совсем про другое.

— Жизнь распорядилась так, что мы с тобой теперь военные люди.

Фирочка взметнулась возразить, что она и в войну считалась лицом гражданским, но Авраам нежно усаживает ее обратно на табурет, мимоходом дотрагивается губами до любимого завитка на шее и продолжает:

— Да, я знаю, что ФЗО, где ты теперь работаешь, — это не армия, знаю, что голодных подростков надо хорошо кормить, чтобы они выросли крепкими парнями, все знаю. Но я не просто врач, я — военный, офицер, я на посту, я отвечаю за жизни солдат. Да, теперь не стреляют, нет раненых, но это не значит, что не нужны врачи. Наоборот, если в войну обычных болезней никто не замечал, то сегодня у меня в госпитале даже с диареей солдатики лечатся. — Авраам сам не замечает, что уходит мыслями от трудной задачи успокоить жену, уговорить принять как данность его готовность на такие простые и однозначные реалии госпитальной жизни и свою, и ее роли в них. Он еще долго увлеченно и подробно рассказывает Фирочке, как лечить солдат от диареи при полном отсутствии лекарств, и она всем своим существом возвращается в те счастливые довоенные времена, когда муж читал ей за столом целые лекции на медицинские темы, а она слушала его вполуха и наслаждалась моментом общения. Вот и теперь, боясь рассмеяться или как-нибудь иначе обидеть его, терпеливо слушает про целебные свойства свежего лука при несварении желудка да про роль санитарии и гигиены в оздоровлении армии. В конце концов не выдерживает и перебивает мужа на самом интересном месте:

— Ну ладно, про понос я уже все поняла, а мы-то с тобой что дальше делать будем, что будет с нашей семьей? У нас ведь семья? — спросила и сама удивилась, как легко произнеслись эти самые трудные слова и как светло сразу стало в комнате, когда эти слова прозвучали.

Выходит, сам того не ожидая, Авраам все делал правильно, отвлек жену от сложных мыслей, от страхов и переживаний, вернул к насущным заботам, даже как-то неожиданно разбудил совсем не свойственное ей чувство юмора.

— А нам, дорогая жена, план действий диктуется воинским уставом. Отпуск у меня короткий, больные ждут, так что собирайся.

— Как «собирайся»? — по-молодому ужасается Фирочка. — Учебный год только начался, дети учатся. Нельзя же их так резко сорвать с места.

— И отлично, пусть учатся. Они девочки большие и разумные, войну прошли. А учебный год кончится — заберем к себе. Мне уже в Вильнюсе и квартиру дали, так что снимать не придется, жить есть где. Армия о людях заботится.

— Посмотрим, подумаем, — легко соглашается Фирочка. — Тебе ведь еще не сегодня возвращаться. А варианты есть?

Авраам смотрит ей в глаза пристально и задумчиво, словно стремится проникнуть прямо в душу. И молчит так долго и так выразительно, что, пожалуй, уже и ответ не нужен, но он все-таки в конце концов отвечает:

— Я свой вариант сказал. У тебя есть другие?

И Фирочка понимает, что других вариантов у нее нет, никогда не было и быть не могло, она немо трясет головой и вдруг сквозь все ее страхи, сомнения, веру, надежду, отчаяние прорывается давно забытое — слезы, обыкновенные женские слезы. Она и не помнит, когда в последний раз плакала, и, кажется, чувствовать разучилась, как слезы облегчают душу.

— Когда ехать? Что с собой брать? Поможешь собраться? А что там носят? А как же дети тут одни? Только ты сам с ними поговори, я, наверное, не сумею, — все это горохом сыплется из нее, пока она сладостно плачет на груди Авраама, а он так застенчиво, что даже как бы неумело отирает слезы ладонью с ее щек.

— Ну, еще не сегодня, конечно, я же в отпуске. Пока собирайся с силами, чемоданы — после, есть время. Я сейчас на санэпидстанцию — повидаться с коллегами, а вернусь — поговорю с девочками.

Он накидывает шинель, нахлобучивает ушанку с кокардой и выходит на мороз, а Фирочка остается ждать и бояться.

Нет, она, несмотря ни на что, мужу верит, как он сказал, так и будет. Но там, недалеко, за углом, ОНА (Фирочка даже мысленно имени ее не произносит), да если бы только она, там ведь еще и Ганя, та самая малютка в кружевах, наверное, уже в школу начала ходить, красавица и копия Лины. С этим как справиться? Как он переступит через эту вину? И если он переступит, как ей, Фирочке, примириться с этим? Знать, что у него есть еще ребенок, которого он бросил? И тут же другая мысль: а если бы он наших детей бросил, это лучше?

Но третьего не существует, говорит сама себе Фирочка в зеркало, и отражение согласно кивает ей, не спорит. «В конце концов, не мне решать такие сложные задачи, — думает Фирочка и, как ни странно, успокаивается. — Время есть, как-то все утрясется, Авраам все решит», — легко уговаривает она себя и берется за привычные домашние дела, а главное из них — ждать мужа.

Муж, между тем, не забытой, оказывается, дорогой идет к своему детищу, на совсем не так давно, перед самой войной, добротно обустроенную им санитарно-эпидемиологическую станцию, районный очаг санитарной службы, опору здоровья города и окрестностей. Встречают его радостно — те, кто помнит. Старожилов осталось немного, кого-то и в живых уже нет, кто-то еще с войны не вернулся. А страшная история про семью, с которой Авраам был дружен с первого дня работы здесь, и вовсе потрясает его. Немолодая уже была пара, давно женаты, правда, без детей. Всегда рядом, всегда внимательны друг к другу. Да и работали вместе, так что ни днем ни ночью не расставались. Антон Тимофеевич и Фанни Моисеевна. Он — скромный, молчаливый, лишнего слова не скажет. Она — видная, крупная, шумная, всегда в центре любой компании, впрочем, и любого конфликта. А уж в научном споре она всегда самая громкая, самая остроумная и на всех смотрит свысока, благо рост позволяет. Вопреки всем возражениям мужа оставила себе девичью фамилию.

— А как бы вы хотели? Я всю жизнь была Орел и вдруг стану Залепуха? Не дождетесь!

Так и осталась на всю жизнь Орел. Правда, с легкой руки доктора Авраама на станции, да и вообще в городе, все ее звали Орлицей. А что, ей нравилось. И к лицу. А вот как пришли немцы, этот самый Антон Тимофеевич с перепугу тут же сдал свою жену в еврейское гетто. Там она и погибла, одна из шести миллионов. А он, Залепуха, остался жив-здоров, даже с работы не уволился. Поработал недолгое время, вроде все спокойно. Но однажды утром не появился на своем рабочем месте. Мало ли, может, куда-то с инспекцией отправился, так весь день ничего не знали, кто-то после работы обещал зайти, кому по дороге. И зашел. А там дверь не заперта, а посреди комнаты с потолка хозяин висит. И записка на столе: «В моей смерти можно винить только меня, Залепуху Антона Тимофеевича, труса и негодяя».

Драма эта так потрясла Авраама, что он молча ушел в виварий, посидел там немного с крысами и морскими свинками, да и ушел, ни с кем не прощаясь и точно зная, что больше здесь его ноги не будет.

В таком настроении и бредет доктор Авраам Быстрицкий домой. Вернее сказать, ноги несут, потому что мыслями он далеко, в том светлом, довоенном, благоухающем сиренью городе, из которого выдернула война. Мечты о науке, черешня под окном, вечерние посиделки за раскинутыми во дворе столами, все вокруг — друзья, единомышленники, надежная основа жизни. Где это все? Да и было ли? Может, это все сны, мечтания, а есть только кровь, смерть, предательство? Авраам так уходит в себя, что не сразу слышит голос, окликающий его:

— Это в самом деле ты, доктор Быстрицкий? На этот раз ты мне не снишься? Ты действительно здесь и я об этом не знаю? Ну что ж, это можно считать ответом на все вопросы. Да, впрочем, и вопросов уже нет, они все остались в сорок первом, но и тогда практически без ответа. Теперь уже о чем говорить! — И добавляет не очень понятное: — Ганя знает, что ты есть, но к тебе это знание не относится. — Голос Нины становится все громче, а он и забыл, что она не слышит и ее громкая речь — это просто физиологическая особенность, а не скандал, и из-за этого шумного монолога ему кажется, что она надвигается на него как стихия, почти переходит на крик, а он тупо смотрит на нее и удивленно озирается. Как странно, он за все эти годы ни разу не думал о ней. Нет, не то чтобы забыл, как тут забудешь. Просто ни разу не пришел ему на память вкус губ, запах объятой желанием женщины, блеск ее глаз. Ни разу он не задался вопросом, где она, жива ли, что с ребенком. Вот только сейчас узнал, что девочку зовут Ганя, но, странно, ничего не отозвалось в сердце, никакие слова не пришли, и он с ужасом понял, что не знает, о чем говорить с этой женщиной, не помнит, что испытывал в тот пошлый и роковой вечер, так безнадежно разломивший его жизнь. А она продолжает, совсем перейдя на крик, и это уже не только следствие недуга:

— Я, разумеется, познакомлю Ганю с тобой, она имеет на это право. Но есть условие: ты прямо сейчас идешь со мной и говоришь девочке, что ты ее отец и ты ее любишь. Потому что я всегда говорю ей, что отец у нее хороший.

— Все, что я могу сделать для ребенка, я сделаю. Но диктовать условия мне нельзя. Я никакого обещания не нарушил.

Он молча обходит женщину, как дерево или телеграфный столб, и бредет в сторону своего дома, к своей жене и детям. А в душе поднимается такая горькая волна отвращения к себе, чувства вины, самоуничижения. «Чем я лучше этого несчастного Залепухи? Тоже бросил женщину, да еще с ребенком. Да, не жена и на смерть ее не обрек, но ведь и не помог. Да, не обещал, напротив, мы сразу решили, что никто никому ничего не должен, она просто хочет ребенка. Но я ведь человек, не жеребец-производитель. Как я мог! И что теперь делать, как разрубить этот узел?» В таком черном настроении появляется Авраам в доме, и Фирочка по его молчанию и по тому, как отводит глаза, сразу понимает, что все непросто. Да она и без того знала с самого начала, что просто не будет. Между тем стол уже накрыт к обеду, правда, детей еще нет, но вот-вот вернутся, надо постараться сделать вид. Не выходит.

— Что? — почти беззвучно выдыхает она.

— Все в порядке, — каким-то не своим, треснутым голосом выдавливает из себя Авраам и тут же торопливо продолжает: — Все в порядке, все хорошо. Да и что может быть плохо, когда мы вместе! Только, знаешь, неспокойно мне, там больные ждут, не умею я так отдыхать, давай уедем поскорее.

Фирочке приходится сделать над собой некоторое усилие, чтобы поверить, но поверить так хочется, что почти без паузы она отвечает энергичным кивком. А в душе говорит себе: «Ну, он же не сказал, что должен ехать срочно и без меня, значит, все нормально. Глупо было думать, что они не встретятся. Встретились и разошлись, все нормально. И мне же лучше увезти его отсюда как можно скорее».

Конечно, до отъезда он еще успел познакомиться с девочкой Ганей и ни на миг не усомнился, что это его дочь — так она оказалась похожа лицом на старшую. В душе его смешались неловкость, неуверенность, чувство вины и огромное желание испытать отцовскую любовь к этому ребенку, и он сам не смог бы определить, с чем он ушел после этой встречи. Он только слышал все эти несколько минут на мосту, когда они встретились, высокий и громкий голос Нины, непрерывно повторявшей: «Это твой отец, он хороший, поцелуй его!» А девочка прижималась к матери и смотрела удивленно и испуганно. Сам Авраам испытал ужас и панику, не зная, как поступить, если ребенок послушается матери. Девочка оказалась умнее. Или деликатнее.

* * *

Дальше жизнь мчится неудержимым каскадом: уволиться с работы, обеспечить девочек дровами и углем до конца сезона, побывать в школе и в техникуме, предупредить учителей, что дети останутся одни (в техникуме к Фирочкиному визиту отнеслись с большой иронией: «У вас вполне взрослая и очень независимая дочь, в семнадцать лет уже замуж выходят, а у нее еще и война за плечами!»), повидаться с близкими друзьями…

И вот наконец из дальнего угла вытащен видавший виды фанерный чемодан с навесным замком, и Авраам со всей свойственной ему обстоятельностью укладывает необходимые вещи: две смены постельного белья, и еще две остаются девочкам, чугунок, чайник, сковородка, миска для мытья посуды, полотенца, мыло, зубной порошок и зубные щетки, оба Фирочкиных платья, да еще халат и обе смены нижнего белья, туфли и ботики, да еще плащ, а зимнее пальто она наденет на себя. Вещи Авраама все умещаются в его вещмешке.

Поезд мчит их в другую жизнь, в неизвестность, но Фирочка раз и навсегда запретила себе любые тревоги: она опять мужняя жена, ее Авраам рядом, и это он ее увозит подальше от множества глаз и языков, всегда готовых заняться не своими проблемами. Она для себя сконструировала универсальную формулу: «Все будет так, как будет, и никак иначе» — и собирается всегда и во всем следовать этому принципу.

На новом месте

Все оказалось еще более удивительным, чем можно было ожидать. Совершенно незнакомый язык. В гимназии учила французский, мало что осталось в памяти, но все же. Немецкий не учила, но он немножко похож на идиш, кое-что удается понять. А тут редко-редко услышишь знакомое слово, да вообще все совершенно чужое. Знающие люди говорят, что балтийские языки больше всего похожи на финский и венгерский. Для Фирочки это все равно что объяснить, насколько Северный полюс похож на Южный, она ни там ни там не была, не видела. Потому любое общение с местными людьми для нее — проверка собственной психики на прочность.

Квартиру, в которую привез ее Авраам, она для себя определила как бывшую роскошную: высоченные, больше четырех метров, потолки с изысканной лепниной, изразцовые голландские печи с розовыми амурчиками под потолком, трехцветный дубовый паркет, огромные окна, балкон с чугунными решетчатыми перилами. Но при этом кухня и ванная комната отсутствуют, то есть они, конечно, существуют, но отгорожены от остальных помещений и превращены в отдельную жилплощадь, там помещается какая-то полусумасшедшая старуха, и с первых дней она чаще, чем хотелось бы, наведывается прямо с утра к соседям. Авраам кипятится, а Фирочка стесняется отказать бедняжке от дома и усаживает ее завтракать — чаще всего это картошка с селедкой и квашеная капуста, разносолы в семье не приняты, а Авраам вообще на завтрак ест просто черный хлеб с маслом и пьет крепкий чай.

Дрова и уголь Авраам заготовил, стол, табуретки, кровать имеются, надо шить занавески и налаживать быт. В этой странной стране, которая никак не заграница, а тот же СССР, все совсем по-другому. В магазинах, как везде, скудно и дорого, очереди за хлебом и сахаром, всего не хватает. Но базар! Фирочка, сколько живет, такого изобилия не видела, а как все дешево, и ходить никуда не надо: два раза в неделю, перед базарными днями, улица превращается в нескончаемый обоз, крестьяне везут свои товары и по дороге распродают их.

Не в первый день, но довольно скоро Фирочка выясняет, что это результат коллективизации, Литва стала советской аккурат к началу войны, колхозы начинают создавать только теперь, и сельский люд стремится хоть что-то выручить за свои продукты, пока не отобрали, хоть как-то обеспечить себя на будущее. Это, конечно, грустная история, но Фирочка привыкла воспринимать жизнь конкретно. В ее мирке все хорошо — значит, все хорошо. И она с энтузиазмом занимается своим домом и своим мужем, быстро знакомится с соседями, благо дом ведомственный, все служат в том же госпитале, только сумасшедшая старуха судится с бывшим своим мужем-доктором, ее боятся, и никто не решается дать ей отпор.

Госпиталь от их дома очень недалеко, муж успевает в перерыв обедать дома, и Фирочка, как в прежние времена, старается, чтоб дома было тепло, вкусно, чисто и всегда много яблок. И чтоб всегда был запас лука, потому что Авраам вечно таскает у нее вязанки лука на лечение своих солдатиков, говорит, что это лучше любых таблеток. Даже терку жестяную унес на работу, пришлось новую купить.

Она уже знает в лицо тех, кто привозит продукты на продажу, у кого что покупать, помнит некоторых по именам, а они зовут ее «пани докторόва» — в большинстве это поляки, ведь Вильнюс был «польским краем», только с началом войны вернулся в Литву. По соседству тоже многие говорят по-польски. Для Авраама языковой проблемы нет, если не считать того, что он в принципе скуп на слова и потому мало общается с соседями. Эти люди общительны и открыты, и когда летом, после окончания учебного года, наконец, прибывают девочки, они очень быстро схватывают новую реальность, вписываются в нее без проблем. Впрочем, Лина особо этими проблемами свою красивую головку не грузит, она вскоре уезжает от мамы с папой обратно в Украину, поступать в институт. Фирочка совсем не готова отпустить дочь, пытается уговорить ее обратиться к здравому смыслу:

— Дело, конечно, хорошее, без образования теперь никуда. Только зачем же для этого уезжать? И здесь есть куда поступать, есть чему учиться. Во всяком случае, медицинский факультет в университете точно есть. А ты знаешь, какой здесь университет? Самый старинный в СССР! Знаешь, сколько ему уже веков!

— Мама, ну какой университет, какой медицинский? Я этой медицины в войну объелась. Не хочу страдать, не хочу смотреть на страдания. Хочу радоваться и веселиться. Не хочу запаха карболки и гноя, хочу аромата духов и кулис! Не хочу унылых, однообразных будней, хочу каждый день другую, яркую жизнь. Не хочу одежду, перешитую или перелицованную. Хочу наряды, хочу, чтобы все мною восхищались, завидовали и обожали. Хочу звонкого счастья! Мне и дома, на Украине, сказали, что у меня талант. Ты вспомни, я еще до вашего с папой отъезда в балетную школу ходила, в самодеятельности участвовала. И мне наша руководительница сказала, что я должна — слышишь, мама, должна! — стать артисткой. И стану. Так что ты меня не держи, все равно не удержишь.

Что тут ответишь глупой девчонке, тем более что она вся состоит из красоты и несгибаемого упрямства. И потом, а вдруг в самом деле? А вдруг она права? Как грех на душу взять?

Фирочка до последней минуты так и не дает своего согласия, но на самом деле принимает отъезд дочери как факт («так устроена жизнь, отрезанный ломоть, что поделаешь»), а для Авраама это настоящая утрата — он такие надежды возлагал на старшую дочь, красавицу и умницу, с детства обожженную и закаленную пламенем войны, надеялся, что со временем она станет ему поддержкой и опорой, пойдет по его стопам. Но она выбрала совсем другой, по мнению Авраама, тупиковый путь, а упрямой веры в себя у нее столько, что этого не переломить. И Авраам, вопреки своей воле и своему здравому смыслу, всем существом противясь ее затее, все же помогает старшей дочери собрать документы, дает немного денег и даже провожает на вокзал. Не знает доктор и не может знать, что придет время, и он будет гордиться дочерью, не ее будут узнавать как дочку доктора, а его — как ее отца. Наперед знать такое нельзя, да и не в этом смысл его опасений, о ее же благополучии печется. При нормальном течении жизни, без войн и прочих катаклизмов, родители в свой час уходят, а дети остаются. Важно сделать все, чтобы они были устроены, обеспечены и оставались людьми. Это его формула на всю жизнь, от отца воспринятая как девиз. Потому Авраам горюет, словно потерял свое дитя.

А дитя между тем, преодолевая конкурсы и все тяготы жизни вне семьи, успешно движется навстречу своей немыслимой цели и с этого момента становится гостьей в своей семье, радостью на каникулы, а позднее, когда каникулы канут в копилку воспоминаний, и вовсе редко навещает отчий дом. Нет, она душой не оторвалась, остается все той же любящей и любимой дочерью, только все ее помыслы и устремления тонут в вымечтанных потоках славы и всенародного обожания. И она достигнет самых крутых вершин своей мечты. Таких крутых, что туда добраться ох как непросто. Но это еще когда будет!

Тем временем жизнь уверенно прокладывает себе постоянное русло, дни цепляются один за другой, превращаются в будничную повседневность, и только по прошествии времени станет понятно, насколько на самом деле героическими были эти долгие будни. Не только для самого доктора Быстрицкого, офицера армии, как бы освободившей, однако понятно, что так или иначе оккупировавшей маленькую страну, но и для его семьи. Да, жена теперь не работает, дочь учится в гимназии, они как бы ответственности не несут даже формально, впрочем, и лично сам доктор к оккупации отношения не имеет, да вот на лбу ни у кого не написано, известно только, кто в какой структуре действует, кто на каком языке говорит, у кого в паспорте какое слово в пятой графе написано. Когда население живет в нужде, все эти факторы приобретают особое значение. А нужда — вот она, на виду, война еще дымится в общественном сознании, не говоря уже о руинах на улицах, об оборванных и очевидно голодных пленных немцах, неторопливо расчищающих развалины жилых домов, и о победном русском мате над их головами, от которого не устают старшина и его взвод охраны пленных.

Ровно в полдень к месту расчистки приезжает раздолбанная полуторка, двое солдат снимают с нее котел с кашей, старшина бьет стволом винтовки по обрезку рельса, висящему на обрывке проволоки, и зычно провозглашает:

— Обедать..! — присовокупляя к информации ветвистый русский фольклор с упоминанием ближайших родственников. Вокруг сразу собираются прохожие, жадно ловят запах еды, разглядывают поверженных врагов не столько враждебно, сколько с любопытством. Всем голодно.

Пленные выстраиваются в унылую очередь, и каждый в свою протянутую алюминиевую миску получает черпачок горячей перловой или пшенной каши и еще один такой же ветвистый фольклорный придаток из уст старшины. Если кухня запаздывает, а это случается нередко, немцы, глумливо глядя на старшину, почти без акцента, но вполголоса и с вопросительными интонациями повторяют его же формулу про мать. Прохожие смеются и расходятся по своим делам. Многие, поровнявшись с костелом или иконой в витрине, останавливаются сотворить молитву, Фирочка сама видела весь этот ритуал: коврик из портфеля, шляпа на асфальте, несколько минут на коленях, а потом, как обратным ходом на кинопленке, все возвращается, и респектабельный бухгалтер (или кондитер?) неспешно следует дальше.

Разруха сказывается во всем. К концу лета особенно остро встает вопрос распространения кишечных инфекций — прямая специальность Авраама. В сентябре он обычно с группой специалистов уезжает на две-три недели «на эпидемию». Задача — инспекция лазаретов всех воинских подразделений на предмет предотвращения вспышек кишечных заболеваний. Попутно обслуживается и гражданское население. В послевоенной литовской деревне, а тем более на хуторе врачей не бывает. Зато бывают «защитники отечества», «зеленые братья». В идеале это патриоты, борцы с оккупацией, радетели интересов нации, народа. На деле чаще всего обстоятельства превращают их в конце концов в обычных бандитов, промышляющих грабежом и не брезгующих убийством. Голодная жизнь в холодных землянках да понимание безнадежности затеи — партизанские отряды против армии и репрессивных органов не оставляют места для оптимизма — очень быстро перечеркивают все благородные порывы. Остается только стремление выжить любой ценой, а значит, добровольный или вынужденный, но бандитизм.

Это и есть та реальность, в которую окунается Авраам в своих поездках по лазаретам. С одной стороны — реальная возможность заразиться какой-нибудь кишечной гадостью в полевых условиях и при жестоком дефиците лекарств. С этим доктор справляется просто. Он ест только хлеб и пьет только прокипяченную многократно воду, и так на протяжении всей поездки. С другой стороны — постоянная угроза нападения лесного народа, и тут уж что Бог даст. Потому он возвращается домой отощавший, издерганный, но в глубине души счастливый, как любой человек, преодолевший опасность и победивший себя. И все это повторяется каждый год, а порой и чаще.

А дома его встречают жена и дочь с горящими глазами — они ведь, пока его не было, как на иголках жили — не узнаешь, жив ли, здоров ли, не взят ли бандитами в плен — такое тоже бывало.

Зато какими теплыми, какими радостными и уютными бывают эти вечера после возвращения Авраама из лесов! После работы он спешит домой, предвкушая все радости семейного общения. Дома чисто, спокойно, протопленная голландка излучает ласковое тепло. На столе обязательная в любое время года ваза с яблоками. Авраам много лет привычно перед каждой трапезой, а то и вместо нее привык есть яблоки, эта привычка была у него с детства, только яблоки не всегда были. А уж когда были…

И дома его с таким же нетерпением ждут. Соня старается к приходу отца закончить с уроками, убрать свои невыливайки-промокашки со стола, освободить место для вечерних семейных посиделок. Какая же это радость, когда можно задавать любые вопросы и тут же получать на них ответы! Какая радость, когда можно рассказать все, что за день случилось, — как похвалили по литературе, и поругали по физкультуре, и вызвали по истории к доске, рассказать все эти пустяковые новости и точно знать, что мама с папой тебя слышат! Соня, может быть, еще и не знает, что эти вечера останутся в ее памяти самым сладостным и щемящим воспоминанием детства, более волнующим, чем бомбежки в войну и пожары. Может, и не понимает этого, но подсознательно она старается к вечеру вспомнить очень подробно все, что за день произошло или просто подумалось, чтобы подольше поговорить с родителями.

А потом, когда все вопросы заданы, все ответы сложены в копилку памяти, начинается самое интересное. Откуда-то из недр тростниковой этажерки, с виду легкой, но очень даже вместительной, если ставить книги в три ряда по глубине, Авраам достает довольно потрепанный томик в стандартном, явно видавшем виды картонном переплете. «История ВКП(б). Краткий курс» — так написано на картонной крышке. Года два назад, когда эта книга появилась в доме, теперь уже неизвестно откуда, во всяком случае, Соня не знает, Авраам вспомнил свое детское увлечение давать новую жизнь книгам и пару вечеров потратил на этот маскарадный переплет. На обложке и на корешке красуется лицензионное заглавие, а вот внутри как раз то, ради чего все и делалось. На самом деле под этой обложкой совсем другой текст — «История Варшавского гетто» с копиями документов, с иллюстрациями и списками узников, даже с текстами песен Мордехая Гебиртига. Без Авраама эту книгу ни Фирочка, ни тем более Соня прочитать не могут, она двуязычная: две колонки на странице, одна на идиш, другая параллельно — нет, не на русском, не на польском — на иврите. Потому он и камуфлировал ее так тщательно — мало ли кто в дом зайдет, к дочке или к жене. Вот доктор и читает своим девочкам, переводит прямо с листа, а потом еще и тонкости разъясняет. Например, о том, что Гебиртиг погиб не в Варшавском, а в Краковском гетто, но он классик, его надо помнить, знать и ценить.

— Папа, откуда ты все это знаешь? — удивляется Соня.

— Давно живу, дочка, — привычно отбивается он.

— Так и я давно живу — всю жизнь, с самого рождения, — продолжает игру девочка, только чтобы продлить минуты скупого отцовского тепла.

И тогда Авраам, улавливая общее настроение, еще немножко поет своим женщинам — на идиш, из Гебиртига и из фольклора, что помнит с детства, вплоть до колыбельной «Шлоф же, ингеле…», но, как только видит, что у Фирочки глаза повлажнели, сразу переходит на нейтральную тематику. Вершина его репертуара — дорожная песня «Во Францию два гренадера из русского плена брели…» — старая баллада Гейне на музыку Шумана, когда-то ее широко пели в концертах, даже в репертуаре Шаляпина была. А когда настроение менее лирическое, Авраам достает из рукава совсем другие песни, например «Ваши пальцы пахнут ладаном», — это уже, как много лет спустя выяснила Соня, из репертуара Вертинского. Авраам сознает, что он далеко не Шаляпин и даже не Вертинский, но Фирочка и Соня так любят его мягкий, чуть с трещинкой голос, и Лина, когда бывает дома, тоже слушает, блаженно окунаясь в детство.

Когда она приезжает, в доме праздник.

Фирочка достает с верхних полок заветные банки с вареньем, печет пироги, в доме как-то светлее становится, появляются молодые люди, гости, веселье — одним словом, праздник. Лина ведь всегда стремилась сделать свою жизнь праздником. Авраам по вечерам с удовольствием ведет со взрослой дочерью серьезные разговоры — об ответственности, об экономике, о политике. А для нее праздник — присесть на подлокотник кресла к отцу, обнять его колючую седую голову и вдыхать его неповторимый запах — карболки, хлорки, мужского одеколона. Запах папы. Вот только когда он заводит речь о недавно созданном государстве Израиль или, еще того хуже, когда восхищается Голдой Меир, послом Израиля в СССР, тут у Лины настроение меняется, вся ее комсомольская юность восстает, впитанная в годы войны идеология непробиваемым щитом заслоняет слух, и она, чтобы не нарушить мир в доме, начинает напевать что-нибудь особо легкомысленное и изображать канкан. Так они и спорят — «Мулен Руж» против Голды Меир.

Отец первым сдается — разве эту упрямицу переспоришь! Но сам он не просто так читает семейству эту душераздирающую книгу, не зря внимательно ловит каждое слово о далекой и такой эфемерной для него родине предков, не зря восхищается Голдой и проводит полдня в книжном магазине, когда появляется в продаже впервые в СССР иврит-русский словарь и продажа носит скандальный характер — в присутствии конной милиции, которая, впрочем, книгой не интересуется, но внимательно изучает покупателей, хотя никого не трогает… Столько евреев в одном месте! Зов крови? И это доктор Быстрицкий с его, как сам он иронически формулирует, «продотрядом в анамнезе»?

* * *

Понемногу Фирочка набирается нового житейского опыта. Из жены врача она постепенно превращается в жену военного, а это, можно сказать, особая профессия, посложнее, чем госпитальный повар. Она неторопливо, но успешно осваивает бытовую реальность, учится соблюдать готовность к любым неожиданностям, заводит приятельниц из жен сотрудников Авраама, в необходимом объеме усваивает язык, чтобы не холодеть лицом, когда нужно общаться с местными людьми. Иногда заходит на территорию госпиталя — там прекрасный парк, под лиственными деревьями — нечастое дело для Литвы, где больше характерны массивы сосен, — небольшие домики, в них лечебные корпуса, в таком же домике и администрация.

Знающие люди Фирочке рассказали, что в прежнее время здесь была монастырская больница, одна из лучших в крае. Одной стеной ограда госпиталя примыкает к клебонии — территории священника-ксендза, а с другой стороны эта клебония граничит непосредственно с костелом — католическим храмом, одним из красивейших не только в Вильнюсе — во всем мире. Там восхитительная живопись и скульптуры, лепнина и уникальный светильник-корабль. А еще там замечательного звучания старинный орган, установленный немецким мастером два столетия назад. Фирочка с приятельницами иногда потихоньку заходит туда послушать музыку. Изредка любознательные дамы устраивают рейд по храмам города — кроме католических костелов, есть несколько православных церквей, в том числе знаменитых, в одной из них был крещен прадед Пушкина Абрам Ганнибал — постройка не самая изысканная, зато овеянная славой великого поэта. Хотелось бы, конечно, и синагогу посмотреть. Фирочка вдруг понимает, что ни разу за свою жизнь не видела синагогу внутри, а снаружи, конечно, проходила мимо, но вот именно что мимо. Да как посмотришь, когда синагога не действует, хоть и осталась цела. Здание неухоженное, а окна накрест досками забиты.

Жутковато бродить по Старому городу, по улицам, в военные годы превращенным в еврейское гетто. Их еще не начали восстанавливать, они ветшают и помаленьку превращаются в руины, но люди там все равно живут — те, что остались живы. И пару лет после победы там еще теплилась еврейская общинная жизнь, работала школа на идиш, был самодеятельный театр и сохранившийся на долгие годы художественный коллектив — певцы, танцоры, скрипачи-клейзмеры… Потом школу закрыли, детей перераспределили кого в русские, кого в литовские школы, энтузиастам посоветовали заняться чем-нибудь более перспективным, и община понемногу замерла на долгие годы.

Почти та же участь постигла и польское население литовской столицы. Почти, да не совсем. Поляки в городе издавна расселились компактно, их массово не уничтожали в войну, потому их просто намного больше, с ними приходится считаться, тем более что интенсивно действует канал официальной эмиграции в Польшу по национальному признаку, а какой власти понравится, когда от нее массово бегут? Потому и тот же народный театр не закрыли, и радио на польском языке не умолкает, и, главное, школа работает, она осталась в статусе гимназии, только открыли несколько классов на русском языке.

Когда девочки закончили учебный год и наконец приехали к родителям, Авраам сразу определил младшую дочку Соню в польскую гимназию. Нет, ностальгией по своему варшавскому детству он не страдает, просто эта гимназия через дорогу от дома, из окон видно, пусть ребенок будет под присмотром. И Соня становится гимназисткой, хотя во всей стране гимназия уже давно считается анахронизмом, отрыжкой царских времен и синонимом кисейной барышни. Но девочка с удовольствием окунается в эту необычную жизнь — с ученическим самоуправлением, с «конфедераткой» — это такая восьмиугольная шапочка типа берета, но с козырьком, в ее гимназии она темно-синяя, как и гимназическое форменное платье. И как радостно участвовать в празднике под названием «стоднювка» — это когда остается 100 дней до окончания учебного года, то есть чуть больше трех месяцев, середина зимы. И позже, в университетские годы, этот студенческий праздник всегда был радостным — кто в детстве и юности не торопил время?

Между тем школа, привычно еще именовавшаяся гимназией, оказалась не совсем обычной. Учителя для русских классов подобрались быстро, потому что именно к этому времени было запрещено обучение на идиш, да и сам идиш обрекли на забвение, уничтожение, школу закрыли, а учителя остались, и надо было их трудоустроить, не допуская шума. Так цвет еврейского просвещения оказался собран в польской гимназии. Директором, правда, поставили жесткую и не слишком образованную особу с ярким чекистским прошлым. Она постоянно воевала со своим строптивым коллективом. Учителя делали все возможное и невозможное, чтобы на детях эти конфликты не отражались, чтобы по возможности дети о них и не подозревали. Зато Соня скоро узнала, что любимая ее учительница биологии, звездочка еврейской просветительской мысли, свои уроки проводит не всегда в классе, иногда на пришкольном участке, где учит детей выращивать овощи и ягоды, делать прививки новых сортов, различать растения по форме листьев и цвету ствола. А еще она терпеливо отвечает на тысячи вопросов. А еще она научила своих учениц на ночь вешать школьную форму на плечиках к открытой форточке и не подшивать воротничок к форменному платью, а надевать под форму блузку — намного гигиеничнее, да и шить Соня не любит. А еще… Этих «еще» набралось так много, что хватило Соне на много лет и позже ее детям и даже внукам. Но куда пропала эта учительница прямо посреди учебного года, дети так и не узнали. Была — и нету.

За короткое время почти все учителя в гимназии сменились, неизменно рядом с директрисой всегда оставалась только учительница физкультуры. Соне никак не понять, почему ее так не любит эта грубая женщина. Она, Соня, конечно, из всей физкультуры только и может, что по канату взобраться к потолку и потом самостоятельно вернуться на место, но это же не повод для такой яростной и высокомерной ненависти, она же взрослая! Новые педагоги в большинстве своем казались Соне чем-то похожими на эту непонятную взрослую физкультурницу, и вскоре после того, как вслед за учительницей биологии так же таинственно исчез обожаемый всеми старик математик с непривычным именем Йона Нахманович, Соня решила, что пришло время школу поменять. Еще два года слушать окрики и издевки? Ни за что! Неважно, что придется ездить через весь город. Неважно, что будут новые одноклассники. Зато не придется выслушивать малограмотные команды типа «Обои группы, смирно!», не придется вздрагивать от окрика директрисы «Быстрицкая, почему не кланяешься, когда я прохожу?» А самое главное — целый год экономится, там не гимназия, обыкновенная десятилетка. Правда, конкурс, но это не страшно.

Конкурс в городскую школу действительно был, но в основном это был конкурс родителей, так что доктор Быстрицкий надел парадную форму со всеми боевыми наградами и с первой попытки перевел Соню с начала нового учебного года в городскую среднюю школу. Неожиданным подарком оказалось, что школа находится на улице Шопена. Соня не сразу узнала, что этого Шопена звали не Фридерик, а Иоахим и был он не композитором, а просто каким-то польским денежным мешком, сто лет назад или больше построившим несколько домов на этой улице. «Я учусь на улице Шопена» — в пятнадцать лет это имеет значение, и Соня никак не может понять, почему мама с папой как-то довольно равнодушно отнеслись к такому яркому событию в ее жизни. А маме с папой просто не до того, их даже дочкины школьные успехи не так уж волнуют на фоне всего происходящего в жизни… Однажды они молча приняли решение, что проблема, осложнившая их жизнь, если не забыта, то уж, во всяком случае, исчерпана раз и навсегда. Да и сама жизнь со всеми ее большими и малыми событиями четко высветила истинные масштабы событий. Какие, право, это все пустяки — «любит — не любит», «помнит — не помнит»! Все живы, все на своих местах, семья цела — вот оно, истинное счастье. Но, как ни запирай двери, хоть на семь замков, от жизни не спрячешься.

Между тем очень медленно, почти незаметно, все же укрепляется в местной практике советский уклад. Формируются колхозы и начинают действовать на удивление успешно. Понемногу появляется еда в магазинах. С очередями, не всякий день, но все же можно что-то купить помимо базара. А обозы уходят в прошлое. Из множества постоянных продавцов долго потом Фирочка вспоминает немолодых уже мужа и жену. Он высокий, худощавый, с пышной курчавой бородой и угольными глазами, вроде бы нетипичная внешность, но, говорят, и этот тип встречается. Она — полная противоположность, светло-русая, синеглазая, ширококостая. Фирочка всегда старалась купить у них творог, масло, сметану — такой вкусноты никогда прежде не пробовала. Потом эти люди как-то в одночасье пропали из виду, а спустя время обозы и вовсе исчезли.

Прошло много лет, давно уже забылись эти экзотические подробности на фоне других, более глобальных событий. И в какой-то тусклый день в дверь к Быстрицким постучался худой и сутулый старик с потухшими глазами, с котомкой на спине, тогда много таких бродило по улицам, Фирочка видела.

— Наверное, вы меня не помните, но все же посмотрите внимательно, — просительно произнес он с сильным польским акцентом. Голова старика подрагивала, пальцы руки, придерживавшей котомку, тряслись, серая, словно присыпанная пылью жидкая бородка торчала вперед, но что-то было такое, что заставило вспомнить. Может, гордый высокий лоб, может, линия губ?

— Пан Болек! — ахнула Фирочка.

— Так, пани докторόва, — тут же перешел он на польский, — то я естэм. Позвольте мне попросить воды и, если можно, посидеть тут у пани пару минут, устал.

Фирочка засуетилась, позвала старика в комнату, усадила к столу и начала разогревать суп, видно было, что гость голоден и утомлен. А она, собирая ему поесть, вспомнила, как ее мама подкармливала стариков в голодное время ее детства. «Господи, почему плохое не уходит, уходит только хорошее?» — горестно подумала она.

Старик, вежливо вернувшись к русскому языку, чтобы Фирочке было привычнее, рассказал их с женой историю, крошечный сколок истории страны.

— Хозяйство у нас было налаженное, работали на совесть, вы ведь помните, наш товар все хвалили. А счастья не было. Нет, было, но очень недолго. Был у нас один сын, здоровый, красивый, звали Вацлавом. Учился, трудился вместе с нами, жену привел в дом хорошую, моя хозяйка ее приняла как родную дочь. Пришло время — девочка у них родилась, внучка, значит. Какого еще счастья людям надо? Жили и радовались. Только в недобрую ночь пришли к нам искать «лесных братьев». А мы с ними и не знались. Ну, слышали, конечно, все слышали, но никогда не помогали, еду им не носили, в дом не звали. Видно, кто-то позавидовал, что крепко живем, и донес, у нас, знаете ли, народ тяжелый. Вот добрые люди, пока бандитов искали, нашего Вацека и его Гелю постреляли, да и ушли, еще из продуктов, что нашли, забрали — сыры, бекон, муку. Похоронили мы молодых, оплакали и остались с маленьким ребенком на руках, стали думать, как жить дальше. Только добрые люди за нас все решили, нам и подумать не дали, — голос старика звучит ровно, без интонаций, понятно, что все давно выгорело и остыло, просто история давних лет. Только два слова — добрые люди — произносит он с непередаваемой интонацией, в ней и привычное горе, и привычный страх, и что-то еще, что позволяет увидеть в немощном и нищем старике несокрушимые достоинство и стойкость.

— Сказали, что будет колхоз и нам надо свою скотину всю отдать, а самим ходить на работу, за той же скотиной ухаживать, только она уже не наша, общая. А нам потом за работу платить будут. И все это дело добровольное. Ну, раз добровольное — а мы поверили, свои же, местные пришли — раз добровольное, мы и отказались. И тогда нам велено было срочно собраться, вещей — только что на себя надето, и явиться в район. На сборы — ночь. Ночью пошли мы к соседям, совсем бедным людям, зато у них колхоз ничего отнять не мог. Повели свою внучку Асту, отнесли все, что было — все деньги, даже обручальные кольца, в ноги упали: «Сберегите нашу Асту, не дайте невинному ребенку погибнуть!» Те согласились, только ключи от дома и от хлева еще потребовали. И уже через сутки нас погрузили, как скот, в вагоны-телятники, прощай, матушка-Литва, здравствуй, Колыма. А уж что там за все эти годы пережили — сил нет рассказывать. Жена моя умерла скоро, застудилась на морозах, я один горе мыкал. А теперь вот отпустили, говорят, что не виноват. Дома моего давно нет, соседей, кому ребенка доверили, тоже не нашли. Одни говорят, они нашу девочку вскоре в приют отдали, другие — вроде умерла Аста от скарлатины. Поди узнай! На месте нашей деревни — агрокомплекс. Хожу теперь, ищу все же внучку. Может, найду, как думаете?

— Наверное, найдете, — откликается Фирочка, а перед глазами у нее снова Мали со своими жемчужными зубами в кармане и вся история ее убитой семьи. — Где же вы теперь обитаете, пан Болек?

— Одна пожилая пани приютила, дай ей Бог здоровья. Козочек она держит, я помогаю ухаживать и доить, учу сыр варить. — Старик доел угощение, аккуратно хлебной коркой собрал все остатки с тарелки, встал из-за стола, огляделся и, не найдя икон, размашисто перекрестился на фотографию Фирочкиного свекра, отца Авраама, и чуть не в пояс поклонился Фирочке, даже смутил ее, и она суетливо зачастила:

— Вы заходите, пан Болек, всегда заходите.

Он как-то безнадежно махнул рукой, еще раз поклонился и пошел к двери. Потом еще несколько раз появлялся, только не ел ничего, бывало, воды попросит, а то и просто посидит минут пять, да и откланяется.

* * *

Год на дворе одна тысяча девятьсот пятьдесят второй. Врачей еще не арестовали.

Нечасто, но приходится Аврааму по долгу службы посещать штаб Прибалтийского военного округа, его медицинский отдел. Иной раз речь идет о новых инструкциях или о консультациях, консилиумах. Доктор Быстрицкий давно уже признан как авторитетный специалист, и он никогда не отказывается поучаствовать в профессиональных дискуссиях, конференциях или профильных семинарах. Года не прошло, как он был направлен на такой всесоюзный семинар военных врачей-инфекционистов в Москву. Вернулся окрыленный.

— Представляешь, его позиция позволяет рассматривать больного совсем по-другому, чем принято в нашей практике, — рассказывает он Фирочке за обедом.

— Чья позиция? — перебивает она.

— Ну как чья? Меира Вовси. Удивительный человек, удивительный ученый!

— Подожди, я читала в газете, что он — терапевт, — проявляет жена невиданную осведомленность, — а ты-то совсем по другим болезням, почему он тебя учит? — Фирочке просто обидно, и Авраам спешит ей все растолковать.

— Так в том-то и все дело! Врач должен быть всесторонним. Я давно говорю: нельзя лечить болезнь, нужно лечить больного. Вот и Вовси строит свою систему на учете всех параметров организма человека! Мы с ним вполне совпадаем в этом вопросе. Удалось пообщаться, знаешь, родственная душа — мы с ним мыслим одинаково и понимаем друг друга, что называется, с полуслова. И это совсем не потому, что у нас с ним один и тот же вариант идиша. Я так рад, что побывал на этом семинаре!

После этой поездки Авраам как-то укрепился профессионально, стал все чаще мыслями обращаться к науке, вспомнил свое юношеское призвание.

Потом еще был краткий курс по новым методикам уже в масштабах округа, Авраам учился пользоваться эндоскопом — нечто типа перископа, прибор с системой зеркал. В специфике его работы это новая для того времени методика обследования состояния кишечника. Тогда еще забавный случай произошел. Отделение получило этот самый эндоскоп, и Авраам начал внедрять его в практику. Обследуя через эндоскоп кишечник солдата, Авраам старается занять парня разговором — отвлечь, чтобы не боялся и расслабился.

— Фамилия твоя как?

— Грачев Алексей.

Бывают же совпадения, всего полчаса назад Авраам нашел на своем столе письмо от матери именно этого мальчика, волнуется о его здоровье, давно писем нет. Из части переслали.

— Что ж ты, Грачев Алексей, матери не пишешь, она же волнуется?

Парень вздрогнул от неожиданности и стал оправдываться:

— Я же болею, товарищ доктор! Я обязательно напишу, она зря волнуется.

Попозже к доктору в кабинет с хохотом приходит дежурная медсестра:

— Доктор, послушайте, что было! Вернулся от вас этот Грачев весь взъерошенный и говорит: «Ребята, ну и прибор у врача! Вставил трубку мне в задницу и сразу говорит: чего, мол, матери не пишешь! Неужели и вправду видно?»

Авраам потом дома Фирочке эту историю рассказал, но она почему-то юмора не оценила. Она в последнее время как-то к юмору стала косо относиться.

— Чтобы веселиться с чистой совестью, надо отказаться от газет и радио, не выходить на улицу, не общаться с людьми. Правда, будет все равно не смешно, но, может, хоть не так страшно, — это она сказала, когда в январе уже официально объявили о «врачах-вредителях, сколотивших еврейскую террористическую организацию под эгидой „Джойнта“».

— Хоть бы выбрали что-нибудь более кровожадное, а то смешно сказать — «Джойнт», все знают, что это гуманитарная организация, мы однажды после войны даже посылку от них получили — «рацион» называлась, какие-то орешки, сосиски в банке, желтое платье из вискозы, Лине понравилось, и размер ее. В то время для нас это чего-то стоило, хоть детям вкусности достались. Нашли террористов!

— Все равно хорошо, что получаю новые приборы, новые методики. Новое — всегда хорошо, — привычно резюмирует Авраам.

Он, конечно, не слепой и не глухой, все видит и понимает. Воздух ощутимо сгущается, даже просто проходя привычно по улице от госпиталя к своему дому и обратно, он нередко слышит за спиной то нарочито смешливый голос, пародирующий картавость, хотя Авраам не картавит, у него только «эл» польское, но это здесь, считай, норма, то, наоборот, глумливый театральный шепот, как бы в сторону говорят, но чтоб все было слышно — обязательно какая-нибудь очередная грязная история про христианского младенца или про отравление невинной старушки невинной таблеткой.

Жить в самом деле стало страшно. В магазине высокая рыжая женщина в неопрятной одежде полезла к Фирочке в карман за кошельком. Фирочка схватила ее за руку, крикнула. Люди в очереди воровку схватили, но тут же начался стихийный митинг, очередь разделилась на два лагеря.

— В милицию ее немедленно, ишь, повадились, страха на них нет! — кричат одни.

— Да вы посмотрите, у кого она стащить хотела! У этих все отнять — и то мало, кровососы! Мало им, что деньги гребут лопатой, наших детей убивают, так уже и на самого товарища Сталина замахнулись в Кремле!

И тут же кто-то к месту вспомнил недавно слышанную историю про мальчика, который пропал аккурат перед православной Пасхой, а потом нашли бескровное тельце.

К этому времени «дело врачей» уже стало такой же повседневной темой для разговоров, как цены на продукты и погода. Сосед по дому, сотрудник грозного первого отдела, всякий раз, как напьется на работе, а это бывает частенько, вечером героически взбирается по широкой парадной лестнице на свой второй этаж и по пути на весь дом сообщает о своих намерениях в отношении «пятой колонны» — грамотный такой кадровик, начитанный. Но вот и очередь в магазине из грамотных людей составилась, газеты читают регулярно.

Фирочка на негнущихся ногах осторожно выбирается из очереди и бросается домой чуть ли не бегом. По дороге ее догоняет соседка Анастасия Федоровна, жена того самого кадровика, который грозился расправой. Крепкая деревенская женщина, не слишком грамотная, но хорошая мать и, кажется, жена хорошая. Детей у нее четверо — три дочери и сын. До сих пор здоровались, конечно, соседи все же. Но ни разу слова друг другу не сказали, а после криков ее мужа Фирочка совсем начинает паниковать, когда та ее догоняет, старается, сколько может, прибавить шагу.

— А ты не слухай, — поспешая, чтобы успеть за Фирочкой, увещевает соседка. — Мало ли кто что скажет, на каждый чих не наздравствуешься! Я-то тебя как облупленную знаю и доктора твоего тоже. Мало ли что у них там, в Кремле, деется, мы-то здесь, наша жизнь — вот она. И я давно тебе сказать хотела: ты мово дурака не слухай, он хоть и при должности, а последний ум пропил. Но я его в узде держу. Бывает, покричит сдуру, но вреда не сделает, я не допущу. Живи спокойно.

С тем и расстались. И Фирочка приняла мудрое решение: дома никаких разговоров о политике, Соня в новой школе, два года еще учиться, не надо ребенка травмировать. Будем жить, как жили до сих пор. Авраам вроде бы согласился. Больше в доме к этой теме не возвращаются, тем более что ни коллеги, ни медсестры, ни даже госпитальное начальство никак особо в этом направлении не проявлялись. Редкий случай — коллектив подобрался по большей части единомышленников в главном.

Телефонный вызов в медотдел штаба округа ничем от других подобных не отличается, вполне рабочий вызов, и доктор спокойно собирает свой привычный баул.

— Соня, Фирочка, что привезти из Риги?

— Шоколад, — хором отвечают они.

Фирочка, конечно, тревожится, когда муж в отъезде, тем более в такие времена, но и своя прелесть в таких краткосрочных отлучках тоже есть. Можно походить по магазинам, правда, особо с покупками не разгонишься, лишних денег нет, но хоть посмотреть, что носят, за чем гоняются. Можно купить семечек, подсушить на сковородке и целый вечер смачно щелкать, не отрываясь от книжки. Авраам этого терпеть не может, вспыхивает как спичка.

Еще можно пригласить портниху. Удивительная женщина эта пани Хелена. Простое ситцевое платье или сарафан умеет превратить в произведение искусства, примерку делает пристально, чуть ли не до обморока клиентки — попробуй постой на табуретке полчаса, пока она булавочками наколет каждую складку-вытачку. И берет совсем недорого, и предпочитает сама к заказчикам приходить, к себе не очень пускает. Только годы спустя Фирочка случайно узнает, что в домике у самого леса, где жила пани Хелена, долго скрывался «лесной брат», главарь банды, раскрытой в ходе облавы, и он же родной брат портнихи. Всех взяли, а он успел уйти и прибежал к сестре. Бедная женщина, подумать страшно, что она тогда пережила, у нее ведь дети, а брата тоже на улицу не выгонишь! Больше года на этой бомбе дрожала, да еще на что-то жить надо. Но обошлось, потом он тихо ушел подальше от города, где-то в глуши схоронился.

Авраам уехал. Можно до его возвращения готовкой не заниматься, вдвоем с Соней хватит бутербродов с чаем. «Это сколько ж времени уходит, пока картошку почистишь, — ужасается Фирочка, — Зато теперь можно гулять сколько хочешь, не глядя на часы». Но каникулы, какими бы веселыми они ни были, кончаются быстро. И хорошо, потому что, отведав глоток свободы от быта, Фирочка привычно затосковала по устоявшемуся укладу. А в последний вечер перед возвращением мужа и совсем извелась от нетерпения. Ночь такая долгая впереди, а раньше утра Авраам не приедет, поезд только утром.

Он и приехал утром. Небритый, угрюмый, насупленный, она мужа таким и не вспомнит уже, когда видела, разве что во время тяжелых эпидемий или вот еще, когда к нему в отделение попал солдатик, заразившийся от собаки бешенством. Спасти его не было возможности, поздно прибыл, всех, кто с мальчиком соприкасался, вакцинировали. Авраам тогда совсем почернел — от профессионального бессилия. Мальчик умер через неделю. Доктор Быстрицкий возненавидел себя, свою профессию, современный уровень медицинской науки и вообще все. Да, в войну такие же мальчики гибли повседневно, и это тоже было больно. Но то война, чувство долга и все такое, а тут — без войны, без бандитов, можно считать, без причины. Собака укусила. Выходит, собака сильнее человека? Как долго он тогда выходил из этого отчаяния, Фирочка даже стала почти всерьез опасаться каких-то нарушений психики у мужа. Тем более что Авраам, убежденный трезвенник, чуть ли не каждый день повторял:

— Хоть бы кружку пива дали!

А ничего алкогольного нельзя, когда колют вакцину от бешенства. Как только действие вакцины завершилось, Фирочка принесла из магазина бутылку пива «Жигулевское», торжественно поставила на стол к обеду, и доктор, придя на обед домой, недовольно спросил:

— Мы кого-то ждем?

— Нет, это для тебя.

— Для меня? С какой стати?

— Ну, ты же все время просил.

— Я? Просил? Когда? Что ты, в самом деле, выдумываешь? Или путаешь меня с кем-то? Никогда я не мог этого просить. Приснилось тебе, наверное…

Так и закончился этот разговор ничем. Тогда понемногу, не сразу, но время взяло свое, доктор вернулся к заботам каждого дня и к своим привычкам, жизнь вошла в берега.

И вот сегодня Авраам опять почернел лицом, губы обветрены, он как-то весь ссохся, даже похудел за эти три дня.

Фирочка первым делом напоила мужа горячим бульоном, накормила яблоками и уложила спать. Как ни странно, он сразу же и уснул, только успел предупредить:

— Разбуди, мне вечером на дежурство.

Проспал до вечера. А уж когда проснулся, сели на кухне напротив друг друга, и жена требовательно попросила:

— Рассказывай, только подробно.

— Ты удивишься, но подробностей просто нет. Разговор был короткий, да и не разговор на самом деле. Разговор — это когда говорят двое. Или, там, трое-четверо-десятеро. А тут молодой и хорошо кормленный подполковник из медотдела приказным тоном мне заявил:

«Вы же совсем недавно проходили семинар у Вовси, тогдашнего главного терапевта армии. Теперь он уже отстранен от должности. Ваш долг как врача и советского офицера выступить в печати с осуждением предательской деятельности врага народа и члена подпольной еврейской организации, сиониста. Вы сами понимаете, как важно, чтобы с таким заявлением выступили именно вы. Тем самым вы поможете партии и правительству в борьбе с чуждыми элементами.»

Фирочка ужасается:

— И как ты ответил?

— Я попытался сказать, что никогда не имел дела с прессой и что не считаю Меира Вовси врагом, наоборот, полностью согласен с его концепцией лечебных методик. Куда там! Я только успел открыть рот, как мне его тут же и закрыли: «Это все не имеет никакого значения. Вы получили директиву, ваше дело выполнять. В случае отказа вы можете столкнуться с серьезными проблемами. А нужное нам выступление все равно состоится, вы ведь у нас не один такой, доктор Быстрицкий. Ваши коллеги еще в очередь выстроятся, чтобы оказаться впереди других». Я только и успел сказать, что в очереди никогда не стоял и не собираюсь.

— И что теперь? — у Фирочки голос совсем сник.

— Время покажет. Этот великий начальник и вершитель судеб еще мне сказал на прощанье, что, мол, он дает мне возможность хладнокровно все обдумать, взвесить, не пороть горячку.

— Ну, ты взвесил?

— А что тут взвешивать? Выбор невелик: можно один раз сподличать ради благополучия и потом до конца жизни не только сам будешь об этом помнить и бояться в зеркало посмотреть, особенно с бритвой в руках, но и начальство не забудет — при каждой необходимости будет тебя употреблять. А можно остаться собой и жить ту жизнь, какую предоставляет время. Так что взвешивать надо не мне, а тебе. Ты со мной?

— Не ожидала, что спросишь. По-моему, здесь нет вопроса.

— Ну и все. Давай тогда чай пить, мне скоро на дежурство.

И он посветлел лицом и даже стал машинально костяшками пальцев отстукивать на столе какой-то маршевый ритм.

Как ни странно, довольно долгое время ничто не напоминало об этой истории.

На улице Шопена

Соня благополучно получает свои пятерки в новой школе, подружки у нее появились почти сразу же, хотя одна, заветная, из польской гимназии, осталась навсегда. Новые учителя Соню вполне устраивают, никто не цепляется, наоборот, учительница литературы даже сочинения ее хвалит, вслух читает на разборах ошибок. В этой школе, конечно, никаким ученическим самоуправлением и не пахнет, зато на переменках через школьный радиоузел играет музыка, чаще всего это фокстрот «Рио-Рита», и в холлах между классами можно танцевать, даже некоторые мальчики соглашаются. Но не все, большинство из них предпочитают пение, создали ансамбль-октет, даже призы завоевывают на школьных конкурсах. Солирует всегда Мишка Лившиц — толстый, довольно неуклюжий и, конечно, грубиян и насмешник. А поет почти басом.

За каникулы перед выпускным учебным годом все мальчики выросли, обогнали по росту девочек, некоторые даже уже начали бриться. В новом учебном году все учителя почему-то решили проявлять к Мишке особое внимание. Началось с того, что Мишка стал почти каждый день опаздывать. Классная руководительница Мария Михайловна — тезка той физкультурницы из гимназии, она же по совместительству парторг школы и еще мать одноклассницы Ленки, чуть ли не каждый день ставит его у доски и читает длинные нотации. Он краснеет, сопит и молчит, как Зоя Космодемьянская на допросе.

Учительница химии Елена Самойловна, наоборот, старается, где только можно, Мишку похвалить, хотя за что его хвалить — он и уроков совсем не учит.

Учитель черчения Исидор Владимирович часто зовет его в учительскую, просит помочь принести в класс кальки, мелки, рейсфедеры-циркули — не у каждого есть своя готовальня, — по дороге что-то ему нашептывает, и Мишка опять краснеет и молчит. А на уроках истории кто бы что ни натворил, историк, директор школы Алексей Петрович, не вдаваясь в подробности, сразу командует:

— Лившиц, вон из класса.

И Мишка тут же поднимается, берет свой военный планшет — это у него вместо портфеля, с войны осталось у родителей — делает обиженное лицо, хотя с первого взгляда понятно, что он очень рад, и под печальные вздохи учителя уходит уже до завтра.

Так продолжается долго, и только в середине учебного года Соня узнает, в чем дело. Причем узнает случайно и даже не совсем честно. Просто родители вечером шептались, думая, что она спит, а дверь была открыта, и Соня подслушала страшную историю о том, как докторшу из городской больницы арестовали за то, что она больных детей специально заражала туберкулезом. Ужас какой — они же и так больные! Тут Соня забывает, что она спит и ничего не слышит, вскакивает и мчится к родителям:

— Мама, папа, разве такое может быть? Врач — специально?

Как ни странно, ее даже не отругали за то, что притворялась спящей.

— Конечно, такого быть не может, это недоразумение, скоро все выяснится, — уверенно отвечает Фирочка.

— Не надо все понимать буквально, — по тону отца Соня сразу понимает, что ему важно ее успокоить, а он продолжает: — Это, конечно, выдумка, просто говорят что попало, сорок бочек арестантов!

Соня не впервые слышит от отца это странное выражение, самое время спросить, что это значит.

— То и значит, что ничего не значит, сама слышишь, что бессмыслица, — Авраам даже обрадовался, что разговор перешел на другую тему. — Спи, завтра рано вставать.

— Скажи хоть, как этой докторши фамилия, — просит Соня.

— Ну какая тебе разница, Лившиц ее фамилия, мало Лившицев на свете? Я с ней даже знаком не был, — и тут же спохватывается: — Да это вообще все выдумка!

Но Соня вспоминает, она ведь знала, что у Мишки мать — врач, еще у него есть младшая сестра, а отца нет, кажется, погиб на фронте. И он теперь все время ходит в какой-то рыжей бумазейной куртке, и руки всегда с черными ногтями.

Наутро в школе все и выясняется. Мишка приходит только ко второму уроку, на щеке у него царапина, на лбу — синяк.

— Мишка, что?

— Да пошли вы все, — кричит фальцетом Мишка, ложится головой на парту и ревет в голос, как девчонка.

Даже жалко его становится. Принесли воды, дали попить и отереть лицо, тут звонок, чинно высидели весь урок — благо учитель литовского, молодой поэт, как обычно, в упор никого не видит. На переменке Соня осмелилась подойти.

— Мишка, я знаю про твою маму, мне папа вчера рассказал.

— Ну знаешь — и молчи, — прежним своим тоном грубияна и насмешника отвечает Мишка, но потом вдруг доверительно признается: — Это я с мешком угля на плечах споткнулся и об какой-то крюк ударился. Я по утрам хожу на склады уголь разгружать, нам с Майкой что-то есть надо, а мама уже четвертый месяц под арестом. И все молчат, как будто она могла кого-то заразить, отравить, зарезать. На самом деле она чего-то там им не подписала, не знаю чего…

До окончания школы еще добрых полтора года. Соня решила, что все это время она будет Мишке помогать. Не уголь разгружать, конечно, но по геометрии, по литературе она вполне может. И бутерброд — мама только обрадуется, если она попросит побольше. От бутербродов Мишка гордо отказывается, хотя потом, конечно, всегда заглатывает не глядя, а вот алгебру-геометрию принимает сразу. Так и подружились.

Домой Соне ехать через весь город, не меньше часа на автобусе. Есть время подумать — о Мишке, почему с ним такое случилось и в чем виновата его мама, о своих родителях — почему они так стараются сделать из нее маленькую дурочку, пусть бы лучше говорили все как есть, не надо было бы придумывать и догадываться. Еще она успевает подумать о том, куда будет поступать после школы. Вроде ей медаль светит, по всем предметам пятерки, экзамены сдавать не придется. Наверное, надо ехать в Москву. Как раз только вступило в строй новое здание МГУ, Соня видела в газете фотографию. Вот где надо учиться — столица, выше только небо, такое здание красивое, как дворец. А потом, после учебы, все дороги открыты!

С этими вдохновляющими мечтами во взоре Соня приходит домой. Только что-то неладно в этом нашем «датском королевстве», сразу чувствует девочка. Мама старательно натирает суконкой паркет, хотя уже сто лет этого не делала, это давно обязанность Сони. Папа — и того хуже, просто вышагивает от окна до стены и обратно, заложив руки за спину, наклонив голову и выставив вперед подбородок, напевая себе под нос какую-то дурацкую разухабистую песенку.

— Что случилось, родители?

— Ничего не случилось, — отвечают в два голоса, а потом еще мама соло добавляет: — Донечка. — С тех пор как Лина уехала, Фирочка их обеих зовет на украинский лад, как ее мама звала своих дочерей. Соня уже привыкла, а поначалу обижалась. «Как будто боится нас перепутать!»

— А все-таки? Это что, секрет? Или опять выдумки? Думаете, если мне ничего не рассказывать, так я и не вырасту, навсегда останусь маленькой? Так не бывает. Пора вам привыкнуть, что у вас взрослая дочь, не успеете оглянуться, как я уже получу аттестат зрелости, поеду поступать в университет в Москву. Решайтесь, мама-папа, попробуйте говорить со мной как с полноценным человеком! Кстати, сын той самой докторши со мной в одном классе учится. И работает, где может, чтобы им с сестрой было на что жить. Это я про выдумки и про твои, папа, «сорок бочек арестованных»…

— Арестантов, — машинально поправляет Авраам. — Ну, если ты такая взрослая, давай говорить по-взрослому. Ты хоть имеешь представление о том, что мы евреи?

— Ну вот, опять. Мне еще в детстве, в войну, сначала мама объяснила, когда меня во дворе жидовской мордой обозвали, а я на морду обиделась, а про жидовскую пришла выяснять. Потом у тети Кати все соседи приходили смотреть, какие бывают евреи и чем они от людей отличаются, даже общупывали меня с ног до головы и обратно. Да ты же сам нам читал про Варшавское гетто и еще рассказывал о своем детстве, очень все похоже на то, что я читала у Шолом-Алейхема. И вообще, родители, я живу в том же государстве, что и вы, вижу то же солнце, ту же речку и те же улицы. Даже ем ту же картошку. Так что — выкладывайте, не бойтесь, я как училась, так и буду учиться — вы ведь этого боитесь, правда?

— Бояться вообще глупо. Мы с мамой уже давно отбоялись — за себя и за вас обеих тоже. Но, конечно, беспокоимся. Тебе всегда нужно помнить золотое правило: чтобы быть, как все, ты должна быть лучше всех. Иначе пропадешь.

— Любому хочется быть лучше всех, папа, не думаю, что это возможно. Но твою мысль я поняла. Все же расскажите мне, наконец, что случилось?

— Пока ничего особенного. Просто меня переводят в другой округ, в другой госпиталь, далеко. Это совсем не то, что было три года назад, когда я полгода служил здесь, в Прибалтике, в четырех часах езды поездом. Глупая была история, кого-то хотели на мое место устроить, а этот кто-то нашел себе менее хлопотную должность. Тогда было непросто, но все же я каждый месяц на выходные приезжал домой, помнишь?

— Помню, конечно, а куда теперь?

— А теперь — Камчатка. Ты в школе географию учишь? Не надо объяснять, где это?

— Не надо. — Соня видит, что у родителей нервы совсем разболтались, и решает вести себя сдержанно, чтобы не нагнетать обстановку. — И почему вы делаете из этого трагедию? Линка учится, ей еще два года до диплома, и неизвестно, куда распределят. Братец-кролик Мишка у себя на Кубани давно служит, лейтенант, скоро капитаном станет, по-моему, даже жениться собирается. Вся драма из-за меня? Так я все равно после школы буду в Москве поступать. Или в Ленинграде. А что, имею право. Не может быть, чтоб я не поступила. У меня по всем предметам пятерки. Ну, кроме физкультуры, но это на приемных не считается. Да мне вообще сдавать не придется, я рассчитываю на медаль… Гордитесь, родители.

— Гордиться медалью глупо, — вздыхает Авраам.

— Особенно той, которую еще завоевать надо, — подхватывает Фирочка.

Она всю жизнь боится лишний раз похвалить своих детей. Не дай бог, загордятся, пусть лучше себя недооценивают, чем потом с высоты самомнения в лужу падать. Когда-то несколько лет назад соседка при детях стала восхищаться:

— Какая у вас старшая дочка редкостная красавица!

Фирочка испугалась, что Соня будет чувствовать себя ущемленной, и, спасая положение, парировала:

— Верно, мне повезло, у меня одна дочь красавица, а другая умница.

В плане педагогическом этот эпизод имел неожиданно сильные последствия, причем со знаком минус. Лина, помня всегда, что из-за войны она училась мало, урывками и не систематически, читала книг недостаточно, очень критично стала относиться к своим интеллектуальным возможностям, во всяком случае она никогда не упускает случая отметить, что с умом, может, все и терпимо, а вот образования точно хотелось бы побольше. Соня, наоборот, комплексует из-за своей внешности, хотя руки-ноги-голова и все остальное у нее правильно по местам расставлено, иногда подолгу рассматривает себя в зеркале, вроде все по отдельности — рот, нос, глаза в порядке, а так — никакого вида. Зато она с полным доверием отнеслась к вердикту матери насчет ума и долгое время относилась к своему интеллекту с большим уважением. С годами это прошло, но очень нескоро. Во всяком случае, теперь, когда, наконец, удается заставить родителей говорить с собой на равных, Соня чувствует себя на высоте.

— Я и не предлагаю гордиться медалью, гордитесь дочерью. Справлюсь я с этими школьными задачками, можете ехать спокойно. Это когда?

— Еще не завтра, должен оттуда приехать доктор на мое место, а тогда уже я сдам ему дела — и на его место.

— Может, еще успеешь сдать экзамены, как получится, — Фирочка, как всегда, мечтает, чтобы все у всех было хорошо.

Конечно, Соне, при всем ее признанном уме, не понять, в чем суть интриги, почему родители восприняли новость как драму жизни. Приехали же они с Украины в Литву — и ничего. На Камчатке хоть говорят на понятном языке. А лечить — какая разница где? Девчонке невдомек, что Авраам, когда начал служить в этом госпитале, поднимал свое отделение, можно сказать, с нуля — после войны в монастырской больнице только домики в парке остались да каменная ограда, остальное все было разграблено или выведено из строя. Теперь «госпиталь гордится своими кишечными инфекциями», как на днях забавно высказался кто-то из руководства на собрании 23 февраля, в День армии.

Доктору Быстрицкому уже за пятьдесят, недалеко до срока армейской выслуги лет, специалистов такого возраста не принято резко перемещать без необходимости. Да и что гадать, приказ, прибывший из штаба округа, подписан тем самым холеным подполковником, что уговаривал Авраама подумать и понять, как выгодно ему согласиться разок на подлость. И, как бы то ни было, с армейскими приказами спорить — что плевать против ветра. Приказали — надо выполнять. Вон генерал Вовси в тюрьме сидит, и еще большой вопрос, вернется ли живым. А его двоюродный брат Михоэлс уже восемь лет как убит, до сих пор официально говорили, что несчастный случай, теперь перестали стесняться, в открытую назвали его преступником, националистом, заговорщиком, даже где-то мелькает, что это он, Михоэлс, брата своего Вовси совратил на путь предательства. Так что это назначение — не самое страшное, что может случиться в жизни. Все же Авраам сумел вернуться к своему обычному здравомыслию:

— Фирочка, ты, в самом деле, перестань нагнетать трагедию. Мы же с тобой войну прошли, что может быть страшнее, пока люди живы?

— Войну-то мы прошли, ну так, может, и хватит? В войну было всем одинаково, а теперь только нам. За что? И как мне решить — ехать с тобой или остаться с Соней? Или, может, разорваться надвое?

После этого разговора Фирочка долго еще с грустью сидела перед зеркалом, вспоминала себя в гимназические годы.

— Уходит время, уходит жизнь. Вот и маленькая выросла, совсем уже самостоятельный человек. Что ее ждет? Как сумеет устоять перед жизненными бурями?

А в это же время Авраам, глядя привычно в какую-то журнальную страницу, мыслями уходит совсем далеко:

«Вот что такое время. Это такая непознаваемая субстанция, которая позволяет детям становиться умнее собственных родителей. Они-то сами этого не понимают, но каково родителям уходить на обочину жизненного пути…» Соня видит: родители просто поставили ее в сторонку, чтоб не мешала, у них свои переживания, лучше не вмешиваться. И она тихонько уходит в свою комнату, достает с полки нарядный том — сборник произведений осетинской литературы на русском языке, в прошлом году получила его за победу в городском литературном конкурсе школьников, и вроде старается читать, но не может оторваться от разговора родителей. У каждого из них свои разумные доводы, похоже, проблему можно решить враз, надо просто услышать друг друга. А они долго-долго слышат каждый только себя. Так и уходят спать, ни до чего не договорившись. Решение — простое, как все гениальное, — приходит наутро, за чаем.

— Я думаю, сделаем так: ты поедешь, когда надо по приказу, а я останусь и догоню тебя, как только Соня сдаст экзамены. Годится? — Фирочка уже все решила, так она и сделает, но надо, чтобы Авраам знал, что решение они приняли вместе.

— Годится, — Авраам соглашается без энтузиазма, он чувствует себя настолько униженным этой оскорбительной ссылкой, что все детали представляются ему и вовсе не заслуживающими внимания. Да и вообще, пора на работу, больные ждут.

Это у доктора давно сложилась такая волшебная формула, способ закрывать проблему, дискуссию, недовольство — все, что мешает. «Больные ждут!» — это как «от винта!» у летчиков, «мотор!» у киношников, «осторожно, двери закрываются!» в метро.

И дальше до весны жизнь идет гладко, за все время только одно событие, но какое! Сталин умер. Это всколыхнуло всю страну. Всё вокруг замерло от этой новости и остановилось на мгновение, потом начались повсеместные истерики, неразбериха и, можно сказать, хаос. По радио и в газетах совсем ничего не поймешь, сплошная путаница. Сосед-кадровик чуть голову не сложил вслед за вождем — полез в кадку за квашеной капустой, повис на пузе и задремал, а кадка на балконе, там холодно. Пока жена его обнаружила спящим в висячем положении, успел простудиться, слег с бронхитом. Аврааму пришлось по-соседски лечить его. В трезвом виде тот про «пятую колонну» не вспоминал.

У Сони в школе, когда сообщили о смерти Сталина, уроки и не отменили, и не проводили. Мария Михайловна, правда, начала первый урок, по расписанию была математика, вызвала сразу Соню с непонятной оговоркой: «Ну, иди, доказывай, тебе ведь что!». Соня послушно пошла к доске, но учительница вдруг с рыданиями выскочила из класса, от порога только грозно скомандовала: «Всем ни с места!» И дальше до конца дня учителя в класс не входили, а ученики школу не покидали, кому охота нарываться! Музыка в школьном радиоузле в этот день, понятно, не играла, а как-то время убивать надо. Выпускных классов в школе три, размечены почему-то латинскими буквами: 10-а, 10-b и 10-с. Между классами большой холл с окном, напротив окна — во всю стену портрет Сталина, под ним на низкой длинной скамье горшки с цветущей геранью. Предприимчивые подростки, убедившись, что в учительской пусто, отловили самого маленького ростом одноклассника Генку, уложили его плашмя на учительский стол, ремнями привязали, чтоб лежал смирно, вдоль «тела» расставили цветочные вазоны из-под портрета усопшего вождя, утащили из пустой учительской рейсшину чертежника. И пошли по кругу холла носить стол с привязанным к нему мальчишкой, осеняя его «крестом» — разомкнутой рейсшиной и подвывая, кто как умеет, «со святыми упокой». Одним словом, повеселились детки. К вечеру, так и не дождавшись учителей, разошлись по домам.

Вечером Соню потрясла реакция родителей. На фоне всей школьной и вообще повсеместной истерии мама с папой довольно спокойно сидят за столом, на столе мамин дежурный пирог с яблоками, и они себе чай попивают, даже праздничный пузатый чайник на столе.

— Мама, папа, вы что? — только и нашлась Соня.

— Мы не что, мы люди! — жестко отвечает Авраам, и Соне понятно, это тот случай, когда лучше помолчать.

Плакать почему-то не хочется, разговаривать не о чем, рассказывать родителям, как прошел день, явно не стоит, не поймут и будут пилить дочку, как будто это она Генку отпевала, а она как раз совсем в этой глупости не участвовала. Она как раз Мишке дурацкую теорему объясняла. Ладно, завтра сами расколются.

Но ни завтра, ни послезавтра ничего нового не случилось. Авраам, как всегда, утром на работу — «больные ждут», Фирочка, как всегда, при своих домашних хлопотах. И только пани Ангеле Пшеклевич встретила Фирочку с Соней веселыми поздравлениями. Они даже растерялись и заспешили своей дорогой, не зная, что отвечать. Эта пани — высокая, плоская старая женщина с жестким, но хорошо поставленным голосом, всегда в живописных лохмотьях, ее крохотный беленый домик стоит в конце обширного двора, у самого берега реки, у нее там растут за низким штакетником разноцветные нарядные мальвы, кусты сирени, живут две белые козочки. Часто у пани Пшеклевич собираются старые дамы в потертых бархатных салопах, читают французские романы или стихи Адама Мицкевича. Фирочка регулярно посылает Соню к пани Ангеле отнести очистки от картошки-морковки-капусты — корм для козочек. Домой Соня приносит то ветку сирени — если весна, то три астры — если осень, а чаще пани просто говорит «Дзенькуе бардзо, паненка Зося!», а ее гостьи обязательно вгонят Соню в краску — «Яка пенкна та докторόва цуречка, аньолек! Ах, седемнасци лят, щенсливы час». Двор большого дома разделен на маленькие участки, у каждой семьи свои грядки — огурцы, лук, помидоры. Вода для полива — из речки. Весь большой докторский дом этих козочек подкармливает, а точнее — только на этих кормах они и живут. Сама пани Пшеклевич предпочитает постную перловую кашу. У нее даже теория есть: этого можно съесть ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Дешево и удобно. Видно, что пани Пшеклевич из интеллигентов, но — бывшая.

Спустя годы, уже став взрослой, Соня узнала удивительную историю этой женщины. Оказывается, она в Вильнюсе в свое время, как принято здесь говорить, «за польским часом», то есть когда Вильнюс принадлежал Польше, была известной адвокатессой, держала вместе с мужем, от него и фамилия, адвокатскую контору, они растили единственного обожаемого сына Тадеуша, жили в роскошной квартире в Старом городе, а здесь, на берегу, у них была дача. Когда пришли Советы, муж пани Ангеле решил, что это не для него, надо ехать в Варшаву. Жена категорически отказалась: она по рождению виленчанка. Сын, уже юноша, решил остаться с матерью. А пан адвокат уехал и, как выяснилось, успешно продолжил карьеру. Уже в конце шестидесятых или даже в начале семидесятых, когда возможны стали поездки в Польшу, пани Ангеле в один прекрасный день появилась на людях, благоухая парижскими духами, увенчанная головокружительным шедевром парикмахерского искусства, с янтарным ожерельем на шее и в шикарном жакете из лисьего меха. Все остолбенели.

— Еду в Варшаву к мужу! — объявила она.

— Пани вернется? — рискнула спросить одна из подруг по французским романам.

— Видно будет.

Сын Тадеуш к тому времени давно жил сам по себе, окончил архитектурный факультет и уже имел имя.

Пани вернулась спустя две недели. Сняла украшения и меха, отмыла и выпрямила жесткие волосы цвета соли с перцем, сварила большую кастрюлю перловой каши.

— Нет, это не для меня. Варшава — город провинциальный, кто бы что ни говорил. И сильно советский, больше, чем Вильнюс. Здесь до меня никому дела нет, а там все должны знать, что я ем и как я пукаю.

— А муж?

— Ну, жил же он без меня все эти годы. По сути, если нас что-то связывает, так это только воспоминания, прошлое. Для воспоминаний не обязательно быть рядом, даже наоборот.

И пани Пшеклевич активно включается в деятельность польского народного театра, на амплуа комической старухи. Со временем ей дали квартиру где-то в новом районе, а на месте ее домика и цветника построили гигантское новомодное здание — НИИ электрографии.

Но это все будет еще очень нескоро, а пока приближается апрель, все ждут тепла. И оно приходит с самого начала месяца. Четвертого апреля Фирочка с утра затевает пироги: день рождения старшей дочери. Сама Лина далеко от дома, у нее учебный год, скоро сессия, а пока она подрабатывает и набирается профессионального опыта с гастролирующим цирком, но это ведь не повод отменять праздник! Авраам возвращается после ночи только в десятом часу — пока сдал дежурство, пока обошел своих тяжелых. По дороге достает из почтового ящика пачку газет: «Правда», «Известия», «Медицинская газета», еще что-то, он много выписывает и много читает, в основном, кроме обязательных подписок, то, что нужно по профессии.

Дома Фирочка, дождавшись, пока муж вымоет руки, ставит перед ним тарелку с яблоками и начинает собирать завтрак. А доктор, привычно вдохнув аромат антоновки, очищает яблоко и тоненькую ленту яблочной кожуры кладет в стакан — когда есть антоновка, даже отлежавшая с осени, Авраам любит яблочный чай: заливает очистки кипятком, накрывает блюдцем и потом запивает свой черный ржаной хлеб с маслом. Это его любимая утренняя еда. А пока яблоки настаиваются, он разворачивает первую газету, бросает беглый взгляд на первую страницу и вдруг со сдавленным стоном вскакивает и бросается на кушетку лицом вниз. Когда через мгновение Фирочка и Соня подбегают к нему, доктор уже в голос рыдает, и все его сухощавое тело содрогается и вскидывается от рыданий, он пытается произнести какие-то слова, но понять ничего невозможно, получается просто какое-то мычание. Соня стоит перед отцом в оцепенении, она видит его плачущим впервые в жизни и, как покажет время, это единственный раз за всю ее жизнь.

Наконец Фирочка догадывается посмотреть в газету, и все становится ясно. На первой странице правительственного официоза — газеты «Правда» крупным шрифтом напечатано сообщение о реабилитации группы врачей!

— Что же ты рыдаешь, дорогой ты мой? — Фирочка мигом просчитывает всю ситуацию. — Вот и кончился весь этот кошмар, и тебе не придется ехать на другой конец Земли, на эту неизвестную Камчатку! И людей отпустили, радуйся, наконец!

Авраам уже сидит, уперев локти в колени, обхватив мокрое лицо ладонями, но Фирочка видит, муж еще не здесь, он далеко, он не вернулся. Наконец, встряхивает головой, как будто отгоняя от себя ненужное видение или мысль, складывает пальцы в замок, до хруста выворачивает ладони и резко встает.

— Ну уж нет! — голос Авраама звучит по-особому, с какой-то своеобразной трещинкой, и не только Фирочка, Соня тоже — обе они понимают, что все, что он сейчас скажет, дальнейшему обсуждению не подлежит, но должно выполняться неукоснительно. Долгие годы армейской службы все-таки сделали из доктора военного человека. Четкое разделение возможных жизненных ситуаций на две категории — «положено» и «не положено» — прочно укоренились в его сознании.

— Ну уж нет! — повторяет доктор. — Теперь-то уж им не удастся на свой лад решать мою судьбу. Никому не позволю себя помиловать. Только по собственному решению буду определять, что мне делать (тут Авраам, наконец, увидел, что перед ним перепуганные жена и дочь), — и тебе тоже, жена! Детей мы вырастили разумных, у них свои дороги. Как решили, так и сделаем. Поедем. Но по своей воле!

На Камчатку доктор попал только поздней осенью, почти уже зимой — пока еще прибыл сменный врач, пока принял отделение, пока сработала вся армейская бюрократия.

Фирочка осталась сдавать экзамен на аттестат зрелости дочери.

На весь свой выпускной год Соня остается вдвоем с матерью. Отец довольно интересно описывает камчатские красоты, хотя он всегда был скуповат на слова, но ничего не пишет о работе, о госпитале, о коллегах. Похоже, история повторяется, надо все строить сначала. У доктора Быстрицкого это всегда хорошо получается.

Лина теперь приезжает домой только на каникулы, Соня всегда ее ждет с радостным нетерпением. Во-первых, она много интересностей рассказывает про театр, кино, цирк, особенно балет, во-вторых, мама тогда больше балует вкусностями, приходят гости, вообще жизнь приобретает другие краски. Но самое главное — можно обняться-пошептаться, Соня ведь не сама по себе выросла, они всегда были вдвоем — и в войну, и потом, когда родители уехали, а они еще доучивались на старом месте. Когда-то давным-давно Лина маленькой Соне сказки рассказывала, потом учила ее танцевать, даже в театр с собой брала, самый первый в своей жизни спектакль Соня смотрела вместе с Линой в украинском театре. И вообще она привыкла не разделять себя и сестру, хоть и знает, что у Лины сложный характер. Соня для себя раз и навсегда определила: все мы такие, какие мы есть. Важно, что мы есть. И она воспринимает старшую сестру как часть самой себя, даже когда у той случается по отношению к ней острый приступ педагогики. На случай какой-нибудь сиюминутной обиды у Сони есть универсальная формула собственного изобретения: «Если у меня заболит рука или чирей на носу вскочит, я же не хочу, чтоб рука отсохла или нос отвалился. Поболит — и пройдет». А старшая вообще Соню считает маленьким ребенком, как в те времена, когда у ее кроватки висел коврик с Красной Шапочкой, на кого ж тут обижаться?

Однажды, уже ближе к весне, братец-кролик Эмиль-Мишка приезжает в отпуск с молодой женой. Для Фирочки — целое испытание: впервые невестка к ней в дом входит. Перед их приездом неделю чуть ли не языком квартиру вылизывают, потом накупают всяких вкусностей, копченостей, деликатесов. Наконец гости прибывают, и надо признать, что братец себе жену выбрал еще красивее, чем можно было ожидать по его описаниям и фотографиям. Только в первый же день случается досадное происшествие. Фирочка накрыла свой самый шикарный праздничный стол, а невестка стала от всего отказываться, руками махать. Все подумали, что она от застенчивости, и давай наперебой уговаривать. Уговорили. Красавица взяла в рот крошечный кусочек копченого угря — что может быть вкуснее! — и тут же закатила глаза и потеряла сознание. Фирочка сразу поняла, что невестка уже в интересном положении, — и ошиблась. Оказалось, девушка из караимской семьи и никогда не нарушала религиозных запретов, первый раз в жизни попробовала некошерную еду. Дальше вся неделя была посвящена тому, чтобы не ущемить чувства гостьи, и все вздохнули с облегчением, когда гости уехали.

Совсем не по этой причине, совсем не в этой связи брак этот потом, спустя много лет, распался. Эмиль покинул армию, демобилизовался, поселился в Подмосковье — Лина, к тому времени уже признанная звезда театра, помогла. Он еще успел окончить институт, а потом снова женился, и все, что осталось от его первой жены, если не считать воспоминаний про ее обморок, — это имя, потому что вторую его избранницу, так же как и первую, зовут Валей. Красивое имя! Но это все потом, потом.

А пока Соне надо готовиться к выпускным экзаменам, их будет много, по всем основным предметам только устные, по литературе и математике — еще и письменные вдобавок. Девушка не жалеет сил, ей так важно добиться своего, поступить в университет в Москве или в Ленинграде, в Ленинграде даже лучше, это такой замечательный город, и несколько человек из ее класса тоже собираются там поступать, можно будет не расставаться с привычными друзьями. Единственный отдых, какой Соня может себе позволить, — это каток в воскресенье. В городе несколько катков, Соня больше любит тот, что во дворе бывшего дворца генерал-губернатора, теперь здесь просто городской Дом офицеров, Соня не раз приходила сюда с родителями на концерты или праздничные собрания, дворец такой красивый, изысканный, паркет в белом зале нарядный, лепнина — само изящество! А уж каток, хоть и небольшой по площади, но Соне хватает, там так уютно, и хулиганов никогда не бывает. Часок поскользить по льду — и как будто был целый день отдыха. Правда, ближе к весне и это удовольствие приходится отложить до лучших времен, просто некогда. Соня сидит за учебой с утра до позднего вечера, а Фирочка хлопочет вокруг дочери, оберегает ее от всего отвлекающего и, настоящая «аидише маме», кормит вкусно-сытно-полезно и, что уж скрывать, по возможности непрерывно.

Судьба — не судьба

Ближе к экзаменам Соня чувствует себя полностью уверенной, настолько, что даже особо не волнуется, приступая к работе над сочинением: это ведь ее конек, она и поступать планирует на филологию, хотя все вокруг рвутся к точным наукам, в модном споре физиков и лириков на этом этапе физики побеждают. Правда, поэт Борис Слуцкий еще только лет через пять опубликует ставшее программным свое стихотворение («Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне…»), но тенденция уже и теперь ясна. Свое сочинение на заданную тему — о творчестве Маяковского — Соня пишет вдохновенно, стихи она знает и любит, план сочинения и даже эпиграф давно готов, все знали, что мимо Маяковского ГорОНО не проскочит, все готовились. Соня уложилась вовремя, написала все как планировала и спокойно отправилась домой, результат будет через несколько дней, а пока — другие предметы, устные экзамены. Физика и химия — не самые любимые для Сони науки, но проскакивают как по маслу, оба экзамена — пятерки. Дальше математика, письменно. Два варианта — четный и нечетный ряды. Соня на четном. На нечетном Мишка Лившиц. Соня бросила взгляд на обе задачи — ничего, решаемо. И с головой нырнула в работу. Такая у нее особенность то ли характера, то ли организма — уходить в начатое дело с головой, отсекать все, что не относится к главному. Может, потому не сразу услышала Мишкины позывные, характерное цоканье языком. Но все же услышала, оглянулась, а он уже, как христосик, руки сложил молитвенно и потряхивает этим своим сэндвичем из двух ладоней, смотрит на нее, как утопающий на спасательный круг. Куда денешься? Соня набрасывает ему на клочке бумаги план решения, скатывает в трубочку и даже успевает перекинуть через ряд. Но в этот момент между ними вырастает, как дивный цветок лотоса в мультфильме, математичка Мария Михайловна, она грозно прищуривается и зловещим шепотом провозглашает:

— Быстрицкая, Лившиц! Уж от вас я никак не ожидала. Чья шпаргалка, признавайтесь!

— Моя, — обреченно вздыхает благородный Мишка.

— Ну, неважно, оба герои, — и учительница удовлетворенно плывет дальше между партами.

Мишка, оставшись без подмоги, поднатужился — и все решил правильно. У Сони — вообще без затруднений. А уж для математички — сплошная радость, снизила Соне оценку до тройки, тем самым, по крайней мере, одну медаль освободила, у нее ведь у самой дочка в этом же классе на аттестат сдает. Знала бы, что так повезет, не просила бы словесницу над сочинением Сони поколдовать. Ну, теперь уже поздно, дело сделано. И Соня получает свое сочинение с подчеркнутыми красным целыми фразами и с оценкой «четыре», совсем непонятно, за что, скорее можно догадаться, почему. Итак, медаль растаяла, как дым в небе. А с нею растаяла и мечта. А какая горькая обида, если учесть, что Соне семнадцать лет и она так верила в свою звезду. И в довершение всех переживаний на выпускном вечере директор школы, ласково приобняв Соню, повернул ее лицом к залу и представил публике: «Эта девочка первой должна была золотую медаль получить. Но не судьба». Не судьба случилась еще с одной выпускницей из параллельного класса. Красавица Маша Новак тоже осталась без заслуженной награды, в ее классе тоже училась дочь учительницы.

— И у тебя хватило ума идти на этот выпускной? — возмутилась Маша. — Ты что, не понимаешь, что они заранее все решили и приговорили нас! Нет, я на вечер не пошла и поступать никуда не буду, мне здесь вообще места нет! — непонятно закончила она свою тираду.

А Соня только через много лет поймет, как ей повезло с этим крушением мечты. Скромно и спокойно она никуда не поехала, сдала экзамены и поступила на историко-филологический факультет Вильнюсского университета. Именно к этому времени цвет российской лингвистической науки, высшая профессура страны была выброшена за борт: разгон Института языка и мышления имени Н. Марра оставил без работы целую когорту крупных ученых. Эти люди стали искать себе применение в окраинных вузах, и часть из них осели как раз в Вильнюсском университете. Впрочем, в то время в центре шли большие чистки во всех почти сферах науки и искусства, так что Вильнюсский университет, и без того один из самых сильных в стране, да еще с вековыми традициями, к моменту, когда в его стены попала Соня, был подлинным «светильником разума», как выразился, знакомясь с группой, преподаватель диалектологии доцент Владимир Иванович Костельницкий. Этот замечательный человек, уже немолодой, блестяще образованный — он с гордостью рассказывал, что учился в духовной семинарии «вместе с патриархом Всея Руси Алексием» и еще сверх того окончил Санкт-Петербургский университет, — жил одиноко и все свое время отдавал студентам. Он организовал студенческий духовой оркестр, наладил регулярный выпуск факультетского устного журнала, из редакции его впоследствии сложился студенческий театр, но самое главное — он каждый год возил своих студентов в экспедиции по стране — изучать говоры и диалекты.

И он не единственный такой был на факультете. Доцент Исаак Иосифович Цукерман, преподаватель самого нудного для филологов предмета — общего языкознания, кто сталкивался, те знают, — свои лекции проводил в большой аудитории, потому что послушать его приходили со всех факультетов студенты и преподаватели. Он знал все, покорял темпераментом, юмором и глубиной проникновения в материал, умел превратить все оттенки серого в яркий и незабываемый спектр фактов и наблюдений. Его питомцы, как правило, не знали, что этот человек только-только освобожден из мест заключения, он отбывал срок на лесоповале по причине несогласия с позицией Сталина в вопросах языкознания. Соня запомнила его лекции и семинары на всю жизнь, хотя в то время и не знала, что ее обучает один из самых видных лингвистов страны. И таких звезд науки в то время в университете были россыпи, куда больше, чем в Московском и Ленинградском университетах.

А Фирочка, только дождавшись, пока Соня получит ответ о зачислении на учебу, подхватила уже заранее собранный видавший виды фанерный чемодан с навесным замком и бросилась на другой край земли к своему Аврааму. Дорога получилась долгая, чуть ли не две недели поездом. По дороге она с каждой станции отправляет почтовые открытки дочери, описывает красоты природы, и Соня впервые замечает, что мама у нее очень романтична. Раньше их отношения как-то не уходили в глубину. Соня не помнит, чтобы мама когда-нибудь говорила с ней о потаенном, учила чему-то интимному. Вся наука больше распространялась на домоводство да на уважение к старшим. И еще Фирочка очень старалась, чтобы дочери чтили отца как бога. Он в семье всегда прав, всегда главный, и перечить ему не моги. Соня только спустя много лет осознала, что на самом деле все было совсем не так. А пока она сохраняет дорожные открытки от матери и с огромным интересом изучает письма от отца — про медицину, какая это самая главная для человечества наука, про географию — как Камчатка отличается от Прибалтики и как они с матерью осваивают новые условия жизни — с казенными пищевыми пайками, потому что кроме этого ничего нет, разве что соленая рыба на базаре да консервированные крабы, но на них уже смотреть не хочется, кормят кота. «Крабы — это хорошо», — вздыхает Соня, уплетая в студенческой столовой сосиску с картошкой, и это после стипендии, а перед стипендией — просто картошку. Благо хлеб и горчица стоят на столах без ограничений.

В городе кое-где сохранились последние, наверное частные, кондитерские, одна такая в самом центре, впритык к Театру оперы и балета. Крохотное помещение, три высоких столика, симпатичная хозяйка-полька в кружевной наколке над венчиком седоватых, но аккуратно уложенных волос, и у нее, кроме чая-кофе-шоколада, можно за сущие копейки купить на развес обрезки пирожных. Нет, не объедки — обрезки, это когда из большой платы нарезают порции, а бесформенные окраешки оставляют для студентов. Давно уже такого не бывает, а Соня в студенчестве еще застала. Вот эти окраешки, засахаренные орехи да еще филармонические концерты и заставляют в конце месяца есть в столовой хлеб с горчицей. Но кто из студентов через это не прошел? У Сони хоть с жильем нет проблем. Правда, огромную квартиру протопить не просто — надо уголь из подвала приносить, потом золу выгребать и выносить, зато как приятно сидеть у голландки на низком табурете, смотреть на пламя и придумывать себе всякие сказки. Или вспоминать, как коротали такие вечера с родителями, папа в протопленной печи исхитрялся прокалить грецкие орехи, на носике чайника согреть бублик с маком… Хорошо было!

Да и теперь что плохого! Лина уже свою учебу закончила, вернулась домой, стала работать в русском драмтеатре и почти сразу жилье получила, в самом центре как раз дом сдали, вот ее как молодого специалиста и поселили. Соня, конечно, за сестру рада, не перестает удивляться:

— Ну и везет же тебе, не успела начать работать — и уже квартиру дали!

— Везет тем, кто везет, — назидательно парирует старшая. — Я с начала сезона четыре роли репетирую, все главные. Значит, что-то для города значу! И уж ты-то первая должна радоваться.

— Я и радуюсь, разве не видишь.

— Тем более, что, сама понимаешь, мой дом — твой дом, дорога не заказана. Приходи, когда хочешь.

Приглашение существенно облегчает Соне жизнь: в крайнем случае можно у сестры перекусить. Правда, у нее на хозяйстве какая-то вредная тетка появилась, она Соню на дух не переносит и охотно на нее ябедничает, но чтоб не дать поесть — такого не было.

Вот только гостевать особо не получается, времени свободного совсем нет, учиться надо. Дома, конечно, тихо, удобно, но пособий под рукой нет. В университетском читальном зале есть все, только чаще всего нет места. Зато как здорово в библиотеке Академии наук на улице Врублевского! Туда и ходит чаще всего Соня, даже знакомится поближе с молодой библиотекаршей Астой. Выясняется, что живут они на одной улице, и вскоре девушки становятся закадычными подругами на долгие годы. Соня любит приходить к Асте на работу в читальный зал, а та всегда рада помочь — подготовить вовремя заказ, помочь найти нужные материалы, а потом еще попить вместе чайку с пряниками и поболтать о своем девичьем. Однажды в таких посиделках Соня что-то упомянула о своем военном детстве. Аста слушала, суховато поджав губы, а потом сурово сказала:

— Не самый страшный вариант, бывает хуже. Послушай, что в те же годы было со мной. Сиротой я осталась совсем маленькой девочкой, родителей убили в коллективизацию. Осталась с бабушкой и дедушкой. Потом их пришли раскулачивать. Они меня оставили соседям, отдали им все, что имело хоть какую-то цену, — и больше я их не видела, увезли моих стариков в ту же ночь. Эти наши соседи сразу переселились в наш дом, даже на наших простынях спать стали и с наших тарелок есть. Скот частью успели забить и мясо засолить или продать, более хилый в колхоз отдали. А через полгода я заболела скарлатиной. Меня определили в больницу, а оттуда сразу в детдом. Там я школу окончила и потом пошла в библиотечный техникум. Если хочешь, расскажу, как было в детдоме, но лучше не надо.

При этом у Асты становится такое лицо, что Соня добровольно соглашается: не надо подробностей, и так все ясно.

На самом деле для Сони все настолько неясно, что она несколько ночей не спит, все думает, пытается вспомнить, откуда она знает этот распространенный сюжет именно в связи с этим именем — Аста. И в конце концов вспоминает: это же к матери старик такой ветхий приходил, молочник, пан Болек, кажется. Рассказала подруге — все совпало, ее деда звали Болеслав, а отца, которого она совсем не помнит, — Вацек, Вацлав. Посидели, поплакали, стали друг другу еще ближе, ведь у Асты совсем ни души близких, выходит, Соня — уже как бы родня. И неудивительно, что всякую свободную минуту девушки стараются провести вместе, в будни и в праздники. Ближайшим праздником оказалось Седьмое ноября, годовщина революции. Аста позвала Соню на вечер в свою библиотеку, Соня согласилась. Могла ведь отказаться, и жизнь тогда сложилась бы совсем по-другому! Но она не отказалась, пошла на вечер 7 ноября — и вот он, праздник, который она никогда не забудет.

У каждого свой ноябрь

Поздравления, концерт и танцы под оркестр. Ах, как Соня любит танцевать! Совсем в раннем детстве, еще до школы, ее учила Лина — как руки держать, как голову. И, видно, правильно учила — сама ведь ходила в балетную студию. Потом в пионерском лагере в Валакампяй, когда готовили самодеятельность, Соню всегда ставили первой в цепочке хоровода-ланцугелиса. Потом еще в школе на переменках — «Рио-Рита». Когда папа бывал в отъезде, мама под хорошее настроение вспоминала, как она в юности мазурку танцевала, Соня сразу представляла себе юбку с кринолином, было смешно, но все равно волшебно. А тут — ничего волшебного. Соню сразу пригласил какой-то парень с густыми бровями и белозубой улыбкой. Все равно смотреть не на что, совсем не похож на героя фильма «Первая перчатка», в которого все девочки влюблены, и тем более не похож на красавчика с их улицы, которого она каждый день встречает на автобусной остановке. Его старший брат на их факультете учится, а сам он, кажется, балерун в Оперном, Валерием зовут. Но танцует этот ее кавалер замечательно, приходится молча признать, лучше, чем Соня. Двигается мягко, как кошка, и держит ее крепко, надежно. Вот только руки у него странные — ладони в таких жестких и глубоких мозолях, шахтер, что ли? Или, может, землекоп? Оказалось, просто гимнаст, на турнике мозоли натер; турник у них, гимнастов, называется перекладиной, только Соне это ни к чему, с физкультурой она еще со школьных лет на вы, спасибо учительнице, да и парень ей особо в душу не запал, даже не запомнила, о чем говорили. Запомнила только имя.

— Вадим. Можно Дима, только Митя не надо, — представился он в самом начале и потом до конца вечера танец за танцем все приглашал Соню.

На самом деле этот Дима совсем не ожидал от праздника ничего особенного. Просто выдался вечер свободный, девать некуда. Вот и пошел с приятелем, куда тот позвал. Но когда потанцевал с Соней, решил присмотреться. Во-первых, он не помнит, когда видел, чтоб девушка так жарко краснела от любого слова и даже взгляда. И вообще, она вполне ничего — глаза, коса и все такое, особенно этот румянец. Но самое главное — предыстория. Когда они с приятелем пришли к парадному входу, дверь была заперта: опоздали. Приятель уже повернулся уходить, но Вадим отступать не умеет, одно слово — спортсмен. Поискали лазейку, нашли открытое небольшое окошко на первом этаже. Протиснулись — оказалось, туалет, даже не рассмотрели, мужской или женский, сразу побежали на шум — и очутились в зале. А тут эта румяная барышня с косой чуть ли не до колен — и скажи теперь, что это не божий промысел. Да еще девушка приятеля оказалась подругой Сони, так что и искать ее не придется.

Потом, спустя годы, сложилась семейная легенда-шутка. На вопрос «Где вы познакомились?» Соня обычно гордо отвечает:

— Через Академию наук.

И все уважительно цокают языком. А Вадим на тот же вопрос залихватски заявляет:

— Через окно в туалете.

И всем становится весело и понятно, какой он остроумный.

А потом они еще дружно сообщают любопытствующим:

— Нас познакомил наш общий приятель, но мы давно простили его и продолжаем дружить.

И всем становится ясно, что в этой семье шкафы, может, и есть, а скелетов не наблюдается.

Вскоре после октябрьского праздника начался у Сони такой плотный конфетно-театральный период, что она сама не заметила, как оказалась в этом головокружительном, немыслимо трудном и невыразимо счастливом состоянии влюбленности, а особенно после того, как где-то в Старом городе в кафе среди бела дня какой-то довольно грозного вида товарищ с татуировкой на руке, глядя в упор на парочку, во весь голос высказался о своем отношении к «племени христопродавцев». Соня в ответ, покраснев, как перезрелая вишня, успела только воздух в себя втянуть, а Вадим неуловимым движением метнулся к обидчику, и в то же мгновение тот оказался на полу и с разбитой скулой. Кафешка была крохотная, людей раз-два и обчелся, на инцидент отреагировали аплодисментами, и Соня, стоя рядом со своим кавалером, почувствовала себя так, будто это она совершила общественный подвиг.

В тот же день Вадим повел Соню знакомить со своей матерью. Будущая свекровь, похоже, сразу решила испытать гостью на прочность. Пригласила к столу, выставила большую сковороду жареной картошки, а к ней ради гостьи подала — о ужас! — апельсиновый ликер. Соня попробовала ликер вообще впервые в жизни, показалось сначала довольно вкусно, сладко и апельсином пахнет. Но с картошкой! Потом Дима провожал ее пешком через весь город домой, а у нее всю дорогу только одна мечта — скорей бы он ушел, потому что ликер на волю просится вместе с картошкой. С тех пор Соня при слове «ликер» вздрагивает. Спустя годы смешно, тогда было не до смеха.

С Вадимом Соня впервые в жизни попала на спортивные соревнования. Стыдно признаться, но раньше она вообще не подозревала о такой сфере деятельности, как спорт. В ее прежнем представлении в этом деле все ограничивается школьными уроками физкультуры или университетскими обязательными занятиями, на которые, впрочем, не обязательно ходить. Зато про снаряды Соня все знает с самого раннего детства, с войны: они летят с неба и взрываются, а перед тем кто-то кричит «во-оз-дух!», и все вокруг падают на землю.

И вдруг оказалось, что снаряды могут быть не только разрывные, но и спортивные. И вообще, это просто приспособления, помогающие показать, на что способно человеческое тело. Не поспоришь, красиво. Хотя для Сони недоступно, она поняла это сразу. Восхищает, конечно, но настолько это не свое, что даже не завидно. Вот в таких противоречиях — от притяжения до полной несовместимости — мечется Соня, постоянно сама себя опровергая, сама с собой борясь и сама себя побеждая.

Даже самую убедительную победу над собой очень желательно проверять на вкус, на цвет, на запах. А как? У Сони для этого самый надежный адрес — старшая сестра. Не было такого, чтобы Лина отказалась выслушать, посоветовать, помочь. Ответ младшая получила простой:

— Никто за тебя ничего решить не может. Думай сама. Не слушай подружек, не слушай даже маму с папой. Слушай свое сердце. Ты взрослый человек.

Соня пытается думать. Вадим уезжает на соревнования, пишет ей коротенькие письма, зато каждый день. Она долго обдумывает ответ и пишет на пяти страницах философское объяснение — почему они не могут быть вместе:

«Подумай сам — о чем мы будем с тобой говорить по вечерам? В спорте я ничего не понимаю, литература — не твой конек. А молчать каждый о своем — зачем тогда вместе?»

Ответ приходит краткий и категоричный, как выволочка несмышленой девчонке:

«А если просто о жизни говорить? Или, для разнообразия, о любви? Или вместе путешествовать, тогда будет о чем говорить. И вообще, жизнь не из разговоров состоит, подумай сама!»

Ради справедливости стоит признать, что все эти метания Сони немедленно прекращаются, как только он оказывается рядом, тут у нее, что называется, лапки кверху. Одним словом, к моменту, когда Авраам и Фирочка приезжают в отпуск, самый большой вопрос из всех возникающих у влюбленных — уже не вопрос. Пора назначать свадьбу.

Бракосочетание прошло в городском ЗАГСе, хупы не было, да молодым и в голову не пришло, давно не те времена. Сначала, пока ждали своей очереди на регистрацию, весело расписались на пыльных листьях фикуса в зале ожидания, потом в книге регистрации браков, потом поехали домой к Соне — праздничный обед стараниями Фирочки вполне удался. Гости уместились за одним семейным столом. Родители Сони еще в себя не пришли от неожиданности, хотя стараются делать вид, что все нормально. Мать жениха вообще сделала попытку уклониться от этого празднества: она с отцом Вадима давным-давно не живут вместе, больше десяти лет не виделись, у каждого своя семья, ничего общего, кроме сына. И сыну пришлось специально ехать за матерью, уговаривать. К Соне это мало отношения имеет, но поди объясни. Она чувствует себя ущемленной и обиженной со всех сторон и при этом даже не понимает, что все ее обиды кроются в ней самой. Ей всего девятнадцать лет, она просто не готова к роли жены, и этого не скроешь, у нее прямо на лбу написано, что она еще не доросла, но ей так хочется быть взрослой!

Раздвоение между реальностью и иллюзией начинается с первых же дней семейной жизни. До начала учебного года еще целый месяц, каникулы, свобода, можно вместе с Димой поехать куда-нибудь в путешествие (она еще не привыкла быть женой, и у нее не получается даже в мыслях сказать «с мужем»). А у него сборы перед спартакиадой — и он уезжает без нее! Ах, как много времени ушло, прежде чем Соня поняла, что они навсегда останутся двумя разными людьми, выбравшими общую дорогу. Да, они идут по этой дороге рука об руку, но, может, это потому, что свернуть некуда? В какой-то момент Соня даже попробовала поговорить о своих сомнениях с отцом.

— Понимаешь, папа, получается, я уже себе не принадлежу, не могу пойти куда хочу, не могу с подружкой встретиться, он сразу начинает выяснять, куда, зачем и почему. Я даже вам с мамой так не должна была отчитываться. Я совсем растерялась.

Авраам ответил жестко:

— Это теперь уже не ко мне. Выбор твой, никто не должен вмешиваться. Ты уже все решила сама. Иди домой, у тебя есть обязанности.

Обязанности — это Соня понимает, это всю жизнь было ее главным словом, еще с войны, когда она была совсем крохой.

— Соня, мы уходим на дежурство, остаешься за хозяйку, смотри, чтоб все было в порядке.

— Конечно, мама, — с готовностью соглашается пятилетняя девочка и тут же берется за веник и совок.

— Соня, я в балетную студию, остаешься за хозяйку. Там на плите чугунок с кашей, смотри, чтоб не сгорела, и воды принеси к моему приходу!

— Конечно, Лина, — с готовностью соглашается десятилетняя Соня и тут же хватает ведро, бежит на колонку. А если она зачитается и каша сгорит, получит от старшей сестры по полной программе. Так что обязанности — это очень важная часть ее жизни.

У Димы таких сомнений не возникает. Он как-то сразу сумел очертить вокруг себя четкие круги: один, самый большой, — это все поле его жизни, еще один, внутри этого большого, где он вдвоем с Соней и никого больше, и еще один, поменьше, туда даже Соне пути нет, только он сам и его сокровенное. И молодая жена очень нескоро поняла, что так это и должно быть. Невозможно раствориться друг в друге, нужно при всех чувствах и устремлениях сохранять себя. Нескоро еще она начала делать робкие попытки следовать этому принципу, много времени загубила на ненужные женские переживания.

Но жизнь имеет обыкновение течь без перерывов. В университете семестры продвигаются своим чередом, сессии сменяют одна другую, родители снова приезжают в отпуск с Камчатки.

— Добро пожаловать в Европу, — встречают их Дима, сверкающий белозубой улыбкой, и сильно погрузневшая Соня: как это принято по всем человеческим законам, вскоре у них рождается сын. Когда ей показали в роддоме этот мокрый, крохотный, с длинными черными кудрями, слабо попискивающий комочек, задохнулась от изумления и непонимания. Вот только что, минуты назад это было частью ее тела, а теперь это отдельное существо? Человек? И у него будет своя жизнь, отдельная от ее жизни? Но она-то уже не может быть отдельностью, не может проживать свою жизнь, как будто его нет в ней! Она так и не преодолела никогда это заполняющее все ее существо чувство причастности, всецелой ответственности, жертвенности и чего-то еще очень большого. Наверное, все это вместе и есть то самое великое чувство — материнская любовь, о которой сказано и написано столько слов, но, чтобы понять, что это такое, нужно выносить, родить и поднять свое дитя. И с этого момента, что бы ни случилось в жизни, это удивительное чувство больше никогда не покинет Соню, порой уходя глубоко, порой поднимаясь и захватывая все ее существо и в самые трудные минуты давая дополнительные силы. Отныне и до последнего своего вздоха Соня воспринимает все в жизни с высокой позиции материнства. Ее существование обретает новый, более глубокий и значительный смысл. Ей кажется, что она теперь знает, что такое таинство любви. Но пройдут еще годы, пока Соня по-настоящему поймет, что любовь — это и есть сама жизнь, и все мысли, поступки и устремления — это краски любви, грани проявления любви как формы жизни.

Наверное, только сила любви может заставить молодую женщину успевать учиться, нянчить дитя, как-то обустраивать быт и при этом не терять вкуса к жизни. У Сони получается.

Ее Дима немногословен и скуп на комплименты. Он человек действия. Иногда ей кажется, что они с мужем живут параллельные жизни, каждый сам по себе. Это больно. Набравшись смелости, она порой спрашивает у мужа:

— Ты где?

Ответ всегда один:

— Я с тобой!

— А кажется, что где-то вблизи, но параллельно…

— «В бесконечности скрещиваются параллели», — весело цитирует Дима любимого обоими классика.

— «Так ли это на самом деле?» — подхватывает Соня.

И дальше — объятия, шутливая переброска короткими мирными репликами и — в дорогу. К ближнему озеру на рыбалку. Соня не любит рыбалки, но привыкла. В зимний лес на охоту. Соня не любит охоты, но научилась вкусно готовить охотничьи трофеи — лося, кабана, утку. Друзья-спортсмены охотно собираются у них, здесь весело, мирно и вкусно. Соня и сама не замечает, как повторяет путь своей матери.

А еще через год Авраам с Фирочкой наконец возвращаются домой: доктор прощается с армейской службой — возраст вышел. Но вот ему-то как раз не приходится искать «пятый угол» после демобилизации: уже есть внук, новая грань жизни. И доктор Быстрицкий чувствует себя абсолютно счастливым: он носит маленького Петрика на плечах, поет ему военные песни, разговаривает с годовалым малышом как с большим, читает ему книжки. Доктор находит в этих занятиях смысл жизни, а внук отвечает ему таким безграничным обожанием, они смотрят друг на друга такими счастливыми, одинаково васильково-синими глазами, что даже на лицах тех, кто видит их вместе, заметны отсветы счастья.

Только счастье, как известно, не бывает долгим. В просторной квартире с изразцовыми печами и трехцветным паркетом места всем хватает, конфликты не возникают, да и создавать их не на чем, только молодым, как это всегда бывает, хочется независимости. А попробуй быть независимым от тещи, которая кормит самыми вкусными в мире борщами, но сурово поднимает бровь, если взрослые дети приходят домой с опозданием. Или как реагировать, если наказанный Петрик стоит в углу, а в это время по телевизору сообщают о полете Гагарина, и Авраам выговаривает дочери:

— В углу он у тебя стоять сто раз успеет, а такого события больше не увидит, что ты, как курица, со своей педагогикой! Ребенок должен знать все про жизнь и полноценно в ней участвовать!

Счастливый Петрик бросается к деду и к телевизору, а Соня уходит подальше, зная, что не права, но куда девать обиду!

Между тем в институте, где Вадим работает на кафедре физвоспитания, грядет сокращение, а пятую графу пока еще никто не отменил. Поэтому при первой же возможности он собирает все свои чемпионские награды, а их немало, и отправляется в самую ближнюю столицу, где нашлась работа и обещана квартира. Работа оказывается хорошая, тренерская. Популярная шутка тех лет: зарплата очень хорошая, только очень маленькая, прожить на нее семье невозможно, приходится искать разовые подработки — например, убрать снег с крыши за несколько десятков рублей. Квартира оказалась десятиметровой комнатой в форме трамвая, за стеной — вдова-полковница с дочерью, ровесницей Сони. Зато своя комната, дверь закрыл — и соседей нет, притом в самом центре, рядом с комитетом радио-телевидения. Правда, Петрика в детский сад сразу устроили — все же армейский спортклуб. Вскоре появляются новые друзья, в основном коллеги Димы, у Сони нет работы, нет и коллег. Дима — человек общительный. Спортсмены и тренеры, цирковые артисты, телевизионные журналисты — все сразу становятся закадычными, и в их десятиметровом раю находится место всем.

А для Сони жизнь превращается в долгий поиск. Каждое утро она, как на работу, отправляется на поиски работы. И каждый вечер приходит домой ни с чем, только новенький хрустящий диплом об университетском образовании, кажется, уже тоже научился вздыхать, как сама Соня. А после визита к главному телевизионному начальнику оба они и вовсе сникли — и Соня, и ее диплом. Нет, начальник как раз сначала ее чуть ли не с распростертыми объятиями принял: и молодой специалист с дипломом, и речь для телевидения без изъянов, и лицо для экрана вполне годится. А главное — молодые кадры очень нужны, так что давай, девушка, заполняй личный листок по учету кадров и не позже послезавтра — сюда, в кабинет, а там и на работу. Окрыленная Соня заполнила все бумажки и уже до послезавтра не спит, не пьет, не ест — ждет начала своей профессиональной трудовой деятельности, да где! — на телевидении, о таком и мечтать нельзя было! А в назначенный час получает от судьбы увесистую оплеуху. Этот самый начальник с величественной фамилией Кукушкин (начитанные острословы еще букву «д» в конце добавляют), брезгливо отбросив документы Сони, сухо сообщает, что для нее в системе комитета места нет.

— Но вы же сами сказали… — пытается что-то возразить Соня.

— Видите ли, нам действительно люди нужны, но… — длинная пауза, поиск нужного слова, — нам нужны мужчины.

— А вы в прошлый раз не рассмотрели меня? — бесстрашно изумляется Соня.

Изумляться нечего, все тот же пятый пункт, пятая графа, пятый угол. Пятая точка. Соне кажется, что она была уже везде — и везде один ответ. Как жить?

Это был тот самый случай, один из очень немногих, когда пришлось просить помощи у старшей сестры. Соня очень не любит вспоминать эту историю. Нет, Лина не отмахнулась, наоборот, она тараном пошла поперек обстоятельств и добилась своего, помогла сестренке не просто получить работу, но и определить свою профессиональную дорогу на всю жизнь. Но как же это обидно, когда приходится добиваться своей цели под крылом знаменитой сестры! А если бы сестра не была знаменитой — как тогда жить? Тот самый случай, когда принято говорить «все хорошо, но осадок остался». Или это такой не по чину независимый характер либо просто отсутствие житейских навыков. Справедливости ради приходится признать, что этих столь необходимых навыков Соня так и не наработала до конца своей жизни. Зато с профессией определилась раз и навсегда.

— Лина, как тебе это удалось? Какими словами мне тебя благодарить? Это лучшее из того, на что сегодня я могла рассчитывать. И то, чем я готова заниматься всю жизнь! — У Сони от счастья голос дрожит и все силы уходят на то, чтобы не расплакаться. А Лина младшенькую весело успокаивает:

— Ну что ты в самом деле, а представь, что мне твоя помощь понадобится — ты что, не бросишься на любую амбразуру? Я уверена, что все сделаешь для меня! Мы ведь с тобой одной крови, чтобы понять это, никакой Киплинг не нужен! Будем считать, что это наша общая победа. Ура.

Так начинается путь Сони в профессии длиной, можно сказать, в целую жизнь. Она погружается в книгу вся без остатка. Ей нравится, как пахнет только что полученная из типографии новорожденная книга, ей нравится неторопливо листать тот продукт, который провел на ее рабочем столе немало времени — сначала в виде просто букв, постепенно обретая контуры и значение вместилища мудрости. Ей нравится руководить процессом создания книги — заказывать видеоматериалы, рыться в источниках, уточняя факты и даты, добиваться развития авторской мысли и отсечения всего лишнего. Ей нравится делать книги.

Вне своей работы Соня понемногу проникается тонкостями спортивного мира, в котором живет Вадим, учится пользоваться какими-то понятиями, осваивает, разумеется, чисто теоретически профессиональный мир мужа. И теперь, сидя у экрана телевизора, может с немалой долей уверенности высказывать свое мнение:

— По-моему, эта гимнастка тяжеловата (медлительна, слишком худа, мала ростом и пр.).

— Да тебе пора судейскую категорию присвоить, — насмешливо отзывается муж. А он с годами даже проявляет не просто интерес, но понимание сути ее дела. И Соня смеется, когда, читая газету или журнал, он вдруг произносит вслух какую-то фразу и недоуменно спрашивает:

— Разве так можно сказать? Это правильно?

— Ну, видишь, ты еще не редактор, но уже муж редактора. Давай совершенствуйся!

Их жизнь понемногу обрастает всеми атрибутами устойчивости — жилье, привычки, вкусы. На смену когдатошней пылкой влюбленности приходит надежная супружеская любовь, замешанная на дружбе и уважении. На смену метаниям — стабильность.

Такие времена

Сын в хорошей школе, по-прежнему брызжет синевой глаз, с легкой руки отца пробует себя понемногу во всех видах спорта, читать научился, наверное, раньше, чем говорить, — спасибо деду. Их любовь-дружба длится, пока дед жив, да и потом не проходит, только становится для парня односторонней, безответной, и он долго не может заполнить эту пустоту. Единственное, что он в силах сделать в память об Аврааме, — это выполнить его мечту, выбрать медицину своей дорогой жизни, как дед когда-то. Если бы дедушка успел об этом узнать, был бы счастлив. Но это еще так нескоро! Хотя… Рабочий день порой мучительно долог, а годы жизни свистят в ушах, только успевай оглядываться. Начинаешь что-то понимать глубокое — тут все и кончается.

Авраам уходит мучительно, все поняв о себе намного раньше, чем его коллеги. Он долго держится, молчит, старается не показать близким, что болен, потому что Фирочка уже тянет за собой обоз сердечных хворей после серии инфарктов и он пристально занят ее здоровьем, старается оберегать жену от любого негатива, пока недуг его самого не укладывает в постель. В больничной палате Соня мечется между матерью и отцом, пытаясь помочь обоим, хотя знает, что не в ее это силах.

— Тебе надо кое-что понять, дочь. Так устроена жизнь, моя песенка спета… Это так ужасно, когда голова не может приказать ногам… Ты прости, наследства я тебе в сундуках не оставляю, для меня всегда главным было — оставаться человеком. Надеюсь, и для тебя тоже. А мама еще поживет. Лет девять.

Это их последний осмысленный разговор, дальше — царство боли.

Позже, проходя по больничному коридору, Соня слышит разговор двух нянечек-монашек:

— Жалко этого доктора, стольким людям жизнь вернул. Может, неделю еще помучается, не больше.

— Не больше. А жена еще лет девять протянет.

Откуда они знали?

А Фирочка, когда Авраам уходит, вообще не понимает, как жить дальше, не может вспомнить, как это было, когда Авраама не было рядом с нею, как будто не она прошла всю войну и детей вытащила в жизнь. Вроде в семье дочери все как она учила, только теперь не дети при ней, а она при детях. Все чаще бывает нужна помощь медиков. В этом деле, можно сказать, Авраам с небес помогает — давние коллеги, старые друзья, всегда есть к кому обратиться. Не было случая, чтоб не откликнулись. Вроде все по-людски, только как привыкнуть? Внук — отрада, да он мальчишка, подросток, возле бабушкиной юбки сидеть не должен. Все годы ее вдовства, до последнего вздоха ее по-настоящему, по-сыновнему поддерживает зять Дима. У него хватает времени и терпения поговорить с тещей, послушать ее рассказы о прошлом и сетования на то, что трава стала не такой зеленой и вода не такой мокрой. Он сочувствует ее страданиям, старается снять часть бытовых нагрузок с жены, все силы кладет на то, чтобы дом был защитой. И семья теперь служит реальной крепостью, тем более что времена опять нелегкие. Да и были ли они когда-нибудь легкими?

Сын Петрик — уже подросток, почти юноша, парень серьезный, разумный, красивый. Очень обидчивый и гордый. Интересов у него море, так что на корпение над уроками времени, да и особого желания не остается. Нет, учится-то он нормально, только свои запасы усидчивости тратит на более интересные дела — лепит из пластилина интересные фигурки, вырезает из чурок или кусочков коры причудливых зверушек, из ветвистой коряги соорудил замысловатый подсвечник. И читает книги, что называется, взахлеб. Молчун, да и в кого быть разговорчивым? Дед покойный, отец с матерью, даже бабушка — никто лишних разговоров не терпит, все умеют содержательно помолчать, понимая друг друга без слов. И Петрик такой же. Интеллигент. Потому, когда он приходит из школы в разорванной рубашке, с синяком на скуле и с растерзанной душой, Соня в шоке.

— Что? Ты и уличная драка? Где, с кем и почему?

— Мама, ты бы тоже не смолчала. Иду по коридору, навстречу Юрка, знаешь, мы с ним еще в детсаду вместе были, можно считать, закадычный враг. Специально меня плечом поддел. Я спрашиваю, что надо, а он в ответ: «А, это ты! А чего ты здесь? Тебе давно пора в свой Израи`ль!» Ну, я об него учительский стул и обломал. Так что иди в школу, завуч вызывает.

Соня вспоминает, как ее Дима давно-давно без всякого стула обломал такого же энтузиаста-патриота в вильнюсской кафешке.

— Ладно, снимай рубашку, разберемся. За такое дело стула не жалко.

Оказалось, как раз жалко стула. Первое, что услышала Соня, придя в школу, было:

— С вас пятьдесят два рубля за попорченное школьное имущество — поломанный стул. Я удивляюсь, знаю вашего сына с первого класса, какая муха его укусила? Никогда ничего подобного за все годы не было. Если, конечно, не считать, как он на спор по карнизу в гололед из окна в окно перешел. Но тогда ведь никто не пострадал. А тут — синяки, крики, щепки.

Пришлось рассказать учительнице, из-за чего скандал случился.

— Подумайте только, — кипятится Соня, — интеллигентная семья, папа — замдиректора оперного театра, мама — театровед, старшая сестра в консерватории учится…

И тут завуч добила прекраснодушие Сони и уничтожила остатки ее веры в могущество человеческого интеллекта:

— Да что вы говорите, не может быть, — изумляется завуч, — а я всегда думала, что папа Юры еврей, у него такой длинный, крючковатый нос!

Соня молча выкладывает пятьдесят два рубля и молча уходит домой. На семейном совещании единогласно постановили: надо возвращаться в Литву, там все привычнее.

Сказано — сделано. А прошло время — и Петрик стал студентом. В Москве, как Соня когда-то мечтала.

И снова жизнь свистит в ушах с переменным успехом. Дом-работа, дом-работа — долгосрочный безотказный метроном.

Плановый, незначительный рост по служебной лестнице или малосущественное отсутствие этого роста. Приватные похвалы начальства и экзекуции доверием: «Никто не сделает это так хорошо, как вы, возьмите на себя, пару часов сверхурочно — и все издательство (весь спортклуб, вся больница) будут вам благодарны» — и как откажешься, даже если на это время были совсем другие планы?

Восхитительные, но очень коротенькие перебивки на отдых — как тот незабываемый вечер на реке Березине, июльский поздний закат, трудяги-бобры, серебряный перезвон рыбацких бубенцов у крутого берега, никак не мешающий песне косарей на другом, пологом берегу у костра. И палатка под крученой березой, густо обвитой стеблями повилики. Разве забудешь?

Надежные, испытанные друзья понемногу разъезжаются, сначала пишут часто, потом понемногу затухают, как фонари к рассвету. А новые не заводятся, как жить?

И в этой круговерти бегут, катятся, уходят в никуда дни, месяцы, годы. Проходит жизнь.

Вадим уже давно директорствует в спортивной школе, готовит олимпийский резерв, привычно гордится своими учениками, а они его обожают.

Петрик уже давно стал Петром, успешно лечит людей, и когда возвращается с работы, от него пахнет, как когда-то от Авраама, карболкой, люголем — медициной. У него замечательная жена, красивая и практичная, преданная еврейская жена, а рядом две малышки, красотки-доченьки. Повторяется путь деда?

Так что Дима и Соня теперь уже дедушка и бабушка, хотя сами себя стариками не считают, наоборот, еще полны ожиданий.

Лина стала настоящей звездой, недели не проходит, чтоб о ней не писали восторженных статей в прессе, и Соня, бывая в столице, всякий раз убеждается: сестра выбрала правильный путь, зря родители ее отговаривали. Были бы живы — радовались бы сейчас. Соня любит приезжать ненадолго в Москву. Театральные спектакли, совсем другой ритм жизни, совсем другие отношения между людьми. Более пылкие проявления как дружбы, так и вражды. Все же балтийские ритмы — школа сдержанности. И все же здесь, у сестры, пусть все иначе, чем дома, но столько сестринской любви и взаимной преданности, и еще вдобавок здесь всякие вкусности — муж Лины по дороге с работы обязательно заскакивает в кондитерскую или в гастроном, приходит увешанный пакетами. Любит угощать, любит рассказывать. Много знает — поездил по миру.

Соня любит приезжать к ним. Она при любой возможности выкраивает хоть два-три дня навестить сестру. Удобный скорый поезд Вильнюс — Москва: вечером выехал — утром на месте, обратно так же.

Но жизнь полна неожиданностей, и в один совсем не прекрасный день, как гром с ясного неба, обрушивается на Соню сообщение сестры:

— Мы разводимся. Приезжать не надо. Трагедий, пожалуйста, не делай. Я решила.

И так всегда, как решила, так и сделала. Каждый кует свое счастье, как умеет.

Судьбоносное решение

Расскажи кто-нибудь Соне, что общественная жизнь в стране может как-то существенно сказаться на ее семье, на ее решениях, никогда бы не поверила. А именно так и вышло. В Литве бушует «Саюдис» — общественное движение, гремучая смесь свободолюбия и национализма. С горы понятно, впереди крутые дороги. У Сони в издательстве активист «Саюдиса», он же зам. главного редактора, созывает общее собрание по совершенно фантасмагорическому поводу: якобы поступила куда-то «в верха» анонимка на него, серия обвинений, надо рассмотреть в коллективе, вынести вердикт. Знающие люди говорят: фикция, сам себе цену набивает. Весь коллектив, включая дворника, уборщиц, курьеров, собирается в цокольном этаже здания издательства, в конференц-зале. В президиуме, кроме собственного руководства, представитель города — то ли из райкома, то ли из «Саюдиса», то ли от обоих в одном лице. Кафкианский сюжет. Несмелая от природы Соня вдруг теряет всякую осторожность и, как только объявляют повестку дня, встает со своего места и деловито идет к выходу.

— Минуточку, вы куда, что случилось?

— Ничего не случилось. Меня всю жизнь учили, что анонимка — это грязь, позор, рассмотрению не подлежит. Вы как хотите, я не участвую, — и она скрывается за дверью.

Собрание все же провели, но кое-как, резолюции не последовало, как и наказания для Сони.

А она, вернувшись на свое рабочее место, сидит в одиночестве, вспоминает, как еще в белорусском издательстве, не находя повода ее уволить, начали безмолвно выдавливать. То есть в издательство она исправно каждый день приходит, а загрузки не дают. Сиди целый день, смотри, как другие трудятся, может, добровольно уйдешь или просто сбрендишь. Вот она сидит, какую-то книжку читает, кажется, что-то из Агаты Кристи, притом на украинском языке. И тут звонок от главного редактора.

— Говорят, вы там на рабочем месте романы читаете, принесите мне, может, интересно, я тоже почитаю?

И в этот момент Соня чувствует необыкновенную легкость во всем теле и в мыслях, нет ни страха, ни униженности, ответ складывается сам собой:

— А что, вам тоже, как мне, работы не дают, делать нечего? Я не жадная, поделюсь.

Тогда как раз подоспела история со сломанным об антисемитский выпад стулом, вернулись в Литву.

Чего ждать теперь?

А ждать и не пришлось. Сын пришел с женой, с детьми и с напряженным ожиданием в глазах. Попили кофе — благо дело было утром, в выходной. Поговорили, как всегда, о том о сем — цены, погода, последняя публикация в «Новом мире», «Огонек» Коротича… А потом Петр, как с вышки в воду нырнул:

— Родители, пожалуй, пора. Собирайтесь понемногу, да не затягивайте. Время идет, а жизнь уходит.

Соня с Димой даже не стали делать вид, что не поняли, о чем речь. Чуть ли не каждый день уезжают друзья. Каждый такой отъезд отзывается в душе и болью, и интересом, и уважением к отваге храбрецов. Это на их биографии вторая такая мощная волна массового переселения. Первая, лет пятнадцать тому, для них была невозможна: Фирочка еще была с ними, не разорваться же ей между двумя дочерьми! Остались.

А потом, простившись с мужем, Фирочка как-то утратила вкус к жизни. Да и сердце ее совсем не хотело трудиться, не видя смысла. Но обещанные девять лет она все же жила, хотя больше воспоминаниями. Нет, конечно, не только. Единственный внук — свет в окошке. Стареющие рядом с нею подруги — всегда есть о чем поговорить, хотя она, Фирочка, больше слушатель, чем рассказчик. Соня, как может, старается скрасить старость матери, горюет вместе с нею об отце, уговорила взять в дом собаку, Фирочка, как могла, сопротивлялась, а потом это крапчатое чудо под радостной кличкой Джой только что не на руках носить стала. Конечно, горевала, когда друзья уезжали из страны. Так и угасла.

Теперь вот снова потянулись евреи, как перелетные птицы осенью, только без малейшей надежды на наступление новой весны. Прощания сухие, короткие, трудные — навсегда.

Обратной дороги нет и не предвидится. Да и кто способен на эксперименты с собственной судьбой, а тем более с судьбой детей?

— А ты знаешь, дело, пожалуй, совсем не в этом. Друзья приходят, друзья уходят. Больно, но — заживает, как рана. Мы родных теряем и остаемся живы. Рубцы, правда, остаются, но это жизнь, от этого не умирают. — Соня с Димой чаще всего теперь обсуждают именно эту тему, она сгущается в воздухе, застилает другое. Становится главным смыслом, главной проблемой, со всеми ее гранями.

— Мне кажется, главное — это определить, что у нас впереди, — размышляет вслух Дима. — Вот у меня школа, начинал, можно сказать, с пустого места, а теперь уже и олимпийский чемпион есть. Как бы свое детище, куда от этого уходить. А с другой стороны, отлаженный механизм, уйди я завтра — ничего не изменится, кроме таблички на дверях кабинета. Имя-фамилию поменяют, остальное и без меня останется, как при мне.

Соня по натуре большая спорщица, но тут тот редкий случай, когда она с мужем согласна:

— У меня и табличку менять не надо. Меня ждут чисто количественные накопления. Еще одна книга о преимуществах социалистической экономики или о принципах судопроизводства в условиях социализма. В лучшем случае — об особенностях марксистско-ленинской эстетики. То есть практически толчение воды в ступе. И нового в оставшееся время ничего не предвидится. Возраст пенсии надвигается, как паровоз из тоннеля, знаешь как страшно!

— Ну, значит, сын прав. Наше время подвинуться, дать ему принимать решения. А он сказал, надо собираться.

Собираться надо в основном с силами — предстоит совсем другая жизнь, она заставит сбросить и забыть старые проблемы, как сношенные одежки. Смотреть вперед с верой и надеждой. Страшно? Другая страна? Скорее, другая планета — историческая родина.

Не так-то просто. Оказывается, наша планета так мала сегодня, что «историческая» родина или «доисторическая» — это, скорее, понятия географические. Никому еще не удавалось зачеркнуть прошлое. Если, конечно, не брать крайние случаи — безумие, амнезия. Жизнь не проходит бесследно, остаются память, опыт, чувства. Остаются характер, принципы, ожидания. Трудности и радости. Жизнь. Остается любовь. Именно любовь движет нами настолько, насколько мы люди и насколько мы можем подчинить себе обстоятельства. Но кто же мог себе представить, что придет час, когда миром станет править вирус, мизерная по размеру и могучая по действию сущность! Остается верить, что время быстротечно и плохое уйдет так же неизбежно, как уходит хорошее.

Рука об руку

— Ты где? Не прячься! Родная моя, мне страшно, я тебя не вижу.

— Я с тобой, не бойся, просто меня не видно. Меня теперь ниоткуда не видно.

— Но ты есть! Скажи, что ты есть! Я без тебя не умею. И не хочу. Даже если ты далеко, мы ведь все равно вместе. Нам поврозь нельзя, надо вместе, как раньше. Зачем все переделывать по-другому?

— Так надо. И не спрашивай почему, сама знаешь не хуже меня. Все, что имеет начало, имеет конец. В моем случае это называется словом «смерть». Но дело не в словах. Хочешь — считай, что я везде, если тебе так проще. Хотя это неправда. Везде — это только Бог. А я человек. Была. На самом деле меня больше нигде нет. Земная жизнь кончилась. И хорошо, потому что слишком долго было больно, гадко, стыдно и безнадежно. Когда понимаешь, что тебя принимают за отработанный материал, за овощ, надо либо обманывать, либо скандалить. Обманывать проще? Как кому, мне было тяжко. А скоро будет совсем легко, когда забудут.

— Нет, тебя не забудут. Пока люди соприкасаются с культурой, пока жива тяга человека к красоте — жива ты. На экране, на фото, на старых афишах, в книгах и альбомах — в людской памяти, уважении и любви. В моем сердце. В моем каждом дне. Живи, не уходи!

— Я не ухожу. Я ушла. Совсем. Навсегда. Жила, пока верила в свою миссию, предназначение. А потом, когда ослепла, глаза открылись. И оказалось, что я просто инструмент для передачи людям придуманных кем-то зрелищ, проще говоря, шоу.

— Нет, все не так. Тебя оценили нормальные люди, и еще оценит время. Сегодня память материальна, ее можно держать в руках, видеть глазами, слышать ушами. И восхищаться. И сохранять. Я видела, как с тобой прощались, я видела, сколько людей пришли поклониться, проститься. От всей души.

Беда, что под конец рядом оказались не те. И горькая правда: ты сама их выбрала, этих самых не тех. Понятно, что ошиблась, не разглядела. Не единственная ошибка, но… роковая.

Вся история человечества — это история ошибок и преодоления их последствий. Как и история человека. Как и твоя история. Как и моя. Об ошибки бьются головой люди и страны, армии, министерства, правительства. Об ошибки разбиваются вдребезги блистательные замыслы. Но давай вспомним, были ведь у нас не только ошибки! Были радости и победы, утраты и приобретения, горести и преодоления. Была биография, была дорога длиной в жизнь.

— Это правда, я все прошла. С полетом, с парением, с отчаянием, но и со счастьем. С ошибками тоже. До края. А теперь кончилась моя дорога, дальше — тупик. Дальше — без меня.

— Нет, без тебя не получится. Я просто начну сначала. А ты будешь рядом, как всегда.

Так мы встретились

В то утро все было как всегда, а самое главное — по-другому: мамы нет дома.

— Папа, куда мама девалась?

— Никуда не девалась, поехала, чтобы привезти сюрприз. Помнишь, мы с мамой говорили, что скоро ты получишь сюрприз.

— Помню, вы обещали мне братика или сестричку. Братик у меня уже есть, мне больше не надо, он и так вчера мою грушу съел. Пусть будет сестричка, совсем маленькая, как моя кукла в зеленом платье, да?

— Посмотрим, дочка. Как получится.

— А платье для сестрички уже купили? Какого цвета? С кружавчиками?

— Такие маленькие детки платья не носят, их заворачивают в пеленки.

— Фу, какая гадость! У Люськи в нашем дворе есть маленький братик, такой всегда красивенький, в коляске, весь в кружевах и голубых бантиках. А один раз, летом еще, его мама стала разворачивать на скамейке, открыла эти пеленки, и как завоняло какашками, а он прямо в них и лежит, только глазками моргает.

— Это не страшно, это быстро проходит. Ты, когда родилась, тоже такая была.

— Нет, папа, ты неправду говоришь, не выдумывай, со мной так не было, не могло быть! Я аккуратная девочка, спроси у мамы или у бабушки. Даже Мишка скажет правду.

— Ну вот через пару дней мама вернется, посмотрим, как тебе повезло…

Ага, это «повезло» с первой минуты, как его внесли в дом, все на свете испортило. И то, что оно оказалось сестричкой, ничего не меняет. Кому нужны такие сюрпризы? Прямо с первой минуты! Сначала отняли кроватку. Лина думала, этот сверток на минутку на ее кроватку положили, потом уберут, так нет же, оно лежит и лежит, а еще иногда хныкать начинает. Раньше, до «сюрприза», всегда в это время брали санки, шли с мамой гулять. Лина так хотела на санках покататься — куда там!

— Донечка, я не могу, скоро сестричку кормить, да и холодно очень на улице — зима, снег, ветер. Февраль же! Знаешь, как его еще называют? Лютый! Так что поиграйте сегодня с Мишенькой дома, вам ведь всегда есть чем заняться! (Мама так на всю жизнь и сохранила это обращение — «донечка», обеих дочерей так звала — может, потому что наша бабушка так ее называла на украинский лад — «доню, донэчко», может, потому, что голоса у нас с сестрой очень были похожи, по телефону мало кто различал).

А то, что Лина так любит снег и когда морозом пахнет, — это уже никому не интересно. Вечером — еще хуже. Подняли загородку на кроватке, ее уже два года не поднимали, с тех пор как Лина пошла в школу, а теперь вот опять, уложили туда этот «сюрприз», а для Лины принесли из кладовки раскладушку. Так обидно стало, что она даже заплакала! А мама и не заметила, она как раз в это время поила своё сокровище из бутылочки водой. Заметил папа, да что толку:

— Ну, и чего плакать? Забыла, что тебе кроватка коротка давно? Жадничаешь, как с той несчастной грушей? Ты ведь уже большая, тебе даже загородка больше не нужна. А плакать вообще вредно, глазки станут некрасивые, — вот и все его сочувствие!

Спать на раскладушке, конечно, удобнее, чем в тесной кроватке, но все равно, так нельзя с человеком обращаться! Зачем вообще эта сестричка тут нужна, что хорошего, вся жизнь поломалась! То Мишка грушу съест, а попробуй пожалуйся — все за него, а Линочке только и слова: «Как не стыдно, ты что, жадина?». Теперь вообще она, Лина, для всех лишняя, у всех свои дела, никому нет дела до нее, пустое место. Нет, этого терпеть нельзя, пусть этот «сюрприз» кому-нибудь другому достанется.

Лина тихонько, совсем бесшумно сползает с постели, достает из бывшей своей кроватки этот писклявый сверток, завернутый в белую простынку, так что только маленькое личико видно, тихонько кладет на пол у окна и тянет стул поближе — надо успеть выкинуть это в форточку, пусть потом что хотят делают! Но стул зацепился за половик, с шумом опрокинулся, мама подхватилась, Лина разревелась. Такой замечательный план сорвался!

— Линочка, донечка моя любимая, что ты! Это твоя сестра, она ведь совсем крошечная, посмотри, какая хорошенькая! Ну не пошли разок на санках покататься, что за беда. Вот подрастет сестричка немножко — будете все втроем на горку бегать. А пока — хочешь, можно в прихожей ваш бильярд расставить, поиграйте, только тихонько, сестричку не будите. А потом она ходить, говорить, даже танцевать научится, ты ее научишь — ты же старшая сестра! Вы подружитесь. Ты ее больше всех на свете любить будешь, а она тебя. Так всегда бывает. Я вот больше всех на свете свою сестру, Мишину маму, люблю, мы с ней — как один человек. И у тебя так будет. У нас с нею еще одна сестричка была, Сонечка. Мы обе ее очень любили, а она нас. Но она заболела и умерла. Мы не смогли ее спасти, не смогли помочь. Ты представить себе не можешь, как нам ее не хватает! Я даже твою сестричку решила Сонечкой назвать, чтоб нам всем было кого любить. И мы все вместе будем ее растить, вырастим хорошим человеком, ты же не откажешься нам с папой и с бабушкой помогать в таком важном деле! Вспомнишь потом мои слова не раз.

________

Так я появилась на свет и осталась на всю жизнь в этой моей драгоценной и лучшей в мире семье с лучшими в мире родителями, с лучшей в мире сестрой! До конца дней моих буду благодарна судьбе! И все, что здесь будет написано дальше, — это мои воспоминания, мои впечатления, моя жизнь. Но главная героиня этого повествования от начала до конца — не я. Хотя могу поручиться, что все рассказанное здесь именно так и было.

Долгий путь к началу

Колеса отстукивают по рельсам свой привычный завораживающий, усыпляющий и не дающий уснуть ритм, люди вокруг непрерывно что-то говорят, смеются, жуют. Запах несвежей одежды, сала, лука — все это так похоже на те вагоны из прошлого, когда каждое мгновение можно было услышать грозное «во-оз-дух!!». Похоже, но все совсем иначе. Теперь в вагоне окна целы, проводник время от времени проходит из конца в конец по коридору, маленькие дети капризничают, громко плачут. Как странно, в войну дети в поезде не плакали, молчали. Ну, в войну и салом не пахло. Пахло войной, и как это расскажешь? Кто пробовал, тот знает, другие просто не поймут. Как прекрасно — не знать, чем пахнет война! Пусть никто больше никогда этого не узнает.

Не то чтобы Лине обо всем этом так конкретно думалось под стук колес, нет, она, конечно, не формулирует так четко свои оценки и желания, может, она даже их не осознает, может, и думает совсем о другом. Просто вся атмосфера в вагоне скорого поезда по маршруту Вильнюс — Киев, звуки, запахи, ощущение движения не только в другое место, но и в другую жизнь, — все это рождает странное чувство то ли полета, то ли сна, то ли мечты в ее чуть ли не метафизическом воплощении, и все это вмещается в одно короткое и категоричное слово-понятие: хо-ро-шо! С этим Лина засыпает на верхней полке плацкартного вагона. Во сне перед нею вырастает цветущий каштан, тот самый, что рос в Киеве прямо напротив окна комнаты, где прошло ее счастливое детство. Она на ветвях нарядного дерева торопливо развешивает бесконечные мокрые бинты, чтобы потом, когда высохнут, собрать их и скатать в тугие рулоны, отдать сестре-хозяйке. Тут вдруг появляется бабушка Мали, живая, улыбчивая, красивая, и строго предупреждает: «Не проспи свое счастье, Элечка, поезд ждать не станет!»

Лина испуганно схватывается, всматривается в черное окно — нет, еще ночь, до утра далеко. Но сна больше нет, плывет перед глазами прошлое — день за днем. Поначалу все больше грустное, даже обидное. А все дальше назад, к самому истоку, вспоминаются счастливые времена, когда войной называлась битва подушками — так они с братом доказывали друг другу «кто главнее». Как давно это было и как прекрасно! Ссорились, дрались, но на самом деле тогда в жизни никого не было ближе брата Мишки. Конечно, кроме мамы, папы, бабушки и Мишкиной мамы — тети Рины-Ребекки, бабушкиной дочки, маминой старшей сестры. Сколько Лина себя помнит, Мишка всегда рядом, всю жизнь. По крайней мере, все детство. Они росли вместе в бабушкиной двухкомнатной квартире, у них разница в возрасте меньше трех месяцев. Все игрушки им на двоих покупали — настольный футбол, настольный бильярд, даже книжки общие.

Потом, не скоро, появилась я, но и тогда Мишка не сразу отодвинулся, долго еще был самой близкой частью ее жизни. А меня моя старшая сестра сначала совсем принять не хотела, пыталась даже выбросить в окно!

* * *

«Ужас какой, я ведь этого даже не вспоминала никогда! Вполне сознательно хотела убить собственную сестру? Беззащитного новорожденного младенца? Что ж я за человек? Я же совсем маленькая была — и такой кошмар придумать! А вдруг бы тогда стул не опрокинулся и мне удалось бы ее выбросить! — в духоте вагона Лину начинает бить озноб. — Как же я жила бы после этого? И что, я так и осталась бы без сестры? Подумать страшно! Что же это было со мной? Какое счастье, что это не случилось! Какое счастье, что у меня есть сестра! Теперь даже представить невозможно, чтобы ее вообще у нас не было! Она у меня самая-самая, я ее никогда в жизни не обижу!»

До самого утра Лина даже не пытается задремать, вспоминает день за днем все свое прошлое, окрашенное одним и тем же цветом и запахом — цветом и запахом войны. «Неужели я никогда не избавлюсь от этого? Неужели при слове „воздух“ я всю жизнь буду ждать тошнотворного воя бомбы? И видеть во сне каштан с развешанными на нем стираными бинтами? Нет, надо из всего этого выбираться. Война позади, мы победили! Я не имею права поддаваться, не положено!» — Лина сама не замечает, что в ней засели, как собственные, слова папы, это все она уже торопливо додумывает в Киеве, в полупустом трамвае по пути к бабушке с дедушкой, родителям папы.

* * *

Папа, доктор Авраам Быстрицкий, шел к своей профессии долго и не по прямой.

От варшавского благополучия детских лет в родительском доме на Аллеях Иерусалимских, № 19, уже давно и воспоминания не осталось.

Вот оно, подтверждение народной мудрости: что в жизни ни делается — все к лучшему. Вернись они тогда в Варшаву — погибли бы потом в пламени Второй мировой, потому что тот самый их замечательный дом со всем его содержимым фашисты разбомбили, обратили в прах, впоследствии жестянка с номером была прикреплена и по сей день красуется на стене послевоенного многоэтажного здания. Это, выходит, и мы с Линой и все наши двоюродные могли на свет не появиться, не говоря уже о следующих поколениях нашей ветви. Так сказать, частное последствие Холокоста!

О времени, о жизни

Даже в самых смелых предположениях невозможно предвидеть, что в наши дни может появиться новая информация, как-то связанная с этой очень старой историей, а вот надо же, появилась, откуда и ждать никому в голову не придет.

А было так. Мы с сестрой при каждой нашей встрече, сами того не планируя, время от времени заставали себя за увлекательной беседой под девизом «а ты помнишь?». Вспоминали детство, когда оставались вдвоем и она мне сказки рассказывала, пока не усну. Или как бабушка зимой мороженые сливы грела для нас, прикладывая к теплому печному изразцу. Или еще какие-нибудь только для нас значимые мелочи. Однажды, как раз в Вильнюсе, в том самом вымечтанном нашем доме, не скажу даже, по какой ассоциации, вспомнили рассказы нашего папы о его раннем, еще варшавском детстве, о комнате, которую они делили с братом и не пускали туда младших сестричек. Так было до начала Первой мировой войны, когда их отец, а в будущем наш с Линой дед, был призван в армию, а мать увезла детей на Украину, и там они уже и остались. Наш дедушка Песах-Петер Быстрицкий по образованию был инженером легкой промышленности, он владел обувной фабрикой, понятно, что семья не бедствовала.

Потом, уже после революции, в голодное и скудное время брат нашего папы поехал из Украины в Польшу, в Варшаву, в надежде вывезти какие-нибудь оставленные там ценности, пришел в дом, где родился, его встретил человек, который по договору с владельцем дома обеспечивал сохранность всего оставленного. Он поводил нашего будущего дядю по дому, показал ему все, что тот хотел видеть, а потом сказал:

— Ты все видел, передай отцу, что я свои обещания выполняю. Если хочешь здесь пожить, живи, потому что хозяин дома — твой отец. Но я не дам тебе вынести отсюда даже спичечный коробок. Потому что хозяин дома не ты.

Мы с сестрой часто вспоминали эту семейную историю, и она всегда говорила:

— Какие хорошие люди раньше были — добросовестные, ответственные. Наши родители такие же. Наша задача — хранить в себе эти качества и воспитать эти принципы в наших потомках. Это миссия общественного масштаба.

Не имея собственных детей, Лина всегда по-матерински относилась к моему сыну, к его детям, говоря: «Наш сын, наши внуки».

Может, под влиянием этих разговоров, а может, просто оказия выпала — давно дело было, чуть ли не 10 лет назад, — поехала я в Варшаву посмотреть на этот замечательный двухэтажный особняк по адресу Аллеи Иерусалимские, 19. Действительно нашла, жестянка с таким номером располагалась на красивом, новом многоэтажном здании на красивой новой улице. Понятно, что это все — послевоенная застройка. По возвращении домой я выставила какую-то информацию о поездке в Фейсбук. Подробностей не помню, но точно имен не называла, только адрес. И вот теперь, спустя годы, меня настигла та неожиданность, из-за которой я все это и рассказываю.

Совсем недавно, на излете ковидного 2021 года, бесконечный и бессистемный виртуальный поток новостей принес мне информацию, связанную именно с этим домом, который мог бы стать нашим, если бы не гримаса истории. Гонцом интернета оказалась польская журналистка Малгожата Вжесиньска. Раньше судьба нас не сводила. Оказалось, что когда-то она брала интервью у Элины. И теперь под натиском потока информации о нас с сестрой, бушевавшей в СМИ, она меня разыскала и рассказала, что дом не разбомбили, просто он от старости обветшал, превратился в руину. Шутка ли, больше столетия миновало. И ценно то, что незнакомая женщина не пожалела времени, сил и внимания, рылась в архивах, прислала мне старые фото нашего дома.

Так я получила Малгожату. Может, рано радоваться, но я верю, что мы подружимся. Когда-то мои родители оставили мне в наследство своих друзей, все они были замечательные люди. Потом по естественным причинам их не стало, но я помню и чту. Моя сестра тоже оставила мне доброе наследие — это ее бывшие ученицы, теперь уже не юные актрисы, ее друзья, коллеги и партнеры по сцене и экрану, ее соседка по дому и закадычная подруга по жизни. И вот теперь Малгожата. Это все, не считая долгой дороги жизни, которую мы с Элиной прошли вместе, рука об руку, пока она была жива, и с которой стараюсь не свернуть, пока жива я.

Время идет, время уходит, но нам остаются его неизгладимые следы. Его поток несет без разбора хорошее и плохое, и порой мы не сразу в силах отличить одно от другого. Что же это такое — время? Мне кажется, это сама дорога жизни — не моей или вашей, а жизни как таковой, во всем ее бесконечном многообразии. И чтобы это понять, его надо просто ценить и любить, как мы ценим и любим себя.

По ходу жизни

Свое варшавское детство наш папа редко вспоминает, во всяком случае вслух, как и годы своей учебы на вечернем отделении мединститута.

Чаще он вспоминает более раннее — учебу в коммерческом училище с углубленным изучением иностранных и древних языков. Во всяком случае, во время учебы в мединституте у него с латынью проблем не было, а позднее с удовольствием пел он дочерям по-немецки походную песню «Во Францию два гренадера…», — с листа переводил любой текст с иврита на русский. В те времена в нашем доме книга была участницей жизни, за застольными чтениями по вечерам папа перевел нам книгу о Варшавском гетто, и мы всеми силами старались, чтобы он не почувствовал, что мы видим, как криком кричит его душа от этих кровавых строк. И вся его биография на тот момент — армейская служба в годы войны и после победы, обширный опыт практикующего врача, а до того еще и опыт научной работы в области санитарии и эпидемиологии, так пригодившийся в послевоенной Литве, — все это привело доктора Быстрицкого к непоколебимому убеждению, что единственно важное дело в жизни — это здоровье людей, важнейшая миссия — лечить заболевших. Вот почему он так не хотел, чтобы дочь стала артисткой.

Но это позже, а тогда настал день, и папа принес домой торжественно врученный ему диплом врача. А вскоре дипломированный доктор Авраам Быстрицкий получает направление в райцентр на Черниговщине с многообещающим названием Нежин и становится заведующим районной санэпидстанцией.

Маме нравится быть женой врача, самостоятельной дамой, матерью семейства. Если приходят коллеги папы, мама с удовольствием накрывает стол — зимой в доме, одна из двух просторных комнат всегда готова принять гостей, летом — под окнами во дворе, тогда чуть ли не вся медицинская общественность городка собирается под молодой черешней.

Но гости пришли и ушли, а жизнь продолжается, и что-то понемногу становится не таким розовым и пушистым, как раньше. А тут вдруг Лина закапризничала:

— Я ни за что больше не пойду в эту школу, не хочу здесь учиться, меня посадили за одну парту с Гришкой, а он припадочный! Отвезите меня обратно в Киев, там в моей школе все ребята хорошие!

Как выяснилось, у мальчика действительно случился припадок эпилепсии прямо в классе. Лину потом отпаивали несколько часов, очень испугалась.

Девять мам из десяти так или иначе утихомирили бы капризницу, но не наша мама. Потому что она свою дочку знает лучше, чем саму себя: если Лина что-то решила, ни один бульдозер ее с места не сдвинет. Такая уродилась. И мама забрала нас в охапку и бросилась к бабушке. Второе полугодие Лина училась в Киеве, потом мы опять вернулись домой, и мама срочно занялась восстановлением порушенного нашим отсутствием семейного уклада.

Одним словом, наша мама, супруга доктора Быстрицкого, раз и навсегда определила смысл своей жизни: надо поддерживать комфорт для мужа, покой для семьи и благополучие для детей. И так ей нравится собственная роль в этом сотканном ею мире тишины и покоя, так ей радостно сознавать, что весь этот мир в ее красивых и ловких руках! Большой мир в ее глазах как бы сомкнулся до размеров ее квартиры, ее краткосрочных визитов в Киев, к родным сестре и матери, ее встреч с новыми приятельницами, походов к портнихе, или в парикмахерскую, или — святое дело! — посещений школы, чтобы еще раз с удовольствием послушать, какая у нее замечательная дочь, гордость и радость матери. Летом бабушка приезжает к нам вместе с внуком, я и по сей день помню, какие плывут ароматы, когда она варит во дворе на трех кирпичах варенье из лепестков роз, как они с мамой наговориться не могут. Наш двоюродный брат Мишка ведь нашей маме как сын, не зря мы дали ему кличку на всю жизнь — Братец Кролик. Наша мама была ему молочной матерью, так же как ее сестра Рина кормила Линочку. Летом Миша и Лина берут под свою опеку меня. Это, конечно, для них лишняя нагрузка, но с нашей мамой не поспоришь. Однажды мои старшие, чтобы как-то отвязаться, сунули мне в руки букетик очень красивых солнечных цветов — лютиков. Я их, разумеется, тут же в рот сунула, что с меня взять, мне тогда года полтора было. А ничего, жива осталась, правда, промывали как-то, и Миша с Линой очень испугались, плакали. Мама их соответственно многословно воспитывала, зато папа принес замечательную книгу по цветоводству. Вот книгу я уже сама помню, а про лютики — семейная легенда. Так что жизнь моя с самого начала сопряжена с суровыми испытаниями.

Между тем папа все больше мрачнеет.

— Посмотри, в каком извращенном мире мы живем, тебе не страшно?

Мама задумывается. В одно июньское воскресенье мир доказал нашей маме, а заодно и всему человечеству, насколько прав был папа.

Началась война.

И сразу стало понятно, какая это бессмысленная затея — строить долгосрочные планы, устанавливать для себя и близких образ жизни на долгие времена.

Рухнул кружевной бело-розовый зефир с пастилой — мирок семейного благополучия. Читанные в романах страсти о том, как муж-рыцарь уходит на войну, а верная жена обреченно ждет его в замке, и непременно со щитом, а не на щите, оборачиваются суровой и совсем не романтической реальностью. Бабушка Мали только неделю назад привезла на каникулы Мишку, а сама вернулась домой, что теперь с нею будет? И не добраться уже туда, не вызвать их — нашу бабушку и ее старшую дочь, Мишину маму. Они так и сгорели где-то в пламени войны, мама долго искала их, потом пыталась отыскать хотя бы их следы, но так и не нашла и всю жизнь почему-то испытывала чувство вины перед ними, хотя ее вины не было. Она так и осталась навсегда в полной уверенности, что ее маму и сестру встретили на дорогах войны те же бандиты из Махновки, убившие бабушкиных родителей и брата с женой и неродившимся ребенком, хотя сама это местечко знала только по рассказам нашей бабушки. Наверное, это всеобщий закон: пока мы живы, мы всегда чувствуем себя виноватыми перед близкими, которые ушли, что с этим поделать?

Срочные сборы, два чемодана на семью, место в крытом брезентом грузовике, многодневная езда среди горящих хлебных полей, ночевки на случайных хуторах. Наш папа доктор Авраам в этом галопирующем времени, не обретшем места, спешно развертывает госпиталь, решает множество самых разных проблем — чем кормить, где спать укладывать, куда принимать первых раненых, и еще, и еще. Времени на настроения у него совсем нет, он при деле, в его руках оказываются многие жизни, и он погружен в свое дело без остатка, эта стихия поглощает его.

Лине в тот год исполнилось 13 (какое совпадение — совсем как папе в Первую мировую!), она окончила 6-й класс. Вспомните себя в этом возрасте: вы уже перестали играть в классики на асфальте?

Всюду зазвучавший тогда лозунг «Все для фронта, все для победы!» Лина восприняла буквально и отправилась в сформированный при участии нашего папы военный госпиталь. А куда же было идти девочке, растущей в медицинской семье? Но детей на территорию военного объекта не пускают, пришлось совершить первый подвиг во имя победы — перелезть через забор, чтобы попасть к главному начальнику. Однако подвиг не оценили, начальник медчасти военного госпиталя (начмед) отечески погладил Лину по головке и велел идти к маме. Она пошла к папе — и правильно сделала. Папа сказал вполне по-взрослому:

— Ты молодец, дочка! Иди трудись. Когда наступают трудные времена, каждый должен делать все, что может.

Потом этот принцип стал главным в ее жизни. Да и в моей тоже. Лина ходила по палатам, подавала раненым попить, читала им газеты, письма, иногда и писала письма под их диктовку. Стихи читала, песни пела, когда просили. Но это был очень короткий период: рук не хватало, и вскоре моя сестричка, как большая, стала работать санитаркой, потом, после краткосрочных курсов, пошла в лабораторию, брала кровь у раненых, делала уколы, солдатики просили — пусть та красивая девочка уколет, у нее ручка легкая. А еще ей доводилось вместе со всеми участвовать в приемке раненых — это стоны, крики, развороченные тела, кровь. Наравне со взрослыми поднимала и таскала тяжелые носилки с привезенными ранеными. Потом, спустя годы, обнаружилось, что из-за регулярного поднятия тяжестей у нее не может быть детей. Это одна из причин того, что главным делом ее жизни навсегда стал театр, главным домом — сцена. Но это все потом, а тогда после рабочего дня она бежала сдавать кровь: «Каждый должен делать все, что может».

С первого дня войны этот принцип возвела в основное правило жизни и наша мама. Если не рассказать о ней, не все понятно будет и в жизни Лины. Наша по-настоящему героическая мама носила библейское имя Эсфирь, она была редкостно красива, Лина очень похожа на маму. Мама в свое время окончила одну из киевских частных гимназий, получила очень хорошее классическое образование, сначала успела немного поработать в школе, потом стала, можно сказать, профессиональной женой, мамой, хранительницей очага, а когда началась война, у нее как-то мгновенно изменился характер, изменилось отношение к жизни, к людям, к обстоятельствам. Она тоже всей душой восприняла девиз «Все для победы». Ей не пришлось для этого лезть через забор, она просто пошла на госпитальную кухню поваром, потому что умела и любила вкусно кормить. И вкладывала душу в приготовление еды, чтобы раненые защитники Отечества получали все, что доступно в условиях войны. При этом мама ни на миг не забывала о нас, понимала, что детей растят без выходных, отпусков и перерывов на войну, каждый день, каждый миг на собственном примере обучая искусству жить. Это мама научила нас любое начатое дело доводить до успешного завершения. Это она научила нас верить в себя и не опускать руки. Это мама вырастила нас так, чтобы мы всегда были необходимы друг другу. Мы по-настоящему оценили этот подарок судьбы, уже став взрослыми, и постоянно твердили: «Спасибо маме и папе, что мы есть друг у друга!». Повторяли эти слова, как молитву, до самого конца. Мы обе — дочери ветеранов войны, а Лина и сама ветеран. И, конечно, это сказалось на наших характерах, пристрастиях, судьбах.

Четыре года, полные страхов и надежд, нужды и лишений, ни для кого не прошли бесследно. Те, кто жил в то время, кто пережил ту войну, как мы ее пережили, а многие еще страшнее, навсегда впитали опыт максимального напряжения сил, опыт коллективизма и взаимовыручки. И знают цену дружбы, цену плеча, которое рядом. Эти люди умеют оценить личность по ее делам, по мотивам этих дел, по самоотдаче. Они знают себе цену. Мы с сестрой, кстати, в разные периоды жизни возвращались к фундаментальному разногласию:

— Смотри, родная, — говорила мне сестра, — вот мы с тобой точно знаем, что соседка Марья Ивановна (это могла быть, конечно, соседка, а мог быть и сосед Иван Петрович или, например, если хотите, хоть сам Михаил Царев, они какое-то время жили на одном этаже на площади Восстания, которая теперь Кудринская. Суть не в личности) — человек нездоровый, склонный к скандальным выходкам, а как вежливо пропускает вперед возле лифта! Неважно, что она при этом думает, важно, что делает! Поступок — вот зерно личности!

А я всегда спорила:

— Нет, не в поступке зерно, в мотиве! Это как зубы лечить, например. Кому нравится, чтоб ему в рот лезли, пилили там, искры из глаз. Но мы ведь знаем — это нас так лечат, а бывает, что и спасают. Мотив — вот основа личности. Один откроет над тобой зонтик, чтоб все видели, какой он заботливый, а другой толкнет тебя изо всех сил, чтоб спасти от наезда лихача. Кто хороший, кто плохой? Диалектика добра и зла.

Понимание сути этой диалектики — может быть, это и есть подлинный источник того чувства достоинства и самоуважения, которые всегда отличали мою сестру, были стержнем ее характера. А еще война научила не бояться никакой работы. Научила даже совсем маленьких детей, дошколят, какой в то время была я, потому что детство у нас закончилось 22 июня 1941 года, и мы сразу стали взрослыми и ответственными людьми.

«Красная площадь»

Большинство людей услышали то ликующее слово из черной тарелки на стене или со столба на улице. Нам с сестрой повезло больше всех, нам сказала мама. Она вышла из дому совсем ранним утром, мы еще спали, очень скоро вернулась, с порога бросилась к окну, резким толчком распахнула обе створки, обернулась к нам:

— Девочки, хватит спать, главное в жизни не проспите, подъем!

Не знаю, какими словами передать ликование в ее голосе, наша мама была очень сдержанным человеком, но тут нельзя было не почувствовать — что-то важное произошло. В одной руке у мамы были нарциссы, белые с солнечным венчиком, это первые цветы, которые застряли в моей памяти, в другой — пустая консервная банка, вместо вазы для цветов. Мама обустроила букет и только после этого снова обернулась к нам

— Вставайте, девочки, стыдно валяться, сегодня великий день, ПОБЕДА, слышите, ПО-БЕ-ДА, войны больше нет! — мама так и произнесла это слово, все прописными буквами. — Собираемся, праздник великий, надо к людям, идем на площадь, там уже весь город собрался, нельзя в углу сидеть!

Тут придется немного объяснить. Мы вернулись в свой город действительно, по-настоящему с войны: мама и старшая моя сестричка служили в военном госпитале, а я — не смейтесь! — поскольку была рядом с ними, в тех же госпитальных коридорах, палатах, поездах, рядом с теми же солдатами, кому песенку спой, кому стишок расскажи, кто кусочек сахара из кармана даст, кто пошлет за папиросами или записку кому-то передать, сестру позвать или нянечку — я тоже считала, что служу, на полном серьезе. Вернуться-то мы вернулись, а жить негде. Нет, наш дом не разбомбили, но городская управа поселила в нем семью, которая перебиралась через наш «центр рая» из Польши в Палестину (год 1945-й, Израиля еще нет, наша историческая родина тогда называлась Палестиной!), их почему-то называли польскими патриотами, и мы должны были ждать, пока они получат визы и проследуют по своему маршруту, но это другая история… И пришлось нам снять угол у известного в городе зубного техника со звучной фамилией Крыжановский. Жена его, так же, как наш папа, еще не вернулась из действующей армии, сам он был уже слишком стар для армейской службы и жил в доме вдвоем с дочерью. Угол, который мы снимали, представлял собой… угол в большой комнате. Там помещалась раскладушка, на которой мы спали вдвоем с мамой, сундучок, на котором, если хорошо поджать ноги, помещалась моя сестра, еще был чемодан (он находился под раскладушкой), табурет, служивший письменным и обеденным столом, а сейчас мама поставила на него нарциссы в консервной банке.

Мы вскочили и помчались на площадь. Я потом много лет на вопрос, где я была в день Победы, хвастливо отвечала: «На красной площади», но потом честно признавалась, что не в Москве, а в душистом и зеленом украинском городке. Чтоб было понятно, у нас там городская площадь была вымощена красным клинкером, надеюсь, так и теперь, хотя вон сколько лет прошло.

На этой красной площади, действительно, уже было полным полно людей, море цветов, лица у всех светились счастьем, и громкая музыка лилась чуть ли не с небес на всю эту шумную, подвижную, ликующую массу, охваченную единым чувством. Люди обнимались, пели, что-то кричали. Готовились к открытию митинга. Какая-то женщина из городской управы спросила у мамы, указывая на меня пальцем:

— Это твоя?

— Моя, младшенькая, — мама никогда не упускала случая представить нас получше. — Осенью в школу пойдет, сразу во второй класс, в первый мы опоздали из-за войны.

Но эта тетка уже не слушала, больно ухватила меня за плечо, на ходу бросила «пошли» и потянула за собой поближе к установленной для митинга трибуне. Там еще была какая-то загородка, а за нею прямо в оцинкованных ведрах стояло несколько цветочных букетов разной величины. Тетка выбрала самый громадный, вынула из ведра и протянула мне. Между нами сразу налилась мокрая дорожка.

— Держи, — сказала тетка.

Я, конечно, цветы взяла, но держать их, как она, на вытянутых руках не могла, букет был больше меня, пришлось держать в обнимку, платье на мне сразу с одной стороны намокло.

— Ты товарища Герасименко знаешь?

— Конечно, он в нашем дворе живет.

— А ты знаешь, что он у нас городской голова, председатель горисполкома? Вот твоя задача — преподнести ему эти цветы, когда он закончит говорить речь и сойдет с трибуны, — на этом месте тетка выключила меня из своего видимого спектра и величественно удалилась.

По правде сказать, я очень испугалась. Во-первых, я этого Герасименки, как огня, боялась. Был он даже в моих глазах мал ростом, но слишком широк в талии, во дворе при виде его кто-нибудь непременно бормотал «ось, пузо идэ».

Говорил он всегда очень громким голосом, просто орал, начальник все-таки, чтоб знали. Но летом по двору ходил в семейных трусах по колено и линялой соколке. Жена его, тихая, суховатая женщина, очень хозяйственная, была приветлива, улыбчива, молчалива, моя мама у нее покупала раза два в неделю стакан козьего молока для меня. Мужа она иногда гоняла, не стесняясь соседей: «А нэхай уси чують, ты ж грамадьска людына!». Так что пиетета я к городскому голове на тот момент не нарастила, да еще вдобавок мокрое платье, ясно же, что смеяться будут, как бы не подумали, что описалась! Стою с этим чертовым букетом в обнимку и, мало мне мокрого платья, обливаюсь слезами. Какой-то человек, заметив полное несоответствие общему настрою, наклоняется к самому моему оттопыренному уху и весело ободряет:

— Сегодня праздник, плакать нельзя!

Честно говоря, я тогда не знала, что это цитата из Шолом-Алейхема, подумала, что приказ, а я ведь большая, понимаю, потому совета тут же послушалась, реветь перестала, вот только слезы утереть нечем, руки цветами заняты. Стою, пытаюсь улыбаться. И в этот момент радостная мысль осеняет меня: раз победа, значит, теперь опять хлеб дома будет! И если мама вдруг цимес сварит, никакие собаки пусть не надеются! И нас точно никогда больше не будут бомбить, и прятаться в убежище не надо! От радости прижимаю букет к себе покрепче, отступаю на шажок от лужицы, что натекла с цветов, и наступаю кому-то на ногу. Оборачиваюсь — а это моя сестричка, вот счастье!

— Смотри, мне поручение от городской управы — цветы Герасименку вручать. Как думаешь, я до него дотащу? Они мокрые и тяжеленные, тяжелее меня! И ростом я меньше, чем букет, что делать?

— Ладно уж, давай сюда, что бы ты без меня делала в этой жизни?! — моя сестра и спасительница забирает у меня цветы, чтобы потом прилюдно преподнести городскому голове товарищу Герасименко этот гигантский символ преклонения перед властью, и праздник потом дотемна не утихает, наоборот, набирает силу. А я в мокром платье и с зареванным лицом остаюсь искать ответ на ее вопрос.

Так и ищу по сей день. Сестра моя больше не придет мне на помощь в трудную минуту, она у меня теперь живет только в душе, а я так и не могу ответить на этот простой вопрос: что бы я без нее делала? Жила бы, наверное, другие ведь живут. Но представить это никак не могу. И не хочу!

Я никогда не отделяла себя от нее, как бы далеко мы ни находились друг от друга.

Ура, каникулы!

Лина как будто снова в детство вернулась. Защита, поддержка и тыл, не то что в студенческом общежитии, которого еще дождаться надо, — мама с папой рядом, еда словно сама с неба падает, заботиться ни о чем не приходится, так приятно опять почувствовать себя ребенком, обнять папу, примоститься у него на коленках, пошептаться с мамой о самом тайном, девичьем! И после скудной студенческой жизни такие пиры горой, мама всякие балтийские вкусности и редкости старается на стол поставить — угря копченого, усача фаршированного, в жизни ничего вкуснее не ела! Лина понимает, что это все ради нее, каждый день люди так не едят. Но нет же сил отказаться! Даже банку варенья с антресолей достали, хотя лето, ягод полно и фруктов. А еще река рядом, каждое утро — на пляж, это рукой подать: вышла со двора — и уже на берегу, а вода чистая и быстрая, серебром блестит. Если пойти пораньше, на берегу никого еще нет, можно посидеть на травке, окунуть ноги в воду, забыть про все на свете плохое, думать только про хорошее. Нет, конечно, мысли — они строптивые, сами выбирают, о чем думать, но эта привычка — когда есть о чем подумать, надо идти к воде — осталась у нее на всю жизнь. Сколько их было, всяких моментов, и светлых, как небо, и черных, как война, — всегда к воде тянуло, к морю, к озеру, к реке — что ближе. Кажется, вот и сейчас я сижу рядом с сестрой на берегу и, наверное, вспоминаю все то же, что и она, по лицу видно.

Лина смотрит на серебряную россыпь в воде, на стайки мальков, что у ног плещутся, а мысли в такие глубины ушли, далеко назад, в те счастливые дни юности, что так несчастливо завершились. Она тогда еще в техникуме училась, от всех однокурсников отличалась не только тем, что была ослепительно красива. Как раз этой своей красоте, хотя ей много говорили об этом, иногда даже в довольно назойливом, чтоб не сказать пошлом, тоне, она особого значения не придавала. Лина отличалась от других своим жизненным опытом: из ее 17 прожитых лет четыре прошли внутри войны. Ее сверстники прожили эти годы на этой же планете, но, может быть, чуть в сторонке, с краю, не в таком кровавом водовороте, и Лина очень чувствовала свое отличие от них — не только как груз, но и как превосходство.

И тут пришла — нет, не пришла! — нагрянула, накрыла любовь. Та самая, первая, о которой так много пишут и поют, так все мечтают. Мечтала ли она? С виду ничего такого, но, может, и мечтала — по дороге в техникум, по дороге в балетную студию, по дороге от колонки на углу с двумя полными ведрами до самого дома. Это потом, спустя много лет, ее казачка на Дону будет учить, как ведра носить, «чтоб Григорию пондравиться», а тогда носила как умела, руки оттягивала, плечи горбила, чтоб не так больно. Мечтать-то особо некогда было, разве что вечером, добравшись до подушки и уже проваливаясь в сон, — скоро вставать, и все сначала! Вот в такое трудное, но полное надежд время появился этот парень с легкой походкой и ясными глазами, да еще и зовут Виктором, на лбу написано, что победитель. И в той же балетной студии хореографию малолеткам ставит, и у самого осанка как на сцене. И какая пышная ветка сирени, окропленная росой, — для нее, для Лины принес. И понеслась эта немыслимая первая любовь, откуда только крылья распахнулись!

Мама, ясное дело, тут же взялась за разъяснительную работу, только зря все это.

— Мама, остановись, я у тебя большая и совсем не глупая, я все знаю и все понимаю, я хочу быть счастливой и буду. И можешь мне поверить, не я одна, Виктор тоже хочет счастья, притом только со мной. Так и будет. А пока мы еще учимся, сирень цветет, войны нет, так что не о чем волноваться.

Ну да, объясни это маме, что не о чем волноваться и жизнь прекрасна, несмотря ни на что, и хочется обнять весь мир, а весь твой мир — это он один, Виктор.

Мама на то и мама, чтоб волноваться, пытаться вывести свое дитя на ту единственно правильную дорогу, которую она уже заранее придумала и точно знает, как не надо. Я потом, позже, это и на себе испытала, а еще спустя годы и себя на тех же потугах ловила не раз.

А в то давнее время, как всегда бывает, сирень отцвела, и астры в свой черед увяли, и клены укрыли начавшую зябнуть землю роскошной своей багряно-золотой шалью, и мы вместе с Линой нашли в Гоголевском парке младенца, очень красивого, но мокрого и из последних силенок попискивавшего в дупле старого клена. Этот крохотный комочек жизни ждал спасения. Слава богу, дождался.

— Смотри, какой хорошенький, моргает. Надо забрать отсюда. Я сначала думала, это лягушонок квакает. Давай наберем побольше желтых листьев, а то как мокрого нести?

Набрали большую охапку кленового золота, обернули свою находку, принесли домой. Стали маму уговаривать, не только я по малолетству и сдуру, даже вполне уже взрослая моя старшая сестра совсем серьезно умоляла:

— Мама, посмотри, какой красавчик, я прямо уже его люблю как родного, давай себе оставим! Будет у нас еще братик, мы его обижать не будем, вырастет — как хорошо!

Мама почему-то дочерей совсем не поняла:

— Девочки, выходит, вы у меня совсем глупые? А папа с фронта вернется — что я ему скажу?

— Ну, скажем как есть, он тоже обрадуется!

— А я думала, у меня уже совсем взрослые и совсем умные дети. Нет, даже обсуждать не будем. Любите друг друга, вот Мишенька окончит училище и вернется к нам, его любите — это ваш брат.

— Но, ма…

— Я сказала! — мама сделала брови домиком, и мы поняли, что разговор окончен.

Позвали соседку тетю Дусю Шульгу, она в Доме малютки работала. Ребеночка тетя Дуся отнесла к себе на работу, потом рассказала, что назвали его Сергей Орлов. Мы с Линой долго еще обсуждали, как бы это было, если бы мама согласилась оставить дитя в семье. И моя семнадцатилетняя сестра была совершенно искренна. Это качество — смотреть на жизнь глазами ребенка и верить во все хорошее — она сохранила в своем характере навсегда.

Жизнь покатилась дальше. И все бы хорошо, но в назначенное время Виктор-победитель уехал на последнюю свою сессию перед дипломной работой в Киев, он заочно учился в инженерно-строительном институте: время послевоенное, страна разрушена — кто строить будет, кто ремонтировать? Он тоже, как и моя сестра, был из тех, кто добровольно берет на свои плечи ответственность за страну.

Прощание на вокзале шло, что называется, на разрыв души, они держались за руки, пока поезд стоял, а как тронулся, никак не могли оторваться друг от друга, не только руки разнять, даже глаза отвести. Все же он лихо вскочил на подножку уже тронувшегося с места вагона и потом все махал рукой, сколько глаз видел. Лина после того на всю жизнь возненавидела вокзалы и прощания, хотя тогда свято верила, что это на три недели, до конца сессии. И Виктор свято верил, и мама его не сомневалась, она уже Лину совсем своей считала. Но у жизни свои законы, не всегда она с нами советуется, а у времени и того горше.

Сначала Виктор просто пропал. Исчез, будто его и не было. Дела давние, сейчас трудно представить, как можно жить, когда в кармане нет телефона, студенческое общежитие справок не дает и вообще перед тобой стена, ее не пробить. Нет человека, считай, на Луну улетел. Лина рвалась за ним следом в Киев, но и у нее ведь тоже сессия! Мама не велела, да и мама Виктора просила глупостей не делать. Все разъяснилось не сразу, дней десять длилось неведение.

К матери Виктора явились трое из областной милиции, предъявили ордер, провели обыск, что искали — не сказали. Унесли общую тетрадь — Виктор вел дневник со школьных еще лет, стихи писал, картинки рисовал, больше всего изящные силуэты танцовщиц — считай, будущий Дега мог вырасти в райцентре. Не вырос. Он в поезде со случайными попутчиками разговорился, рассказал, как жил в оккупации, помогал маме — она в своей балетной студии работала, и он понемногу рядом с нею старался — уборку в зале делал, учил девочек спину держать, показывал, как выполнять классические движения, французские термины объяснял — батман, фуэте… Одним словом, что тут объяснять — ясное дело, враг народа. Тюрьма, изгнание, исчезновение. Он так больше никогда и не появился.

Что тогда пережила Лина! Хотела даже уйти из жизни. Маму пожалела. А шрам остался. Нет, не на лице, не на шее — на сердце. Много прошло времени, пока шрам этот укрыли другие следы жизни. Каждая душевная рана оставляет рубцы, не все умеют их прятать. Сестричка моя, бедняжка, двойной удар получила: любимый мало того что бесследно пропал, еще и врагом оказался — она ведь тогда не умела не верить власти, да и позднее не особо научилась. Ей официально сообщили, что он враг. И она растерялась. Если ее любимый — враг, то кто же она?

Время бежит быстро, и вот Лина, уже совсем взрослая, студентка вымечтанного института, сидит над водой на травке, вспоминает пережитое. Это было прекрасное, трудное, голодное время. Как хорошо, что было. Как отрадно, что прошло.

Она с изумлением признается самой себе: действительно прошло, не болит. Но помнится во всех деталях. Страсти превращаются со временем в жизненный опыт. Сколько всего еще будет в жизни… А теперь — каникулы, она дома, мама с папой и я рядом.

Лине так нравится пройтись по вильнюсской улице, делая вид, что ее совсем не интересуют взгляды прохожих, перешептывания соседок, да она просто в упор не замечает, как ею любуются, ей ведь теперь не 17 лет, она будущая артистка, у нее за плечами — фронтовой опыт, учеба в техникуме, все трудности и страхи, от них не избавиться ни днем ни ночью, только этого никто никогда не узнает.

В родительском доме в каникулы особо не заскучаешь, не дадут. Молодые сослуживцы папы, врачи из военного госпиталя, бравые эскулапы в офицерских мундирах ищут повод забежать хоть на минутку, поздороваться, цветами порадовать. А признанный сердцеед, жгучий красавчик, как будто сошедший с экрана индийского фильма, даже в кино пригласил. Только Лине такие красавчики лощеные не нравятся, у нее фронт за плечами, она таких повидала еще в детстве, когда в госпитале санитарила. И в кино с ним не пошла, отговорку придумала. Спустя годы, перебирая в памяти события прошлого даже имени его вспомнить не могла…

А пока моя сестричка знакомится с жизнью в мало ей знакомом месте. Фактически Литва, хоть и советская республика, но совсем другая страна. Здесь советская власть совсем еще молодая, не только моложе Лины, даже моложе меня. Именно здесь, в зале Вильнюсской филармонии (тогда там размещался Сейм) в 1940 году была провозглашена советская власть и Литва была объявлена новой Советской Социалистической Республикой в составе СССР.

Вот я и вожу сестру по городу, показываю, что сама понимаю в свои 13–14 лет. Любимое местечко в Старом городе — Остра-Брама, это рядом с тем самым зданием филармонии. Но знаменито это место совсем по другой причине: здесь стоят старые городские ворота — отсюда и название Остра Брама. Название осталось с тех времен, когда Вильнюс и Вильнюсский край считались польскими землями. Теперь вернулось литовское название — Аушрос Вартай — Ворота Зари. Это знаменитый католический храм с почитаемой чудотворной иконой Богоматери (Матка Боска Остробрамска), она видна в окне над аркой городских ворот, прекрасная, сочная и точная живопись, весь оклад украшен драгоценностями, стразами, шелковыми цветами и шарфами — приношения прихожан.

Где еще в начале 50-х годов ХХ века можно увидеть такую жанровую картинку: мужчина средних лет, с портфелем в руках, в видавшей виды фетровой шляпе, по виду типичный бухгалтер, конторский служащий, деловой походкой приближается к арке ворот, у самого прохода останавливается, достает из портфеля маленький коврик — такие в спальнях у кровати кладут, расстилает его на тротуаре, снимает шляпу, кладет на портфель, сам становится на колени, творит молитву. Дальше все напоминает обратный ход кинопленки — и вот уже прохожий скрывается за Брамой. Никто на него и внимания не обратил — обычная картинка, таких много. Только моя сестричка стоит чуть ли не с разинутым ртом, в жизни подобного не видала. За эти летние каникулы Лина неплохо узнала и даже полюбила Вильнюс.

Хорошо, что учеба скоро опять начнется, каждый день — в институт, все ближе к театру, к заветному счастью! Надоело лето, надоело безделье, хотя и приятно было дома, на каникулах. Все лето Лина заново привыкала к родному дому, к тому, что мама с папой рядом, что я хвостиком за ней хожу, как в детстве, как в войну, как когда мы остались вдвоем, а мама уехала к папе на целый год. Тогда Лине трудно приходилось — и учиться, и дома жизнь поддерживать, и какую-то еду придумывать, и находить время для балета. И для любви тоже — ей ведь лет-то всего 17 было! Это было трудное время, но какое хорошее! А теперь лето кончается, пора в институт. Все хорошо. А будет еще лучше!

Первый учебный год в театральном Лина прожила у бабушки с дедушкой, родителей папы. У них и без нее тесно, крохотные две смежные комнатки, кроме них самих, еще их дочка, папина сестра тетя Клара, ее сын Павлик, он Лине двоюродный брат, мой ровесник, она у нас старшая. Мы с Линой друг друга чувствуем как часть самой себя, не разделяемся, ведь в жизни не расставались, если не считать минувшую зиму, хотя на зимние каникулы она тоже домой приезжала. Когда я совсем маленькая была, мама часто оставляла нас вечером одних, если они с папой уходили — в кино или в гости. Лина справлялась, сказки рассказывала, придумывала что-нибудь. По крайней мере, про Серого волка и Красную Шапочку я точно от нее узнала, да только ли это! Если пройтись по жизни, теперь уже очень долгой, получается, все важное, что я знаю, так или иначе связано у меня с сестрой. Я никогда не отделяла себя от нее, как бы далеко мы ни находились друг от друга. А с Павликом у нее как-то дружба не получилась, да она, по правде сказать, и не старалась особо, знала, что это не навсегда. Лина понимает, что она в этой бабушкиной тесноте лишняя, старается уйти пораньше, вернуться только на ночь, не мешать никому. А бабушка обижается, думает, Лина их не любит. Потому она очень ждет: в институте обещали общежитие, может, в этом году дадут.

Лина еще только первый курс окончила, но на самом деле она уже не первый год живет студенческой жизнью. Когда война кончилась, сестричка моя сразу пошла учиться. Позади фельдшерско-акушерский техникум, Лина точно знает, что красный диплом фельдшера-акушерки ей никогда в жизни не понадобится, зато он греет сердца мамы с папой. А кроме того, четыре года жизни в войну тоже на помойку не выбросишь, они ведь были! И в подходящих житейских ситуациях Лина со знанием дела может реально оказать помощь:

— Я ведь медик!

Позади еще один вроде бы потерянный год — первый курс Нежинского пединститута им. Н. В. Гоголя. Она и не думала туда поступать, уже послала документы в заветный Киевский театральный, но тогда папа специально надел мундир, нацепил все свои боевые награды и поехал в Киев просить директора института, чтобы его дочь в институт не принимали. К папе прислушались.

Потом, много позже, Лина поняла, что ничего в жизни напрасного не бывает, тот год в пединституте тоже не был зря прожит: она участвовала в студенческой художественной самодеятельности, многому научилась, проверила себя на стойкость, хотя чего проверять — четыре года войны, взрослой жизни в детском возрасте — разве это не закалка! Да и год, проведенный в стенах этого учебного заведения, дорогого стоит. Исторические стены имеют не только уши, но и души, и они влияют на нас.

Там, в этом знаменитом своей историей пединституте, бывшем лицее, где учился в свое время сам Николай Васильевич Гоголь, был совершенно необыкновенный, во всех смыслах замечательный руководитель художественной самодеятельности, бессменный дирижер студенческого хора, мы с Линой его всю жизнь будем помнить. Да что мы, город всегда будет помнить его, такого не забудешь, и это настолько необычная история, что об этом человеке стоит рассказать отдельно. При всей необычности, даже уникальности, его можно назвать символом высокой культуры рядового провинциального городка с глубокими гуманитарными традициями.

Звали его редким именем Михаил Гинзбург, и был он лицом красив настолько, что любой Аполлон или кто там еще среди античных красавцев засветился — любой отдыхает в уголке. И жена этого приверженца и творца массовой культуры — высокая, стройная красавица-блондинка, с гибким станом и легкой походкой, хотя уже мать двоих сыновей. Юные Гинзбурги подрастают, удачные мальчики, крепкие, спортивные, музыкальные. А голос у Михаила — заслушаешься, роскошный драматический тенор, сочный, от природы уже поставленный итальянский бельканто. Когда он распевался — замолкало и затихало все вокруг.

Наша мама всегда с придыханием вспоминала своего музыкального кумира Леонида Собинова, слушала его в юности и забыть не могла, но и мама признавала, что Мэмка — под этим веселым прозвищем гремел певец в родном райцентре Нежине — Мэмка поет лучше, голос богаче. Признавала, сочувственно вздыхала и горестно поджимала губы. А было от чего. Он и вправду лицом был красив как бог, его портрет в три четверти даже красовался в витрине фотоателье на главной улице. Смоляные кудри, высокий лоб, в пол-лица жгучие, почти черные глаза. Но все, что не голова… Росточком наш красавец был от силы полметра, ручки-ножки крохотные, кривые, гуммозные, хотя торс почти нормальный. Его любили, восхищались его вокалом, а он, хоть и взрывался порой как петарда, всех покорял белозубой улыбкой, приветливым нравом и уникальным своим умением организовать людей в творческом порыве. Крохотными своими ручками-подушечками он виртуозно дирижировал. Хор студенческий, созданный им в захолустном по тем временам райцентре, принес ему заслуженную славу. Мэмка успевал еще и с институтским драмкружком соприкоснуться, придумывал замечательные студенческие концерты. Лина, разумеется, в стороне не осталась, первые актерские навыки там и получила.

Она училась на филфаке, честно ходила на лекции, семинары, даже на субботники, была активисткой в самодеятельности, участвовала в хоровых занятиях, а после всех институтских дел спешила в балетную школу, становилась во весь свой студенческий уже рост рядом с шестилетками к балетному станку: точно знала, что пригодится. Нескоро, но пригодилось. Тогда в общественной жизни большое распространение имели конкурсы: конкурс мастеров по профессии — токарей, пекарей, верхолазов; конкурс спортивных достижений — выше, дальше, быстрее (олимпиады в те годы были историческим реликтом, их позже реанимировали). Обязательные конкурсы самодеятельности — студенческие, рабочие, школьные. Вот в таком конкурсе художественной самодеятельности, то ли районном, то ли областном (по Черниговской области) Лина одержала «сокрушительную» победу, первую такого масштаба в своей жизни: она там и пела, и плясала, и стихи читала. На всю жизнь остались воспоминания не только у нее, у меня тоже. Нет, я ни в чем таком не участвовала, но помогала сестре как могла. На все выступления бегала с нею, всегда несла ее сценический костюм — балетную пачку и пуанты либо вышиванку и венок из бумажных цветов, что требовалось по программе. Для меня это было нелегким делом: чтобы не мазнуть подолом концертного костюма по земле, приходилось нести его на поднятых руках, да еще идти быстро, а роста не хватало. Но чего не сделаешь ради искусства! Наши 9 лет разницы в то время составляли половину ее жизни, а мою вмещали полностью, может быть, именно по этой причине одинаково прочно нам с нею запомнились все подробности и самого выступления, и его последствий. Лина тогда даже награду получила — нет, не медаль, а путевку в дом отдыха деятелей культуры «Сосница». А там как раз отдыхала великая столичная актриса Наталия Гебдовская. Посмотрела выступление красивой девушки, послушала ее и вынесла свой вердикт:

— Что ты, детка, какая педагогика, тебе на сцену надо!

— Мне папа не разрешает!

— Так бороться надо, убеждать, доказывать! Счастье само в руки не дается, оно всегда уплывает против течения. Счастье дается только упорным!

Не то чтобы Лина до того в себя мало верила, но этот разговор очень укрепил ее в стремлении к цели.

Сестра даже все номера своего первого в жизни триумфального выступления навсегда запомнила. И спустя много лет, когда давно уже жизнь протекала совсем в другой географии, когда про Михаила Гинзбурга как-то и призабыли за давностью лет, да и художественная самодеятельность в целом как термин приобрела совсем иной, менее романтичный оттенок, но, если собирались всей семьей на вечернее чаепитие, сестричка моя с удовольствием вспоминала свой первый выход на сцену, при этом не было случая, чтобы доброго слова не сказала про Мэмку.

— Вот послушайте, это я в Доме культуры тогда читала на конкурсном концерте:

Вся комната янтарным блеском

Озарена. Веселым треском

Трещит затопленная печь…

И все семейство отставляет свои чашки-ложки, мечтательно отрывается от тарелок и погружается в Пушкина, мне даже иногда казалось, что я слышу треск горящих поленьев и вижу блики пламени на стенах! Ничего, что чай стынет и пирожки сохнут…

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,

На мутном небе мгла носилась,

А нынче — посмотри в окно…

А в другой раз, по другому поводу, но у того же стола все семейство слушает и подпевает:

Живет моя отрада

В высоком терему,

А в терем тот высокий

Нет хода никому…

Или, для разнообразия, затянет вдруг:

Йихалы козаки вид дому до бою,

Як зустрилы Галю, повэзлы з собою!

Ой, ты, Галю, Галю молодая…

А тут папа обязательно дурашливо встрянет с уличным вариантом, в те времена успешно заменявшим нынешние громкие и слепящие дискотеки:

Чом ты нэ помэрла, як була малая?

Папа долго и упорно не принимал всерьез планов Лины.

Потому что не верил. Так и говорил:

— В институте учиться — не велик фокус. А что потом? Так и будешь всю жизнь повторять незабываемое «Кушать подано»? Да, я согласен, там, на сцене, может, нет такой наглядной боли и крови, как в больнице, там много блеска и праздника, но не думай, что царит любовь и дружба без границ, там тоже всякого хватает, как везде, а может, и больше. Кому это нужно, кроме тебя самой? Да и ты, если бы больше знала изнанку, по-другому смотрела бы. Вдруг что не так, роли для тебя не нашлось, кому-то твое творчество не понравилось, или твой характер, или просто твой нос — и кому тогда ты будешь нужна — никто, ничто и ничего больше делать не умеешь? А в медицине ты лишней никогда не окажешься, всегда будешь полезна.

— Папа, вот ты сам подумай, если я останусь с твоей медициной — что дальше? На сцене я точно знаю, что способна на большее, чем «кушать подано», а в больнице? Кровь, боль, страдания и среди всего этого я. Не хочу, в войну наелась, все мое существо дыбом встает! Думаешь, мне просто было, когда в техникуме училась, роды принимать? Опять кровь, боль. Из всех случаев родов, происходивших с моей помощью, какая-то часть была с патологиями… — нет, ты не пугайся, я никому не навредила, не успела. Но я же все это на зуб попробовала, не в кино посмотрела! Не хо-чу! И не за-ста-вишь, даже не пытайся.

Надо знать папу, чтобы понять безнадежность затеи. Если папа сказал… он до мозга костей врач, но он еще и офицер, он военный — по жизненному опыту, по менталитету. Потому для него «не положено» и «не полезно» — синонимы.

И Лина вся в папу, добилась своего, стала студенткой Киевского института театрального искусства им. И. К. Карпенко-Карого! А через три года получит диплом, станет настоящей артисткой, будет работать в настоящем театре, ей будут аплодировать, ее будут узнавать на улице, на спектакли будут цветы приносить! Четверть студенческого срока позади, теперь уже просто несерьезно вести эти бесполезные уговоры! Счастье близко! Да что там близко, оно уже тут, с Линой в обнимку. И ерунда, что еды не хватает, что бабушка ворчит, внучка поздно приходит, — поди объясни ей, что занятия бывают и вечерние. Да что занятия — ее одну со всего курса выбрали сняться в эпизоде на студии Довженко! Еще и гонорар заплатят! Вот оно, счастье, можно руками потрогать!

Ради справедливости приходится признать, что это вполне себе ощутимое состояние счастья все годы учебы было достаточно колючим. С одной стороны — успешная учеба, педагоги хвалят, иногда достаются эпизоды в съемках новых фильмов на студии Довженко. Но с колючками. Никогда не забудет Лина съемочный день в фильме «Тарас Шевченко». У нее первая в жизни роль в этом фильме, эпизод, мало кому запомнившийся, горничная в кружевной наколке, то самое, чем папа пугал, — «кушать подано!». И то успела напороться на грубость от великого артиста, главного героя. Спустя годы, когда уже сравнялись по статусу, Лина этого не забыла и простить не сумела. Просто старалась не соприкасаться с ним, хотя однажды оказались они партнерами на экране. Сегодня же судьба всех уравняла, оба завершили свой путь, не соприкасаясь.

Или еще как ее из комсомола исключить хотели — однокурснику оплеуху отвесила за то, что он ей в ухо из свистульки свистнул перед самым выходом на сцену. Уже лет прошло страшно подумать сколько, сейчас вспоминать — ерунда, ни про что, а тогда целое политическое дело сфабриковали, ярлыков навешали, обвинили в зазнайстве, чуть ли не в космополитизме — тогда как раз страна вела борьбу против «безродных космополитов», против сионизма, читай — против евреев. Лина не знала, что такое космополитизм, тем более — сионизм, ей на собрании объяснили, что это антисоветская политика, которую проводят евреи. И для начала потребовали сдать комсомольский билет.

Здесь уместно сказать хотя бы в двух словах: как-то так всю жизнь складывалось, что бы ни происходило в стране, Лина всегда оказывалась на гребне, никогда в сторонке. Была ли она «за», была ли «против» или просто не очень понимала суть происходящего, такое тоже бывает, — она четко обозначала свою позицию, не давая места чьему бы то ни было сомнению.

Антисоветскую политику Лина простить не могла, она же в войну вместе со всем народом за советскую страну боролась, но комсомольский билет сдать отказалась:

— Я этот билет на фронте получила, где рисковала жизнью. Вот если надо будет отдать — только вместе с жизнью!

Отдавать не пришлось, за нее вступился куратор курса, светлой памяти профессор Николай Дмитриевич Олейник, великий артист, педагог, театральный деятель.

Подобные оплеухи жизнь щедро подбрасывала.

Но и прекрасные встречи тоже случались. Потом, по приезде домой упоенно рассказывала:

— Мама, папа, Сонечка, вот послушайте, как было. В Киев приехал цирк Кио, у них своя труппа, но на эпизоды брали студентов, кто понравился. Вот подходит ко мне женщина, спрашивает:

— Ты цирк любишь?

— Люблю, конечно.

— А воздуха не боишься?

— Как это, чего его бояться, не война же!?

Меня и взяли, прихожу утром в день представления, дают костюм, примеряю — красное, летучее, яркое — как облако на заре. Красиво! Ставят меня на дощечку — на трапецию, держись, говорят, покрепче. Держусь обеими руками. И тут меня возносят под самый купол! Знаете как страшно стало! Но я притворилась, что храбрая, даже улыбаться не перестала. Целую десятидневку каждый вечер работала. Привыкла. А потом на заработанные деньги купила себе красивую блузочку.

А вот совсем про другое, это когда съемки шли «Тараса Шевченко». У нас после долгого перерыва выходной, пошли на море — нет, не на пляж, просто погулять на берегу. Идем мы с моей подружкой Тамарой, ну, вы же знаете, о ком речь (здесь уместно вмешаться: это Тамара Кушелевская, потом она стала звездой в труппе Аркадия Райкина, светлая им обоим память. Тамара умерла от какой-то неизвестной болезни, за считаные дни сгорела. До конца оставалась близкой подругой Лины и моей тоже), а навстречу такой знакомый человек, точно его знаю, он артист знаменитый, а имя хоть убей вспомнить не могу. Я Томку в бок толкаю: «Смотри, кто это? Ты помнишь?», а она хохочет: «Совсем ошалела от восторга! Это же сам Георгий Юматов!» И, представьте себе, моя дорогая семья, подходит к нам этот «сам Юматов» и говорит:

«Девушка, я вас помню, вы сегодня в студийной столовой обедали. Верно?» И потом, пока съемки шли, мы с ним, можно сказать, подружились, перешли на ты, даже танго на площадке один раз танцевали, он меня похвалил.

— Ну, ты все же хвастай, да не завирайся! Подружилась она! А то у него без тебя подруг мало, он же звезда, а ты на сегодня кто? — это уже я встреваю, не могу поверить в такую историю — они там, артисты, считай, небожители, а мы кто? Конечно, я ничуть не сомневаюсь, моя сестра, раз так решила, обязательно туда поднимется, но пока — не верю, быть того не может, чтобы звезды со студентами танго танцевали!

— А не хочешь — не верь. Я-то знаю, как что было. Вот подожди, еще увидишь, потом кто-то будет так обо мне рассказывать: «Иду по улице — а навстречу сама великая Элина Быстрицкая… Звезда…» — она на мгновение закрывает глаза, но тут же весело хохочет, хотя и смущение сразу погасить не получается.

Когда оглядываемся назад, сразу чувствуем, как стремительно движется время. Рассказ про встречу с Георгием Юматовым и другими звездами кино во время съемок-подработок на студии Довженко — это уже мы слушали, когда Лина вернулась домой, завершив учебу, а кажется теперь — только что поступала!

* * *

Учеба окончена, красный диплом в кармане. После зимней сессии, в начале последнего семестра перед дипломом, приехал в Киев с единственным гастрольным спектаклем прославленный столичный театр имени Моссовета. Лина хорошо знакома с этим театром. Еще в войну бригада актеров-моссоветовцев привозила свой концерт в госпиталь, Лина тогда смотрела и слушала завороженно. Позднее, уже в студенческие годы, как-то наткнулась на статью о театре, о его главном режиссере Юрии Завадском. Его принцип, его кредо — театр должен нести зрителям идеи патриотизма, верности своему времени и своему народу — переполняли комсомольское сердце Лины. Буквально этими идеями она и жила, потому посчитала для себя возможным мечтать именно о таком театре, а пока решила пойти на спектакль, тем более что на сцене была сама великая Вера Марецкая! Спустя годы Лина даже самой себе не могла внятно объяснить, как ей удалось тогда добиться встречи с главным режиссером, Юрием Завадским, а на самом деле всё было куда проще: это Завадский по приглашению коллеги профессора Николая Олейника пришел посмотреть его дипломников. И Завадский сам отметил среди всех Лину, когда смотрел прогон их дипломного спектакля — сатирической комедии Василия Минко «Не называя фамилий». После прогона пообещал отважной красавице, что по возвращении в Москву пришлет в Министерство культуры Украины заявку на выпускницу института Элину Быстрицкую.

К этому времени сокурсники уже достаточно нервно реагировали на любые сигналы из деканата — настала пора распределений по местам будущей работы. Лина была спокойна: она получила обещание от самого Юрия Завадского! Но заявка на нее поступила совсем с другой стороны — из провинциального областного украинского драмтеатра. Это, конечно, был чувствительный удар и по самолюбию, и по планам на жизнь. Лина, собственно, не планировала отбиваться, просто ей бы и в голову не пришло воспротивиться официальному приказу — с ее-то опытом военных лет!

Совсем неожиданно помог, сам того не желая, главный режиссер того самого театра, откуда на нее поступила заявка. Очень оказался темпераментный и еще вдобавок до спеси самоуверенный, хотя и не слишком молодой человек. Лина пришла с направлением, представилась, а он ее смерил взглядом с головы до ног и обратно и начальственным тоном приказал:

— Ну ладно, завтра вечером в полседьмого придешь ко мне в кабинет, посмотрю, на что ты способна. А потом, может быть, поужинаем в ресторане.

Лина завтрашнего вечера ждать не стала, посидела часок на берегу Днепра, подумала. Она уже в то время знала, что у воды хорошо думать, вода уносит ненужное. Первым порывом было попробовать как-то дозвониться в Москву, Завадскому, спросить, почему передумал ее принимать на работу. Может, он не передумал, может, бумажка затерялась? Гордость ее остановила. Что она скажет, если вправду передумал? Он вон где, а она кто?

Причину этого отказа спустя много лет народная артистка СССР Элина Авраамовна Быстрицкая все же узнала: задала Герою Социалистического труда Юрию Александровичу Завадскому вопрос на каком-то праздничном банкете. Он честно ответил:

— Знаете, Элина Авраамовна, до сих пор локти кусаю, такую возможность упустил. Мне тогда анонимка пришла от «доброжелателя» с вашего курса. Аккуратным женским почерком сообщалось, что вы поделились с товарищами своим коварным планом: «Соблазню главного режиссера и буду получать все главные роли». Грешен, испугался грязи. Но я готов хоть сегодня исправить свою ошибку, соглашайтесь!

— Нет, Юрий Александрович, теперь уж я другому отдана — родному своему Малому театру, и буду век ему верна…

Посмеялись корифеи, да тем и кончилось.

А тогда выпускница театрального института не мешкая отправилась в райком комсомола, в Министерство культуры Украины. Просила свободный диплом — без назначения, объясняла, что семья в Литве, далеко, без нее не обойдутся. Там, помня, как ее пытались исключить из комсомола, из института, из жизни, да не на такую напали, видимо, убоялись шума, без спора выдали открепление, езжай на все четыре стороны! Уже на следующий день чемоданчик ее был собран, и душу грел не только красный диплом, но и билет к маме с папой — плацкартный вагон, верхняя полка, скорый поезд по маршруту Киев — Вильнюс. Дорога во взрослую, самостоятельную жизнь. Долгий и сияющий путь в искусство.

Эта взрослая жизнь началась чуть ли не на третий день по приезде.

Нет, Лина, конечно, знала, что в театре летом внесезонное время — гастроли, отпуска, кому повезет — киносъемки, да мало ли что. Но она привыкла готовиться к завтрашнему дню, планировать ближайшее будущее. Очень много лет спустя, уже на самом излете, когда реальность стала трагической, Лина мне с тоской признавалась:

— Знаешь, я привыкла чуть ли не с детства все свои действия планировать. А теперь я, лежа в постели, уже ничего не планирую, я только реагирую. Как можно жить в таком режиме?

А как на такое ответить?

Но это я теперь далеко вперед убежала, а тогда ближайшей целью было трудоустройство. Какой возможен выбор для русскоязычной выпускницы театрального института в многоязыком городе, где действует единственный на русском языке драматический театр?

— Сестрена, поможешь поначалу разобраться? Где тут в городе что? И учти, это ты здесь школу заканчивала, язык знаешь, а я максимум могу сказать «лаба дена» — и все слышат, что дальше у меня слов нет, дай бог удержаться от выражений. Хотя вижу, как все красиво, вежливо, удобно. Непривычно для меня.

— Конечно, если могу помочь, то с радостью! Давай съездим к театру, там, правда, сейчас закрыто все, но афиши на фасаде красноречивы.

И мы отправляемся на улицу Капсуко (теперь она вернула старое название Йогайлос), где тогда стоял театр, это в центре города. Добросовестно переписываем весь заявленный на начало сезона репертуар театра, и, едва отдышавшись от всех волнений, Лина начинает понемногу не просто читать заявленные пьесы, но и учить тексты ролей.

— Это ж с ума сойти можно — столько зубрежки! — ужасаюсь я, наблюдая, как сестра по нескольку часов кряду повторяет свои реплики.

— Ну вот, а выбрала бы медицину, сейчас уже в поликлинике сидела бы на приеме в беленьком халате, а медсестра помогала бы заполнять историю болезни, а пациентка бы еще и городские новости рассказывала или вчерашний кинофильм, — это папа не может сдержать горечь. — Последнее дело — мозги зубрежкой замыливать!

— Чтоб вы все хоть что-нибудь понимали! Во-первых, я бы еще два года училась, в мед — шесть лет, а у нас было четыре, да я еще год потеряла по твоей, папа, вежливо говоря, настойчивости. А во-вторых, что значительно важнее, я же вижу, как это все будет на сцене, слышу, как я буду звучать, чувствую, как на меня партнер будет смотреть.

— Вот как раз чтобы это почувствовать, большого ума не надо, и так понятно. — Папа начинает закипать.

Им двоим спорить никак нельзя, никто не готов уступить, отступить, согласиться. Потому в разговор вступает мама:

— Хватит кипятиться, у меня уже все закипело, я даже чай успела заварить, давайте к столу, пока не остыл. И пирог с черникой к чаю.

Покой в доме восстановлен, чай разлит по чашкам, только папа пьет, как всегда, из стакана с подстаканником. И по комнате разливается умиротворение, да так густо, что я его просто чувствую на ощупь, как можно почувствовать тополиный пух или горький аромат черемухи.

А утром мы вместе с сестрой спускаемся к реке, рано-рано, пока никого нет. Только я не купаюсь — я однажды, когда Лина еще в Киеве была, полезла поплавать в незнакомом месте — знакомое кто-то занял, — так топориком и пошла ко дну, там воронка оказалась, еще с войны. Меня лодочник за косу вытащил, я плавать так и не научилась, мне довольно на бережку посидеть. А сестричка моя — как рыбка! Вот и бегаем вдвоем каждое утро к воде. А потом уже завтрак, зубрежка текста роли, мы с мамой обедом заняты — у меня же каникулы! Но я иногда успеваю реплику подать по ходу пьесы — я ведь их все уже наизусть запомнила, пока Лина учила, могу в крайнем случае подсказать слова.

Сказать, что сестра с самого начала свято верила в свое будущее, — значит ничего не сказать! Надо знать этот характер. Однажды Лина сказала себе:

— Будет так.

И с этого момента все другие возможности, все другие дороги были вычеркнуты, стерты, утратили смысл для дальнейшего рассмотрения. Скажете — фанатизм? Возможно. Но можно и по-другому назвать — верность идее, и это не самая плохая черта характера. С этого момента она начала осуществление своего грандиозного проекта под кодовым названием «строительство собственной жизни».

Потом-потом, много десятков лет спустя, она уверенно скажет: «Я свою жизнь придумала сама!»

Не просто придумала — реализовала свой замысел.

Свет зажегся в самом начале тоннеля. На долгие годы.

Под флером времени

— Сестрена, это ж сколько мы не виделись, целую жизнь! Почти год, наверное. Как же это неправильно, чтоб близкие, самые близкие люди жили так далеко! Ты должна вернуться в Москву! Просто должна!

— Родная моя, вот я уже и вернулась. Правда, через неделю мне обратно возвращаться, семейная труба зовет. Вот если бы ты перебралась к нам — это было бы замечательно. Ты была бы не одна, в семье, с самыми родными тебе людьми. И Петя тебя любит не меньше, чем меня. А ведь он уже серьезный специалист, врач с именем. И дочери его вполне самостоятельные люди, у обеих университетское образование, для всех есть жилье, все рядом. И бросать для этого никого не надо, не то что у меня.

— Как это никого! Москву бросить? Малый театр бросить? Наконец, Россию мне бросить?! Ты рот не криви, я манией величия не страдаю. Понимаю, и Россия без меня обойдется, и Малый театр вряд ли заметит отсутствие, это ведь я от них отдалилась, не они от меня. Но вот уеду я к тебе — и что дальше? Вы все там как-то задействованы, работаете, кому надо — учатся. А мне кем стать? Приживалкой? Россия меня навестить не прилетит, как ты прилетаешь. И вообще, ты меня с толку не сбивай. Я у себя дома, знаю, где вход, где выход. Где тупик — тоже знаю. А ты там у себя?

Весь этот диалог происходит в автомобиле, я только что прилетела из Израиля, живу там на тот момент уже почти три десятка лет, работаю в русской газете чуть ли не с первого дня по приезде, прилетаю к сестре, как только жизнь позволяет. Едем из Шереметьево домой, в Леонтьевский переулок. Москва, как всегда, в пробках, пока доедем — все успеем обсудить. Зря я так сразу того же быка за те же рога ухватила, на этой теме у нас всякий раз споры. Но сестричка моя еще раз доказала, что она старшая, значит, умнее. Сменила тему:

— Ты даже представить себе не можешь, какой тебя ждет сюрприз! Вот напряги память, вернись назад — на сколько лет? Сейчас у нас 2013-й? Выходит, 13 лет в этом столетии и плюс примерно полвека в двадцатом. Ты помнишь мою первую роль в Вильнюсском театре?

— Конечно, помню! Тогда весь город гудел, такой успех был! Меня поймал в университетском коридоре наш завкафедрой русского языка, полчаса выражал свое восхищение, и это тебе не хлыщ какой-нибудь, профессор, инвалид войны, Серафим Михайлович Потапов, замечательный лингвист, один из самых любимых наших преподавателей. А еще мама с папой тогда купили гигантский букет хризантем цвета меда и прятали у соседки, чтоб ты раньше времени не увидела!

— Подожди, это ты мне все про закулисные дела рассказываешь. Ты лучше вспомни спектакль, кто был моим партнером. Или забыла?

— Да помню я прекрасно, очень часто твоим партнером на вильнюсской сцене был Лев Васильевич Иванов, я спустя много лет увидела его в фильме «Звезда пленительного счастья», обрадовалась, как будто родственника встретила! Замечательный артист московской школы, его потом во МХАТ пригласили, в начале шестидесятых. А в том первом, для тебя премьерном спектакле, арбузовской «Тане», у тебя два партнера были из двух составов — это, если я не ошибаюсь, Владимир Кутянский и Ефим Байковский, ты еще тогда просила присмотреться к ним, как будто я в этом что-нибудь понимала.

— А кто, по-твоему, по мастерству выше стоял? Имею в виду из этих двоих.

— Помню, что Владимир такой очень деликатный был, застенчивый, помоложе и, по-моему, прихрамывал, оттого и стеснялся больше. А красив был, как Купидон из Голливуда. Но профессионально более ярким был, конечно, Байковский. Он фактурнее, у него голос богаче. И еще знаешь, как теперь вспомнить, он мне чем-то Жана Габена напоминает. Не хлопотал лицом, не суетился. Глыба монументальная. Сколько я помню, у всех его персонажей за плечами просматривалась биография, богатый духовный мир. Очень колоритно воплощал своего героя.

— Вот ты сама ему завтра все это и скажешь, — победным тоном заявляет мне Лина и внимательно ищет на моем лице реакцию: мы ведь говорили о временах полувековой давности.

— То есть как это я скажу ему? Он что, в Москве, вы общаетесь?

— Представь себе, народный артист России и Грузии Ефим Исаакович Байковский — ведущий и старейший актер театра им. Маяковского, и мы с тобой приглашены на завтрашний спектакль. Это «Цена» по пьесе Артура Миллера.

И мы действительно на следующий вечер смотрели этот незабываемый спектакль, и сердце замирало оттого, что этот огромный, гигантский, неохватный, я не знаю, какие еще слова найти, чтобы было понятно, как этот 85-летний человек заполнял собой все сценическое пространство и все душевное пространство зрителя, весь зал и весь мир, как он тонко и проникновенно окрашивал реальность в тона давно и кем-то иным переданной эмоции, делая ее самым главным чувством на этот момент. Это было совершенство!

И после спектакля у Фимы Байковского хватило сил и, главное, желания пообщаться с нами, поиронизировать над собой, вспомнить давние годы в Вильнюсе, когда театральная труппа вне сцены в какой-то мере становилась семьей. Доказательство тому — Фима вспомнил меня, хотя общались мы не так много, я-то от сцены совсем далеко.

Увы, это была наша с ним последняя встреча, я тогда успела подарить ему свою только что изданную книжку и даже получить его похвалу, хотя уже заочно, через сестру.

Меньше чем через год Фимы не стало. Может быть, если бы не эта встреча, мы с сестричкой многого так бы и не вспомнили! А тогда, после спектакля, долго еще перебирали давнюю жизнь нашу и того театра.

Это был 1953 год, врачей-«отравителей» уже реабилитировали, но наш папа все равно отправился на Камчатку. Там, в Петропавловске, был краевой военный госпиталь, наверное, и теперь есть. В разгар «борьбы с космополитизмом» доктор Быстрицкий, отказавшись «разоблачать как сиониста и космополита» своего старшего коллегу профессора Вовси, получил от армейских властей приказ о переводе из Вильнюса на Камчатку, хотя по возрасту уже не подлежал таким жестким перемещениям в мирных условиях. После прогремевшей на всю страну и за ее пределами реабилитации всемирно известных корифеев медицины начальство вяло попыталось извиниться перед доктором Быстрицким, но наш папа взвился под потолок и сказал жестко, как умел он один, а потом научилась и Лина:

— Я вам не муха, не буду летать, куда ветер гонит. Тех, кто на Камчатке служит, тоже надо хорошо лечить, — кипятился папа, естественно, в стенах своей квартиры.

И поехал, и лечил, даже в случаях жизненной необходимости оперировал, притом успешно, тому есть свидетельства. Еще наш папа жизнеобеспечивающие инфраструктуры создал в своем отделении — огород вокруг здания. В условиях Дальнего Востока это было большим подспорьем в те годы, не знаю, как сейчас. Мы потом еще много лет письма благодарственные получали, больше от родителей спасенных папой солдат. А тогда он и маму с собой забрал, так что мы с сестрой опять вдвоем остались, как уже было, когда папу в Литву направили, а мы остались в Украине. И опять моя Лина занята под завязку, она репетирует главную роль в новой пьесе.

Понятно, что по возвращении в отчий дом после института Лина обратилась в Русский драматический театр в Вильнюсе. Это не результат ее выбора, его просто не было: как я уже писала выше, на всю республику единственный русский театр. Справедливости ради стоит сказать, что театр был по-настоящему сильный, труппа по-настоящему творческая, и ни разу за время работы там моя сестричка не пожалела, что оказалась именно в этом коллективе.

К началу ее работы спектакль «Таня» по пьесе А. Арбузова уже был в репертуаре театра, ее ввели в готовую постановку вторым составом. Успех был даже намного выше, чем ожидалось, дебют моей сестрички прогремел на весь театральный Вильнюс. Наверное, одна я теперь помню, как у Лины стучали зубы, когда мы с нею входили в театр через служебную дверь. Мама с папой тогда еще только готовились к отъезду на Камчатку, ждали доктора, который должен был заступить на замену должности в госпитале, так что родители успели получить свой родительский праздник, а выше этого ничего не бывает, это я вам теперь уже на собственном опыте говорю.

Статьи в местной печати на всех трех языках (русский, литовский, польский), интервью по радио и в журнале, какие-то творческие встречи в клубном формате… Нет, теперь мне не нужно было носить балетную пачку или хитон к месту выступления, да и не так часто, как в детстве, я сопровождала сестру по этим поводам, уже своя студенческая жизнь закипела. Но в театр она меня всегда рада была взять, не только на спектакль — если у меня было время, я с радостью и днем за нею бегала, — на репетиции, особенно на читки за столом, да и просто на актерские посиделки типа капустников. Признаю, я многому тогда научилась, и эта наука сопровождает меня по сей день, особенно что касается устной русской речи.

В респектабельном районе города с нереспектабельным названием «Жверинас» («Зверинец», но это не зоопарк, в XVI веке это были охотничьи угодья польско-литовской знати, а частью города район стал только в начале ХХ века) на высоком берегу реки Нерис стоял старый и довольно безалаберный дом, его заселили актерами русского театра. У них был принят этакий клубный образ жизни. Все были одинаково безденежны, более или менее одинаково образованны и близки друг другу по возрасту. Не вся труппа жила в этом доме, Лина, например, в это время как раз устраивала свою личную жизнь, думала выйти замуж. Не срослось, подробно я еще вернусь к этой истории, но пока на пике театрального успеха сестричка моя получила от государства (а потом, покидая Вильнюс, вернула, как говорится, на место) двухкомнатную квартиру поблизости от «дома актера», как сами жильцы, да и некоторые другие его называли.

По прошествии лет надо признать, что больше запомнились те, кто жил в этом доме на высоком берегу. Иногда они там между собой женились, тогда открывали наглухо закрытые двери между комнатами. Иногда ссорились и даже разводились, тогда кто-нибудь обменивался с коллегой комнатами, чтобы оказаться в другом соседстве. Но чаще это была почти коммуна, всегда выручали друг друга по-житейски. А как удобно было репетировать! Я сотни раз наблюдала горячие споры вовсе не о том, чья очередь общий коридор подметать. Больше на тему, была ли баронесса Штраль интриганкой или просто обиженной жизнью женщиной.

Свою первую роль в этом театре — заглавную роль в арбузовской «Тане» — Лина играла в очередь с Еленой Григорьевной Майвиной. Она была чуть старше и потому успела завершить учебу раньше, чем Лина, уже не считалась «молодым специалистом» — такое тогда было официальное определение на три первых года работы. Я, конечно, не могу исключить аберрацию памяти, но и изменить свое представление тоже не смогу. Чем-то неуловимым Елена теперь представляется мне похожей на совсем другую театральную звезду — Руфину Нифонтову. Думаю, тут и внешнее сходство сказалось, не только театральное амплуа. Но прежде всего речь не о театральной школе, не об уровне мастерства или силе таланта, даже не о внешней красоте — речь о тех нитях, что связывали Лину с партнершами-соперницами. Это порой бывала такая яростная дружба, от которой пух и перья летят во все стороны, хотя внешне все благопристойно. Во всяком случае тогда, в Вильнюсе, помнится, внешне отношения между ними были скорее ровные, дружелюбно-прохладные. В конце концов Лина уехала в Москву, а Елена оставалась в том же театре до конца дней своих. Когда сестра приезжала в Вильнюс — мы ведь еще много лет там оставались, там и родители наши похоронены — они с Еленой Майвиной встречались искренне дружески, это я точно помню.

С Руфиной было по-другому. Все то время, что они мчались по карьерному маршруту наперегонки, обе, по-моему, не осознавали, как они нужны друг другу. Накал соперничества не спадал никогда. Не знаю личных реакций Руфины, но помню, сколько слез пролила моя сестра по этому поводу. И все же горше всего она рыдала и горевала, когда Руфина ушла из жизни. Только перед лицом невозвратности открывается истинный смысл происходящего в жизни.

Но я отвлеклась. В театре, о котором я здесь рассказываю, подобрались тогда замечательные люди. Впрочем, может быть, они во всех театрах замечательные? Говорят, когда в террариуме сходятся единомышленники, их логово становится созидательным. Был ли террариум? Может, и был, это все же не аптека, а театр. Только я тогда по молодости или по глупости, а может, просто по не иссякшей по сей день доверчивости ничего такого закулисного не замечала. Видела творческих людей, отмеченных талантом и щедростью души, верила всему, что видела, восхищалась жизнелюбием, умением отмахнуться от беды, как от мухи. И знаете, я вам скажу, нисколько об этом не сожалею! В моей памяти сохранились замечательные люди, замечательные артисты! Они сделали мой мир богаче, а я ведь не единственный человек, с ними соприкасавшийся!

Дела, конечно, давние, но кто-то еще, наверное, вспомнит.

Кажется, я уже упомянула, что тогда в этом театре работал замечательный артист Лев Васильевич Иванов, он потом перебрался в Москву, успешно снялся в нескольких фильмах, и мы больше помним его как московского актера. Он, уместно сказать, и в человеческом смысле может служить эталоном благородства: многие десятилетия трепетно и нежно ухаживал за своей тяжело и безнадежно больной женой до конца ее дней. Ефим Байковский был женат на всеобщей в театре тех лет любимице Ниночке Артуновской, милой, веселой красавице. Она была почти на два десятка лет старше своего мужа, но до конца ее дней, а она прожила более 90 лет, он самоотверженно поддерживал ее.

В этом театре работала много лет великолепная актриса старого поколения Елена Вишневская, до глубокой старости сохранившая красоту и величественную осанку. Ее внук потом прославился на российском телевидении, он вместе с Владом Листьевым создал телевизионное объединение ВИD и прочно связал свою судьбу с телевидением, был красив и ярок безмерно. По-моему, он и теперь на ТВ преуспевает, это Александр Любимов. Теперь такой карьерой, такой напористой отвагой никого не удивить, много есть напористых да отважных, а тогда их горстка набралась, этаких смельчаков-новаторов.

И еще одна звезда старшего поколения — Ольга Холина, несравненная сценическая старуха. Почти целый век прожила! Обе они были красавицы или бывшие красавицы, внушали к себе трепетное отношение. Еще рядом с ними обеими уместно назвать Монику Миронайте (кажется, на тот момент единственную в этом коллективе представительницу литовской национальной театральной школы — но какой школы! — знаменитого в те времена театра Юозаса Мильтиниса! Незабвенный Донатас Банионис от того же древа ветвь).

Я своими глазами видела, как молодые актрисы приседали, поровнявшись в театральных лабиринтах с мастерами. Моя сестричка тогда тоже приседала перед стариками, я свидетель. Это потом, в лабиринтах Малого, уже перед нею приседали, тому я тоже свидетель. Такая табель о рангах театральной жизни.

Можно было бы и дальше перечислять, я всех их помню, все спектакли тогда видела, со всеми не однажды чаи распивала да песни распевала. И десятки житейских историй, эпизодов, сочных диалогов из жизни ярких людей того времени остались в моей памяти. Но сейчас назову только еще одно имя.

Это Елена Александровна Аросева, старшая сестра Ольги Александровны, уж младшую-то все мы помним и любим. У них и разница с сестрой была всего два года, не то что у нас с Линой, и сходство огромное, и речь одинаковая, тембр голоса очень похож, как и у нас с Линой, — по телефону меня с ней даже мама путала. И чувство юмора у Аросевых, наверное, наследственное, потому что очень сходное. Елена такая же замечательная была актриса, как и Ольга. Но судьба сестер сложилась по-разному: из жизни старшая ушла позже, была такой же необычайно яркой, но не стала знаменитой. Так звезды сошлись.

Может, стоило бы рассказать: эти артисты собирались по выходным, вместе обедали, обсуждали прошедшие на неделе спектакли и репетиции, характер и внешность нового режиссера, цены на рынке, последние веяния моды, новости французского кино, спорили, разумно ли держать в городской квартире собаку. В общем, эти небожители вели обычную человеческую жизнь.

Репертуар театр держал очень широкий — единственный русский театр в республике, если не брать в расчет клубы и дома культуры. Потому на сцене рядом с мелодрамой, героической трагедией и веселым фарсом можно было наткнуться и на детскую сказку.

Вот в такую сказку и угодила моя Лина. «Аленький цветочек» по Аксакову. Ставили специально к Новому году, к школьным каникулам, а поскольку спектакль пошел очень ярко, то и остался надолго.

Теперь представьте себе артистку Элину Быстрицкую в лазоревом сарафане и голубом кокошнике в роли Аленушки в детской сказке. Трудно поверить, но было, я видела, и мне очень понравилось, хотя я не из тех, кому всегда все нравится, наоборот, сотни раз мне сестра выговаривала:

— Что ты вечно придираешься, остынь!

Гастрольный спектакль проходил в Ленинграде. Режиссер «Ленфильма» Фридрих Эрмлер отсматривал все привозные спектакли, искал актрису на главную роль для новой кинокартины, которую готовился снимать, — о буднях советского врача. На автомате посмотрел и московскую сказку, можно сказать, расстроился:

— Ну вот вроде неплохая актриса, и речь хорошая, и характер держит, и выглядит на 100 баллов, но нам-то совсем другой характер нужен, какой участковый врач из Аленушки?

— Так у них завтра другой спектакль, «Годы странствий»[1] по пьесе А. Арбузова, она там как раз врача играет. И я слышала, что она и сама из медицинской семьи, — отозвалась ассистент режиссера Тамара Кошеверова.

Что тут долго рассказывать, через неполных два года после этого гастрольного тура Вильнюсского русского драматического театра на экраны страны вышел фильм Фридриха Эрмлера «Неоконченная повесть». Тысячи девочек, родившиеся в те годы и названные именем моей сестры, теперь уже выходят на пенсию, немалая часть их в память о том фильме стали врачами, а фильм до сих пор показывают по телевизору, и люди его все еще смотрят, многие со слезой!

Это сегодня слезливые мелодрамы заполонили экраны телевизоров, и кажется, что ничего другого уже нигде никто не делает. А в то время, в 1955 году, любой, даже самый незатейливый сюжет о подлинных чувствах и переживаниях очень брал за душу. А если это сделано так мастерски, трогает вдвойне. Тогда только еще начинали снимать такое кино, это был чуть ли не первый в СССР кинофильм, где главными героями стали не трактор и не буренка, а живые люди с их идеями, чувствами и даже болезнями. Кажется, похожую ситуацию можно наблюдать рядом, у соседей, порой ты и сам в ней оказываешься, но на экране все обретает иной масштаб, иное значение.

И после выхода этого фильма началась совсем другая жизнь. Совсем другая!

Вперед и выше!

На самом деле страна, город, университет, театр и кино, наши соседи, наконец, погода, климат — во всем мире все осталось как было. То есть в том же неторопливом развитии с мировым привычным отставанием. Остались очереди в магазинах, какие-то недостижимые бытовые и книжные дефициты, скудные витрины, разбитые дороги, прекрасные художественные выставки, вечера поэзии, страсть к чтению, да мало ли что еще. Остался все еще не до конца завершенный процесс коллективизации сельского хозяйства, на деле — процесс разрушения хорошо налаженной системы в республиках Балтии. Те, кто не связан с реальностью тех лет, могут удивиться, но мы своими глазами видели этот кошмар, эту узаконенную жестокость. Это все можно перечислять до бесконечности, все равно что-то останется неназванным. И люди старались больше замыкаться на собственной судьбе, не вдаваясь в глубины общественных процессов.

Зато совсем другая жизнь наступила у моей сестрички.

После выхода фильма «Неоконченная повесть» она оказалась неожиданно для всех нас и даже для самой себя широко востребована в общественной жизни: встречи со зрителями, творческие вечера с приглашениями на столичные площадки — Москва, Ленинград, Рига. Аншлаги и переаншлаги в театре. Немыслимое количество рецензий в центральной прессе. Мешки личных писем на адрес театра и просто без адреса, но с фамилией адресата. Эти горы посланий четко делятся на три почти равные части: предложения руки и сердца, выражение восхищения увиденным на экране, просьбы о финансовой или карьерной помощи. Особенно веселили последние, когда мы подсчитывали, сколько дней осталось до получки. Популярность расплескалась по всей стране и даже шире. Вскоре Лина была включена в состав делегации артистов, отправившихся с официальным визитом во Францию, на традиционный Каннский кинофестиваль, он и по сей день не утратил популярности в сфере киноиндустрии.

* * *

До этого Лина уже побывала за границей, но тогда она не была официально назначенным представителем СССР. Это в 1947 году наш папа был направлен со своим госпиталем на службу в Германию и взял нас с собой. Мне тогда было 10 лет, сестричке, соответственно, 19. Мы жили в Дрездене. Город был очень сильно разрушен, но все же необыкновенно красив. Первое, что бросалось в глаза, — это обилие цветов. Уличные газоны, во многих местах они были устроены на вертикальных клумбах, разделяя полосы движения в противоположных направлениях, пестрели лилиями всех оттенков, больше всего терракота с крапом. Уличные тротуары мылись швабрами и мылом.

Нашим жильем оказался второй этаж маленького особнячка — две комнаты, ванная и кухня. Была совсем неплохая мебель, включая фортепиано и два вольтеровских кресла. Потом, когда мы уезжали домой, эта мебель там и осталась, хотя дома мы по-прежнему спали на лежаках, сколоченных из неструганых досок, ели за таким же дощатым столом, только тщательно выскобленным руками нашей мамы, и сидели не в креслах, а на табуретках (нашу довоенную мебель мы обнаружили у других людей, не отбирать же!). Я тогда при отъезде спросила у мамы:

— Почему мы не забираем все из квартиры? Нам же это отдали, когда вселили сюда.

Мама подняла одну бровь, внимательно посмотрела мне в глаза:

— Потому что это не наше. Не наш дом, не наша страна, не наши кровати и стулья. Не наша жизнь. — И выражение ее лица не позволило мне продолжать разговор, я и так все поняла. Навсегда.

А Лина так мечтала иметь фортепиано! Но она была рядом при этом разговоре, все слышала и все поняла. Без слов и тоже навсегда.

Первый этаж занимал хозяин этого дома, по утрам он через кухонное окно с помощью резинового шланга поливал свой огород и мыл весь дворик, там всегда был свежий запах чистоты.

При том, что мы прибыли из разрушенной и голодной Украины, при том, что здесь было чисто, красиво и сытно (военнослужащие получали продовольственный паек, мы впервые с начала войны были сыты), мы все же чувствовали себя некомфортно. Причина понятна: посмотришь в окно — а там немцы… Как отрадно, что сегодняшним людям этого не понять!

И, конечно, раз мы в Дрездене, то госпиталь устроил для сотрудников экскурсию в Цвингер, в знаменитую картинную галерею. Везли нас в открытых грузовиках, это был конец лета, а может, уже начало осени. Дорога — это была скорее аллея, с обеих сторон густо обсаженная яблонями; иногда плоды сбивало ветром или бортом машины, мы их подбирали с пола грузовика, вкусный садовый сорт «штрифель». Картин тогда нам показали немного, сказали, что часть на реставрации, часть помещена в запасники. Но впечатлений от дворца, от открытых пространств и тех немногих и, вероятно, не самых ценных полотен, что мы увидели, нам с сестрой на тот момент хватило по уши!

Подумать только, всего-то около десяти лет прошло между этими двумя ее путешествиями, насколько медленнее и подробнее движется время в молодости!

И вот моя сестричка снова собирается за границу, в капиталистическую Францию, знакомую нам, советским людям, исключительно по художественной литературе, да еще по французскому кинематографу тех лет — Жерар Филип, Ив Монтан и Симона Синьоре, Жан Габен, Жан Марэ, Анни Жирардо — дух захватывает. Сестричка мне потом из этой поездки привезла неоценимый подарок — фотопортрет звезды французского кино Николь Курсель. С автографом! Он у меня очень долго хранился, но — переезды, другие страны, другие хлопоты…

А пока — мы собираем Лину в дорогу. Увидеть Париж и… жить долго и ярко!

Собирали всем городом, считай, всем миром. Работы хватало. Городской Дом моделей шил туалеты — целых два вечерних платья, одно другого роскошнее, со скидками, но в долг, мы потом расплачивались, кажется, два года; костюм джерси просто подарила, понимая, какая это реклама, известная в то время трикотажная фабрика «Роже» (по-русски это «Роза», а не то, что вы могли подумать, как жаль, что ее больше нет, прекрасный трикотаж производился). Это не считая всяких мелочей, таких как блузоны, брючки, визитные и деловые костюмы, перчатки к вечернему туалету, шляпки, туфельки. Деталь, о которой потом Лина не раз рассказывала со смехом, — как она сняла во время ужина с французскими коллегами перчатки, а пальцы оказались черными — краска была линючая. Пришлось под столом мокрыми салфетками отмывать.

Но свой заслуженный костюмчик, который мы дома насмешливо называли униформой сотрудников раковой промышленности, Лина все же взяла с собой, просто надела в дорогу. Пусть мелочь, но для той нашей жизни характерная, стоит рассказать. Наш папа получал в армии наборы сукна на военную форму — хаки для кителя, серое сукно для шинели и синее сукно для брюк, все, как говорят портные, с прикладом. Вот один такой отрез синего сукна с прикладом в виде красных полос для кантов папа отдал Лине, когда она вернулась после института. Моя тогда еще совсем не знаменитая сестра своими руками сшила себе костюм — юбку-карандаш и очень элегантный коротенький жакет. А отделку в виде уголков на вороте, на манжетах, на отворотах сделала из этих красных полосок, отсюда и дразнилка про «раковую промышленность». Костюмчик получился очень симпатичный, а главное — единственный в своем роде. Она его носила долго и с удовольствием, многие спрашивали, где взяла, Лина в ответ только улыбалась.

А сколько людей в городе стремились подбодрить! Принесли разговорники, иллюстрированные журналы — картинки посмотреть, журналы мод — что взять, чего не надо, последние советы косметологов и парфюмеров. Это ведь редкое было тогда событие — человека командируют за границу представлять свою страну. Не то что теперь, есть деньги — купил билет да поехал. А что представлять будешь — никого не волнует.

Партийное начальство в масштабах республики как раз вело себя более чем деликатно, но перед самым отъездом, уже в Москве, воспитательную работу провели по полной программе, они ведь не знали, что мою сестру по линии патриотизма воспитывать совсем не надо, она сама кому хочешь в этом смысле фору даст.

И поехали советские звездочки в Париж, в те времена это было сердце Европы. Какие имена, какие кумиры! Трудно поверить, но тогда таких известных, популярных, узнаваемых и любимых артистов было в разы меньше, чем теперь. Фильмов меньше снимали. Но звезды на небосклоне кино и театра все же сияли настоящие. В этом составе, я помню, была Людмила Целиковская — звезда номер один, фантастическая красавица Алла Ларионова и рядом с ними — моя дорогая Элина, для меня — лучше всех. Неделя на Каннском кинофестивале осталась незабываемым восторгом для сестры. Взахлеб рассказывала она об увиденном — например, какая прекрасная в Ницце старинная гостиница «Негреско» — их ведь повозили, показали то, чем сами привыкли гордиться. (Я уже в наше время была в Ницце, видела этот отель, не впечатлилась. Старость не всегда служит объектом интереса. И вроде бы ничего не изменилось, но все же, все же…)

Лина вернулась обновленная, полная сил и энтузиазма, даже с чувством некоторого превосходства над теми, кто там не был! Но этот момент общими усилиями быстро растворили с помощью повседневной нашей жизни. А когда на следующий год открылся Московский кинофестиваль, наши звездочки уже принимали французских небожителей как равных, как друзей. Помнится, больше всего Лина, вернувшись из чужих краев, рассказывала о встречах с Симоной Синьоре и Ивом Монтаном. А еще она подружилась с Джиной Лоллобриджидой, мне кажется, они даже были внешне похожи.

Но праздники приходят и уходят, а жизнь продолжается.

Вскоре сестра перебралась в Москву, ее приняли в Малый театр. Вначале по договору. Немного похоже на то, что сегодня называется «фриланс».

* * *

Моя сестра живет в Москве! Моя сестра работает в замечательном театре! Моя сестра появляется на экране телевизора!

— Правда, а на каком канале?

— О чем вы? У телевизора может быть только один канал, по-другому не бывает, не выдумывайте!

Какие каналы? Вы о чем? На дворе конец пятидесятых годов ХХ века!

Стыдно признаться, но я тогда, только еще робко начиная собственную независимую жизнь, совсем не задумывалась о том, как у сестры складывается повседневный быт, чем наполнены ее утра и вообще кто там рядом, кто протянет руку, подложит соломки, если что.

Еще на пике успеха в Вильнюсе моя Лина попыталась построить семью. До этого была любовь с Кириллом Лавровым — не сложилось. Даже самые ленивые журналисты со временем не обошли вниманием эпизод на вокзале. Правда, сам того не подозревая, Кирилл Юрьевич Лавров сыграл особую роль в моем миропонимании. Как раз в то время приехал в Вильнюс с гастрольными концертами Ленинградский Большой симфонический оркестр под управлением Евгения Мравинского. С оркестром, уж не помню в какой должности, приехала Ольга Ивановна Гудим-Левкович, мать Кирилла Лаврова. Остановилась у нас. Вот благодаря ей я впервые в жизни попала на настоящий концерт настоящего симфонического оркестра с настоящей классической программой — весь вечер звучал Чайковский! Это было так давно, но так волшебно, что врезалось в память, осталось событием. В тот вечер я испытала бескрайний восторг.

А у сестрички тогда не получилось. Что тут поделаешь? Скажу только, что уже в очень немолодом возрасте они с Кириллом однажды встретились очень тепло и без печали вспомнили тогдашние страсти. И сошлись во мнении, что судьба распорядилась мудро. Как говорят поляки, «два гриба в одном борще — это не годится». Это понимание пришло зрелым людям, а тогда, в Вильнюсе, моя сестричка едва не наступила на те же брачные грабли.

Главным режиссером Вильнюсского театра в то время был Андрей Константинович Поляков. Орденоносец, ветеран Великой Отечественной, сибиряк по рождению, очень интересный режиссер, добродушный шутник и на тот момент не женатый мужчина. Разумеется, положил глаз на молодую красавицу. Как было устоять? Она и не устояла, в столицу они уже уехали вместе. Сняли временное жилье, первоочередной задачей, естественно, было трудоустройство. Против ожидания, все решилось удивительно легко и быстро.

Андрей Константинович созвонился с давними киношными и театральными друзьями, с однополчанами, и практически нескольких застольных встреч оказалось достаточно, он был принят на работу, кажется, во ВГИК, а может быть, в ГИТИС, я просто не помню. С этого момента этот человек стал снова не женатым. Впрочем, для ясности: это не был официальный брак.

Лине даже особо показываться не надо было, она все показала на экране. Пусть в штат взяли и не сразу, вначале была работа по договору, но репетиции начались буквально сразу.

С этого момента жизнь моей дорогой сестры пошла под девизом «Малый театр и я в нем». Так длилось более 60 лет, до ее последнего вздоха. В моих глазах Элина была лучше всех. И в жизни, и на сцене!

Конечно, я не собираюсь здесь высказываться о сценических успехах сестры, для этого существуют искусствоведы, театральные критики, завсегдатаи театра и кино, почитатели и скептики.

У меня совсем иная задача. Мне хочется рассказать, какой она была, моя старшая сестра, неотделимая часть меня, мое надежное укрытие в трудную минуту. Понимаю, что в целом жизнь сестры — личная, общественная, профессиональная и какие еще бывают грани — все это в совокупности намного шире и объемнее, чем наш с нею кровный, сердечный, душевный союз. Просто эта грань для меня наиболее прозрачна.

* * *

— Я всегда думала, что голубые огоньки бывают где-то на болоте, когда торф от жары и засухи начинает гореть, или на нефтяных приисках — так отмечают место бурения. В общем, представление шестиклассницы, я же в нормальной школе именно столько отучилась. В хорошей, правда, школе, но потом было уже специальное обучение — медицина, педагогика, актерское мастерство плюс общий ликбез — история партии и подобное, — так мне рассказывает Лина, она приехала на недельку в отпуск.

— Не очень понятно, о чем ты это говоришь. Алгебра с геометрией тебе вроде ни к чему, химия была, наверное, в техникуме. Общественных наук при любом обучении полно. Литература? Так книги — вот они, на этажерке, в библиотеке, в книжном магазине. Какой науки тебе не хватает?

— Сестрена, не понять тебе с твоей 15-летней учебой без перерыва. Ты если что и потеряла, так только первый класс в начальной школе из-за войны, дальше все как по маслу. Мне, может, не науки не хватает, а просто-напросто уверенности. Всегда кажется, что я что-то пропустила, не знаю чего-то, что знают все вокруг, постоянно надо себе напоминать, что нельзя расслабляться, надо держать спину, как в детстве у балетного станка… Вот у нас с тобой как раз в этом вопросе не все ладно… это я про тебя, не смей сутулиться!

Я от неожиданности вздрагиваю, стараюсь расправить плечи, у нас с сестрой осанка — в самом деле больная тема, надо переводить стрелку:

— А что ты про голубые огоньки говорила? Чего-то я недопоняла, объясни.

— Во-от, как раз это и есть главное. В прежней жизни это для меня просто слова были, ни про что. А теперь этот символ означает начало жизненного цикла, если хочешь. Не удивляйся, но это я про телепрограмму «Голубой огонек».

— Совсем уже непонятно! Мало ли как назовут субботнюю воспитательно-развлекательную программу, что тут искать глубокомысленного? Может, ее назвали так, чтоб не путали с такси — голубой огонек, зеленый огонек, пустяки.

— Ты знаешь, родная, может, в общем случае ты и права, но не в моем. Я тебе что-то очень важное расскажу, но и очень-очень пока секретное, дай слово, что никому!

— Когда я тебя подводила?!

— Правда, никогда, потому и хочу с тобой поделиться. Ты знаешь, меня иногда приглашают поучаствовать, я никогда не отказываюсь, интересно же! Там такие люди собираются — звезда на звезде. Рядом с ними я как-то более уверенно себя чувствую. Некоторые — знакомство на час, пока камера включена. Но бывает, что становимся друзьями. Вот один такой эпизод. Нет, эпизод — это что-то случайное, а тут как раз настоящий человек.

— Сестра, да ты, похоже, влюбилась? Ради бога, будь осмотрительна! Опять коллега? Пожалуйста, береги себя, ты ведь не станешь разменива…

— Эй, пшено, Сонька-золотая-ручка, поосторожнее, я тебе не барышня с перекрестка! То, что ты очертя голову к двадцати годам уже заимела и мужа, и сына, — это, конечно, замечательно, но даже это не сделает тебя старшей! И я не совсем про это… Ну, то есть совсем, но не так прямолинейно, как ты подумала. На одном «Огоньке» я познакомилась с человеком, которого все любят, все знают, но теперь и он знает меня, мы друзья. Это очень известный артист кино и эстрадный певец Марк Бернес.

— Подожди, что у тебя с ним может быть общего? Вы же из разных поколений. И что, он стал ухаживать?

— Вот как раз нет! Поколения у нас, действительно разные, но общего немало. Начнем с того, что мы с ним в некотором роде земляки, представь себе, он по рождению нежинский. Я вроде бы по Нежину не скучаю, а оказалось — так приятно вспоминать места, по которым хожено! Я ему даже рассказала, как мы с тобой младенца в парке нашли, и он точно понял, где это было, в каком месте, чуть ли не под каким кленом. Но ты, пожалуйста, не волнуйся, Марк за мной и не думал ухаживать, просто познакомил со своими друзьями, на майские праздники собирались большой компанией, и вот там… Ты только отнесись серьезно! Там один человек мне очень понравился!

— Подожди, а ты ему?

— А ты считаешь, я могу и не понравиться?

— …

— Да не дуйся, я пошутила. Представь себе, и я ему понравилась, мы потом еще несколько раз встретились, были в Третьяковке, в ресторане, гуляли по городу, еще он был в театре на моем спектакле, преподнес мне букет белых роз, огромный, душистый.

— А что смотрел?

— «Веер леди Уиндермиер», ты видела в прошлый приезд.

— Видела, ты там очень красивая, очень изысканная, играешь замечательно.

— Сестра, не иронизируй, я же с тобой делюсь! В общем, он мне после этого спектакля предложение сделал.

— Ух ты, как быстро! Я не иронизирую, сестричка, не обращай внимания, это просто манера. Так он что, тоже актер? А как зовут? И самое главное — почему это такой большой секрет?

— Отвечаю по порядку. Нет, не актер и не близко. Переводчик, с экономическим уклоном. Зовут Николай Иванович. Поколение — между Бернесом и мною, ближе к Бернесу. Почему секрет? Потому что не знаю, как родителям сказать. Он уже был женат, теперь разведен. У него двое детей, мальчику 9 лет, а девочка еще старше. Что мама с папой не одобрят, я не сомневаюсь. А еще что люди скажут! Ведь обязательно будут говорить, что у меня расчет! А я все-таки публичный человек, обязана беречь имя! Но, ты знаешь, я все это понимаю, а там такое море обаяния, такая заботливая мужская рука и мужская душа, что я таю, как только не то что увижу, даже просто как подумаю.

Конечно, у Лины это все серьезно, нечего даже сомневаться: сколько я помню, «беречь имя» всегда для моей сестры было главной нравственной задачей. Сначала отцовское имя, потом оно уже стало и ее, актерским, можно сказать, символом. Потом-потом, много лет спустя, она мне скажет:

— Я не могу уехать из России, меня не поймут.

Я не сдавалась:

— Кто не поймет?

Ответ мне показался тогда излишне пафосным:

— Народ, зрители, те, ради кого я живу и тружусь!

Но это уже было через много лет, а тогда мы продолжали обсуждать ситуацию:

— Ну так и нет проблемы, выбери, какая сторона перевешивает, и прими решение. Тебе что важнее — как самой жить или как другие оценят? А мама с папой у нас, согласись, самые лучшие, они понимают все! Так когда свадьба?

— Фаты и Мендельсона, конечно, не будет, но я обещала дать ответ, как вернусь в Москву.

— Ну и пусть будет в добрый час! А где жить?

— У него есть квартира, маленькая, две комнатки в коммуналке, с соседями, но в хорошем месте, в центре.

— Дай бог счастья! Ты только не вздумай фамилию поменять, папа очень обидится.

— Это точно. Но ты не забудь, я уже в некотором роде знаменитость, мне фамилия не только ниточка единства с вами всеми, еще и визитная карточка!

Это были не пустые слова. Сколько помню, в любой сложной ситуации Лина в первую очередь задавалась вопросом — как ход событий скажется на ее репутации, на ее имени. Случалось и так, что этот вопрос диктовал решение.

Николай Иванович оказался очень красивым, улыбчивым и открытым человеком. Мы быстро подружились, и это не моя заслуга, я вообще трудно сближаюсь с людьми. Но муж сестры был так приветлив, щедр и искренне хлебосолен, он так старался каждый мой приезд превратить для нас с сестрой в праздник, а вдобавок ко всему с ним было так интересно, мне казалось, что он знает все обо всем. И очень скоро он стал полноценным членом нашей семьи.

А однажды произошел курьезный эпизод, который сегодня, может быть, и не все поймут. В один из моих коротеньких приездов, а на долгие никогда у меня выбраться не получалось, мы побывали уже в театре, это из обязательной программы, уже были принесены самые замечательные эклеры и дижонская горчица (это теперь ее можно купить в любой лавке, а тогда все доставать надо было), уже покорпели мы с Николаем Ивановичем над свеженьким переводом пьесы, он увлекался переводами, в общем вроде все, что возможно, муж сестры обеспечил. А тут приходит с работы с победными искрами в глазах:

— Смотри, что я тебе принес, оцени! — и размахивает каким-то листком.

Оказалось, это пропуск на посещение мавзолея. Я содрогнулась от перспективы такого развлечения и, разумеется, отказалась. От ужаса даже спасибо сказать, кажется, забыла. Это был единственный раз, когда я обидела Николая Ивановича, но мы все же остались друзьями, он меня понял.

Такое внимательное и доброе отношение я видела почти три десятка лет, пока Лина была с ним. А потом они расстались. Не мне судить, кто из них двоих был больше не прав, могу только признаться: я тогда очень сожалела о том, что сестра приняла такое решение. А он, когда услышал ее вердикт, примчался в Вильнюс, позвонил мне из аэропорта, попросил приехать. Разумеется, я приехала, мы с ним сидели на какой-то скамейке под открытым небом, и он так просил меня уговорить сестру одуматься! А потом объявили посадку на обратный рейс, и Николай Иванович Кузьминский улетел. Мы с ним виделись тогда в последний раз. Теперь его уже давно нет на этом свете, но память о себе он оставил добрую. А с его сыном Иваном я и по сей день в приятельских отношениях. Когда увидела Ванечку впервые, он учился, кажется, во втором классе. Сегодня уже пенсионер. Жизнь быстро проходит…

Все-таки Лина была очень мужественным человеком. Долгие десятилетия все свои обиды держала при себе, потом решила, как отрезала, — хватит. И рассталась с мужчиной, преуспевающим, удобным в быту, интересным и импозантным, а главное — любимым, но не выдержавшим ее высокой нравственной планки. Отказалась от него после трех десятков лет семейной жизни и не потеряла почву под ногами. Устояла, не сломалась, не разменялась по мелочам. Осталась все той же сияющей звездой, все той же цельной натурой. Много позже, на излете жизни, Лина очень тепло и уважительно вспоминала своего мужа. Время отшелушило пустяки, оставило важное.

А спустя годы, когда тема мужского плеча давно уже сошла с повестки дня в наших разговорах, сестра вдруг звонит мне с новостью:

— Приезжай, я должна тебя немедленно познакомить кое с кем. Жду.

Я заволновалась не на шутку: неужели опять замуж собралась? Не поздновато ли? Хотя… Карьера в кармане. Имя при ней. Жилье в порядке. Как женщина она все еще прекрасна, одно слово — завидная партия. Может, правда, реально еще личную жизнь построить? Одна беда — Лина доверчива как дитя, ей доброе слово кто скажет — тот уже и друг. Только бы не напоролась на беду! С такими мыслями и тревогами я отправляюсь в Москву.

Прилетаю утром, у Лины скоро репетиция.

— Отдыхай, увидимся вечером, ни о чем не беспокойся, — с этим сестра и убегает.

В квартире у Лины, как в любом актерском жилье, уйма цветов и множество ее фотографий — в ролях, без ролей, одна, с друзьями, с собачкой, с цветком, с вилкой, с книжкой, со мной… На каждой стенке — Лина анфас, Лина в профиль, Лина со спины. У себя дома я, наоборот, привыкла к скуповатому декору, минимальному украшению, упрощенному быту работающей женщины, потому утомляюсь, как под недреманым оком старшей сестры, и старательно сама себя обуздываю: «Где написано, что надо так, как ты хочешь? Ты здесь не хозяйка, Лине так удобнее, тебе здесь не жить. Ты в гостях, скажи спасибо, что позвали». К вечеру я устаю от безделья, от своих тревожных мыслей, сама себя, как всегда, побеждаю и даже задремываю, свернувшись на маленьком диванчике. А проснувшись, понимаю, что начала сходить с ума. Потому что вот она, родная и единственная сестра, привычная моя Лина, как всегда нарядная, красивая, благоухающая. А рядом — какая-то ее копия. Скромно одетая, пониже ростом, сухощавая, седая, голубоглазая, намного моложе, но все же копия Лины. Так не бывает!

— Познакомься, Сонечка. Это наша сестра. Зовут Аня или Ганя, как тебе больше нравится. Мама у нее другая, а папа наш. Не знала?

Я немо мотаю головой, мысли мечутся, не понимаю, что происходит. Потом в памяти всплывает картинка.

Папа получил путевку в Кисловодск, собирается в дорогу. Мама сдвинула брови домиком, размашистым шагом ходит по комнате от окна к двери и обратно.

— А как там погода на Украине?

— При чем тут Украина? Я в Кисловодск, географию подучи, забыла, наверное…

А потом он возвращается, довольный, посвежевший, загорелый, с мешком южных фруктов.

— Ну, как было, как время проводил?

— Отлично, загорал, лечился, виноград ел. Перед отъездом вот груши купил, южные, «бере», у нас такие не растут.

— А на Украине?

— Не помню, давно не был.

— …

— Ты только, пожалуйста, ничего себе не придумывай, хватает того, что есть реально.

— А что реально? — мама привыкла, что последнее слово в любом разговоре должно быть ее.

Папа замолкает. Но и потом, очень редко, в каких-то невнятных, не для моих ушей разговорах мама произносит коротенькое, как удар хлыста, слово «она». Просто местоимение, но в устах мамы оно всегда звучит прописными буквами и с тремя восклицательными знаками. А иногда еще и зловещее слово «глухая». Однажды, единственный раз, мама позволила себе в разговоре со мной пожаловаться: «Если бы ты знала, сколько я пережила!» А я, думая, что речь о войне, с подростковой черствостью отсекла: «Все пережили, не ты одна. Живы же остались»… Выходит, могла знать. Если бы хотела…

У нас с Линой, как водится, было две бабушки: со стороны мамы — бабушка Мали, со стороны папы — бабушка Мариам. Если среди людей существуют антиподы, то наши бабушки — тому пример.

Бабушка Мали не прощала никому и ничего. Когда ей сообщили, что ее муж, наш дед, умер от «испанки», это случилось далеко от дома, в Белостоке, он туда ездил повидаться с братом, бабушка так обиделась! Он ведь оставил ее в голодное время одну с тремя дочерьми и без средств к существованию.

— Как он мог так поступить со мной! — возмутилась она, сняла со стены портрет мужа, спрятала в шкаф и больше никогда даже имя его не упоминала. Я уже писала об этом выше, уместно повторить.

Бабушка Мариам была склонна к философии, ее кредо умещалось в одной фразе:

— От человека можно ожидать только того, что у него есть, не больше.

Мы с Линой часто вспоминали их обеих. А спустя много лет, уже живя в Израиле, я услышала от совершенно чужого человека его максиму:

— Каждый из нас всего только человек. А некоторые и того меньше!

Бесспорно, что у каждого свои слабости, это неизбежно, идеальных людей не бывает. Но это не значит, что нужно прощать всем и все. «Каждый выбирает по себе…» — сказано у поэта. Это я к тому, что никто не вправе не только вмешиваться, уговаривать, но и судить решения другого. Держите свое мнение при себе, целее будет и вреда обществу меньше, даже если все знаете лучше всех.

Я смотрю на Лину. Надо же как-то реагировать, а как? И тут я замечаю, что краски уходят с лица Ани-Гани, она бледнеет, на лбу выступают крупные капли пота, губы сжимаются в упрямую линию, и сразу становится заметно, как она похожа — нет, не на папу и даже не на Лину, как мне сначала привиделось. Она похожа на нашу бабушку Мариам. Ее, понятно, давным-давно нет на свете, но мы с Линой помним.

И я слышу собственный голос, как бы отдельно от меня решивший все проблемы:

— Кто мы такие, чтобы судить родителей? И что нам делить? Спасибо папе, будем теперь три сестры. Расскажите… нет, расскажи! — о себе, где была, как росла, что про нас знаешь?

Ганя волнуется, с трудом подбирает слова, рассказывает свою историю, а я слушаю и уговариваю себя: «Я привыкну, я ее тоже полюблю, как Лину. Или почти так же. Нужно время. Нужно понять…» И вдруг слышу, что Ганя уже рассказывает о своей работе, об успехах на ниве культпросвета. Я в этом ничего не понимаю, я вообще не понимаю, как можно взахлеб рассказывать о своей работе, для меня это всегда интимная часть жизни.

«Надо понимать, — утешаю сама себя, — люди разные. Она такая, я другая, Лина вообще не как все. Привыкну».

А потом мы садимся пить чай, молчим, и вдруг одна из нас, теперь мне кажется, что я, а может, и Лина — не помню, да и так ли это важно, одна из нас вдруг как бы вскользь, в скобках замечает:

— Чехова на нас нет!

И я понимаю, что мы и вправду родня.

Время сглаживает острые углы. Не без усилий, но все же я учусь чувствовать, что есть еще один родной человек. Правда, очень долго, за всеми житейскими поворотами, мне не удается встроить новую сестру в свою систему, помнить о ней всегда, считать ее частью себя, как я считаю Лину, и так же требовательно ее оценивать. Но тут надо уповать на время: из пресловутого пуда соли мы, может, еще только горсть съели, надо надеяться. Только я понимаю теперь, когда нас опять осталось двое, Аня мне Лину не заменит, да я и не ищу замену. Моя старшая сестра какая была, такая и остается в моем сердце.

* * *

Во вред или на пользу, но поток жизни несет в себе все без разбора. Добро и зло мчатся рядом и порой даже меняются местами. Если бы наша бабушка Мариам не увезла своих детей из польской столицы в украинский райцентр, то наш папа и его близкие погибли бы в огне Второй мировой, что было неизбежно, останься они тогда в Варшаве. Или еще: если бы режиссер провинциального украинского драмтеатра не повел себя как недостойный человек, отправилась бы моя законопослушная сестра в глухую провинцию, и один только Бог знает, чем бы дело кончилось. Но все складывается так, как складывается, случайности не бывают случайными, и «надо благодарно принимать».

Сестричка моя то плавно, то рывками движется по карьерной лестнице, она же дорога жизни, и все мы так или иначе идем своими дорогами.

Мы в то время по-прежнему жили в той же квартире, куда папа привез нас, когда получил назначение в Вильнюс. Наши родители уже вернулись с Камчатки (об их пребывании там я раньше уже рассказала), папа вышел в запас по возрасту. Теперь он просто врач в поликлинике, погон не носит, военным при встрече честь не отдает. Зато его отрада — внук. Они похожи так, что аж страшно. Оба синеглазые, оба упрямые, чтоб не сказать непоколебимые. В детстве сына это не было так заметно, но с возрастом оказалось, что у них с дедом и голоса одинаковые, и мимика-жестикуляция та же. Перечислять — умаешься. И дед сажает внука на плечи, расхаживает с ним по паркету армейским шагом и поет ему походные песни типа «По долинам и по взгорьям…». Мой замечательный папа-доктор тогда чувствует себя исключительно дедом и находит в этих занятиях чуть ли не главный смысл жизни, а внук отвечает ему таким безграничным обожанием, они смотрят друг на друга такими счастливыми, одинаково васильково-синими глазами, что даже на лицах тех, кто видит их вместе, заметны отсветы счастья. Ради справедливости придется сказать, что дед поет внуку не только марши, иногда это совсем про другое, «Мейн штэтале Белц», например, хотя с Молдавией наша семья никак не связана, если не считать, что там Одесса близко, а в Одессе живет младшая сестра нашего папы, и семейные контакты очень тесные. Особенно после войны, потому что у мамы близких родных никого не осталось — погибли на фронтах, умерли с голоду, пропали без вести. Вся семья только по отцовской линии.

Пока родители были на Камчатке, мы привыкли все свои проблемы и не проблемы решать самостоятельно. По возвращении мама с папой опять взяли нас под крыло — со всей любовью и деликатностью, но мы уже сами стали на крыло, нас манила свобода хотя бы в масштабах семейного очага. И тут как раз моего мужа пригласили работать в соседнюю столицу — Минск. Тем более это как бы его малая родина, мой Вадим Романович, в быту Дима, родом из Белоруссии. И человек он довольно известный, несколько лет был абсолютным чемпионом Литвы по гимнастике. Забегая вперед, скажу, что он и потом, на тренерской работе был более чем успешен, и школа Олимпийского резерва, которую он сначала построил и долгие годы возглавлял в Минске, ее и теперь называют школой Шегельмана, выпустила не одну плеяду спортсменов, прославлявших родину, да и позднее еще одна такая же школа была создана под его руководством в Вильнюсе. Мы спустя годы туда вернулись, как бы ближе к «родным пенатам» (хотя точнее признать, что к родным могилам), и в этой школе он проявил себя так, что и по сей день коллеги помнят и ценят, хотя уже четвертый десяток лет, как мы живем в Израиле.

Это все я к тому, что жизнь моя текла в тени двух знаменитостей — сестры и мужа. Я, насколько могла, старалась не позиционироваться как родственница. На своем достаточно скромном месте старалась быть самой собой и только самой собой. Работала в книжном издательстве, между прочим, старшим научным редактором. Растила сына, вела дом, понемногу писала, в основном рассказы, иногда и стихи, потом, когда папы не стало, ухаживала за мамой, у нее было больное сердце. Проще говоря, никого не трогала, «примус починяла» и довольствовалась тем авторитетом, какой сумела себе добыть собственной жизнью, не вмешивая близких с их возможностями. Но одно исключение все же случилось, и об этом я должна рассказать.

Я заканчивала университет, муж работал преподавателем на кафедре физвоспитания в пединституте, все еще чемпионствовал на состязаниях всех уровней, да и успехи в тренерской работе уже мог предъявить при необходимости. В институте стали все громче поговаривать о грядущем сокращении штатов и, понизив голос, добавляли, что это на фоне заметно возрастающего государственного антисемитизма. Не дожидаясь крайних ситуаций, мой муж собрал все свои чемпионские грамоты и медали, красный диплом каунасского института физвоспитания (есть более серьезное полное название, но так понятнее) и отправился в ближайшую столицу Минск. Всей езды тогда было 3 часа электричкой, говорить не о чем. И, как я уже сказала, его тут же пригласили на тренерскую работу. Этот год, пока я готовила и защищала диплом, мы так и жили в основном в электричке. А потом я с новеньким своим, выстраданным бессонными ночами (у меня тогда уже был маленький ребенок) университетским дипломом приезжаю в Минск, мы получаем от спортивного клуба роскошное жилье — комнату размером 11 квадратных метров в форме трамвая с дверью и окном на торцах и соседкой вдовой полковника с ее сундуком в общей прихожей (это после вильнюсских родительских апартаментов с трехцветным дубовым паркетом, лепниной на потолке, изразцовыми голландскими печами и высотой потолков чуть ли не четыре с половиной метра) — и начинаем самостоятельную семейную жизнь с моих поисков работы.

Каждое утро я отправлялась на ее поиски. Вечером возвращалась ни с чем. Изумляться нечего, я напоролась на житейское воплощение сиюминутной политики — все тот же пятый пункт, пятая графа, пятый угол. Пятая точка. Чувство такое, что я уже была везде и везде получила отказ. Как жить?

— Лина, ну как жить? Вот ты как живешь? У тебя такого не бывает, что ли? Или ты в каком-то другом мире, не там, где мы все? Научи ты меня, что делать. А то мне уже кажется, что я никому на свете не нужна, ни на что не гожусь, только котлеты жарить… — это наш с сестрой телефонный разговор, в те времена это было сложное мероприятие — пойти на почтамт, заказать разговор, дождаться связи… в общем, не соскучишься.

— Ты только в панику не впадай. Научить я тебя не могу, нет такой науки. Не буду врать, что я ни с чем таким не сталкиваюсь, ты же видела по телевизору эту неприличную конференцию, которую организовал антисионистский комитет советских евреев — на всю жизнь макнули. Я думаю, там не только нас, участников, но и самого председателя, дважды героя Советского Союза Драгунского, да всех нас, как цыплят на зерно, пропагандой приманили. Да разве лишь это, родная, всего не перескажешь, только успевай поворачиваться! Но помочь тебе я все же попробую. Жди.

Ну конечно, все должно быть хорошо. Лина обещала — расшибется, но все сделает. Не было такого, чтоб сестра не выполнила обещанного. За всю жизнь не было. Если в принципе можно помочь, она поможет… Если… Надо просто подождать.

Ждать пришлось совсем недолго. Да, я, обжегшись неудачами, сестре, конечно, верю, она в жизни меня не подводила, но сама уже ничего особо и не жду.

— В конце концов, почему я должна быть в рабстве у своего диплома? Мало ли работ на свете! Вон мама, когда припекло, пошла кухарничать — и ничего. Еще можно нянькой. Или… — унижение паче гордости, я понемногу сама себя распаляю: — Вот пойду продавщицей, нет, уборщицей, нет, дворником…

И тут вызов к телефону от Лины. Она сообщает кратко и жестко, в телеграфном стиле:

— Сама понимаешь, никаких гарантий, как получится. У вас там третий секретарь ЦК — по культуре. Зовут Василий Трифонович. Сегодня вторник. Ты должна быть у него в четверг — послезавтра. В восемь утра получишь пропуск в окошке у входа. Паспорт предъяви. Веди себя вежливо, не задирайся. Думай, что говоришь. Потом дай знать. Все. Ни пуха…

Мое «к черту» повисает уже на коротких гудках.

К этому визиту я готовилась, наверное, как к венчанию. С вечера достала из шкафа самое свое любимое шерстяное платье, начистила до лакового блеска туфли, пожалела, что не успела постричься, а потом сама себя одернула: не на свидание же, в самом деле, чего так уж выше головы прыгать. Ночь, понятно, бессонная, и к утру я в том самом предэкзаменационном нервном состоянии, когда голова работает четко, но только в одном направлении. О завтраке и думать неинтересно, чтобы не отвлекаться. Без пяти восемь я у окошка рядом с входом в ЦК. Пропуск выдают сразу, объясняют, на каком лифте подняться, в какой кабинет идти. Секретарша — молодая, приветливая, вполне демократичная. Я запыхалась в цековских бесконечных коридорах, она предлагает сесть, отдышаться. Минуту сидим молча.

— Вас зовут София Шегельман, я не путаю? — любезный тон, приветливый взгляд.

— Точно, София Шегельман, по отцу Быстрицкая.

— Очень приятно. А я Татьяна Бедаха. Нет, не пугайтесь, это фамилия такая. Я вам желаю успеха, только надо немного подождать: Василий Трифонович просил извиниться, у него неожиданный важный посетитель — академик Келдыш из Москвы приехал. Вот журналы, посиди, полистай, — секретарша по-свойски переходит на ты.

Часа два я листала журналы, букв перед глазами не различала, в ушах начало звенеть. Мне бы глоток кофе или, еще лучше, стакан воды, да неудобно просить. Наконец дверь открылась, вышел действительно сам Келдыш, приветливо помахал секретарше и ушел, я вопросительно смотрю на Татьяну, та коротко бросает:

— Щас, — скрывается на мгновенье за дверью, потом возвращается и сообщает, пряча глаза:

— Еще чуть-чуть подожди, ему надо «перья почистить».

Я в первое мгновенье даже не поняла, о чем речь: неужели секретарь ЦК пишет старинной ручкой-вставочкой с перышком? Но это только мгновенье, от сосредоточенности. Еще час самообразования с помощью старых журналов. Снова дверь открывается, из недр высокого кабинета выскакивает птичьей походкой пожилой человечек: маленького роста, в каком-то нелепом галстуке алого цвета. Он очень внимательно рассматривает меня, даже просит встать, обходит вокруг, потом вздыхает и с непередаваемым одесско-бобруйским акцентом сообщает:

— Ви очень красивая девушка, только ви неправильно пострижены. Вот тут надо покороче, тут можно длиннее и никакой челки. Ви слышите, никакой челки! — потом оборачивается к секретарше, фамильярно прощается: — Пока, детка, — и легко, как воробышек, скачет в коридор.

У меня ощущение, что схожу с ума, пытаюсь понять что-нибудь по лицу Татьяны, но та снова убегает к шефу, возвращается через несколько минут, поправляя одновременно прическу, юбку и макияж и уверенно инструктирует:

— Сидишь еще пять минут, пока он отдышится от своих процедур, потом заходишь, у тебя на все про все пятнадцать минут, сосредоточься.

Наконец я на негнущихся ногах вхожу в кабинет высокого начальства. Хозяин кабинета даже выбирается из кресла, обходит стол, здоровается за руку, потом возвращается на свое партийное место, взмахом руки показывает, что можно сесть. В кабинете много мебели темного цвета и густой запах дорогого одеколона. Партийный босс красив и ухожен, картинная седая прядь оттеняет черную густую шевелюру. Каблуки выше, чем принято у мужчин, но роста он даже с каблуками не выше среднего. Демократично предлагает рассказать суть проблемы. Я так долго готовилась к этому разговору, что, как по шпаргалке, начинаю четко излагать свою «одиссею». Но на первой же моей фразе открывается какая-то незаметная дверка сбоку, оттуда выпархивает некая воздушная особа в кружевном фартучке и кружевной наколке на волосах, она катит перед собой столик на колесиках, перекрытый белой салфеткой.

— Василий Трифонович, можно подавать? — девушка даже приседает слегка от усердия.

— Давай, конечно.

И она расстилает салфетку перед боссом, ставит тарелку, кладет прибор, из серебристого судочка наливает суп, на тарелочке хлеб, солонка, перечница, потом на другой тарелке какое-то еще блюдо с восхитительным запахом, в маленькой вазочке что-то типа мороженого, наверное, крем, потому что не тает, и еще кофейничек и чашка с блюдцем. И барышня бесшумно уходит в ту же дверку, а хозяин кабинета тут же начинает шумно хлебать свой суп и дальше согласно описанному меню.

Под эти звуки я поспешно излагаю свою историю, особо останавливаясь на том, как мне попеняли, что я не мужчина и что белорусский язык у меня не родной.

— Ну, все правильно, мы должны ориентироваться на национальные кадры, — резюмирует главный начальник по культуре, отирая рот ладонью, а потом ладонь салфеткой.

Я сглатываю голодный ком в горле и со всей доступной вежливостью задаю свой главный вопрос:

— Василий Трифонович, а мне как жить? Меня для чего пятнадцать лет учили? Или все зря и я совсем стране не нужна?

Он в ответ сдвигает в сторону посуду, откуда-то берет листок бумаги, пишет две строчки, размашисто расписывается, кладет в фирменный конверт.

— Вот с этой запиской пойдете к председателю Комитета по печати. Он поможет.

Высокий партиец вежливо встает, смотрит на часы и молча показывает на дверь.

— Ну как? — сочувственно спрашивает секретарша.

— Хорошо быть секретарем ЦК! — убежденно сообщаю я.

— Да ну-у, вот женой секретаря… — мечтательно поправляет она. Одно слово — Бедаха.

С этой запиской, не заходя домой, голодная и злая, я отправляюсь в комитет по печати — благо все важные структуры в городе размещены кучно, наверное, для удобства чиновников. Мне вежливо объясняют, что здесь не проходной двор, надо записаться на прием заранее. Я показываю свой цековский конверт — и «сезам, откройся» — двери распахиваются. За полчаса я прошла каскадный крутой спуск от секретаря ЦК до директора книжного издательства, у которого уже была раньше и получила отказ. Он и на этот раз не горит желанием меня осчастливить:

— Послушайте, мало ли кто что вам там напишет! Я ведь вам уже объяснял, у меня просто нет вакансий, для своих не хватает, а вас я, можно сказать, знать не знаю. Идите себе, — машет он рукой на меня как на надоедливую муху.

— Конечно, я понимаю, только вы мне, пожалуйста, это все напишите прямо тут, на направлении, — и я пойду.

Долгая-долгая пауза.

— Ладно, что делать, когда прямо руки выкручивают!.. Сегодня у нас среда? В понедельник к девяти на работу. Пойдете корректором? Это самое начало процесса, но очень важное. Без главного редактора издательство вполне может обходиться довольно долго. Без корректора — ни дня.

Чтобы работать корректором, не надо заканчивать университет, достаточно хорошо учиться в шестом классе у хорошего словесника. И все же, все же! Сколько раз потом в своей жизни я повторяла эти слова директора издательства уже совсем другим людям, в других ситуациях, с других позиций.

Вот так я, можно сказать, с подачи моей старшей сестры Лины ступила на свою профессиональную стезю. Как она организовала этот мой визит, я по сей день не знаю — мы никогда в подробностях не обсуждали. Тогда я еще раз ощутила, как это важно — крепкий, надежный тыл.

В этом издательстве я проработала 18 лет, от корректорского стола до редакторских многодневных сидений-дискуссий с учеными, академиками, профессорами. Как всегда, как везде, было и хорошее, и плохое. Вспоминать я больше люблю хорошее. Когда сестра приезжала ко мне, я обязательно приводила ее в издательство и теперь с удовольствием рассматриваю старые фотографии — черно-белые, любительские, выцветающие, но мы там молодые, устремлены всегда в завтрашний день и дальше. И все живые!

* * *

А потом наш папа-доктор заболел. У нас, его дочерей, и у мамы сердце разрывалось смотреть, как он старается не показывать, насколько ему плохо, какие страдания испытывает. И, как врач, он знал свое будущее. Если бы это было сегодня, его бы спасли, он обнаружил опухоль на довольно ранней стадии. Но тогда эту болезнь не лечили. Тем не менее моя сестричка сделала все что могла, чтобы обеспечить хотя бы достойный больничный уход, врачей высокой квалификации, просто удобную палату. Мы перевезли родителей в Ригу. Положение осложнялось тем, что мама наша была после свежего инфаркта. Папе больничные медики пророчили очень недолгий срок. К великому горю, они оказались правы. Там были сестры-монашки, они все понимали с точностью до суток. Проходя по коридору, я услышала разговор двух монашек:

— Такая красивая женщина, жалко ее. Хорошо, что не понимает до конца, чего ждать, — на что-то откликается одна.

— А этот ее муж, тоже красивый старик… там безнадежно. Сегодня суббота, сроку ему до четверга, — отвечает другая.

Папе было 68 лет, маме 64.

Все так и произошло, как монашки говорили, но я и до этого знала, что теперь уже главная моя задача — уберечь маму. Удалось. Мама прожила без папы девять лет. Мы все, сколько нас на тот момент оставалось, — мы с мужем, наш сын, в то время еще школьник (Лина его так и называла — наш сын, дорогого стоит!), Лина, когда приезжала к нам, — старались, как могли, скрасить маме вдовство, да разве его скрасишь? Но я могу с уверенностью сказать, что одинокой мама не была, мы всегда, каждое мгновение находились с нею, были ее тылом, ее семьей. Но мама никак не могла привыкнуть к Минску — уж очень от Литвы отличается. И мы вернулись в Вильнюс, обменяли квартиру, начали новый этап, были уверены, что на всю жизнь. Получилось — до последнего вздоха мамы, до того дня, когда я закрыла ей глаза и она обрела вечный покой рядом с местом упокоения отца…

Не стройте долгих планов, не заставляйте Бога смеяться. Вдруг совершенно неожиданно для себя мы с Линой оказались гражданами разных государств.

Но еще до этого случился Чернобыль, и моя сестра вспомнила свою комсомольскую юность — поехала туда, в самое пекло, с творческой бригадой поддержки ликвидаторов аварии. Как же я ей благодарна! Она там среди других ликвидаторов встретилась с самым дорогим — с нашим сыном. Он пробыл непосредственно в опасной зоне 100 суток, и потом мы еще, наверное, год его отпаивали бульонами да соками. А когда Лина приехала к нам после его возвращения, они, как два партизана, на все мои вопросы молча улыбались. Нет, потом сын все же много чего рассказал, как подлинный врач и внук своего деда, и старался, чтобы не звучало очень страшно. Иногда это у него получалось.

А потом под чарующие звуки «Лебединого озера» СССР рассыпался на составные части, как карточный домик. Но к этому моменту мы с сестрой уже проживали в разных государствах: мы с мужем, наш сын с женой и двумя детьми переселились в Израиль.

Первые шесть лет нашей «заграничной» жизни сестра прилетала к нам ежегодно. Ей все, что видела, было интересно, но исключительно как экзотика. Ради встречи с экзотикой однажды мы с друзьями повезли Лину на старинную сыроварню, там очень вкусные сыры, каймаки и другие молочные деликатесы. И пикантный дизайн под цыганский табор. Столики впритык к кибиткам, имитирующим цыганские, в них тоже легкие столики. В общем, экзотика. Пока мы уплетали молодой сыр вприкуску с манго, за моей спиной раздался странный шум, через мою голову перелетел пестрый петух, приземлился на столе и начал склевывать наши закуски. Мне было смешно, наш приятель Боря (светлая память) обиделся на меня: я согнала нахального гостя со стола, такой шикарный кадр испортила, не удалось сфотографировать. А сестричке моей этот сюжетец вообще не понравился. Она на самом деле была до болезненности чистоплотна и брезглива. Бывали случаи, когда она, вернувшись после трудного спектакля, вдруг вспоминала про какой-нибудь труднодоступный шкафчик, который давно не приводила в порядок, и, преодолевая усталость, хваталась наводить чистоту. А у нас тут петухи по столу ходят, трясут своими алыми гребнями. Она сюда не хотела. Она хотела к себе домой, в Москву.

— Не представляю, как жить, если ты едешь, например, в автобусе или сидишь в парке на скамейке, а рядом с тобой люди что-то говорят и ты ни слова не понимаешь!

— Знаешь, когда-то, много десятков лет назад, когда мы только приехали в Литву из Украины, я, школьница, заблудилась в лабиринтах Старого города. Зима, вечер, снег блестит, луна и звезды — все привычное, знакомое, людей вокруг нет, и я не знаю, как попасть домой. Вдруг откуда-то вынырнул человек с нетвердой походкой. Он передвигался, держась за забор, и произносил непрерывный монолог. Я за всю тогдашнюю свою жизнь столько матерных слов на заборах не читала, сколько услышала от него. Страшно было очень, но я различала его слова, выбирать было не из чего, и я бросилась к нему за помощью. Оказалось, что других слов на русском языке он не знает, меня не понимает, и дальше были длинные и страстные тирады по-литовски, в которых я не понимала не то что ни слова — ни буквы. Я и до того пьяных всегда боялась, а тут бросилась бежать сломя голову. Не помню, как я тогда добралась домой, но после того случая стала усерднее заниматься и довольно быстро освоила литовский.

— Это ты так умничаешь, потому что тебе по существу сказать нечего, — осадила меня сестричка.

— Есть мне что сказать по существу! Говорю: никогда нельзя бояться начинать сначала. Мы при рождении ни одного языка не знаем, весь наш лексикон — «уа» да «агу». Дальше живем и учимся — ползать, ходить, думать, говорить. На каком языке? А на каком надо!

* * *

Теперь, когда моей сестры больше нет, я постоянно перебираю в памяти наши встречи, споры, разговоры день за днем. Может, она и права была тогда? Положа руку на сердце, мне нечего ответить.

Все шесть первых лет моей жизни в Израиле в каждый свой визит сестра уговаривала меня вернуться в Россию. Я в ответ уговаривала ее перебраться к нам, жить одной семьей, как это и должно быть хотя бы по голосу крови, если не по велению сердца. Пока Лина служила в театре, эти наши разговоры носили какой-то совещательный, превентивный характер: Лина ни разу не позволила себе сказать «нет!». И я искренне верила, что в конце концов уговорю ее. А у сестрички была надежная отговорка — театр.

— Сестриченька, ну нельзя же так, живем чуть ли не на разных концах света, как неродные! Ты должна переехать к нам! — это я в тысяча первый раз возвращаюсь к той же теме.

— Почему это я должна? Я же старшая! Мне папа, уходя, твердил: «Береги семью!» Я, как могу, берегу. Но почему это не вы ко мне, а я должна срываться с места и лететь к вам?

— Потому что нас много и все при делах — учеба, работа, быт. А ты одна…

— Как это я одна? — взвивается моя сестричка. — Я не одна, у меня театр, это еще прочнее, чем семья. Если бы вы вернулись, всем бы место в жизни нашлось, у всех бы все сладилось. И знаешь, что я скажу, мне теперь уже трудно стало в такие дальние путешествия пускаться, больше не полечу. Да и врачи летать не советуют.

Этот разговор был, когда она прилетела к нам в последний раз, то есть, в 1996 году. Дальше каждый год я летала в Москву, чтобы подержаться за руки, о многом помолчать вместе, а главное — поговорить, обсудить все, вспомнить обо всем. Просто посмотреть друг на друга. Изредка выпадало счастье слетать два раза за год. Иногда встречались в Вильнюсе — там похоронены наши родители, а лету из Москвы 20 минут, устать не успеешь. Еще однажды мы вдвоем поехали отдыхать в Плес, так славно было пожить совсем без забот и обязанностей, устраивать долгие пешие прогулки! Иногда кто-то из отдыхающих пытался к нам пристроиться — конечно, всем всегда хотелось хотя бы пройтись рядом, моя сестричка — большой и мощный магнит. Но мы особо не опасались, никто не мог приноровиться к нашему темпу: мы обе любили ходить очень быстро, за нами не поспевали. Теперь можно только хвастливо вспомнить.

— Я думал, вы просто гуляете, сказали бы сразу, что вы за кем-то гонитесь, я бы и шел своей дорогой, — возмущался очередной любитель совместных прогулок.

Мы смеялись и шли дальше привычным молодым шагом. Как было хорошо!

Время бежит быстро, но особенно быстро оно уходит в минуты счастья. У нашей мамы было любимое присловье: «Короткая встреча лучше долгой разлуки». Так-то оно так, и звучит красиво, только наши долгие разлуки с годами становились все более трудными, а встречи все более короткими, недостаточными: не успеешь оглянуться — уже пора обратно.

Мечтать не вредно

— Знаешь что, сестра, давай найдем место, где мы могли бы встречаться на более долгое время. Чтоб можно было не только нам двоим, а всем Быстрицким, всем нашим близким собираться, праздники вместе встречать, отдыхать в отпуск, правда хорошо? — глаза у Лины начинают сиять победными искрами, и я понимаю: у нее родилась идея.

Если Лину посетила новая идея, какой бы безумной она ни казалась, не избежать реализации. Эти путешествия сквозь тернии не всегда приводят к звездам, но идея всегда находит реальное воплощение. Такая у меня сестра! Была.

И мы начали искать дом. Теперь даже немного смешно вспоминать: начали вполне практично с ценовых возможностей. Оказалось, самые доступные цены… в Германии.

— Ну и что, — спокойно отнеслась Лина. — Нам же там не жить постоянно, приехали, побыли, повидались, подержались за руки, как мы любим, — и по домам. Твой муж, как и я, немецкий худо-бедно знает, и ты осилишь. Давайте поищем!

И мы с мужем взяли часть отпуска, поехали по Германии, а если точнее, по Баварии — искать семейный дом. Ради справедливости скажу, как было: хотя я честно начинала любой разговор с того, что мы приехали из Израиля, даже с мстительными интонациями (чтоб знали!), встречали нас дружелюбно, дома показывали охотно, цены были вполне доступные, чтоб не сказать смешные. Одна беда — кругом немцы. Да, я все понимаю, это другие люди, другое время, да и мы другие. Только что ж нам там делать? Это чужбина и ничем другим никогда не станет.

Стало ясно: лучше искать в Литве, в Вильнюсе. Там остались наши мама с папой, там остались наши воспоминания, и на то время еще оставались в живых наши друзья. Да и родные улицы, я на них выросла, Лину там узнавали и до сих пор помнят, впрочем, ее узнают и помнят везде.

Если бы не интернет, я бы и по сей день занималась вечным поиском, но в наше время это не так сложно и не так долго. Сначала мы отсмотрели на экране компьютера множество выставленных на продажу домов разных лет застройки, а если совсем точно, то чуть ли не разных эпох, во всяком случае, на стыке XX — ХXI веков. Было несколько предложений, но еще больше было бумажных вариантов, то есть существует проект, а дом когда-нибудь, впрочем очень скоро, будет построен. Или не будет. И вдруг — то самое, что нам нужно. Готовый дом, недавней постройки, но уже несколько обжитый. То есть после первичной осадки, но еще не впитал чужие запахи и судьбы. Можно показывать Лине. И моя старшенькая приехала смотреть, что мы нарыли. Сказать по правде, я была уверена, что ей понравится, но все равно волновалась.

А у хозяйки дома при виде Лины от неожиданности даже челюсть отвисла, я ей говорила, что сестра приедет, но не называла, тем более по фамилии. Женщина удивилась и даже вроде обрадовалась, но цену все же снижать не стала.

— Мне нравится! Это то, что мы хотели! Ура, мы его нашли! — Лина как-то вся подбирается, загораются глаза, и я явственно вижу, как от всего ее существа мягкими волнами исходит сияние. Взгляд отвести невозможно!

Не в том дело, что у нее совершенный овал лица, или редкостный разрез глаз, или особо сочный цвет волос, или еще какая-то уникальная особенность, неповторимая черта. А в том, что вся она в целом, со всей своей яркостью, сиянием и полным собственным умением на этом фоне заниматься как бы не собою, чем-то совсем иным, может, пустяковым, сиюминутным, но при этом каким-то неведомым мне, а может, и науке неизвестным органом, неуловимым движением контролировать позу, ракурс, наклон головы, даже тембр голоса — все это вместе представляет собой законченный образ прекрасного, как сама красота в ее полном земном воплощении. Может, сказывается профессия, предначертанная генетически. Этими чувствами и мыслями занята я, а она — совсем не здесь:

— Берем? — в который раз спрашивает, пожалуй, не меня, скорее себя, и сама же отвечает: — Берем, конечно!

А потом, уже вечером, мы сидим в гостиничном номере — уютной мансарде средневекового здания, там всегда тепло и тихо, хотя это самый центр города, — мы сидим обнявшись, наш чай давно остыл, а мы строим планы, да так тщательно, что, кажется, вот они прямо тут, перед глазами, поднимаются, как реальные стены реальных комнат, наполняются теплом и голосами близких, ароматами незабытой любимой еды из кухни нашей мамы, волнами прекрасных воспоминаний.

И дальше в моей памяти как-то слились воедино множество наших разговоров, сожалений, надежд. Теперь все это возвращается ко мне единым потоком, преследует, не дает полностью вернуться к повседневности, к обычному быту с его пестрым однообразием.

— Представляешь, это наш с тобой дом, мы в нем хозяйки, и мы можем собрать здесь не просто всю нашу семью, но намного шире — всю нашу фамилию, дальних и ближних, тех, кого знаем, и тех, кого никогда не видели, но кого знают те, кто точно от наших корней… И всех их соберем мы с тобой! Ради этого стоит и потрудиться, и потратиться. Я хочу, очень хочу. А ты?

— Так это ведь я и предложила. По правде сказать, моя идея немного другая, я просто хотела, чтобы было место, где нам с тобой комфортно встретиться, побыть вместе, ближним кругом, с нашими младшими, с нашими воспоминаниями о маме-папе, с возможностью прикоснуться к граниту с их именами — мы ведь приезжаем сюда нечасто, один-два раза в году. А если нас ждет дом, можно прилетать на праздники, на Новый год, например… Вон и голубая елочка во дворе уже ждет нас, только гирлянды повесить…

— Ну, и тоже славно. Конечно, я понимаю, всех собрать можно один — максимум два раза. Но нас ведь и ближних не так мало: мы с тобой, наши дети-внуки, а когда-нибудь и правнуки появятся. Это ведь будут и мои правнуки, раз мы с тобой решили, что вырос НАШ сын, растут НАШИ внучки, значит, и правнуки будут НАШИ, верно? Потом, наш Братец Кролик, неважно, что у него другая фамилия, росли-то мы от одного корня. Еще вся наша украинская родня — двоюродные, троюродные, все, кто живы! А еще — ты и не знаешь, есть несколько человек с нашей фамилией, причем не только в Москве, в разных странах живут, я так и не знаю степени родства, но точно родня. В общем, наскребется. Хорошо, что дом большой, всем места хватит.

— Да, еще я, не помню, может, и не рассказывала тебе, как лет 25 назад, считай, четверть века, я тогда в газете работала в ночную смену, глаза на лоб лезут, а тут из цеха несут горячие еще, только испеченные завтрашние газеты. И я боковым зрением вижу собственную фамилию. Оказалось, некий человек, всю жизнь проживший в Стамбуле, одинокий и старый, ровесник нашего папы, да еще и земляк по рождению, ищет родню. Мы с ним какое-то время переписывались, пока жив был, степень родства так и не узнали, но, судя по фото, наверняка не чужой, тот же тип внешности. Его уже нет в этом мире, но я к тому, что родни много, если поискать.

— А это я как раз помню, ты о нем рассказывала, даже одно письмо мне переслала, где он каких-то родственников описывает, американских. А почему ты их искать не стала?

— Мы тогда только покинули свое гнездо, репатриация, может, и легче, чем эмиграция, но тоже, скажу я тебе, не пикник, скудно жили, не хотелось, чтоб подумали, что помощи ищем. А потом — забылось, про дом ведь мы с тобой только теперь надумали.

— Все верно. Знаешь, я уже теперь представляю, как мы с тобой будем приезжать сюда при каждой возможности. И будем готовить и есть то, чем кормила нас мама. А еще раньше — помнишь, бабушка с ее «французским луковым супом» — лук да картошка, ложкой молока забелены. Но бабушка умела убедить, что это и есть деликатес.

— Ну да, а помнишь, как мама в голодном 47-м откуда-то принесла кусок говяжьей требухи и полдня ее мыла-скоблила в деревянном корыте, а потом полдня варила-томила на плите. Как ели, совсем не помню, а как мама пыталась из этого еду делать — помню. И еще как наш сосед кошку свою больную лечил — таблетку закладывал в кусочек сливочного масла. Я тогда так кошке завидовала!

— А помнишь, как нам принесли большую картонную коробку под названием «рацион» — это была гуманитарная помощь из Америки, по плану Маршалла. Там какие-то орешки были, баночка с арахисовым маслом, но самое главное — там было платье из вискозы — солнечного желтого цвета и коричневый сутаж по окантовке! И как раз моего размера, как по мерке! Это за всю мою жизнь единственное желтое платье, больше этот цвет не носила.

— А ты хоть помнишь, что потом, много позже, я, когда подросла, это платье за тобой донашивала? Да я тогда все одежки после тебя донашивала. Не подумай, с удовольствием. Мне и в голову не приходило, что бывает по-другому.

Этих наших «а помнишь?», если подробно рассказывать, надолго хватит, но кому, кроме нас, это дорого?

— Как странно, столько всего в жизни было не было, а как уходим в воспоминания, все начинается с еды, с одежки… Что это — масштаб личности?

— Давай считать, что это масштаб прочности. Про голодуху, про все лишения надо помнить, это обязательное условие — как соблюдение приличий, даже, я бы сказала, как соблюдение законов гигиены. Мы ведь не воруем или, например, кошку не станем мучить не потому, что закон не велит, а исключительно потому, что это совпадает с нашими нравственными принципами. Мы привычно живем свою осмысленную жизнь. Мы помним и стараемся сделать все, чтобы этот ужас не повторился. Мы от мамы с папой получили и несем дальше, нашим младшим незыблемые принципы нравственности: работать, зарабатывать, разумно обращаться с тем, что у нас есть. Но этим свою жизнь не ограничиваем! Есть еще многое: семья, то есть кровные близкие и не кровные, но близкие по духу, — тоже семья. То, чем душа полна и жизнь заполнена — творчество и повседневность, моменты, порой граничащие с героизмом. Я помню, например, как ты поехала в Чернобыль, показала «ликвидаторам», что их не бросили. Хотя на самом деле их (включая среди тысяч других и нашего сына), конечно, бросили. Но ты и твои коллеги старались, как могли, смягчить удар.

Помню, что ты не раз бывала у меня на работе, в издательстве, но, думаю, вряд ли можешь сейчас рассказать о деталях: помещении, интерьерах, письменных столах. Я еще помню время, когда не было компьютеров, просто авторучки разных цветов. Редакция в этом смысле вряд ли отличается от любого офиса или библиотеки. А вот свои посещения театра, где ты служила, я хорошо помню, это ни с чем не спутаешь, ни с чем не сравнишь: лабиринты проходов под сценой, множество ответвлений и коридоров, вежливые приветствия всех со всеми при очевидном, более чем наглядном отсутствии интереса друг к другу — и сразу понятна причина: это не равнодушие, а, как ни странно, напряженный творческий процесс. Каждый бережно несет и боится расплескать накопленное.

Что рождалось в наших спорах

— У вас, артистов, часто роль замещает биографию. Если выразиться жестче и точнее, вы часто ради роли — не одной, а расширительно, на весь срок своей жизни — отказываетесь от биографии. В смысле «зачем мне одна своя жизнь, если я могу прожить десятки жизней, более ярких, более наполненных, чем одна моя земная». Не настаиваю на истине в последней инстанции, но часто думаю о твоих коллегах именно так. И полагаю, что такое решение диктуется… простой человеческой трусостью. Роль на подмостках отличается от роли в жизни тем, что она прописана до финала, известно, чем дело кончится, а кроме того, исполнитель в любом случае ответственности не несет. Даже если играет не так хорошо или не такую добропорядочную личность. Не он все это выдумал.

— Так ты же сама себе противоречишь. То есть невозможно понять, ты хвалишь или осуждаешь? — кипятится моя сестра. — Мы, артисты, хорошие или плохие? Мы нужны или не нужны? И давай возьмем шире — театр нужен или не нужен? Дальше выстраивается ряд: кино, литература, живопись… Вообще весь духовный спектр человеческой личности. Все, что не требуха.

— Ты только на свой счет не принимай: личности — они ведь разные. Ты сама не раз повторяла слышанное, например, от Гоголевой, да и от других ваших звезд: «Кто-то гребет к себе, а кто-то от себя». Я-то знаю твою реальную жизнь. Начиная от спасенных в войну людей и собственный твой бесстрашный характер, и умение заряжаться неизвестно откуда пришедшими грандиозными идеями и заражать ими тех, кто рядом. Я часто вспоминаю наши споры относительно придуманного тобой Женского центра: ты мне толковала, что это будет некое средоточие духовного и физического развития женщины. А я дотошно приставала: а в чем конкретно это развитие будет выражаться? Ты мне, как слабоумной, терпеливо втолковывала: ну, например, приучить себя после каждой еды рот полоскать, зубы чистить. Или зарядку по утрам делать, душ принимать. А я, как теперь понимаю, отбивалась: и для такой ерунды нужен целый центр?

Но позже, когда мы с тобой вместе корпели над конкретными планами, схемами, выбором направления, я, наконец, поняла весь глубочайший смысл твоей идеи. Если формулировать лозунгами, для краткости и доступности, — нести культуру в массы. Родная моя, ты всегда была склонна взваливать на свои плечи миссию, причем в государственных масштабах. И так старалась вовлечь в этот процесс меня!

— Идея была вполне жизнеспособная, если бы не главное зло нашего времени. Я имею в виду отнюдь не преходящие частности типа желчного начальника или брюзгливого соседа. Я имею в виду деньги. Когда нас начали использовать и отбрасывать за ненадобностью все кому не лень (стоит заметить, что некоторые уже просто почили в бозе, иные, пережив свои сроки на казенный кошт, теперь облеклись в новую респектабельность, а кто-то вульгарно все еще рассчитывает снова попользоваться при возможности), вот когда весь этот кошмар всплыл на поверхность, тогда только я поняла, что эту гору нам с тобой не поднять. Такая вот роковая ошибка, одна из многих. Как, помнишь, с этим нашим прекрасным домом. Мы ведь тогда его купили и радовались, я помню свой первый приезд. И как ты радовалась:

— Вот теперь смотри, он уже наш, этот большой и светлый дом, даже сад посадили — яблони, сливы, вишни. А елки, туи, бересклет уже росли там, нас дожидались. И старые липы за оградой, какая красота! А благоухание! Когда ты в первый раз ночевала в доме, как понравилась тебе твоя спальня на втором этаже с окнами на восток, помнишь? А там, за дорогой, березы, они и вдоль забора белокаменного, как стражи покоя. Красиво, правда?

— Красиво. И закат по ту сторону поля, что перед входом, особенно теперь, в августе… — тогда ты именно так говорила, я точно знаю, вполне искренне. Да ты и захотела бы — так не сумеешь соврать.

Но прошли годы, вначале ты прилетала или приезжала охотно, хоть и ненадолго. Потом — появилась новая нотка. И ты, приехав, чтобы повидаться со мной и побывать у родительских могил, через два-три дня все же перебралась в отель, а мне сказала:

— Признаюсь: я, оказывается, горожанка, не умею отдыхать на природе. Могу приехать на денек, а потом мне скучно, некуда себя девать. И вообще, мне проще у себя дома.

— Так ты и есть у себя. Это же наш с тобой дом, забыла?

— Все я помню, ничего не забыла, этот дом мы с тобой купили, здание принадлежит нам и двор тоже. Но все это не стало нашим домом и, наверное, никогда не станет. Знаешь, что такое наш дом? Это место покоя, место защищенности. Здесь я пока этого не чувствую. Мне здесь неинтересно. При всех красотах. Тебе нравится — живи, мне не надо. Это больше не мой дом.

— А где теперь твой дом? У тебя дома? У тебя в театре?

— Дома спокойно, но очень одиноко. Все тепло душевное — от собачки, я с ней, как с другом, делюсь. Она понимает. Театр? Я, когда уходила, грешным делом, уговаривала себя, что театр — это просто место работы. Ошибалась. Глупая и мелкая обида обернулась против меня. Всю жизнь знала, что для меня сцена — это сама жизнь. Я по ней тоскую день и ночь, да не вернешь. Всю жизнь театр был смыслом и счастьем моей жизни, давал мне ощущение ее полноты. Уход из театра стал роковой и непоправимой ошибкой. Глупая надежда на другую дорогу так и осталась глупой, неосуществленной и неосуществимой надеждой. Я просто стала ступенькой в карьере недостойного человека. Из признанного мастера превратилась в престарелую дебютантку, признаться кому-нибудь — засмеют. Приходится, как говорится, делать вид. Сижу в пустых стенах, жду, когда позовут. Одна радость — я помню закон сцены. И умею выстраивать драматическую роль. Особенно если не надо запоминать написанный кем-то текст. Это, похоже, удается: они верят, что мне нравится мой «новый образ».

— Ну ты так-то уж себя не принижай. Если вокруг вранье, так это не твое вранье, не твоим языком раскаленную сковородку лизать. Все, что тобою сделано, живо — и на экране, и на сцене. Совсем недавно в каком-то разговоре ты сказала: «Меня помнит народ». И это правда. Люди помнят тебя как мастера. Умные знают, что ошибаются все. Умные понимают, что чистую душу обмануть легко. Умные разберутся, кто прав, а кто преступник.

Не я одна помню каждую твою роль на экране и на сцене, в жизни семьи и в жизни страны. И, разумеется, я знаю до мельчайших подробностей твою роль в моей жизни и не представляю, как могло бы быть без этого. Если образовалось и проявилось в моей личности что-то стоящее, так это спасибо тебе. Ты сама, наверное, не знаешь, как многому меня научила! Начиная от вальса-фокстрота и умения управлять голосом. Начиная от непреложного правила доводить до задуманного результата все начатое, не жалея усилий. Начиная от понимания того, что к любому делу надо приступать, сначала включая голову, а уж потом руки-ноги. Я тебе больше сказать могу: я еще многому научилась, когда мне что-то не нравилось в твоей жизни. То есть я взяла у тебя, как надо, но как не надо — я тоже в большой мере из твоей жизни поняла.

— Ну, это тебе, наверное, нравится так думать, нравится нас развенчивать, а потом украшать. На здоровье, конечно, но странно: ты ведь никогда прекраснодушием не страдала, наоборот, я тебя, когда в театр приводила, всегда побаивалась, не скажешь ли что-нибудь слишком жестко, не обидишь ли кого-то.

— И как твои страхи? Оправдывались?

— Всяко бывало. Но мы ведь из-за этого в выяснение отношений не ныряли!

— Честно сказать, я вообще такого занятия между нами не помню…

Наши разговоры каждый раз были долгими, ведь мы говорили обо всем на свете…

Я все еще продолжаю…

Но однажды Лины не стало. А я все еще продолжаю мой нескончаемый разговор с нею. И понимаю, что она могла бы ответить. Просто знаю.

— Ты помни… Меня уже нет, я ушла. Совсем.

— Это не так и никогда не будет так: пока есть я, есть ты. Все наши разговоры были бы бессмысленны, будь это по-другому. И, как ни странно, мне кажется, я могла бы весь твой путь расписать чуть ли не по часам, с самого детства, с войны и все той же голодухи, к которой мы так незаметно для себя привыкли возвращаться. Я помню, как ты надевала гимнастерку, подпоясывалась солдатским ремнем и уходила в госпиталь на дежурство, на службу. А я оставалась в полной уверенности, что так и должно быть, так правильно, потому что ты взрослая и идет война. Тебе было тринадцать. Впрочем, я и себя считала взрослой, ходила одна по городу в неполных пять лет, выполняла поручения — принести домой выданный паек, прибрать в комнате, помыть посуду. Не так давно кто-то небрежно про меня сказал: «Она себя ветераном войны называет, хотя ей тогда четыре года было». И что тут возразить, сказанное наполовину правда, ты же помнишь, столько мне и было. Но ветераном войны я себя никогда не считала, скорее жертвой. Потому что я, как и все мое поколение, несу на себе это клеймо утраченного детства — отсутствия хлеба, игрушек, надежного крова, чувства безопасности и беззаботность. И все это на фоне постоянного чувства повышенной ответственности. За все. Мне проще сострадать, чем радоваться.

В лучах зла

Вопрос на засыпку: как это возможно, чтобы такая яркая, такая звездная, такая наполненная смыслом и радостью творчества жизнь закончилась настолько горестно, нелепо, оскорбительно? Наверное, я обязана рассказать и об этом, хотя с первого мгновения, как задумала написать о нашей с сестрой жизни, ломала голову: как обойти это имя, как не назвать здесь этого человека, не подмешать грязи в чистый поток? А не получится, потому что было и нельзя сделать вид, что не было.

С другой стороны, если здесь рассказать подробно всю эту оскорбительную, грязную уголовную историю, назвать имена и должности, похоже, может получиться неплохое учебное и вполне себе наглядное пособие для начинающих мошенников. То, что случилось с нами, не частный случай, это сегодня уже явление, грозящее стать опасным для общества. Если еще не стало.

Проходит и с возрастом все ускоряется время. Не могу сказать, что я теперь оцениваю случившееся со стороны, это по-прежнему убитый этап нашей с сестрой жизни, но все же, оглядываясь назад, я теперь более четко определяю и степень своей вины. Было так много подсказок, намеков, немыслимых совпадений, а я не видела, не замечала. Сестричка мне жаловалась на вранье, недобросовестность, неудобство, а я все уговаривала ее «относиться философски», ни разу не придумала и не предложила ничего более реально пригодного, чем мое всегдашнее «поедем к нам», а у нее такой надежный якорь, даже не один — Малый театр, Москва, Россия… Надо было уговорить. Я не сумела!

В один из моих приездов Элина меня ошарашила. То все твердила, что ей без театра жизни нет, и вдруг я слышу:

— Знаешь, мне тут посоветовали уйти из театра, и я думаю согласиться. Ты как, одобришь?

— Сестричка, родненькая, я со всей душой, но только при одном условии: если ты сразу же переселяешься к нам. И заживем все вместе! Наконец-то, как славно! А без этого уход из театра — погибель, чем ты дышать будешь?

— Да ну тебя, ничего ты не поняла. Носом буду дышать. Мне обещаны сольные вокальные концерты! Я смогу выходить на сцену так часто, как захочу. Например, в Кремлевском дворце. Не в том смысле, что я завтра побегу на эту именно сцену, но я верю этим обещаниям.

Я немного испугалась, и дальше дня два или три прошли у нас с Линой в этих спорах-разговорах. С моей сестрой спорить — дело безнадежное: если она что решила…

И сестра ушла из театра, поверила обещанию наладить безотказную организацию сольных концертов. А Лине уже восемьдесят третий год пошел и процентов на этот возраст в медицинской карте соответственно. Публика Лину знает и любит по кино, по театру. Для драматической актрисы она, конечно, с вокалом справляется, тем более что петь очень любит. А что певицами на девятом десятке не становятся — это кто ж напрямую отважится так обидеть?

А между тем с концертами прокол. Сестра все ждет, а концертов все нет. Изредка в каком-нибудь сборном концерте, что называется, «датском» (это, если кто не знает, к важной дате приуроченном), среди профессиональных вокалистов с одной-двумя песнями показаться — и опять ждать. Она, как потом призналась, очень страдала от этого, а мне не скоро рассказала, стыдилась, видимо. Но публика, спасибо ей, всегда была добра и великодушна. Потому что доктор Муромцева, потому что Лелька, потому что Аксинья, потому что полстолетия на сцене Малого театра. Потому что Элина Быстрицкая. На все мои вопросы про жизнь Лина всегда одинаково отвечала:

— Я ни на что не жалуюсь, все нормально.

А я простодушно верила. Никогда себе не прощу!

Довольно долгое время так все и тянулось. Когда я прилетала к сестре, все вроде бы нормально. Если, конечно, не считать очевидных следов времени. То хромота появилась, то вслед за этим тросточка, а потом и две тросточки… А я далеко, в Израиле, у меня работа в редакции русскоязычной газеты, у меня муж, ненамного моложе, чем моя сестра, у меня сын, бывший ликвидатор чернобыльской беды, у меня внучки с их школой, армией, университетом, работой. И уже правнуки. Может, я себя тешу, но и по сей день верю, что я им нужна.

А Лина все чаще в телефонных разговорах — они у нас стали ежедневными, спасибо, появился WhatsАpp — задает один и тот же вопрос:

— Сестрена, когда прилетишь? Я так соскучилась! Хоть посмотреть друг на друга, хоть за руки подержаться!

И каждый раз я отвечаю, что при первой же возможности прилечу. А где они, эти возможности? Вот и выходит, что прилетала не чаще чем раз в год, ну, может, пару раз дважды в год. А сестра все больше слабеет. В каждый приезд я затеваю старую песню:

— Родная моя, может, время диктует решения, пора все же к нам?

— Какой к вам, я ведь уже почти лежачая, мне только подумать от привычных стен оторваться — я уже и устаю!

Лина в это время уже не только из дома не выходит, почти с постели не встает. И на все мои ежедневные телефонные вопросы отвечает одной фразой:

— Я ни на что не жалуюсь. Как ты?

На этом фоне появляется грязная заметка в грязной газетке. Это когда я уже своими глазами увидела и обнаружила документальное подтверждение всего наворота преступлений и потребовала восстановить порядок. И обрушился на меня вал грязной и отвратительной клеветы. Все, что могли придумать, придумали, все, что сумели сочинить, сочинили. Со ссылками то на соседей (я искала, хотела в глаза посмотреть, но не нашла их), то на друзей — чьих? Газеты запестрели густопсовыми подробностями, ничего общего с реальностью не имеющими. Телевидение в стороне не осталось: Первый и второй московские телеканалы наперегонки собирали боевые команды людей, которых я в жизни не знала, как и они меня, и те, перебивая друг друга, наперебой рассказывали всему миру, какая я преступница. В общем, ославили меня на старости лет.

Весной 2019 года сестра ушла навсегда. А теперь всеми судами уже доказано, что преступница не я.

Я не уберегла от преступного посягательства сестру, да и сама не убереглась. Не стану рассказывать, как меня заманили в ловушку Первого телеканала на программу о творчестве народной артистки Советского Союза Элины Авраамовны Быстрицкой, как меня там смешивали стесняюсь сказать с чем.

Творчество прославленной актрисы, личностные характеристики человека, сыгравшего серьезную роль в развитии национальной культуры, в той телепрограмме и последовавшей за нею череде убийственных публикаций не присутствовали, зато через край было грязной и позорной клеветы.

Но это все уже в прошлом. Да, меня эта история раздавила и состарила. Да, я больше не чувствую вкуса и аромата жизни, но виноват в этом не модный и страшный коронавирус. Это ширящийся и нарастающий захват троечниками, второгодниками, неудачниками культуры нашего времени, даже современной цивилизации. Захват с целью уничтожения. Зачем? Может быть, непреодолимая страсть захвата, желание подчинить себе все? Как противостоять опасности?

Таких, как моя сестра Лина, больше нет.

Ряды жаждущих подчинять и присваивать ширятся. Имена на слуху. Сегодня подобные преступления понемногу приобретают массовый характер, подобно тому, как, например, были карманные кражи в послевоенную скудную пору очередей и безденежья. Теперь криминальная мысль сделала гигантский шаг, преступления стали крупнее, преступники по-прежнему вырастают, как стихи, неизвестно, из какого сора. Зато жертв себе они выбирают более осмотрительно, судя по публикациям, можно предположить даже, что уже создано некое стандартное «ноу-хау», потому что действуют эти люди как под копирку: втереться в доверие, убедить в своем бескорыстии и верности христианской морали, отсечь возможность свободного общения с близкими людьми, стать необходимыми в повседневных проблемах и потом уже снимать свою безжалостную жатву. Российское телевидение широко и охотно освещает эти сюжеты, правда, в таких извращенных акцентах, что это скорее может служить наглядным пособием для мошенников, нежели предостережением для беззащитных. Потому я взываю ко всем порядочным людям: насколько мы люди, настолько мы ответственны за все!

Оставаться людьми

На столе — горка непрочитанных писем. Адресованы не мне, сестре. Она не могла прочитать их: когда пришли эти письма, ее глаза уже почти не видели. Скольким людям за немалую свою творческую жизнь она отвечала на письма, сочувствовала, помогала! Скольким молча простила несправедливые обиды!

Теперь на письма ответить должна я: моей сестры Лины больше нет, а отвечать надо. Кто, если не я?

Писем всегда приходило много, в годы успеха, славы, триумфа — мешками, позже сотнями, десятками, в последнее время поток иссяк, редкий день одно-два. Их присылали домой, в театр, иногда нам, родным, с просьбой передать. Необходимо ответить. Нельзя прервать нить. Я обещала.

Держу в руках очередное письмо. Пришло из подмосковного города. Автора зовут Владимир Иванович. Остановлюсь именно на этом письме, потому что оно, с одной стороны, очень личное, а с другой, можно сказать, обобщающее. Человек душевно делится впечатлениями о том, как ему понравился вечер встречи со зрителями, где Лина рассказывала о своей жизни, работе, семье.

Но цель письма другая. Автор трепетно вспоминает своего покойного отца, описывает, как тот прошел войну, как был тяжело ранен и ему грозила ампутация ноги. Спас его отца от ампутации наш с Элиной отец, доктор Авраам Быстрицкий.

Подобных признаний было много; не только за период войны, и в более поздние годы нам иногда писали родители солдат, спасенных нашим папой-доктором. Мы всегда гордились им, всегда старались жить по его принципам, в любой ситуации оставаться людьми. Как жаль, что Лина не читала этого письма!

* * *

Во время визита в театр я поняла, что там для моей сестры в самом деле была семья: как внимательно ко мне отнеслись, как подробно рассказали обо всем, что могло помочь! Не напрасно я, собираясь на этот визит, спросила сестричку:

— Родненькая, меня Юрий Мефодьевич Соломин просил прийти поговорить. Что передать от тебя?

— Передай, что я тоскую по театру!

Я передала.

Мы с сестрой были семьей. Где бы ни находилась Элина, она всегда интересовалась жизнью нашей семьи, спешила поучаствовать не просто в повседневных делах, в решении любой проблемы. И очень обижалась, если я говорила, что мы управляемся, помощь не требуется. Всегда помнила, что она старшая. И понимала, что у меня был надежный тыл — родное плечо, терпеливое ухо, гарантия быть правильно понятой.

А многие ли знают, скольким людям моя сестра помогла получить необходимую помощь от муниципального начальства, получить квартиры в те времена, когда квартиры еще получали от государства? В скорбную минуту прощания, прямо на кладбище ко мне подошла пожилая женщина и, утирая слезы, рассказала, что работала в Малом театре гардеробщицей и еще в советское время только стараниями Элины получила от государства квартиру. «Век буду за нее Бога молить, где бы я теперь голову преклонила, старая да одинокая, если бы не Элина Авраамовна, светлая память?» Согласитесь, дорогого стоит.

А то, что Элина Быстрицкая в военные годы числилась «сыном полка», потому что официального названия «дочь полка» никто не придумал, вообще почти никому не было известно.

Более пяти десятков лет люди приходили в театр на спектакли с участием Элины, благо Академическому Малому театру всегда было, что сказать публике. Зрители видели блистательную звезду сцены и экрана, аплодировали, восхищались, но кому когда приходило в голову соотносить титулованных героинь актрисы с ее собственной героической судьбой комсомолки, советской девочки, ветерана войны?

Мы все совершаем в жизни ошибки, больно бьемся о них, но исправить можно далеко не все и не всегда. Такой ошибкой приходится признать уход Элины с театральной сцены, где она была признанным мастером. Отчасти виноват паспорт — в смысле возраст, драматический спектакль требует очень много сил, а когда здоровье напоминает о себе болью, эти затраты многократно увеличиваются. Отчасти виноват характер — неукротимое стремление жить полной жизнью, а значит, всегда искать новые грани, всегда стремиться постигать новые горизонты. Отчасти детская доверчивость, вера в хорошее даже там, где его нет по определению. И она ушла с театральных подмостков, попробовала себя в вокале. Конечно, она знала рамки своих возможностей в новом облике. Но верила в своего зрителя, верила, что он поймет ее, простит, не упрекнет. Сама получала удовольствие от процесса и старалась заразить этим чувством зал. И зритель ее понял и простил.

Что теперь остается? Просто слушать и погружаться в чистый мир красоты и правды. Верить, как верила она, что поступает правильно. И помнить.

Никто не знает, как болело мое сердце после этого шага сестры, ее ухода с драматической сцены. Мы ведь понимаем о своих близких больше, чем они о самих себе. К несчастью, я была права. И вот теперь ее нет рядом, и я постоянно веду с нею безмолвные бесконечные диалоги. И она мне отвечает, соглашается или возражает… Я учусь жить без сестры…

Малый театр служил моей сестре вторым, а может быть, и первым домом 60 лет. И оставался для нее таким до последнего ее вздоха. Счастье, что эта любовь была взаимной. Театр в то горькое для нас время повел себя по отношению к своему ветерану, актрисе театра Элине Быстрицкой, как настоящая, теплая, родная семья. Всегда буду об этом помнить и всегда буду благодарна.

* * *

Я стремительно догоняю по возрасту свою старшую сестру, но я живу в семье — дети, внуки, правнуки, за меня есть кому постоять в нашем несовершенном мире. Не всем дано такое счастье. Давайте беречь одиноких, старых, беззащитных. Давайте будем помнить ушедших.

И любить живых!

Сегодня эстафету жизни подхватывают крепкие молодые силы — наши дети, внуки. Потомки. Новое поколение. Хочу верить, что это будут люди нашей культуры, нашей этики и нравственности, нашей ответственности. Потому что пришли времена трудные и непонятные. Нужна культура, наука, отвага, нужны знания и понимание, чтобы противостоять злу. Мы свое молодое поколение растили на этих принципах. Нам остается в него верить и помогать ему.

Иллюстрации

Моя сестра — народная артистка СССР Элина Быстрицкая

Папа и мама — Авраам Петрович и Эсфирь Исааковна Быстрицкие

Чудом уцелела эта старая фотография: слева направо — я, Миша и Лина

Так было всегда

После войны Лина окончила Фельдшерско-акушерскую школу

С мамой сестра была очень близка духовно, а как они похожи!

Всегда такая разная и такая родная!

Короткие встречи лучше долгих разлук

Две мои знаменитости — сестра и муж Вадим Шегельман, абсолютный чемпион Литовской ССР по спортивной гимнастике в 1950-е годы

Вымечтанный дом в Вильнюсе (теперь здесь детский сад)

Наш с Линой сын — доктор Петр Шегельман (вот кто продолжил дело А. Быстрицкого)

Наши внучки Анна и Евгения…

…и правнуки — А́дам, Эмили, Бен

Элина не ушла, она и сегодня со мной

Примечания

1

Это не современный Харуки Мураками, это в середине прошлого века широко шагал по всем советским сценам А. Арбузов, вслед за К. Тренёвым умело соединивший социальную тематику с любовной. — С. Ш.

Content

Элина Быстрицкая, София Шегельман
Дыхание в унисон

Элина Быстрицкая Долгое эхо любви

От автора

Полевая почта № 15938

На дальних подступах к мечте

Легкомысленные опыты самостоятельной жизни

Студентка, комсомолка, отличница

Назначение в тупик

Друг по имени Волк

Русские драмы с литовским акцентом

Неоконченная повесть со счастливым финалом

Несостоявшееся «Убийство»

На ближних подступах к успеху

Элина Донская

Долгое эхо любви

Девушка в красной косыночке

Выбор на всю оставшуюся жизнь

Спасибо всем — друзьям и недругам!

Любить и страдать

Полет на красный свет

Сладкая каторга

Невозможно победить себя

На дороге, ведущей во мрак

Без вины виноватая

Игры с жизнью

Поговорим о красоте

Маленькие секреты достойной жизни

Паруса «Эллины» (Давайте помечтаем)

Не надо кланяться судьбе

Виват, императрица!

Бог вам в помощь!

Сменить профессию? Легко!

Характер — это и есть судьба

«Сын полка» — дочь Победы

Жизнь как она есть

Вчера — сегодня — завтра

Моя Аксинья

Собственной персоной

Иллюстрации

София Шегельман В конце тоннеля

Через реку забвения

Начиная с желаний

Жизнь бьет наотмашь

Семья и окрестности

Война

Ожидание

На новом месте

На улице Шопена

Судьба — не судьба

У каждого свой ноябрь

Такие времена

Судьбоносное решение

Рука об руку

Так мы встретились

Долгий путь к началу

О времени, о жизни

По ходу жизни

«Красная площадь»

Ура, каникулы!

Под флером времени

Вперед и выше!

Мечтать не вредно

Что рождалось в наших спорах

Я все еще продолжаю…

В лучах зла

Оставаться людьми

Иллюстрации

Примечания