Джойс Кэрол Оутс

Ночь, сон, смерть и звезды

Joyce Carol Oates

NIGHT. SLEEP. DEATH. THE STARS.

Copyright © 2019 by The Ontario Review, Inc.

Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© С. Э. Таск, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Проза Оутс всегда кажется написанной без усилий; она своевременна, бесстрашна, бурна. Как будто ее автор решительно шагает по бездорожью и не оглядывается.

New York Times

И снова Оутс занимается потрясающей черной магией.

The Washington Post

Поистине монументальный труд – и до чего же современный. Блестящее препарирование всей нынешней культуры от, пожалуй, величайшего американского автора наших дней; незаменимый путеводитель сквозь бушующий вокруг хаос.

Star Tribune

Мастер острых диалогов и ярких портретов, Оутс наводит мощные чары.

People

Эта писательница всегда изобретательна, умна, любознательна и созидательна.

Гиллиан Флинн

* * *

ЯСНАЯ ПОЛНОЧЬ

Вот он, твой час, о Душа, твой полет за пределы слова,

Прочь от книг, от ремесла, день стерт, и выучен урок,

Полным ходом вперед, молча, зорко, любимые темы лелея.

Ночь, сон, смерть и звезды.

Уолт Уитмен

(Перевод Владимира Бойко)

* * *

Посвящается Чарли Гроссу,

моему первому читателю и любимому супругу

Пролог

18 октября 2010

Почему? Потому что он увидел нечто, показавшееся ему неправильным, и в его власти – как минимум его долгом – было исправить ситуацию или хотя бы попытаться.

Где? По пути домой, на автостраде Хенникотт, в 3:15 пополудни. Сразу за грязной, разрисованной граффити эстакадой, ведущей к бульвару Питкерн, где в начале семидесятых воздвигли трехметровый сетчатый забор, дабы оградить автомобилистов, направлявшихся в северные пригороды, от школьников-хулиганов, скатывавших по склону большие камни. Один водитель тогда погиб и многие получили ранения, не говоря уже о серьезных повреждениях транспорта.

Откуда? Из публичной библиотеки (там состоялся ланч с попечительским советом), которую Джон Эрл Маккларен (тогда мэр Хэммонда, штат Нью-Йорк) помог перестроить в середине девяностых, собрав в результате благотворительной кампании несколько миллионов долларов. С тех пор Джон Эрл, он же Уайти, за пятнадцать лет не пропустил ни одной ежегодной встречи с попечителями.

Он ехал на «тойоте-хайлендер» новой модели, по правой полосе трехполосного хайвея, на дозволенной скорости пятьдесят пять миль в час. Лучше не рисковать, если ты выпил за ланчем бокал белого вина (хотя Джон Эрл не считал, что такая доза алкоголя влияет на его вождение или что сторонний наблюдатель сможет нечто подобное заподозрить).

И тут, перед съездом на Меридиан-парквей (по которой через двадцать минут он благополучно добрался бы до своего дома на Олд-Фарм-роуд, где счастливо прожил вместе с дорогой женой бóльшую часть взрослой жизни), он увидел припаркованную на обочине патрульную машину с включенной красной мигалкой, и еще одну машину рядом. Двое полицейских в форме вытащили (молодого? смуглого?) мужчину из машины и, выкрикивая какие-то угрозы, стали со всего маху тыкать его лицом в капот. Джон Эрл сбавил скорость в шоке от увиденного, потом осмелился затормозить сразу за патрульной машиной, вышел и направился к копам, продолжавшим заниматься рукоприкладством, хотя молодой смуглолицый мужчина очевидно (для Джона Эрла) не оказывал никакого сопротивления, если не считать сопротивлением попытки закрыть лицо и голову от ударов. Подойдя к патрульным, Джон Эрл вскричал: «Хватит! Что вы делаете?», с вызовом, бесстрашно, как это делал бы сам в свою бытность мэром еще в прошлом веке, кричал в этом глухом, поросшем кустарником месте, в бедном районе Хэммонда, где царил полицейский произвол, о чем не догадывались даже такие белые американцы, казалось бы все знающие, как Джон Эрл Маккларен. А дальше произошла горячая перепалка, сохранившаяся в его памяти смутно, как и образ смуглого стройного водителя, сильно запуганного, не афроамериканца, а (скорее) индуса, в костюме, разорванной, заляпанной кровью белой рубашке и очках в тонкой оправе, которые с него сбили ударом.

Полицейские заорали на непрошеного зрителя:

– Полезай в свою машину и дуй нахер отсюда, мистер!

Но Джон Эрл осмелился еще приблизиться.

– Вы избиваете беззащитного человека. В чем его вина? – Адреналин зашкаливал. Он сразу дал им понять, что просто так не уйдет. – Я хочу знать, в чем его вина. Я сообщу куда следует, что вы применили избыточную силу.

Он как-то забыл, что ему шестьдесят семь и он уже добрых четверть века не мэр Хэммонда. Забыл, что у него двадцать фунтов лишнего веса (как минимум), что он легко заводится и принимает сильнодействующее лекарство от давления. В своем тщеславии он полагал, что, так как «Уайти» Маккларен был популярным мэром, всегда на стороне граждан, умеренным республиканцем, способным к политическим компромиссам, а также преуспевающим бизнесменом, другом и партнером по покеру предыдущего начальника полиции и многолетним донором Ассоциации содействия полиции, верившей (и не раз заявлявшей об этом публично) в то, что эта работа опасна и трудна и потому заслуживает общественной поддержки, а не критики, – в общем, офицеры его узнают, раскаются и извинятся. Как бы не так.

Вместо этого Джон Эрл оказался лежащим навзничь на грязной мостовой. Среди обломков стекла и запахов дизельного топлива. Упал так упал. Самостоятельно встать не получится. Невероятно, но копы обрушили на него всю силу своих кулаков (оба в перчатках), всю свою ярость и ненависть. Эмоциональный шок, физическая беспомощность. Еще никогда с Уайти Макклареном не обращались с такой жестокостью! Ни малейшего уважения к человеку, которым все восхищались…

Он попытался встать. Сердце колотилось как бешеное. Нога в ботинке саданула его в живот, в пах. Джон Эрл, истинный стоик, частенько отказывающийся от укола новокаина у зубного, скрючился от боли. Обычно бесстрашный, не думающий о предосторожностях, сейчас он смертельно напуган. Валяется на земле в твидовом костюме «шотландского дозора», который он когда-то купил на свадьбу родственника и из уважения всегда надевает на встречи с попечителями. Американская публичная библиотека – основа нашей демократии. Мы все гордимся нашей прекрасной библиотекой. Он поступил необдуманно, сняв подарок жены – голубой шелковый шейный платок от Диора по окончании официального ланча; этот платок мог бы произвести впечатление на офицеров, а так он выглядит растрепанным, дерганым и краснощеким (уж не пьяный ли? хотя какой пьяный с одного бокала вина); еще на офицеров могла бы произвести впечатление «тойота-хайлендер» (недешевый автомобиль), вот только он его вовремя не помыл, за что заслуживает отдельного наказания, и сейчас машина вся покрыта тонким слоем пыли. В общем, ничто не сработало в пользу Джона Эрла, беда обрушилась на него как лавина, и вот уже он валяется на каменистой обочине. Может, если бы он представился надлежащим образом как друг начальника полиции, знающий его по имени, это бы остановило бешеных копов, хотя вряд ли, все уже отрепетировано: Вмешался в действия правовых органов, поставил под угрозу безопасность полицейских, сопротивлялся аресту, вел себя агрессивно.

И что же дальше? Один из орущих офицеров склонился над беспомощным, невооруженным седовласым стариком и в бешенстве ткнул его электрошокером раз пять, отчего у лежащего сердце заработало с перебоями. Неужели такое возможно? Доктор Азим Мурти, молодой врач в детской больнице Сент-Винсент, впоследствии прикрепленной к Колумбийской пресвитерианской больнице, стал свидетелем этой жести, и хотя в обычных обстоятельствах он говорил бегло по-английски, сейчас из-за животного страха забыл все слова. Позже доктор Мурти будет говорить: я был испуган, растерян и не понимал, что́ полицейские мне кричали, а они это (видимо) интерпретировали так, будто я отказываюсь подчиняться их приказам. Он не понимал, почему они заставили его съехать на обочину, хотя он не превышал скорость на своей «хонде-сивик»; зачем его выволокли из машины с такой силой, что вывихнули левое плечо; почему, когда по их требованию он, превозмогая боль, полез за бумажником в карман пиджака (зря, наверно), один из полицейских покрыл его матом и ткнул лицом в капот так, что рассек ему лоб и сломал нос. Он угрожал его «поджарить», и Мурти даже в голову не пришло, что речь идет об электрошокере, а не об огнестрельном оружии. В тот момент двадцативосьмилетний Мурти, рожденный в индийском Кочине и переехавший в Нью-Йорк в девятилетнем возрасте вместе с родителями, был уверен, что неизвестно по какой причине взбешенные полицейские его убьют без всякого повода. Мурти не хотелось думать, что его остановили на автостраде из-за цвета кожи, которую он не без гордости не считал «черной», хотя и «белой» ее, понятно, не назовешь. Глядя на его костюм, белую рубашку и галстук, нетрудно было предположить, что он (скорее всего) не наркодилер и не бандит, так что вряд ли представляет угрозу для полицейских, если они пожелают увезти его в отделение без применения насилия. Мурти изображал из себя «невиновного», впрочем он и в самом деле не понимал, какие обвинения собираются ему предъявить. Наркотики? Убийство? Терроризм? Он с беспокойством вспоминал о массовых убийствах, беспорядочной снайперской стрельбе и «террористах» в Соединенных Штатах за последнее время, о чем говорили заголовки газет и новостные телевизионные выпуски, из чего можно было сделать вывод, что хэммондская полиция искала людей, имеющих при себе или в машине арсенал оружия, опасных личностей, по которым копы готовы открыть огонь без предупреждения. Бездомные, психически больные, с оружием или (на первый взгляд) без, могут представлять опасность, по мнению полиции, но доктор Мурти явно не выглядит как психически больной или массовый убийца. Даже если смуглый цвет кожи и очень темные глаза могли внушить особо внушаемым, что они имеют дело с «террористом», ламинированное удостоверение личности подтверждало, что он, Азим Мурти, доктор медицины, работает в детской больнице Сент-Винсент. И при нем, как и в его «хонде», не обнаружили ни наркотиков, ни оружия.

В полицейском отчете офицеры утверждали, что автомобиль доктора Мурти «вилял», а когда патрульная машина приблизилась сзади и включила красную мигалку, он прибавил скорость, словно пытаясь «уйти». Возникли подозрения, что в автомобиле есть наркотики или что водитель пьян, поэтому из соображений общественной безопасности они его остановили. По свидетельству обоих полицейских, водитель «оказывал сопротивление», «выкрикивал оскорбления и проклятия на иностранном языке», «совершал угрожающие телодвижения». Из соображений личной безопасности они вытащили его из автомобиля, но он сопротивлялся, и им пришлось применить силу и даже «надеть наручники». И тут рядом затормозила «подозрительного вида» «тойота-хайлендер». В водителе заподозрили сообщника арестованного, он представлял «явную опасность»: кричал на офицеров, размахивал кулаками, грозил их застрелить и сунул руку под пиджак, как будто за оружием. Опять же из соображений личной безопасности им пришлось бросить его на землю, усмирить с помощью электрошокера (пятьдесят тысяч вольт, двадцать пять ватт) и надеть на него наручники.

Этот «агрессивный, представляющий угрозу» водитель, изначально воспринятый офицерами как сообщник Азима Мурти, позже был идентифицирован как Джон Эрл Маккларен, 67 лет, проживающий на Олд-Фарм-роуд, в Хэммонде, Нью-Йорк.

Как впоследствии выяснится, ни Азим Мурти, ни Джон Эрл Маккларен не состояли на учете в полиции. У доктора Мурти и в его машине не было обнаружено ни наркотиков, ни оружия. Как и в случае с мистером Макклареном. Связи между ними не было установлено. Выяснилось, что электрошокер был применен к обоим мужчинам «из соображений безопасности», вот только доктор Мурти не потерял сознание и не впал в кому, как Джон Эрл Маккларен. Возможно, просто потому, что был на сорок лет моложе.

I. Бдение

Октябрь 2010

Музыка ветра

Легкий прохладный дождик, но уходить в дом ей пока не хочется.

Порыв ветра, и сразу дзынь-дзынь-дзынь.

Как приятно слушать убывающий перезвон колокольчиков, развешенных на деревьях за домом.

Испытывать такое счастье – можно ли это считать эгоизмом?

Что-то в этом октябрьском ветре, в насыщенном запахе мокрых листьев, в неясном небе, в серебряном звоне колокольчиков пробуждает в ней головокружительное желание, как будто она (снова) юная девочка и у нее вся жизнь впереди.

Все, что у тебя есть, было тебе дано. За какие заслуги?

Она (осторожно) засыпала корм в висящие над террасой кормушки для птиц. Кукурузные зерна, семена подсолнечника. В соседних ветвях уже притаились синицы.

Задачка из простых. Но ее еще нужно должным образом отработать.

Не сразу расслышала телефонные звонки в доме.

Ударен молнией

Его посадили на электрический стул? Ударило молнией?

Причем не один раз. Не сосчитать.

Помнит чей-то торс, лицо. И собственные руки, поднятые для защиты.

Электрические разряды. Оглушающие, огненные. Запах поджаренной плоти (точно?).

Ошибка. Он совершил ошибку.

Неправда. У него не было выбора.

Не ошибка. Скорее оплошность.

Но оплошность – это тоже ошибка, пусть и не такая серьезная.

Необдуманные слова. Безрассудные действия, предпринятые без поправки на возраст (а ты уже немолод!). Неосторожные шаги, которые тебя завели в самое неподходящее место – и теперь пути назад нет.

Уайти жаждет оспорить. Доказать свою правоту.

Но он онемел. Язык заполнил весь рот, гортань слиплась. Не может из себя выдавить ни слова.

Горло пронзила молния. Сожгла голосовые связки.

И это он, Джон Эрл Маккларен, Уайти, который всю жизнь был само красноречие!

Уайти готов протестовать. Он найдет слова, слоги, звуки, они слетят с его (влажного, а не сухого, как сейчас) языка, и свершится чудо речи… вот только бы вспомнить – как… он обратится – нет, не к присяжным, а к своему электорату, и выборы все покажут. Уайти Маккларен докажет свою правоту, в этом он не сомневается.

Какая боль! В области сердца.

Может, поставили шунт или клапан, а может, там, где было сердце, теперь стоит насос.

Блестящая серебристая проволока тянется (через артерию?) в мозг, странным образом по форме и текстуре напоминающий грецкий орех.

Запах горелой плоти, жженых волос.

Черепные кости. Кожные лоскуты.

Не спрашивает себя, почему все онемело в этом месте, где он оказался, весь как будто туго перебинтованный, почему здесь так темно и тихо, только громко бьется быстрый пульс или так струится вода… не спрашивает себя, пока.

Не хочет думать о том, что после удара молнии ты конченый человек.

Он должен доказать: оплошность исправима, не фатальна, не смертельна.

Дурацкая оплошность – это еще не последнее, что Уайти Маккларен собирается совершить в этой жизни.

Жестокая сестра

– Ой! Не пугай меня.

Она проходила мимо окна на втором этаже своего дома на Стоун-Ридж-драйв и случайно глянула вниз.

И кого же она увидела? Существо в чем-то ярко-желтом, в блестящем шлеме, на велосипеде, вовсю крутящее педали и быстро приближающееся к дому. Торчащие в разные стороны локти и колени делают его похожим на большое насекомое, освоившее на редкость уродливый велик, ржавый, заклеенный здесь и там черным скотчем.

В движениях этого существа столько отчаянной гонки, что пропадает всякое желание узнать причину, хочется отшатнуться к стене и спрятаться, не слышать топота ног на крыльце и громкого стука в дверь и отдаленного голоса: Беверли, это я!

Точно он?.. (Беверли отступила от окна, авось не заметил.) Вирджил?

Ее младший брат, пять лет разницы. Бродяга. Сколько они не виделись? Несколько месяцев? Год? У Вирджила Маккларена нет мобильного телефона, нет компьютера, нет машины, связаться с ним можно только через родителей, ну или написав ему письмо и наклеив марку на конверт, чего никто давно уже не делает.

Вирджил, кто ж еще. Хвастающийся своим старым уродливым великом, который никому не придет в голову украсть.

В дурацком скользком желтом дождевике. Как можно в нем ездить на велосипеде?

Не иначе как плохие новости. Иначе зачем Вирджил к ней примчался?

Он стучит в дверь, прямо под ней. Громко, грубо. Нет бы вежливо нажать на дверной звонок, как это делают нормальные посетители. Бев’ли? Х’лло? Она должна все бросить и побежать открывать дверь.

Сердце у нее протестующе заколотилось. Не побегу. Так и стой под дверью, черт бы тебя побрал.

Имей Вирджил здравый смысл и хорошие манеры (но откуда им у него взяться?), он бы одолжил телефон и предварительно ей позвонил. Ну почему он не может себя вести, как нормальные люди?

Беверли затаилась, с тревогой прислушиваясь. Уж не дергает ли он ручку двери, проверяя, закрыта ли она?

Конечно закрыта. Двери, окна. Все закрыто.

Сам Вирджил жил в общине с такими же оборванцами (как представляла себе Беверли), в большом доме-развалюхе на бывшей ферме, и двери там никогда не запирались просто потому, что нечего было украсть. А вот семья Беверли жила в Стоун-Ридже, где у всех не меньше двух акров земли, дома в колониальном стиле с четырьмя-пятью спальнями, аккуратно подстриженные лужайки.

Никаких заборов. Никакой «сегрегации». Хотя Вирджил утверждал обратное, и поэтому ему было некомфортно среди множества желтых табличек с предупреждениями: 15 МИЛЬ В ЧАС, ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ, ТУПИК.

Вирджил, видимо, знал, что сестра дома, и продолжал кричать и колотить в дверь.

(Но откуда такая уверенность? Чтобы увидеть ее внедорожник за гаражом, надо было обогнуть дом на велосипеде. Или он ее все-таки засек выглядывающей из окна?)

Чем-то похоже на детскую игру в прятки, которая когда-то их так возбуждала, они были все мокрые от пота.

Интересно, если бы входная дверь была открыта, подумала Беверли, он бы вошел? Скорее всего. Никакого уважения к границам дозволенного. У меня нет личной жизни, нередко повторял он, то ли хвастаясь, то ли просто говоря правду. И считал, что и у других ее не должно быть.

Она вспомнила: если маленький Вирджил не мог найти старшую сестру, он начинал канючить: Бев’ли! Бев’ли!, и, когда эти детские страхи и жалобы ее уже совсем доставали, она выходила из укрытия со словами: Я здесь, малыш-глупыш! Никуда я не пропала.

Какое счастье быть кому-то нужной. И с такой легкостью успокаивать испуганного ребенка.

Но сейчас другое дело. К черту Вирджила. Он опоздал лет на двадцать.

Ей не нужны его плохие новости. Его ажитация, его эмоции. Все в прошлом.

Она все сильнее ожесточалась, убеждая себя в том, что он ее предал.

Она не собирается вытаскивать его из долгов или из отчаянного положения. Это не к ней!

Она прошла через гостевую комнату в ванную со скошенной крышей. И заперла дверь на засов, как будто существовала серьезная вероятность того, что Вирджил вломится в дом и станет ее разыскивать.

Да что с тобой? Зачем ты прячешься от родного брата?

Потому что прятаться от Вирджила было приятно. Быть такой же эгоисткой, как он. Без всяких извинений.

Но почему она тяжело дышит? Признак паники? Все те же детские прятки. На выживание.

Она видит в зеркале раскрасневшееся лицо, волосы взъерошены, как лепестки пиона. Неужели это она?

Крышка унитаза – не пластиковая, деревянная, с мягкой пушистой накладкой пастельно-розового оттенка – опущена. У Беверли ослабели ноги, и она присела.

Ей тридцать шесть. Ноги растолстели, как и бедра, как и живот. И ведь не сказать, что у нее избыточный вес. Стив по-прежнему называет ее моя роскошная жена. Моя Олимпия. (Иногда, уходя в экзотику, он величает ее своей одалиской, но Беверли не уверена, что ей это по душе.) После долгого стояния, да еще в напряжении, ноги побаливают.

Братец, кажется, переместился к боковой двери, ведущей в кухню.

Беверли? Это я, Вирджил… Голос почти неразличим.

Ее посетила дикая мысль: что, если Вирджил «отвязался»? Сейчас в Америке много таких «отвязанных». Вдруг он пришел с оружием, чтобы ее застрелить… Может, дзен-буддист и миролюбец взорвался изнутри и превратился в потенциального убийцу.

Бев’ли? Х’лло?

Еще несколько секунд, и стук прекратился.

Она напряженно вслушивалась, но слышала только, как стучит кровь в ушах.

Это безопасно? Выйти из ванной?

Брат точно не ворвался в дом? Может, уже поднялся на второй этаж и где-то рядом ее подкарауливает?

Никого! Какое облегчение.

В окно она увидела, как желтенький Вирджил уезжает на велике. Угроза как внезапно возникла, так же и пропала.

Руки трясутся! Ну зачем она…

Зачем пряталась от брата, который в ней нуждался… хотел ей сообщить что-то важное…

– Зачем?

Она быстро спустилась вниз проверить, не оставил ли он ей записку в дверях. Парадная дверь, боковая. Ничего.

Еще одно облегчение. (Ты уверена?)

Она сразу позвонила матери.

Почему Джессалин не берет трубку? Это на нее не похоже. Если она дома.

Пять тоскливых гудков.

После чего включился торжественный голос Уайти на автоответчике.

Привет. Это резиденция Маккларенов. К сожалению, ни Джессалин, ни Уайти… то есть Джона Эрла Маккларена… сейчас нет дома. Если вы оставите подробное сообщение вместе с вашим номером телефона, то мы вам перезвоним при первой возможности. После звукового сигнала.

И Беверли оставила сообщение:

– Мама, привет! Жаль, что я тебя не застала. Догадайся, кто сейчас сюда приезжал на своем дурацком велосипеде. Вирджил! Я была наверху, не успела спуститься, и он уехал обиженный. Ты не в курсе, что там у него?

Хотела сказать, что с ним, блин, происходит. Но Беверли с матерью вела себя как хорошая девочка – такие сверкающие пузырьки на воде, однако если присмотреться, то увидишь в речке острые камни и всякий мусор.

Повесила трубку. Подождала с полминуты. Снова набрала.

Никто не отвечает, хотя Джессалин в такое время должна быть дома.

Записанный голос Джона Эрла Маккларена звучит словно из мавзолея.

Если вы оставите подробное сообщение… После звукового сигнала.

Да, в такое позднее время мать должна быть дома. Беверли знала ее расписание практически по часам.

Мать держала ее в курсе расписания отца (куда более насыщенного). Сегодня у него встреча с попечителями хэммондской публичной библиотеки.

У него есть мобильный телефон, но он предпочитает не отвечать на личные звонки в рабочее время.

Тогда Беверли позвонила сестре, Лорен Маккларен, директрисе средней школы. Пришлось разговаривать с секретаршей. Сама Лорен на звонки не отвечает, а если бы и ответила, то грубо: Да? Бев, что тебе надо?

– Передайте ей, пожалуйста, чтобы позвонила Беверли. Срочно.

Повисла пауза. Слышно было дыхание секретарши.

– Ой.

– Что такое?

– Вы родственница доктора Маккларен? Она уехала из офиса на весь день.

– На весь день? Но почему?

– Кажется… кажется, она сказала «чрезвычайные семейные обстоятельства».

Беверли опешила:

– Какие еще чрезвычайные семейные обстоятельства?

Но секретарша уже струхнула, выложила больше, чем следовало. Она пообещала передать доктору Маккларен, кто ей звонил.

Чрезвычайные семейные обстоятельства. Теперь уже струхнула Беверли.

Позвонила отцу в «Маккларен инкорпорейтед». И здесь получила такой же ответ от секретарши: его нет в офисе.

– А когда вернется, не знаете?

– Мистер Маккларен не сказал.

– Это его дочь Беверли. Можно ему передать…

– Я постараюсь, мэм.

Ну почему Уайти не жалует мобильный телефон? Хотя компьютером пользуется, он принадлежит к поколению американцев, которые втайне ждут, что «электронная революция» закончится.

Беверли в спешке покинула дом, успев только прихватить вельветовую куртку, большущую наплечную сумку и мобильник. Она повернула ключ зажигания в своем внедорожнике. Скорее на Олд-Фарм-роуд!

Прямой дороги нет, только объездными путями. Она знала каждый поворот, каждый перекресток, каждую остановку на четырехполосном и двухполосном шоссе, любой тупик и дорожный знак на протяжении трех миль между ее и родительским домом. Могла проехать тут с закрытыми глазами.

Попробовала дозвониться младшей сестре Софии, которая сейчас работает в биологической лаборатории, так что ее мобильный (скорее всего) выключен. Позвонила (еще раз) матери, но ее по-прежнему нет дома. Лорен по сотовому почти всегда недоступна.

Набрала домашний номер Тома, большого брата.

Не отвечает. Все телефоны одновременно перешли в режим автоответчика.

Загадочно, жутковато. Похоже на конец света.

Как будто вся семья Маккларен вознеслась на небо, оставив Беверли одну.

Срочные сообщения до Уайти всегда доходят. В течение дня он справляется в офисе, кто ему звонил.

Он обещал уйти на пенсию в семьдесят лет – и вот они уже не за горами. Но никто не верит, что это случится даже в семьдесят пять. Вообще когда-нибудь.

Секрет вашего отца состоит в том, что он находится в постоянном движении.

Джессалин говорила это с восхищением. Сама она была той точкой, вокруг которой вращалась вся семья.

Их красавица-мать с тихим голосом и неиссякаемым оптимизмом.

Беверли взывала к тишине на том конце провода:

– Мама, ты дома? Возьми трубку! Пожалуйста!

Чрезвычайные обстоятельства – как это прикажете понимать?

Почему ей никто не позвонил? Вот Лорен, судя по всему, позвонили.

Тот, кто этого не сделал, вызывал у нее возмущение. Да и Лорен могла бы с ней связаться. Или поручить это своей секретарше.

В детстве Беверли мучилась вопросом: кого из родителей она любила больше? Если бы случилась автомобильная авария, или извержение вулкана, или пожар, то кому следовало бы выжить, чтобы растить дочь?

Мамочке.

Ответ напрашивался сам собой: мамочке.

Так ответили бы и другие дети. По крайней мере, в незрелом возрасте.

Они любили маму больше всего. Как и все, кто ее знал. Но им очень важны были уважение и восхищение отца, а заслужить это было не так-то просто.

Мама их любила безоговорочно. А вот папа их любил со множеством оговорок.

Существовал один Маккларен, Уайти, добрый и отзывчивый. Но был и другой, Джон Эрл, который смотрел на тебя, наморщив лоб и прищурив глаза, словно не понимая, кто ты такой и как посмел отвлечь его от важных дел.

Три сестры и два брата боролись за отцовское внимание. Каждое семейное торжество превращалось в своего рода испытание, и избежать его ты не мог, даже если знал, как это сделать.

Уайти словно бросал тебе золотую монетку с улыбочкой, в которой читалось: Ты же знаешь, дружок, как папа тебя любит.

– О боже!

Зачем она грузит себя этими мыслями?

Дело не в том, что их отец богат, – это так, приятный сюрприз. Даже если бы у него не было ни гроша за душой или он был весь в долгах, их отношение к Уайти нисколько не изменилось бы, не сомневалась Беверли.

Память нахлынула на нее, как поток грязной воды. Ужин, который она устроила в честь дня рождения Вирджила. Точнее, постаралась устроить, но получила отказ.

Тогда она впервые поняла, что он ее не любит, в его жизни она ничего не значит. Грубый, безразличный. Как же неловко, когда тебе дают от ворот поворот.

Бедная Беверли! Все усилия впустую.

Бедная мама! Дети строили друг другу рожи и валяли дурака у нее под носом.

Красиво украшенный стол – и пустой стул, где должен был сидеть Вирджил.

Как отсутствующий зуб во рту, который язык все время пытается нащупать.

– Я только вчера с ним говорила. Специально ему напомнила, а он…

Мать накрыла ее дрожащую руку своей мягкой убаюкивающей ладонью:

– Это какое-то недопонимание, я уверена. Вирджил никогда бы себе не позволил… ничего такого…

И тут Лорен, как человек, готовый нанести смертельный удар, подалась вперед, опираясь локтями на стол, и с жесткой улыбочкой произнесла:

– Никогда бы себе не позволил… чего? Ты всегда находишь ему оправдания, мама. Классический потакатель.

– Потакатель… кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Но голос Джессалин звучал неуверенно. Как-то не принято, чтобы близкие ее критиковали. Поэтому смысл сказанного до нее не вполне доходил.

– Да! Это тот, кто дает другому карт-бланш на аддиктивное и саморазрушительное поведение. Кто желает ему «только добра» и тем самым провоцирует катастрофу. И такого человека не переубедишь.

Лорен говорила с напором. Ее стихия – указывать на чужие изъяны. Серые глаза цвета цинка блестят. Личико эльфа, лишенное всяких сантиментов: жесткое, маленькое, словно кем-то сжатое.

Когда Лорен открыто выражала свою суть, остальные Маккларены тушевались. Даже Уайти предпочитал не лезть в драку.

София предложила поехать в его хижину. Она готова взять на себя эту миссию.

Лорен откликнулась с негодованием:

– Именно этого он и добивается. Чтобы мы все перед ним прыгали с горящими обручами.

– Ты хотела сказать: «Прыгали через горящие обручи».

– Не придирайся, София. Что действительно ранит душу, так это подростковая задиристость, которую я наблюдаю каждый день. Ты прекрасно поняла, что я имела в виду и что я права.

Наконец, без особого желания, вмешался Уайти:

– Нет, София. Ты не поедешь за своим братом, а это четырнадцать миль в оба конца. Ты не сторож брату своему. И не будем больше прерывать нашу трапезу. Лорен права: мы не должны поощрять хамство.

Лорен улыбнулась торжествующе. Вроде ты уже в зрелом возрасте, а все равно радуешься, когда твой родитель ставит на место младшую сестру, да еще при всех.

Беверли внутренне тоже порадовалась. Ее позиция! Семья – это поле битвы, где у тебя постоянно меняются союзники и противники.

На другом конце стола (заметила Беверли) Джессалин прижала руку к сердцу. Она попыталась отреагировать на все это храброй улыбкой. Хотя ей, конечно же, было больно, оттого что отец семейства отзывается об одном из детей так нелицеприятно.

Ведь любое недовольство отца общими детьми подразумевает вину матери.

Ну, может, не стопроцентную… Это устаревшие представления.

И все же это так, никуда не денешься. И если стол хоть чуть-чуть накренился, будет брошен укоряющий взгляд в противоположный конец, и Джессалин придется выставить ладонь в свою защиту.

(Интересно, Беверли тоже испытывает чувство вины, когда Стив жалуется на поведение их детей?)

(И ведь не крикнешь ему: Это и твои дети! Если с ними что-то не так, половина вины ложится на тебя!)

– Но папа… а вдруг с Вирджилом действительно что-то случилось? – предположила София.

На что Том, подмигнув ей, заметил:

– С Вирджилом «в действительности» никогда и ничего не случается, если ты не заметила.

Том, названный так в честь старшего брата Уайти, погибшего на войне во Вьетнаме, давно был определен отцом в наследники. Даже в свои тридцать с гаком он оставался задиристым, ершистым, словно подросток, самый смышленый в семье, уж точно самый харизматичный, хорош собой, крепыш, с жесткой ухмылкой. Даже Джессалин побаивалась его сарказма, хотя трудно было припомнить случай, когда бы он себе позволил колкость в адрес кого-либо из родителей.

– Будем есть эти прекрасные блюда, приготовленные Беверли, без Вирджила. Если он появится, мы будем только рады. А нет – так нет. Давайте же начнем.

Уайти говорил ровным голосом, без обычного подъема. Раздрай за столом то ли достал его, то ли просто утомил. Беверли украдкой взглянула на отца.

Видный мужчина, ширококостный, мускулистый, бывший атлет. После шестидесяти пяти он начал съеживаться, и дети не переставали удивляться, что он уже не такой высокий, как раньше, – сто восемьдесят с гаком, и весит за двести фунтов. В расслабленном состоянии его хорошо очерченное привлекательное мальчишеское лицо, крупное и широкое, напоминало старую, несколько изношенную монету медноватого оттенка, словно подогреваемую пульсацией горячей крови. Чудесные глаза: шустрые, живые, настороженные, подозрительные и при этом добродушные, насмешливые, с морщинками в уголках от лукавого прищура. Некогда каштановые волосы превратились в чудо какие белоснежные, став его отличительной чертой. В любой толпе ты сразу выделял Уайти Маккларена.

Но с Уайти не все было так ясно, как многим хотелось думать. Его неподдельное радушие было своего рода маской, не позволявшей разглядеть внутреннюю суровость, а его игривость и проказливость скрывали задумчивую меланхолию, далеко не всегда приятную.

В глубине души он пуританин. Нетерпимый к недостаткам мироустройства. И в частности, ко всей этой болтовне вокруг младшего сына.

Джессалин перехватила его недовольную гримасу, и выражение его лица мгновенно изменилось.

Уайти, дорогой, не хмурься! Я тебя люблю.

Беверли не переставала удивляться этой внутренней связи между родителями.

Пожалуй, она им завидовала. И не она одна.

– Уайти прав, – сказала Джессалин. – Вирджил нормально отнесется к тому, что мы сели ужинать без него.

Они приступили к еде. И все хором ее расхваливали.

Беверли посмеивалась, изображая радость. Или не изображая.

Вот к чему свелась моя жизнь. Надо мной посмеивается родня!

Меня жалеют собственные дети. Я не образец для дочерей!

Но пусть так. Посмеиваться (и жалеть) – это лучше, чем игнорировать.

– Мама? Ау?

Что может быть более обескураживающим, чем войти в незапертый пустой дом?

Беверли еще не раз потом будет вспоминать, как она в тот день вошла в их дом на Олд-Фарм-роуд. В тот самый день.

Хотя родительский дом был ей лучше знаком, чем ее собственный, выглядел он нелюдимым и незнакомым, как в искаженном сне.

– Мама? – Ее голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал как у испуганной девочки.

Похоже, никого нет. Беверли заглянула на кухню, куда можно было войти через боковую дверь, чем все нередко пользовались.

То, что дверь не заперта, еще не означало, что мать дома. Джессалин, уходя, частенько забывала запереть дверь, что вызывало неудовольствие Уайти… если он об этом узнавал.

– Мама? Папа?

(Если матери нет дома, то и отца, скорее всего, тоже нет. А уж если отец дома, то чтобы матери не было – вообще неслыханно.)

Плохие новости. Чрезвычайные обстоятельства. Но в чем они заключаются?

Из трех дочерей Маккларенов Беверли была самой беспокойной. Самая старшая, никуда не денешься.

Отец ее упрекал:

– Это никому не идет на пользу – вечно рисовать в голове худший из возможных сценариев.

Худший из возможных сценариев. В детстве она толком не понимала, что это значит. С годами выражение приобрело особый вес: Худший из Возможных Сценариев.

В представлении Джессалин дочь воображала себе Худший вариант, чтобы свести его эффект к нулю. Ведь самое страшное мы не можем себе даже представить, не так ли?

У папы случился инсульт, инфаркт. Попал в автокатастрофу.

Мама заболела. Потеряла сознание. Среди чужих людей, не знающих, что она особенная. Ну где же они?

Беверли пошла проверить парадную дверь. Заперта.

В дом Маккларенов есть несколько входов. И почти все по большей части – на замке.

Дом, «исторический памятник», был построен в 1778 году из плитняка и алебастра.

Изначально это была ферма. Квадратное двухэтажное каменное строение, куда по окончании службы революционный генерал Форрестер перебрался вместе с семьей и (по рассказам местных жителей) по крайней мере одним рабом.

Мало-помалу «дом Форрестера», как его стали называть, существенно расширился.

К 1850-м к нему добавили два крыла, каждое величиной с сам дом, восемь спален и «классический» фасад с четырьмя величественными белыми колоннами. К тому времени владения раскинулись на сто с лишним акров.

К началу 1900-х деревня Хэммонд превратилась в целый городок, а фермы окружил баржевой канал Эри. К 1929 году бо́льшая часть владений Форрестеров была продана и возделана, а местность, ныне известная как Олд-Фарм-роуд, стала наиболее престижным районом Хэммонда, таким отчасти деревенским пригородом.

Маккларены переехали в этот дом в 1972 году, когда только родился Том. Семейные предания сохранили подробности восстановления несколько запущенной собственности – они-то и дошли до будущих детей.

Если верить папе, он своими руками красил потолки и клеил обои, совершая комически-эпические усилия. Высохшая краска оказалась слишком яркой и слепила глаза. Рисунки на цветастых обоях не совпадали, и казалось, что это у тебя не стыкуются полушария мозга.

Мебель выбирала мама. И она же, «можно сказать, в одиночку», разбила цветочные клумбы вокруг дома.

Все дети Маккларенов, выросшие в этом доме, полюбили его и никогда не называли домом Форрестера. Джессалин и Уайти, жившие в нем годами – десятилетиями! – не могли себе представить детей вне этого дома, как и сам дом с другими обитателями.

У Беверли сжималось сердце, стоило ей только себе представить стареющих и болеющих родителей. Но где-то в голове сидела мыслишка, что когда-нибудь она поселится в этом доме и вернет ему изначальное название, повесит над дверью историческую плашку: «ДОМ ФОРРЕСТЕРА».

(Уайти убрал ее как претенциозную и «глупую», когда они сюда въехали. Разве генерал Форрестер не был рабовладельцем, как и его достопочтенный союзник Джордж Вашингтон? Нечем тут гордиться!)

Они со Стивом вступят в хэммондский загородный клуб по соседству, членами которого так и не стали ее родители. Уайти не пожелал тратить деньги, все равно ему не до гольфа, а Джессалин не одобряла правила вступления в клуб – тогда, в семидесятых, туда не принимали евреев, негров, латиноамериканцев и «узкоглазых».

В наши дни представители этих категорий могут стать членами, если кто-то их номинирует и за них проголосуют. Ну и если они в состоянии себе позволить вступительный взнос и регулярные отчисления. Насколько Беверли известно, сейчас в клубе есть несколько евреев. Считаные афроамериканцы и латиносы. А вот азиаты – да. Половина местных врачей.

Этот дом снился Беверли. Иногда в виде сценической площадки.

Стоп. Плохой знак: газетные страницы разбросаны по всему кухонному столу. В отличие от Уайти, не пропускающего ни одной подробности, Джессалин быстро листала страницы, порой даже не присаживаясь. Обычно новости на первой полосе ее так расстраивали, что пропадало всякое желание погружаться в детали и разглядывать фотографии раненых, убитых и пострадавших в катастрофах где-то за тридевять земель. В любом случае она бы никогда не разбросала газетные страницы, как не оставила бы в мойке грязную посуду. Сейчас же наблюдалось и то и другое.

Видимо, произошло что-то неприятное, или она что-то ВНЕЗАПНО узнала и спешно покинула дом.

Беверли проверила: материнская машина в гараже, а отцовская, само собой, отсутствует.

Из чего следует, что мать уехала на чьей-то машине.

Беверли поискала записку. В детстве она постоянно оставляла им персональные записки, даже если отлучалась ненадолго.

Скоро вернусь!

♥ ♥ ♥ Твоя мама

Не просто «мама», а «твоя мама».

Сколько Беверли себя помнила, на стене за обеденным столом висела пробковая доска объявлений, украшенная семейными фотками, кадрами с выпускных вечеров, пожелтевшими вырезками из местной газеты. С тех пор как дети выросли и уехали, эта экспозиция менялась все реже.

Беверли семейная доска объявлений была по душе, еще бы, ее так выгодно подавали на семейных снимках и в заголовках школьной стенгазеты: Чирлидеры выбрали капитана: Бев Маккларен. Королева бала: Бев Маккларен. Самая популярная девушка выпуска 1986 года: Бев Маккларен.

Как давно это было, с трудом вспоминается. Она испытывала не столько гордость, сколько неприязнь к улыбающейся во весь рот девушке на фотографиях: в розовом, как сахарная вата, шифоновом выпускном платье без бретелек, которое ей до утра приходилось то и дело незаметно подтягивать. Чертов лифчик без бретелек врезался в тело. Лицо гламурное, но чуток приунывшее, после того как отрезали (уже не вспомнить, за какую провинность) часть фотографии со стоящим с ней рядом красавцем и королем бала.

На более поздних фотографиях лицо у нее раздалось, но все еще миловидное… если особенно не приглядываться. Яркая блондинка, какой в юности она никогда не была. (И не хотелось.)

Теперь она уже не рискнет надеть что-то без бретелек. Не станет демонстрировать мясцо под мышками и вокруг коленок. Ее дочери-подростки в ужасе завизжали бы при виде таких излишеств. Может, она бы и вызвала восхищение у мужчин на улице, особенно определенного возраста, но уж точно не у дочек.

В те далекие годы Беверли считалась хорошенькой (а в каких-то кругах даже и сексапильной), Лорен умной, ну а София еще не могла с ними соперничать по молодости лет.

В старших классах Лорен носила короткую мальчишескую стрижку, очки в проволочной оправе и постоянную ухмылочку. Не сказать чтобы некрасивая, но без милоты, однако некоторые парни (Беверли это поражало) находили ее привлекательной, в отличие от старшей сестры (что последнюю сильно озадачивало). Каждая фотокарточка Лорен на доске объявлений год за годом демонстрировала скалящуюся улыбку или улыбчивый оскал; она не менялась, как это ни удивительно. «Мордаха как у питбуля, и характер такой же», – подло выразился Стив. Но Беверли это только рассмешило.

Ну и София. Бледная, но красивая, хрупкая, с вечно озабоченным лицом. Трудно воспринимать всерьез сестру, которая на девять лет младше тебя.

А где Вирджил? Ни одной его фотографии, надо же.

Зато доску объявлений украшал Уайти в разных видах. Семейные фотки, публичные. Вот папа замер над именинным тортом с зажженными свечами, в окружении детей. А вот осанистый Джон Эрл Маккларен, мэр Хэммонда, в черном галстуке, празднует годовщину открытия шлюзов на канале, стоя на барже вместе с политиками местного и федерального значения.

Дурачащийся, смешной папка и рядом строгий Джон Эрл Маккларен, пожимающий руку Марио Куомо, губернатору штата Нью-Йорк, на сцене, украшенной гигантскими гладиолусами, похожими на торчащие грозные шпаги.

А где тут Джессалин?

Беверли оторопела: ни одной фотографии, только на групповых снимках, где она кажется периферийной фигуркой. Беверли с младенцем… Том с сидящим у него на плечах малышом… и Джессалин, глядящая на них с улыбкой счастливой бабушки.

И только на фотографиях двадцатилетней давности и больше.

– Нынешней мамы как будто не существует.

До сих пор Джессалин была безупречной женой и матерью. Невидимкой. Счастлива жить для других, а сама словно и не существует.

Муж ее боготворил. Детей ввергало в смущение то, как отец целует матери руку, как обнимает ее и зарывается носом в ее шею, вроде такая игра. А с какой нежностью они приветствовали друг друга! Пожилые, и так нехорошо себя ведут…

Уайти, как и дети, принимал Джессалин со всеми потрохами. Они даже не задумывались. Это данность.

Они пытались убедить мать тратить деньги на себя, а не только на подарки другим людям.

– А что я м-могу себе купить? – заикаясь, вопрошала она.

– Одежду, новую машину.

– Но у меня столько одежды, включая меховые шубы, до конца дней не сносить, – протестовала она. – И машина у меня еще совсем новая.

– Мам, ну что за глупости ты говоришь. Какая же она новая?

– За этим, как вы знаете, следит ваш отец. Машина мне нужна, чтобы проехать несколько миль и вернуться домой. Я же не лягушка-путешественница.

Лягушка-путешественница. Все посмеялись. Иногда Джессалин умела их развеселить.

– И зачем мне новые тряпки? У меня прекрасная одежда. Ваш отец настоял на том, чтобы подарить мне норковую шубу, которую я не ношу. У меня дорогущие цацки – и куда их носить? В Хэммонде? А сколько ненужной обуви! Что поделаешь, я такая, какая есть.

Но они ведь не над ней смеялись, а просто смеялись – ласково, как бы ее защищая.

Все домашние расходы лежали на плечах Уайти. Несколько лет назад он настоял на роскошной реновации кухни, хотя Джессалин сопротивлялась: гранитные рабочие столики, испанский плитняк на полу, утопленное освещение, плита из нержавеющей стали – настоящее произведение искусства, новый холодильник, новая раковина. Получилось как на картинке в глянцевом журнале и за большие деньги.

– Это для нас? Для меня? Я т-та еще повариха… – Джессалин от смущения начала заикаться.

Уайти отвечал за все: состояние крыши и труб, подъездная дорожка, уборка снега, стрижка газона, подрезка кустов и старых деревьев. «Излишние траты» в понимании Джессалин распространялись на покупку цветов для ее сада, на музыку ветра для террасы и на «самый лучший» птичий корм, включая темные зерна подсолнуха, помимо обычных кукурузных зерен, для привлечения редких птиц вроде красных кардиналов.

Уайти нередко говорил с протестующим видом: Мы, прямо скажем, люди небогатые.

Это стало популярной шуткой не только в семье, но и в узком кругу. Да уж.

С выражением лица Граучо Маркса. Мы люди небогатые!

А на самом деле? Соседи полагали, что Маккларены не беднее других жителей Олд-Фарм-роуд, поскольку фирма «Маккларены инкорпорейтед» – «прибыльная». А для подрастающих детей это была такая же деликатная тема, как сексуальная жизнь родителей, и они предпочитали это не обсуждать.

Беверли вздрагивала от одной мысли. Нет!

Но было известно, что Уайти, еще будучи молодым человеком, возглавил семейный бизнес Маккларенов, коммерческое издательство на тот момент в упадке, и за десять лет сумел увеличить компанию вдвое, втрое, вчетверо и ее прибыль, отказавшись печатать допотопную малотиражную ерунду (меню, календари, объявления местных предпринимателей, материалы для Совета по образованию) и начать специализироваться на ярких брошюрах для профессиональных учебных заведений, бизнеса, фармацевтических компаний. Сам далекий от «хай-тека» (всего, что связано с компьютерами), Уайти расчетливо нанял молодых айтишников и специалистов по цифровым публикациям. Он запустил линейку школьных учебников и книг для подростков с христианским уклоном, которые неожиданно стали пользоваться успехом.

Старшего сына Тома отец (негласно) назначил руководить типографией еще до того, как тот окончил Университет Колгейт с ученой степенью «бизнес-администратор». Именно Том начал выпускать серию «Сёрчлайт букс» со штаб-квартирой в Рочестере.

– Как идет бизнес, Том? – могла спросить Лорен сквозь зубы. И получала ответ с лицемерной улыбкой: Спроси у папы.

Но спрашивать у папы не полагалось.

Уайти вкладывался в недвижимость и в торговые комплексы, процветавшие на месте захиревших центров индустриальных городов (Буффало, Порт-Орискани). И хотя он принципиально не верил в разные пилюли и таблетки, которые (в этом он не сомневался) не лучше, чем плацебо, Уайти купил акции фармацевтических компаний и выпускал их яркие брошюры.

Другие инвесторы в последние годы теряли деньги во время потрясений на Уолл-стрит, а Уайти Маккларен процветал.

Но он не хвастался. Уайти никогда не говорил о деньгах.

А дети гнали от себя мысли о родительских завещаниях. Даже не знали, составлены ли они.

– Алло? Стив… – После нескольких неудачных попыток Беверли удалось дозвониться до мужа в банке Чатоквы. Не давая ему вклиниться, она с горячностью стала рассказывать, что родителей нет дома и непонятно, где они, что Вирджил приезжал на велосипеде, но она не успела выяснить, не случилось ли чего…

– Бев, сейчас не самое подходящее время. Я иду на важное совещание…

– Подожди… это тоже важно. Кажется, что-то случилось. Все куда-то разом пропали.

– Перезвони мне через пару часов, о’кей? Или я тебе позвоню.

Стив был старшим кредитным инспектором и очень серьезно относился к своей работе или, по крайней мере, создавал такое впечатление для домашних.

– Постой. Я же говорю, все куда-то пропали.

– Скорее всего, ничего особенного. Позднее все выяснится. До вечера.

В духе Стива. Ему звонит переполошенная жена, а он отвечает с небрежностью школьного тренера. Ты глотаешь слезы, а он протягивает тебе жвачку.

Ненавижу! На него ни в чем нельзя положиться.

Раз за разом Стив от нее отмахивался, как от надоедливого комара. Без гнева и даже без раздражения… просто комар.

Беверли постоянно намекала Лорен на то, как хорошо быть замужем. Иметь семью. Не дай бог ее ехидной младшей сестре узнать, насколько Стив не уважает свою супругу.

Они женаты семнадцать лет. Иногда она себя спрашивала: может, уже хватит?

Неблагодарный муж вспомнит о ней, если останется без ужина. Вся дорогая семейка тогда о ней вспомнит.

Она обходила все комнаты. Мама?

В кухне никакой еды. Как такое может быть?

Беверли решила сделать второй заход, позвонить Лорен. Но по рабочему бесполезно, трубку возьмет секретарша, поэтому она попробовала на мобильный. Обычно тоже пустой номер, но в этот раз, как ни странно, сестра тотчас отозвалась:

– Алё? А, это ты, Бев…

Озабоченная, рассеянная. Сидит в городской клинике, где папу срочно оперируют после удара.

Первая реакция – удивление. Лорен ответила на звонок, редчайший случай.

Но что она говорит? Какой такой «удар»?

Беверли нащупала стул. Ее кошмар сбывается.

Предвосхищая плохие новости, она попыталась их отдалить. Как часто она прибегала к этому испытанному суеверному трюку. Несчастье с отцом, с матерью, с обоими. Чрезвычайные обстоятельства. Она старалась не верить в вероятность Самого Плохого Сценария.

– Беверли, успокойся. Он не умер.

– Господи! Лорен…

– Говорю же тебе, успокойся. Хватит завывать! Папа уже час в хирургии. У него случился удар на автостраде, но он, слава богу, успел съехать на обочину. Где его увидел полицейский патруль и вызвал «скорую». Они спасли ему жизнь.

Беверли пыталась постичь смысл, но ее всю трясло, и она с трудом воспринимала речь сестры.

Но кое-что она четко услышала:

– Здесь собрались все, кроме тебя. Хотя ты живешь ближе всех к клинике.

И еще:

– Я пыталась до тебя дозвониться, но телефон не работал.

Ее обвиняют? О каком телефоне идет речь? Беверли попробовала протестовать, но сестра ее перебила:

– Хорошо, что мимо проезжала полиция. И слава богу, что папа успел припарковаться на обочине, прежде чем потерять сознание.

– Но он… он поправится?

– Он поправится? – Лорен вдруг взвилась. – Как ты можешь задавать такие идиотские вопросы? Я тебе что, предсказательница? Ну, Беверли! – После паузы она заговорила уже спокойным тоном, как будто кто-то рядом (Джессалин?) ее попрекнул. – Ему сделали МРТ. Инфаркт вроде бы не обширный, и это хороший знак. Папа, можно сказать, уже сам дышит.

Можно сказать, уже сам дышит. Это как понимать?

– Я… я… я в шоке…

У Беверли закружилась голова. Только не упасть в обморок!

– Мы все в шоке, Бев. Или ты у нас особенная?

Как же она ненавидела высоколобую среднюю сестру. Всегда такая уверенная в себе, самодовольная, этакая начальница. Не звонила она ей ни по какому телефону, можно не сомневаться.

– Мама рядом? Я хочу поговорить с мамой.

– Ладно. Только не расстраивай ее своими истериками, пожалуйста.

Да пошла ты. Ненавижу. Беверли была готова утешить мать (которая наверняка трясется от страха), а в результате та стала утешать ее.

– Беверли! Как хорошо, что ты позвонила. Мы уже волновались, куда ты пропала. Вирджил пытался с тобой связаться. Есть хорошие новости… я хочу сказать, врачи настроены оптимистично. Уайти получает всю необходимую помощь. Его хороший друг, главврач Мортон Каплан, распорядился, чтобы ему сразу сделали МРТ и прооперировали. Все так быстро. Мы с Лорен только успели приехать. Нас заверили, что им занимаются лучший нейрохирург и лучший невролог…

Джессалин говорила замедленно, с осторожностью канатоходца, боящегося глянуть вниз. Беверли мысленно увидела обескураженную мать, выдавливающую из себя подобие улыбки. Это в стиле Джессалин Маккларен – успокаивать других, что все хорошо.

Она произнесла «Мортон Каплан» так, словно каждый слог волшебным образом свидетельствовал о связях Уайти Маккларена с медицинской элитой… в подобных обстоятельствах сам Уайти говорил бы точно так же.

– Сегодня медицина творит чудеса. Уайти доставили в неотложку, сразу сделали скрин головного мозга и обнаружили лопнувший сосуд, который хирург обещал привести в порядок… Ой, извини. Лорен тут меня поправляет: не скрин, а скан. Скан головного мозга.

Беверли передернуло от одной мысли о нейрохирургической операции. Отцу вскрыли черепную коробку, обнажили мозг…

– Мама, тебе нужно что-нибудь из дому? Какая-то одежда?

– Беверли, приезжай сама! И молись за отца! Он, когда отойдет от наркоза, захочет увидеть всю семью. Он вас всех очень любит…

Молись за отца. Странно слышать такое от Джессалин.

Лорен забрала телефон у матери, чей голос задрожал, и принялась перечислять:

– Захвати для отца нижнее белье, зубную щетку с пастой, расческу, туалетные принадлежности, а маме – свитер и шерстяную кофту ручной вязки… она выскочила из дому легко одетая, когда я за ней приехала.

В голосе Лорен звучал упрек. Так она разговаривала со своими подчиненными в школе.

Беверли спешно покидала все в маленький чемодан в родительской спальне. Руки дрожат. Глаза на мокром месте. Господи, помоги отцу. Сделай так, чтобы операция прошла успешно. Вообще-то, в аварийных ситуациях она чаще обходилась без Бога.

Кто знает, как долго Уайти пробудет в больнице! Неделю? Даже если удар несильный, ему (вероятно) потребуется терапия, реабилитация. Пожалуй, стоит захватить его (фланелевую) пижаму. Он будет категорически против больничной одежды и потребует только свою. Бедный Уайти, как же он не любит казаться слабым.

Джессалин будет настаивать на том, чтобы оставаться рядом с ним как можно дольше, и Беверли планировала находиться при ней.

Господи, прошу Тебя!

Она быстро покинула дом. Но, уже подойдя к машине, вспомнила, что кухонная дверь не заперта, и вернулась исправить ошибку.

А еще зажгла свет на первом этаже. В двух комнатах. Должно выглядеть так, что в доме кто-то есть. Что он не пустой, этот прекрасный старый каменный дом Форрестера с покатой шиферной крышей, стоящий в глубине от дороги, по адресу: Олд-Фарм-роуд, 99, и посторонним вход воспрещен.

– Дедушка заболел. Мы с ним в больнице.

– Ой, – произнесла девочка голоском тонким, как шпилька. Обычный ее сарказм сразу куда-то улетучился.

– Мы не знаем, насколько это серьезно. И когда он вернется домой, неизвестно.

Брианна позвонила матери на мобильный с раздражением, ее терпение лопнуло. Она прождала сорок минут у подруги, когда же ее заберут домой, а Беверли (как такое возможно?) просто забыла про дочь.

– Прости, милая. Это ЧП. Разморозь себе еду на ужин. Хорошо?

– Ох, мама. Ну дела.

Беверли уже забыла, когда в последний раз ее дочери-подростки говорили с ней так серьезно, с уважением. Ее захлестнула туманящая голову волна облегчения.

Ей захотелось обнять Брианну. Люблю тебя!

Любовь распространяется даже на проказниц. На них в первую очередь, потому что если кто и прижмет их к сердцу, то только родная мать.

Вскоре мобильник Беверли снова зазвонил, и она вышла из отделения интенсивной терапии, чтобы поговорить в коридоре.

Снова Брианна. Озабоченным голосом спрашивает:

– Нам проведать дедушку?

– Наверно, милая. Но не сейчас.

– У него инфаркт, да?

– Нет. Инсульт.

– Инсульт. – Голос опять тоненький, испуганный.

– Ты знаешь, что такое инсульт?

– Д-да. Не совсем…

– Дедушке сделали операцию на мозге. Он пока без сознания.

– А насколько это серьезно?

– Насколько серьезно? Мы не знаем, милая. Мы ждем вердикта врачей.

Очень серьезно. Кровоизлияние в мозг.

Не очень серьезно. Дедушка «приходит в себя».

– А бабушка Джесс в порядке?

– Бабушка Джесс в порядке.

Беверли заговорила утешающим материнским голосом:

– Ты же знаешь дедушку, он никогда не жалуется на здоровье. И уж точно не захочет, чтобы его держали прикованным к дурацкой больничной койке. Он предпочтет поскорее вернуться домой.

Она это выпалила на одном дыхании. И приготовилась услышать ответ: Мама, ну что ты несешь пургу? По-твоему, я ребенок, которому можно вешать на уши всякую лапшу?

Но вместо этого Брианна смело выпалила:

– Скажи дедушке, что мы его любим. Пусть поскорее поправляется и приезжает домой.

Беверли как будто увидела поблескивающие слезы в глазах девочки. Все-таки я мать!

Прошло семь часов и сорок минут, прежде чем Беверли вернулась домой к своему тверезому, судя по лицу, мужу и дочкам-подросткам, которые дожидались ее за полночь.

Уайти после операции поместили в отделение интенсивной терапии, живого, но (все еще) в бессознательном состоянии. Прогноз «умеренно оптимистичный», состояние «критическое, но стабилизировалось».

Как он выглядит? На себя не похож.

То есть узнать его, конечно, можно. Но Уайти себя (вероятно) не узнал бы.

Весь в синяках, изрядно потрепанный. На лице и на шее как будто ожоги. Он (по свидетельству полицейских) врезался на «тойоте-хайлендер» в отбойник, и подушка безопасности оставила следы ожогов.

Жив. Папа жив!

Мы его так любим.

Сначала Беверли и компания, все пятеро детей, проводили мать до дому – семья должна быть вместе. Она уже падала от усталости, но при этом мозг оставался ясным, ярко освещенным, словно его промыли, превратив в инструмент устрашающей определенности.

Она отчаянно нуждалась в отце. Они все, но она особенно.

Без Уайти, этого надежного якоря, во что превратится ее жизнь? Он был якорем, на котором стоял и ее брак. Стив нахваливал и побаивался своего тестя. Без Уайти, без поддержки и одобрения обоих родителей семья Беверли, включая любимых детей, казалась ей (страшно подумать) недостойной.

Ой, что она несет! Это все от усталости и страха.

Она снова умоляла Бога: Сохрани жизнь отцу. Ну пожалуйста!

На следующее утро, в 6:30, второпях покидая дом, Беверли заметила валяющуюся рядом с гаражом записку. О боже, от Вирджила.

Видимо, прикрепил к двери, а ее отнесло ветром.

ПАПА В ГОРОДСКОЙ БОЛЬНИЦЕ

КАЖЕТСЯ, ЭТО УДАР

ПОЧЕМУ ТЫ ОТ МЕНЯ ПРЯЧЕШЬСЯ, БЕВЕРЛИ?

С ОТЧАЯНИЕМ И НАДЕЖДОЙ

ТВОЙ БРАТ ВИРДЖИЛ

Еще живой

Эй! Я вам все объясню.

Но как Уайти объяснит?

Горло горит. Голос пропал. Ничего не видит. Глаза как будто забиты золой.

А дыхание? Он вообще дышит?

Кто-то дышит за него. Похоже на насильственное кормление. Такие звуки, словно в легкие загоняют воздух жуткие кузнечные мехи.

Что-то произошло…

…удар молнии.

Смутно помнит, как его автомобиль, дергаясь и подпрыгивая, съезжает с хайвея на обочину. Выбоины из тех, которые осознаёшь, когда уже проколота шина, только ты этого пока не видишь, воздух с шипением медленно выходит, и через какое-то время (довольно скоро) тебе придется менять (недешевую) покрышку.

Старается припомнить, что заставило его остановиться. Съехал с хайвея на большой скорости. А что было дальше?

От напряжения покалывает в мозгу.

(Но почему что-то непременно должно было произойти? Может, он теперь… такой?)

(Он всегда любил порассуждать «от противного», если была такая возможность. Еще подростком. В школе учителя, глядя на Джонни Маккларена, с улыбкой покачивали головами. Уайти на протяжении всей жизни выслушивал комплименты: ты прям как адвокат. Хотя он не был таковым.)

Последнее воспоминание: лицо на расстоянии, словно увиденное в перевернутый телескоп.

Смуглое лицо. Темная кожа.

Незнакомец. Как показалось.

(Или даже не один?.. лица.)

Способность узнавать лица дана нам с младенчества. Он об этом читал. При виде знакомого лица наши нейроны «выстреливают».

Ведь от этого может зависеть наша жизнь. Да, точно зависит.

А в конце – тоже?

В конце чего?

Вспомнил. Про это он прочел в журнале «Сайентифик американ» классе в восьмом. «Устойчивая Вселенная».

Звучало успокаивающе. Не надо озабочиваться тем, какой ты был до и будешь после. Вселенная просто есть.

В этом было больше смысла, чем в концепции мира, который Бог сотворил за несколько дней, как фокусник на сцене, извлекающий из шляпы то одно, то другое. Даже будучи подростком, он не воспринимал это всерьез.

А потом (как правильно сказать?) появилась теория Большого взрыва.

То есть Вселенная не является чем-то «устойчивым», в «определенном состоянии» – нет, она вырвалась из ничего раньше, чем начался отсчет времени, и даже спустя миллиарды лет продолжает расширяться. Будут ли эти компоненты отрываться и дальше от центра мироздания и друг от друга бесконечно долго или только до поры до времени?

Нет, это не теория, а доказанный факт. Телескоп «Хаббл».

Джессалин смеялась и затыкала уши. Ох, Уайти. У меня от этих мыслей кружится голова.

От каких мыслей?

О вечности.

Уайти удивился. Вот уж не ожидал, что его молодая жена может вслух произнести это слово и лицо ее примет мучительно серьезное выражение.

Он и не думал, что они рассуждают о вечности.

Просто пересказывал ей газетную статью. Типичный Уайти Маккларен. Любая безумная идея должна прокрутиться в его мозгу и высечь некую искру.

Типичная Джессалин, его молодая жена. Любая, даже невзначай брошенная фраза в ее глазах обретает значение, силу притяжения.

С другими девушками он мог пошутить. А они посмеяться.

Но только не с Джессалин Сьюэлл.

У него вдруг вырвалось: Слушай, может, нам пожениться? Другая бы посмеялась – не иначе как шутит, а Джессалин подняла на него свои чудесные глаза: Да. Я согласна.

Взгляд, поразивший его в самое сердце, и это не фигура речи. Он почувствовал укол, и всякие сомнения сами собой отпали.

И ведь он знал (не так ли), с самого начала. В его жизни есть только Джессалин Сьюэлл, которая может сделать его, Джона Эрла Маккларена, лучше, чем он есть, а не (просто) принять как данность, которая полюбит его глубинную, пока еще не реализованную суть. Ее сила притяжения не позволит его гелиевой душе вознестись к облакам и пропасть из виду.

Проблемы с речью, так странно, ведь у него хорошо подвешен язык. Он никогда за словом в карман не лез, даже в детстве. Ох уж этот Уайти! Разговорит кого угодно, даже совершенно незнакомого человека.

Увы, не сейчас. Горечь обиды, словно его щелкнули по носу.

Или получил удар под дых.

От тех, кому он не понравился. Кого не сумел обаять. Постарел.

И продрог.

Зубы стучат. Даже кости, кажется, стучат. Такие звуки издают длинноногие и длинноклювые цапли. Озноб по спине.

Кто-то безголовый (сиделка?) оставил здесь окно открытым.

А здесь — это где?

Гуляет ветер. Капли дождя брызжут как слезы.

С койки, к которой его приковали какие-то негодяи, из-за респиратора, загнанного ему в горло, он не может дотянуться и закрыть окно.

Он поймал взглядом жену. Молодую жену с лицом, светящимся изнутри.

Его дорогая жена. Как же ее звать?

Жена – слово исходит изо рта в виде невнятного мычания.

Артикулировать невозможно. Пытается выплюнуть слова-репейники, забившие гортань.

Говори. Уже забыл как.

Пытается дотянуться до ее руки… никак.

Дорогая… люблю…

Гуляет ветер, ничего не слышно.

Проще всего сдаться! Вот оно, искушение.

Навалилась усталость, отяжелели ноги.

Но Уайти Маккларен не привык сдаваться. Нет, он не сдастся.

Он никогда не был хорошим пловцом, а тут еще эта тяжесть в ногах. Но он пытается плыть.

Приходится бороться с бурунами. С сильным течением. С холодом.

Кое-как держится на поверхности. Из последних сил держит голову над водой. Один вдох за раз.

Плаванье не его вид спорта. Не то телосложение, чтобы скользить по воде. Слишком погружен в себя. Все анализирует, ничего хорошего.

Американский футбол, это – да. Пробежки, стычки, куча-мала… Блокировка – вот его любимое словцо.

Запахи пота, своего и чужого. Запахи земли и травы.

А пловцы пахнут хлоркой, и они слишком чистенькие. Тот еще запашок!

Не дай бог кого-то коснуться или задеть. Фу! Гладкие, как кожа ящерицы.

Бассейн весь пропитан тошнотворными запахами химикатов, антисептика.

Никаких микробов. Никаких бактерий.

Что говорит его ученая дочь? Жизнь – это бактерии, папа.

Как же быстро дети растут! Не успел обернуться, как Том уже покинул город. А Беверли забеременела. Вот кто заслужил подзатыльник. Нет, нехорошо так думать.

Уайти, возьми себя в руки.

Нельзя ее ревновать к родному зятю.

И вон уже сколько внуков! Поди запомни все имена. Проскальзывают между пальцев, как струйки воды.

Да, жизнь – борьба. Тот, кто скажет вам, что это не так, элементарно соврет.

Какие усилия, чтобы просто дышать…

Елозит, барахтается. Пытается освободиться и задышать нормально. Ему кричат в лицо, бьют его ногами в тяжелых ботинках. Двое.

Это в самом деле происходит? Не мерещится?

Удар тока. То ли наступил, то ли упал на оголенный провод…

Лицо. Горло. Весь в огне.

Он уже мертв?

Глупости. Это невозможно.

Бурный поток, пронизывающий ветер. Отчаянно выбрасывает руки, ноги. Плечи, еще недавно такие сильные, не выдерживают нагрузки. Руки-лопасти пока держат его на плаву.

Не сдамся. Не утону. Люблю…

Всех вас люблю. О боже.

Рукопожатие

Час поздний, она очень устала.

Я тебя люблю, дорогой. У нас тут все в порядке.

Несколько раз повторила его имя, полагая, что он ее услышит, даже если не способен ответить.

Ее губы шевелятся почти беззвучно.

Но она не сомневается, что дорогой муж ее слышит.

Что он осознает ее присутствие.

Он выглядит таким старым! Бедный Уайти, он гордился своей моложавостью начиная (по крайней мере) с пятидесяти лет. А сейчас ему шестьдесят семь.

Его красивое лицо стало почти неузнаваемым. Кожа напоминает мятый пергамент. Порезы и гематомы от удара о руль или выбитое ветровое стекло в результате столкновения с отбойником.

И еще инсульт перед аварией. Или после?

Кажется, ей про это что-то говорили. Наверно, запамятовала.

Полицейские вызвали «скорую». Спасли ему жизнь.

На месте аварии не было ни одного свидетеля.

В интенсивной терапии сказали, что на лице, горле и руках пациента видны следы ожогов. Обожженная одежда.

Есть предположения, что взорвалась подушка безопасности. Оттуда могла брызнуть кислота. Такое иногда случается.

Травмы от подушки безопасности бывают значительными. Людям тонкокостным, хрупкого телосложения, детям и пожилым лучше не садиться на переднее кресло рядом с водителем. Взорвавшаяся подушка способна убить.

Дорогой, ты меня слышишь? Ты поправишься…

Она склонилась над ним, боится дышать. Все ее силы направлены на то, чтобы удержать мужа.

Держит его за правую руку, всю в синяках. Без ответного рукопожатия.

Впервые такое на ее памяти. Впервые за пятьдесят лет Уайти не сжимает ее ладошку своей большой и сильной теплой пятерней.

Если бы он понимал ее состояние, он бы ее успокоил. Защитил. Моя главная задача на земле, Джесс, – это забота о тебе.

Шутит, но лицо серьезное. Каждое второе слово сдобрено иронией и одновременно имеет серьезный подтекст. Такой человек кого угодно собьет с толку.

Еще живой. Все еще живой.

Последствия удара ей пока непонятны. Чем это ему грозит.

Какие участки мозга затронуты.

Она услышала слово «стабилизировалось». Оно точно было произнесено, а не ею придумано.

После хирургической операции на (лопнувших) кровеносных сосудах. Шунт для откачки жидкости. Вставили катетер через отверстие в черепной коробке. Второй катетер, подкожный, тянется из нижней части живота и тоже отсасывает жидкость. Шунт в мозге спасает жизнь.

Торгуется с Всевышним. Господи, сохрани ему жизнь. Мы все его так любим.

Она зябнет. Одна из дочерей накинула ей на плечи свитер, но он постоянно сползает.

От лица отлила кровь. Губы холодные и онемевшие, как у покойницы.

Держит его за руку. Не отпустит. Как бы ни устала, как бы ни слипались глаза. Поскольку (она уверена) его рука ощущает ее руку, пусть даже пальцы вялые и пугающе ледяные.

Если выпустит, его рука безжизненно упадет на край кровати.

Холодное рукопожатие. Как это не похоже на Уайти Маккларена.

Вместо того чтобы стиснуть ее руку и прижать к своей груди защитным жестом, отчего она, потеряв равновесие, неловко подастся вперед.

Но нет. Рука все такая же беспомощная.

Уже сколько часов она сидит рядом с этой высокой кроватью, обставленной всякой медицинской техникой.

Все эти часы спрессовались в один, как растущий снежный ком.

Чем здоровее ком, тем больше поверхность. Чем больше поверхность, тем стремительнее ком обрастает снегом.

Здесь не так тихо, как должно бы. Все-таки интенсивная терапия.

Пусть поспит, отдохнет. Он обессилел.

Он снова придет в себя. Когда отлежится.

Кто-то ей это сказал. Она слушала вполуха, хотелось верить. Успокаивает то, что каждая нянечка, каждый врач с ней очень добры.

Нянечки особенно. Она запомнит их имена – Рода, Ли Энн, Кэти – и отблагодарит их, когда это бдение закончится.

Она навестила немало родственников и друзей в больнице за свою жизнь. Шестьдесят один год как-никак. Она была свидетельницей смерти, в основном умирали люди старые и немощные. Но о ее муже этого не скажешь.

Шестьдесят семь, еще не старый. И немощным его не назовешь!

Уайти не был в больнице десятилетиями. Хвалился этим. В тридцать удалили аппендицит; один раз попал, сломав кисть после падения, – оступился с тяжелым чемоданом на лестнице. В больницу лучше не попадать, как любит шутить Уайти. Там высокая смертность.

Его шуточки обычно встречают нервным смехом.

Это воспоминание вызывает у нее улыбку. Которой она сама удивляется.

Что-то сползает с плеч. Одна из дочерей ловит толстый шерстяной свитер, не давая ему упасть на пол.

Мамочка, ты устала. Не мучай себя. От этого ни папе, ни нам нисколечко не легче.

Я отвезу тебя домой. А утром вернемся.

С папой все будет хорошо. Ты же слышала, что сказал врач. Он в стабильном состоянии.

В голову приходит мысль: если они умрут в один час, может, это и нехорошо, но все же лучше, чем если один из них умрет раньше другого.

Страшно подумать, что будет, если Уайти умрет. Как она выдержит остаток жизни без него?

Еще хуже, если она умрет раньше и несчастный Уайти будет горевать…

Он часто утыкался лицом в ее горло. Обхватывал ее влажными теплыми ручищами. И неуклюже повторял, искренне, уже без всяких шуток: Как же я тебя люблю.

Она обращается к детям: может, они поживут у нее, пока папа в больнице? Уайти будет только рад, когда вернется домой.

Давай завтра. Или послезавтра. С учетом того, что его состояние стабильное.

Дочки уже такие взрослые. Беверли, Лорен. Только Софию в ее двадцать с хвостиком еще можно назвать «девочкой»…

(Она волновалась за Софию, которая все никак не созреет, как ее старшие сестры. В ней была прямота школьницы, какая-то вызывающая наивность, беспокоившая мать и раздражавшая [судя по всему] старших сестер.)

(Сколько же Софии лет? Она пыталась вспомнить, когда та окончила Корнеллский университет, куда перевелась из Хобарта-Смита.)

(В голове жуткая путаница… какой сейчас год, какой месяц… дети так быстро выросли, и вот уже они, как лихие саночники, летят с горы сквозь ослепительные белоснежные завихрения собственной конечной жизни!)

Она заставляет себя улыбаться. Медсестрам, дочерям с напряженными лицами, дорогому мужу, чей опухший, растянутый рот не способен улыбнуться в ответ.

(А где Том? Он же был здесь раньше. Где Вирджил?)

(Хотя Вирджил на одном месте долго не засиживается. Как говорит София о своем младшем брате? Дефицит внимания, душевный штопор.)

Неудивительно, что мальчиков нет рядом. Может, где-то в больнице, но не здесь.

Оба сына Уайти не на шутку перепуганы. Их отец, совершенно беспомощный, какой-то скрюченный, лежит на высокой больничной койке, обставленный постоянно попискивающими аппаратами, в палате с сильным запахом дезинфекции, лицо как будто обожженное, побитое, распухшее, глаза полуоткрытые, невидящие. Страшное слово: удар. И не менее страшные: интенсивная терапия, респиратор. У Тома глаза помутнели, как от боли, а у Вирджила сузились, словно ему в лицо бил яркий свет.

От материнского взгляда не укрылось, что они сглатывают, чтобы сдержать слезы.

Шок для (выросших, взрослых) детей – видеть родителя в таком жалком состоянии.

Как их от этого оградить? Она часто подумывала, можно ли скрыть от детей свою смертельную болезнь. Сделать так, чтобы они ничего не видели, ничего не знали, пока все не закончится – fait accompli[1].

Ее родная мать отослала детей, когда счет пошел на дни. Гордыня, отчаяние. Не желаю, чтобы вы меня видели в таком состоянии.

Но Джон Эрл-то не смертельно болен. Повреждения лица (кажется) никак не связаны с инсультом и вообще (кажется) не такие уж серьезные.

Припухлости на лице, горле, руках свирепо краснеют. Как будто его поклевала какая-то птица. Хорошо поклевала.

Могла бы задуматься, чем вызваны столь необычные следы. Но в ее нынешнем рассеянном состоянии она способна только на безотчетные улыбки.

Улыбки как проявление воли. Как акт мужества, при всем отчаянии.

Она слегка сжимает его руку – так подбадривают ребенка. Дорогой, мы все здесь… почти все. И останемся с тобой, пока нас не прогонят.

(А что, могут прогнать? Когда закончится дневная смена? Как-никак отделение интенсивной терапии.)

Случайная перекличка.

Вчера она подняла такую тему с мужем.

Ну, «тема» – это громко сказано.

Уайти (как всегда) отреагировал гримасой. Устроил (комическое) представление у кофейной машины. Сделал вид, что ничего не слышит.

Они остались вдвоем в огромном доме, который некогда был центром… всего! В любой момент где-то рядом носилась ватага. Пятеро детей, и у каждого еще куча дружков-подружек. (Хотя это требует уточнения. К тому времени, когда у Вирджила завелись дружки, взрослый Том уже перестал приводить домой своих приятелей, не говоря уже о подружках.) Сколько собиралось за ужином? Столько! Уайти изобразил на лице ужас, но (на самом деле) ему нравилось, что в доме кипит жизнь.

Казалось, так будет всегда. Звонили родители одноклассников, потерявшие своих детей, а они в это время развлекались в огромном доме на Олд-Фарм-роуд.

И куда все исчезло? Дети, шумная жизнь?

Последней съехала София, у которой было всего две или три близкие подруги. Вирджил, вращавшийся в кругу самых разных и весьма чудны́х приятелей, то приезжал, то уезжал, так что он не в счет. Словом, убыль и потери происходили постепенно, не сразу.

Почему же она утирает слезы? Только пугает сидящих рядом дочерей!

В конце концов, после всего переполоха и многочасовой операции, Уайти жив.

Хорошо бы дети жили далеко, приезжали в гости с внуками и хоть какое-то время пожили с родителями.

Ведь когда дети живут где-то рядом, они не остаются с ночевкой, это факт. Заезжают ненадолго. Поужинать. На пару часов.

И уезжают домой. Их дом не здесь.

Все это она пыталась объяснить Уайти. Так печально, так страшно, их общий дом утекает сквозь пальцы как вода.

(Шутка ли? Она стискивает безвольные холодные пальцы мужа, пытается вернуть их к жизни.)

Какая все-таки необычная пара. Джессалин, тихоня, и Уайти… этим уже все сказано.

Когда они одни, Джессалин нередко обращается к мужу со всей прямотой и убедительностью. Постороннему человеку в это трудно поверить, но она тихим голосом объясняет супругу, что ему следовало бы пересмотреть импульсивно принятое решение. Звучит это примерно так: Дорогой, пожалуйста, послушай меня. Мне кажется, было бы правильно…

И он с ней не спорит. Никогда не говорит «нет». Притом что Уайти Маккларен бывает резким и пренебрежительным с другими, собственную жену за пятьдесят лет он ни разу не окоротил.

Ему даже нравится, когда она его поправляет. Принижает, ставит на место. Дорогая супруга доказывает, что он был не прав.

Ну что ж. Если ты так считаешь… наверно, ты права.

Ты моя лучшая половина, говорит он ей. Мой светлый ангел.

Во всем мире она была и остается его спасением. Не в ином мире, а в этом. Только Джессалин способна сделать Джона Эрла Маккларена таким, каким его задумала природа, – так он говорил ей и другим.

Часто ли такое бывает, что человек, столь напористый в отношениях с другими, так покладист в общении с женой? Речь, конечно, не идет о жестких сделках.

Он влюбился раз в жизни. Джессалин тогда было семнадцать. Робкая, тихая, скромная.

И невероятно хороша собой. Он посматривал на ее личико, ее аккуратно заплетенные косички. На ее грудь.

Она все видела. Эту беспомощность мальчишки, что проглядывала в его лице. Никакого морализаторства, никаких строгих правил.

Это мы и называем: любовь.

Они держались за руки. Джонни Эрл был явно смущен. Ему хотелось крепко сжать маленькую ладошку, но боялся (так он сказал) ее сломать.

Спустя столько лет это вызвало у нее смех. Запомнила на всю жизнь: боюсь сломать.

Можешь сейчас ее сломать, дорогой.

А вот она не сразу влюбилась в Джона Эрла Маккларена, мужчину с ярко выраженным характером, даже когда ему было двадцать с небольшим. Но со временем случилось. Она этому не противилась.

Как же ей сейчас хотелось, чтобы он сжал ее руку покрепче.

Впрочем, не в ее характере грузить человека тем, что она в нем нуждается.

Нет, она сама сожмет его руку.

На протяжении многих лет, без устали, она сжимала руку ребенка, иногда сразу двух, – переходя улицу, в публичных местах, на лестнице. «Дети!» – говорила она тихо, но бодро.

И ребенок без колебания протягивал руку матери. Это доверчивое рукопожатие – что может быть чудеснее?

Ее главный страх – что кто-то из детей вырвет ручонку и выбежит на проезжую часть… или угодит в какую-то другую передрягу, стоит ей только на секунду отвлечься.

Мамочка, мы отвезем тебя домой.

А утром вернемся.

Джессалин не спешит покидать палату. Как можно бросить бедного истерзанного Уайти! Когда он откроет глаза, первой, кого он увидит, должна быть она.

Конечно я здесь. Я всегда буду рядом.

В растерянности смотрит на часы – уже утро? Где, в сущности, она находится?

Уайти, кажется, занимает меньше места на больничной койке, чем на домашней кровати, где матрас комфортно проседает с его стороны. Ночь вместе с Уайти – это целое приключение. Он раскидывается, вздыхает, беспокойно переворачивается, забрасывает на нее руку, а если просыпается (или как будто просыпается), то издает горловой звук и тут же снова проваливается, словно уходит под воду, все глубже и глубже, а Джессалин, лежа рядом в некоем трансе, не перестает удивляться: сон приходит к нему так легко, а ей приходится ловить свой сон с помощью хлипкого сачка.

А на больничной койке лежащий на спине Уайти кажется… каким-то маленьким. Съежившимся. Случилось то, с чем он всю жизнь боролся, – не дать себя умалить.

Как же тяжело он дышит, с каким напряжением. Сейчас бы улечься с ним рядом и обнять, чтобы ему стало легче, как она часто обнимает его дома, когда он беспокойно ворочается во сне. Но койка слишком узкая для двоих, да и медицинский персонал не позволит.

О чем она думает! Мысли шуршат в голове, как сухие семечки в глиняном горшке. Или как случайные монетки, скотч и мотки ниток, когда резко открываешь выдвижной кухонный ящик.

Ее сморило. Она видит на полке рассыпавшиеся макароны. Как неприглядно. Это у нее-то, у образцовой хозяйки!

На рабочем столике разбросаны газетные страницы. В раковине грязные тарелки, которые она собиралась сполоснуть и загрузить в посудомоечную машину.

Засыпает семена в птичьи кормушки, стараясь ничего не просыпать, дабы не привлечь белок. Уайти с ними воюет: «А ну, проваливайте! Черт бы вас побрал!» Они смеялись над тем, как он, вне себя, бросался на белок, а те, отбежав на несколько ярдов, кричали на него и размахивали своими огромными хвостами – этакие злобные крысы. София напоминала ему: Папа, белки тоже голодные.

Еще Уайти враждовал с канадскими гусями на задней лужайке. Каждый день их полку прибывало. Ничто так не раздражало Уайти, как гусиный помет.

Пошли все отсюда! Убирайтесь в свою Канаду вместе с пометом!

Он призвал на помощь мальчишек. Длинноногий Том, посмеиваясь, бросался на гусей с хоккейной клюшкой.

А шестилетний коротышка Вирджил шкандыбал за старшим братом.

Где Том проведет эту ночь? В семейном доме, в своей бывшей комнате?

А Вирджил? Где он, кстати?

Слишком много Маккларенов для больничной палаты. Больше двух гостей не положено. Остальные ждут в коридоре (по крайней мере, Джессалин хочется так думать).

В комнате ожиданий Вирджил долго не усидел. Мать видела, как он прохаживается туда-сюда по коридору. Как беседует с ночной нянькой. Даже любопытно наблюдать за тем, как ее младшенький (худющий, сутулящийся, чтобы казаться ростом пониже, темно-русый, с конским хвостом и редкой бородкой – отцу бы точно не понравилось его появление в публичном месте! – в мешковатом комбинезоне, расшитой индейской рубахе, которую бы Уайти посчитал хипповатой, и неизменных заношенных кожаных сандалиях) разговаривает с незнакомкой, смотрящей ему в рот, – интересно, о чем он разглагольствует? – медсестрой (примерно его возраста или чуть старше), а та хлопает, кивает и улыбается так, словно впервые встретила столь красноречивого человека.

Вирджиловская ахинея, как любит презрительно повторять Том.

Это жестоко и несправедливо. Не всегда понятно, к чему Вирджил клонит, но он-то понимает и настроен серьезно.

Я должен очистить душу.

На это уйдет целая жизнь.

Только Джессалин ведомо, как ее младший сын спорил с отцом несколько лет назад, доказывая, что такие люди, как он, должны удваивать десятину[2]. Ты не должен тратить деньги, папа. Продолжай инвестировать.

Вирджил, конечно, понятия не имеет о суммах, которые Маккларен-старший каждый год переводит благотворительным организациям.

Уайти задело это бестактное такие люди, как ты.

Джессалин тоже задело. Как прикажете это понимать?

Она бы и сейчас сказала ему от имени Уайти: Мы люди не идеальные, но стараемся жить достойно, насколько это возможно.

А Вирджил ответил бы ей своей безумной улыбочкой и мог бы не добавлять: Недостаточно просто жить достойно, мама. Уж извини.

Ей привиделось или Уайти сжал ее ладонь? У Джессалин скакнуло сердце.

– Уайти! – У нее закружилась голова.

Вязаный свитер упал на пол. Старшая дочь взяла ее за плечи, чтобы привести в чувство.

Нет, вряд ли Уайти сжал ее ладонь. Скорее ей это привиделось.

Мамочка, мы отвезем тебя домой.

А утром вернемся.

Они уже все за нее решили? Средняя дочь, начальница по природе, школьная директриса, твердо берет мать за руку.

Папа в порядке. Он уже лучше выглядит, взгляни на цвет лица. Что бы сейчас сказал Уайти? «Никогда не говори „никогда“».

Обе дочери смеются. И Джессалин робко к ним присоединяется.

Никогда не говори «никогда». Уайти любил это повторять.

Страшная усталость, водянистый мозг, водянистые колени, зябко до дрожи. Придется сдаться, выбора нет. Оставить Уайти одного в этом ужасном месте (кого… что он увидит, если проснется?). Она наклоняется, чтобы коснуться губами его (вялой, холодной) щеки, ощущает его прерывистое дыхание.

Люблю, молюсь за тебя.

Будь он в порядке, изобразил бы смешливую гримасу. Ты за меня молишься? Что, плохие новости?

Нянечка дочерям: Заберите вашу маму. Она говорит это в присутствии Джессалин, как будто ее нет. Что это, свидетельство надвигающейся старости и беспомощности? И вот уже ее ведут по коридору, мягко, но твердо поддерживая, и глаз с нее не спускают – стоит ей только пошатнуться с риском потерять сознание, как сильные, молодые руки подхватят ее и поддержат, а Джессалин Маккларен не из тех, кто нарушает порядок в сколько-нибудь публичном месте, она человек миролюбивый, отзывчивый, ненавязчивый, милая женщина, всеми любимая жена, мать и бабушка, старающаяся не выказывать паники по поводу того, что ее муж в ближайшее время не будет дома.

Одна ночь без него. Страшно подумать.

Бдение

Один за другим они покидали родительский дом на Олд-Фарм-роуд, чтобы жить взрослой жизнью независимо от Маккларенов-старших.

И вот теперь, в эти тревожные октябрьские дни 2010 года, когда их отца госпитализировали после инсульта и все дети несли совместную вахту в больнице, чем-то напоминавшую неустойчивый плот на бурной реке, когда боишься поднять глаза от страха, что эти черные буруны сейчас тебя поглотят, они каждый вечер возвращались в общий дом, словно их волной прибивало к безопасной суше.

Все это было так странно, так жутковато и обескураживающе: дом нисколько не изменился, в отличие от них.

А может, они, как и дом, почти не изменились (в душе, по сути).

– Я останусь с мамой ночевать.

– Зачем? Я живу рядом, я с ней и останусь.

– Я привезла ее в больницу. Стало быть, я останусь, а утром отвезу ее обратно. Так проще.

– И чем же это проще? Я тоже могу ее утром отвезти.

– Все готова к рукам прибрать! Ты ее только расстроишь! – Злобная Лорен изобразила, будто она доит корову.

Уязвленная Беверли за словом в карман не полезла:

– Тебе же рано утром на работу. Школа ведь не может функционировать без «начальницы гестапо»?

Лорен взглянула на сестру испепеляющим взглядом. Лорен не могла не знать, как ученики называют ее за глаза, но что об этом знают посторонние?..

– Разумеется, я не поеду на работу, пока мой отец находится в интенсивной терапии!

В конце концов было решено, что, кроме Беверли, которой необходимо вернуться к семье, все останутся ночевать в родительском доме вместе с матерью.

– Так будет лучше. На всякий случай.

Джессалин участия в обсуждении не принимала. Она не понимала, считать ли себя тронутой такой заботой со стороны взрослых детей или угнетенной. Почему они говорят о ней так, будто ее нет? Их послушать, так она настолько стара и беспомощна, что не в состоянии остаться одна в собственном доме.

Она пыталась слабо сопротивляться, мол, сама приедет в больницу. Там и встретятся.

– Медсестра сказала «в семь». К семи и приеду…

– Нет, мам. Папа никогда бы не согласился, чтобы в такое время ты оставалась в доме одна.

Никто ее не слушал. Бросалось в глаза, какие они высокие, как над ней нависают. Даже самая младшая. И когда они успели так вымахать?

В их глазах вызов. При всей усталости и озабоченности это противостояние их возбуждает: они защищают интересы матери, и ей придется смириться. Она было открыла рот, чтобы протестовать, но силы ее внезапно покинули.

Да и приятно же, что ты не одна.

Когда-нибудь она скажет Уайти: Дети взяли все в свои руки. Они так обо мне заботились. Ты бы ими гордился.

Ее драгоценный Уайти! Он всегда так гордился своими детьми. Если его кто-то и раздражал иногда, так это Вирджил.

Да, и Вирджил тоже был с нами. Постоянно.

Накануне, когда на нее обрушилась страшная новость, ее мозг на несколько часов отключился. Но сейчас, когда Уайти уже держится, ей хотелось столько ему всего рассказать.

Обнадеживающее словечко, особенно из уст медсестер в интенсивной терапии, которые свое дело знают.

Держится. Так и представляешь себе Уайти ухватившимся за веревку или за штурвал. Палуба под ним качается, но он крепко держится.

Ему будет интересно все узнать! Как его нашли в машине на обочине автострады Хенникотт… или (возможно) он сумел выбраться из машины и потом упал на мостовую. Как хэммондские полицейские обнаружили его, лежащего без сознания. Как они вызвали «скорую», которая примчалась (говорят, через четыре минуты) и отвезла его в лучшее учреждение экстренной медицинской помощи в округе.

Она собирает подробности за сорок лет, чтобы ему поведать.

Никому другому они не были бы интересны. Ничего не значащие, любопытные мелочи, которые ее муж, в принципе, как и все мужчины, не одобряющий всяких сплетен, будет смаковать. Точно так же он собирал разные подробности для нее.

Дорогая, я был так одинок. Но я слышал твой голос… и голоса наших детей… хотя и не мог тебе ответить… даже тебя разглядеть…

Она верила в то, что муж расскажет ей, где он был. Как только он к ней вернется.

– Мама, пойдем. Я отведу тебя наверх, в спальню.

Первым делом, приехав домой, они зажгли свет на кухне.

Беверли взяла мать за руку и уже не выпускала, несмотря на все ее протесты.

– Бев, не говори глупостей. Спасибо, но я сама могу «отвести» себя в спальню.

– Ты вся измученная. Мама, посмотри на себя в зеркало. У тебя лицо белее воска.

Беверли настаивала на своем, тем более ей скоро ехать домой. Лорен тоже настаивала. И София не могла остаться в стороне.

Аж шесть человек в кухне! Столько Маккларенов могло бы сойтись по какому-то торжественному поводу.

Джессалин продолжала слабо сопротивляться, пока три сестры провожали ее наверх. Их голоса чем-то напоминали мелодичные перепевы слегка бранящихся птиц. На кухне остались Том и Вирджил.

Они сестер недолюбливали, скорее подсознательно. А в моменты кризиса, эмоционального раздрая, когда требовалось (физически) восстановить общий комфорт, на первых ролях всегда оказывались дочери, а не сыновья.

– Хочешь отцовское пиво? Эль? – Том открыл холодильник и вытащил две бутылки темного эля.

Вирджил равнодушно пожал плечами:

– Не хочу.

– Ах, я забыл. Ты же у нас не пьешь.

– Я пью. Иногда, – последовала сухая ремарка. – Но не сейчас.

Братьям Маккларен друг с другом было некомфортно.

Уже не вспомнить, когда они последний раз оставались наедине здесь или в каком-то другом месте.

Братья? Они не часто так думали о себе.

В этой кухне в любой момент мог зазвучать отцовский голос. Уайти (пожалуй) приятно удивился бы, увидев их вместе в столь поздний час.

Господи! Что вы тут делаете? Да вы садитесь, я вам что-нибудь налью.

Но Уайти хватило бы ума сообразить: должно было произойти нечто из ряда вон, чтобы эти братья, такие непохожие, оказались вместе в семейном доме в такое время.

Том глотнул немецкого эля, такого горького, что его даже передернуло. В буфете он нарыл открытую баночку с кешью.

Вирджил пил апельсиновый сок: нашел в холодильнике пакет.

Напряжение нарастало, но заводить разговор об отце ни тому ни другому не хотелось.

Их разделяли семь с половиной лет. Для Вирджила целая жизнь.

Если бы Вирджил зажмурился, он бы увидел со спины невнятный силуэт уходящего от него старшего брата.

В детстве он его обожал, но от этого чувства давно уже ничего не осталось.

Теперь он держался с ним настороже, прекрасно понимая эти косые взгляды, мрачноватые приветствия и дружеские обращения со скрытой издевкой: Ну как дела, Вирдж?

Вирдж. Не имя, не уменьшительное, а что-то вроде отрыжки.

Переехав в Рочестер, Том стал совсем далеким. Вирджил почти ничего не знал про его жену и детей (двое? трое?). В семье по привычке называли Тома наследником, он наверняка продолжит отцовский бизнес.

(Уайти никогда не пытался привлечь к работе младшего сына. Ну разве что в давние времена, когда тот был в старшем классе, отец предложил Вирджилу написать рекламный проспект, после того как прочел его публикацию в школьном литературном журнале и отметил, что он «умеет складывать слова». Вирджил, которому тогда было пятнадцать, с испуганным видом пробормотал: Нет, не стоит! Как будто отец толкал его на преступление.)

А вот на Тома Маккларена, высокого стройного красавца (сейчас он немного нарастил подкожный жирок) с шевелюрой песочного цвета, под сорок (Вирджил часто украдкой на него посматривал), достаточно было взглянуть, чтобы понять: парень из тех, кто о себе высокого мнения, и эту оценку (в основном) разделяют другие.

Так считал младший брат. Испытывая укол зависти.

– Угощайся. Не буду же я их есть один. – С этими словами Том пододвинул брату банку с орешками.

Кешью были отцовской слабостью. Дети дружно смеялись, когда отец требовал, чтобы мать спрятала орешки, печенье и шоколадки в места, где ему будет трудно их найти.

Съев пригоршню орешков, Уайти начинал кашлять. Чем себя и выдавал.

Подсознательно братья про себя отметили непорядок. У такой щепетильной домохозяйки, как их мать, не могут газетные страницы в беспорядке валяться на рабочем столе, а в раковине лежать грязная посуда. Особенно с учетом того, что дети разъехались и веселый раскардаш остался в далеком прошлом.

Том стал рассказывать, как в детстве в его обязанности входило каждый вечер после ужина подметать пол на кухне.

А каждую пятницу, по утрам, выволакивать к обочине мусорные баки.

За эти и другие хозяйственные поручения Уайти платил ему десять баксов в неделю. А Джессалин еще добавляла от себя: «Томми, вдруг тебе на что-то понадобится».

Они выросли в благополучной семье. Что Маккларены – люди с достатком, не требовало доказательств. Иначе ты просто не мог бы жить в одном из шикарных домов на Олд-Фарм-роуд. Но при этом у детей не было ощущения, что им положено.

У Тома точно не было.

А тем временем Вирджил с издевательской старательностью человека, пытающегося не привлекать к себе внимание, аккуратно сложил разбросанные страницы и выбросил в корзину для бумажных отходов, проигнорировав газетные заголовки. Том с презрением вспомнил, как в годы учебы в Оберлине и позже его младший брат-хиппарь приходил в животный ужас при одной мысли, на что он может случайно наткнуться в газете; он считал бесстыдством разглядывать фотографию какого-нибудь страдальца.

Будучи не в силах усидеть на месте, Вирджил принялся споласкивать посуду в обжигающе горячей воде и составлять ее в посудомойке с такой прилежностью, что терпение Тома лопнуло.

– Ты можешь посидеть спокойно?!

Тому, как и сестрам, не нравилось, что в последние годы Вирджил особенно сблизился с матерью. А все потому, что он жил неподалеку и часто заезжал к ней (на своем дурацком велике) в отсутствие Уайти. Возможно, даже чаще, чем они думали.

Вряд ли он просил у нее денег, так как это не в его правилах, но она наверняка ему что-то подкидывала, ибо это в ее правилах.

– Интересно, папа в курсе? – интересовалась Беверли.

– Мы не можем его об этом спрашивать, – напоминал ей Том.

В черном окне над мойкой Вирджил видел свое темное отражение. А за спиной его старший брат-красавец, развалившись в кресле, потягивал эль из бутылки.

Крепкое мужское тело – вот она, загадка для младшего брата, ощущающего себя неполноценным.

В свое время как он глазел на полуодетого и тем более голого Тома!

Даже сейчас сглатывает слюну. Гибкое мускулистое тело. Беззаботная грация. Густая поросль под мышками, на груди, на ногах. В паху.

Его пенис.

Слово, которое нельзя было произнести вслух, даже когда ты один, – пенис.

И аналогичные запретные слова: хер, яйца. Вирджил с содроганием вспоминал, в какой трепет они повергали его на протяжении многих лет.

А все потому, что ты младший.

Словно прочитав его мысли, Том сунул руку в карман пиджака за… ну-ка? Всего лишь за сигаретами.

Курить в таком месте!

– Том, ты чего? Мама утром почувствует запах.

– Я проветрю.

– Они учуют его даже наверху!

– Говорят тебе, я проветрю кухню.

– Ну… – Вирджил выразил свое неудовольствие, передернув плечами.

– Вот тебе и «ну».

Провоцировать старшего брата – последнее дело. В детстве Вирджилу за это нередко прилетало. Вот что значит поздний час.

Том выпустил сигаретный дым:

– Папа до сих пор покуривает.

– Серьезно?

– Это его тайна. Особенно от мамы. Не так часто, как раньше, но хотя бы одна сигаретка в день. У себя в кабинете. Я видел пепел. – Том умолк, испытывая несказанное удовольствие оттого, что знает об отце нечто, о чем Вирджил даже не догадывается. А если младший братец начнет разглагольствовать, что отцу с его повышенным давлением, да еще после инсульта, курить противопоказано, то он получит оплеуху.

Но у Вирджила хватило ума держать дистанцию. Пожевывая нижнюю губу, он раскладывал губки на краю раковины.

Мать всегда держала две (синтетические) губки наготове: одну для мытья посуды, вторую – протирать рабочие столы. Первую – слева, вторую – справа. Через неделю-другую губка для протирки выбрасывалась, лежащая на левом краю перекочевывала на правый, а из целлофанового пакета доставалась новая.

На сегодняшний день левая губка была ярко-желтая, а правая – пурпурно-красная. Вирджил постарался их не перепутать.

В коммунальном доме Вирджила за чистотой особенно не следили, и одной большой (натуральной) губки хватало надолго. В конце концов ее выбрасывали, но не потому, что она становилась грязной и неприятной, а просто начинала разваливаться на кусочки.

Джессалин пришла бы в ужас от образа жизни ее младшего сына. И он старался ограждать ее от отрицательных эмоций.

Однажды София заглянула в старый фермерский дом-развалюху и, увидев у брата в раковине губку, даже не сразу поняла, что это такое.

– Господи! Это похоже на цирроз печени. А на самом деле что?

Они посмеялись, но реакция сестры была понятна. Ужас и отвращение.

Жизнь состоит из патогенов, подумал тогда Вирджил. Внутри нас и вовне.

– Он, конечно, пытается бросить. Не случайно он набрал вес, от которого неплохо бы избавиться.

Том продолжал говорить об отце, тайном курильщике. О чем было известно одному Тому.

Вот он, особый кайф, – уязвить (хоть чуть-чуть) младшего брата и выбить его из колеи (выпустив очередную струю сигаретного дыма, от которой Вирджил едва не закашлялся). А Том не уставал хвастаться:

– Папа делится со мной секретами, а я ему даю полезные советы: «Тренируйся в зале и бросай курить. Мужчины твоего возраста и даже старше ходят на тренировки и классно выглядят».

Том засмеялся, как будто выкладывал сущую правду. Пусть Вирджил рисует в своем воображении картины, как его старший брат и их отец шушукаются наедине о том о сем, а не только обсуждают бизнес.

– Ты только не говори маме. Что отец покуривает.

Вирджилу хотелось ответить: если кто-то и должен ей сказать, так это ты. И папиным врачам не мешало бы знать.

Какие сигареты в таком состоянии! А Том, кажется, еще улыбается.

У Вирджила сжалось сердце. Он подумал об отце, лежащем сейчас в интенсивной терапии и дышащем с помощью респиратора. Кто знает, сумеет ли Уайти еще когда-нибудь дышать самостоятельно.

Как сможет Вирджил пережить его смерть? Не дождавшись проявлений отцовской любви.

Так и не услышав от него: Я тобой горжусь, Вирджил. Тем, какой ты стал. Важно ведь не то, что мы делаем, а какие мы есть.

Важно не то, что о нас говорят другие, а что мы думаем о себе сами.

Уже не вспомнить, когда Уайти последний раз притрагивался к младшему сыну. А вот Тому он часто кладет руку на плечо, обменивается с ним рукопожатием, и лицо его при этом светлеет… а Вирджил чем хуже?

Никаких рукопожатий. (Ну да ладно. Дурацкая социальная привычка, в основе которой лежат примитивные мужские комплексы.)

Никаких объятий. (Уайти обнимает только дочерей!)

На Вирджила отец смотрит с характерной сдержанностью, с настороженной улыбкой и прищуренными глазами. Что он выкинет на этот раз? Опять заставит меня краснеть?

Не всегда удается спрятать свои чувства. Хотя всякий родитель должен стараться, не в пример Уайти.

На пробковой доске объявлений в углу выставлена коллекция фотографий и открыток. За годы, десятилетия. Вперемежку с газетными вырезками, школьными программами, выпускными фотками. Джессалин любила добавлять новые, при этом сохраняя старые. Вот глянцевый снимок мэра Хэммонда, Джона Эрла Маккларена, пожимающего руку губернатору штата Нью-Йорк, оба приосанились и улыбаются в камеру. В девяносто третьем их отец выглядел таким молодым и розовощеким. Сейчас даже как-то больно смотреть.

Вирджил испытывал к этой доске объявлений неприязнь. Слишком много фотографий брата-атлета. И гламурной сестрицы Беверли.

Он не имел ничего против семейных фотографий. А также свадебных и кадров с новорожденными. Вот все Маккларены стоят в обнимку на заднем дворе. А вот где-то на пляже.

На самых ранних фотографиях он выглядел чудо-ребенком со светлыми волосами и лучистыми голубыми глазами. Много лет назад Вирджил настоял на том, чтобы их убрали.

Свои школьные фотки он прятал под чужими или просто удалял. Сохранил только одну, где он лет в десять держит маму за руку и глядит на нее с нескрываемым обожанием.

Вирджилу казалось, что это не он на старых снимках. В раннем детстве все кажутся невинными и очаровательными. Все начинает меняться лет в тринадцать.

Он смутился при виде газетных фотографий с собственными скульптурами из металлолома, выставленными на недавней ярмарке, где побывала его мать. Он даже не знал, что они были опубликованы в местном еженедельнике. Вообще про них забыл, после того как их тогда раскупили.

(«Можете выдать секрет, почему ваши работы покупают?» – спросили у Вирджила. Он ответил: «Я снижаю цены».)

(Нельзя сказать, что Вирджил был тронут, увидев на доске объявлений эти газетные фотографии, но убрать их он не решился.)

– Мама сохранила отличные фотографии. Мои отпрыски не перестают удивляться, что и мы когда-то были юными. – Том произнес это непринужденно и доброжелательно, видя, как Вирджил разглядывает коллекцию. Редкий случай: ему захотелось сделать младшему брату приятное. – У нас на кухне висит такая же доска, только поменьше. По-моему, хорошая идея. Особенно для детей. Иначе все быстро забывается. – Он на секунду задумался. – Ты же видел нашу доску? Или не видел…

Разумеется, нет. Вирджил не видел его дурацкую доску объявлений. Он ни разу не был в Рочестере.

Том открыл вторую бутылку темного немецкого эля. Черт, он же почти прикончил запас кешью! Десны и нёбо горели от соли.

Странная тишина. Где сестры? Куда они запропастились?

Том был раздосадован тем, что они увели мать и оставили его с братом, прекрасно зная, как Том к нему относится.

Но провожать ее в спальню с его стороны было бы неправильно. Это дело сестер – уложить полубессознательную Джессалин в постель. К тому же Вирджил почти наверняка увязался бы за ним, как приблудный пес.

– Может, это и хорошо.

– Что – хорошо?

Вирджил заговорил после долгого молчания, и Том не врубился, о чем это он.

– Забыть.

– Забыть что?

В ярком кухонном освещении лица двух братьев были слишком резко очерчены. Как в телевизоре высокого разрешения. Ты видишь больше, чем тебе хотелось бы.

Младший брат застенчиво потупился. Даже в его скромности сквозило упрямство. Хорошо это зная, Том устроил ему маленькую засаду.

– Пора нам на боковую. Через несколько часов уже надо вставать.

Он рассчитывал на ответ, однако Вирджил впал в прострацию.

– Я уже не помню, когда последний раз ночевал в этом доме, – продолжил Том. – В заключительном семестре? По окончании университета? – (Его персональную комнату давным-давно переделали под другие нужды.) – А ты, Вирджил?

Брат вздрогнул, неожиданно выведенный из глубокого раздумья:

– Я, вообще-то, мало сплю.

– Да что ты! – воскликнул Том с усмешкой.

Вирджил своей инфантильностью его уже достал. Тому скоро стукнет сорок, давно не мальчик. Отец одиннадцатилетнего подростка. Лорен, София и Вирджил, у которых нет детей, понятия не имеют, как быстро летит время, когда они растут на твоих глазах.

Том не одобрял образа жизни своего брата. Не понимал, в чем его смысл, и не хотел понимать. (В этом он полностью совпадал с Уайти.) И считал: вот пусть родители с Вирджилом и разбираются.

Все в младшем брате выводило Тома из себя: жидкая бороденка, запущенные грязные волосы, собранные сзади в конский хвост и перевязанные шнурком. Сутулость в тридцать один год. Неряшливо расшитая рубаха, поношенный и заляпанный краской комбинезон, сандалии, торчащие из них пальцы (корявые и неприглядные). Особенно же Тома раздражали эти теплые голубые глаза, смотревшие на всех с бесконечным состраданием, пониманием и симпатией, – такое полноводье чувств.

В них можно было утонуть.

Обсуждая семейные дела, Том как-то сказал Беверли, что у него порой руки чешутся дать братику в зубы. «А так как он меня простит, то захочется его убить».

Беверли посмеялась, хотя была шокирована этими словами. Ей нравилось слышать подобные страшилки от почитаемого ею старшего брата, но сама она никогда бы не поделилась тем, что испытывает в отношении Вирджила, отлично понимая низменную природу этих чувств, столь далеких от семейной любви и преданности, которые родители так старались им привить.

И все же она хихикнула, как если бы Том ее пощекотал.

– Кем он себя считает? Далай-ламой? – съязвила она.

Наконец послышались шаги на лестнице. Это была только одна сестра – Беверли.

Жаль, что она уезжает домой. Что касается Лорен и Софии, то они уже легли спать в своих детских комнатах.

От напитков Беверли отказалась.

Видно было, какая она всклокоченная, как потолстела. Ничто не напоминает светящуюся девочку со школьных фотографий. И глаза на мокром месте. (Неужели плакала? Надо же!) Отказавшись от напитка в холодильнике, она тем не менее сделала глоток из бутылки Тома и по-мужски вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Нам все-таки удалось маму уложить. Она отказалась до конца раздеться. Вдруг, говорит, позвонят, и надо будет срочно ехать в больницу, лучше быть готовой. Причем так спокойно, даже странно. Как будто следуя папиным инструкциям… ты же знаешь, как он ей всегда говорит, что́ надо делать. Находиться в родительской спальне, где его нет, – тоже очень странно. Мы подождали, пока она уснет (или сделала вид, чтобы мы оставили ее в покое), а потом тихо вышли и закрыли дверь. В общем, я еду домой. Чувствую себя выжатой как лимон.

– Уже поздно. Почему бы тебе не заночевать здесь?

– Я позвонила Стиву. Меня все ждут, так что я поеду. Завтра останусь… если папе все еще грозит опасность.

Беверли выглядела испуганной, изможденной. Все еще грозит опасность – эта фраза врача засела у нее в голове.

Том спружинил длинными ногами, резко встал и обнял сестру, сдерживая накатывающие слезы. Беверли прижалась к нему.

– Эй, с папой все будет хорошо. Уайти Маккларен нас всех переживет.

Вирджил в растерянности замер в отдалении, словно в ожидании, что сестра сейчас обнимет его.

Но Беверли уже в дверях бросила обоим братьям:

– Спокойной ночи!

«Твою радость определяет твой самый безрадостный ребенок».

(То ли кто-то сказал, то ли она это услышала по телику.)

(Глупая банальность? Или это правда? Болезненная правда?)

Уайти так не считал. Уж он-то точно.

– Мы даем им жизнь и готовим к свободному плаванию, как такие лодочки. Но после, условно говоря, двадцати одного года они вправе сами выбирать свой маршрут. А наши дети давно прошли этот рубеж.

Уайти рассуждал так здраво, что в его правоте можно было не сомневаться.

И тем не менее она не соглашалась. Возражения сами собой напрашивались.

Часа не проходило без того, чтобы Джессалин не подумала о каждом из своих детей. Не важно, что они выросли, что они давно «взрослые». В каком-то смысле это делает их еще более уязвимыми. Ибо они теперь описывают удаленные от нее концентрические круги.

Это как базы на бейсбольном поле. Первая база: Том. Вторая: Беверли. Третья: Лорен.

(Мысленно она видит их детьми. Долговязый Том с надвинутой на глаза бейсболкой.)

На этом метафора заканчивалась. Потому что были еще Вирджил и София. Младенцы! Их мать меньше о них думала по той простой причине, что они занимали меньше лет в ее жизни. Как ни странно, но в ее снах детей всегда не хватало, она постоянно забывала кого-то из тех, кто у нее родился.

Это был невыразимый ужас. И одновременно бессмысленный, нелепый. Если бы Уайти узнал, он бы так хохотал! И дети тоже.

А Вирджил процитировал бы какого-нибудь древнегреческого философа-ворчуна[3] – дескать, лучше было бы и вовсе не родиться. Бред!

– Может, у других матерей иначе. А я всегда буду чувствовать свою ответственность за них.

– Но дорогая… это же глупо. Просто ты такая.

Уайти поцеловал ее в прохладные губы. Собственные губы казались ему (излишне) горячими.

– Надеюсь, за меня ты не чувствуешь ответственности, – сказал он.

Джессалин отстранилась, как после легкого укола.

– Еще бы! Конечно чувствую, дорогой. «В болезни и здравии». Это свойственно любой жене.

– Не любой. Но мне приятно слышать это от тебя.

Они сидели, крепко держась за руки.

Джессалин подумала с каким-то диким восторгом: Я должна его пережить, чтобы заботиться о нем в последние дни. Я не имею права уйти раньше.

И вот она лежит одна в семейной кровати. На своей половине.

Как непривычно.

Усталая, оглоушенная, с открытыми глазами (на самом деле закрытыми), она проваливается в темную гибельную дыру, заранее опасаясь того, что там увидит.

Ничего. Ровным счетом ничего.

Порывы ветра сотрясают темные окна. Дождь пригоршнями ударяет в стекла. Перезвона музыки ветра почти не слышно, как она ни напрягает слух. Что-то отдаленное, серебристое, чудесное.

«Наследник»

Из всех Маккларенов только Том знал правду.

Не имел доступа к подробностям, но знал.

Приняли за другого. Все обвинения сняты.

Все очень тревожно. Запутанно. Похоже, отец был «арестован» – или, точнее, «задержан полицией» – за то, что, предположительно, «оказал сопротивление» на обочине автострады Хенникотт.

А затем он «потерял сознание» (не в собственной «тойоте», а на обочине), и полицейские вызвали «скорую».

В общем, произошла ошибка при опознании… но кого? Уайти Маккларена? И кто совершил ошибку?

Тома заверили, что его отец ни в чем не обвиняется.

В свете «дальнейшего расследования»… после «подтверждения свидетелей»… все обвинения были сняты.

Все это, насколько можно было понять, Тому рассказали по мобильной связи, пока он стоял в коридоре перед отцовской палатой в отделении интенсивной терапии хэммондской городской больницы. Связь то и дело прерывалась. Алло? Алло? – в отчаянии кричал Том.

Позвонил ему лейтенант полиции, который то ли был знаком с Уайти Макклареном, то ли просто знал, кто он такой. Кажется, знал и Тома Маккларена. (Может, они ходили в одну школу? Фамилия лейтенанта показалась ему смутно знакомой.) Успокаивающим тоном лейтенант сообщил, что отцовскую «тойоту-хайлендер» 2010 года эвакуировали на штрафстоянку, откуда Том может ее завтра забрать. Том был не в том состоянии, чтобы выкрикнуть: «Что вы, сволочи, сделали с моим отцом?», вместо этого он выдавил из себя пару уточняющих вопросов, как забрать «тойоту». Уайти наверняка озаботился бы тем, кто осмелился сесть за руль его автомобиля и где его держат.

Сначала Том должен приехать в полицейское управление за документами. Для этого ему потребуется удостоверение личности.

Том поблагодарил лейтенанта, выразившего надежду, что его отец «в порядке».

– Спасибо. Кажется… да.

После завершения разговора Том так и застыл в больничном коридоре, мимо сновали медработники, санитары толкали перед собой каталки и тележки с постельным бельем, проходили такие же, как он, посетители в уличной одежде, казавшиеся озабоченными, потерянными. А он снова прокручивал в голове слова, смысл которых ускользнул от него поначалу: Приняли за другого. Все обвинения сняты.

– Где папина машина?

– На штрафстоянке. Завтра я ее заберу.

– Ее эвакуировали?

Напористый тон Лорен не мог не раздражать Тома.

– А как иначе? Должны были оставить на обочине шоссе?

– Машина пострадала? Они что-нибудь сказали?

– Небольшие повреждения, похоже. Думаю, смогу на ней приехать домой.

– Если я тебе нужна, чтобы отвезти на штрафстоянку или поехать вместе с тобой, а потом пригнать твою машину…

Но Том от помощи отказался. Сам разберется. Возьмет такси. Штрафстоянка расположена в заброшенном квартале к югу от автострады. Завтра утром он туда отправится прямо из больницы.

В стиле Лорен: «Если я тебе нужна»… чтобы переложить ответственность на другого. Сам решай, да или нет.

Ей не откажешь в великодушии, когда дело касается чрезвычайных обстоятельств. Готова проявить заботу. Но в ее тоне угадывался подтекст (чтобы не сказать подколка): мол, ты, как самый старший в семье, несешь ответственность за отцовскую машину.

Ты же папин любимчик. Его «наследник». Хотя вслух эти подколки не произносилось.

Реакция Беверли была совершенно другой. Она сразу предложила отправиться вместе с Томом – в его или в ее автомобиле.

– Томми, ты не должен ехать туда один. Что, если в этом квартале…

С умоляющим видом положила руку ему на предплечье.

«Томми» – отсылка к их стародавней близости.

Но Том предпочел разобраться сам, без (старших) сестер. Ему уже хватило их настойчивого участия в этом семейном кризисе.

И он им ничего не сказал про телефонный разговор. И матери уж точно не скажет. Не за того приняли. Все обвинения сняты.

Потерял сознание.

– Как, вы говорите, ваша фамилия? Маккларен?

Наконец документы на владение нашлись. Надо заплатить шестьдесят пять долларов штрафа.

Покинул место происшествия. Припарковал транспортное средство в месте, где стоянка запрещена. Оставил ключи в замке зажигания.

Все проверки произведены. Галочки поставлены. А это что? В самом низу бланка стоит неразборчивая подпись.

В другой ситуации Том потребовал бы разъяснений, прежде чем оплачивать пошлину или штраф. Но сейчас его ждало такси, Уайти находится в больнице в критическом состоянии. У него не хватило духу на протесты.

Правда, он хотел переговорить с позвонившим ему лейтенантом, но не мог вспомнить его фамилию. Калдер? Коултер? Безучастный и безразличный, как (неподвижная) лягушка в саду, сержант в приемной ничем не мог ему помочь.

В то утро Уайти начал обнаруживать признаки жизни. Затрепетали веки, левый глаз как будто сфокусировался. Синюшные губы, пока беззвучно, зашевелились.

Задвигались пальцы левой руки. Но не правой.

Пальцы левой ноги. Но не правой.

– Уайти? Мы все здесь с тобой…

Неутомимая Джессалин поглаживала окоченелые руки мужа.

Она все-таки поспала несколько часов. Продуманно оделась, расчесала волосы. Косметика, помада. Все для Уайти.

Надела жемчужное ожерелье, подаренное им на одну из годовщин. Из всех своих подарков это ожерелье он любил особенно. В уши вставила такие же сережки.

Глаза ее загорелись от радости при виде оживающего супруга.

Тома так и подмывало сказать ей: Не обольщайся.

Любовь родителей друг к другу была такой сильной, что, казалось, исключала лично тебя. Даже Том, самый старший, не избежал уколов ревности.

Медицинский прогноз в отношении Уайти: благоприятный. Вдаваться в подробности, связанные с инсультом, не очень-то хотелось.

Том заплатил пошлину. Или штраф. Черт их разберет. Здоровяк на штрафстоянке с подозрением изучил уполномочивающий документ и водительские права Тома Маккларена.

– По-вашему, я собираюсь ее угнать? Отцовскую машину? С какой стати? И как бы я узнал, что машина здесь, если бы он мне сам не сказал? – Неожиданно Том пришел в ярость.

Вот он, результат больничных бдений. И ночью не выспался. Без хорошего сна он никакой. Жизнь кажется невыносимой. Отцовский «удар» его подкосил. Поймав на себе пристальный взгляд крепыша, он понял, что похож на обессиленного, раненого зверя. Другие звери сразу это видят и обращают это против тебя.

– Извините. Я понимаю, вы обязаны проявлять осмотрительность. Я сам ее найду.

Удивительно, сколько новых моделей и в хорошем состоянии. По какой такой причине они были эвакуированы? И некоторые, похоже, давно уже здесь прописались.

Автомобильное кладбище. Каких-то владельцев, возможно, уже нет на этом свете.

Беда в том, что отцовская «тойота-хайлендер» неприметного землисто-серого цвета совершенно сливалась с такими же внедорожниками, дорогими автомобилями стоимостью в сотни тысяч долларов.

В конце концов Том обнаружил машину в дальнем конце стоянки. Номера совпали.

Обследовал ее вдоль и поперек. Не такая чистая и сверкающая, как обычно, но без видимых вмятин или царапин на шасси или на ветровом стекле.

– Странно…

Ему сказали – разве нет? – что транспортное средство попало в аварию на автостраде. Сдетонировали подушки безопасности и покалечили отца… но ничего такого не видно.

Он поинтересовался, был ли произведен какой-то ремонт, и получил отрицательный ответ.

Не полиция же «отремонтировала» чужой автомобиль.

Позже, уже будучи дома на Олд-Фарм-роуд, где ему предстояло провести по крайней мере еще одну ночь, он позвонил в отделение хэммондской полиции и попросил соединить его с лейтенантом… Калдером? Коултером? Колманом? Он готов был сам себя выпороть за то, что не расслышал тогда фамилию и по рассеянности не переспросил.

Такого у них нет.

– А с похожей фамилией кто-нибудь есть? – Он старался говорить вежливо, проявляя терпение. – Я звоню по поводу инцидента на автостраде Хенникотт восемнадцатого октября. «Приняли не за того», «все обвинения сняты»… Джон Эрл Маккларен, проживающий по адресу: Олд-Фарм-роуд, девяносто девять, Северный Хэммонд…

– Не вешайте трубку.

Семя

В предрассветных сумерках раздались первые осторожные выкрики птиц.

В тумане обозначились призрачно-белые стволы берез.

А вот и холмистый соседний участок, где пасутся лошади.

У каждого из детей Маккларенов была своя комната с собственным видом. Их родной дом.

Пятеро детей.

Один, соответственно, малыш и один, само собой, старший, почти взрослый.

Чем-то похоже на забег: старший прибегает первым, затем второй, третий, четвертый и, наконец, последний.

И, глядя в окно, каждый думает: Это мой дом! Я никуда не уезжал.

Дети Маккларенов один за другим покидали родной дом, но уезжали они не слишком далеко.

Из пятерых только Том перебрался в другой город (с женой и детьми), Рочестер, что в семидесяти милях от Хэммонда. Возглавив подразделение «Маккларен инкорпорейтед», выпускающее школьные учебники, он поддерживал постоянную связь с отцом.

Дочери Маккларенов – Беверли, Лорен и София – жили в радиусе восьми миль от семейного дома.

Вирджила-путешественника забрасывало на север аж до Фэрбенкса на Аляске и на юг до Лас-Круса в штате Нью-Мексико. Когда ему было двадцать с гаком, он исчезал на недели, а то и месяцы в неизвестном направлении, а когда родным приходила от него запоздалая открытка, он уже находился где-то в другом месте. Ему нравилось «летать как семечко».

Он говорил это без всякого тщеславия. Откуда оно у ребенка? Он такой, какой он есть.

– Семечко должно пустить корешок и пойти в рост. Чтобы превратиться в нечто большее и значительное, чем просто семя.

Чтобы пригасить его воодушевление, Уайти позволял себе посмеяться, а Вирджил хмурился:

– Что тут непонятного, папа? Почему ты полагаешь, что у явлений природы должна быть какая-то иная цель, кроме того, чтобы быть собой?

– Почему я полагаю… что?

– Вот видишь… это твое заблуждение. В данном конкретном случае.

Заблуждение. Такими словами в лицо Уайти Маккларену лучше не бросаться.

Остальные внимательно слушали. Даже София, обычно выступавшая союзником младшего брата, ждала, что отец поставит его на место.

Младшие Маккларены с удивлением замечали, что Вирджил (похоже) не обижается на замечания отца. Он их встречает, стоически улыбаясь и поглаживая редкую бородку, а иногда фыркает, как домашний кот, которому случайно наступили на хвост.

– Разве заблуждение верить в то, что мы появились на этом свете, чтобы быть полезными? Здравый смысл! – Уайти начал терять терпение. Лицо покраснело, мышцы напряглись. Как многие публичные люди, отличающиеся добродушием и приятными манерами, завоевывающие аудиторию открытостью и прямотой (или видимостью того и другого), он не терпел возражений.

– Но что значит «быть полезными»? В чем, для кого, какой ценой и с какой целью? Что-то полезно, а что-то бесполезно… как, например, искусство. – Вирджил говорил с наивным пылом, подавшись вперед на худых локтях и словно не видя поднимающегося в отце раздражения.

– Искусство бесполезно?

– Ну как сказать. Многие бесполезные вещи не являются искусством, а само искусство… да, не приносит пользы. Если бы приносило, то оно не было бы искусством.

– Чушь! Куча полезных вещей могут быть красиво поданы. Здания, мосты, автомобили… самолеты, ракеты… посуда, вазы. – От возбуждения Уайти начал заикаться. – Да взять хотя бы наши книжные издания. Первоклассные продукты, которые полезны и при этом являются искусством.

Вирджил возразил:

– Красота не обязательно является искусством. Это два разных понятия, так же как польза и искусство…

– Повторяю, чушь! Сам не знаешь, что несешь, ты же никогда не работал. У тебя нет ни малейшего представления о том, что такое жизнь, что такое польза. Откуда, если у тебя никогда не было настоящей работы?

Джессалин мягко вмешалась:

– Ну что ты, Уайти. У Вирджила было много разных…

– …временных подработок. Присмотреть за домом. Погулять с собакой. Но ничего постоянного, стоящего.

Как несправедливо и недостоверно! Вирджил уже собирался возразить, но предостерегающий взгляд матери его остановил. Она словно положила руку ему на плечо.

Для Уайти это была такая досада, что он не мог выиграть толком ни одного спора с хитроватым младшим сыном, хотя знал (и все знали), что он прав. Ему оставалось винить лишь самого себя (Уайти это признавал), что он согласился дать младшему сыну имя, выдуманное женой, вместо какого-нибудь традиционного – скажем, Мэттью.

С сыном, которого бы так звали, у него не было бы подобных стычек, как их никогда не было с Томом.

Вирджил всегда был задумчивым ребенком. Одиноким, упрямым. В школе – отстраненным. Среди сверстников – темной лошадкой. Для брата и сестер – малышом.

В одиннадцать лет Вирджил подпал под обаяние Уильяма Блейка, на стихи которого случайно наткнулся в старых школьных маминых антологиях на тесных книжных полках.

Если птица в клетке тесной —

Меркнет в гневе свод небесный[4].

О! У Вирджила было такое чувство, будто через него пронесся поток, оставив его обессиленным.

Кто рождается на свет

Лишь для горести и бед.

Кто для радости беспечной,

Кто для ночи бесконечной[5].

Материнские пометки на полях заинтриговали Вирджила. Раньше он себе не представлял мать юной девушкой, школьницей, сидящей в классе, обдумывающей стихотворение и делающей пометки от руки.

Он впадал в задумчивость, подобно матери, когда ей казалось, что она в комнате одна.

Имя Вирджил предложила Джессалин (кажется, так звали ее школьного учителя, молодого красавца, любителя поэзии?), и Уайти возражать не стал. Не так часто жена выражала какие-то пожелания.

(Впоследствии он сожалел об уступке. Он считал почти всерьез, что все беды Вирджила проистекают от имени, полученного при рождении.)

Когда одиннадцатилетний Вирджил спросил мать про Уильяма Блейка, она поначалу даже не поняла, о ком идет речь. Поэзия – это было так давно. Она смутно помнила названия: «Изречения невинности», «Песни невинности и опыта». Когда Вирджил показал ей «Нортонскую антологию английской литературы», том второй, она не поверила, что это ее книга, пока он не продемонстрировал ей пометку на титульном листе: Джессалин Ханна Сьюэлл.

И только тогда она задумчиво произнесла:

– Ну да… теперь я кое-что вспоминаю.

Вскоре Вирджил открыл для себя пьянящую поэзию Уолта Уитмена, Джерарда Мэнли Хопкинса, Рембо, Бодлера. Его первыми литературными опытами стали подражания этим поэтам, так же как первыми попытками в рисовании стали подражания Матиссу, Кандинскому и Пикассо (цветные оттиски в «Искусстве европейских мастеров», еще одной книге, обнаруженной им в семейной библиотеке). Не по годам развитый юноша прочел (или попытался прочесть) «Илиаду» и «Одиссею», «Метаморфозы» Овидия, «Диалоги» Платона. «Энеида» его тезки Вергилия у него как-то не пошла.

Вирджил раздобыл подержанное пианино и настоял, что будет брать уроки. Позаимствовал у родственника старую флейту.

Он сочинял музыку к собственным стихам. А свои художественные замыслы называл визуализированной музыкой.

Хотелось думать о себе как о существе мифическом, этаком оракуле. А «Вирджил Маккларен» он воспринимал как западню, в которой Вирджил задыхался. Смысл жизни не сводился к записи в паспорте, он расширялся до безличного высшего «я». Он поставил перед собой великую цель – очистить душу. Свои стихи и художественные поделки он подписывал без фамилии: Вирджил (март 2005), Вирджил (сент. 2007).

Недоучившись в Оберлине и пару лет попутешествовав по стране, он вернулся в Северный Хэммонд и поселился в большом арендованном фермерском доме с постоянно меняющимся контингентом таких же художников-самоучек и политических активистов разного возраста. («Можно ли это считать коммуной хиппи?» – с тревогой спрашивала себя Джессалин.) Их идеал, говорил ей Вирджил, «морально безупречная» жизнь, без эксплуатации других людей или животных или окружающей среды, с приобретением пищи и услуг не за деньги, а путем естественного обмена. Ходили слухи, что они совершают ночные налеты на супермаркет «Дампстерс» и местные свалки. Однажды он принес в свое жилье слегка ободранный огнеупорный кухонный стол и четыре стула, которые, как выяснилось, выбросила на помойку его старшая сестра. (Беверли была вне себя, ее родной братец превратился в «мусорщика», но он нисколько не смутился.)

Небольшие скульптуры Вирджила из бумаги, металлолома, изогнутой проволоки, веревок, бечевки и блесток выставлялись на передней веранде фермерского дома. Постепенно он снискал себе репутацию на местных художественных ярмарках, его работы хорошо продавались по низким ценам или «по бартеру». Изредка он даже получал какой-нибудь приз (не денежный). Муниципальный колледж пригласил его преподавать изобразительное искусство (оплачиваемая должность, и если бы он решил остаться, то это была бы постоянная работа со всеми бонусами), но после двух семестров он решил уйти по следующим соображениям: (1) а вдруг он занимает чужое место, в котором какой-то художник нуждается больше; (2) он предпочитает свободный график без обременяющих ограничений; (3) лучше иметь очень низкий годовой доход, чтобы не платить налоги.

Джессалин обрадовалась, когда он стал преподавать, и страшно огорчилась, когда он ушел из колледжа.

– Господи! Когда уже он начнет сам себя обеспечивать? – пробурчал Уайти.

– Дорогой, Вирджил себя обеспечивает… по крайней мере, частично. За счет своих художественных работ.

– Художественные работы, ха! Да это мусор в буквальном смысле слова. Не мрамор, не сталь, не… – Уайти подбирал нужное слово, – не алебастр. Сколько может стоить металлолом?

– Мне кажется, искусство – это не вопрос материала, а того, что с ним делает художник, – с воодушевлением заговорила Джессалин. – Например, Пикассо…

– Пикассо! Ты это серьезно? Пикассо никогда бы не стал жить в Северном Хэммонде.

– Вирджил испытал влияние скульптора-затворника, делающего шкатулки… как его?.. Джозеф Корнелл. Он говорит, что занимается «искусством аутсайдеров»… такие художники не показывают свои работы в галереях.

– В галереях, ха! Пусть скажет спасибо, что может показать их в универсаме или на сельскохозяйственной ярмарке вместе с коровами и свиньями. Вот что это такое, «искусство аутсайдеров».

– Он показывал свои работы в городской библиотеке и в колледже, ты же знаешь.

– Ну да, большое достижение: выставка в помещении, а не на улице! – Уайти кипятился, умножая несправедливые высказывания.

– Ты хоть раз видел его скульптуры, Уайти? Полутораметровый петух, стоящий у меня в саду… смешной и довольно красивый. А как здорово придумано – смазать перья консервантом. И еще…

– У нашего сына нет страховки! Нет бонусов! Он «кормится от земли», как нищий.

– Дорогой, не говори глупостей. В случае чего он всегда может на нас рассчитывать. И он это знает.

Джессалин говорила с уверенностью, которой на самом деле не испытывала. Уайти взорвался:

– Он это знает? Откуда? Ты ему сказала?

– Нет, конечно. Вирджил никогда не просит денег… для себя. А когда они у него заводятся, он их раздает…

– Раздает! Мать честная!

У него это не укладывалось в голове: их сын, практически неимущий, жертвует, пусть даже небольшие суммы, не пойми кому – Центру по спасению животных, обществу по защите дикой природы «Зеленые акры» и Союзу защиты свобод. Вирджил – активист организации, выступающей против лабораторных экспериментов над дикими зверями. К ужасу Уайти, его сын попал на фотографию с десятком протестантов, пикетировавших научную лабораторию, а она, между прочим, принадлежит фармацевтической компании – клиенту Уайти. (К счастью, пикетчиков не сумели идентифицировать, так как фотография получилась нечеткая.)

Вирджил объяснял матери, что за всем этим скрывается философия. (Он мог нагрянуть к родителям в самое неожиданное время. Точнее, к матери, когда Уайти точно не было дома. Вирджилу вообще была свойственна спонтанность, поэтому заранее он ее не предупреждал.) «Высший альтруизм» – кажется, так он это называл? Джессалин полагала, что начинать надо с умеренного альтруизма, а уже потом доходить до высшего. Но что-то доказывать Вирджилу было бесполезно. Вот уж кто был далек от «умеренности».

Она не стала всего этого говорить Уайти, чтобы не разбередить его вспыльчивую натуру еще больше.

– Мне кажется, Джессалин, что ты нашего сына «поощряешь», как говорит Лорен. Ты делаешь его инфантильным, он никогда не повзрослеет.

– Уайти, ты к нему несправедлив. Вирджил совсем не инфантилен. Я считаю его самым социально ответственным и интеллектуально вовлеченным человеком из всех, кого мы знаем. Просто он «шагает под другой барабан»…

– Стоп. Кто это сказал?

– Что именно?

– «Шагает под другой барабан». Кто так сказал про Вирджила?

При всем своем разочаровании в младшем сыне Уайти неожиданно заулыбался. Джессалин даже несколько оторопела.

Вообще-то, это однажды сказал сам Вирджил, кажется цитируя известную фразу: «Если кто-то не ходит строем, значит он шагает под другой барабан».

Джессалин поинтересовалась, кто это сказал (прекрасный афоризм, который стоит запомнить), на что Вирджил пожал плечами: «Мама, да не все ли равно? Важно, что это было сказано»[6].

Она ответила мужу, что уже не помнит. Кто-то так сказал.

– И не все ли равно, дорогой? Важно, что это было сказано.

Ее беспокоила судьба Вирджила. Как всякая мать, она тревожилась, счастлив ли он и найдет ли кого-то, кто сделает его счастливым.

В юности у него хватало друзей, но не близких. И, насколько ей известно, ни одной подруги.

В отличие от Тома, за которым увивались подружки.

Она себе не представляла, как они там все живут в бывшем фермерском доме на Медвежьей горе. Что это, коммуна хиппи, как в шестидесятых, или просто какая-то развалюха с постоянно меняющимися жильцами? Они выращивали органические овощи и фрукты. Держали кур и продавали яйца. (Но не крупные, какие любил Уайти, и она их ему варила всмятку, а маленькие, от тощих кур, с отталкивающе грязной скорлупой. Джессалин приходилось их у него покупать, когда он приносил коробку или две, но она использовала эти яйца так, чтобы всячески скрыть их происхождение.)

Джессалин знала, что Вирджил «курил травку» (его выражение)… в прошлом. Покуривает ли он сейчас, ведя «органический» образ жизни, она спрашивать не решалась. От Вирджила, с его обезоруживающей откровенностью, можно было услышать больше, чем она могла переварить.

Точно так же она не отваживалась спросить про его романтическую сторону жизни. Если слово «романтическая» в данном случае уместно. Она, конечно, видела его в компании женщин, но была ли у него с ними связь, еще большой вопрос. При полном отсутствии у Вирджила чувства собственника трудно было его себе представить в качестве любовника.

(Уайти – вот у кого было повышенное чувство собственника! Только вспомнить первые месяцы их романа… Достаточно было любому постороннему увидеть их вместе и то, как он на нее смотрит, чтобы понять суть их отношений. При одном воспоминании у нее по телу побежали мурашки.)

А с Вирджилом все непонятно. Молодые люди сейчас ведут себя совершенно иначе. Наступило «новое» время, двадцать первый век, и прежние обычаи уходят в прошлое, как бы это ни возмущало людей старой формации (вроде Уайти Маккларена).

И все же матери хотелось, чтобы Вирджил кого-то полюбил и ему ответили тем же. Трудно рассчитывать на то, что он женится и обзаведется детьми, как двое ее старшеньких… пожалуй, для него это уже слишком… но почему не помечтать?

Подругой Вирджила и тоже художницей оказалась Сабина, очень симпатичная девушка с треугольным личиком, недоразвитым искривленным телом и наголо обритой, с металлическим отливом головой. Джессалин случайно столкнулась с ними в шопинг-центре. Это был шок – увидеть, как ее сын толкает перед собой инвалидное кресло с капризной лысой девочкой, как показалось на первый взгляд! Они направлялись в хозяйственный отдел.

– Привет, мам! Познакомься с моей подругой Сабиной.

Джессалин пришлось склониться, чтобы пожать вялую ручку. Сабина растянула рот в недовольной гримасе, подобии улыбки.

– Сабина… правильно? Какое красивое имя…

На такую банальщину девушка не посчитала нужным отвечать. Она скрестила ручки на символической груди, давая понять, что ее терпение к Вирджилу вот-вот лопнет, поскольку ей позарез нужно в хозяйственный отдел.

Но или антенна Вирджила не улавливала такие знаки, или ему было в высшей степени безразлично недовольство подруги.

Он сообщил матери, что Сабина их «новая селянка» на ферме, что она вырезает «фантастические вещи» из натурального дерева, что у нее ученые степени по информатике, статистике и психологии и что она в восемнадцать лет выпустила поэтический сборник.

– Я люблю поэзию… когда я ее понимаю, – брякнула Джессалин.

– Это мама познакомила меня с Уильямом Блейком, – сказал Вирджил, глядя (умильно?) на голый синюшный череп Сабины. – Даже если она его не понимала.

– А ты Блейка понимаешь? – Девушка вздернула глазки, сопроводив это короткой ухмылкой.

Вирджил рассмеялся, словно она сказала что-то остроумное.

Джессалин так и не поняла, была ли эта ухмылочка саркастической или приязненной. Или и то и другое, нечто интимное, исключающее ее, постороннюю.

– Приезжайте к нам в гости, – сказала Джессалин, но скривившееся личико ясно дало понять, что такой визит невозможен. Как разогнавшийся трейлер на крутом спуске, она поспешно проговорила: – В одно из ближайших воскресений? Да, Вирджил? Приезжайте с Сабиной к нам на ужин.

– Мам, даже не знаю. Сабина веганка, и она не переносит глютен…

Сабина смотрела на Джессалин так, словно ждала подтверждения. И Джессалин повторила приглашение, пусть и не так уверенно. Она готова посмотреть рецепты онлайн. Она приготовит Сабине особые блюда.

– Отлично, мама! – произнес Вирджил с натужным энтузиазмом.

И она прикусила язык, вместо того чтобы спросить: «Как насчет ближайшего воскресенья? Или через неделю?»

Молчаливая Сабина сидела скрестив руки на груди. Ей могло быть шестнадцать, а могло быть и тридцать шесть. Сморщенное личико сбивало с толку. Ноги тонкие, ступни ребенка в розовых кроссовках с клетчатыми шнурками. И зубки мелкие, совсем детские.

– Мама, рад был тебя увидеть. Пока!

Вирджил с чувством облегчения покатил дальше инвалидное кресло, а Джессалин глядела им вслед.

И что она скажет Уайти? Не может же она не рассказать такую новость дорогому супругу, с которым делилась всеми подробностями прошедшего дня; а с другой стороны, как она ему объяснит эту игриво-двусмысленную манеру общения между Вирджилом и Сабиной? Понятно, что они близкие друзья… но насколько близкие? Неужели эта раздражительная скукоженная девушка – любовница их сына?

От таких мыслей у Джессалин сразу испортилось настроение. Лучше не забивать себе голову подобными фантазиями.

В общем, она сказала мужу, что случайно встретила в шопинг-центре Вирджила с напарником-художником и с ходу пригласила их на ужин.

– Хорошо. – Уайти кивнул, явно думая о своем.

– Напарник – девушка. Молодая, симпатичная.

– Отлично.

– Веганка. И у нее целиакия.

– Для нынешней молодежи обычное дело.

– Она в инвалидном кресле.

– Что? А по какой причине?

Тщательно подбирая слова, Джессалин сказала, что ей ничего не известно. Но вряд ли что-то «особенное», вроде муковисцидоза… или болезни Герига.

– Я не удивлен.

– Не удивлен? В каком смысле?

– Да ни в каком. В этом весь Вирджил. Готов связаться с кем угодно.

– С кем угодно? Ты ее даже не видел!

– Да, я ее не видел. Зато я видел нашего сына и знаю его тягу ко всему ущербному. К убогим, к калекам.

– Уайти, как ты можешь такое говорить! Слово «калека» сейчас не произносят. Говорят «инвалид»…

– «Человек с инвалидностью», если на то пошло. Но я не критикую эту девушку, я комментирую действия нашего сына. – Уайти покраснел, как будто у него подскочила температура. – Помнишь, как он в десять лет привел в дом песика? Без ноги! Если бы ему встретилась собака без двух ног, он бы ее привел!

– Уайти, не надо так шутить.

– Если бы в радиусе десяти миль обнаружился слепой мальчик, Вирджил сразу бы с ним подружился. По-моему, он даже ездил на велосипеде в поисках знака «ОСТОРОЖНО: НЕЗРЯЧИЙ РЕБЕНОК». Его любимыми учителями были инвалиды… вспомни учителя математики с деревянной ногой.

– Не деревянной. Их делают из чего-то синтетического, вроде пластика, и называются они «протезы конечностей».

Уайти уже валял дурака. Он никогда не признается в том, что всерьез расстроен. И Джессалин мужа не останавливала.

Главное, чтобы его больше никто, кроме нее, не слышал.

Позже, когда они лежали в постели в темноте и перебирали события дня, словно раскидывая большую мелкоячеистую сеть, Уайти неожиданно спросил:

– Ты сказала «она симпатичная»? То есть это девушка?

– Ну конечно девушка. Ее звали Сабина. – Джессалин секунду подумала и поправилась: – Ее зовут Сабина.

Но шли месяцы, а Вирджил ее к ним все не привозил, хотя и обещал.

– Скоро, мама! Сейчас просто много дел. Мы сажаем.

Или:

– Мы собираем урожай.

Не стоит и пытаться припереть его к стенке. Бесполезно.

Если его прижать, он может вовсе забыть дорогу в родительский дом. Пообещает приехать на ужин – и не приедет. Чем вызовет раздражение отца. (Впрочем, ему обо всем этом лучше не знать.) К тому же связь с Вирджилом затруднена, так как у него нет мобильного телефона.

Со временем Вирджил сделался нескрываемо уклончивым. Он по-прежнему говорил «да», но его обиженного лица Джессалин предпочитала не замечать. Однажды она его прямо спросила:

– Ты по-прежнему видишься с Сабиной?

– Каждый день. Мы ведь живем в одном большом доме, мама.

Он с трудом сдерживался. Она видела его морщинки на лбу (это у младшего-то сына!), бледные губы, бегающие глаза.

Ее так и подмывало спросить: Но ты ее любишь? А она тебя? Вы живете вместе?

Но момент был упущен. А сам Вирджил откровенничать не собирался.

В то утро он приехал на велосипеде. Уайти, понятно, не было дома.

Они трудились у нее в саду. Вирджил никогда не сидел сложа руки. Пропалывал, мотыжил, поливал, уносил с лужайки напáдавшие во время грозы ветки, помогал по кухне. Ему нравилась любая работа, только бы его не принуждали и не говорили приехать к определенному времени.

– Она здорова?

– Разумеется. Это же ее естественное состояние, а не болезнь. И не проклятье.

Он выдергивал сорняки из клумбы с маргаритками. От него пахло пóтом.

Он выразил желание принять душ. Оставалось только гадать, какие там у них ванны и душевые в фермерском доме на Медвежьей горе.

После того как он вымыл голову, Джессалин предложила вычесать ему колтуны; у него самого, похоже, это не очень-то получалось. Его красивые волнистые волосы с медным отливом падали до плеч. «Как они похожи на мои. И глаза», – подумала она. И посмеялась над собственной глупой сентиментальностью.

Хотя она старалась не лезть в его личную жизнь, Джессалин оставляла за собой материнское право следить за чистотой и опрятностью (взрослых) детей.

Позже, уже оседлав велосипед, который дети Беверли называли самым уродливым великом на свете и помещали фотографии в «Фейсбуке», Вирджил произнес с радостной улыбкой, как будто эта мысль только что пришла ему в голову:

– Как насчет воскресенья, мама? Ужин с Сабиной. Здесь, у вас. Через неделю. О’кей?

Кто это там с Вирджилом? Уж не Сабина ли?

Джессалин уставилась на высокого сутулого молодого мужчину в дальнем углу кафе: палевые волосы заплетены в конский хвост, из-под фермерского комбинезона выглядывает черная футболка.

Так вот он куда захаживает, в больничное кафе!

(Вот где он прячется, сказала бы Беверли.)

Джессалин постаралась отвести глаза. Ты всегда оказываешься в неловком положении, наткнувшись на кого-то из своих детей, а они и не подозревают, что ты на них смотришь, хотя (уж точно) не собиралась за ними шпионить.

За столиком возле витражного окна от пола до потолка яркий свет обрисовал два силуэта: Вирджила и молодой женщины, чье лицо не просматривалось. (Она лысая или в вязаной шапочке, какие носят пациенты после химиотерапии? А может, у нее отросли короткие волосы? Джессалин даже толком не могла понять, сидит девушка в инвалидном кресле или на стуле.) Они вели какой-то серьезный разговор.

Ее глаза даже при слабом освещении заволакивают слезы, можно ли им доверять? К тому же эту парочку заслоняют другие посетители.

– Вот свободный столик, мама! – Беверли вцепилась в ее локоть.

Джессалин пошатывает. Она провела несколько часов у постели мужа. Понимает, что это глупое суеверие – страх, что с ним произойдет нечто ужасное, если она оставит его одного…

Беверли отругала ее за то, что она так ни разу и не поела.

Мама, если ты заболеешь, папе легче от этого не станет. Ты должна поесть!

В семь утра, приехав в больницу, они не обнаружили на месте койку Уайти. Джессалин вскрикнула и едва не упала в обморок.

Но оказалось, что его увезли в радиологию на осмотр. Так объяснила им медсестра.

– Господи, вам что, трудно повесить на дверь записку? – возмутилась Беверли. – Так можно напугать посетителей до смерти. – А потом матери: – Не надо так расстраиваться. Они проводят «осмотры». Невролог вчера сказал, что назначил папе МРТ на сегодня.

Да? Это было сказано? У Джессалин от переживаний в голове все перемешалось.

Отсутствие больничной койки. Белые стены и потолок. Человек исчез, как это прикажете понимать?

– Они бы нас предупредили, если… если бы произошли серьезные изменения. Тогда бы они не очистили эту дурацкую палату.

Беверли говорила с таким напором, словно точно знала, как в таких случаях поступает медперсонал.

Когда через сорок минут в палату вкатили койку с пациентом, обвешанным капельницами, с полуприкрытыми глазами и неподвижным лицом, Джессалин показалось, что все же произошли едва заметные изменения, она даже улыбнулась. Кожа уже не такая восковая, губы не такие синюшные. Как будто по жилам снова потекла кровь.

И дышал он уже не через респиратор, а с помощью (не такой навязчивой) трубки.

Притом что каждый его вдох отражался на мониторе, фиксировавшем, сколько поглощается кислорода, чудо заключалось в том, что он сам дышал.

Накануне невролог им сказал, что реакции Уайти улучшаются. Прогресс медленный, но есть.

Держа его за руку, она видела, как подрагивают пальцы, чего раньше не было. Они словно хотели сжать ее руку в знак признания, узнавания.

Привет! Я здесь!

Иногда его веки начинали дрожать – вот-вот выйдет из своего глубокого липкого сна. Можно было разглядеть его (красные) зрачки, причем левый глаз был (почти) в фокусе.

– Уайти, дорогой, ты меня слышишь?

– Папа, привет! Это Беверли…

Изматывающие надежды.

Маккларенам казалось, что их любимый Уайти барахтается под водой, прозрачной и такой осязаемой, отчаянно пытается выбраться на поверхность яви, но затем, обессилев, снова погружается на глубину.

– Папа, это Том.

– Папа, это София…

Их предупредили, как важно продолжать с ним разговаривать.

А вдруг (кто знает) он их слышит? Да (пока), не откликается, но это еще не значит, что он лишен восприятия.

Вирджил тихо играл отцу на флейте. Вроде как сам ее вырезал из дерева и выкрасил в небесно-голубой цвет, напоминающий яйцо малиновки. Звуки, похожие на шепот, почти неслышные, неназойливые, едва угадываемая мелодия.

– Что это за мелодия, Вирджил? Что-то знакомое…

– Это не «мелодия». Это дыхание – мое дыхание. Чистые звуки, из которых рождается музыка.

Слышал ли Уайти эту музыку-дыхание? Джессалин показалось, что его губы слабо зашевелились.

Хорошая новость: повреждение мозга у пациента «не обширное», а «локальное». Кровоизлияние в мозг было связано с главной артерией в районе мозжечка, но своевременное хирургическое вмешательство и внутривенное лечение спустя всего три часа после инсульта спасли ему жизнь.

Им показали видео МРТ. Завораживающее и одновременно пугающее зрелище: заглядывать в жутковатые закоулки человеческого мозга и видеть размытые ткани и невнятно пульсирующую кровь. Зато какое скрытое рвение в этой пульсации, сама жизнь!

(Словно зародыш в материнской утробе. Или бестелесная душа, в которой бьется живое.)

Никаких страшных опухолей или закупорки сосудов. Но просматриваются темные полоски: «дефицит мозговых клеток».

Джессалин смотрела и испытывала легкое головокружение. Где тот мужчина, которого она знала? На рентгеновских снимках?

Но МРТ – это не рентген, объяснили ей. В данном случае устанавливается «магнитное поле» и «посылаются радиоволны». Радиация больному не грозит; главное, чтобы организм не дал слабины от громовых раскатов мощной машины, от которых иногда не спасают наушники, и чтобы у пациента не случился приступ.

– А такое часто бывает? – встревожилась Джессалин.

– Если верить статистике, нечасто.

Она гнала от себя мысли, что Уайти мог испытывать страх или боль. Что он не отдавал себе отчета в том, где находится и что с ним происходит…

София, кое-что знавшая про магнитно-резонансные томографы благодаря курсу нейронауки в Корнеллском университете, рассказала, как пациента помещают в своего рода цилиндр и «загружают» в механическое устройство примерно на полчаса, чтобы выявить повреждения функций мозга. София находила эту технологию бесподобной, так как она могла доказать, что мозг инсультника продолжает функционировать, по крайней мере отдельные участки, даже если человек парализован и ни на что не реагирует. А сколько таких парализованных после инсульта больных получили диагноз «находится в вегетативном состоянии» и были брошены умирать…

В случае Уайти Маккларена можно было определенно говорить о живом мозге, как и о том, что у пациента проявляются реакции.

Он пережил инсульт и, возможно, сердечный приступ. Он пережил анестезию и хирургическое вмешательство. Его лечили внутривенно от окклюзии сосудов, и все жизненно важные проявления пристально мониторились.

Обычно жертвы инсульта нуждаются в длительной реабилитации. Если и когда Уайти можно будет перевести в реабилитационный центр, то на его лечение уйдут недели, если не месяцы.

«Когда мой муж сможет вернуться домой?» Джессалин понимала, что доктор Фридленд вряд ли ответит ей на этот вопрос, и все же она его задала с трепетом испуганной супруги. Доктор с обескураживающей откровенностью сказал, что понятия не имеет… но через пару дней, может быть, что-то прояснится.

А где находится реабилитационный центр?

В Рочестере. Неблизкий, зато классный.

В семидесяти милях. Со временем Уайти сможет покинуть центр и жить в домашних условиях.

Жить в домашних условиях. Отличная новость!

Хотя довольно странная формулировка, если вдуматься. В этом слышится что-то зловещее.

(А что же Вирджил и Сабина? Они живут вместе?)

Джессалин не говорит остальным, что их младший брат сидит тут же, в кафе. Они его не заметили в толпе посетителей.

В десять утра Вирджил пришел в больничную палату. Он поиграл на флейте, и было впечатление, что Уайти слышит сладкие звуки-вздохи… Потом медсестра прервала его, чтобы взять кровь из несчастной вены, и Вирджил быстро покинул помещение.

– Мама, попробуй это. А киш с грибами мы можем поделить.

Беверли восторженно нашептывает. Сегодняшняя консультация с доктором Фридлендом ее окрылила!

Джессалин понимает, насколько дети боятся потерять отца. Он всегда был такой сильный…

Она слушает Беверли вполуха. К ним присоединилась Лорен, которая (как всегда) сидит в телефоне.

Скоро должен появиться Том. А София сейчас сидит у постели отца, вся погруженная в свой лэптоп, обрабатывает данные для проекта в компании «Рэдклифф рисёрч партнерз».

Так это все-таки Сабина? Женский силуэт рядом с Вирджилом у окна, в которое бьет яркое солнце.

Джессалин хочется так думать. Маленькая Сабина в инвалидном кресле продемонстрировала сильную волю, кажется способную обуздать легкомысленного Вирджила.

(Но что ей делать в городской больнице? В качестве сопровождения? Вряд ли.)

Джессалин становится немного не по себе от мыслей о сексуальном начале младшего сына… его бессознательном стремлении соблазнить человека, его воркующих интонациях, его манере подаваться вперед и внимательно выслушивать собеседника, заглядывая ему в глаза…

Твой сын, он такой необычный, Джессалин.

Сразу видно, что он художник, поэт… не кто-нибудь.

Забавно: Вирджил умеет привлечь к себе внимание девушек и женщин, при этом не испытывая к ним никакого влечения.

С Сабиной иначе. На Джессалин во время короткой встречи она произвела впечатление более волевого человека, чем Вирджил.

(Реакция Уайти – «девушка?» – Джессалин не понравилась. А если бы в инвалидном кресле оказался парень, что-то изменилось бы? Ее подмывало задать мужу этот вопрос.)

Не вмешивайся в личные дела Вирджила, говорила себе Джессалин. Даже чтобы пожелать ему счастливой семейной жизни или просто «нормальных» отношений.

Она видела, как ему некомфортно с людьми определенного типа вроде Тома или Уайти. Агрессивными, принимающими свой мужской авторитет как данность. Вирджил подсознательно избегал старшего брата. А мать гнала от себя мысли, что Том издевался над младшеньким, когда тот еще был школьником.

А сколько раз она видела, как Вирджил съеживался от сурового отцовского взгляда. От его (безапелляционных) суждений.

Ну почему Уайти не может любить Вирджила так же, как других своих детей? Том был для него уменьшенной версией его самого, а дочерей он обожал просто как девочек.

Уайти смотрел на Тома-младенца с любовью, удивлением, озадаченностью и благоговением. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь будет «сходить с ума» по новорожденному! Сам себе удивлялся: ребенок родился в самое заполошное время, когда он, неопытный гендиректор маленькой барахтающейся компании, должен был тщательно отрабатывать каждую сделку, чтобы все не закончилось банкротством… и при этом он мог часами разглядывать младенца.

Он пытался его пеленать, хотя у него это плохо получалось.

Любовь к первому ребенку буквально перевернула Уайти. Тогда-то Джессалин и поняла, за какого хорошего, доброго и ответственного мужчину она вышла замуж. Дочек он тоже любил, хотя и без такой одержимости. Даже Лорен, самая независимая из пятерых, с детства самая большая спорщица, так не подрывала отцовский авторитет, как это делал (непреднамеренно) Вирджил.

Ребенок, не получающий достаточно любви от одного родителя, забирает всю любовь другого.

(Кто это сказал? Мудрый Уильям Блейк? Уолт Уитмен? Или сама Джессалин?)

– Привет, мам! – Прибывший последним Том наклонился и поцеловал мать в щеку.

В своей привычной твердой манере он забирает чей-то пустой стул и присоединяется к ним за семейным столом. Высокий красавец с крепкой нижней челюстью, отцовскими глубоко посаженными глазами и таким же напором. Невозможно поверить, что ему уже под сорок, настолько он по-юношески энергичен.

Пальцы, которыми он сжал ее ладонь, оказались на удивление холодными.

Том чувствует себя в больнице неуютно. Боится даже думать, каким он увидит отца.

Они спешат его успокоить: результаты МРТ обнадеживают. Похоже, Уайти скоро переведут в реабилитационный центр.

(Так сказал доктор Фридленд? Джессалин пытается вспомнить точные слова невролога, но не получается.)

Между тем в дальнем углу кафе Вирджил и его компаньонка (теперь ясно, что не Сабина) встают из-за стола. Стройная молодая женщина примерно его возраста в белом халате, видимо из обслуживающего персонала, уже успел подружиться.

Врач-терапевт? Очень короткая стрижка, но хотя бы не лысая. Джессалин ее раньше не видела. Вирджил со многими в больнице перезнакомился, а некоторых даже зарисовал. Он ходил по коридорам и делал наброски (с разрешения «моделей», хочется надеяться). Завязывать такие мимолетные знакомства – это в его духе.

Молодая женщина на прощание трогает его за плечо. Вирджил улыбается ей вслед, снова садится, берет пальцами что-то с ее тарелки и начинает есть, довольный, что его оставили одного и можно раскрыть блокнот для рисования.

Видно, что он мгновенно забыл об этой женщине.

«Очистил душу», любил повторять он. Что он в это вкладывал, можно было только гадать.

«Свидетельство»

– Том! Что ты делаешь?..

Он снимал на айфон (явные) отцовские увечья. Округлые, похожие на ожоги ранки на лице, горле, руках и даже на предплечьях, хотя в день «аварии» он был в рубашке с длинными рукавами и в пиджаке.

– Ты вторгаешься в личную жизнь отца, Том! Ты же знаешь, как папа не любит казаться слабым или больным. Он бы категорически возражал против того, чтобы кто-то увидел его в таком непритязательном виде…

Как же не вовремя в палату вошла самая бойкая из его сестер. Том этого никак не ждал. Уайти пребывал в «мирном», бессознательном состоянии, не ведая (Том не сомневался), кто находится с ним в одном пространстве. Он дышал медленно и ритмично, а не судорожно, как раньше, но с хрипотцой, словно кто-то сминал бумагу.

– Я говорю с тобой, Том! Не делай вид, что ты меня не слышишь.

Том продолжал фотографировать, словно ее не слыша. Старший брат не обязан отчитываться перед младшими за свои действия, и с годами это правило не меняется.

Лорен попыталась вырвать айфон из его рук, а в результате он ее оттолкнул.

– Как ты смеешь, бандит?

– Не лезь не в свое дело.

– Папа – это мое дело.

Они словно вернулись в свое детство. В юность. Двое лихих Маккларенов, с которыми остальные предпочитали не связываться.

– Папа – наше общее «дело». И не ори, а то он может услышать.

– Сам не ори. Ты стоишь прямо над ним.

Том пока не собирался никого посвящать в эту передрягу. Передряга – именно так представлялась ему неординарная ситуация.

Отцовские увечья не выглядели как последствия инсульта.

Или автомобильной аварии.

Или сработавшей подушки безопасности.

Сделав дюжину фотографий, Том послал их самому себе на почту. После чего спрятал телефон в карман.

– Я… мне кажется… в данных обстоятельствах… – Лорен уже не говорила как командир; ее голос дрожал. – Когда папа выглядит таким старым… таким беспомощным… мне кажется, это нехорошо.

– Ладно. Извини.

– Ты же знаешь, какой он чувствительный, какой тщеславный…

– Эти фотографии никто не увидит, обещаю.

– Тогда зачем снимать?

– Для архива. Для себя.

Он уже успел обсудить ситуацию с Мортоном Капланом.

Мол, есть основания подозревать, что отцовские увечья не являются следствием сдетонировавшей подушки безопасности или автомобильной аварии.

– Я не исключаю, что это электрошокеры.

– Электрошокеры? То есть полиция?

– Да. Не исключаю.

Каплан не отреагировал так, как можно было ожидать от приятеля Уайти Маккларена.

Даже после того, как Том показал фотографии в айфоне, у доктора оставались сомнения.

– Но зачем? Зачем полицейским проделывать такое с пожилым человеком, у которого случился инсульт за рулем?

Пловец

Помогите. Дайте мне руку.

Умоляет. Он видит всех как в тумане.

А сам где-то на глубине, вроде акулы.

Кое-как передвигается. Ноги и руки налиты свинцом.

Их голоса до него слабо доносятся.

Говорить не может, гортань запаяна.

Конечности с трудом преодолевают липкую водную среду.

Он никогда не был хорошим пловцом. И дело уже не поправишь.

Но дышать кое-как пока удается.

В горле проделали дырочку и воткнули туда соломинку. Через нее воздух доходит до мозга, поддерживает в нем жизнь.

Ошибочка. Дырочка проделана в трахее. И в нее вводят какую-то жгучую кислоту.

В ноздри вставлены легкие пластиковые трубочки для подачи кислорода.

Катетер связан непосредственно с сердцем. Оно ритмично сокращается.

Они вскрыли его черепную коробку. Он слышал звуки дрели. Втягивал запахи паленой кости. Свисал лоскут кожи. Кровь с шумом втягивалась через соломинки.

Остается надеяться, что они полностью удалили из вен старую зараженную кровь. Всю ночь работают помпы, точно насосы в выгребной яме.

Бесконечная ночь. И дни воспринимаются так же.

Дикая усталость! Но сдаваться он не собирается…

Наконец (в очередной раз?) он всплывает почти к самой поверхности. Видит бурлящие слепящие буруны, сквозь которые он должен пробиться…

А по ту сторону – лица, голоса.

Уайти, дорогой!

Папа!

Вечеринка

– Мама и София едут со мной.

– Постой! Маму отвезу я.

– Ты ее утром отвозила. Она сама предложила поехать со мной.

– Но нам с мамой надо поговорить!

– Ах, вам с мамой надо поговорить.

Вот так она вдруг превратилась в пассажира, которого куда-то отвозят.

И говорят о ней в третьем лице.

– Давай я тебя накормлю. Пожалуйста! Я уже несколько дней не включала плиту.

В холодильнике яйца, бекон. В морозилке копченый лосось, любимая еда Уайти. И зерновой хлеб с фермерского рынка.

Она страшно устала. Голова кругом. И при этом (несчастная, отчаявшаяся) жаждет выступить в качестве хозяйки дома.

Она будет рада сейчас, когда все в напряжении, приготовить еду – ничего изысканного, простой «ночной завтрак» для детей.

Кто получил бы наибольшее удовольствие от этого импровизированного застолья в старом доме, с любимыми сырами (проволоне, чеддер, бри) и любимыми шведскими крекерами? Кто достал бы из холодильника упаковку с шестью бутылками темного немецкого эля и раздал бы всем фужеры?

Уайти, кто же еще. Вот такие незапланированные, незатейливые семейные посиделки сильно порадовали бы ее мужа.

– Мама, нет! Даже слушать не желаем.

– Мам, ты садись. Мы тебя накормим.

Заранее все планируя, Беверли еще раньше привезла несколько замороженных пицц, на которые все набросятся, как голодные коршуны, несмотря на материнские протесты.

Они усадили ее за стол.

Еще не хватало, чтобы она за ними ухаживала.

– Нет, мама.

– Но…

– Тебе же говорят. Нет!

Вот выйдет Уайти из больницы, приедет домой, и тогда она будет ему готовить его любимые блюда. Будет ухаживать за ним. Со всем удовольствием.

Поначалу Уайти будет трудно подниматься на второй этаж. У него, судя по всему, отказала правая нога. Остается надеяться, что временно. Восстановление наверняка будет долгим.

Джессалин уже спланировала, как переделать гостевую на первом этаже в комнату для мужа. Оттуда можно выйти на веранду из красного дерева. В окно от пола до потолка видно речку, текущую вдоль холма.

Ей, конечно, придется перебраться в эту комнату, поскольку Уайти не привык спать один.

Помнится, он уехал из города – это было связано то ли с бизнесом, то ли с политикой. Заночевал в Олбани, под Нью-Йорком. Позвонил сказать, как он по ней скучает.

По ночам просыпаюсь, что-то не так, чего-то мне не хватает. Моей драгоценной жены.

Новости обнадеживающие. Врачи используют разные комбинации лекарств для снижения кровяного давления и сосудистой окклюзии. Еще одно лекарство стабилизирует сердечный ритм. Поврежденную мозговую артерию восстановили с помощью хирургического вмешательства. Кровообращение и жизненно важные органы практически в норме: сердце, легкие, печень, почки. К нему мучительно возвращалось сознание – то пропадало, то снова восстанавливалось, как слабый радиосигнал. Он уже мог пить жидкости из чайной ложечки.

Глотательный рефлекс вернулся. Отличный знак!

За этим последует протертая еда – «мягкая пища».

Но такие слова, как сосудистая окклюзия, все еще пугали.

Оставить больного было страшно. Теперь, когда он приходит в сознание и даже пытается заговорить…

Сегодня показалось, что Уайти скоро сумеет издавать не только шипящие звуки. Вот-вот послышатся членораздельные слова.

Его здоровый глаз все лучше фокусируется. А вот «прозреет» ли поврежденный правый глаз, было непонятно.

Определенно, Уайти уже узнавал свою драгоценную жену.

Несколько раз он (почти) выдавил из себя кривую улыбку.

Потребуется время. Бывают случаи регресса.

Слезящийся здоровый глаз не отрывался от лица жены, но потом тускнел, внутренний свет куда-то пропадал, и запечатленный на роговице образ гас как свеча.

Она вспоминала, как держала на коленях младенцев.

Пятерых детей вскоре после рождения. Внуков.

Этот неотрывный младенческий взгляд. Две сплошные радужки.

Жаждут познаний. Уже благоговеют перед тем, что вберет в себя их мозг.

Она наклонялась, чтобы поцеловать младенца в горячую бровку.

Сейчас поцеловала мужа в едва теплую бровь.

Люблю люблю люблю

Тактильное общение – вот самый верный диалог с жертвой инсульта (как объяснила медсестра).

Выздоровление – долгий процесс. Терапия занимает много времени.

Как долго? Никто не знает.

Мысль, чтобы его бросить, приводила ее в ужас. А ведь ему может показаться, что она бросила его одного на этой койке, в этой палате, пока не вернется утром, чтобы снова взять в руки его ладонь и поцеловать.

Им не позволили ночевать в интенсивной терапии. Вам важно (так им сказали) поддерживать себя и спать дома.

Эти чертовы больницы – рассадники вирусов и микробов. Здесь это называется «стафилококк».

Забери меня отсюда!

(Она улыбнулась, услышав голос Уайти. Смеха ради он мог изображать неукротимую ярость.)

(Интересно, они заметили ее тихую улыбку? Задумались, чем она была вызвана?)

Резкий дух темного немецкого эля. Пицца – плавленый сыр, много теста.

Запах… сигаретного дыма?

Но ведь никто из детей не курит. Уайти тоже завязал, уже давно.

Для него это было непросто. Бедный папа!

Как же Джессалин не любила эти кубинские сигары.

Она не требовала, чтобы он бросил. Лишь бы не курил в доме.

Хорошо, дорогая. К сигарному дыму надо еще привыкнуть.

Это стало их семейной шуткой.

Шутили они по разным поводам: над привычкой Джессалин содержать дом в чистоте и порядке, над привычкой Уайти бросать вещи там, где стоит.

Над тем, как она «смирно» водит машину.

В отличие от «агрессивной» езды Уайти.

Всплыла тема отцовской «тойоты-хайлендер». Том сказал, что не обнаружил никаких следов аварии. И подушка безопасности не сработала.

– Как это понимать? – спросила Лорен.

Вдруг стол накренился. Джессалин показалось, будто ей нанесли удар в лицо.

– Мама! Что с тобой…

– Помогите ей подняться. Надо отвезти ее домой.

Она пыталась протестовать, но ее никто не слушал. Ноги подгибались, встать сама она не могла.

Вилка со звоном упала на пол.

Кто-то подставил ей локоть:

– Обопрись на меня.

Когда-то она вот так же помогала детям подняться по лестнице на второй этаж. Их пальцы переплетались. Она тянула за собой младшеньких, желавших еще поиграть вместе со старшими.

Скоро будете играть до девяти, обещала она недовольным.

Нет, не скоро, а сейчас.

Уже не вспомнить, кто из них больше всех упрямился. Том? Лорен? Все были упрямые.

Вспоминает с улыбкой, как их отец хватал упрямца, поднимал его (или ее), дрыгающего ногами, и сажал себе на плечи. Это называлось «поехали на папе».

Они старались как-то управлять этим стадом гусей.

Каждый в отдельности более или менее слушался, но все вместе… Разбредающееся стадо гусей, которых надо как-то вести по тропе.

Если один или два подчинялись, то остальные непременно сворачивали в сторону.

– Вы переночуете здесь? Не ехать же домой в такой поздний час…

– Да, мама. Мы переночуем здесь.

Теперь можно расслабиться. Все дети под одной крышей. В безопасности.

Она хотела самостоятельно подняться наверх, но они ее поддерживали, словно не доверяя.

Она пыталась им объяснить, что в будущем они с Уайти будут спать внизу, в гостевой комнате, но ее никто не слушал. Они помогали ей раздеться, укладывали в кровать.

Ей так хотелось принять горячую ванну, но сил не было. От нее уже попахивало… может быть, утром…

Слишком рано приходится просыпаться. В этом проблема.

Провалилась в глубокий горячечный сон, а через пару часов проснулась в полной темноте и слушала одинокие удары сердца.

Пыталась вспомнить, в чем разница между КТ и МРТ.

А также названия (очень дорогих) лекарств, вводимых в вены больному, чтобы уменьшить окклюзию, грозящую летальным исходом.

На листке бумаги она выписала незнакомые слова… не зная правильной орфографии, не решаясь уточнить у невролога.

(Но где этот листок? Потеряла.)

(Или он где-то в сумочке. Надо будет поискать.)

(В больнице ее бросило в холодный пот – потеряла бумажник, а там кредитные и страховые карточки, водительское удостоверение, двадцати- и пятидесятидолларовые купюры, которые Уайти ей дал «на всякий случай». Она поспешила назад в дамскую комнату, но бумажника там не нашла. Еще раз переворошила сумочку с использованными одноразовыми салфетками, сложенными листками, мобильным телефоном (подарком Уайти), которым она почти не пользовалась… и обнаружила! Слава тебе господи.)

– Это твоя ночнушка, мама? Ты ее до сих пор носишь? – Беверли разговаривала с ней так, будто мать (уже) инвалид.

Что не так с ее цветастой фланелевой сорочкой, которую так любил Уайти, несмотря на то что она изрядно поизносилась?

Дочери осматривались. Эта «господская спальня» в детстве была для них загадкой. Они знали, что туда не надо совать нос, пока их туда не позвали.

Большая комната с тонкими белыми занавесками, которые в теплую погоду, при открытых окнах, шевелились и переливались словно живые. Маленькая София, проходя мимо, старалась не заглядывать внутрь – эти волнообразные движения ее пугали.

Сейчас София держалась в стороне, пока старшие сестры хлопотали вокруг матери. Лорен не вызывала у нее теплых чувств, а Беверли, растолстевшая и истеричная, ее раздражала. Обе старались взять часть материнских страданий на себя, словно могли их облегчить. Она испытывала к ним негодование, даже ярость.

Старшие сестры всегда третировали Софию. Лорен в особенности. Беверли ей казалась такой мясистой… эти огромные бюстгальтеры вызывали у нее, с ее маленькой грудью, отвращение. Но при этом они ее интриговали… как и их месячные, державшиеся в тайне от мужчин… это ее сильно смущало.

Ты вот что, помалкивай. Ясно?

Интересно, Джессалин знала, как старшие сестры помыкают младшей сестренкой?

Страшно подумать о том (если только не относиться к этому с юмором), как детские модели поведения переносятся во взрослую жизнь.

– Мама, неужто ты заправляешь кровать? У тебя здесь такой порядок.

Но чему тут удивляться? Что Джессалин каждое утро аккуратно заправляет кровать, подтыкает простыню, разглаживает белое атласное покрывало, невзирая на семейный кризис?

Старшие дочки ласково над ней посмеивались. Но при этом в их глазах стояли слезы, которые она предпочитала не видеть.

Джессалин механически поддерживала порядок в доме. Подбирала брошенные мужем вещи, расставляла его обувь в стенном шкафу. Складывала носки, нижнее белье. Ключи от машины, бумажник, мобильный телефон, карманную адресную книжку – все, что Уайти бросал где попало. И вот, после того как муж провел несколько дней в больнице, его привычные места, вечно заваленные, теперь выглядели идеально – аккуратистка приняла вызов.

Она вспомнила слова Луизы Мэй Олкотт, которые поразили ее много лет назад: Когда уже наконец я отдохну? Когда умру.

А когда в этом доме наступят чистота и порядок? Когда умрет… супруг.

Только не упасть в обморок. На глазах у дочерей.

Быстро лечь в кровать и пониже опустить голову на подушке, чтобы кровь прилила к голове и восстановилось сознание.

– Мама, спокойной ночи! Постарайся поспать.

Все трое по очереди ее поцеловали, выключили свет и покинули спальню.

Постепенно проваливается в сон, слыша далекие голоса на кухне.

Убаюкивающие голоса. Иначе было бы совсем тоскливо.

Она держит его руку. Их пальцы переплелись. Все это в полной темноте.

Похоже, у нас там внизу вечеринка. Кто ее устроил?

Дети, дорогой. Кто ж еще?

Дети! Кажется, они счастливы.

Наверно. Всем хочется быть счастливыми.

А почему мы не с ними, Джессалин? Почему мы здесь? Давай спустимся и присоединимся к ним.

Разволновавшись, он выпрастывает голые ноги из-под одеяла, ему не терпится, он в недоумении, притаились тут, как убогие старики, а дети там пожирают пиццу (он уже учуял запах), пьют его эль и пиво, как будто и не покидали этот дом, но факт остается фактом: в юности, живя здесь, они никогда не устраивали вечеринки в столь поздний час, у каждого свои друзья, и все настолько разного возраста, что вместе им не сойтись, а сейчас они одно целое, очень странно, неестественно – в чем причина? что заставило их вернуться домой? Уж не поминки ли?

Уайти весь кипит, он требует от жены ответа.

Мутант

– Вирджил! Куда, черт возьми, ты опять сваливаешь?

Детей Маккларенов, людей ответственных, бесит, что самый младший постоянно сбегает из больницы.

Утром приезжает вместе со всеми, проводит с отцом десять-пятнадцать минут и, поиграв на флейте (можно подумать, их отец в том состоянии, когда он способен слушать эту дурацкую музыку), куда-то исчезает.

А затем снова появляется как ни в чем не бывало. Словно и не пропадал.

(Слонялся по больнице? Делал зарисовки? Заводил знакомства в своем лицемерно-хипповом стиле?)

Находясь вместе с другими в приемном отделении, он был не в состоянии усидеть больше трех минут. Слушать (идущие нон-стоп) новости по Си-эн-эн. Если кто-то задавал ему серьезный вопрос, он отвечал уклончивой улыбочкой и через несколько секунд исчезал.

Только София еще могла уговорить его перекусить с ней внизу в кафе. Редко это удавалось старшим сестрам и практически никогда – Тому.

Даже с матерью он вел себя в больнице так странно, что иногда хотелось его придушить.

Сальные белокурые волосы оттенка помоев собраны сзади в неряшливый конский хвост. Костлявые ноги в открытых сандалиях выпачканы грязью. Нелепый прикид: хипповатый комбинезон фермера, мятый пуловер. Плюс блокнот для рисования! И вырезанная из дерева флейта! Невероятно, но девушки и женщины постарше поглядывали на него с улыбкой, выражавшей интерес и какие-то ожидания.

Простите. Кажется, вы…

Беверли и Лорен с удивлением увидели, как к нему обращается привлекательная молодая женщина и уточняет, действительно ли он художник Вирджил Макнамара, проживающий в Хэммонде, автор скульптур животных.

Их взбесило то, как их братец со свойственной ему ложной скромностью признался: «Да, просто Вирджил. Это я».

Вирджила меньше, чем остальных, волновало состояние Уайти. Если они начинали говорить об отце, он спешил перевести разговор на другие темы: общество охраны окружающей среды «Спасите наши Великие озера», активистом которого он был; пикетирование лаборатории в Рочестере, где ставят жестокие эксперименты на кроликах, испытывая косметические препараты. Вирджил, как голодный боа-констриктор, готов был вцепиться в любую злободневную тему, только не в семейный кризис, разворачивающийся на их глазах.

Вместе с другими он слушал пространные пояснения доктора Фридленда относительно состояния Уайти и необходимой физиотерапии для восстановления «когнитивных» и «моторных» навыков, утраченных из-за инсульта. Больному понадобится разнообразная помощь – эмоциональная и физическая, – чтобы он снова начал ходить, разговаривать, есть и пить; ежедневная практика, как в реабилитационной клинике, так и дома. Когда он вернется домой.

И когда же он вернется? – спрашивали все. Кроме Вирджила.

У всех были вопросы к доктору. Кроме него.

Особенно у Софии с ее знанием биологии и нейронауки. Всех впечатлила младшая сестра, разбиравшаяся в этих вопросах гораздо лучше их и умевшая точно формулировать вопросы. А в детстве была тихоней и они ее просто игнорировали.

Никто и не заметил, как Вирджил испарился из врачебного кабинета.

– Ему плевать на то, что папа серьезно болен.

– Это не его реальность. Вот и все.

– Для Вирджила единственная реальность – это он сам.

– Может, у него синдром беспокойных ног.

– Это шутка?

– Ну, считай, что шутка.

– Почему шутка? Про синдром беспокойных ног можно прочитать в медицинских статьях. Неврологическое расстройство.

– Ты уверена? Больше похоже на шутку.

– У Стива что-то такое… во сне часто дергается нога.

– У Вирджила, скорее, другое неврологическое расстройство. Отсутствие части мозга.

– Не говори глупости! Вечно ты преувеличиваешь. Просто он испорченный и ленивый. Это мама его испортила.

– Не перекладывай все на мать! Он сам себя испортил.

– У него отсутствует часть мозга, реагирующая на социальные сигналы. Он один из этих… – Беверли мысленно подыскивала правильный клинический термин: нет, не артистов, хотя похоже. Если она произнесет что-то не то, над ней все посмеются, и важный смысл, с которым они наверняка согласны, будет потерян, – …аутистов. Другое дело, что он художник-аутист. У него нет сочувствия к тем, кто этого достоин, к своей семье, зато он испытывает сочувствие не пойми к кому, к совершенно посторонним людям… к животным! Вирджил понимает, что у отца случился инсульт и что Уайти мог умереть, но для него это не настолько реально, как для нас.

От этих самодовольных жестоких слов Софию передернуло. Уже несколько минут она испытывала сильное желание заткнуть уши. Но тут не выдержала и вскочила:

– До чего же ты категорична! Он по-своему сопереживает отцу. Ты не любишь Вирджила, потому что не понимаешь. В глубине души ты его ревнуешь.

София второпях покинула кафе. Том, Беверли и Лорен провожали ее остолбенелыми взглядами.

Беверли тихо произнесла с мрачной ухмылкой:

– Ее тоже.

– Папа не имел бы ничего против.

– Ты шутишь? Папа был бы только за.

В ту ночь Том разливал всем отцовский виски «Джонни Уокер блэк лейбл» на кухне в семейном доме на Олд Фарм-роуд.

Они не стали разогревать пиццу в микроволновке. Ранее в больничном кафе они перекусывали посменно. В буфете обнаружили коробки с кукурузными хлопьями и сейчас пригоршнями отправляли их в рот, как орешки. Еще нашли остатки любимых отцовских сыров, а также шведских крекеров. Арахисовое масло они ели ложками прямо из банки, чего никогда бы себе не позволили в детские годы.

– Слышала про фобию арахисового масла? Страх, что оно может застрять между зубов.

– Сейчас придумала?

– Ничего я не придумала! С какой стати?

– Существуют самые разные фобии. Клаустрофобия, агорафобия… про них все знают. А вот, например, экинофобия – боязнь лошадей. Есть боязнь пауков, тараканов…

– А также собак, секса, крови, смерти… плюс «фобия».

– Да. Всего, что угодно.

Том поставил жирную точку.

Джессалин отправилась спать, как только они вернулись из больницы. София тихо ускользнула и свернулась под одеялом в своей старой кровати, сбросив только обувь и верхнюю одежду. А Вирджил, их главная забота, и спать не лег, и не присоединился к застолью, предпочтя прогулку под холодным светом зарождающейся луны.

– Что он там делает? Общается с инопланетянами?

Эти слова были встречены смехом, но каким-то натужным.

Глотая виски, приятно обжигавший горло и устремлявшийся прямо к сердцу, Беверли подумала: их младший брат сам похож на инопланетянина!

Вспомнилось кино, которое она смотрела подростком. «Человек, который упал на Землю»? Бесполый, с диковатыми глазами Дэвид Боуи в роли инопланетянина, прилетевший с каким-то заведомо обреченным планом… каким, она уже не помнит или тогда толком не поняла.

– А где он будет спать? Может, в подвальном этаже, на диване?

– В своей старой комнате.

– Он туда ни ногой. Сам признался.

– Это почему?

– Кто знает. Сама у него спроси.

– А мне моя старая комната нравится. Хотя так странно – проснуться утром, и тебя словно мешком по голове: а ведь я уже не девочка, у меня у самой двое детей-подростков.

– Ой, не говори!

– Помнишь, в школе нас спрашивали: мы, наверно, католики? Пятеро детей!

– Не так уж и много…

– Много. В моей школе удивляются семье с двумя детьми, не говоря уже о пяти.

Лорен взяла паузу, давая время обдумать ею сказанное. Беверли разозлилась, угадав подтекст: Двое детей, рабочая семья. Чернокожие или латиносы, а если белые, то ниже плинтуса, необразованные.

У них со Стивом в общей сложности больше трех детей, и Лорен это прекрасно знает. Но Беверли ей не позволит тыкать себе в нос.

– Мама в этих случаях очень вежливо, с достоинством, как она это умеет, отвечала: «Нет, мы не католики. Просто мы любим детей».

– На Олд Фарм-роуд мы самое большое семейство.

– Здесь в основном живут старики. Наши соседи не видят своих детей годами.

– Мы тоже давно не живем «дома». И я не считаю наших родителей стариками.

А сама подумала, что после инсульта Уайти стал похож на старика.

– Я тебе так скажу: София была ошибкой.

– И Вирджил тоже.

Старшие сестры, считавшие себя желанными, посмеялись, как две заговорщицы.

– Вирджил не просто ошибка, он аномалия.

– Как это называется… мутант…

– Бедная мама. Как, по-твоему, отец винит ее за то, что Вирджил стал таким?

– Нет, конечно. Скажешь тоже. Он никогда ее ни в чем не обвинит.

– Он был против того, чтобы она работала.

– Но и не запрещал.

– Она хотела преподавать, у нее же есть степень, и она прошла необычный курс… комплит…[7] что-то в этом роде.

– Забота об отце требует полного рабочего дня. Не говоря уже о пяти подростках и обязанностях по дому.

– Нам все завидовали. «Идеальная мать».

– Я по-прежнему так считаю.

– Кто бы спорил.

Сестры наконец умолкли. Том плеснул им еще янтарной жидкости, и они молча выпили.

* * *

– Привет, пап, – робко произнес он.

Как непривычно подходить к отцу, лежащему в постели.

(Он и ребенком никогда этого не делал.)

(Родительская спальня всегда была для них запретной территорией. Даже если бы Вирджилу захотелось ее получше рассмотреть, он бы не отважился. Нет!)

(Зато сейчас, будучи взрослым, он может шастать по дому, где ему заблагорассудится, матери до этого нет дела, она работает в саду или находится в другом месте. Сынок, я тебе полностью доверяю.)

(Ей даже не нужно ничего говорить. Это и без слов понятно.)

– Папа, это я, Вирджил.

Чувство неловкости. Язык не ворочается.

В реальной жизни отец и сын никогда не оказывались в такой близости.

В нормальных обстоятельствах Уайти отстранился бы от Вирджила. И Вирджил благоразумно предпочел бы сохранять дистанцию. Все это происходило на подсознательном уровне. (Какое минимальное расстояние? Двенадцать дюймов? Двадцать?) Никаких рукопожатий, никаких объятий.

Но нынешние обстоятельства нормальными не назовешь. Это больница. Вирджил с тревогой отмечает, какие здесь ненадежные полы. Казалось, крепко стоишь на ногах – и вот уже ты присел.

А на больничной лестнице он уже испытал легкое головокружение. Лифта он избегает. Людей (он замечал) раздражает его эксцентричное поведение, хотя оно совсем даже не эксцентричное, а обдуманное. Как им объяснишь, что ты не горишь желанием стоять вплотную в лифте, чувствуя на себе их дыхание, сдавленный их телами… Том, Беверли, Лорен, даже София, даже мать… нет уж, спасибо.

Клаустрофобия. Семейная жизнь, уплотнившаяся до размеров лифта.

Он принес с собой флейту. А чем еще он может занять руки? Что он будет делать?

На приподнятой больничной койке шестидесятисемилетний пациент то ли спит, то ли бодрствует. Непонятно, замечает он ерзающего на стуле посетителя или не замечает. Его потрепанное лицо краснее обычного, а веки беспрерывно дрожат, как будто он сам с собой о чем-то спорит. И губы дрожат, мокрые от слюны. Кажется, что вот сейчас он заговорит, а его не совсем сфокусированный правый глаз наконец тебя увидит.

Над ним явно совершили какое-то насилие. Его редеющие седые волосы неровно обрили, обнажив бледный пятнистый череп.

На мощных руках видны синяки и загадочные ранки, словно от укусов насекомых. В вырезе больничной рубахи, на мясистой груди, покрытой седыми волосами, тоже можно разглядеть непонятные ранки, но они уже не так заметны, почти сошли. Не хотелось думать о катетере, отводившем отцовскую мочу в пластиковый контейнер под койкой, как и о трубочках капельницы, вливавших жидкость в вены, как в затейливой машине Руба Голдберга[8], призывающей посмеяться над человеческим тщеславием… или изобретательностью.

Или отчаянием.

Папа, не умирай, прошу тебя. Твое время еще не пришло.

Слишком много цветов в палате. Хризантемы в горшках и увядшие гортензии на подоконнике. Фруктовые корзинки в похрустывающем целлофане, который никто так и не снял. Карточки с пожеланиями выздоровления. Только не…

А некоторые доброжелатели додумались принести больному книги в твердой обложке («Эффект бабочки: в чем состоит смысл жизни», «Озарение: Сила мгновенных решений», «Краткая история Вселенной») из тех, которые всегда читал Уайти Маккларен… или делал вид, что читал. Какая ирония: принести книги тяжелому инсультнику, которому еще только предстоит заново научиться читать!

За дверью на стене висит санитайзер, и любой медработник, как и любой посетитель, обязан, войдя в палату, обработать руки.

Когда Вирджил первый раз сюда вошел, София его предупредила: «Не забывай мыть руки!»

Человек рассеянный, он даже не заметил санитайзера. И вообще, он считал (отчасти подсознательно): то, что предписано другим, не имеет прямого отношения к нему.

Все же он наскоро продезинфицировался. Почувствовал себя маленьким мальчиком, моющим руки, чтобы порадовать маму. Так безопаснее.

Но только в данном случае.

– Каждый раз мой руки, Вирджил. Не забывай.

София жестом показала, как их надо мыть, и Вирджил кивнул: обязательно.

Он сделал глубокий вдох. Поднес флейту к губам. Расставил пальцы по клавишам и заиграл.

Ноты-вздохи трудно было ассоциировать с музыкальным инструментом. (Это подобие флейты Вирджил сам вырезал из ветки бузины.)

Он попытался объяснить семье, что не собирается играть традиционную музыку, да и музыку вообще, это будет особая коммуникация между ним, Вирджилом, и жертвой инсульта.

Что-то вроде молитвы – его молитвы, обращенной к отцу.

Джессалин следила за тем, чтобы каждое утро он мог побыть с Уайти наедине. Остальных это, видимо, раздражало, но мать проявляла твердость. Она знала, что старшие отодвинут его в сторонку и он не отважится подойти к больному. За это он был ей благодарен, но при этом испытывал чувство растерянности, ведь интимная атмосфера сродни крупному плану: все приобретает большее значение. Ему было комфортнее держаться на расстоянии.

В сущности, это он оттолкнул Сабину, а не она его. Хотя, если говорить о физическом, так сказать, буквальном аспекте, их разрыв можно было интерпретировать иначе – именно так (вероятно) считала Сабина.

Эти мысли пронеслись у него в голове, пока он играл на флейте. Язык по-прежнему казался опухшим, пальцы плохо слушались, но издаваемые звуки были прекрасны (по крайней мере, на слух исполнителя), и они (похоже) производили впечатление на прикованного к кровати – синюшные веки трепетали, губы готовы были что-то произнести, а левая рука (вся в синяках и ранках) очень медленно, с невероятным усилием потянулась к Вирджилу, не способная подняться и потому ползущая по одеялу, растопыривающая пальцы, чего раньше не наблюдалось, потом рот дернулся, что-то похожее на спазм, и явственно выдавил из себя «Вир-джил» – первое внятное слово, произнесенное Уайти Макклареном за все дни в больнице.

Вир-джил.

Сын смотрел на отца в остолбенении. Он не был уверен, что не ослышался. Флейта выпала из его рук и запрыгала по полу.

И тут он разрыдался.

Возвращение Уайти

– Првет.

Максимум, на что его хватало. Зато с улыбкой в пол-лица и со сфокусированным (красным, слезящимся) левым глазом, который видел.

Чем не повод порадоваться.

И он мог кивнуть. С подготовкой, с некоторым усилием – кивнуть.

А еще он мог пошевелить (пока еще не «восстановить движения в полном объеме») левой рукой, почти нормально, и его родня набирала в легкие побольше воздуха, прежде чем войти в палату в ожидании того, что они могут увидеть (теперь каждый визит сулил что-то новое): вот он, Уайти, почти прежний, уже сидит на койке с поднятой спинкой, привалившись к подушкам, держит голову (под углом), то есть мышечная координация восстанавливается – то, что мы считаем данностью, это и есть «жизнь», «бытие», «способность чувствовать». А лучше войти без всяких ожиданий и увидеть, как с помощью сиделки Уайти держит или пытается держать в дрожащей левой руке маленький пакетик с апельсиновым соком и втягивает его через соломинку.

Невозможно просчитать, сколько надо (задействовать) нейронов мозга, чтобы послать сигналы нервным окончаниям в руке, а также мышцам, кожным тканям и связкам, чтобы выпить сок через соломинку.

Она целует мужа и плачет от облегчения.

Это похоже на внезапный свет, который ударил в глаза, уже привыкшие к темноте.

Благословение уже не действует

Том сделал вывод: отец не помнил, что с ним случилось в тот день. Не помнил ни самого инсульта, ни того, что ему предшествовало и за ним последовало. Он очнулся на больничной койке под звуки флейты, совершенно озадаченный и удивленный: Как я сюда попал? Вот только выразить удивление у него не получалось.

Лишь после того, как ему рассказали, что он возвращался с завтрака попечителей в библиотеке, когда у него случился «удар», Уайти, кажется, что-то такое вспомнил.

– Завтрак в библиотеке, папа. Вспоминаешь?

Он кивнул, но как-то неуверенно. И Том решил, что это он вспомнил предыдущее мероприятие, а не это, вскоре после которого случился инсульт.

Попечители встречались в городской публичной библиотеке раз в два месяца. В его голове это могло перемешаться.

В целом память Уайти, насколько можно было судить, серьезно не пострадала: он узнавал лица, помнил имена, понимал, где находится. А вот события, предшествовавшие инсульту, – как сел в машину, как ехал по автостраде, как начал тормозить и съезжать на обочину – напрочь вылетели из головы.

Сам «удар» он, естественно, не помнил. Единственное, что он из себя выдавил:

– Чрнт.

– Чернота?

– Ды. Чрнт.

Его здоровый левый глаз был на мокром месте, что семья интерпретировала как победные слезы: видите, я могу с вами говорить!

Когда рядом не было никого из родных или медперсонала, Том спросил Уайти, помнит ли он офицеров полиции. Может, от него потребовали остановиться?

Нет, такого не помнил.

А полицейская сирена? Патрульная машина сзади или сбоку?

Тоже не помнил.

А как затормозил и съехал на обочину?

Нет, не помнил.

Если он и удивился подобным вопросам, то внешне это никак не проявилось. После инсульта отец не только медленно говорил, он еще лишился таких эмоций, как нетерпение или любопытство. Прежний Уайти давно бы сорвался: «Какого черта ты задаешь мне эти дурацкие вопросы?», а вот новый Уайти излучал детское доверие и демонстрировал безграничную сдержанность.

Было ощущение (у Тома), что несчастный больной взывал: Не бросайте меня! У меня нет ответов, но я же Уайти, не бросайте меня, пожалуйста!

Не всегда было ясно, слышит ли он и понимает ли все, что ему говорят. Зато он научился улыбаться уголком рта со всей готовностью. И проделывать маленькое круговое движение головой: Да.

Или: Нет.

В лучшие годы Уайти Маккларен всячески скрывал свои болезни. Сильную простуду, грипп, бронхит, даже пневмонию с высокой температурой, когда он угодил в больницу. Этакий стоицизм вкупе с мужской гордостью и тщеславием. «Никогда не показывай противнику свою слабость» – это была его мантра еще в школе, где он играл в американский футбол.

Родные дети над ним посмеивались – как же для него важно, чтó люди о нем думают! Дочери считали это признаком мачо, что на их любви к отцу никак не отражалось.

Том его понимал. Мужчина не показывает свою слабость перед себе подобными.

А что по этому поводу думает Вирджил, Том не знал и знать не хотел.

Несколько раз Том разговаривал с докторами по поводу загадочных отцовских ран. У него были сильные подозрения, что это следы от электрошокера, пожилого шестидесятисемилетнего мужчину били разрядами тока в пятьдесят тысяч вольт, а этого достаточно, чтобы свалить с ног крепыша в расцвете сил!

Чтобы свалить оленя, а потом его пристрелить.

Но раны постепенно бледнели рядом со множеством синяков, а также вследствие применения антикоагулянтов. Останутся только фотографии в телефоне, но они вряд ли послужат существенным доказательством. Хэммондская полиция укажет на отсутствие данных о том, что Джон Эрл Маккларен был остановлен офицерами на автостраде 18 октября.

Родня испытывает огромное облегчение, что Уайти с каждым днем идет на поправку. Разве не это главное? Может, и хорошо, что он не помнит подробностей? После пяти дней в отделении интенсивной терапии его поместили в палату для снятия телеметрических показаний, а потом переведут в реабилитационный центр при Университете Рочестера. Может, уже на следующей неделе. Отличные новости.

Измученный больничными посиделками, Том не стал делиться своими подозрениями с членами семьи. И откладывал встречу с адвокатом. Госпитализация Уайти растянется не на дни, а на недели, так что бдения продолжатся. Может, они никогда не закончатся.

Том не просил жену приехать в Хэммонд, чтобы проведать тестя. Лишние посетители – лишняя обуза для больного. Тому не терпелось войти в привычный образ жизни в Рочестере. Он старался поддерживать работу издательства через телефонные звонки и мейлы. У него надежная помощница. Но хотелось вернуться – какие-то вещи требовали его личного присутствия.

Пожалуй, стоит отложить свои подозрения до лучших времен. Тем более если Уайти придет в себя.

Он ведь мог и ошибаться. На какое-то время он утратил способность ясно мыслить. Что, если отец резко затормозил и разбил лицо о руль, о ветровое стекло? А выйдя из машины, упал и ободрал тело о гравий.

Одно Том знал точно: Уайти неодобрительно отнесся бы к иску против хэммондской полиции, так как гордился дружбой с ней в период своего мэрства. В спорах рядовых граждан с полицейскими он неизменно брал сторону последних, даже когда (на взгляд Тома) они явно превысили свои полномочия и нарушили права граждан.

У них тяжелая работа. Приходится принимать неоднозначные решения. Которые могут им стоить жизни. Не стоит сомневаться в действиях наших отважных офицеров.

Его слова, буквально. Сопровождаемые вызывающим мрачным взглядом. На языке политиков – двойная игра.

Ты занимаешь публичную позицию и стоишь на ней до последнего. Эта позиция делает тебя сильнее за счет твоего союзника, которого ты будешь прикрывать и защищать независимо от того, заслуживает он этого или нет, и точно так же, баш на баш, он будет прикрывать и защищать тебя независимо от того, заслуживаешь ты этого или нет.

Твердая рука

– София, у вас твердая рука.

Шуточная похвала? Или похвальная шуточка?

Все вместе. Можно сказать, погладил.

Вообще-то, он не соврал. В лаборатории с ним бы согласились. Из всех умелых и надежных помощниц Алистера Минса в исследовательском институте Мемориал-парк у нее, Софии Маккларен, была самая твердая рука, которой она делала инъекции грызунам, обезглавливала и препарировала грызунов.

У вас, София, красивые руки. Да вы это и сами знаете.

Молодая незамужняя и, насколько можно судить, свободная женщина. Я вам расточаю комплименты, которые никто не сможет расшифровать: откровенно сексуальные? чисто дружеские с сексуальным подтекстом? дружеские без подтекста? все вместе? ни один из перечисленных?

Мозг, извлеченный из крошечного черепа, изученный под микроскопом. Великолепные миниатюрные органы, «собранные», «разложенные», представленные в виде «данных».

Данные – это то, что существует.

Что не попало в «данные», того не существует.

Она собой гордится, еще бы, у Софии Маккларен твердая рука.

И да, красивая – длинные тонкие пальцы, ногти всегда чистые, не покрытые лаком, ровно подпиленные.

Она ловит на себе его взгляд. Глаза скользят по ее телу, на чем-то останавливаются. Возбуждение теплой волной поднимается из глубины живота до самого сердца, когда он с ней заговаривает, проявляет участие, спрашивает про критическую ситуацию, из-за которой она пропустила почти неделю.

Она отвечает, что кризис преодолен. Больничные бдения закончились.

– Это ваш родитель? – спрашивает он.

После короткого колебания она подтверждает:

– Отец.

– Ему уже лучше?

– Да, ему лучше.

Повисает пауза. Дальше все зависит от Софии, сообщать ли более подробную информацию.

Она не хочет произносить вслух слово «инсульт». Тогда придется уточнять: кровоизлияние в мозг, афазия, частичный паралич.

– Если вам что-то понадобится… – Неловкая пауза. Он как будто не знает, чем закончить.

Чаще его обращение с ассистентками сводится к отрывочным полушутливым фразам. Не разговор, а брошенная реплика, имеющая не больше значения, чем откинутый пинг-понговый шарик, а дальше занимаемся серьезным делом.

Но сейчас Минс внимательно разглядывает Софию. Он обратил внимание на глубокие тени под глазами, на бледную кожу, на горячность в голосе. Да, ему уже лучше. Для всех это… такое облегчение.

Ему несвойственно стоять так близко. Он словно не понимает (или понимает?), что делает.

София немного меняет позу. Снова это ощущение поднимающейся теплой волны.

Она говорит руководителю, что рада снова быть на месте. Успела соскучиться по лаборатории, по работе.

Постеснялась сказать: По вам! По девушке, которой я становлюсь в вашем присутствии.

– Точные слова. Вот по чему мы скучаем в «большом мире».

Хотя он прожил в Америке много лет, его шотландский акцент все еще заметен.

– Точность, да.

София не помнит, чтобы кто-то с ней так разговаривал. Точность в собирании доказательств, в методическом сборе данных – вот чего нам не хватает в жизни, в том, что мы называем «большим миром».

Минс снова спрашивает, может ли он ей чем-то помочь. Например, отвезти ее куда-то…

– Спасибо, но у меня есть машина.

Какая глупая отговорка. Сама не понимает, что говорит.

Между ними возникает какая-то неловкость. Они стараются не смотреть друг на друга. Минс обнажает зубы в мимолетной улыбке и, махнув рукой, отходит.

Вроде бы необычный контакт в рабочих обстоятельствах. А с другой стороны, вполне банальный. Не стоит из этого делать далекоидущие выводы.

Она испытывает некоторую слабость и облегчение, что не произошло ничего ужасного… пока. Измученная бессонными ночами, она благодарна судьбе и в том числе Алистеру Минсу за его доброту в такое трудное время. А про себя думает: Я полюблю этого мужчину.

Наша младшая дочь София, доктор наук, член высококлассной исследовательской команды, работающей над проблемами онкологии. Мы ею гордимся!

Она случайно подслушала, как отец ее кому-то нахваливал без зазрения совести. Хотелось заткнуть уши и убежать… или посмеяться.

Разумеется, Уайти преувеличивал ее научный вклад. Он преувеличивал достижения всех своих детей, кроме Вирджила (не отдавая себе в этом отчета). Казалось, что Джон Эрл Маккларен смотрит на свое потомство с нескрываемым удивлением. Это я произвел их на свет? Как такое могло случиться?

Да, София Маккларен входит в команду, проводящую широкомасштабные эксперименты, но исключительно в роли ассистентки, которая лишь выполняет указания, а не продвигает (пока) передовую науку.

Из всех детей София самая умная и самая работоспособная, но я за нее немного беспокоюсь: она вся в мать, в каждом видит только хорошее, слишком доверчивая и совершенно незащищенная.

Но это же не так! – хотелось ей возразить. Я умею себя защищать. Просто родителям это невдомек.

Например, она не позволяла себе погрузиться в любовный омут. Само это клише – любовный омут – вызывало у нее улыбку.

Она не позволяла себе сходиться слишком близко с кем-либо за пределами семьи.

Школьные подруги быстро растворились. Неизвестно, по чьей вине. Многие повыходили замуж, стали матерями. Для Софии достаточно того, что она проявляет интерес и теплые чувства к племянницам и племянникам, к родительским внукам, хотя (порой) испытывает к ним легкую ревность, видя, как с ними цацкаются родители. А до детей подруг ей дела нет. Малыши, как это скучно! И от кузин, с которыми была близка в юности, она отдалилась, после того как выбрала научную карьеру.

А кузины, в свою очередь, находят ее серьезность и трезвый ум скучными.

Софии всегда хотелось, чтобы ею восхищались. Особенно она искала восхищения и одобрения родителей. Их безоговорочная любовь сохраняла ее юной. Даже слишком юной.

Хотя она уже не девочка, но по-прежнему любимая дочь.

Это даже хорошо, что родители ничего не понимают в ее научной деятельности. И не знают, что она отложила защиту докторской (в Корнелле), чтобы работать в лаборатории, спонсируемой фармацевтической компанией.

Возможно, это было ошибкой. В каком-то смысле она отложила переход к взрослой жизни. Она всегда была лучшей студенткой, самым ценным интерном, «незаменимой» ассистенткой. Эта роль пришлась ей впору, как перчатка. В двадцать восемь лет ей легко можно было дать двадцать или даже восемнадцать. С эмоциональной точки зрения она вполне взрослая, просто еще неумелая, неиспытанная.

Но Алистер Минс дал ей понять, что он о ней высокого мнения.

София по-настоящему увлечена «люмексовским проектом». Свою диссертацию в Корнеллском университете она считает очень уж теоретической. Собственные исследования, идеи кажутся ей не такими привлекательными, как у других, куда более авторитетных ученых; если на то пошло, она (немного) боится потратить месяцы и годы жизни на персональный проект, который может (природа науки такова!) ни к чему не привести. А «люмексовский проект» вот он, здесь и сейчас. Как спасти от рака. Определенных видов рака.

Теперь она живет в Хэммонде, всего в нескольких милях от родительского дома на Олд-Фарм-роуд.

А в Итаке, рядом с огромным кампусом Корнеллского университета, она чувствовала себя одинокой, словно в изоляции. То, что она там делала, не казалось ей достаточным, не было наполнено смыслом жизни.

Скорей бы их эксперименты дали результаты! Тогда появятся сильные химические соединения, способные приостановить развитие опухолей или убить раковые клетки раньше, чем они пустят корни. Появятся лекарства, противостоящие разрушительному воздействию химиотерапии. Лечение рака будет персонифицированным…

И в один прекрасный день окажется, что Уайти не зря ею гордился. Она готова к долгому пути.

София с облегчением наблюдает за улучшением здоровья отца. Он (почти) восстановил работоспособность левой руки, и (постепенно) восстанавливается речь. Он уже может (пусть не без труда, прикладывая героические усилия) с посторонней помощью дойти до туалета неподалеку от палаты, при этом подволакивая правую ногу, такую же бесполезную, как и правую руку. На следующей неделе его переведут в восстановительный медицинский центр при Университете Рочестера.

Говорит он с трудом, давясь слюной, и довольно бессвязно. С отчаянным рвением он пытается передвинуть (парализованную) правую руку по поверхности одеяла.

– Мрт рук. Не регрт.

Из всех присутствующих только София способна расшифровать его слова.

– Мертвая рука. Не реагирует.

Уайти не кажется расстроенным из-за проблем с артикуляцией. Скорее, его лицо выражает отстраненность.

Дети Маккларенов вернулись к привычному образу жизни. Том снова живет с семьей, трудится в издательстве и периодически созванивается с матерью. Лорен и София выходят на работу, а по вечерам заезжают в больницу. Джессалин постоянно рядом с Уайти, и Беверли часто составляет ей компанию. Вирджил объявляется как бог на душу положит, чтобы поиграть на флейте, что явно доставляет отцу удовольствие.

В доме на Олд-Фарм-роуд уже никто не ночует. Беверли предлагала остаться, но мать каждый раз настаивала на том, чтобы она проводила время с семьей.

Чрезвычайные семейные обстоятельства, объясняла София руководству, почему ее так долго не будет в лаборатории.

Возвращение к нормальной жизни стало для нее некоторым шоком. Ехать по шоссе в другом направлении, на север, а не на юг, в Хэммонд. После яркого октябрьского света входить в освещенную флуоресцентными лампами лабораторию, где никакие вентиляторы не могли выветрить тяжелые запахи отходов пищеварения, физических страданий и смерти.

София вернулась, чтобы обезглавливать и препарировать, и этот тест она, лаборант с «твердой рукой», не намеревалась провалить.

Десятки клеток с запуганными дрожащими грызунами. Нервная перекличка. Одни зверьки жирные и безволосые, другие истощенные, скукоженные. Третьи производят впечатление крепышей с маниакальными замашками. Большинство выглядят обессиленными. На некоторых тельцах видны опухоли, которые то ли пошли на убыль, то ли еще нет. Все это выяснится сегодня и будет отражено в «статистике».

Грызуны, получившие инъекции разного уровня в раковые клетки. В соответствии со сложным алгоритмом Алистера Минса потом грызунам вкалывали «антираковые» препараты, а через определенное время их подвергали вивисекции, чтобы определить, уменьшились ли раковые опухоли. Если были побочные эффекты (куда же без них), их документировали. Масштабный «люмексовский проект» охватывал эксперименты над тысячами животных в разных лабораториях на протяжении многих лет, и начался он задолго до того, как София Маккларен была принята в лабораторию в качестве ассистентки.

Она натягивает латексные перчатки. Такие тугие, что кожа совсем не дышит. Перчатки становятся твоей жизнью, и ты учишься дышать в них.

Мышей обезглавливают с помощью инструмента, похожего на отточенное лезвие бритвы. («Кто его придумал? – задается вопросом София. – Кто запатентовал эту хитроумную гильотину? Кто ее выпускает и получает прибыль?») Но чаще их отправляют на тот свет с помощью смертельной инъекции через тоненькую иголку.

Как ни странно, крошечное существо почти не сопротивляется. Возможно, это следствие твердой руки.

В экспериментальной лаборатории высокоточные действия – проявление высшего милосердия.

Быстрая инъекция в животик. Последний спазм, последний писк, мертвое тельце.

Теперь за скальпель…

Работа ее увлекает. По крайней мере, в отдаленной перспективе. Цель оправдывает средства. В это нельзя не верить.

Взять те же лекарства, которые вводили отцу после инсульта. Все они были одобрены Управлением по санитарному надзору и проверены на животных. После спровоцированных инсультов у приматов (мартышек и других обезьян), как точечных, так и обширных. После применения коагулянтов и антикоагулянтов.

Психохирургия: разрезы черепной коробки приматов, удаление частей мозга. Искусственный паралич, разрывы спинного мозга. Способен ли поврежденный мозг регенерироваться? Как проходит нейрогенез в мозговых клетках?

Сегодня закон Соединенных Штатов запрещает проводить эксперименты на человеке без его согласия. А в прошлом исследователи нередко ставили эксперименты на заключенных, на детях в сиротских приютах, на пациентах психиатрических больниц. Особенно уязвимыми были умственно больные и люди с проблемами в развитии – их семьи давали ученым разрешение по наивности или от отчаяния.

София Маккларен никогда бы не приняла участие в подобных экспериментах. Так ей хочется думать.

Я тобой горжусь, солнышко. Ты делаешь такую важную работу.

На глаза Софии наворачиваются слезы благодарности. Руки в обтягивающих перчатках безошибочно совершают нужную операцию, и маленькое существо, дернувшись, умирает у нее между пальцев, а запах смерти поднимается к ее ноздрям.

– София? – Пониженный до шепота голос раздается совсем рядом.

Вздрогнув, она оборачивается. Щеки вспыхнули. И давно он так стоит за ее спиной, подобравшись неслышно?

– Извините. Я хотел бы посмотреть данные, если можно.

– Да, конечно!

Она отходит в сторону и смотрит, как его пальцы бегают по клавиатуре. Он подается вперед с озабоченным видом, все внимание на компьютерный экран.

Дело идет к вечеру. Время промелькнуло, София даже не заметила, как навалилась усталость.

Сколько миниатюрных спазмов-смертей повидала эта рабочая столешница, какой урожай из крошечных органов она здесь собрала! От постоянного прищура болят глаза. Болит вытянутая к компьютеру шея.

Что бы он там ни разглядел на экране, лицо доктора Минса выражает (по крайней мере, относительное) удовлетворение.

– Спасибо, София.

Он не часто называет своих ассистентов по именам.

И произносит как-то особенно: Соф-и-я. Она в этом слышит какие-то нежные обертоны.

Минс не похож на других мужчин в институте, да и за его пределами. Мужчин, сразу дающих понять, что она им нравится, и (потому) оказывающих на нее давление, иногда неявное, иногда открыто-благожелательное, чтобы она как-то отреагировала.

Расшифровать Алистера Минса ей пока не удается. Может, она нафантазировала его «интерес» к ней. Может, он действует бессознательно и сам не замечает того, как часто вперяет в нее свой взор. В сдержанном состоянии она никак не может решить, действительно ли ее влечет к этому мужчине, или она просто восхищается его умом, репутацией и напором настоящего ученого. Может, она испытывает постыдное желание сделать с его помощью собственную карьеру. Она даже не уверена, насколько она ему доверяет.

Алистер Минс считается блестящим ученым-исследователем. Но для его команды он остается загадкой.

Временами он дружелюбен, обаятелен. А бывает резким до грубости. Он отличается джентльменством, обходительностью, терпением, добротой. Но нередко терпение ему отказывает, и он, выслушивая человека, начинает с раздражением барабанить пальцами по столу. Чаще он строго официален, не улыбается. Но улыбнется, когда этого от него не ждут.

С молодыми учеными он великодушен. Зато с коллегами (порой) не очень.

Он может положить глаз на женщину. Но чаще он женщин не замечает.

А вот вам неопровержимый факт: каждое утро Алистер Минс приезжает в институт в спортивном пиджаке, белой рубашке и при галстуке. Ни разу его не видели в джинсах, в хаки или чем-то подобном. Но, парадоксально, никаких парадных туфель, исключительно изношенные мокасины или не менее изношенные кроссовки. С белыми носками.

В лаборатории он надевает медицинский белый халат. За несколько дней он пускает в расход целую коробку с латексными перчатками. Хотя у него есть медицинская степень, медициной он никогда не занимался. А докторскую по молекулярной биологии получил в Гарварде.

Как узнала София, Минс опубликовал более трехсот работ по своей специальности. Его ученики работают в престижных исследовательских центрах по всей стране.

И он же не раз «пускал в расход» молодых ученых и штатных сотрудников без объяснения причин.

Хотя, возможно (все это лишь предположения), подобные слухи распространяли обиженные, которых уволили за дело.

Алистеру Минсу немного за сорок, но выглядит он старше. Его густые волнистые стального оттенка волосы редеют на лбу; морщинки на щеках похожи на трещины; короткая щетина кажется седой в сравнении с волосами на голове. Невысокий, может, поэтому он держится так прямо. Своей подчеркнутой обходительностью напоминает человека прошлого века. Он родился в Эдинбурге и уже юношей вместе с родителями перебрался в Соединенные Штаты. Акцент, хоть и слабый, его сразу выдает, притом что он прожил в США больше тридцати лет.

Слегка невнятный мелодический акцент, есть в нем что-то особенное. Софию завораживает сама музыка речи, вне зависимости от того, чтó говорит ее начальник.

Когда-то Минс преподавал молекулярную биологию в Колумбийском и в Рокфеллеровском университетах, но последние семь лет он возглавляет исследовательский институт Мемориал-парк, получивший под него миллионы долларов от фармацевтических компаний вроде «Люмекса». По слухам, Минс до абсурда бережлив, несмотря на очень высокий оклад: ездит на далеко не новой «хонде-сивик», живет в квартире с одной спальней в кондоминиуме, к тому же в ничем не примечательном квартале Северного Хэммонда. Иногда он приезжает на работу на велосипеде, покрыв расстояние в девять миль.

В первое время, когда София только попала в лабораторию, Алистер Минс ее в упор не видел. (Хотя именно он принял ее на работу.) Ее предупредили, что не надо ему улыбаться и говорить «С добрым утром, доктор Минс». Он вздрагивает от такого нахальства подчиненных и старается на него не отвечать.

Он женат? Был женат? Говорят, что Минс расстался со своей женой/бывшей женой и своими (уже взрослыми) детьми, которые живут где-то в другом городе. Вдвоем с женщиной его никто не видел – во всяком случае, в институте. В компании мужчин его тоже практически не видят, только с постдокторантами, продолжателями его дела.

Всякий раз, когда София сталкивалась со своим руководителем в институте, он шел один по коридору, в задумчивости глядя в пол и не замечая никого вокруг. Иногда останавливался, чтобы сделать запись в блокноте. Она всякий раз удивлялась, видя, как он на велосипеде едет против потока машин. Но не на разбитом велике, как Вирджил, а на английском гоночном.

Она испытывала жалость к одинокому человеку, даже не осознающему своего одиночества.

О чем он думает? – спрашивала она себя. О работе? О жизни? О семье?

Но ведь у него нет семьи, не так ли?

То ли дело мое большое семейство! Эта мысль вызывает у нее улыбку.

В больнице, во время визита к отцу, при виде доктора в белом халате, совершающего обход, она вдруг задумывается об Алистере Минсе.

С ней это происходит впервые за пределами института.

Хороший или плохой знак? Чего ей точно не хотелось бы, так это стресса от пустой надежды.

Она борется с искушением сказать матери, что в институте есть мужчина, к которому она «проявляет интерес»… нет, это было бы ошибкой, Джессалин начнет выражать восторги, а ведь никакого будущего с этим мужчиной у нее не предвидится.

София давно привыкла к своему одиночеству. Мысль о большой любви расцветает только в ее воображении, так как в реальной жизни ей места нет. Эта мысль пускает корешки, разрастается, расцветает и так же быстро отцветает. Лепестки падают на землю, и вот уже от них остались одни сухие ошметки.

Все ее свидания с мужчинами заканчивались неуклюже. Она женщина угловатая, причем в почти буквальном смысле. Стоит кому-то прижаться к ней губами, как она начинает задыхаться. Вместе с возбуждением приходит отторжение – как будто ей сдавили грудь. И она начинает смеяться слишком громко и невпопад.

Телесный дискомфорт она впервые испытала лет в десять или одиннадцать, глядя на более зрелых школьниц и старших сестер.

Я должна выглядеть… вот так? О боже.

Для человека со стороны София Маккларен – женщина уравновешенная, вдумчивая. Всегда готовая улыбнуться в ответ. Изящная, как ее мать, на которую она внешне похожа.

Находят ли ее красивой… или не очень? Она тщеславна, вздрагивает, увидев себя в зеркале; нет, не такой хотела бы она предстать перед окружающими. Ее охватывает стыд. Большие глаза слишком глубоко посажены, похожа на изумленную, вперившуюся куда-то сову. Волосы кажутся подпаленными и топорщатся, словно от статического электричества. Руки нервно бегают, как подопытные существа, от страха залезающие друг на друга. Одежда висит на ее стройном теле – кажется, что на пару размеров больше, чем надо. Отстраненная, ушедшая в себя. Самоирония отупляет ее не хуже новокаина.

Если София поймает на себе взгляд мужчины, она спрячет лицо.

Или, еще лучше, покажет ему язык. Нечего меня разглядывать!

Она знает, что Джессалин озабочена ее судьбой. Все эти старые, затертые клише: дочь должна завести «друга», любовника, выйти замуж, родить детей, продолжить род… эти клише живут в голове Джессалин Маккларен, как микробы в чашке Петри.

Мама, я, кажется, влюбилась.

Да ну, глупость. Она уже давно не школьница.

Сейчас все разговоры вокруг состояния Уайти. О предстоящем переводе в реабилитационный центр в Рочестере, намеченном на ближайший вторник. Его терапия ляжет тяжким грузом на плечи жены. Сначала много недель в клинике, потом недели, если не месяцы домашнего ухода. Пока он будет находиться в Рочестере, Джессалин поселится у Тома; клиника расположена всего в четырех милях от его дома. А когда Уайти вернется на Олд-Фарм-роуд, она станет его главной смотрительницей. Она уже изучила в Интернете рекомендации по постинсультной терапии – да, суровая, выматывающая, но (зачастую) «творящая чудеса». Она планирует пройти в муниципальном колледже курс «Жизнь после инсульта: руководство к действию». Дети давно не видели свою мать такой деятельной.

– Мама, тебе бы работать медсестрой, – сказала ей Беверли.

– Нет, – возразила София неодобрительно. – Мама стала бы отличным врачом.

После того как Уайти вышел из критического состояния, к нему потянулись визитеры. Палата завалена цветами, подарочными корзинками, книгами, даже забавными набивными чучелками животных; все уставлено, кое-что стоит на полу. Медперсонал, не знавший, что Джон Эрл Маккларен когда-то был мэром, только сейчас понял, что их больной – Уайти – весьма популярная фигура.

(«Ваш отец не даст мне автограф, пока его не выписали?» – обратилась одна из медсестер к Софии.)

Дети Маккларенов испытывают облегчение, вернувшись к некоему подобию нормального образа жизни. Только Джессалин проводит в больнице весь день; остальные заглядывают, когда получится, или звонят. София испытывает досаду: когда бы она ни зашла в палату, Беверли уже там. Она даже ест с родителями, благо посетителям разрешают покупать еду. Беверли веселится:

– Стив обвиняет меня в том, что я «бросила собственную семью». Можно подумать, он меня замечал, когда я находилась у него под носом!

Кажется, она недолюбливает своего муженька, думает София. Когда-то любила, а теперь недолюбливает. Наверно, какие-то обиды. Или не доверяет. Некоторые браки такие странные.

Сама она о браке не думает. Даже ее фантазии относительно Алистера Минса никак не связаны с мыслями о замужестве. Она не выйдет за мужчину, который не будет ей так же предан, как Уайти своей половине. Хотя, говоря начистоту, она не способна быть преданной мужчине так, как Джессалин предана супругу.

В горе и радости, в болезни и здравии, чтобы смерть не разлучила нас.

Нет, как-то не так. И смерть не разлучит нас?

Пока смерть не разлучит нас?

Ну и обет. Какой человек в здравом уме в этом поклянется?

Все равно что залезть с кем-то в спальный мешок и застегнуть молнию. Навсегда!

Софии достаточно того, что ее любят родители, больше ей никто не нужен. Ни любовник, ни муж не способны соперничать с Джессалин и Уайти, которые от нее ничего не требуют, им достаточно того, что она их дочь.

Своего рода шелковый шнур. Как чудесно быть завязанной в такой крепкий семейный узел! Как-то она сказала Вирджилу:

– Нам не обязательно взрослеть. И обзаводиться своими семьями.

Вирджил не воспринял это как шутку. И урезонил ее с серьезным видом:

– Родители же не вечны.

– «Не вечны» – это еще столько лет впереди. А так далеко я не заглядываю.

Реплика была брошена бездумно, как будто София не придавала значения собственным словам.

В пятницу в 17:00 Алистер Минс устроит презентацию «Эволюционная роль мутаций: теория».

Все члены лаборатории, вся его команда будет присутствовать, само собой. Это начало трехдневной конференции, и Алистер Минс – один из главных докладчиков.

Приглашенные профессора, аспиранты и постдоки приехали в институт Мемориал-парк на научную конференцию. Доклады по молекулярной биологии, нейронауке, психологии. София впервые видит такое столпотворение в аудитории на пятьсот мест, где будет выступать доктор Минс.

После лекции он пригласил Софию в институтскую столовую со словами: «Ужин в мою честь». Это первое подобное приглашение.

Она отдает себе отчет в значимости события. (Хочется верить.)

Однако отказывается от приглашения. Но, увидев на его лице разочарование и нескрываемую обиду, соглашается при условии, что уйдет пораньше.

– Меня ждут в больнице, где лечится отец. Мне надо там быть не позднее половины девятого…

Она испытывает чувство вины: вчера приехала туда поздно, заработавшись в лаборатории. Хотя не пропустила ни одного визита на этой неделе.

Как чудесно войти в палату, увидеть расцветшее отцовское лицо, услышать, как с его губ слетает: Сфи.

Джессалин всегда вскакивает, чтобы крепко обнять дочь.

София сама поражается тому, что всегда принимала отца как нечто должное. Иногда сердилась. Иногда терялась. Папа так любит преувеличивать. Зачем?

Какое же счастье видеть его живым. Видеть, что он ее узнает и произносит имя… почти. Сфи.

Накануне они с матерью помогали Уайти пройтись по палате под руководством терапевта. Как же медленно он передвигался! Но он поставил себе цель – снова научиться ходить.

В последние два дня у него небольшая горячка. Щеки покраснели, словно от возбуждения и надежды. В глазах желтоватый отлив. Изо рта попахивает химией.

Ему в вены вводят столько лекарств. София ведет аккуратные записи в журнале.

Джессалин говорит, что, по словам медсестер, беспокоиться не о чем, но видно, что она обеспокоена.

Тема лекции Алистера Минса – мутации, ДНК, генная модификация – по-настоящему захватила Софию, ведь ее диссертация затрагивает все эти моменты. В больничной палате она загружает в компьютер разные публикации, включая статью Минса, напечатанную в журнале «Наука» несколько месяцев назад. Удобно использовать здесь свой лэптоп, несмотря на орущий над головой телевизор (бедный Уайти соскучился по новостям, хотя с трудом вникает в эту скороговорку). Джессалин обычно смотрит на экран вместе с ним… или делает вид, что смотрит. Веки смежаются от усталости, зато напряжение и озабоченность уже почти не проявляются.

Вчера Уайти попросил Софию выключить телевизор. Он не без усилия произнес: Чты делш и потом несколько раз повторил. Наконец она это расшифровала как «Что ты делаешь?». И начала медленно и внятно объяснять: корпорация «Люмекс» выпускает лекарство, которое, если его принимать в течение сорока восьми часов после химиотерапии, снижает серьезные побочные эффекты, такие как резкое падение тромбоцитов. Это лекарство химически сложное и дорогостоящее, вот над этим работает ее лаборатория, и она принимает участие в «испытаниях».

София не боится произносить вслух слово «рак», поскольку у отца (слава богу) другой диагноз.

Все, о чем она говорит Уайти, он воспринимает с нескрываемым интересом, подавшись вперед, что ей напоминает манеру ребенка, слушающего взрослых с открытым ртом и пытающегося понять загадочные звуки, которые слетают с их губ с такой легкостью и спонтанностью.

Ее только смущают эти «пчму». Она вопросительно смотрит на мать, и та уточняет:

– Уайти спрашивает «почему?».

Но что он имеет в виду? София не понимает.

– Без мутаций нет эволюции. Без случайных ошибок в ДНК нет эволюции. Большинство мутаций в ДНК вредоносны и заводят в тупик, когда живые существа не способны к воспроизводству.

Парадокс, думает про себя София. Все примеряется к человеческой жизни со всей очевидностью, но, как спросил бы Уайти: Почему?

Пятничный октябрьский рабочий день клонится к концу. Еще нет шести, но небо уже потемнело, словно на чистый раствор легло маслянистое пятно. София сидит в переполненной аудитории, в середине второго ряда, вместе с коллегами по лаборатории. Она внимательно слушает Алистера Минса, который немного частит, и какие-то слова пропадают в его шотландском бурчании; кажется, он думает вслух, спорит сам с собой в манере одновременно затейливой и возбужденной. Звучит аргумент, даже несколько аргументов, объясняющих связь между мутациями и эволюцией, а точнее, между изменениями ДНК и удачной (или неудачной) попыткой организмов передать свою ДНК следующим поколениям.

София разглядывает докладчика глазами прилежной школьницы. Беспроигрышная доверительная поза, позволяющая свободно рассуждать… без страха быть пойманной с поличным.

Он для нее слишком стар, это ясно.

Уайти подобную связь не одобрит.

Однако она находит его привлекательным. Весьма.

Его слова точны, и при этом он размахивает руками, словно радуясь собственным открытиям, и ему даже приходится умерять свой пыл. Вот она, точность, и одновременно живость. Никто так не заводит Софию, как жесткий интеллектуал, рассказывающий тебе о вещах, до которых ты сам никогда бы не додумался. Это его уникальный взгляд.

Один минус – помятый спортивный пиджак. Галстук нейтральной расцветки. Манжеты белой рубашки не выглядывают из-под рукавов спортивного пиджака. София улыбается, вспомнив, как мать останавливала Уайти перед выходом из дому, чтобы поправить галстук или предложить ему поменять рубашку или надеть другие туфли.

Господи, Джесси! Что бы я без тебя делал?

А вот от Алистера Минса благодарности вряд ли дождешься. Трудно себе представить, что ты дергаешь его за рукав и предлагаешь поменять галстук или рубашку.

София озирается – интересно, как другие воспринимают видного ученого. И есть ли в аудитории еще женщины, испытывающие восхищение не только его интеллектом.

(В институте не так много женщин. Меньше десяти процентов, и в основном младшие сотрудницы.)

Если между сотрудниками завязываются романтические отношения, они стараются не показывать виду. А уж для руководителя завязать роман с ассистенткой – это непрофессионально и даже рискованно.

Отреагировав то ли на Алистера Минса, то ли на торжественное событие, София явилась на полуофициальный ужин не в обычных джинсах, хлопковой рубашке и пуловере, а в шерстяной темно-лавандовой юбке и вязаном топе с деревянными пуговичками. Красиво распустила волосы. Выщипала брови потоньше, дужками.

Мать сразу бы поняла, чтó послужило поводом.

София, кто он?

Многое из того, что говорил Минс, Софии знакомо по экспериментам в лаборатории. Стресс можно вызвать в любых существах, даже в бактериях. Разволновавшиеся крысы больше подвержены мутациям, чем крысы в спокойном состоянии, но это не обязательно результат естественной селекции, скорее побочный эффект стрессовых внешних условий – таких, как повышенная жара или холод, обезвоживание, физические травмы.

Огромное разнообразие видов на планете – следствие случайных ошибок, вызвавших распространение тех или иных копий гена. Парадокс в том, что естественная селекция свела бы частоту мутаций (а следовательно, и генетические вариации) к нулю, что остановило бы процесс эволюции.

Чем заметнее изменения в окружающей среде, тем сильнее давление на живые организмы, которые должны к ним приспособиться. Старая поговорка «Лучше перестраховаться, чем потом жалеть» не применима ни к эволюции, ни даже (Алистер Минс произносит это с печальной улыбкой) к человеческой жизни, хотя сама поговорка благополучно выжила.

Он показывает слайды на большом экране. Узкоспецифическую графику, статистику. Его вдохновенная речь, касавшаяся общих тем, переходит на сухой педантизм молекулярной биологии и вычислительной науки, не представляющих особого интереса для Софии. Она лишь отрывочно улавливает: когда внешняя среда быстро меняется, естественная селекция склонна к высокой частоте мутаций, повышается вероятность доброкачественных мутаций, что обеспечивает виду выживаемость среди других видов, соперничающих за общую пищу и территорию.

Существовали ли виды животных с мутацией, близкой к нулю? Если да, то они вымерли, ибо не сумели приспособиться к изменениям окружающей среды.

София подалась вперед и слушает с таким напряжением, что у нее уже заболела шея. Она отчаянно пытается понять этого мужчину. Но его аргументы все больше ускользают от нее, как и компьютерная статистика на экране. София разочарована: тема приняла оборот, понятный окружающим, но не ей. Ее охватывает страх тонущего человека, который тщетно, ломая себе ногти, пытается ухватиться за спасательную лодку. Сидящим в лодке удалось спастись, а ей – нет.

Подождите! Не бросайте меня! – вырывается у нее беззвучный крик.

Но по крайней мере, она приглашена на званый ужин в честь докладчика.

Она его гостья и впервые окажется в этой столовой. Жаль, не сможет остаться до конца, в чем ему уже призналась.

Это будет их первый ужин вместе. Может, когда-нибудь они отметят эту годовщину…

Лекция окончена. Бурные аплодисменты!

Посыпались вопросы. София с озабоченным видом вслушивается, пытаясь вникнуть в суть. Отчасти ей это удается. Страх начинает проходить. Просыпается надежда. В течение сорока минут Алистер Минс дает ответы – продуманные, любезные, блестящие. Он старается сохранять спокойствие, даже когда в вопросах ощущается агрессия. Даже когда они звучат высокомерно или путано. София гордится Минсом. Она украдкой достает свой телефон. Уже почти два часа, как выключен звук. Несколько пропущенных звонков.

София? Приезжай скорее. Папе очень плохо. Возбужденный голос Беверли.

И еще один звонок от нее. София! Ты где? Почему ты не приезжаешь? Кажется, папа не выживет.

Она вскакивает в полной растерянности. Что она натворила? Как она могла прийти на лекцию, вместо того чтобы поехать в больницу? София пробивается к проходу. Извините! Простите! Алистер Минс сошел с подиума и пожимает руки. Он замечает Софию Маккларен. На волне успеха ему кажется, что она пробивается, чтобы его поздравить, но, к своему удивлению, он видит, что она поворачивает в обратную сторону.

– София? Что-нибудь случилось? – обращается он к ней.

Но его игнорируют. С безразличием, грубо. Ясно, что она решительно покидает аудиторию, институт и его лично.

Возвращение домой

Хорошая новость! Мы забираем тебя домой.

Он так спешит одеться, что промахивается мимо штанины, теряет равновесие, дорогая жена над ним смеется: Дорогой, давай я тебе помогу. Она его то и дело целует – чтобы показать, как его любят.

Она поддерживает его за талию. Еще раз целует, чтобы заранее погасить вспышку недовольства.

Он должен спуститься. Непростое дело.

Так легко не удержаться на этих плоских штуках… он забыл, как они называются… ступы? пеньки?.. по ним спускаются вниз, одна нога, потом другая, со всей осторожностью.

Он крепко держится за перила. Одна нога, другая.

С удивлением видит свои голые ноги. А где носки? Туфли?

Непонятно, чтó на нем, похоже на ночную рубашку. Волосы на голых ногах шевелятся.

В результате он падает со штук-которые-ведут-вниз. Навзничь.

Он боится пошевелиться, вдруг сломал позвоночник?

Его кличут: Джонни! Джонни, ты где?

Он часто падает. Еще совсем маленький! Ножки короткие. Обе коленки разбиты. Падение нестрашное, и он быстро поднимается. Ползет на четвереньках, издавая забавные звуки, как щенок. Щенок и есть, вертит попкой, точно хвостиком. Родители смеются, он их любимец.

Но сначала он должен раздать эти дурацкие цветы. Запах в палате точно в морге. Устроили тут мне морг!

По-вашему, моя больничная койка похожа на гроб? Еще нет!

Цветы тебе, с наилучшими пожеланиями.

Его любимая медсестра. Синеглазая полька. С неизменной улыбкой. Называйте меня Уайти, меня так все зовут.

Ему кажется, что она гладит его по лицу? Ободранному, в красных пятнах. А глаза напоминают прыгающие жетончики в игровом автомате. Уже не прыгают, но взгляд так и не сфокусировался.

Он устал раздавать цветы в горшках. Все такие пестрые, как в книжке-раскраске. Хоть бы кто-нибудь ему помог.

Фрукты в корзинках уже подгнивают. Воздушные шарики, похожие на подушки, взмывают к потолку.

Ему кажется или эта полька забралась своей прохладной рукой ему под ночную рубашку? Гладит мясистый торс, соски, поросль на груди, пах, и никто этого не видит…

Она точно не видит. Сидит поджав ноги в кресле, набросив одеяло на плечи.

Хорошая новость. Он возвращается домой.

Эту новость принесла дорогая жена. В глазах сверкают слезы счастья.

Он не вполне понимает, где провел все это время, но сейчас он возвращается домой.

Одна печаль. Он обещал жене, что будет ее защищать, но появились сомнения.

Она достает из гардероба его вещи. Надо же, оказывается, здесь есть гардероб. Костюм-тройка из шотландки, тесный в талии, самая дорогая одежка, которую он когда-либо купил.

Но это было давно. Уже не вспомнить. Молнии бьют по телу. По лицу. Взрыв. Коллапс. Ноги поехали. Рухнул на обледенелый асфальт.

Джонни? Озабоченный женский голос.

Он так давно его не слышал, что даже онемел от непостижимого счастья, которое примешивается к боязни упасть, ушибиться (он часто плачет, его детское сердечко легко ранится, но [к облегчению родителей] так же легко успокаивается).

Ноги совсем запутались в дурацкой простыне. Он выдергивает рыболовный крючок, застрявший в мягких тканях локтевого сгиба.

Голос! Ее голос.

Ярким летним днем он бежит ей навстречу, голоногий, по колючей траве. Это ты, мой крошка Джонни? Беги ко мне, дорогой!

Ножки у него короткие, вот-вот упадет. Он заранее прикусывает нижнюю губу, чтобы не расплакаться, если это случится. Но он не падает, мама подхватывает его под руки и покрывает лицо поцелуями, губы мокрые, как маленькие рыбки, и такие же щекотные. Он уже не боится. Сердце, кажется, сейчас лопнет от радости, как воздушный шарик, который надувают все больше и больше, и тот переливается на солнце.

II. Осада

Октябрь 2010 – апрель 2011

«Что ты сделала с папой?»

Она просыпается в панике. Где все дети?

Минуту назад они гурьбой путались у нее под ногами, весело щебетали. Это было бог знает как давно. Она переводила их через широкую мощеную улицу вроде бульвара в каком-то заморском городе (впереди показалась на редкость уродливая конная статуя), где машины мчались в облаке выхлопных газов.

Небо обложное. Воздух оттенка старых выцветших документов.

В те далекие времена она была постоянно озабочена. Молодая мать, понимающая, что нет ничего страшнее, чем потерять ребенка.

Ее (голые) ноги в чем-то запутались. Подушка влажная. Волосы немытые, липкие. Ночная сторона ее жизни не дает ей покоя.

Так куда же пропали дети? Ускользнули, пока она удерживала их ручки в своих, пока, словно наседка, пыталась собрать их под крыло и укрыть в объятиях.

Постоянная опасность, что кого-то из них забудешь.

А еще ужас, что кто-то из них не родится.

Только за старшего, Тома, можно не переживать. Он единственный уже обрел имя.

Младших детей она часто путает. Их восковые личики такие пластичные, без печати индивидуальности.

Где их папа, она не знает.

От детей надо это держать в тайне. Лучше им не знать, что их отец пропал. А мама понятия не имеет, где он и где их отель в (неназванной) стране, она потеряла сумочку с паспортами, документами, турчеками и бумажником.

Вся надежда на то, что ее (пропавшие) (временно) дети окажутся в отеле, когда она туда вернется. Что они там вместе с папой. Где ж им еще быть, других вариантов у нее просто нет.

Супруг скомкает ее ночную сорочку и втянет носом тонкий запах стирального порошка, затем вдохнет аромат вымытых волос, и на глаза навернутся слезы счастья. Она это запомнит. Вот ведь, вытянула счастливую монетку.

Зазвонили колокола! Церковные колокола…

Собор на кафедральной площади освещен солнцем, хотя небо по-прежнему напоминает выцветшие газеты.

Колокола, колокольчики, переговариваются на ветру.

Она всячески пытается себя убедить: Ничего страшного не произошло.

Еще минуту назад они стояли на заполненной городской площади, и вот уже все собрались за тесным столом. Все – это только дети, а папы как не было, так и нет. Дети устроили перепалку. Они кажутся ей одного возраста, все, кроме Тома, перворожденного, чье лицо она отчетливо различает. Он издевается над своим братиком-малышом, это нехорошо, а старшие сестры дергают младшую за волосы, такие красивые, вьющиеся, каштановые.

Но где же отец? Кто восстановит порядок за столом?

Случилось что-то страшное. Стол уже перевернут, и дети прячутся под ним от матери. Они взывают к ней разъяренными, требовательными голосами: Что ты сделала с папой? ГДЕ НАШ ПАПА?

Она вдруг понимает, что дети ростом с кукол. Двое самых младших сделаны из тонкой оберточной бумаги, в которую заворачивают коробочки с подарками. От их криков, кажется, у нее сейчас лопнут барабанные перепонки.

Сердце готово выпрыгнуть из груди. Дети в ярости, они ей этого не простят. Их папа пропал и уже никогда не вернется домой.

Сильная

Дорогая, ты это сделаешь. Кто, если не ты?

Дети подавлены, растеряны. Потеряли отца! Позаботься о них.

Они подходили к ней по одному, якобы желая ее утешить, а на самом деле за утешением.

Она ведь сильная, кто ж еще.

Ради Уайти. Все ее усилия, отчаянные сердечные порывы, помогающие ей кое-как выбраться из-под мокрых от пота простыней, пережить нескончаемый день, напоминающий бурлящий коллектор… все ради него.

Она производила на детей впечатление натянутого лука, а ведь боялись, что мать раскиснет. А она раскинула над ними свои руки-крылья, взяла под свою защиту. И сердце ее билось ровно, не то что у них. Папа ушел. Даже не верится, что мы его больше не увидим.

Они плакали в ее объятьях. А она их успокаивала, стараясь не проронить ни слезинки.

Они не могли поверить в то, что она стала вдовой. Уайти еще совсем близко. Он же не мог вот так уйти и оставить ее одну.

Он где-то рядом, смотрит, оценивает. Отпускает едкие ремарки, которые никто не слышит.

Дети всецело зависят от тебя, Джесс. Им сейчас нелегко. Даже Тому, хотя он не подает виду.

Поначалу они опасались, что мать развалится, как карточный домик. Или растает, как сахарная вата. Так думала Беверли.

Тонкая паутина. Такая красивая и такая непрочная. То ли по невежеству, то ли из тщеславия они полагали, что им удастся ее утешить.

В первые дни она только и делала, что прижимала их к себе. При этом говорила мало. Никаких привычных слов вроде Мы все снова увидимся в раю, хотя чего-то такого они от нее ждали. Так маленький ребенок ждет в утешение привычных слов, лишенных всякого смысла.

Но ее хватало только на то, чтобы пробормотать: Я знаю, я знаю. И еще крепче прижать их к себе.

Думать об Уайти пока рано. Он же где-то рядом с ней. Пока не может ее оставить. Если он при жизни вел себя как босс (эта мысль вызывает у Джессалин улыбку), то он и на том свете останется боссом. Те, кто близко знал Уайти Маккларена, не могут представить его себе другим. Не станет же он пассивно стоять в стороне, пока его обсуждают!

Они всего несколько лет были женаты, когда умер отец Уайти, что стало для него страшным ударом. И молодой жене пришлось приводить его в чувство.

Она сама была в шоке от того, как он горевал, как в нем перемешались печаль и протест.

Любой взрослый превращается в ребенка, когда умирает родитель.

В те дни она убедилась в том, о чем раньше догадывалась: ее муж совсем не такой сильный, каким кажется окружающим, и абсолютно уверенным в себе его не назовешь. Он похож на большое дерево с неглубоко залегающими корнями в мягкой почве – мощные порывы ветра делают его весьма уязвимым.

Уайти держался где-то подле нее. Ему всегда была необходима физическая близость.

Порой это вызывало у нее (легкий) дискомфорт. Но она понимала: такая подсознательная привычка.

Вот и сейчас он отирается рядом. Конечно, он не оставит любимую жену.

Ты же знаешь, как я тебя люблю. И пока мы вместе, я в порядке.

Джон Эрл Маккларен. Родился 19 февраля 1943-го. Умер 29 октября 2010-го.

Свидетельство о смерти. Плотная бумага, одна страница, печать штата Нью-Йорк.

– Вам предстоит неоднократно делать с него копию, миссис Маккларен.

Это станет рефлексом: всякий раз при виде полного имени – Джон Эрл Маккларен – Джессалин вся сжималась.

Каждый сопроводительный документ она должна была заполнить и подписать: «Джессалин Маккларен, супруга».

Сморгнула слезу так, чтобы никто не увидел.

Это ее тайна: все происходящее она не воспринимает как реальность.

Человека, которого она близко знала, звали Уайти, а не Джон Эрл Маккларен.

Никакого Джона Эрла Маккларена не существовало. Родители и родственники называли его Джонни. И в школе так же. А когда волосы у него начали выцветать и приобретать необычный белый оттенок, один из спортивных тренеров окрестил его Уайти, и эта кличка закрепилась среди друзей. И сохранилась на десятилетия.

Джессалин подозревала, что ему самому не очень-то нравилась эта кличка. Он из нее в какой-то момент вырос, как вырос из школьных толстовок и университетских свитерков. Эй, Уайти! – подобный выкрик из проезжающего автомобиля должен был восприниматься скорее как принижающий.

В эру расовой напряженности не самая подходящая кличка для белого человека.

Как, впрочем, и Джонни Эрл.

Уж лучше так: дорогой, дорогуша. Папа, папочка.

Еще долго после его смерти она все никак не могла заставить себя говорить о нем в прошедшем времени. Не могла произнести ушел от нас и тем более умер. В логике ребенка или не до конца проснувшегося человека, которому приснился путаный сон, она стала думать о покойном муже так: его сейчас с нами нет.

Попробуем расшифровать: Уайти сейчас где-то, но (похоже) не здесь.

Она передвигается, как ребенок, который учится ходить. Шажок, остановилась. Ухватилась за что-то.

При этом продолжает успокаивать детей. Они так вымахали, что она с трудом может их обнять. Ребятки, как их называл Уайти.

Они до сих пор не могут понять, как так получилось, что после всех бдений в больнице, после героических усилий больного, после их сплочения в одну команду из-за страхов перед возможным летальным исходом и (преждевременной) радости, что Уайти выздоравливает, их дорогой отец все-таки умер: губительная стафилококковая инфекция поразила сильно ослабленное тело, температура подскочила, все выше и выше, кровяное давление резко упало, аритмия, остановка сердца.

Все произошло ранним вечером на двенадцатый день пребывания Уайти в больнице. В тот самый день, когда уже планировалось переводить его в реабилитационную клинику в Рочестере.

Изменения происходили с необыкновенной быстротой. Горячка охватила больного, как языки пламени. От кожи шел ощутимый жар. Он слабел на глазах. Джессалин взывала о помощи. Он впал в беспамятство, затем потерял сознание.

В тот момент рядом с ним были только жена и Беверли. Но их быстро увели из палаты.

Остальных ждали к вечеру, но когда они приехали, в живых отца уже не застали.

Ей так и не удалось подержать его за руку в момент ухода. В тот момент она не осознала, что Уайти умер. Ей казалось, что это временный кризис.

Глубокий сон. Кома. Так ее заверяли.

Он и не знал, что остался один. Не понимал, что с ним происходит. Ввели трубку. Сердце снова забилось, но жены рядом нет.

Стафилококк так быстро проник в легкие и в кровь, что ни доктор Фридленд, ни главврач Мортон Каплан не успели приехать в больницу.

Даже любимые медсестры, льстившие ему, что такого красавца-пациента у них еще не было, в последние минуты не оказались рядом.

Джессалин заверили, что ее муж не успел понять, что же с ним произошло.

Стафилококк. Пожирающие плоть бактерии. Проникают в легкие. Эффективного антибиотика нет. Остановить их невозможно.

Она гадает, где теперь Уайти. Съежился до размеров булавочной головки, до световой точки в собственном мозгу, а затем и она погасла?

Но что, если она не гаснет, а переходит в какое-то другое состояние, невидимое человеческому глазу?

Отошел в мир иной. Во сне.

Легкая смерть.

Но постойте, ведь ему стало лучше? Его же собирались перевести в терапевтический центр в Рочестере?

Так что, черт побери, произошло с Уайти Макклареном?

Похоже, отец умер, как раз когда Том вернулся домой.

Разворачивайся и поезжай обратно. Других вариантов нет.

На очереди кремация.

Он посоветовал матери запросить вскрытие, пока не поздно.

Посоветовал растерзанной женщине запросить вскрытие…

Джессалин аж передернуло от ужаса и отвращения. Нет!

В завещании и прочих директивных документах Уайти говорил о кремации. Без дураков, как он любил выражаться.

Вообще-то, Уайти неохотно обсуждал такие темы. Он был из тех (деловых, занятых людей), кому не до завещания, его пришлось урезонивать, и в конце концов он поддался на уговоры в уже довольно зрелом возрасте – когда ему было под шестьдесят.

От вскрытия он бы отказался, не сомневалась Джессалин.

– Я должна уважать его желания, – сказала она.

Том понимал, что у матери сильный шок. Да и сам Том возвращался в Хэммонд как в тумане, плохо соображая.

Но мать должна (считал Том) настаивать на вскрытии. Вот только объяснять причины он (пока) не желал.

Он постарался подключить старших сестер, однако ни та ни другая его не поддержали.

Только София (все-таки научный работник), и то без энтузиазма, с ним согласилась, но давить на мать отказалась. Только ее расстраивать…

Даже Вирджила такая перспектива расстроила. Можно подумать, кремация легче вскрытия!

А Том продолжал настаивать. Он объяснял матери, что результаты вскрытия могут понадобиться, если вдруг откроется судебное дело…

Джессалин в испуге заткнула уши. Она не хотела ничего такого слышать.

Не хватало еще подвергнуть бедного Уайти вскрытию после всего, что он пережил!

Ее красивые (а нынче красные) глаза навыкате от слез. На губах слюна. Всегда ухоженная, с макияжем, сейчас она выглядела растрепанной, смятенной. Если бы Уайти увидел ее такой, он бы онемел.

Джессалин накричала на Тома, что не лезло ни в какие ворота:

Нет! Я сказала: нет! Нельзя с родным отцом проделывать такое!

(Когда она последний раз на кого-то кричала? Большой вопрос. Пожалуй, никогда.)

(Позже Джессалин не вспомнила, что накричала на Тома. И разговор о вскрытии стерся из ее памяти.)

(Впрочем, и Том об этом не вспоминал.)

В течение недель, если не месяцев, никто не мог произнести вслух это страшное слово: умер. Ни у кого язык не поворачивался.

Ни у Тома, ни у Беверли. Даже у Лорен, самой практичной и несентиментальной из Маккларенов. Грубому лобовому слову-приговору – умер – она предпочитала более мягкое ушел.

Она даже еще смягчала: ушел во сне.

(Это так? Уайти действительно умер во сне? Строго говоря, да. Ведь он несколько часов не приходил в сознание. Его иммунная система была так сильно поражена инфекцией, что он впал в коматозное состояние, сделался «невосприимчивым».)

Для Софии тема смерти была сразу закрыта. Если ей кто-то звонил, она слушала вполуха. В доме на Олд-Фарм-роуд она хранила молчание, а сестры говорили не умолкая. Пока они вместе с матерью готовили на кухне, Беверли и Лорен не сходили с этой темы, словно считая, что если вслух не скорбеть, то это не скорбь. И как только Джессалин их выносит! Нелюбовь к старшим сестрам вспыхнула в Софии с новой силой.

– Хватит уже об этом! Вы всех достали.

От такого выпада сестры онемели. Смотреть на мать она не решалась.

– Мама устала от этих ваших разговоров, не видите, что ли? Хоть бы один вечер помолчали.

Она убежала к себе на второй этаж.

В момент смерти отца Вирджил находился не пойми где (на то он и Вирджил). Но на следующий день он уже был вместе с семьей и, видя рассеянную материнскую улыбку, сразу понял: до нее еще ничего не дошло.

Он боялся матери и боялся за нее.

Беверли буквально стиснула его в объятьях. Шея намокла от ее слез. Он сделал над собой усилие, чтобы не отшатнуться от этих мягких грудей… что-то вроде поролона… о господи.

Лорен, слава богу, не стала его обнимать. Только сжала локоть – жест соболезнования, быстрый, твердый, а в глазах стоят слезы скорби и отчаяния. Кошмар. Этого никто не ждал.

Лорен – жесткая и бесполая, как репа. Даже Вирджил, ничего не смыслящий в женской моде, понимал, что ее брючные костюмы – позапрошлый век и какого-то грязно-оливкового цвета.

Волосы (невероятно для директора школы) выбриты, короткая щетина, как у морского пехотинца. Суровое лицо словно вырезано ножом, небольшой рот поблескивает ярко-красной помадой… чтобы сразу тебя окоротить.

Когда Вирджил был маленьким, она порой защищала его от большого заносчивого брата. Но бывало, цеплялась к нему не хуже Тома, доводя до слез.

Со временем он понял, что им нельзя доверять. Ни старшему брату, ни сестрам.

После той злосчастной ночи на семейной кухне Вирджил и Том друг друга избегали. После смерти отца Вирджил разглядел в глазах Тома едва скрываемое бешенство… почему-то именно по отношению к нему.

Наблюдая, как тот поглощает отцовский виски, он понял, что его старший брат выпивоха.

Том начал попивать еще в школе. Дружки-спортсмены выпендривались друг перед другом. А позже – в Университете Колгейт, в большом мужском братстве, названном загадочным греческим именем, которое Вирджилу даже вспоминать не хотелось из презрения и неодобрения. Лорен называла их «свиньями и сексистами», на что Том огрызался: Ты ни хрена не понимаешь. Декесы классные парни.

Вирджил давно перестал удивляться тому, что старший брат его не выносит. А вот нелюбовь отца его озадачивала. Только в конце жизни, уже в больнице, где Вирджил играл ему на флейте, в глазах отца появилось что-то похожее на нежность.

Хрш. Мн нр.

Вирджил наклонялся, чтобы получше расслышать. Что отец с таким трудом пытался ему сказать?

В отличие от него, Джессалин и София обычно расшифровывали эти нечленораздельные звуки.

В ту ночь Вирджил держался от всей родни подальше. Он испытывал… не то болезненную грусть и ошарашенность от потери, не то (вот уж неожиданно) воздушность, полетность.

Больше никогда он не увидит отца. Этот прищур с ухмылочкой, эту (почти ощутимую) заминку перед приветствием: Вирджил, как дела?

Он тогда спрятался в отцовском кабинете. Ребенком он здесь почти не бывал, только когда изредка приглашали. Здесь вам, ребятки, нечего делать. Дверь закрыта, стало быть, от ворот поворот.

Сюрприз: большой письменный стол и рядом стол поменьше очищены от бумаг. Отец привел их в идеальный порядок, как будто знал, что не вернется.

На письменном столе ультрасовременный компьютер с темным экраном. Интересно, подумал Вирджил, какой у отца был пароль для входа.

Влезть в чужой комп – задача для него непосильная. У Вирджила нет компьютерных навыков. Сабина и та соображает лучше.

Да и желания нет влезать в чужую частную жизнь. Если у отца были какие-то секреты, лучше о них не знать.

И свои секреты Вирджил предпочитает оставить при себе.

До него почти не долетают голоса в другом конце дома.

Они далеко, а значит, никогда не узнают…

Вирджил украдкой приближается. Двадцать с лишним лет он мечтал о таком, и вот случилось. Уайти уже не узнает.

Он выдвигает ящики письменного стола.

Вроде ничего интересного: документы, папки, конверты, марки.

В нижнем ящике – банковские счета, чековые книжки, распечатки фондовых акций.

Будь у него побольше времени, он бы, возможно, поизучал документы. Хотя ему не так уж интересно, сколько денег скопил его отец. Есть в этом что-то отталкивающее. Ни к чему все это ворошить.

Узнав о смерти Уайти, он в тот момент подумал: Наверняка он не упомянул меня в своем завещании.

Он решил не заморачиваться по этому поводу. Да плевать.

На краю стола лежало пресс-папье. Такой тяжелый треугольный камень размером с кулак, розоватый, переливающийся. Кварц? Полевой шпат? Чей-то дар с сентиментальным подтекстом; а может, Уайти сам его приобрел, и тогда он точно имеет сентиментальный подтекст.

Вирджил сунул камень в карман. Никто не обратит внимания на пропажу.

– С дедушкой случилось что-то плохое.

Внуки знали про тяжелую болезнь деда, поскольку их приводили к нему в больницу. Они с трудом узнавали избитого мужчину на больничной койке, который странно дышал и странно пахнул, а когда с ним заговаривали, он странно отвечал, так что нельзя было ничего понять.

– Дедушка ушел…

Эти туманные, уклончивые слова адресовались младшим внукам, не имевшим представления о том, что такое «смерть». Но и старшие внуки совершенно терялись, видя перед собой залитые слезами лица взрослых. Они кусали губы и ждали, когда же эта неловкая ситуация закончится.

– Дедушка ушел… Он тебя так любил!

Они испытывали чувство вины. Как нашкодившие дети. Но где они нашкодили, было непонятно.

Старшие внуки знали дедушку Уайти много лет – целую жизнь!

Не то что карапузы, для них он был единственным «стариком», который их веселил и никогда не ругал. В чем-то он был как они: этакий командир, непредсказуемый, порой ворчливый, но почти всегда смешной. Он был совсем не похож на других дедушек, с ним было забавно.

И вот он «ушел». Не смешно, скорее страшно. В первую минуту. А потом быстро прискучило.

Что они могли сказать или сделать в ответ?

Он ушел – только взрослые могут разговаривать на таком языке. Дети не в состоянии в этом участвовать. И только самые маленькие задавали глупый вопрос: А куда ушел дедушка?

А внуки постарше сочувственно закатывали глаза.

Для внуков вечер сразу после крем-ации (загадочное событие, на которое их не позвали и о котором им почти ничего не рассказывали) превратился в настоящее испытание. Они с трудом выдерживали режим тишины и покоя. Бегать вокруг дома им запретили. Как и бегать по лестницам. Их заставили надеть «хорошие» костюмы, отчего все тело чесалось. Ковырять в носу строжайшим образом запретили. Жуть!

Даже не посмеяться. Везде, куда ни заглянешь, нахмуренные взрослые.

Как странно, столько взрослых, а дедушки Уайти нет!

К этому им еще предстоит привыкнуть – жизнь без него.

Бабушка Джессалин наготовила отличную еду, но их сразу предупредили, чтобы не лезли, как поросята, носом в салаты и не роняли жирные куски на чистую одежду.

Старшие внуки сбились в кучку в конце шведского стола, где пытались поговорить о дедушке Уайти так, чтобы взрослые не слышали, особенно бабушка Джесс и тетя Беверли, которая все время шмыгала носом и сморкалась. При них они бы себя чувствовали совсем неуклюже и слова звучали бы не так.

Хотя что тут скажешь? И слезами горю не поможешь.

Дедушка Уайти уже по ту сторону оврага. Прихрамывая, уходит куда-то. Видны только спина и затылок. В больнице их напугали произошедшие с ним перемены, поэтому не хотелось вспоминать такого Уайти, можно сказать, незнакомца, лучше помнить его, каким он был до больницы.

Слово инсульт они не упоминали. Это взрослое слово, клинический термин применительно к старикам, а значит, к ним он неприменим.

Все внуки были кузенами и кузинами. Старшему семнадцать, младшему шесть.

С одними дружили, с другими соперничали.

Дети Беверли (отчасти) сторонились своих кузенов, зная, что их отец (дядя Том) был дедушке ближе, чем их мать, по крайней мере, она так считала и вечно ворчала по этому поводу (слова Брианны). Дядя Том был деловым партнером деда, а Беверли не имела никакого отношения к семейному бизнесу.

(Значит, семья дяди Тома богаче, чем мы? Так, что ли?)

Среди внуков постоянно возникали разные союзы. Старшие предпочитали компанию старших (даже если они друг друга недолюбливали). Скучно же иметь дело с мелкотой.

Они ходили в разные школы. Только двое – Брианна Бендер и Кевин Маккларен – учились в одной школе, но в разных классах, Брианна в десятом, а Кевин в выпускном.

Долговязый лохматый Кевин рассказал остальным, как на его десятый день рождения дедушка Уайти повел его в букинистический магазин в центре, где всю стену украшали комиксы в целлофановой упаковке. Уайти знал толк в комиксах и, побеседовав с хозяином, купил для внука старые издания: «Экшн-комиксы», «Флэш», «Бэтмен», «Супермен», «Человек-паук». Для Кевина было открытием, что дедушка столько всего знает про комиксы, любит их и не пожалел денег на такие редкие подарки, вот только (сам признался) он не помнит, куда их положил, то ли в ящик стола, то ли в стенной шкаф; однажды, придя из колледжа, он их обнаружит, так и не распакованные, но помятые, пожелтевшие, и испытает боль потери, как если бы получил удар ногой в живот. О, дедушка Уайти. И вытрет глаза тыльной стороной руки.

Брианна украдкой в очередной раз проверила телефон. Не пришла ли эсэмэска, которую она ждет весь день. Нет.

Блин.

– Убери свой телефон! Как это некрасиво! – прошипела в ухо невоспитанной племяннице тетя Лорен.

Брианна, смутившись, быстро убрала телефон в карман. И как ее подловили?

– В такое время! Твой родной дедушка ушел, а ты торчишь в своем дурацком телефоне. Постыдилась бы.

У Брианны выступили слезы. Она сглотнула и вся сжалась, пристыженная.

А Кевин успел с ней переглянуться. Хорошо, что не меня поймали!

Все внуки не любили тетю Лорен и боялись ее – она видела их насквозь, несмотря на показное хорошее поведение. Даже самые младшие не ускользали от ее всепроникающего взгляда хищника. Она терпеть не могла все эти детские секреты: ковыряют в носу, распространяют небылицы, пакостничают в туалете, по-настоящему не моют руки, оставляют всякие следы на нижнем белье и пижаме.

А мальчики-подростки пачкают простыни. Это вызывало у нее особое отвращение и недоумение, никакие твои улыбки при встрече с ней и бодренькие приветствия с невольным заиканием – «З-здравствуйте, тетя Лорен» – не могли расположить ее к тебе. Она все про всех знала, про девочек-подростков даже больше – как они пачкают простыни во время месячных, что от них попахивает, а слова о «болевых спазмах» – это всего лишь отговорки, чтобы пропустить физкультуру. А их юбочки как у шлюшек, вызывающая косметика, ногти, раскрашенные во все цвета радуги!

Лорен произнесла мрачно, понизив голос:

– Постарайтесь хотя бы изобразить свою скорбь по дедушке… хотя бы.

Как будто им надавали шваброй по головам. Даже Кевин, с его ростом пять футов десять дюймов[9], съежился.

Взгляд тети Лорен что твой лазер. Другим взрослым легко можно навесить лапшу на уши, и это прокатит, но только не с ней. Эта видит все.

Брианна начала заикаться: «Мы с-с-скорбим…» Она сказала это так тихо, что тетя Лорен сделала вид, будто ничего не услышала.

Даже странно, но внуки еще помнят времена, когда тетушка была с ними доброй. В раннем детстве они ей даже нравились. Она с ними глупо сюсюкала. Покупала им «образовательные» игрушки, в основном книжки. Но стоило им пойти в школу, как она насторожилась. В этом возрасте, сказала, дети становятся обманщиками. Какая ирония судьбы: малыши Кевин и Брианна были ее любимыми племянниками, но стоило им превратиться в подростков, как они стали ей противны.

(Связано ли это как-то с полом? – недоумевали старшие внуки. Или только с их телами, которые Лорен находила отталкивающими?)

А сегодня все выглядело еще хуже. Тетя Лорен по-настоящему разозлилась, завелась. Ее коротко обрезанные волосы ощетинились, как перышки у сойки на грудке. Тонкогубый рот дрожал. Можно было подумать, что известие об уходе Уайти свалилось на голову директрисы хэммондской школы и она не понимала, как это встраивается в ее деловую жизнь. Словно вдруг обнаружила в публичном месте, что у нее грязные руки и их негде вымыть.

Вот кого они любили, так это тетушку Софию. С ней-то все о’кей.

Уже не девочка, но выглядит молоденькой. Обычно ходит в джинсах и белой рубашке навыпуск. Волосы убраны назад, лицо открытое. Никакой косметики или помады. Даже на поминки пришла ненакрашенная, с искренним выражением печали. Вот уж кто не схватит тебя в охапку и не завоет тебе прямо в лицо, наводя ужас.

На старших внуков производило впечатление то, как умная София (в отличие от изображавшей себя умной Лорен), настоящая ученая, говорила о серьезных вещах впроброс, как будто всем известно, что такое «митоз», «естественная селекция», «темная материя». На любой школьный вопрос, особенно по математике и точным наукам, у нее находился ответ, она объясняла тебе доходчиво, терпеливо и без всяких насмешек, а в конце могла похвалить: Отлично! Мы все усвоили.

Но почему дедушка Уайти ушел? Разве он не пошел на поправку? – спросила ее тринадцатилетняя Алиса Маккларен, так как больше ей не у кого было спрашивать. И София начала объяснять: ослабленная иммунная система, смертельная стафилококковая инфекция… но тут у нее перехватило горло.

Она быстро отошла, и Алиса смотрела ей вслед, чувствуя себя ужасно.

Бабушка Джесс обнимала каждого со словами, как дедушка его/ее любил и как ему будет их не хватать.

Конечно, это была не первая смерть за ее шестьдесят с лишним лет жизни.

При всей усталости она оставалась хозяйкой прекрасного дома, который весь пропах цветами.

А обязанность хозяйки состоит в том, чтобы гости чувствовали себя как дома и им не хотелось уходить.

– Не уходите, пожалуйста. Еще совсем рано.

Или так:

– Вы знаете, как Уайти любил вечеринки.

Хотя какая же это вечеринка? Только семья, близкие родственники и старые друзья.

Подавали лучшие напитки покойного. Вино, пиво, темный немецкий эль. Некоторые гости были так убиты, что от всего отказывались.

Ну и конечно, любимые орешки Уайти, в основном кешью, а также этот жуткий зеленый арахис, который он мог есть пригоршнями… васаби?

Шведский стол с его любимыми блюдами: тушеный лосось с укропом, провансальский салат с курицей и пастой, тефтельки с острой приправой, нанизанные на зубочистки. Шведские крекеры, сыры.

Этот импровизированный сбор на Олд-Фарм-роуд не был настоящей траурной церемонией (официальная церемония прощания пройдет в декабре, и на нее придут сотни людей, чтобы помянуть Джона Эрла Маккларена), а скорее поводом вспомнить ушедшего. А гости, любившие его, пришли утешить вдову и детей.

Впрочем, Джессалин Маккларен полноценной «вдовой» еще не стала. У нее было такое лицо, будто ее сильно ударили дубинкой по голове, но ведь череп не разлетелся на кусочки и покрасневшие, слезящиеся глаза сохраняли твердый взгляд.

– Уайти был бы так рад, что вы пришли! Позвольте, я вам налью…

Взрослые дети Маккларенов выглядят ошарашенными, растерянными. Даже Том. А Беверли вся опухшая, зареванная. Хотя, казалось бы, чему удивляться: их без малого семидесятилетний отец умер от осложнений после инсульта.

Так сказано в некрологе: «Умер от осложнений после инсульта».

(По лицу Уайти сразу было видно, что у него повышенное кровяное давление. По меньшей мере тридцать фунтов лишнего веса, выпивал, ел много красного мяса и жареных луковых колечек, курил.)

(И все же это стало шоком. Такой замечательный, щедрый. Честный политик! Всегда такой живой.)

– Не надо так расстраиваться. Уайти вас всех очень любил…

Она улыбалась. Так надо. Пергаментные губы потрескались, и ей пришлось пойти на отчаянный шаг: накрасить губы красной помадой, которые на бледном лице светились, словно неновые огни.

Волосы, никогда не казавшиеся бесцветными или сальными, она зачем-то зачесала назад, обнажив лепку лица, что сразу как-то отрезвляло и опечаливало.

Бедная Джессалин! Как же она будет теперь жить одна…

Но вслух все рассыпа́лись в похвалах: как она «элегантна» в своей черной шелковой кружевной шали на плечах, в светло-серых туфлях. Два раза обернутое вокруг шеи ожерелье из розового жемчуга шевелилось в такт ее учащенному дыханию.

Никто не знал: за неделю она так похудела, что ей пришлось закрепить на талии булавкой черную шелковую юбку, доходящую до середины икр.

Никто не знал: после утренней кремации, во время которой Джессалин чуть не потеряла сознание, она испытывала головокружение и тошноту, каждые полчаса бегала в туалет с ощущением, что у нее в кишечнике жарится сало…

Уайти лучше не знать такие подробности.

В последнее время ему о многом в ее жизни лучше было не знать.

Ничего, как-нибудь справится.

И других утешала: я справлюсь.

Родня. Соседи. Школьные друзья Уайти конца шестидесятых – начала семидесятых, потрепанные, болезненные и испуганные, как дайвер на высокой доске, с которой хочешь не хочешь, а придется прыгать. Если я чем-то могу вам помочь, Джессалин, скажите мне.

Мистер Колвин, овдовевший бывший сосед, которого приглашали на все домашние посиделки – включая День благодарения и Рождество, несчастный Лео Колвин, так давно вышедший на пенсию, что его профессию уже никто не помнил, живущий в пансионате для престарелых в Восточном Хэммонде, в проеденном молью, оливкового цвета заношенном кардигане на молнии, в старых мокасинах с кисточками, был потрясен смертью Уайти и так вцепился в руку хозяйки дома, что Вирджил, весь вечер не отходивший от матери, уже готов был вмешаться.

Если я чем-то могу вам помочь, Джессалин, скажите мне.

Мистер Колвин приехал голодный. Он то и дело подходил к шведскому столу, и столу некуда было деться.

Возле стола с выпивкой кто-то задал дерзкий вопрос: будет ли Джессалин продавать дом?

Прекрасный дом времен Войны за независимость, несколько акров земли – два-три миллиона, не меньше. Конечно, сейчас не самое подходящее время обсуждать такие вещи, но если вдруг…

Том сухо ответил: нет, вряд ли мать станет продавать дом в ближайшее время.

Ответ Беверли прозвучал агрессивнее: точно нет! А когда Джессалин примет такое решение, дом не будет «выставляться на продажу», а уйдет по-тихому.

Если я чем-то могу вам помочь, Джессалин, скажите мне.

Чтобы хорошо продать недвижимость, потребуется толковый риелтор.

Слава богу, Джессалин была окружена детьми, готовыми ее опекать и успокаивать. Без них она бы не пережила этот шок.

Утреннюю кремацию настоящей «церемонией», пожалуй, не назовешь.

Только близкие. И конечно, никаких внуков.

Прах (невозможно произнести вслух прах Уайти) поместили в урну, сделанную как будто из антикварного камня, хотя на самом деле она из дешевого синтетического материала, что-то вроде картона, с очень плотной крышкой.

Тяжелее, чем можно было предположить, но не слишком.

Они отнесут урну на кладбище Северного Хэммонда, где церковный двор (за пресвитерианской церковью) одновременно служит местом захоронения, и Маккларены покоятся там начиная с 1875 года.

В одном месте без труда помещаются две урны.

Пока никаких планов насчет мемориальной церемонии.

Возможно, в декабре, перед Рождеством.

Зазвонил дверной колокольчик. Кто-то сильно припозднился.

Том уже сыт по горло. 21:20, с ума сойти! Для домочадцев день начался в шесть утра. Половину этих гостей никто не приглашал. Откуда они вообще взялись? А вот мать после очередного звонка всех зовет в гости. Уайти бы ей давно сказал: Джессалин, запри уже дверь на засов и погаси свет в доме!

В комнате рядом с гостиной мистер Колвин сидит на стуле, широко расставив ноги, болезненно-бледный, словно после обморока, а одна из их соседок вокруг него хлопочет. Его-то кто позвал?

Наверху, в санузле для гостей, где так пахнет лавандовым мылом, что невозможно дышать, заросший Кевин достал из пакетика косячок для Брианны. Оба хихикали, предварительно заперев дверь.

– Может, открыть окно?

– Хорошая мысль.

А внизу дети приглядывали за матерью.

Сколько раз она уже повторила: «Уайти бы так удивился, увидев столько народу в нашем доме!» На самом деле его реакция была бы другой: Что здесь происходит? Большая вечеринка посреди недели! А меня почему не позвали?

– Ты знаешь Диогена?

Вирджил говорил импульсивно. Они стояли за домом. Из его рта шел пар.

– Знаю? Ты хотел спросить, знаю ли я, кем был Диоген?

– Ну да. Кем был Диоген.

– Древнегреческий философ, живший тысячу лет назад.

Том произнес это с безразличной, полупрезрительной интонацией. Но Вирджил не отступал:

– Две тысячи лет назад. Даже больше.

Уже стемнело. Воздух был волглый, прохладный, с запахом прелых листьев.

Гости разошлись, а вот дети Маккларенов не спешили разъезжаться.

Они прогуливались по тронутой изморозью траве. Перед ними возвышался их семейный дом, похожий на корабль в ночи, в котором освещены отдельные каюты.

Они были если не пьяные, то подвыпившие. Даже не употребляющая алкоголя София выпила несколько бокалов отцовского белого вина и не могла не признать, что вино превосходное.

Лорен неумело чиркнула спичкой, чтобы зажечь позаимствованную у Тома сигарету.

– Диоген был стоиком, и о нем существует много грязных историй. Например, как он сидел голый в бочке… или в корыте? – Она задумалась. – Нет, в корыте сидел другой… который крикнул «Эврика!»… как его звали-то…

– Архимед.

– Что?

– Не что, а кто. В корыте сидел Архимед. Тот, который открыл закон всемирного тяготения.

– Эй, погодите. – Софию развеселило невежество родни. Забавно, но они бóльшие американцы, чем она: на вещи, которые действительно важны, смотрят с беззаботностью и равнодушием. – Неужели вам не известно, что закон всемирного тяготения открыл Ньютон?

– А что тогда открыл Архимед?

– Много чего! «На тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила, равная объему вытесненной жидкости». Он имел в виду свое тело при погружении в ванну.

– Это же очевидно, – заговорила Беверли, до сих пор хранившая молчание. Когда ушел последний гость, она скинула тесные туфли на высоком каблуке и влезла в старые отцовские ботинки. Изо рта у нее шел пар так, словно она задыхалась. – Ты садишься в полную ванну, и вода переливается через край. В чем тут открытие?

Лорен ее слова позабавили.

– То есть ты, Бев, сделала сейчас такое же открытие, как Архимед две тысячи лет назад?

Но та не унималась:

– Стив иногда заливает весь пол в ванной. Когда принимает душ. Как это у него получается? Вот тебе и тело, погруженное в жидкость! И шторки не снаружи, а внутри… – Беверли умолкла, окончательно запутавшись.

– Мы говорили о научных открытиях, Бев.

– В общем, я ничего неизвестного не обнаружила. Даже микробов…

Это уже перебор. Неудачно пошутила.

Именно микробы погубили их отца. Пусть их и называли более вычурно бактериями.

Семейство Маккларен находило только Лорен остроумной, даже когда она не давала повода. А вот когда Беверли позволяла себе пошутить, все дружно хмурились.

Если София выглядела честной школьницей, то Лорен была сардонической директрисой. Том выступал в роли босса, чей сарказм все находили забавным, если он не касался их лично. Ну а Вирджил был просто Вирджилом.

«Всегда ли мы были такими, – подумала София, – или мы играем эти роли, оказавшись вместе?»

В стиле школьницы-отличницы София объяснила всем, что открытие Архимеда позволило по-новому измерять объем тел. Это важно. А история про ванну – «Эврика!» – скорее всего, апокрифическая.

– Апокрифическая, апокалиптическая… делов-то!

Лорен грубо расхохоталась. Она явно перебрала.

– Я хочу сказать, какая, в жопу, разница. Серьезно.

Она заговорила на школьном жаргоне. Когда подростки бездумно чертыхаются, матерятся. Лорен одновременно притягивало и отталкивало то, какими малограмотными казались разговоры подростков между собой. Это же касалось идиотских эсэмэсок, которыми они обменивались. Даже самые умные. С тех пор как Лорен стала учительницей, а затем школьным администратором, она перешла на особый жаргон, грубоватый, одновременно забавляющий и пугающий. И все вдруг увидели в своей сестренке, когда-то такой заводной и веселой, вроде участницы марша, наступающей тебе на пятки, злую, отчаявшуюся тетку, отчего хотелось закрыть глаза.

– Упс! – выкрикнул Том, подхватывая Лорен, которая споткнулась в своих черных кожаных ботинках.

– Не распускайте руки! – хохотнула она, выдыхая порции теплого пара.

Все это время Вирджил шел отдельно, что было никак не связано с неодобрением или неприятием родни. Скорее с его возмутительной отрешенностью, как будто он тут совсем один.

Он вдруг поскакал большими прыжками вниз по склону к речке, вздувшейся после недавних дождей. Она вся искрилась в тусклом свете молодого месяца.

Все поглядели ему вслед. Чем он их так раздражал?

– Сегодня он весь вечер вел себя как призрак Гамлета, вы заметили?

– Это такая игра. На смерть отца ему наплевать. Для него это «иллюзия», «мир теней», вся эта буддийская чушь. С него все стекает, как… как с гуся жир.

– Как с гуся жир? Это что значит?

– Ну, у гуся жирные перья, вот с них и течет.

– Он пришел со своей дурацкой флейтой. Всерьез собирался играть для гостей.

Почему он этого не сделал, никто так и не понял. Все видели, как Джессалин явно просила его сыграть. Он из тех, кого надо уговаривать сделать то, о чем он сам мечтает, но по какой-то загадочной причине, возможно из противоречия, он так и не сыграл на своей дурацкой флейте.

– А что, мы бы послушали, – сказала София. – У нее такой завораживающий звук.

– Да это же фигня, а не флейта! Сам вырезал и просверлил дырочки. Настоящий флеист…

– Флейтист.

– …над ним бы посмеялся. Все, что делает Вирджил, – это любительщина.

Тут даже не о чем спорить. А все, что делают Том, и Лорен, и София, – это профессионально.

Беверли, возмущавшуюся младшим братом не меньше других, задело это осуждение любительского искусства, и она заступилась за Вирджила:

– А папе нравилось, как он играл на флейте. Не важно на чем. Когда Уайти был здоров, наверняка заткнул бы уши, а вот в последние дни жизни эта музыка его порадовала, а вы даже не поняли.

– У бедного Уайти не было выбора. Вынужденный слушатель.

– Нет. Ему правда нравилось. И мама была Вирджилу благодарна, сама сказала.

– Ерунда все это. Мама скажет что угодно, а то ты не знаешь.

– То есть как «что угодно»? Мама никогда не врет.

– Мама никогда не врет… с ее точки зрения. Но многое из того, что она говорит, не имеет никакого отношения к реальности.

– Тебе-то откуда это известно?

Беверли в ярости накинулась на чванливого старшего брата. Том ее уже достал! После госпитализации Уайти он принял на себя роль главы семьи, а также главы корпорации «Маккларен инкорпорейтед».

Главный акционер в семейном бизнесе. Не забывайте!

Завтра в адвокатской конторе огласят завещание Уайти. Беверли с ужасом думает об этом. Она знает, что отец очень ее любил, больше, чем Лорен или Вирджила, но Том, как первый ребенок, был ему особенно дорог.

София ей казалась легковесной. Но отец гордился младшей дочерью… неужели так же, как ею, самой старшей, родившей таких красивых внуков?

(Уайти и Джессалин считали их красивыми, по крайней мере в младенческом возрасте.)

Над их головами в чернильно-черном небе плыл бледный месяц.

А в доме, в укромном месте, стоит урна с прахом, сделанная «под камень», с особо плотной крышкой.

У речки, где они любили в детстве играть, Вирджил сидел на корточках, к ним спиной. За речкой виден ельник, а над ним беззвездное небо.

– Как вы думаете, мама продаст дом? Надеюсь, что нет.

– Со временем, конечно, продаст. Уайти на это не пошел бы, но мама человек практичный. Она поступит разумно…

– То есть отдаст дом тебе?

– Она не станет его никому отдавать! Что за чушь… – Беверли почувствовала себя задетой, даже оскорбленной.

– И где же мама будет жить, если она продаст дом?

– Купит поменьше. Или въедет в кондоминиум. Все ее вдовы-подруги умерили запросы. Есть прекрасная «коммуна для пенсионеров», называется «Десять акров». Там живет мистер Колвин. Будут вместе играть в бридж! К этому все шло… я имею в виду продажу дома… даже если бы отец… если бы у отца не случился… инсульт.

– Мама могла бы жить с нами. Я думаю, Брук это бы понравилось.

– Помогать с внуками? Вести хозяйство? Брук это точно понравится.

– Беверли, ты о чем? У нас и без матери есть служанки.

У нас и без матери есть служанки. С каким апломбом он это сказал! Беверли криво усмехнулась, но промолчала.

Даже смешно. К ним раз в неделю приходят убираться. И есть нянька, которая возится с маленькими детьми. Это называется слуги!

В разговор вмешалась Лорен:

– Что он там делает? Стоит на мелководье?

Все уставились на темный силуэт в пятидесяти футах от них. Не знай они, что там человек, решили бы, что это стервятник или гриф подошел к воде.

– Сегодня он весь вечер вел себя как призрак Гамлета, вы заметили?

– Ты это уже говорила. Разве у Гамлета был призрак? Ты, кажется, путаешь Гамлета с его отцом.

– Он не отходил от мамы. Никому не давал к ней подойти.

– Бедный Вирджил! Для него это стало настоящим ударом…

– Можно подумать, для нас не стало!

– И почему это он «бедный»? Он не любил отца. Просто прилип к маме.

– Вот именно. Прилип к маме. Он будет тянуть из нее все папины деньги, чтобы потом их раздать разным дурацким благотворительным фондам.

– Неправда. Он ничего такого не сделает.

– Но мама такая…

– …глупости…

– …твердая. Настоящий кремень.

– Она его поощряет. Он же как наркоман. Хиппарь-наркоман. А мама его поощряет.

– Нам надо с ней поговорить. Проявить твердость. Надо ей четко объяснить, чего хотел Уайти.

София стояла поодаль, не желая присоединяться к их приватному разговору. А хотелось возразить: Я могла бы снова жить с мамой. И Вирджил тоже. Почему нет?

Вскоре Вирджил бодро к ним вернулся, как тренированная гончая. Глаза его блестели, но прямого контакта он избегал. Возбужденным голосом объявил:

– Я, можно сказать, встретился с духом нашего отца… Он называл эту речку «ручьем». Какое прекрасное тихое место…

На Вирджиле была застегнутая на шее длиннополая кожаная куртка темного цвета, вся мятая, потрескавшаяся, придававшая ему вид православного священника времен Достоевского, столь же страстного, сколь и наивного. Весь его наряд выглядел вызывающе глупо. Как будто все это было приобретено на барахолке.

Не эти ли коричневые вельветовые джинсы он носил еще в школе? Беверли с отвращением поглядела на его ноги в сандалиях: большие пальцы уже почти проделали дырки в темных носках.

Все старались его игнорировать.

– Кто-то останется ночевать с мамой? Могу я.

– И я могу.

– Она не желает, чтобы мы ее «нянчили», сама сказала.

– Переночевать в доме еще не значит «нянчить». Она даже не узнает, поскольку уже наверняка легла.

– Да, но сможет ли она уснуть?

Вопрос бесшумно порхал между ними, как бабочка. Никто из них толком не спал все это время, пока отец лежал в больнице.

– Кажется, она принимает снотворное.

– Еще раз: она не хочет, чтобы мы ее нянчили.

– Для нее это реально?

– По-моему, нет.

Беверли подавила всхлип.

– О господи. Как мама будет дальше жить? Они были женаты сорок лет…

– Послушай… – неуверенно начала София. – Люди умирают каждый день, а их семьи продолжают жить. Как-то.

Вышло не то, о чем она подумала и что хотела сказать.

– Ну, то есть… у мамы много овдовевших подруг. Все они как-то выжили.

Опять не то. София продолжила, стараясь на этот раз быть точной:

– Просто это случилось раньше, чем мы ожидали. И мы оказались… не готовы. В процессе лабораторных экспериментов над животными, которых подвергают стрессу, одни не выдерживают и сразу сдаются, зато другие (срабатывает генетика, и в этом суть экспериментов) постепенно приспосабливаются и выживают… до поры до времени. – София осеклась. Что она такое несет? Похоже, на нее смотрят с ужасом и отвращением. И она закончила, вслепую нащупывая правильный вывод. – У нас не было времени на притирку. И у мамы тоже. Все произошло слишком быстро. Мы-то ждали, что папа поправится.

Прозвучало на редкость разумно! Даже удивительно, что ей удалось так сформулировать, притом что голова шла кругом. Как же ей хотелось, чтобы ее вечно недовольные братья и сестры наконец-то восприняли ее всерьез, а не отмахнулись как от малышки.

(Была ли София девственницей? Беверли и Лорен часто обсуждали эту тему. Первая считала, что да, а вторая, что нет. У каждой были весомые аргументы, только они не убеждали другую сторону.)

(У братьев не было мнения по этому поводу, и они ни с кем не стали бы это обсуждать.)

– Стресс убивает, – мрачно заключила Лорен.

– А Диоген? – подал голос Вирджил, по-прежнему отводя поблескивающие глаза.

– Что – Диоген?

Все надеялись, что он уже забыл, о чем хотел им рассказать. Как бы не так!

Невероятно, но он по глупости произнес слова жестокие, оскорбительные, непростительные, тяжело ранившие старшего брата и сестер:

– У Диогена было правильное отношение к смерти. Мы к ней относимся слишком серьезно. Суетимся без надобности. А ведь тело – всего лишь «материал», который отбрасывается за ненадобностью. В сущности, человеческое тело – это мусор. Диоген объявил: когда он умрет, пусть его тело сбросят с городской стены на съедение падальщикам. – Его неожиданная улыбка хлестнула по лицам, точно холодный влажный ветер.

– Вирджил, побойся Бога…

– Козел. А ну проваливай.

Лицо Вирджила, бесхитростное и при этом вызывающее, наглое, хотелось отхлестать по щекам, настолько неуместно прозвучали эти слова сейчас, в день прощания с отцом.

В считаные секунды их дорогой отец превратился в материал.

А Вирджил упрямо продолжал:

– Разве Диоген не прав? Он называл себя киником, то есть циником (по-гречески «собака»), но в его словах нет никакого цинизма, это чистая правда. Если вы верите в душу, как Диоген, то должны понимать: душа бессмертна, а тело – отбросы. Оно разлагается, в отличие от души.

– Заткнешься ты наконец?

Том схватил младшего брата за грудки, и сестры напрасно пытались вмешаться.

Вирджил попытался высвободиться, но Том был для него слишком силен, несмотря на выпитое и усталость. Таким же захватом шеи старший брат парализовывал его маленького.

– Том, что ты делаешь? Это безумие! – выкрикнула Беверли.

– Это он обезумел. Мелет своим дурацким языком первое, что в голову придет.

Том, ворча, швырнул брата на землю. Тот тяжело упал на бок в тронутую изморозью траву и поначалу даже не мог пошевелиться. Том почувствовал восхитительный прилив адреналина в крови.

А Вирджил лежал, словно мертвый. Насмерть перепуганный. В ушах звенело. Из ноздрей текло что-то темное, на расширенные от страха глаза навернулись слезы.

– Том, прекрати! – взмолилась София. – Он просто высказался…

– Никто не хочет слушать его бредни.

– Мама может услышать. Господи…

Том со злостью высвободился из объятий вцепившихся в него сестер. Вирджилу удалось наконец подняться, и он стоял, дрожа, перед старшим братом.

– Не бойся, больше не трону. Хотя хочется убить.

Ярость вспыхнула и погасла.

Вирджил, прихрамывая, побежал в дом, как побитый пес. Будет плакаться матери в жилетку, подумал Том. Черт бы его побрал!

Сестры держались в отдалении, тоже побаиваясь старшего брата. Том стоял, широко расставив ноги, и тяжело дышал. Сердце колотилось как ненормальное.

Он отвернулся, чтобы сестры не увидели, как его глаза горят от радостного возбуждения.

В кармане у Вирджила лежало пресс-папье в виде треугольного камня.

Упав на землю, он его нащупал. Вытащил не без труда.

Встал сначала на четвереньки, потом кое-как поднялся на ноги. Над ним нависал Том, краснощекий, брутальный, подвыпивший, бешеный. Вирджил размахнулся и ударил обидчика в левый висок. Тот вскрикнул от боли, брызнула кровь. Вирджил отшатнулся, а вокруг раздались женские крики:

Вирджил, не надо! Вирджил, остановись!

Она лежит на кровати, на своей половине.

Мысли медленно накатывают клочковатыми словами, похожими на разорванные облачка.

Удивление: она еще жива.

Первый и самый глубокий сюрприз для вдовы: еще жива.

Бдение. Такое же бесконечное, как пустыня Сахара с песком, блестящим под жаркими, слепящими лучами солнца. К ней тянется столько рук, и всех надо утешить.

На что только не пойдешь, чтобы справиться с этим изнурительным бдением!

В ванной на белоснежном столике лежат таблетки. Ее и мужа. Относительно новые и совсем старые. Какие-то были приобретены аж в 1993 году.

Сильные болеутоляющие, сохранившиеся со времен, когда Уайти чистили зубной канал. Пятьдесят миллиграммов. Ей пришлось разрезать их на две, а то и на три части зубчатым ножом, прежде чем проглотить вместе с водой.

Их много. Почти полная пластиковая упаковка.

Таблетки в аптечке, таблетки на столике. Сколько же их? Пятьдесят, восемьдесят, сто?

Разной формы, разного цвета. Даже интересно их разглядывать.

Может, этой ночью обойдешься без них? А, Джесс?

Правильный совет. Она ведь так устала. Уснет и без таблеток.

За вечер она выпила один или два, а может, даже три бокала вина. Поди запомни, когда тебе надо встречать гостей, обниматься с ними, целоваться. Неудивительно, что сбилась со счета.

Иди сюда, Джесс. Сядь рядышком.

Как всегда, он обнимает ее. Их руки сплетаются. Ему не мешало бы побриться.

Мужчина крупный. Даже когда лежит, кажется, будто он над ней нависает.

Он всегда будет ее любить и защищать. Пообещал же.

Это даже не голос Уайти, а просто такой спокойный умиротворяющий голос. Вдова – единственная связь между умершим и миром живых. Без тебя меня нет.

Последняя воля и завещание Джона Эрла Маккларена

Все мое состояние должно быть поделено поровну между моей дорогой супругой и моими дорогими детьми…

Дорогие дети ошарашены. Они в ярости. Не верят своим ушам.

Он все поделил на равные части! То есть оставил Вирджилу столько же, сколько каждому из них.

Он оставил Вирджилу столько же, сколько Тому (его правой руке), а Беверли (не проработала ни одного дня и вышла замуж за банковского служащего) столько же, сколько Лорен и Софии (всю жизнь горбатятся).

Разве справедливо, кипела Беверли, завещать сестрам (незамужним, бездетным, которым не надо никого обеспечивать, кроме себя) столько же, сколько ей, матери двоих детей? Уайти что, забыл, как дорого они нынче обходятся?

Разве справедливо, кипела Лорен, завещать Тому (прибравшему к рукам семейный бизнес и получившему огромную прибавку к окладу) столько же, сколько ей (вкалывающей много лет за скромную зарплату государственного служащего)? И разве справедливо оставить хоть что-то толстой, нудной Беверли, имеющей мужа, который ее всем обеспечивает?

Том не мог поверить в то, что отец оставил Вирджилу хоть что-то.

София тоже была ошарашена, но по совсем другой причине. Она не могла себе представить, что отец завещает ей такие деньжищи, не говоря уже об акциях компании «Маккларен инкорпорейтед» – эквивалент пяти годовых зарплат в институте (без налоговых вычетов).

Папа, я этого не заслужила! Она ведь не получила докторскую степень в Корнелле, как считала вся семья. Она была не ученым, а всего лишь лаборанткой, выполняющей указания руководителя. Ей не хватало цельности. Ее бедный отец ничего этого не знал.

Казалось бы, Вирджил, не имеющий никакого дохода, должен был получить больше других, но она не осмелилась сказать об этом вслух.

Кстати, он единственный из всех детей не пришел в адвокатскую контору.

– Зачем мне приходить? Чтобы почувствовать себя униженным? – сказал он Софии. – Я ведь знаю, чтó думал обо мне отец.

В последнюю неделю перед смертью Уайти был к нему расположен как никогда, но завещание-то отец написал несколько лет назад.

– Но как ты можешь знать заранее? – возразила она ему.

На что получила твердый ответ:

– Я знаю.

В глазах брата она увидела горечь обиды и не стала развивать тему. Но сейчас, после оглашения завещания, София подумала: в его буддийском отказе от желаний, как и в изначальной готовности к постоянному поражению, было нечто самодовольное, даже высокомерное. И он оказался не прав.

– Но зачем отец это сделал? «В доверительном управлении». Зачем?

Второй сюрприз касался загадочного условия о передаче денежной доли вдовы в доверительное управление.

Помимо совместной недвижимости, которая после смерти Уайти автоматически переходила к его вдове, он еще открыл внушительные счета, но доступ к ним у Джессалин будет только через доверительное управление. А распорядителем назначен Арти Баррон, адвокат Уайти, которого Том и компания почти не знают.

– Простите, мистер Баррон… но почему отец так поступил? И почему он назначил вас?

– Когда папа сделал такое распоряжение? Мы про это ничего не знали. А ты, мама?

Джессалин замедленно помотала головой. То ли не знала ответа, то ли не расслышала вопроса.

Джессалин сидела рядом с Арти Барроном за полированным столом красного дерева, сидела тихо, как мышка. Все обратили внимание на то, какая она усталая, глаза покрасневшие. Если раньше, встретившись с кем-то взглядом, она сразу улыбалась, то сейчас смотрела куда-то мимо с жалким подобием улыбки.

Когда Баррон зачитывал завещание резковатым четким голосом, чем-то напоминавшим метроном (если, конечно, метроном умел бы говорить), Джессалин слушала его с вежливым видом человека, надеющегося, что о его глухоте никто не догадается.

Баррон спросил, понятны ли ей условия доверительного управления. При этом он наклонился к ней, словно к больной с блуждающим взглядом.

– Я думаю… да. – Увидев лица, на которых были написаны озабоченность и жалость, она поспешила добавить: – Да. Конечно.

– Мама, ты понимаешь, в чем суть доверительного управления? – спросил ее Том.

– Не в деталях, конечно, но в целом… да…

– Джессалин, если хотите, я вам объясню подробнее. Сейчас или в любое удобное для вас время. Могу приехать к вам, если вам так удобнее. Я не знал, что ваш муж не проинформировал вас и детей об учреждении траста…

– И что он выбрал вас в качестве распорядителя. Нет, нам не говорили.

– Нам никто не говорил.

Беверли произнесла это резко, с вызовом глядя на адвоката, словно обвиняя его (хотя он-то тут при чем?) в том, что отец распределил наследство между детьми в равных долях.

Джессалин вспомнила, как они вместе с Уайти пришли в адвокатскую контору, «Баррон, Миллз и Макги», в эту роскошно обставленную комнату, несколько лет назад, чтобы подписать оба завещания. Ей пришлось уговаривать мужа составить завещание и приехать сюда для подписания.

Не то чтобы он был против. Уайти никогда не говорил жене «нет». (Или почти никогда.) Просто забывал о самом разговоре. (Сейчас это вызвало у нее улыбку.) Обязанность помнить такие вещи ложилась на нее.

Сколько раз он повторял: Дорогая, я помню, помню. Но у меня сумасшедшая неделя. Давай на следующей…

В этой покрытой коврами комнате Джессалин улавливала голос Уайти. Интересно, слышат ли его другие.

Напомни мне еще раз, ладно? Спасибо, дорогая.

Адвокат (как бишь его? ах да, Баррон) упрямо продолжал зачитывать многословный документ, не позволяя себя прервать. (Счетчик включен и тикает: «оплачиваемые часы», как сказал бы Уайти.) Понятно, что Баррон не в первый раз имеет дело с неприятными сюрпризами и недовольными наследниками. Том поинтересовался, сколько душеприказчик будет получать за свои услуги, и получил в высшей степени уклончивый ответ.

Джессалин улыбнулась, вспомнив, что сказал Уайти, когда они покинули контору, подписав завещания. В чем разница между школой для пираний и школой для адвокатов? Смешной ответ уже забылся, но она помнит, как рассмеялась. Ее всегда смешили шутки Уайти. Что запомнилось, так это его язвительное замечание: Этот юмор нам влетел в копеечку.

Он взял ее за руку, и они так и шли всю дорогу до парковки.

Кажется, у него тогда пальцы были холодные? Или ей изменяет память?

Вокруг нее летали разные умные слова. Траст. В доверительном управлении. Душеприказчик. Оклад. Назначение. Слова опасные, как летящие камни. А затем их укладывали неумело, тяп-ляп, и вот уже кладка начинала расшатываться.

Она ощутила во рту какой-то сухой ошметок – то ли хитиновый покров мертвого жука, то ли кусочек сброшенной змеиной кожи.

Ее чуть не стошнило, кровь отлила от лица.

Она кое-как поднялась из-за стола красного дерева. Одна из дочерей тоже начала вставать, но Джессалин показала ей жестом: сиди.

Ей надо просто выйти в туалет. Сопровождать ее не обязательно.

Все-таки она встала слишком резко, и голова закружилась. В приемной ей навстречу выкатился этакий старенький троллейбус, что вызвало настоящий хаос. Лязг и грохот, из проводов летят искры. Откуда он взялся в закрытом помещении? У Джессалин от ужаса округлились глаза. Она отшатнулась и присела. Позже администраторша скажет, что миссис Маккларен втянула голову, как черепаха, испугавшаяся, что ее сейчас раздавят.

– Насколько я понимаю, Уайти опасался, что ваша мать будет сорить деньгами. Он ее считал «мягкосердечной» и «недостаточно скептичной». Он опасался… – Арти Баррон доверительно понизил голос и обвел взглядом присутствующих, как бы лишний раз убеждаясь, что среди них нет того, кому здесь быть не надлежит, – что ваш брат Вирджил начнет обращаться к ней за деньгами для разных «хипповых» организаций и что она не сможет ему отказать. Не то чтобы Уайти ей не доверял, но он был озабочен ее благосостоянием. Сумма, которую Джессалин будет получать ежемесячно от доверительного управления, немалая, и при желании она сможет поделиться какой-то частью, зато у нее не будет искушения отдать слишком много, так как она на это живет. У вашей матери нет никакой возможности отдать, например, девяносто процентов инвестиций вашего отца.

– Мама не такая наивная, чтобы отдать девяносто процентов чего угодно. Это звучит оскорбительно.

– Да, оскорбительно. Нам приходится ее уговаривать, чтобы она себе что-то купила.

Сестры возбудились не на шутку. Что касается Арти Баррона, то он продолжал сохранять уверенный ровный тон, как какой-нибудь асфальтоукладчик.

– Я цитирую вашего отца. Он не одну неделю размышлял об этом, пока мы работали над формулировками. Однажды он мне признался, что потерял сон. Он считал вашу мать слишком доброй, чем могут воспользоваться третьи лица, когда… если с ним что-то случится. – Баррон, как бы из вежливости, умолк.

Том вдруг вспомнил довольно неловкий и невнятный разговор с отцом несколько месяцев назад, который его тогда озадачил. Уайти высказал озабоченность, как бы кто-то не «использовал» Джессалин в своих целях, если с ним что-то случится.

В их разговорах возможность смерти могла облекаться только в расплывчатые фразы. Если со мной что-то случится. Если Джессалин останется одна.

Уайти откровенно давал ему понять, что судьба компании «Маккларен инкорпорейтед» его не беспокоит – к тому времени Том уже принял на себя половину бизнеса и «легко» мог стать единоличным владельцем. А вот «дорогая жена» вызывала у отца озабоченность.

Том тогда заметил, что Джессалин уж точно не останется одна; он и сестры о ней позаботятся, если их помощь понадобится.

(Кажется, Уайти не обратил внимания на то, что Том не упомянул Вирджила.)

Но отца его слова не убедили. Он был странным образом зациклен на том, что Джессалин понадобится дополнительная защита.

– У вас, ребятки, своя жизнь. Собственные дети. Поэтому я должен ее обеспечить. Она вконец растеряется, если останется одна.

Он нахмурился. Что-то его мучило. Может, он был у врача, подумал тогда Том.

– А в «доверительном управлении» есть какие-то преимущества? – спросила София, так и не дождавшись этого вопроса от других.

– Да, конечно! Вдова защищена от так называемых охотников за сокровищами. А также от сомнительных исков желающих наложить лапу на ее недвижимость. Существует много недобросовестных людей, готовых развести женщину, потерявшую мужа. Доверительное управление – это законная защита от мародеров.

Баррон явно имел в виду состоятельную вдову. Уайти беспокоился, что его дорогая супруга, в силу темперамента, не способна распоряжаться большим наследством.

– Мы сами можем защитить нашу мать от мародеров, – воинственно заявила Беверли. – Для этого нам не нужно доверительное управление.

Тут вмешалась Лорен:

– Хватит уже этих разговоров о «защите» матери. Джессалин Маккларен не инвалид. Она заботилась об Уайти с первых дней их брака… и главной силой, если на то пошло, была она, а не он. Мы все поражены тем, как она стоически переживает папин уход…

– Как надо.

– Да, как надо.

– Если не считать…

– …ну да…

– Она никак не может свыкнуться с мыслью, что папа умер.

Повисла пауза. Лорен сама удивилась, что произнесла вслух: папа умер. Ее бледное лицо сурового эльфа неожиданно сморщилось, и из глаз брызнули слезы.

Вот уж неожиданное зрелище: деловая, жесткая Лорен разрыдалась в публичном месте. А за ней и Беверли. Ну и трепетная София к ним присоединилась.

О боже! Том и Арти Баррон обменялись обеспокоенными взглядами.

Чтение завещания – всегда турбулентность. И в результате все немного колеблется – земля, вода, воздух.

– Мне надо срочно выпить! – пошутил Том, когда они вышли на улицу, в расчете, что его поддержат. Конечно. Отличная идея!

Опухшая от слез Беверли облизнула губы, он это заметил. Но сказала «нет».

А за ней и Лорен. И София. И само собой, мать.

Черт. Придется по дороге домой самому куда-то зарулить. Может, так оно и лучше.

Не слишком ли он много пьет? Но если некому проверить, то что значит слишком много?

Пока все ехали в машине Тома на Олд-Фарм-роуд, дети пытались определить, какие чувства испытывает их мать.

(Но остались ли у нее хоть какие-то чувства? Самоотверженность, стоицизм – да. А вот о чем она думает, а тем более что чувствует, поди догадайся.)

Огорчила ли ее новость о доверительном управлении? Поняла ли она, о чем идет речь? Может, Уайти поведал ей о своих планах и поэтому она не особенно вслушивалась, когда читали завещание? Джессалин никогда не интересовалась финансами, иногда даже затыкала уши, если кто-то заводил разговор на эту тему. Всякое обсуждение подоходных налогов вызывало у нее повышенное сердцебиение.

Маккларены никогда не жили с размахом или вызывающе, как другие, даже победнее, чем они, а в результате они скопили неплохие деньги, сами того не сознавая. Инвестиции Уайти, как и его бизнес-риски, отличались консервативностью; да, небольшая прибыль, но с годами она существенно разрастается.

Если не считать пункта о доверительном управлении, завещание Уайти нетрадиционным не назовешь. Равные доли для наследников, раздача небольших пожертвований отдельным людям и благотворительным организациям, которым они с Джессалин помогали на протяжении многих лет, – ничего необычного, если разобраться.

Ни загадочных фамилий, ни неожиданных бенефициаров. Нет незаконнорожденного ребенка, нет второй семьи. Ничего такого, что могло бы озадачить или смутить родственников ушедшего.

Хоть такое облегчение. (Разве нет?)

Что касается доверительного управления, то у вдовы, похоже, не было никакого мнения на этот счет. Желание супруга неоспоримо, в финансовых вопросах она привыкла полностью ему доверять. А то, что она не может употребить сотни тысяч долларов или миллионы на собственные нужды, так это ее мало заботит; мысль о том, чтобы воспользоваться такими деньжищами, для нее все равно что задумать побег в Тасманию, или в Аргентину, или на Галапагосы, или в Антарктику.

То, что дети так возбудились из-за нее, вызвало у Джессалин смех. Впрочем, они (вероятно) возбудились бы еще больше, если бы она, заполучив огромные деньги, решила бы сразу их потратить.

– Мама, ты не расстроена? Это хорошо.

– Нет, дорогая, я тебе уже сказала.

Почему они ее все время донимают? Как можно быть такими бесчувственными! Инвестиции, недвижимость, страховка, «Маккларен инкорпорейтед»… это чертово поместье… траст… остаток жизни… какое все это имеет значение, после того как она потеряла мужа?

Она смотрит на свои горящие руки… как будто она их скребла по живому с антисептиком.

Дети хотели зайти в дом, но Джессалин с вымученной улыбкой сказала, что она ужасно устала и хочет прилечь.

– Но мы можем побыть с тобой! Составить тебе компанию.

– Вдруг ты захочешь поговорить о завещании? О доверительном управлении? О будущем?

– Нет, нет. Со мной все в порядке.

– Мама, ты уверена?

– Ты точно в порядке?

Умоляют. Принуждают. Может, боятся, что она что-нибудь с собой сделает, если останется одна? Упадет с лестницы и сломает себе шею? Допьет виски и впадет в ступор?

На нее все это обрушилось, хватит.

Ее вдовство еще толком не началось, а силы уже на исходе.

– Поезжайте домой. Пожалуйста. У вас своя жизнь. Я справлюсь. Я не одна… со мной Уайти. Спасибо вам за все!

Дорогая, сделай глубокий вдох, еще один. Ты сумеешь это преодолеть.

Электрошокер

– Ваш отец лежал на земле, совершенно беспомощный, – говорил Азим Мурти. – А они тыкали в него, снова и снова. Никакого сопротивления он не оказывал. Перестал к ним взывать. По-моему, он уже был без сознания…

Начало ноября. Том Маккларен решил подать гражданский иск на департамент полиции Хэммонда, и тут в его жизни, словно из ниоткуда, появился Азим Мурти.

Доктор Мурти узнал о смерти мистера Маккларена, прочитав некролог в газете.

– Я единственный свидетель случившегося.

Оказывается, Мурти приехал в больницу поздним вечером 19 октября узнать, не привезли ли в отделение неотложной помощи «мужчину лет под семьдесят, седого, крупного, белокожего» с ранами, полученными от электрошокеров полицейских. Но медперсонал, с которым он общался, не очень-то ему помог. Да, «скорая» привезла мужчину по имени Джон Эрл Маккларен, шестидесяти семи лет, с диагнозом «инсульт» в результате автомобильной аварии, а что касается ран от электрошокеров, то таких (явных) подтверждений врачи не нашли.

Но доктор Мурти сразу насторожился. Он заподозрил, что «жертва инсульта» и есть тот мужчина, которого атаковали копы на автостраде Хенникотт.

– Ваш отец остановился из-за меня. Он возмутился тем, что меня избивают двое полицейских. Отважный человек, он спас мне жизнь. Но за это ему от них крепко досталось. Они швырнули его на землю, стали бить ногами и тыкать электрошокерами. Не остановились даже после того, как он потерял сознание. Они вели себя как маньяки. Перед этим и мне досталось от их шокеров – без всякой причины. Меня остановили на хайвее под предлогом, что я «лихачил», «менял полосы, не включая поворотник». На самом деле (как сказал мне адвокат) они приняли меня за чернокожего и подумали, что наверняка найдут в машине наркотики или что-то такое. А когда увидели, что я… что я не «афроамериканец»… то пришли в ярость. Их не интересовало, что я врач и где я работаю. Даже не заглянули в мое водительское удостоверение. Они сделали вид, будто я «нахожусь под воздействием алкоголя и что я «лихач». Не найдя в моей машине наркотиков, они еще больше разъярились. Закричали, чтобы я убрал руки за голову и лег на землю лицом вниз. Хотя я выполнял все их приказы, они продолжали орать как ненормальные. Я пытался закрыть лицо и голову… я просил их не причинять мне боль… а они это истолковали как сопротивление аресту. Продолжали орать. Без всякого повода… только потому, что я не лежал неподвижно, а извивался… стали в меня тыкать шокерами. Это было ужасно… меня чуть не парализовало… я думал, что сейчас умру. Сердце вот-вот остановится. Не мог дышать. Никогда не испытывал такой боли. У меня начались конвульсии. И тут ваш отец затормозил, вышел из машины и закричал полицейским, чтобы они оставили меня в покое. Тогда они переключились на него. Это спасло мне жизнь. Всего я не мог рассмотреть, но видел, как они повалили его на землю, били ногами и добивали шокерами. И орали, орали: «Лежать! Лежать, сука!» Хотя он уже и так лежал. Меня они заковали в наручники и повезли в отделение, а ваш отец остался ждать «скорой». Они видели, что у него сердечный приступ или инсульт. Кажется, испугались, что могли его убить. В тот момент я испытывал такую боль и был так напуган, что до конца не понимал, в каком состоянии находится мой спаситель. Стыдно признаться, но я был зациклен на себе и плохо соображал. Я опасался за свою жизнь. Хотя я гражданин США, но родился в другой стране. И было страшно, что меня по какой-то причине депортируют. Меня раньше никогда не арестовывали и не привозили в отделение. Ни разу не останавливала дорожная полиция. А тут могли запросто убить. И это не кино и не телесериал. У меня отобрали мобильный. Но в четыре утра непонятно почему меня отпустили. Я был в плохом состоянии. Раны и гематомы сильно меня мучили. Но по крайней мере, я был свободен. И никаких обвинений, «иди на все четыре стороны». Какой-то офицер, боясь, что я умру в изоляторе, разрешил мне сделать один звонок. Я позвонил другу и попросил, чтобы меня забрали и отвезли в отделение неотложной помощи в Сент-Винсенте, где я работаю. Там меня осмотрели на предмет повреждений головы и лица, сломанных ребер, сделали снимки ран. «Вас сильно избили, – сказали мне. – Мы должны вызвать полицию». Но я взмолился: «Нет! Я хочу домой». Я и сейчас не до конца восстановился, но понимаю, как мне повезло, что я выжил. Я врач-ординатор в клинике Сент-Винсент, работать приходится много. Домашним о своих проблемах я не рассказывал, они пришли бы в еще больший ужас, чем я. После этого нападения я очень плохо сплю, меня мучают головные боли. Мне было сказано, что на меня завели дело как на «чернокожего»… и по этой причине я был задержан. Мало того что я пережил настоящий кошмар, так еще и невинный человек – ваш отец – погиб от рук этих сумасшедших. Я подал на них в суд. Мне известны их имена… я предоставлю вам всю информацию, которую удалось раздобыть моему адвокату. Я дам показания по поводу моего избиения и «незаконного ареста». Я выступлю свидетелем по поводу избиения вашего отца, он не был вооружен и не сопротивлялся. Они убийцы!

Том был так огорошен этим словоизвержением из уст молодого индийца, которого он видел в первый раз и о котором ничего не знал, что ему пришлось попросить Азима Мурти повторить сказанное и помедленнее.

Было мучительно больно слушать все эти подробности о том, как бедный Уайти был жестоко избит на обочине шоссе, не имея возможности себя защитить. Собственно, Том изначально подозревал, что отец умер не своей смертью.

– У вас есть все основания для открытия уголовного дела против полицейских и для подачи гражданского иска на миллионы долларов.

Том услышал это от судебного юриста по имени Бад Хоули, бывшего коллеги Уайти. Хоули навел справки в городской полиции Хэммонда и получил подтверждение, что Азим Мурти действительно был задержан 18 октября 2010 года по обвинению в «лихачестве», «неподобающем поведении», «неподчинении полиции» и «оказании сопротивления при аресте». Позже все эти обвинения были с него сняты.

Ни слова о другом задержанном в то же время и в том же месте. Ни слова о втором мужчине, насильно удерживаемом и избиваемом с применением электрошокеров. Зато сохранилась запись в городской больнице о доставке в отделение экстренной помощи Джона Эрла Маккларена, шестидесяти семи лет, с подозрением на инсульт, случившийся в то же время и в том же месте на автостраде Хенникотт, где он, предположительно, врезался в отбойник.

Фамилии копов – Шульц и Глисон. Оба патрульные с большим стажем. Адвокат Азима Мурти, беседовавший с копами, охарактеризовал их ответы как «надуманные и необоснованные», как следствие «расовых предубеждений». Полицейские настаивали, что молодой индийский врач лихачил, почему они его и остановили; у них были все основания подозревать, что он находится под воздействием наркотиков или алкоголя; они утверждали, что он им угрожал; невзирая на предупреждения, он пошел на них и полез во внутренний карман пиджака (вероятно, за оружием); им пришлось применить силу из соображений собственной безопасности.

Когда Мурти «продолжил сопротивление», им ничего не оставалось, кроме как «минимально» применить шокеры.

Все эти фразы, хорошо заученные, с угрюмым видом и даже некоторым вызовом, были высказаны под взмахи дирижерской палочки адвоката, который защищал интересы полицейских и настаивал, что его клиенты никоим образом не нарушили полицейский протокол.

– Тыкать в безоружного человека шокерами, после того как его бросили на землю и сковали наручниками… это не является нарушением полицейского протокола? И все это они оправдывают соображениями собственной безопасности!

Присутствие второго мужчины, позже идентифицированного как Джон Эрл Маккларен, было установлено после затяжного допроса полицейских адвокатом Мурти. Поначалу Шульц и Глисон отрицали этот факт, но после предъявления задокументированных показаний они признали, что второй мужчина появился на месте происшествия. Маккларен съехал на обочину с целью помешать аресту Мурти. Полицейские решили, что это его сообщник, и им пришлось от него защищаться.

Маккларен якобы тоже «угрожал» копам, наступал на них, «невзирая на предупреждения», «угрожающе» потянулся за чем-то в карман, и им пришлось «применить силу», в том числе шокеры, но не больше двух или трех раз.

Это еще была эпоха без полицейских видеокамер, и, стало быть, инцидент(ы) не фиксировались. Поэтому только двадцативосьмилетний Азим Мурти, сам пострадавший от насилия, мог свидетельствовать в суде против двух офицеров.

Предварительное слушание состоялось по просьбе адвоката Мурти в небольшой комнате городского суда. Том при этом не присутствовал и обо всем узнал позже. Решение судьи вызвало у него бурю эмоций. Эти подонки отправили моего отца на тот свет. Спровоцировали инсульт, от которого он так и не оправился. Они убийцы.

Протокола задержания Джона Эрла Маккларена 18 октября 2010 года найти не удалось. Если был арест, то должен существовать протокол. Если же был только рапорт, то его, видимо, уничтожили.

Бад Хоули пошлет судебный запрос о допуске к компьютерной базе полицейского отделения. Но скорее всего, электронный файл позже поправили по чьей-то указке.

Том располагал доказательствами об ожогах от шокеров у отца на лице, горле и руках. Он сделал множество фотографий и сразу отослал их Баду Хоули из опасений, как бы чего не случилось с его телефоном. У него также есть копия больничного освидетельствования, где прямо сказано о «подобии ожогов», которые ранее ошибочно посчитали «рваными ранами» от автокатастрофы (а никакой автокатастрофы, как выяснилось, не было).

Про автокатастрофу копы соврали. Соврали, что у Джона Эрла Маккларена за рулем случился «удар» и он, съехав на обочину, врезался в отбойник. А новый отчет говорил о том, что Маккларен остановил машину «с явной целью» помешать аресту. Теперь они не отрицали, что повалили Маккларена и пустили в ход шокеры, но исключительно «из соображений собственной безопасности». Перед тем, как заковать его в наручники, а не после.

Они несколько раз меняли показания. В последней версии указали, что у лежащего в наручниках мужчины «случился элепсический припадок» и они вызвали «скорую».

Элепсический? Скорее, эпилептический.

Или сердечный приступ.

Связанный с хроническим заболеванием, но никак не с задержанием.

Но тогда почему не были выдвинуты обвинения против Джона Эрла Маккларена? А если были, то почему их сняли? (Уничтожил лейтенант Девятого округа, непосредственный начальник этих двух копов.) Бад Хоули от имени Тома Маккларена напишет заявление, что его «арестованного» отца бросили на обочине дороги в бессознательном состоянии, с трудом дышащего, получившего инсульт в результате жестокого избиения полицейскими. Его подобрала «скорая» и привезла в отделение неотложной помощи, где ему спасли жизнь.

Но от осложнений, связанных с побоями, которые двое полицейских нанесли безоружному, несопротивляющемуся мужчине шестидесяти семи лет, в результате он скончался.

Сначала гражданский иск в Апелляционный совет. Затем уголовный иск против полицейских офицеров Шульца и Глисона по обвинению в убийстве, к коему привели несоразмерные действия.

Хоули, конечно, понимал, что убийство – обвинение более чем серьезное и в процессе прений оно будет заменено на непредумышленное убийство (добровольная уступка). Последуют дополнительные обвинения в применении чрезмерной силы, в неправомерных действиях полиции.

Том понимал: справедливость на его стороне. Но он также понимал: прокуроры, судьи и присяжные не желают признавать полицейских офицеров виновными в совершении должностных преступлений.

Уайти почувствовал бы себя униженным! Уязвленная гордость – это даже хуже, чем физические увечья. Он ведь так гордился отношениями с хэммондской полицией, которые последовательно и очень дипломатично выстраивались двадцать лет назад, когда он был мэром.

Уайти потребовал бы дисциплинарных взысканий для полицейских или даже увольнения. Возможно, начал бы уголовное дело с требованием отправить их в тюрьму. Но он точно не захотел бы взыскивать деньги с города, так как это были бы деньги налогоплательщиков, а не полицейского департамента. Только если уголовное преследование зайдет в тупик, Том подаст гражданский иск.

Когда Уайти был мэром Хэммонда, большая компенсация была выплачена семье молодого камбоджийца, которого полицейские застрелили после отчаянной погони по пересеченной местности. Три патрульные машины, шесть копов гнались за ним со скоростью больше восьмидесяти миль в час. В результате «подозреваемый» погиб посреди кукурузного поля. В перевернутой машине не нашли ни наркотиков, ни оружия, ни контрабанды – ничего, кроме детской одежды и игрушек. «Подозреваемый» оказался двадцатисемилетним отцом маленьких детей, и он погиб от пуль хэммондских полицейских.

Это не тот эпизод, которым Уайти Маккларен гордился, пока был мэром в течение двух сроков. Он выступал переговорщиком между неуступчивым шефом полиции и жаждавшим публичности адвокатом потерпевшей стороны.

В конце концов, после года разбирательств и малоприятного внимания со стороны массмедиа, была достигнута договоренность о выплате неназванной суммы (один миллион и пятьсот долларов). А полицейских, виновных в погоне и смерти камбоджийца, отстранили от исполнения обязанностей и позволили им выйти на пенсию с бонусами.

Никакого судебного разбирательства. Ни тебе присяжных, ни прокурора.

Это трагическая ситуация. Мы не должны допустить ничего подобного в будущем.

Уайти говорил со всей твердостью. Он дал немало пресс-конференций. Он ругал конкретных офицеров, но не подвергал критике полицейский департамент в целом, ни разу не покритиковал шефа полиции, своего (как он считал) друга.

Он бы не захотел, чтобы его сын подавал в суд. Так полагал Том.

Вскрытие так и не произвели. Зря Том не настоял. Он должен был объяснить матери, почему оно необходимо: чтобы потом подать иск против хэммондской полиции. Но ему не хотелось расстраивать ее еще больше, он поддался эмоциям момента.

– Если вы рассматривали вероятность судебного преследования, вам надо было настоять на вскрытии, Том.

– Я уговаривал мать как мог.

– Вы должны были ей объяснить, насколько это срочно.

– Господи! Вы думаете, я не пытался?

В те дни он был вымотан. Мозг не работал четко.

А теперь уже поздно. Никаких физических доказательств, если не считать неубедительного медицинского заключения, которое защита постарается минимизировать, и живого свидетеля, молодого Азима Мурти.

Том до сих пор ничего не говорил сестрам. Ох уж эти неконтролируемые эмоции. И обсуждать ситуацию с Вирджилом не собирался.

Когда же он очень осторожно заговорил на эту тему с матерью, то увидел, как Джессалин вся сжалась, а в глазах появился страх. Он вдруг с печалью осознал, что она все приписывает какой-то врачебной ошибке. А Уайти по большому счету не умер.

Она не хочет ничего слышать. Не желает ничего знать. Зачем ты ее мучаешь?

Но выбора у него не было. Пришлось объяснять. Не было никакой автомобильной аварии, как им объясняли, Уайти не врезался в отбойник. А травмы, судя по всему, ему нанесли полицейские своими электрошокерами, после того как он съехал на обочину, чтобы помешать избиению молодого американского медика индийского происхождения.

Эти травмы спровоцировали инсульт. А тот, в свою очередь, сильно ослабил иммунную систему, а дальше уже инфекция, которая его унесла.

Его унесла. Эти слова пришли к нему неизвестно откуда.

Джессалин попросила его повторить сказанное.

Она внимательно слушала, часто моргая, как будто с трудом могла разглядеть его лицо.

– Папин инсульт был спровоцирован нападением полицейских. У нас есть свидетель. Мы будем выдвигать обвинения в суде.

(Что значит «мы»? Никто из Маккларенов ничего про это не знает.)

– Но почему… они так поступили? – Голос ее дрожал. – Твоего отца… Уайти… его же все… – Кажется, она хотела сказать «любили».

В глазах стояли слезы. Том ненавидел себя за то, что причиняет матери боль, но ничего другого ему не оставалось.

– Потому что они глупы и невежественны. Потому что они расисты. Они остановили этого индийского врача, посчитав его черным. Отец попробовал вмешаться, и тогда они напали на него.

Том взял мать за руку и крепко сжал. Какие холодные тонкие пальцы! Джессалин сильно похудела за несколько недель, и его это удручало.

– Они не знали, с кем имеют дело, мама. Что перед ними Уайти Маккларен. Не забывай, он был мэром очень давно.

– Но почему… почему они его мучили?

Это было все равно что урезонивать ребенка. Том терпеливо повторил, что Уайти притормозил на автостраде, чтобы вмешаться. Он увидел, как двое полицейских избивают смуглого индийца на обочине. В результате он спас ему жизнь.

– Азим Мурти – врач в больнице Сент-Винсент. Он родился в Индии, в Кочине. Он сказал, что выступит на суде нашим свидетелем. Если и когда мы обратимся в суд.

Волосы матери, когда-то гладкие и блестящие, чудесного рыжеватого отлива, потускнели и были зачесаны, даже зализаны назад, подчеркивая череп. На бледном лице выделялись расширенные слезящиеся глаза. Сын вдруг почувствовал страх перед этой женщиной, страх и отвращение, пусть даже мимолетное.

Она умоляла, протестовала.

– Уайти… он бы не захотел скандала, Том. Это будет так ужасно выглядеть в газетах… по телевидению… так постыдно. Сам бы он назвал этих полицейских «горячими головами»… он всегда находил им оправдания. Ты забыл? Бедный Уайти! Он так не хотел идти в политику. Им манипулировали люди, которых он считал своими друзьями. Они говорили: «Уайти, полицию надо ставить на место», а он им отвечал: «У нас связаны руки. Мы имеем дело с очень мощным профсоюзом, который любого мэра поставит на колени. Мне не хватает мощной политической базы, чтобы дать им бой, иначе я бы это сделал, уж поверьте». Иногда он плакал у меня на руках. Ой, что я говорю? Ваш отец был отважным человеком. Ему было о чем волноваться. Его считали сильным и властным, даже не подозревая, как он боялся проиграть. Его страшили судебные иски, в результате которых платили налогоплательщики из своего кармана, а полицейский департамент ни цента…

Еще никогда мать не говорила с ним в таком исступлении, до боли стискивая его руку. Но при этом он не услышал от нее четкого «нет».

На вопрос Бада Хоули, следует ли ему продолжить судебную тяжбу, Том ответил:

– Да. – И, подумав, добавил: – Да, мать их так.

Выгодоприобретатель

В кармане просторной и уже затертой куртки цвета хаки он носил отцовскую смерть.

В куртке (когда-то купленной за девять баксов на церковной распродаже) было много карманов – какие-то на молнии, другие, побольше, на кнопках.

Иногда отцовскую смерть он засовывал в глубокий карман на правом бедре, где мог бы оказаться компактный гвоздодер, будь он столяром. Иногда прятал в левом кармане, куда совал озябшую руку, и тогда случался легкий шок, отец как бы ему напоминал: Я здесь.

А порой засовывал ее во внутренний карман, у самого сердца. И тогда напоминания происходили постоянно: Да, я здесь. Где ж еще?

Он был бы рад оставить отцовскую смерть (например) на полке в чулане или на верстаке среди кисточек для красок и заляпанных тряпочек. То есть где-то подальше, но существовал риск (внешний страх вроде холодного проливного дождя) эту смерть потерять безвозвратно.

Отцовская смерть изначально была громоздкой, навязчивой. И хорошего места для нее не найти, куда ни сунь.

Он не знал, что последнее утро в отцовской палате окажется последним.

В тот день он уехал из больницы на свою ферму. Планируя вернуться утром с флейтой из бузины и сыграть отцу.

С такими мыслями: Если отец поправится, останусь ли я для него таким, как сейчас, или прежним?

Между ними оставалось много неясного. Невысказанного, неспрошенного. Ему не хватало смелости задать отцу главные вопросы из страха услышать ответы.

Если ты любишь меня сейчас, почему не любил раньше?

Ты правда меня полюбил?

Но все оборвалось – так вырывают страницу из книги. Пришла новость: он уже никогда не увидит отца живым.

Никогда не задаст отцу этих вопросов. А тот в растерянности не станет подыскивать нужные слова.

Он поступил трусливо – сбежал. Это не назовешь выражением свободы, или независимости, или «художественной цельности». Элементарное бегство.

А когда вернулся в свою хижину на Медвежьей горе, к нему спустился приятель, живший в фермерском доме, с целой кипой писем.

Почта для Вирджила Маккларена? Быть такого не может!

Два или три письма оказались массовой рассылкой, рекламой. Он не потрудился предупредить на почте, чтобы подержали его корреспонденцию, или сказать кому-то из друзей, чтобы сохранили письма до его возвращения.

В его духе – пропадать из виду. Все это знали и не испытывали ни досады, ни тем более тревоги. Парень, принесший письма, давно знал Вирджила, но не считал себя его близким другом и не удивился бы, если б тот даже не вспомнил его имя.

Вирджил уехал сразу после импровизированных поминок на Олд-Фарм-роуд, где он впервые на своей памяти (и наверняка в последний раз) увидел в родительском доме всю семью, дальнюю родню, друзей и соседей. А позже, когда все гости ушли, во дворе старший брат Том, пронзив Вирджила долгим ненавистным взглядом, швырнул его на землю на глазах у изумленных сестер.

Он тогда подумал: Теперь, когда не стало отца, ничто не остановит его. Он меня убьет.

И Вирджил сбежал. Взял с собой пару смен белья и запасную пару обуви. И пресс-папье из розового полевого шпата с переливающимися на солнце прожилками, которое он прихватил с отцовского рабочего стола. Этот камень он поставил на приборную доску, чтобы постоянно его видеть в дороге. Он дал себе слово: никогда больше не видеться с Томом.

Больничные бдения закончились. Все, что было между ним и отцом, позади.

Он отсутствовал несколько недель. Бесцельно путешествовал в арендованной машине. Адирондак, Северный Вермонт, Нью-Гемпшир, Мэн. В Мэне выпал первый снег, а у них в Хэммонде еще было по-осеннему тепло, атмосфера нереальной и неустойчивой погоды. Никакого желания звонить домой, слышать голоса близких.

Ощущение вины, что оставил мать в трудную минуту. А ведь могли вместе погоревать. Уж кому точно следовало позвонить, так это матери и Софии. С другими говорить было не о чем.

Он был уверен (о чем и сказал Софии), что отец не упомянет его в своем завещании. Для Уайти он был самым нелюбимым из детей. Отец ни разу (насколько Вирджил помнил) не высказал гордости по поводу его достижений.

Не преувеличивай! Папа тебя любил.

Так ему сказала бы Джессалин. И София.

Но ему не нужны их шутливые заверения, словно он ребенок.

И он не желает быть униженным перед остальными. Вот почему он не пришел в адвокатскую контору, где зачитывалось завещание, а был уже в сотнях миль от Хэммонда.

Среди рекламных рассылок в дешевых конвертах оказался плотный конверт с четким кремовым тиснением: «Баррон, Миллз и Макги».

Он сразу увидел этот конверт, но не спешил его распечатывать, сказав себе, что письмо не может иметь к нему никакого отношения.

Он пробежал глазами текст, щурясь на всякие юридические термины, пока не наткнулся на число, которое его поразило в самое сердце. Мозг отказывался верить.

– Вирджил, что-то не так? – спросил его приятель, принесший кипу писем.

Что-то не так? Как ответить на этот вопрос?

Плотный листок дрожал в руке. Ноги подогнулись, и он резко присел перед деревянной печкой, которую растопил около часа назад, чтобы согреть хижину, выстуженную, как хороший холодильник. Кажется, он не понимал, где находится, а в это время пришедший с приятелем пес Шеффи облизывал ему лицо.

– Плохие новости, Вирджил?

Сумма, завещанная ему отцом, – сколько нулей? – не укладывалась в сознании.

Такого он не мог себе даже вообразить.

– Н-нет. Не плохие…

Горло перехватило. От отца он ничего не хотел и ничего не ждал.

Вдали от дома, недоступный для (скорбящей) семьи, он испытывал головокружительную радость. Когда ты ничего не ждешь, это ведь такая свобода.

Все возвратится в прах. В ничто.

Уехав, он мог не скорбеть по отцу. Они просто расстались. В последнюю неделю они были «близки». Но жалкого человека в больничной палате уже трудно было назвать его настоящим отцом.

Зато сейчас все перевернулось. Вирджил не знал, что и думать. Ведь завещание было написано до госпитализации, до инсульта, до смертельной болезни. Завещание было написано его настоящим отцом.

Он поблагодарил приятеля и пошутил, что столько писем он сто лет не получал и почти все они пойдут в печь.

Кроме одного, от адвокатской конторы «Баррон, Миллз и Макги». Его он точно не сожжет.

Он быстро засунул письмо обратно в конверт. Не нашел слов, чтобы признаться в том, какой щедрый подарок сделал ему отец.

Приятель (тоже художник и внештатный школьный учитель) готов был остаться и поддержать Вирджила, если тот не в своей тарелке, но получил отрицательный ответ.

Собака продолжала тыкаться в него мокрым носом. Так приятно! Вирджил обнял за шею здоровую лохматую овчарку. Зажмурился, чтобы сдержать слезы. А собака била хвостом по деревянным половицам и вся дрожала от радости.

– Конечно папа тебя любил! Он нас всех любил.

Вирджил позвонил Софии, одолжив телефон. Ему надо было поговорить с единственной из сестер, которая не станет на него кричать и его распекать, хотя он этого заслуживал.

София лишь немного ему попеняла. Мудрая, не поспоришь.

– Ты папу озадачивал тем, что он якобы не одобряет твоего образа жизни и потому тебя не любит. Я пыталась тебе это объяснить, но ты меня не слушал. Ох, Вирджил!

Он с ней не спорил, испытывая странное пульсирующее озарение.

Он слышал тихое ж-ж-ж-ж. В Мэне он остановился у приятельницы с дюжиной ульев (она сама закатывала мед), и сейчас пчелиное жужжание снова его настигло, соединившись со стучащей в висках кровью.

Любил тебя любил тебя любил тебя.

– Папа оставил нам всем деньги в равных долях. А недвижимость он оставил маме в доверительном управлении…

Любил меня, как всех остальных?

Но это невозможно.

Как такое возможно?

Не верится.

– Вирджил? Ты еще здесь?

Да, я еще здесь.

– Ты маме звонил?

Нет еще.

– Она будет рада тебя услышать. Сказать ей, что ты вернулся?

Нет. Да. Спасибо.

– Приезжай к ней на ужин. Там увидимся.

Нет. Позже.

– Тогда вдвоем? Я могу заехать к тебе, привезти что-нибудь на ужин.

Как-нибудь потом.

Я еще не готов.

– Я рада, что ты вернулся. Уж не знаю откуда.

София подбирала слова. Конечно, она испытала шок и отвращение от действий безрассудного брата, но по телефону она не стала выплескивать эмоции.

– В следующий раз, прежде чем исчезнуть, предупреди меня. Или маму.

О’кей.

– Хочешь узнать, на что они собираются потратить свое наследство?

Они означало старший брат и сестры. Это не требовало расшифровки.

– Том «вложит деньги» в «Маккларен инкорпорейтед». Беверли потратит их на ремонт дома, говорит, что «он рассыпается на глазах». Лорен собирается использовать «давно заслуженный отдых» в декабре. А я пока еще не решила.

Молчание.

– А ты что сделаешь с отцовскими деньгами, Вирджил? Раздашь?

Раздам.

А может, себе оставлю.

Жадина, эгоист. Обжора. Вирджил Маккларен, которого никто не знал, и уж тем более отец.

Оставить себе. Хватит с него барахла, приобретенного на распродажах.

Запас художественных принадлежностей. Собственное, несъемное жилье. Своя студия.

Вместо уродливого велика, который не украдет ни один уважающий себя парень, приличный пикап. Хватит уже одалживать автомобиль у других, пора обзавестись собственным.

(Он даже знает один «додж» на продажу, по умеренной цене. То, что надо, для доставки скульптур из металлолома на художественную ярмарку.)

(Сразу захотелось махнуть… куда? На юго-запад. Засушливая пустыня, бескрайнее небо, на фоне которых твоя вина и ты сам превращаются в ничто. Когда?)

А еще вернет давние долги.

(В том числе матери? Нет, она никогда не возьмет у него деньги. Тем более отцовские. Это уже извращение! Зря обидит мать.)

Вдруг до него дошло: деньги, полученные по наследству, облагаются налогом.

Иными словами, он получит сумму существенно меньше указанной в завещании.

Он уже не помнит, когда последний раз платил налоги. Федеральные, штата. А когда временно работал младшим преподавателем в колледже, доход был таким низким, что налог не достигал и пятисот долларов.

Как же Вирджил далек от столь восхваляемого мира реальности!

И тут, словно из ниоткуда, из печного дыма, прилетела мысль: что могло вызвать смерть отца.

Вирджил не всегда мыл руки при входе в больничную палату. Был слишком сосредоточен на отце и своей флейте. С забывчивостью двенадцатилетнего подростка игнорировал санитайзер на стене. В упор не видел. Все эти правила касались других, но не его.

Или думал так: отец у нас такой здоровяк, жизнеспособный, его никакая зараза не возьмет.

Стафилококковая инфекция, так сказали врачи. Вирджил слышал про кишечную палочку. Распространенная бактерия, живущая в почве, особенно на фермах, в навозных кучах. В естественных отходах животных. В канализации. Кусочки такой земли были на подметках его башмаков, сандалий. Ноздри постоянно улавливали запах навоза, который резко усиливался в дождливую погоду, хотя последние коровы с их фермы давно исчезли. В отличие от навозных мух. Здоровому человеку кишечная палочка не страшна, а вот ослабленному организму…

При первом же визите медсестра показала Вирджилу санитайзер на стене у входа и предупредила: Всегда тщательно мойте руки.

И все неукоснительно, послушно мыли руки сильно пахнущим антисептиком.

Все, кроме безалаберного Вирджила. Нечистые руки, грязь под ногтями. Изгвазданная куртка. Заляпанные ботинки. Входил в больничную палату с флейтой под мышкой, словно сказочный персонаж, наделенный особыми привилегиями, а значит, разумные ограничения его не касаются.

Он заразил отца.

Он его убил.

А тот, ничего не ведая, щедро его наградил.

Страшное открытие! Ужас пролился на него потоком грязной воды. Это все ты, Вирджил.

На рассвете он проснулся, задыхаясь от дыма из печи.

О боже! Сам себя чуть не отправил на тот свет. Сбросив все с кровати, он выбежал босиком под промозглый дождь с ветром – в слабой надежде, что Господь его все-таки простит.

Вдовий разгул

– Мама, что ты натворила!

Она вылила содержимое всех мужниных бутылок – высококачественный виски, джин, водку, бурбон – в раковину, и даже через несколько часов в кухне стоял запах разгульной пьянки.

(Но таблетки в аптечке – ее большой секрет от всех – она сохранила.)

Дрожащая рука

Поторопись! Опаздывать нельзя.

Если раньше она мчалась в институт к 7:30, то теперь с трудом заставляла себя продрать глаза из страха увидеть какую-нибудь черную лягушку, сидящую у нее на груди.

И во рту что-то черное, скользкое, лягушечье.

Руки-ноги словно налились свинцом. Сегодня она снова будет недрогнувшей рукой вводить обезболивающие инъекции лабораторным животным.

Уже соскучилась. Пора вернуться к четкому рабочему распорядку после столь долгого отсутствия.

Красота в точности. А обычная жизнь – размягченная, вялая, бесформенная, не поддающаяся замерам.

Изначально она планировала вернуться на работу вскоре после смерти отца. Через три дня максимум. Но пришлось жить с матерью на Олд-Фарм-роуд, сопровождать ее в адвокатскую контору, в городской суд по наследственным делам и на всякие другие процедуры под мрачной рубрикой «посмертные обязанности».

Присматривай за мамой, попросила ее озабоченная Беверли, которой пора было возвращаться в свою семью.

Если что пойдет не так, сразу звони мне, сказала ей Лорен, вернувшаяся к профессиональным школьным обязанностям.

Том тоже на нее рассчитывал. На него, как на нового исполнительного директора компании «Маккларен инкорпорейтед», обрушилось все сразу: работа в Хэммонде, семья в Рочестере, выматывающие разъезды.

А Вирджил? Тот просто исчез почти на три недели.

(После того как он несколько дней не появлялся у матери, София поехала в его хижину на Медвежьей горе. Она знала, что брата не будет в адвокатской конторе во время оглашения завещания, но о своих планах уехать он не обмолвился ни словом. От его дружков она узнала, что Вирджил одолжил машину и отбыл «куда-то на север», неизвестно на сколько. Главный шок: она не была шокирована этим известием.)

А когда она рассказала об этом матери, та отнеслась с пониманием: Ничего удивительного. Ему надо побыть наедине с отцом.

Она едет по знакомой трассе в исследовательский институт Мемориал-парк.

Вот только недавнее событие делает знакомое незнакомым.

Если раньше окрестности казались привычными, ничем не примечательными, то сейчас на всем лежит печать смерти. Уже никогда эта дорога не станет прежней.

Последний раз она ехала по этой трассе в день исторической лекции Алистера Минса… и в день смерти отца.

Она ехала с упавшим сердцем, после того как обнаружила столько экстренных сообщений в телефоне.

– Ох, папа, как же мне тебя не хватает!

В машине ты можешь вслух говорить сама с собой. Никто не услышит, ни в чем не заподозрит. Никому до тебя нет дела.

Уайти так любил болтать за рулем! Порой отрывал от руля обе руки в эмоциональном порыве.

Для Уайти слово было жестом.

София вспоминает с улыбкой. Она слышит, с какой игривостью, а через секунду серьезностью он рассказывает свою очередную байку, и по спине пробегают мурашки.

Она испытывает сильный импульс: развернуться и поехать на Олд-Фарм-роуд.

Мать – предмет ее забот. Она заменяет ей детей, мужа.

Хотелось ли ей подражать Джессалин? Стать ею?

У родителей была высшая любовь. Идеальный брак. Такое попробуй повтори.

Как это прекрасно – жить для других. Растворяться в других. Софию немного пугает то, как она боготворит мать.

Выживание – главный инстинкт любого существа. Но главный инстинкт матери – защита близких.

София хочет однажды обзавестись детьми, как Джессалин.

Но насколько она этого хочет?

Какое-то время лучше побудет любящей и заботливой дочерью.

Планы матери разобрать одежду и обувь Уайти и передать в Армию спасения вызывают у Софии улыбку.

Ей потребуется помощь. Уайти был известен тем, что не выбрасывал старую обувку… вдруг когда-нибудь пригодится?

Старая обувь вроде старых друзей. Ее в урну не выбросишь.

Джессалин уточняла: Ты хочешь сказать, что старых друзей нельзя выбрасывать в урну? И Уайти отвечал: Да уж.

Чем ужасна смерть: все осталось в прошлом.

Шутки. Смешки. Уайти…

Если Джессалин станет одна разбирать вещи, этому не будет конца.

София попросит разрешения забрать несколько отцовских галстуков. Особенно милых ее сердцу (сама ему дарила). Может, когда-нибудь отдаст их мужчине, которого полюбит.

София? Это Алистер. Хотел узнать, как ваши дела.

Первое желание – ему перезвонить. Но никак не может набраться смелости. Почему? Почему?

Позвоните и расскажите, все ли у вас в порядке. Пожалуйста.

Голос незнакомца, завораживающий. Снова и снова она проигрывает телефонную запись. Так и не позвонила.

Скорей бы вернуться в лабораторию к настоящей жизни (так она ее называет, в отличие от «дочкиной жизни»). Но при виде офисного здания руки-ноги опять наливаются свинцом. Такая тяжесть!

В самом здании ее удивляет воздух. Запахи.

Она идет по коридорам знакомым маршрутом, но почему-то сворачивает не туда и оказывается в тупике перед дверью с пугающей надписью: «Аварийный выход».

Когда же она наконец входит в лабораторию, к горлу подкатывает тошнота.

– София, привет!

– Рады тебя видеть, София.

Она выдавливает из себя улыбку. Мол, все хорошо.

Разговоров избегает. Пока. В глазах коллег сочувствие. Любопытство.

Близким коллегам София посылала пояснительные эсэмэски. Смерть в семье. Я наверстаю.

(Она предполагает, что им известно, о какой смерти идет речь. Возможно, они знают, кем является ее отец. Являлся.)

(А вот известно ли им про интерес к ней Алистера Минса – это вопрос. Если да, то не обойдется без колкостей. Коллеги будут к ней безжалостны.)

Она так давно не открывала компьютер, что тот, проявив подозрительность, поначалу отверг введенный пароль.

Когда ей в конце концов удается войти, София просматривает скопившиеся данные. Сколько колонок! Сколько мини-смертей. От экрана словно повеяло эфиром, что вызвало у нее приступ тошноты.

Еще один неприятный сюрприз: твердая рука этим утром оказывается не такой твердой.

Не сразу удается натянуть латексные перчатки. Липкую вывернутую кожу так и хочется отбросить.

Неподалеку от рабочего места Софии выстроились клетки с несчастными зверьками (с такими опухолями они обречены), едва слышно попискивающими. И никакое дезинфицирующее средство не способно убить их отталкивающий запах.

Но она настроена на работу. Обязана наверстать упущенное.

Однако за время долгого отсутствия она успела многое подзабыть. Лица коллег, флуоресцентные лампы, писк животных, эти запахи.

Встречи с начальником ей не избежать. После того, как он узнает о ее возвращении в лабораторию.

София, примите мои соболезнования. Я понимаю, какая это для вас потеря.

Этих слов ей не вынести. Все, хватит!

Никто не знает, что говорить в такие минуты. Она видела замешательство стариков, подыскивавших правильные слова об Уайти.

Она готовит (токсичный) раствор. Сколько раз такое проделывала, но сегодня что-то не то. Так пианист перестает попадать в нужные клавиши. Возится со шприцем, пропала твердость в руке.

София напугана. Запах ее уже достал. Она испытывает слабость, но пока не сдается. Готовится сделать инъекцию первому подопытному животному, прежде чем подвергнуть его вивисекции.

Постепенно этих зверьков словно вымывает эрозия, они исчезают из клеток и превращаются в цифровые данные.

Цифровые данные в графику, в статистику. В «науку».

А «наука» – в фармацевтические патенты, продажи и прибыли.

Для корпорации «Люмекс» – гигантские. Миллиарды.

Я тобой чертовски горжусь, София. То, что ты делаешь для человечества…

Она ясно слышит отцовский голос. Вот только глаза закрыты.

Ее рука дрожит. Такого с ней раньше не бывало.

О боже! Шприц падает на пол и скачет с таким грохотом, который слышен всей лаборатории. Крошечное существо, зажатое в левом кулаке, неподвижно, как будто пытается обмануть смерть.

Ей следовало сказать Уайти: Ты не должен гордиться мной. Я этого недостойна. Я тебя обманывала.

Латексные перчатки такие тесные!

Тесно, трудно дышать, ребра и сердце стиснуты, но она выстоит, не должна разочаровать старших коллег, которые ею восхищались.

Включая доктора Минса. Его теплый и при этом оценивающий взгляд, когда он брал ее на работу в качестве ассистентки в экспериментах для «Люмекса».

Ни с того ни с сего, словно сделав вывод по прочтении ее резюме, он изрек: София Маккларен. Так-так. Ну что, начнем с понедельника?

От счастья она готова была поцеловать ему руку.

Метафорически выражаясь.

Но сейчас – точно нет.

Она возвращает зверька в клетку. Он радостно зашевелился в ее горсти, запищал… хоть еще немного пожить, пусть даже со злокачественной опухолью! Все существа цепляются за жизнь. Так им говорили в курсе по философии.

Так ей говорит Спиноза.

Она срывает мерзкие латексные перчатки. Бросает их в корзину.

Спешно складывает вещи в картонную коробку. Часа не прошло, а она уже покидает лабораторию? Уезжает домой?

Не собирается возвращаться?

К ней подходит начальник. За его шотландским акцентом прячутся недоумение и растерянность человека, привыкшего к вежливому, даже подобострастному обращению, а тут ему открыто бросают вызов.

Он просит ее зайти к нему в офис поговорить с глазу на глаз. София отказывается, желает поскорее уйти.

Но почему? Почему сейчас?

Здесь нечем дышать. Я задыхаюсь.

Он настаивает. Касается ее руки.

Ненавязчиво. Без всякой фамильярности или грубого намека. Но София отшатывается.

Но он все видит. (Еще бы. Это же Алистер Минс!)

Она его не слушает. Слышит только писк паникующих зверьков. Они знают: это день казни.

Она неловко несет перед собой коробку со всякой ерундой, даже стыдно, что Минс все это видит: кофейная кружка, которую давно следует почистить, смятая коробочка с салфетками, почти выдавленный тюбик с зубной пастой, голубой тюбик с лечебным лосьоном, которым она протирает руки от раздражения после латекса.

Прощайте! Здесь нечем дышать.

Он догоняет ее на парковке. Тяжело дышит, пар изо рта. Морщит лоб. Явно недоволен решительными действиями молодой ассистентки, согласившейся ему помогать в важнейших экспериментах. Неужели она от него уходит? Бросает все возможности, которые он ей предоставил? Как такое возможно?

В эту минуту Алистер Минс совсем не похож на доброжелательного лектора на подиуме, увлеченного, глубоко информированного, уверенного в себе. На ученого, умело парирующего вопросы и милостиво принимающего аплодисменты. Сейчас это кипящий мужчина средних лет, готовый, будь такое возможно, ухватить ее за плечи, словно непокорную дочь, и хорошенько встряхнуть.

– София, если вы уйдете, вы потом пожалеете. Вы же, кажется, решили уйти? Вы получите больше свободного времени. Я пытался до вас дозвониться…

То ли умоляет, то ли обвиняет. Далеко зашло. Он ее никогда не простит.

– Послушайте, что происходит? Вы не можете принимать решение в таком состоянии. Подумайте о вашей карьере. Мы должны это обсудить…

Какая комичная сцена! София кое-как сумела открыть дверь и засунуть картонную коробку на заднее сиденье. Она понимает: начальника расстроили и раздражили, даже разгневали ее излишне эмоциональное поведение и потеря контроля. Наука, требующая точности, не приемлет потери самоконтроля.

– Я больше не могу убивать животных. Вон сколько уже убила ради вас.

* * *

Конец. Какое облегчение!

Никаких экспериментов. Никаких маленьких смертей от ее рук. Она так и не узнала (стыдно о таком спрашивать), разведен Алистер Минс или женат, есть ли у него дети.

Серьезен ли его интерес к ней, или он просто сексуальный хищник.

Серьезен ли ее интерес к нему, или она себя ведет как молодая карьеристка.

Вечером она получает от Минса сообщение: София, я стою перед вашим домом. Давайте поговорим о будущем. Вы впустите меня?

Так начинаются их отношения.

Лунатик

Она стала лунатиком. Ее жизнь стала сном, и она плывет в нем, онемелая, невидящая и бесчувственная, как какое-то глубоководное существо, настолько крошечное, что даже непонятно, живое оно или нет.

Левой, правой, Джесс. У тебя получится.

Это началось еще в больничной палате, когда ее наконец туда пригласили. Миссис Маккларен, нам очень жаль.

Уайти лежал неподвижно. Веки не совсем смежились (как будто поглядывает, по крайней мере «здоровым» глазом), рот приоткрыт (кажется, сейчас что-то скажет), один уголок рта заметно выше другого – следствие тика, которого она не замечала… да нет, конечно, замечала, и не раз.

Его отключили от всех аппаратов. Капельница. Мониторы. Ее это покоробило: как они могли умыть руки?

Первый шок. Явные перемены.

– О, Уайти…

Второй шок – состояние мужа. Казалось, он спит, но нет, не спит (если всмотреться)… не дышит.

И все-таки главный шок (сейчас она похожа на зверя, который цепляется за осыпающуюся гальку от страха упасть со склона) – это отключение от аппаратуры. Умыли руки.

Это не укладывалось в голове. После недель… если не месяцев… борьбы за врученную им жизнь они вдруг сдались.

Она его поцеловала, изо всех сил сдерживая слезы. Ради него она должна оставаться сильной.

Склонилась над Уайти. Неловко прижималась лицом к лицу. Он заметно холодел. Еще один шок.

Сколько раз на дню ей будет слышаться, как к дому подъезжает его автомобиль.

И вот он уже входит через кухонную дверь. Джесс, дорогая! Я дома!

А то она не знает. (Вспомнила с улыбкой.) Муж, кто ж еще.

Тридцать семь лет! Все равно что заглянуть в бездну Большого каньона.

Счастье, восторг. Обычно она спешила ему навстречу, даже если была на втором этаже, и встречала его поцелуем.

(Что они при этом говорили? Уже забылось.)

А сейчас ее сердце прыгает, как старый потертый теннисный мяч, отбитый мимоходом. Полная тишина в доме.

Какая же ты эгоистка! Вспомни, сколько в твоей жизни было счастья. Ты думала, это навечно?

Дурочка.

Вдова застыла на месте. Не парализована, но онемела, отяжелела. Похожа на манекен, потерявший нижние конечности и готовый вот-вот рухнуть.

Она услышала голос Уайти, но это (конечно) не он, а какой-то незнакомец, говорящий с ней спокойно и презрительно.

Одна из медсестер, отвечавшая за телеметрию. Рода?

Она была к ним так добра. Так заботлива. Принесла Джессалин одеяло, когда та вся продрогла в холодной палате. Уайти наш любимчик. Ваш муж – человек особенный, сразу видно.

Здесь все любят мистера Маккларена. Он такой милый.

Когда Уайти будут выписывать, они принесут подарок Роде. Другим сестрам (возможно) тоже, но ей что-то особенное.

При этом нельзя было не видеть, как Рода умеет дистанцироваться: от пациента, от семьи. Жутковатая мысль: сколько пациентов страдало и умирало у нее на глазах, сколько жен в отчаянии вцеплялись в безвольную руку мужей, сколько (взрослых) детей в ужасе молча смотрели на уходящего отца. Слова тут бессильны, они так же пусты, как мыльные пузыри.

Когда Беверли однажды спросила Роду, сможет ли их отец снова сесть за руль через несколько месяцев, медсестра после некоторого замешательства ответила с привычной лучезарной улыбкой:

– Да. Конечно сможет.

– Папа отличный водитель. Он… – она говорила громко, чтобы отец мог ее услышать, – он учил маму и всех детей. Да, мама?

– Не говори! Уайти был отличным инструктором.

Пустые разговоры. Пустые надежды.

А что заполняет пустоту? Белый тополиный пух. Хватаемся друг за друга, чтобы нас не засосало в бездну.

Увидев любимую медсестру возле больницы на автостоянке, Джессалин крикнула ей вслед: «Хелло!» – и помахала рукой. Рода помахала в ответ, хотя (до Джесс это дошло не сразу) наверняка не поняла, с кем имеет дело.

Когда Уайти умер, ее рядом не оказалось.

Уайти умер, и они забыли про любимую медсестру.

Больше мыслей о подарках не возникало. Все разом оборвалось, как будто морской берег накрыла убойная волна и все смела на своем пути.

И вот в пустом доме, освещенная зимним солнцем, Джессалин-лунатик вдруг с сожалением вспоминает медсестру, которая была с ними так мила… как ее звали?

Что с нами со всеми будет? Снова и снова она задавала этот вопрос погруженному в глубокий сон Уайти. Он не мог ее слышать и тем более ей ответить.

Больничные бдения. А впереди их ждала осада, о чем они даже не догадывались.

Зачем? Не надо.

Пожалуйста. Последнее слово она, кажется, вслух не произнесла.

Она их умоляла: «Не надо, не надо», хотя понимала – так они воспринимают скорбь в ее официальных проявлениях. И их позицию придется уважить. Бесконечные телефонные звонки, мейлы и эсэмэски, связанные с проведением памятного дня в декабре. Это было похоже на пыльную бурю, и она старалась не дышать из страха задохнуться.

Джона Эрла Маккларена… Уайти… будет публично провожать духовой оркестр. Вдова не станет маршировать вместе со всеми, но и протестовать против церемониала она не вправе – Уайти (наверняка) это оценил бы, не зря же он многократно участвовал в подобных церемониях в честь ушедших друзей, товарищей, родственников. Публично маршировал. Выражал скорбь. На то он и Уайти.

Искренним можно быть и на публике. Нет ничего плохого (бранила она себя) в том, чтобы скорбеть публично.

Старшие дети – Том, Беверли и Лорен – пойдут впереди вместе с оркестром.

Родне, разбросанной по Новой Англии и Среднему Западу, старым и новым друзьям покойного, его партнерам по покеру, школьным и университетским друзьям, коллегам и соперникам по бизнесу, управляющим благотворительными организациями, куда он отправлял пожертвования, – всем нашлось что сказать о незабвенном Уайти Маккларене, и все это они произносили с кафедры великолепной, с витражными окнами, старой епископальной церкви Святого Иоанна, предоставленной семье по такому торжественному случаю.

Ничего не говорила только вдова. Она сидела в первом ряду и при желании (если бы обернулась) увидела бы все пятьсот мест в часовне, заполненные теми, кто пришел почтить ее супруга.

На органе исполнялись любимые песни Уайти: «Боевой гимн республики», «О, Шенандоа», «Если бы у меня был молот», «В дуновении ветра», «Звуки тишины».

Всю эту долгую церемонию, а также последовавший за ней торжественный прием и ужин, организованный старыми друзьями покойного, вдова просидела словно забальзамированная. Хочешь не хочешь, а от участия в ритуальном застолье не откажешься. Никто так не наслаждался едой и питьем, как Уайти Маккларен.

Как-то пошутил, что, будь он египетским фараоном, настоял бы на хорошем запасе устриц а-ля Рокфеллер в своей пирамиде.

Прекрасное прощание с прекрасным человеком.

Наконец вдова получила возможность откланяться. Хотя ужин еще не закончился.

Бедная Джессалин! За целый вечер не проронила ни слова.

Думаешь, она уже осознала произошедшее?

Домой ее привезла старшая дочь вместе с мужем. Они готовы были подняться с ней наверх, чтобы помочь ей раздеться и улечься в постель, словно инвалиду, но она с ними вежливо попрощалась. Спасибо за все. Поезжайте.

В спальне она почувствовала, как жизнь возвращается, как будто сняли жгут.

Джесс, дорогая, где ты была? Я тебя заждался.

Никто не пострадал так, как вдова.

Но парадоксальным образом именно она терзает себя бесконечным ожиданием.

Что он вернется домой.

Ждет и ждет.

Думает о нем в настоящем времени.

Она должна услышать его голос. Он вернется незваный.

Ночью, в темной спальне, обессиленная, принявшая снотворное, она вдруг испытывает прилив счастья, как человек, сумевший кубарем скатиться с каменистого склона и остаться живым, в полубессознательном состоянии… прилив счастья оттого, что прильнула к нему и ей передалось тепло его тела.

Джесс, дорогая! Мне так тебя не хватало.

Беверли сокрушалась, что у них за ужином мать была такая рассеянная и постоянно проверяла в сумочке, на месте ли ключи от машины, от дома, на месте ли бумажник. Это так раздражает. Она просветлела, только когда пришло время Стиву отвозить ее домой. Можно подумать, ее там кто-то ждет!

– Миссис Маккларен, подпишите здесь.

– Здесь?

– Вот тут, пожалуйста. Благодарю.

– А теперь здесь и здесь.

– Еще несколько страниц, миссис Маккларен.

– Вот тут. Благодарю!

– …и еще одна…

– Только инициалы, пожалуйста.

Вряд ли она прочитала все документы. Только инвестиционный портфель – это семьдесят пять страниц убористого текста.

Она даже не догадывалась, каково состояние Джессалин и Джона Эрла в инвестициях, недвижимости, на банковских счетах. Сколько стоит типография «Маккларен инкорпорейтед».

Вдова понятия не имела, что каждый вклад (а их много в разных банках, и все записаны на фамилию мужа) составляет примерно полмиллиона.

Как же мало она знала о его финансовом положении. Об их финансовом положении.

– Все это не так важно. Но все равно спасибо.

Сэм Хьюит посмотрел на Джессалин с удивлением. Вдова вроде бы извинялась, но как-то своенравно.

«Команда» Уайти Маккларена (как он ее называл) из управления капиталом «Меррилл Линч» приезжала к ним несколько раз в году. Они вели переговоры в домашнем кабинете Уайти, и в какой-то момент он ее подзывал: Джесс? Зайди на минутку, дорогая, кое-что подписать.

Она могла быть на кухне или в саду. Или поливать герань в горшках на задней веранде. Или в одной из комнат на втором этаже.

Джесс, дорогая! Ты меня слышишь?

Она не слушала их пояснения. Не читала бумаги, которые подписывала. Пятнадцать-двадцать страниц убористым шрифтом. Уайти порой подводил ее руку к месту, где надо поставить подпись. Она смеялась, словно не в себе.

– Просто распишитесь, миссис Маккларен.

Джон Эрл Маккларен. А ниже: Джессалин Ханна Маккларен.

Хьюиту показалось, что он чего-то недослышал. Вдова говорила так тихо.

– Что – не так важно, миссис Маккларен?

– Ну… – Она смутилась. Зря открывала рот. – Все.

Ей кажется, что ее поместили в барабан, по которому стучат колотушкой, и если ей удастся выстоять, то колотушка ей не страшна и когда-нибудь (эта мысль утешает) она даже поспит.

А во сне ее ждет муж. Джесс, дорогая, иди ко мне.

Веки начинают закрываться, пока она подписывает документ.

– Миссис Маккларен… Джессалин… – Сэм Хьюит искренне расстроен.

Двадцать лет он был личным бухгалтером Уайти. Как член «команды», он неоднократно приезжал в их дом на Олд-Фарм-роуд, где пересекался с ней, пусть даже ненадолго.

Бедная женщина. Она, наверно, плохо спит. После такой психологической травмы мозг порой становится гиперактивным. Мозговые нейроны выстреливают, как стробоскопы – вспышками огня.

Сэм Хьюит знает, что такое скорбь. Хотя ему еще не приходилось терять близкого человека, с которым он прожил почти сорок лет.

Трогательно видеть, с какими усилиями хозяйка дома старается выглядеть как обычно. Улыбается гостю, мимикрируя под бывшую супругу, красивую пожилую женщину в жемчужном ожерелье, стильной кашемировой кофте, с идеальной прической, волос к волоску, вот только Хьюит (к удивлению своему) видит, что нынче она неаккуратно причесана, шерстяные брюки помяты, а серый кардиган на ней болтается, словно он с мужниного плеча. Волосы потускнели, свалялись. Ни жемчужного ожерелья. Ни косметики, ни даже губной помады. Белая пергаментная кожа с голубыми прожилками на висках. Бегающие слезящиеся глаза.

Я похожа на страшную открытую рану. Не смотрите на меня!

Несчастная женщина. Ей немногим за шестьдесят, а жизнь прошла.

Веки сами закрываются. Ручка выскальзывает из пальцев.

Хьюит потом будет рассказывать коллегам:

– Есть такие, кто после ухода мужа вскоре следуют за ним. Так было с моей бабушкой. Шестьдесят лет в браке. Сгорела, растаяла как свечка, а когда мы поняли, было уже поздно. Надеюсь, с миссис Маккларен такого не случится. Уснула прямо за столом, пока мы работали над ее банковскими счетами и налогами. Подписала бумаги, чеки в казначейство… и вдруг положила голову на стол и закрыла глаза. Я даже испугался. С трудом ее разбудил. Но когда я предложил вызвать одну из ее дочерей, она взмолилась: «Не надо, пожалуйста!». Как будто боялась, что ее кто-то застанет в таком виде. Вклады, недвижимость… В доме холод… градусов шестьдесят шесть по Фаренгейту[10]. С моей бабушкой была та же история, когда дедушка умер. Экономила на отоплении.

Мама, мы тебе поможем.

Она рассмеялась: Я же не беспомощная.

Полна решимости пройти остаток пути одна. Открывает для себя прежде неведомое. Одиночество.

Кто-то из нас может пожить с тобой.

Ну как им объяснить, что, в сущности, она не одна? Вдова не бывает одна.

Ждет его день за днем. Каждый – как крутая лестница.

С наступлением сумерек ожидание становится все тревожнее. Провал кажется неизбежным.

Из окна на втором этаже видна длиннющая цепочка горящих передних фар приближающихся автомобилей.

Устремленные вдаль глаза скоро начинают болеть.

Эти фары…

Ее охватывает почти детское возбуждение. А вдруг это едет Уайти?

Короткий миг, но все же.

Надежда, когда уже не осталось надежд. Маленькая пробка, прыгающая на поверхности в грязной, замусоренной воде. Не тонущая.

Тебе придется меня какое-то время подождать.

Я буду ждать. Выше нос, я тебя люблю.

Она сказала Хильде, которая приходила убирать по понедельникам с утра пораньше, что собирается уехать до конца зимы. Когда вернется, даст ей знать.

(Уайти настаивал, что в доме надо наводить чистоту еженедельно, «от и до». И еще: «дорогая жена» не должна за ним ничего подбирать.)

(Джессалин смеялась. Как может жена не подбирать за мужем, если тот ведет себя в доме как расточитель, каждый день оставляя за собой скошенную траву.)

Она вложила Хильде в руку благодарственную открытку, в которую был вложен чек на сумму, двукратно превышающую обычную оплату. Пояснительная надпись в открытке гласила: «Мистер Маккларен вас тоже благодарит».

Зачем она это сделала? Ей никогда не нравилось отдавать приказы кому бы то ни было.

Отныне у нее с домом установятся более близкие отношения. Только он и она.

Вдова редко бывает одна. Даже за пределами безопасного дома. Она это остро ощущает, испытывая крайнюю неловкость.

Постоянно ищет (потерянные) (не туда положенные) ключи. От машины, от дома.

Поиск ключей. Это стало своего рода навязчивой идеей.

Еще бумажник. Телефон.

А вне дома страх потерять сумочку с ключами, бумажником и телефоном. Каждый в отдельности и все вместе.

Страх потерять машину. (То есть забыть, где припарковалась.)

За ней с улыбкой наблюдают в магазине. Бессмысленно ходит с тележкой туда-сюда. Как робот.

Наблюдают за тем, как она выкатывает тележку на парковку. Как идет под косо летящим ледяным дождем.

Непонятно только, кто за ней наблюдает. Оценивает. Чей голос ее преследует.

Что вас заставляет поступать так глупо? Вы что, не задумываетесь?

Вы сами себе противны? Но почему?

Ненавидя себя и причиняя себе боль, вы его не вернете.

Она с трудом вытаскивает из тележки бумажные пакеты с продуктами и перекладывает в багажник. Последний намокший пакет разрывается, и весь товар раскатывается по асфальту. О господи, Уайти, позволь мне умереть, если ты меня так любишь. Она нагибается под ледяным дождем и, испытывая чувство стыда, начинает все собирать: мандарины, бананы, йогурт, творог, небольшая буханка зернового хлеба, банки с супом. Каждый продукт – предмет жалости к себе. Должна выстоять, выжить. А чтобы выжить, надо что-то есть. Достойно жалости! Так продолжается нелепое вдовье существование – лента Мёбиуса, без начала и конца.

Лицо мокрое. Казалось бы, ничего нового. Но тут не разберешь, это слезы или дождь.

На кладбище она потерялась.

Начало зимы, ранние сумерки. Импульсивное желание непременно посетить могилу Уайти.

Скорей бы оказаться там. В тот день, когда опускали урну в землю, Джессалин плохо понимала происходящее.

Уайти не завещал развеять его прах в каком-нибудь романтическом месте вроде реки, озера или каньона. Так далеко не заглядывал, к тому же не относился к себе со всей серьезностью.

Чванство его всегда отвращало. Худшее, что он мог о ком-то сказать: Господи, до чего же самодовольный!

Он был за кремацию. Вместо традиционного погребения. Но в подробности не вдавался. Не будем больше об этом.

Проблема: указатель в крематории (временный) такой маленький и так похож на другие, что вдова совсем заплутала в сгущающихся сумерках. Семья заказала красивую гранитную надгробную плиту подобающих размеров с благородно высеченными словами:

Любимый муж и отец

Джон Эрл Маккларен

Но сейчас эта плита находится в гранитной мастерской. А пока вдова высматривает указатель, казавшийся ей раза в три больше, чем на самом деле. Неудивительно, что она никак не может его найти. Ее ноги в непрактичных туфельках проваливаются в рыхлую почву. Ее ноздри сжимаются от запахов прелой, гниющей листвы. Какая безнадега. Участь вдов: искать то, что исчезло, чего тут уже нет.

Старается не паниковать. Как она могла сбиться с дороги!

На Джессалин Маккларен это не похоже. Она из тех, кто знает маршрут, записывает адрес, понимает, где и когда парковаться. Она точно знает, что указатель где-то рядом.

Холмик, покрытый скользкой травой и грязью, которая своим видом и запахом напоминает отбросы.

Она решила спуститься с него, дабы сократить путь к дорожке, посыпанной гравием. Вдруг подвернула лодыжку и рухнула в грязь.

Плачет, лежа в холодной грязи.

Уайти, забери меня к себе! Сил больше нет.

Какой-то посетитель, уже покидавший кладбище, ее заметил. Может, остановился, чтобы понять, кто упал – пьяная женщина или просто неловкая, и теперь, несчастная, валяется в грязи, в таком неприглядном виде. Так она будет думать позже.

Но он не ушел, а приблизился и галантно помог ей подняться на ноги. Неожиданный физический контакт с незнакомым человеком… для Джессалин все равно что солнечное затмение.

Такое облегчение. Он не знает ее, она его.

– Вот, возьмите…

Галантный незнакомец протягивает ей салфетки. Он тактично стоит поодаль, пока она стирает грязь.

Сквозь слезы ей удается рассмотреть: уже немолодой мужчина со смуглым морщинистым лицом, добрыми глазами и висячими усами, напоминающими мочалку. На нем твидовый пиджак с кожаными налокотниками, а на голове ковбойская шляпа. Высокий, угловатый, настороже: вдруг она снова упадет и ему придется тащить ее к выходу.

Он спрашивает, в порядке ли она. Манера обращения на удивление церемонная: мэм.

Думает, что дама заголосит? Он ее опасается?

Испытывая смущение, она заверяет усатого джентльмена, что с ней все в порядке, просто немного испачкалась.

– Вообще-то, я заблудилась.

– Заблудились?

– Ну то есть… не могу найти могилу.

Хмыкает от растерянности.

Он глядит на нее с жалостью. Как можно заблудиться на таком маленьком кладбище?

Вежливо спрашивает, какую могилу она ищет.

– Джона Эрла Маккларена.

Вот и произнесла полное имя вслух.

Кажется, усатый не понял, насколько важное признание она сделала. И что перед ним стоит вдова.

И сама фамилия Маккларен, похоже, ни о чем ему не говорит.

– Что ж, дорогая, попробуем вам помочь.

Дорогая. Обычное слово показалось ей лаской, неожиданной и (пожалуй) приятной.

Ощущение как у собаки, которая ждала пинка в бок, а вместо этого ее погладили.

Усатый мужчина достает из рюкзака фонарик. Толщиной с карандаш, а мощность – будь здоров.

– И как выглядит могильный памятник?

– Да какой там памятник, – извиняется Джессалин, – обычный временный указатель, каких здесь много. Их ставит представитель похоронного бюро… или крематория. – Она осеклась. Последнее слово прозвучало лишним в таком месте, да еще перед мужчиной в ковбойской шляпе.

Тронут ли он ее сбивчивым тоном, ее рассеянностью, кое-как маскирующими глубочайшее отчаяние? Или его забавляют изгвазданная модная одежда, черное кашемировое пальто, неуместные на кладбище в такую погоду кожаные туфельки?

Конечно, он догадался, что перед ним вдова. Это, можно сказать, ее сущность.

Освещая лазерным лучом фонарика кочки под ногами, незнакомец ведет Джессалин между рядов могил. Некоторые указатели такие старые, что заросли мхом, а даты на них возвращают к восьмидесятым годам девятнадцатого века. Джессалин старается не отставать от усатого. Он выше ее на несколько дюймов, выше Уайти. Из-под лихо заломленной ковбойской шляпы выбиваются серебристо-седые волосы, такие же длинные, как у Вирджила. Интересно, знаком ли он с ее сыном. (На фамилию Маккларен он никак не отреагировал. И Джессалин, наименее тщеславную в семье, это чуть-чуть задело.)

– Дорогая, простите, если я шагаю слишком быстро.

– Н-нет. Ничего.

Дорогая. Последним, кто ее так называл, был Уайти.

Вроде не пьяна, но спотыкается, периодически теряет равновесие, а от этого пронизывающего свежего воздуха у нее кружится голова. Со времен больничного бдения и ухода Уайти к ней так и не вернулись навыки прямохождения – покачивается, спотыкается.

Может, это неврологическое. Чего-то там дефицит… страшное слово.

Все так быстро происходит: удар, дефицит. Каждое утро вдова просыпается с чувством вины – с ней это (пока) не произошло.

Усатый предложил ей руку, но она сделала вид, что не заметила. Ее охватила робость, старается держаться от него подальше.

– Мадам? Взгляните…

Лазерный луч как змея описывает витиеватые фигуры, пока не останавливается в одной точке. Джессалин в страхе следует за лучом.

– Да… она…

Крошечная табличка тусклого оловянного цвета: «Джон Эрл Маккларен 1943–2010».

И это… все, что она с таким отчаянием искала? Как будто от того, обнаружит она табличку или нет, зависит ее жизнь.

У нее закружилась голова. Меньше не придумаешь.

– Дальше будет все хорошо, мадам? Не оставайтесь здесь надолго, скоро совсем стемнеет.

Усатый говорит участливо, с едва различимым акцентом. Латинос? Азиат? Она заметила, как он озирается по сторонам, словно ищет ее сотоварища, на которого можно положиться. Впечатление такое… стыдно-то как!.. что он хочет поскорее от нее сбежать.

– Спасибо. Вы были очень добры. Со мной все в порядке, я больше не потеряюсь.

Надо же такое ляпнуть. Я больше не потеряюсь.

Джессалин хотела засмеяться, но вышло нечто невразумительное.

А усатый развернулся и пошел прочь.

Взбитая земля. Может, на кладбище используют особую машину? Могила Уайти должна быть неглубокой, только урна. С этим наверняка мог справиться могильщик, вооруженный лопатой.

Неприятная картина: могила Уайти почти упирается в соседнюю.

Как такое случилось? Не рассчитали? Довольно уродливая квадратная плита с надписью: «Хирам Хорсман»[11]. Уайти наверняка бы не преминул отпустить шуточку.

Хаусман. Вглядись получше, дорогая.

Она вглядывается. Точно. Хирам Хаусман.

Незнакомцы при жизни, соседи после смерти.

– Ах, Уайти! Все так бессмысленно, ты согласен?

Глупо было прийти сюда, когда Уайти, скорее всего, ждет ее дома. Здесь его точно нет.

Это голое мокрое продуваемое кладбище, населенное чужими людьми, чьи имена выбиты на плитах, неподходящее место для Уайти и для нее.

Но Джессалин пока не уходит. Негде присесть и отдохнуть, не может же она прислониться к памятнику Хираму Хаусману или тем более усесться на него. Это было бы неуважительно.

Она хотела принести цветы. И забыла их в машине…

(Где ключи? О боже мой! Она слепо шарит в сумочке среди скомканных салфеток.)

(Почему она никогда не выбрасывает использованные салфетки? Забывает, и все тут.)

Стемнело. Пора уходить.

Одно хорошо: покинуть кладбище гораздо проще, чем в него проникнуть. Все маленькие тропки ведут к широкой гравийной дорожке, которая потом выведет к парковке за церковью.

Идя к выходу, вдова пару раз останавливается и задумывается. Ничего не забыла?

Еще раз обшаривает сумочку, проверяет карманы.

Возле ворот ее как будто ждет мужчина в ковбойской шляпе. Она испытывает чувство неловкости. Почему он не уехал? Между тем он ведет себя как джентльмен – освещает фонариком дорожку, чтобы ей было виднее. Ах, оставьте уже меня одну!

Приближаясь к нему, она испытывает легкий страх. Не потому, что он латиноамериканец… или со средиземноморского побережья?.. нет, конечно. Он человек любезный, но совершенно чужой. Другого выхода с кладбища нет… можно, разумеется, развернуться (но как? у него на глазах?) и вернуться к могиле… но уже почти ночь, она отсюда никогда не выберется!

Почему он ее ждет? Что он задумал? Похоже, на всем кладбище они одни. Как сердце колотится!

Она повторно, в замешательстве, его благодарит и спешит проскользнуть мимо, и тут ей вдогонку:

– Мэм?

Сердце подскакивает от ужаса.

– Что… вы хотите?

– Это ваша перчатка, дорогая? Я ее подобрал на дорожке.

Чья же еще. Запачканная грязью, из мягкой черной кожи. Она благодарит и в сильном смущении забирает у него перчатку.

Уже в автомобиле, по дороге домой, она вспоминает не раз повторенное ласковое «дорогая». Такому мужчине нельзя доверять. Ни при каких обстоятельствах.

– Мама, да у тебя ларингит! Где ты так простудилась?

Уж лучше так. А то они решили, что их мать перестала говорить, поскольку ей больно произносить слова.

Дорогая. Мужские пальцы несильно сжимали ее локоть, помогая ей удерживать равновесие.

Мэм, с вами все хорошо?

Интересно, что привело этого усатого мужчину на кладбище? Вообще-то, ей следовало быть с ним повежливее.

Наверное, тоже посещал могилу.

Один. В такой поздний час.

Звонок! Лео Колвин.

Он не из тех, кого обескураживает, что она ему не перезванивает.

Он посылает ей цветы. Дорогой Джессалин от преданного друга Лео.

После траурного октябрьского дня Лео Колвин каждую неделю присылал ей цветы. Обычно розы, иногда лилии и гардении, потом тюльпаны и нарциссы. От этих запахов у нее кружится голова, такие сладкие, изысканные, их легко спутать с дорогими духами.

Дорогой Джессалин от преданного друга Лео.

Про Лео Колвина, вдовца, одним из первых в их кругу потерявшего супругу, она часто слышит: Он такой милый, такой одинокий…

Флегматичный, из вежливости говорил о нем Уайти. Зануда, иногда позволял себе и такое.

Лео Колвин вышел по возрасту из семейного бизнеса, что-то связанное с управлением недвижимостью. Обеспеченный, но не богатый. Взрослые дети давно живут отдельно. Сутуловатый, светский, вежливый, всегда гладко выбритый, аккуратно (если не стильно) одетый: костюм из English Shoppe, белая рубашка, носовой платочек в нагрудном кармашке, приличные туфли. Поскольку рядом нет присматривающей жены, Лео приходится самому присматривать за собой, и порой он пропускает важные детали.

В этих случаях Джессалин прикусывает нижнюю губу. Я не собираюсь исполнять роль его жены. Вот еще!

– Лео, позвольте мне…

Она поправляет его бабочку в горошек. Теперь он уже не так похож на Реда Баттонса[12].

Копна растрепанных седых волос похожа на криво надетую шапочку. Не мое дело.

Порезал себя под подбородком, когда брился (не заметил?), и там запеклась полоска крови. Не мое дело.

Лео Колвин заехал, чтобы отвезти Джессалин к общим друзьям на юбилейную вечеринку по случаю свадьбы. Она не помнит, чтобы давала на это согласие, и подозревает, что дочери у нее за спиной обо всем с ним договорились, полагая, что мать ему не откажет: это было бы слишком грубо, а Джессалин Маккларен никогда себе не позволяет грубости. Она вязнет в благородстве, как насекомое в меду: слишком деморализована, чтобы жужжать или махать крылышками.

– Джессалин! Видеть вас для меня такая… такое…

Сама галантность. За бифокальными очками выступили слезы. Лео берет ее вялую, несопротивляющуюся руку и подносит к губам.

(Целует руку? – Джессалин онемела.)

(Целует руку! – Уайти хохочет. Для него Лео Колвин – старорежимный республиканец, приличный, заслуживающий доверия, неплохой игрок в гольф и никакой спорщик. Короче, кислые щи.)

– Я так тронут… я так благодарен… – Осекся, слава богу, умолк.

Бедная Моди, его супруга. Она была на несколько лет старше Джессалин. Не близкая подруга, но она ею всегда восхищалась. Трагическая смерть, причину не стоит называть – рак шейки матки. За рулем Лео тепло рассказывает об ушедшей, а Джессалин слушает краем уха. Достаточно склонить голову под нужным углом, и мужчина вроде Лео Колвина поверит в то, что ты ему внимаешь.

Моди ей нравилась гораздо больше, чем Лео, которого трудно было выслушивать даже тогда.

– Если бы Моди была жива, в этом году мы праздновали бы пятьдесят вторую годовщину свадьбы. – Лео берет паузу, давая Джессалин время оценить значение сказанного. – Я никогда не думал о новом браке… – Новая пауза, как если бы он сболтнул лишнего.

Переступая порог знакомого дома, она боится глянуть себе под ноги: вдруг там разверзлась шахта лифта и она сейчас провалится в земную утробу.

– О, Джессалин! Спасибо, что пришла. Это испытание…

Что именно? Пятидесятая годовщина свадьбы Брегманов? Или то, что Джессалин пришла без Уайти?

(Он ее подкалывает: Дорогая, держись. Не думай о таких глупостях.)

Для хозяйки так странно видеть рядом с Джессалин Маккларен не Уайти, а Лео Колвина. Хотя статус вдовы напрямую говорит об отсутствующем, исчезнувшем супруге. Вдова прекрасно одета: черное шелковое платье в пол простого покроя с длинными рукавами, скрывающими худые руки и запястья, красивые черные туфельки, а шею украшает ожерелье из полупрозрачного розоватого жемчуга.

Ого! Волосы у нее стали совершенно седыми.

Это произошло всего за несколько месяцев после ухода Уайти. Со спины ее, бедняжку, не узнать.

Пугает ли она своим видом хозяйку? Близких друзей? Вдова – знак того, что ожидает их всех… утрата мужа, собственная смертность.

Чей муж последует за Уайти? Кто из них?

Джессалин несет в себе эту печаль, этот страх и отчаяние. Она не в силах себя заставить подойти к друзьям. Хотя, похоже, они пребывают в радостном неведении, что их ждет.

Но сегодня же вечеринка, праздник. Понятно, что они пребывают в радостном неведении.

Уайти ей подсказывает: Улыбнись. Выпей вина. Избавься от Лео.

Тот уходит за выпивкой. Без Лео Колвина ей становится как-то легче дышать.

На любом мероприятии всегда найдутся люди, которые не виделись с женщиной с тех пор, когда она еще не была вдовой, и поэтому они спешат к ней подойти, чтобы взять ее руки в свои и выразить слова сочувствия, печали и шока от случившегося.

Она испытывает чувство вины: испортила настроение счастливым людям.

Насколько было бы милосерднее с ее стороны прийти в маске или нахлобучить на голову мешок!

– Вот уж не ожидали… Уайти был полон жизни…

Вскоре Джессалин Маккларен исчезла с вечеринки.

Видели бы вы лицо Лео!

Кажется, он в нее влюбился.

Вы думаете? Так скоро?

Почему – скоро? Мод ушла пять или шесть лет назад.

Для Джессалин это скоро.

Ну нет. Она никогда не выйдет снова замуж.

Она стояла в углу пустой комнаты. Рядом зеркало, но она в него не смотрелась. Она никуда не смотрела. Лицо-маска. Красавица для ее возраста, вообще красавица. А какая великолепная седина! Если у меня когда-нибудь будет седина, хочу такую же, как у нее. А вот лицо восковое. Видно, что она нездорова. Психологическая травма после утраты мужа нередко приводит к заболеваниям – опоясывающий лишай, онкология. Первые признаки обнаруживаются у вдовы через несколько месяцев после утраты. Даже странно, что она меня не заметила. Я не хотела ее пугать, поэтому тихо спросила: «Джесс, все хорошо?» Она остановила на мне взгляд лунатика, не понимающего, где он находится.

Потом поежилась, засмеялась и сказала извиняющимся тоном, что не нашла… то ли туалета, то ли свое пальто… и решила никого не тревожить. Голос у нее был хриплый, надтреснутый. Казалось, ей трудно говорить, она теряет голос. Тогда я ее спросила: «Хочешь вернуться на вечеринку или предпочитаешь остаться здесь? Мне побыть с тобой или лучше уйти?» В ответ она улыбнулась, словно не слышала вопроса. Все это было очень тревожно, и я подумала: «Надо поскорее найти Уайти и сообщить ему о том, как странно себя ведет его жена». Но тут я поняла, что Уайти с нами нет, мы больше никогда не увидим Уайти Маккларена. И под конец Джессалин сказала, кажется сама не понимая своих слов, а просто по своей отзывчивости: «Да, спасибо».

– Иногда, Уайти, я забываю о том, что мы все еще живы.

На следующее утро курьер приносит шикарный букет в хрустящем целлофане – два десятка красных и кремовых роз с запиской от руки:

Дорогой Джессалин от любящего друга Лео

(Она ведет себя грубо, перестав благодарить его за цветы? Поначалу она посылала короткие мейлы: Спасибо! Но это только поощряло Лео затевать переписку и присылать новые цветы.)

(Старшие) дочери возмущены. Их вдовая мать ведет себя неподобающим образом.

Беверли жалуется, что Джессалин не отвечает на звонки. Приходится набирать по три-четыре раза. Мама, возьми наконец трубку! Ну пожалуйста.

Лорен жалуется, что Джессалин ведет себя глупо, близоруко! – Она попросила Хильду больше не прибираться; можно подумать, мать способна сама поддерживать в доме порядок! Папа был бы сильно опечален, он не хотел, чтобы его жена стала домохозяйкой. Обе сестры озабочены тем, как это на них отразится, если в городе узнают, что вдова Уайти Маккларена экономит на домашней уборке, так как она трясется над деньгами. Неужели такое возможно?

Еще больше сестер огорчает, что их мать отклоняет приглашения (на званые ужины, приемы, открытие музея, концерты, игру в бридж) от милейшего одинокого вдовца Лео Колвина.

Чем она весь день занимается одна в доме?

Может, она не одна. Может, папа где-то рядом.

Я ценю вашу доброту, но, пожалуйста, не приглашайте меня больше на ужины.

Ей некомфортно на этих застольях (и не только потому, что она предпочитает находиться дома с Уайти), но о главной причине она не говорит никому, даже дочерям. Отведав настоящей еды вместо домашних перекусов (несколько ложечек йогурта, ломтики фруктов, сухие хлопья или тост), она испытывает желудочные спазмы, как при дизентерии, и все заканчивается страшным поносом.

Та еще романтика. Не такой люди представляют себе жизнь вдовы.

И Уайти лучше этого не знать! Она его побережет.

Вдова должна утаивать кое-какие секреты от (покойного) мужа, это правда.

Брак строится на хорошо просчитанных откровениях и секретах. На каждое откровение приходится свой секрет.

Еще до брака Джессалин поняла: Уайти надо щадить.

Случайные факты и домыслы вокруг них, способные его разволновать, насторожить, вызвать беспокойство за жену, а то и гнев или ужас, – в такие вещи она старалась мужа не посвящать.

Физиологические осложнения при беременности – без подробностей. Рассказывать только самое необходимое. (В этом ее акушерка была с ней согласна.)

Маммограмма, когда-то ошибочно показавшая положительный результат.

К несчастью, радиолог позвонил им домой и оставил запись на автоответчике, которую Уайти прослушал. Пожалуйста, запишитесь на диагностическую маммограмму.

Вернувшись домой, Джессалин увидела мертвенно-бледное лицо мужа. Прослушав запись, она заверила его, что это обычная практика, по меньшей мере тридцать процентов женщин делают повторную маммограмму. Все это знают, тут не о чем волноваться.

(Тридцать процентов? Джессалин взяла эту цифру с потолка.)

Но Уайти было не так-то просто успокоить. Он дергался: А вдруг?

Пришлось над ним работать. Ей было уже не до собственных страхов, тем более что она особенно и не беспокоилась.

– Как бы все ни сложилось, я должна пощадить Уайти, – сказала она старшим дочерям.

Если новая маммограмма подтвердит прежнюю, Джессалин сделает биопсию, и они должны держать это от него в секрете. Если биопсия даст отрицательный результат, ему незачем знать, что она ее делала.

– Он будет недоволен тем, что его отвлекли от работы.

Если же биопсия даст положительный результат и у Джессалин действительно обнаружат онкологию, им придется обговорить, как подать ему эту новость и что от него скрыть.

– Но как это возможно? – истерически восклицала Беверли.

– Ничего, у нас получится.

И другим не нужно говорить – Тому, Софии, Вирджилу. Когда потребуется, тогда и скажем.

– Меньше знаешь – лучше спишь, – заметила практичная Лорен. Будучи директрисой школы, она не верила в открытые дискуссии, зато очень даже верила во всякие заговоры и научилась искусно скрывать информацию. Она одобряла идею держать в неведении. – Если ты заболеешь серьезно, то да, придется ему сказать. А до хирургического вмешательства, химиотерапии и тому подобного ему лучше ни о чем не знать. Нельзя произносить вслух слово «рак». Иначе он себя и нас замучает.

– Я скажу Стиву, мой муж должен знать, – произнесла Беверли с мрачным самодовольством, сделав почти незаметный акцент на слове «мой» с намеком для Лорен (в чем та не сомневалась), что у нее-то никакого «моего» нет.

– Ты хочешь сделать несчастным своего мужа.

– Это как понимать? – вскинулась Беверли.

– Ты меня слышала. Из-за тебя твой муж будет несчастным. А вот мама не такая, ей дорог наш отец. – Тут акцент был сделан на слове «дорог».

Джессалин поспешила вмешаться. Ничто так ее не огорчало, как свары двух сестер, которые они устраивали с детства.

Диагностическая маммограмма показала пятнышко величиной с горошек в левой груди. В тот же день ей сделали биопсию и удалили (незлокачественную) кисту. Уайти же было сказано, что маммограмма ничего не показала.

– Ни о какой злокачественной опухоли речи не идет. Ошибка рентгеновского снимка, такое нередко случается.

Уайти отпустило. Напряженное лицо расслабилось, на глаза навернулись слезы.

Он поспешил покинуть комнату, чтобы скрыть эмоции. Вскоре она услышала, как он уже насвистывает, а потом смеется, разговаривая с приятелем по телефону.

Как хрупок мужской мир! Уайти его создавал с ее помощью. Как же она может его предать? Подорвать его надежды неосторожным признанием?

И когда Уайти пережил инсульт, ей пришлось вешать ему лапшу на уши.

– Я должен сказать вашему мужу всю правду? – спросил ее невролог.

И получил ответ:

– Не больше, чем ему следует знать, доктор. А мне вы можете сказать все.

Какой страх нагоняют на нее телефонные звонки!

Кто бы ни звонил, это не он.

Чей бы голос ни раздался в трубке, это не его голос.

Переливчатые звонки мобильного расстраивают ее меньше, поскольку Уайти редко ей звонил на мобильный. Он вообще не любил электронные гаджеты со слишком маленькой клавиатурой для его больших коротких пальцев.

(Джессалин никогда не знает, где ее мобильный. Лежит где-то в доме уж который день.)

Мама, перезвони мне!

Мама, ты в порядке? Ты где?

Мама, если ты сейчас не ответишь, мне придется к тебе приехать.

Джессалин спешит перезвонить. Она в ужасе от самой мысли, что ее (взрослые) дети могут нагрянуть в дом, чтобы узнать, «как у нее дела».

С каждым, кто готов ее выслушать, Беверли делится своей озабоченностью по поводу того, как мать приучается жить без Уайти. Ей бы самой научиться жить без отца.

Ее удручает, что мать полностью ушла в себя. Не горит желанием проводить время с внуками, как это было раньше.

– Ты просто хочешь, чтобы мать поработала нянькой твоих детей, бесплатно.

– Это неправда! Мама любит маленьких детей, всегда любила.

– Гм…

– Что значит «гм»?

Ответа не последовало, и Беверли продолжает нести:

– А с нами, в детстве, разве она не работала нянькой бесплатно? По-твоему, мама должна с нас брать деньги за то, что проводит время с внуками?

Презрительно хмыкнув, Лорен кладет трубку, что приводит в бешенство старшую сестру.

– Уайти, иди сюда. Посмотри!

В кормушке, трепеща крылышками, сидит чудная птичка с бледно-красной грудкой. Серые перышки. Эта скромница наверняка понравится Уайти, если он соизволит взглянуть.

– Кажется, это мексиканская чечевица.

Если он дома и не говорит по телефону… если он не в кабинете… то должен откликнуться на ее зов. Уайти, иди сюда. Посмотри!

Впрочем (в душе она это знала), он был равнодушен к пернатым. В течение многих лет он веселил ее, путая синиц с воробьями, дубоносого кардинала с малиновкой, дроздом, вьюрком, певчими птицами. Он был способен распознать красного кардинала, сойку, черного дрозда и голубую цаплю, эту на удивление царственную, доисторического вида водоплавающую птицу, которая жила в болотистом месте за их речкой.

Он ее разыгрывал, понимая (скорее всего), что понапрасну теряет время со своими глупыми и эксцентричными шуточками. Как-то она случайно услышала, как он говорит кому-то по телефону: «Моя жена воспринимает всерьез такие вещи, которые другие люди пропускают мимо ушей».

Неизвестно, что на это ответил его собеседник, но Уайти радостно засмеялся. А Джессалин поспешила уйти, чтобы не слышать продолжения.

Стоя у окна, она жестом спугивает птиц в кормушке на веранде. С поднятой рукой она похожа на хищную цаплю.

Теперь уже некому ее веселить.

Остались взрослые дети и внуки.

В их глазах просматривается жалость к ней и страх за нее. Ее опустошенность. Они словно высматривают кого-то за ее спиной, рядом с ней. Где он? Куда пропал?

Остались друзья, которых она знает дольше, чем собственных детей. Подруги, с которыми она выросла. В том числе «молодые» вдовы вроде нее. Джессалин изумляет и пугает то, как непринужденно они говорят об умерших мужьях… все равно что о погибших домашних растениях.

Их прожорливые глаза словно говорят: Теперь и ты с нами.

Они сжимают ее руки. Сейчас все плохо, Джессалин. Но со временем станет легче.

Она застывает с мыслью: Но я не хочу, чтобы стало легче!

Уайти как будто ее слышит. (Его, тонкокожего, так просто ранить.)

Она продолжит жить в этом «прекрасном доме»? Или его продаст? Джессалин парирует эти вопросы, как посредственный игрок в пинг-понг.

Главное – не выиграть, а просто перекинуть шарик на другую сторону.

Сестра-вдова шепчет ей на ухо: никого не слушай, ты должна сохранить дом и все в нем как было, ничего не раздавай, иначе будешь потом жалеть.

Еще одна сестра-вдова шепчет ей в другое ухо: съезжай оттуда, с этим домом у тебя связано слишком много воспоминаний. Поезжай в феврале на Карибы, в Доминиканскую Республику вместе со мной, моей дочкой и зятем. Снимем на недельку большой дом на берегу, будешь отдыхать, расслабляться на солнышке, никто к тебе не станет приставать. Уайти за тебя порадовался бы.

Если она будет счастлива, то да, Уайти за нее только порадовался бы. Но где оно, это счастье?

Подруги ждут не дождутся, когда она уйдет в дамскую комнату, чтобы посплетничать.

Бедная Джессалин! Еще недавно была настоящей красоткой.

У нее такое напряженное лицо.

Правда? А мне показалось, что она отлично выглядит.

Но она вся поседела! Словно за одну ночь.

С такими белоснежными волосами не надо ничего делать, я ей завидую.

Она сильно похудела. Ей это не идет. Уайти не понравилось бы, он не любил худых женщин.

Она совсем не ест, заметили? Возит еду по тарелке.

Со мной вначале было так же. Я потеряла двадцать фунтов.

Завидую, но…

Она не пьет, и это уже хорошо.

У нее такой усталый вид! А ногти…

А что с ногтями?

Не обратила внимания? Сломанные, потрескавшиеся.

Это симптом недоедания. У меня такое было.

А вы слышали? Уайти оставил ей совсем немного денег. Какой-то сложный «траст»…

Странно, он ее так любил…

Но она же унаследовала дом…

…половину недвижимости мужа…

Может, Уайти тайно держал деньги в заграничных банках…

Уайти, он такой! Соображал…

Но он очень любил Джессалин, разве нет?

В душе он был тихушник.

Кто? Уайти Маккларен?

Он же был босс. С виду они все такие хорошие, а копнешь… В тихом омуте черти водятся.

Откуда ты все это знаешь?

Отвечу тебе так: я знала Уайти Маккларена почти пятьдесят лет.

– Миссис Маккларен, спасибо.

Она с готовностью вручила парковщику свою карточку. Скорей бы отсюда уехать к себе на Олд-Фарм-роуд!

Бросила подруг в ресторане. Не вернулась из дамской комнаты, где ее чуть не вырвало.

Парень уходит в дебри огромной подземной стоянки возле «Хилтона», вознесшегося над забетонированной землей и уходящего глубоко в землю.

Вдова ждет, когда стрелка часов вернется в исходную точку.

Она дрожит на знобящем ветру. Тканевое пальтецо не для минусовой температуры на реке Чатоква.

(Где ее машина? Куда пропал парковщик? Может, он про нее забыл? Или, еще хуже, смылся в ее машине?)

После ухода Уайти ей все чаще мерещатся подобные выходки. На секунду закроешь глаза, а когда снова откроешь, оказывается, прошло уже несколько часов, а то и дней. Стоит ей только покинуть дом, где она в безопасности, как она чувствует себя человеком, высаженным на необитаемом острове.

Она знает, чтó сейчас про новую вдовушку говорят вдовы со стажем, и у нее пропало всякое желание снова их видеть.

Их жалость для нее хуже холодной пасты. А еще хуже их благонамеренная симпатия… что-то вроде занозы под ногтем, от чего хочется спастись.

Эти женщины обсуждают ее мужа с таким запанибратством, словно имеют на него права. Словно они знают про Уайти Маккларена что-то такое (ну да, он вырос в Хэммонде, в отличие от нее), чего не знает она, о чем он предпочел умолчать.

Она испытывает сомнительное чувство победы, оттого что сумела подавить постыдный физический приступ в дамской комнате, оклеенной розовыми обоями. Она отказывалась признавать болезненно-бледное лицо в зеркале, лучше дождаться, когда она окажется в родных стенах, где Уайти будет непросто ее найти (если он предпримет такую попытку).

Не дождавшись парковщика, вдова сама отправляется искать машину на гулкой продуваемой подземной стоянке, которая кажется совершенно пустой.

Бесконечные ряды автомобилей, и ни одного человека.

– Уайти, помоги мне!

Впереди что-то замаячило… явно не человек, какое-то приземистое существо… то ли собака, то ли крупный пушистый кот… не торопясь, с этакой издевкой уходит прочь, без всякой паники. И залезает под автомобиль. Господи, уж не крыса ли?

На мгновение ее как будто парализует. Но даже в этом состоянии она соображает, что нельзя повторно звать на помощь мужа, только наводить панику.

В отдалении она замечает фигуру, действительно похожую на Уайти: примерно того же роста и комплекции, не грузный, скорее крепкий, преклонного возраста, в ветровке, похожей на старую темно-синюю ветровку Уайти… он шагает от нее и, кажется, не осознает ее присутствия. Седоватые взлохмаченные волосы отличаются от красивой седины мужа, не говоря уже о том, что тот всегда ходил аккуратно стриженный.

(Может, это постаревший парковщик? Но почему не в униформе?)

(Или это Уайти из ее спутанных воспоминаний… как нечто вырезанное из дерева всплывает из бурлящих вод на поверхность?)

Она следует за мужчиной в ветровке, не желая выпускать его из виду, в своих непрактичных туфельках на высоком каблуке (красивый дорогой подарок Уайти, и он радовался, когда она в них выходила), с непокрытой головой, дрожащая, с выступившими от холода слезами, а мужчина то и дело оборачивается через плечо с непроницаемым лицом.

Дикая мысль: Может, это все-таки Уайти?

Или его эмиссар. Уайти в принципе не мог обойтись без помощников, ассистентов, правой руки, лояльных ему людей, к которым он тоже проявлял лояльность. Неудивительно, что многие из них были упомянуты в его завещании.

Она над ним подшучивала, что он превратил жену в свою ассистентку. Поначалу Уайти воспринял это слишком серьезно. Его, тонкокожего, легко было ранить. Но позже он оценил не только юмор, но и справедливость ее слов.

Мужчина женится на своей будущей ассистентке.

Мужчина в ветровке покинул подземный гараж. Он прихрамывает. Джессалин следует за ним до пустого закутка, заваленного мусором, идет между облупленных стен и треснувшего бетона, увязая в земле высокими каблуками и рискуя вывернуть лодыжку, а то, глядишь, еще хуже покалечится.

Но вот мужчина прячется за полуразвалившейся стеной, где не так сквозит, и обращается к ней:

– Мэм, вам нужна помощь?

Это бездомный. Он старше, чем она думала. Лицо в пятнах, глаза желтушные. В нижней челюсти не хватает зубов. Его ветровка, если не считать, что она грязная и отсутствует молния, похожа на ту, которую Уайти когда-то заказал себе на сайте «L. L. Bean». Его изгвазданные штанины собрались в складки над башмаками, как будто он изрядно усох после тяжелой болезни.

При виде этого горестного лица, заросшего щетиной, Джессалин расплакалась.

Это осада. Ее атакуют со всех сторон, нельзя ни на минуту расслабиться, тем более уснуть. Даже когда Уайти, держащий ее во сне в своих ручищах, ослабляет хватку и от нее словно отваливается огромная теплая земляная плита, она не решается закрыть глаза.

Джессалин привезла бездомного в свое семейное жилье! Для детей это стало настоящим шоком.

Мать перед ними извинялась, каялась. Она призналась, что встретила этого мужчину возле «Хилтона», где ужинала с подругами, и привезла его домой, чтобы он поел и принял ванну, так как он был «очень грязный» и «выглядел нездоровым». А дальше как-то так произошло (она сама не понимала), что этот тихий, доброжелательный и благодарный ей за участие мужчина постепенно сделался агрессивным и диковатым, разошелся по поводу религии, федерального правительства, «буржуев», и тут Джессалин сообразила, что он опасен, заперлась в кабинете Уайти и стала звонить с мольбами о помощи.

Первым делом она набрала номер Беверли и Стива, живших по соседству. Звонить в полицию она не хотела, так как дело наверняка закончилось бы арестом. К тому времени, когда приехали Беверли со Стивом, бездомный уже исчез, прихватив что попало: зимние ботинки Уайти из кладовки, допотопный сотовый телефон из кухонного ящика и пригоршню монет из оловянной тарелки, куда Уайти годами перекладывал мелочь из карманов.

(Когда тарелка заполнялась, Джессалин монетки забирала. Но после смерти мужа она к ней не прикасалась, и бездомный вытряхнул все себе в карман.)

Стив с фонариком обшарил окрестности, включая гараж на три машины и старый сарай, в котором когда-то была конюшня, но никого не нашел.

Беверли, едва переступив через порог, сразу определила по запаху, что здесь был посторонний. Она хотела заявить в полицию о краже. И о том, что «где-то рядом скрывается опасный преступник».

Но Джессалин настаивала, что бездомный неопасен, просто он разволновался и запутался. Идея пригласить его в дом принадлежала ей, а не ему.

– Я не хочу, чтобы бедного человека наказали за мою ошибку. Он уже наверняка где-то далеко…

– Мама, как ты можешь так говорить? Ты понятия не имеешь, где он находится. Ты сама сказала: «Он кричал, возмущался».

– Я же говорю, это была моя ошибка. Если мы обратимся в полицию, его арестуют… или даже посадят.

– И хорошо, что арестуют! Он же сумасшедший.

– Он бездомный. Это кого угодно сведет с ума.

– Мама, ты хоть себя слышишь? Что сказал бы Уайти!

В общем, в полицию они не позвонили. Стив настоял на том, чтобы остаться ночевать у тещи на случай, если бездомный вернется, а Беверли уехала домой и потом жаловалась, дескать, так была расстроена, что не могла уснуть.

Больше всего (сказала она сестре Лорен и брату Тому) ее беспокоило то, что их мать явно не понимала всей серьезности ситуации и собственной безрассудности.

– Ей было стыдно, и она извинялась перед нами… но не за то, что привела домой сумасшедшего, который мог ее убить, а просто за то, что совершила глупость, подняв нас с постели. Ей было стыдно только за это.

– Ты видела этого сумасшедшего? – спросила ее Лорен.

– Я уловила его запах! Запах дикого зверя.

Лорен привыкла во всем не соглашаться с распаленной сестрой, но в этот раз, похоже, та была права.

– Что ж… Нам следует лучше за ней приглядывать.

– Нам? Я звоню ей по три раза в день. Я приезжаю к ней, если она не отвечает на звонки. А ты, черт побери, так занята, что тебе не до матери…

Беверли с горячностью что-то говорила еще несколько секунд, пока до нее не дошло, что младшая сестра оборвала связь.

Том, получив сообщение про бездомного, примчался к матери, вооруженный бейсбольной битой. Джессалин встретила его с повинной и сопровождала сына, пока тот обшаривал дом, гараж, старый сарай и все потаенные уголки, где мог прятаться незваный гость.

– Том, прости меня за недооценку. Этот несчастный ни в чем не виноват. – Джессалин запыхалась, стараясь не отстать от разъяренного старшего сына, готового обрушить бейсбольную биту на пока отсутствующую голову. – Больше такого не повторится, я тебе обещаю.

Внизу у речки Том обнаружил примятую траву, возможное свидетельство того, что там переночевал человек.

– Мама, представь, что сказал бы отец! Ты ведь знаешь, как его раздражало любое появление чужака в наших владениях, даже канадских гусей!

На следующий вечер Том снова прикатил, чтобы прочесать владения с фонариком. Но уехал ни с чем, и только на пересечении Олд-Фарм-роуд и Милл-Ран, в миле от дома, в сгустившихся сумерках вдруг заметил одинокую фигуру, взъерошенного мужчину с наплечной сумкой. Это совпадало с расплывчатым описанием матери.

В этих местах странно было видеть пешехода. Ладно бы молодой джоггер. Значит, бездомный.

Том затормозил и, опустив стекло, выкрикнул изумленному мужчине:

– А ну, проваливай, откуда пришел! И чтобы я тебя здесь больше не видел.

И бейсбольной битой показал направление. Он тяжело дышал, зрачки пылали. Взъерошенный мужчина не стал задавать лишних вопросов, а просто развернулся и побежал, прихрамывая, в ночь, и быстро пропал из виду.

Покойный муж жаждет возвратиться к живой жене, вот только не обладает физическим телом, так как был кремирован. Существует ли вероятность или хотя бы возможность того, что в порядке целесообразности он воспользуется другим (мужским) телом, отдаленно напоминающим его собственное?

Не дождавшись ответа, она очнулась от шлепка по лицу. Словно пучком мокрой травы, острой как лезвие.

В постель, уютное гнездышко из простыней и стеганого ватного одеяла, Джессалин взяла потрепанный том Артура Кестлера «Лунатики: История того, как менялись представления человека о Вселенной». Одна из важнейших книг в библиотеке Уайти (в чем он сам признавался), откуда он любил цитировать начальную фразу: «Мы можем лишь добавлять что-либо к нашим знаниям, а вот отнимать – нет».

И это должно внушать оптимизм? Джессалин никогда не ставила под сомнение истинность сего изречения, услышанного от мужа в 1959 году. А вот сейчас засомневалась. Один-единственный «удар» способен стереть в мозгу практически знания всей жизни, накопленные с таким терпением. А сколько наносных знаний мы теряем!

Нетрудно себе представить социальные общества и цивилизации, пережившие своего рода удар и навсегда утратившие свою историю и память, как это случилось после ледникового периода. Она никогда не поднимала эту тему с Уайти, он не любил обсуждать «серьезные материи» с дорогой женой, в отличие от друзей и приятелей, разговоры с которыми ей порой приходилось слышать краем уха.

Прочел ли Уайти все пятьсот с лишним страниц «Лунатиков», Джессалин не знала. А задавать такие личные вопросы она себе не позволяла.

Полки мужа забиты справочной литературой: энциклопедии, исторические, научные, философские книги, литературная критика: «Космос», «Краткая история времени», «Идеальный шторм», «Мудрость мира», «Битва за Бога», «Великое поколение», «Команда соперников: политический гений Авраама Линкольна», «Эгоистичный ген», «Целеустремленная жизнь», «Искусство быть счастливым», «Краткая история почти всего на свете», «Хаос: создание новой науки». Каждый год Уайти собирался провести весь август в гамаке за чтением книг – к черту бизнес, к черту погоню за деньгами. Но как-то все не получалось. Уже через два-три дня вдали от конторы он начинал скучать, становился беспокойным и раздражительным и в результате возвращался к работе.

Они смеялись над несчастным Уайти. А сейчас Джессалин кажется, что это было скорее грустно, чем смешно.

Она предприняла по крайней мере одну попытку прочесть «Лунатиков» Кестлера, но не продвинулась дальше первой главы («Героические века»). Ее, тогда еще молодую мать, обступали маленькие дети в доме, где царил хаос. И вот теперь, в пустом темном жилище со светильником-нимбом над головой, она снова хватается за эту книгу как за спасительную соломинку.

Тема «Лунатиков» кажется ей интересной: великие научные открытия делаются скорее интуитивно, чем рационально… во всяком случае, такой представляется Джессалин тема обстоятельной книги. Это такое ви́дение истории, где человек является проводником сил куда более мощных, чем он способен постичь. Я толком не знаю, чем занимаюсь с утра до вечера (любил говорить Уайти), но я знаю, что должен это делать, что это правильно.

Джессалин никак не может сосредоточиться. Эйфория по поводу пережитого еще одного нескончаемого дня проходит. Из-за бессонницы она не спешит ложиться в постель, хотя это единственное место, где она чувствует себя в безопасности. Мозг опустошен и встревожен, словно ей угрожает реальная опасность. (Вдруг стены привычной комнаты сейчас растают и за ними обнаружится бескрайняя чернота, от которой ее до сих пор оберегал Уайти?) Она испытывает невесть откуда взявшуюся усталость и перечитывает каждую фразу, не в силах понять ее смысл.

Наконец веки смыкаются. Она уже не в силах их открыть. Тяжелый том выскальзывает из рук и проваливается в красивую черную бездну.

Дорогая. Он обнимает ее, дает защиту.

– Вы мне дороги, Джессалин. Даже очень.

Лео Колвин, как истинный джентльмен, пытается скрыть тремор в левой руке. Джессалин так и подмывает взять эту руку в свои ладони и как-то его успокоить, утешить.

– Я надеюсь, вы это знаете… и вас это не удивляет и не гневит.

Гневит. Уайти хмыкает. Дурацкое словцо.

Джессалин не знает, что ответить Лео Колвину. От смущения она покраснела.

Простофиля. Скажи ему что-нибудь. Не заставляй так долго ждать.

– Я… я не знала, Лео. – Неловкая пауза. (А бывают ловкие паузы?) Она отворачивается, не желая видеть тремор. (Что сказать мужчине, который не вызывает у тебя ни оптимизма, ни пессимизма?) – Благодарю вас.

Благодарю вас! Уайти хохочет.

Но Лео Колвин, похоже, воспрянул духом. Он не из тех, кто впадает в уныние, не получив никакого ответа.

В своей улыбчивой манере Лео вспоминает их «первую встречу»… как «много лет назад» их познакомили общие друзья, которых «уже нет в живых». Джессалин почти не слушает. Она вспоминает Мод Колвин, с которой если и не дружила, то приятельствовала. Мод, привлекательная состоявшаяся женщина, чуть постарше ее, по слухам, отказалась от перспективной карьеры адвоката, чтобы заниматься семьей в пригороде Хэммонда. Однажды она сделала доверительное признание: «Если со мной что-то случится, пожалуйста, будь с Лео поласковей. Он станет совершенно беспомощен без жены».

Маккларены так часто приглашали Лео на семейные ужины, что внуки принимали его за родственника. Пожалуйста, не сажайте меня рядом с дядей Лео. Он всегда задает одни и те же глупые вопросы про школу.

У Джессалин есть нехорошее подозрение, что старшие дочери – Беверли и Лорен, вряд ли София – надеются, что она и Лео Колвин станут парой. Так практично и целесообразно, такое облегчение знать, что о вдове кто-то позаботится, и для них это не станет проблемой, по крайней мере на какое-то время. Джессалин уверена, что подслушала, как Беверли и Лорен шептались: Лео настоящий джентльмен. Папа вздохнул бы с облегчением.

(Но как на самом деле отреагировал бы Уайти? Об этом лучше не думать.)

Молодежь-то уверена, что в их возрасте – ее и Лео Колвина – сексуальное влечение невозможно. В лучшем случае романтические чувства. А старшие дети содрогнулись бы от одной такой мысли, для них это все равно что скрести ногтями по грифельной доске.

Она себя ощущает как лампа, выключенная из розетки. Полная анестезия, онемение.

Изредка во сне или в полусне, застигнутая врасплох, она испытывает где-то в животе пробуждение то ли желания, то ли надежды. Уайти, я люблю тебя!

Но это как зажженная и тотчас погасшая спичка.

– Джессалин, так вы всерьез подумали о моем…

Речь идет о предстоящем мероприятии, на которое он будет ее сопровождать. Она, часом, не забыла?

Лео не агрессивный, он, все говорят, добрый и отзывчивый, но его прямота давит на Джессалин, как такая большая губка, поднесенная к самому лицу. Его неизменная улыбка, его близорукий прищур, его покатые плечи и монотонный голос вытягивают из нее последние силы. К каждой новой встрече у него приготовлена очередная шутка; это он так серьезно относится к задаче ее «взбодрить».

– Что получится, если скрестить дислексика, агностика и страдающего бессонницей? – Лео ждет ответа, но Джессалин лишь беспомощно улыбается. – Человек, который, лежа без сна, пытается понять, кто такие суси. Господи и суси.

Джессалин не уверена, что правильно расслышала шутку… или это загадка? Ее зацепило слово «дислексик», так как Уайти в детстве страдал этим расстройством, а его учителям казалось, что он несообразительный, или не старается, или просто неусидчивый, невыдержанный. Дефицит внимания… тогда это выражение еще не стало модным.

Или, правильнее, синдром дефицита внимания?

Джессалин изображает на лице улыбку. А Лео, хохотнув, повторяет:

– Человек, который, лежа без сна, пытается понять, кто такие суси. Господи и суси.

– А, поняла. Суси. – Она толком не поняла, но услужливо посмеивается.

– А вы слышали про оккультистов-дислексиков? Они убивали чернь и кожих.

Джессалин напряглась. Чернь и кожих? Она должна смеяться?

Полагая, что шутка отличная, Лео разражается хрипловатым смехом.

Время уже позднее, одиннадцать вечера. Лео привез ее домой после ужина у друзей (уж не общий ли это заговор – чуть не каждую неделю сводить вместе вдову и вдовца? есть над чем задуматься), и Джессалин из вежливости пригласила его зайти. Всякий раз он так неохотно ее покидает, присовокупляя при этом: «Одна в таком большом доме».

Никак нацелился въехать, шляпа?

Уайти все это скорее забавляет, чем напрягает. Он, всю жизнь слывший альфа-самцом, не воспринимает Лео Колвина, жалкого эктоморфа, как серьезного соперника.

Не пора ли уже гостю откланяться? Он ведь не раз упоминал, что «обычно ложится спать в половине десятого, а встает в шесть» (Почему некоторые считают, что их ночной режим должен быть кому-то интересен?). Джессалин понимает, что ведет себя невежливо, не предлагая гостю «на посошок» (глупое выражение! какой в нем смысл?), но, спроси он ее, пришлось бы объяснять, что вскоре после смерти Уайти она вылила все алкогольные напитки в раковину, опасаясь пристраститься к спиртному и окончить свои дни в неприглядном виде. (Запасы хорошего недешевого вина в погребе она пока не тронула. Уайти был бы потрясен столь необдуманным поступком и никогда бы ей этого не простил. Ей хочется думать, что однажды она устроит званый ужин и потребуется вино. И уж точно предстоят семейные застолья на День благодарения и на Рождество. В любом случае, чтобы открыть бутылку и напиться, от нее потребовались бы слишком большие усилия.)

А Лео, похоже, не собирается уходить. Он ударился в воспоминания о своем «вхождении в политику»: лидер в школе и в колледже («чуть не стал президентом старшего класса в Колгейте, зато позже был избран вице-президентом университетского братства Сигма-ню»); образцовая служба в американской армии («разведка»); занятие бизнесом («сначала я себя попробовал в Нью-Йорке, но там не очень получилось, и тогда я перебрался сюда»). Его брак, дети и внуки мелькают, как пейзаж из окна скорого поезда.

То ли себя подает как достойного соперника Уайти, то ли бахвалится перед ним, ощущая его незримое присутствие. Ей остается только гадать.

Надоел, как старый башмак.

В его случае – заношенный мокасин.

(Это жестоко. Лео Колвин обожает мокасины с кисточками, и ей известно, что у него их несколько разношенных пар.)

Джессалин теперь сомневается в пророчестве Мод, что Лео станет беспомощным без жены. Пару раз в неделю он играет в гольф с такими же стариками; его «всегда ждут» дети; он «дьякон» Первой епископальной церкви; он посещает всякие публичные мероприятия – концерты, выставки, фандрайзинги. Он, как и Маккларены, жертвует в местные художественные и благотворительные организации – его имя можно увидеть в программках, в списке спонсоров. А вот плавать на яхте Лео после ухода жены перестал. Ветер уже не дует в его паруса! Уайти любил повторять эту популярную шутку.

– Кажется…

– Да…

Пришло время Лео Колвину отбыть. Хозяйка не может нарадоваться.

Она провожает гостя. (Ей кажется или Лео так же рад расставанию, как она?) На пороге он вдруг останавливается, словно хочет еще что-то сказать или готов ее поцеловать. Джессалин замирает. Она отвыкла от поцелуев, даже ее рукопожатия стали торопливыми, ненастоящими. Не трогайте меня! Уходите уже.

Но она выдавливает из себя улыбку. С подросткового возраста Джессалин из трусости улыбалась в подобных ситуациях.

Хорошие манеры должны превалировать над инстинктивным отвращением. Первая заповедь правильного поведения в обществе.

– Джессалин, вас, надеюсь, не оскорбило мое недавнее высказывание…

Нет. Да. Пожалуйста, уходите.

– Между нами, мне кажется, всегда была какая-то связь… с первого знакомства. Наши супруги были очень общительными, контактными… а мы с вами интроверты… два сапога пара. Так мне всегда казалось.

– Да.

– Правда? Вам тоже?

Джессалин окончательно запуталась. Ей так хочется его спровадить, что она готова согласиться с чем угодно.

– Спокойной ночи, дорогая Джессалин.

В последнюю секунду его заносит… или ее заносит… и его губы успевают лишь скользнуть по ее лбу.

– Спокойной ночи, Лео!

Какое счастье остаться одной!

Ее охватывает эйфория. Одна. Наконец-то.

В этом доме, в этой спальне, в своем прибежище. В постели, в своем гнездышке. Словно выздоравливающая, и не с кем словом перемолвиться. Вдова, существо иного порядка.

Никто не посмотрит на нее собачьими преданными глазами. Никто не ждет от нее разумного поведения.

Уайти бы сказал: Пошли их всех к чертям!

На прикроватной тумбочке лежит стопка его «мудрых» книг. Помимо «Лунатиков»: «В разреженном воздухе», «Переломный момент: Как незначительные изменения приводят к глобальным переменам», «Краткая история Вселенной».

Но Джессалин еще не готова отойти ко сну. Проводив джентльмена-ухажера и заперев за ним дверь, с трудом дождавшись, когда он сядет в машину, чтобы погасить уличные фонарики, она испытывает некоторое возбуждение.

Она открывает (все еще) забитую кладовку мужа. Дочери вызвались ей помочь отобрать вещи для Армии спасения. Прекрасная и практичная идея, но у Джессалин пока не дошли руки.

Не сейчас, но скоро.

Как-нибудь.

Она утыкается лицом в спортивное пальто Уайти. Старое заношенное пальто из верблюжьей шерсти, вытертое на локтях.

Его одежка радует глаз. Как же она может с ней расстаться!

В аптечке лежат заполненные коробочки с таблетками. Вдова проверяет их по нескольку раз на дню. Ее драгоценные запасы! Ее четки. Ее утешение. Сейчас вытряхнет целую россыпь и с жадностью проглотит, запив теплой водой. Нет, Уайти будет ею недоволен.

Не сейчас. Как-нибудь.

* * *

– Я сделаю это. Прямо сейчас.

(Вдова разговаривает сама с собой – ради общения и чтобы давать четкие указания. Все, что высказано, вероятнее всего, будет исполнено.)

Джессалин твердо решила перебрать вещи мужа.

Без дочерей. Одной гораздо приятнее.

Я их люблю, но они же не закрывают рта. Сама мысль о тишине приводит их в ужас.

Кладовка переполнена!

С тех пор как Уайти ушел, она никак не могла себя заставить заняться его вещами. Среди отцовских папок, отложенных специально для матери, Том нашел важные документы, включая налоговые декларации и другие финансовые отчеты, сотни страниц, но Джессалин не испытывала никакого желания рыться в мужнином письменном столе, на полках и в коробках, ни в кабинете, ни в подвале. Она этого не делала при нем и не хотела делать без него.

Это его частная жизнь. Я не буду в нее влезать. Нет.

Но (возможно) она просто боится найти нечто такое, что может ее расстроить. Среди бумаг, накопленных почти за сорок лет, что-нибудь да найдется.

Беверли и Лорен готовы прийти ей на помощь. И София тоже. Спасибо, не надо.

Слишком большие эмоциональные затраты. Стоит только включить кран, и уже не выключишь.

Поймите же меня, я еще не готова.

Вскоре после ухода Уайти она просматривала фотоальбомы в состоянии транса: того, что так естественно существовало в реальном мире, более не существует. Семейными альбомами, как и доской объявлений на кухне, всегда занималась Джессалин, остальные были на подхвате. Жена и мать понимает, кто в доме властелин воспоминаний. Никто не дорожит ими так, как она, и никто, как она, не осознаёт, насколько все они смертны.

В отупевшем состоянии она забирает альбомы в постель, чтобы в этом уютном теплом гнездышке предаться созерцанию прошлого, когда (разве фотографии тому не доказательство?) все были счастливы… когда Уайти был красавцем, даже если дурачился перед камерой или хмурился. Она рассматривала его в разных ракурсах и не могла оторваться.

Оглядываясь на свою жизнь, словно из окна одномоторного самолета, она не может поверить в то, что Уайти Маккларен выбрал ее.

Из всех возможных вариантов – ее.

В фотоальбомах иногда попадаются открытки, которые они с Уайти дарили друг другу – на день рождения, на День святого Валентина; некоторые по молодости изготовлены ею вручную; сколько же их… С днем рождения, моя дорогая жена! С днем рождения, мой дорогой муж! Люблю тебя, женушка! Люблю тебя, муженек! Самые давние открытки написаны неузнаваемым почерком, как будто их написала не она, а какая-то другая Джесс.

Люблю. Твоя Джесс.

Люблю. Твоя женушка Джесси.

Она уже забыла, что он подписывал свои открытки инициалом «У», словно ему, бедному, не нравилась кличка Уайти (в ней и правда слышалось что-то игривое, легкомысленное), которая к нему прилипла.

А кем была она? Джесс? Джессалин? Джесси? Ей собственное имя нравилось, хотя в девичестве она задавала себе вопрос: может, если бы ее назвали Хильда, Хульга, Мик или Брет, то это не так обязывало бы ее исполнять роль женщины?

Через несколько дней после смерти мужа она случайно нашла в одном из его карманов открытку, которую он не успел ей подписать. В его вкусе: большая, шикарная, дорогая открытка с ярким розовеньким заголовком: С днем рождения, моя чудесная жена. (Беглого взгляда достаточно, чтобы понять – эта от Уайти, а эта от Джессалин. Ее открытки маленькие, неброские, из переработанной бумаги.)

Эту радующую сердце открытку Джессалин поставила на бюро в спальне рядом с обрамленными фотографиями Уайти: молодой, средних лет, пожилой; с чуть приподнятыми уголками губ, с широкой улыбкой; один, с женой и/или детьми разного возраста. (Чисто бессознательно она не включила в эту коллекцию ни одной деловой фотографии Уайти – в офисе компании или в качестве мэра Хэммонда. Как будто не было другой жизни, которую он сам со смешанным чувством сожаления и гордости называл публичной.)

До сегодняшнего утра Джессалин проходила мимо мужниной кладовки, куда большей, чем ее собственная в дальнем конце спальни. И вот она, с затуманенным взором, открывает дверь, щелкает выключателем, и вспыхнувший свет словно открывает ей глаза.

Он так часто обращался к ней со словами: «Джесс, ты видела мою?..» Лицо озадаченное, смущенное. Никак не может найти свою любимую рубашку или свитер. Вся надежда на жену.

Она вспоминает это с улыбкой. Ей тоже (и не раз) не удавалось найти пропажу.

Новые, дорогие нашему сердцу вещи всегда на виду. Спортивные пиджаки, рубашки, галстуки… Уайти принципиально ничего не выбрасывал, даже нелепые узенькие галстучки, которые мужчины носили давным-давно. «Может, эта мода еще вернется». Он не соглашался с тем, что ему уже не по фигуре старый смокинг, проеденный молью костюм в полоску на трех пуговицах, цветастые рубашки, шерстяные джемперы с глубоким вырезом, в которые ему уже просто не влезть.

Ты считаешь, что он мне слишком тесный?

Боюсь, что да.

Точно? Ты уверена?

Да, дорогой.

Или слишком короткий?

Не твой размер, Уайти.

Значит, он сел?

Значит, так.

Чертова химчистка! Надо на них в суд подать.

Джессалин предается воспоминаниям, утирая слезы.

Вот последний костюм, который она забрала из больницы. Из легкого шотландского твида, с жилеткой. Уайти, не любитель ходить по магазинам, сразу загорелся при виде этой тройки, и Джессалин, не будучи в восторге, согласилась, что «да, красивый… необычный», и при этом перекинулась с продавщицей понимающим взглядом в трехстворчатом зеркале.

– Вот чего я точно не хочу, так это «традиционный» костюм. Серый фланелевый в полоску, с тремя пуговицами, – сказал он.

– Мне кажется, их уже давно сняли с продажи, – сказала она. – Так что тебе это не грозит.

Уайти сказал продавщице, что у него есть шотландские предки, и, пусть шотландка Black Watch отличается от их родовой, макклареновской, он не настолько сентиментален и патриотичен, любая шотландка его устраивает, лишь бы потемнее и выглядела «достойно».

Джессалин и продавщица тихо посмеялись, Уайти даже не заметил. Как она любила мужа, его простодушное тщеславие, его рассеянность.

Этот костюм, весь изодранный, выпачканный в грязи, в пятнах крови, висел в пластиковом пакете, как велел Том.

– Не отдавай его в химчистку и не выбрасывай, – сказал он матери. Потому что костюм пострадал не в результате автомобильной аварии, а вследствие нападения полицейских.

(Джессалин давно уже ничего не слышала от Тома про дело против хэммондской полиции. Она даже толком не поняла, в чем, собственно, он и адвокат Бад Хоули обвиняют департамент. В должностном преступлении? В избыточном применении силы? В нападении? В непредумышленном убийстве? Им, Маккларенам, лучше бы этого не делать. Ее мозг сжимается от подобных мыслей, как ее чувствительные зрачки сжимаются от яркого солнечного света.)

В любом случае любимый костюм мужа она не отдаст. Он с гордостью надевал его по торжественным поводам, хотя брюки ему жали в спине, а внизу собирались в складки.

– Я что, усыхаю, Джесс? Что-то рановато!

– Мой муж-красавец в костюме от Black Watch. – Она со смехом становилась на цыпочки и целовала его в щеку.

В нем он прожил свой последний день, когда он еще был настоящим Уайти Макклареном.

Вот оно, тщеславие! Его и ее.

Дав слабину, она закрывает дверь в кладовку. Нет, она пока не готова к таким испытаниям.

Ты должна жить дальше ради меня.

Если ты сдашься, я сгину без следа.

Она не сдастся. Второй раз она мужа не бросит.

Телефонные звонки. Раздраженный голос Беверли на автоответчике: Мама? Мама! Я знаю, что ты дома. Возьми трубку!

Мама, если ты не перезвонишь в течение десяти минут, я сяду в машину и ПРИЕДУ.

Джессалин спешно перезванивает. Слабое оправдание: она была в саду… или пылесосила… и не слышала звонков. Дорогая, у меня все хорошо. Не надо приезжать.

Каждую неделю цветы от Лео Колвина.

Понедельник, одиннадцать утра. К дому подъезжает знакомый фургон доставки, в дверь звонит знакомый крепыш. Джессалин, прячась за занавеской на втором этаже, ждет, когда он уедет, оставив букет на крыльце.

Через какое-то время она заберет цветы. Но иногда она про них забывает.

– Мама, на крыльце стояли цветы в вазе, я их принесла. Тут есть карточка… Моей дорогой Джессалин от Лео, с любовью. Как это мило!

Букет недельной давности еще стоит на кухонном столе в точно такой же стеклянной вазе от цветочницы. В течение недель, даже месяцев ассортимент менялся: розы, хризантемы, гвоздики, потом амариллисы, нарциссы, тюльпаны, маргаритки, гиацинты, лилии.

Милейший Лео Колвин. Как здорово, что они, старые друзья (вдова и вдовец), встречаются, друг друга утешают.

– Мне кажется, папа за тебя порадовался бы.

Джессалин не отвечает. Ее руки по-домашнему умиротворяюще (для дочери, если не для нее самой) возятся со старым букетом, уже отцветшим, лепестки начали опадать на рабочий стол и на пол; она ломает стебли пополам и не без удовольствия отправляет букет в мусорное ведро, а застоявшуюся попахивающую воду выливает из вазы в раковину. Губы растягиваются в победной улыбке. Ну вот. Дело сделано!

– Мне кажется, папа за тебя порадовался бы… узнав про Лео…

Беверли произносит это уже не так уверенно. Она озирается (точно как мать, делающая это по сто раз на дню), словно почувствовав, что Уайти где-то рядом и с недовольством на нее посматривает.

– Он любил людей… встречи, новые друзья… папа любил даже тех, кто ему не очень-то нравился. Ты же помнишь, как он расстраивался, когда кто-то, с кем у него были давние разборки… уходил в мир иной.

Беверли произнесла это с излишним пылом. В доме вдруг повисает молчание, такое же ощутимое, как сладковатый запах газа из духовки.

Во время своих (незапланированных) визитов (чем-то напоминающих посещения подозрительного клиента социальным работником) Беверли чрезмерно весела, говорит излишне громко и чересчур бдительна – например, обращает внимание на гору нераспечатанных конвертов (открытки с выражением соболезнования, письма) в плетеной корзинке на кухонном столе. Она уже выговаривала матери по этому поводу.

– Мама, давай вместе их откроем. Тебе пойдет только на пользу, когда ты лишний раз убедишься в том, как люди любили папу…

Джессалин тупо моргает, глядя на дочь. С какой стати это должно пойти мне на пользу?

– Хотя бы из вежливости… посмотри, о чем тебе пишут люди. Вообще-то… вдовам принято отвечать… на соболезнования.

Беверли запинается, словно у нее во рту лежит что-то постороннее, то ли семена с кислинкой, то ли пучок крапивы. Сама удивляется каждому сказанному слову, но остановиться уже не может.

Беверли надеется, что мать предложит ей остаться до конца дня, а то и на ночь. Где еще будет так хорошо, как в родительском доме на Олд-Фарм-роуд?

Муж устал от перемены ее настроений. Дети все чаще на нее наскакивают. Мам, да блин. Возьми уже себя в руки.

Она сбежит в дом своего детства! В девичью комнату, где сохранились старая кровать, комод и зеркало, когда-то главный ее дружок.

Это же факт: никто так не заинтересован в тебе, как твое отражение.

– После Уайти что-нибудь осталось? Я имею в виду спиртное. Или ты все вылила?

– Да, я все вылила.

– Ох, мама!

Но я сейчас не мама. Постарайся это понять.

Беверли вынуждена уехать, обиженная, раздраженная, недовольная собой (ей так хотелось выпить!) и матерью, которая вылила папин дорогой виски в раковину непонятно за каким чертом. Через пять минут после того, как она покинула родной дом, она съезжает на обочину, чтобы позвонить Лорен и оставить ей голосовое сообщение мученицы.

Я же тебе говорила, наша мать совсем потеряла голову от скорби, уже который месяц не в себе, обошлась со мной грубо, папа просто не узнал бы ее в старой, несвежей одежде, растрепанную, диковатую, седую… она окончательно поседела… он ведь так гордился тем, что она молодо выглядит. Представляешь, уже середина дня, а она еще не накрасилась и ходит в домашних тапках! Не позволила мне разобрать письма и папину одежду. Отказалась поехать со мной за покупками. А когда я пригласила ее на воскресный обед с внуками, она вообще не прореагировала. Скорбь – это понятно, но не до такой же степени! И она не обращает внимания на бедного Лео Колвина, такого симпатичного, настоящего джентльмена, а он в нее влюблен, и он богатый, а значит, не гонится за ее деньгами, как какой-нибудь другой мужчина. Мне звонят ее подруги, у них точно такие же ощущения, Джессалин не до них, она не отвечает на их звонки. Лео Колвина она воспринимает как что-то само собой разумеющееся, в результате она оттолкнет его от себя, и что тогда? Она превращается в старую седую эксцентричную дикарку! Джессалин Маккларен, еще недавно кто бы мог подумать! Я считаю, что нам пора вмешаться. Лорен, черт побери, это серьезно! Только попробуй мне не перезвонить!

Снегопад. Утром возле дома следы животного.

Джессалин обнаруживает их, выйдя на заднюю веранду, чтобы насыпать птичий корм в кормушки. Одна дорожка следов какого-то существа (размером с собаку), которое поднялось по ступенькам и прошлось по веранде, словно хотело заглянуть внутрь сквозь застекленные раздвижные двери.

А еще покружило вокруг дома, как будто слепо искало лаз, чтобы проникнуть в дом.

В последнее время тремор в левой руке Лео Колвина заметно усилился. А в Джессалин проснулась жалость. Она готовилась к долгому уходу за мужем после выписки, воспринимая период реабилитации как некое романтическое приключение, и сейчас, лишенная этого опыта, она все чаще посматривает с участием на мужчин в инвалидном кресле и стариков-инвалидов. Но этих бедолаг всегда обхаживают жены, и они вряд ли их отдадут в чужие руки.

Вот и хорошо, что так все закончилось, душа моя. В каталке я бы сделался невыносимым, и ты меня в конце концов возненавидела бы.

– Уайти, ну что ты такое говоришь…

От одной этой мысли ее всю передергивает. Нет, нет и нет.

Она купила брошюры и книги с деловыми, утилитарными названиями: «Руководство по уходу за больным после инсульта», «После инсульта: помощь пациентам и сиделкам», «Возвращение после инсульта к нормальной жизни: несколько советов». Она заинтересовалась вечерними курсами в муниципальном колледже для будущих сиделок.

Лео Колвин и правда очень милый. Хотя она испытывает к нему не больше чувств, чем к манекену, выброшенному на свалку, нельзя не признать, что он привлекательный мужчина для своего возраста, щедрый, временами остроумный. Как любят повторять ее дочери, джентльмен. И трогательно, что она ему нравится.

Лео периодически заговаривает о своих «резиденциях». Квартира с двумя спальнями в кондоминиуме в престижном жилом комплексе для пенсионеров, с видом на реку Чатоква; охотничий домик в долине Кин, в Адирондакских горах; «почти выходящий на залив» кондоминиум в Сарасоте, Флорида. Лео из тех местных жителей, которые проявляют повышенный интерес к Войне за независимость, поэтому его восхищает дом Форрестера, и он был бы счастлив оказаться в таком доме, где живет память о генерале Джордже Вашингтоне.

Если другие спрашивают вдову из праздного любопытства, собирается ли она продавать дом, то лицо Лео Колвина выражает настороженность и боль. «Джессалин, вы же не намерены продавать дом? Я надеюсь, что нет». Он нервно соединяет руки, сдерживая тремор.

У него Паркинсон? Или тремор «доброкачественный», не являющийся симптомом чего-то серьезного? Джессалин сделалась более участливой. Через год-другой ему может понадобиться женский уход.

Вдова, вдовец. Адская парочка!

Трогательно, с какой тщательностью он одевается перед их совместными выходами на званые ужины, где они неизменно сидят бок о бок. «Джессалин, смотрите! Наши карточки стоят рядом». Он щурится, нет ли, случайно, какой ошибки, еще, не дай бог, она окажется на другом конце стола. На Лео некогда элегантный, но слегка траченный молью фланелевый пиджак, галстук-бабочка в горошек (Уайти бы презрительно хмыкнул) и сравнительно неплохо выглаженные брюки (почти), в одном стиле с пиджаком. На ногах чаще всего мокасины с кисточками и черные носки. Как всегда, из нагрудного кармана торчит носовой платок, а на самом кармане закреплен загадочный значок с пересекающимися треугольниками (пирамидами?), говорящий о его принадлежности к тайному братству, в котором (насколько ей известно) Джон Эрл Маккларен не состоял. (Хотя кто знает. Уайти презирал всякие тайные общества, за исключением своего бойскаутского Ордена стрелы. А в это братство его могли принять по чисто профессиональным соображениям. О чем он даже забыл упомянуть в семье, а значок куда-то засунул.)

Жидкие бесцветные волосы Лео аккуратно зачесаны. От него пахнет чуть терпким лосьоном для бритья или одеколоном. Он, как ей известно, старый республиканец, но не такой гибкий, каким был Уайти (например, голосовал за Обаму). Про таких, как Лео Колвин, ее покойный муж говорил: «Республиканец – это тот, кто нанимает других, чтобы они делали за него его работу. Полицейских, военных, адвокатов».

Лео твердо верит: чем меньше правительства, тем лучше. Зачем регулировать семейный бизнес? Он не одобрял Клинтона. Он не одобрял популизма в политике. У него «были сомнения» по поводу женщин в высоких публичных кабинетах и в судебной власти. Однажды Уайти назвал его в лицо «белым англосаксонским протестантом-республиканцем выдержки 1950 года». Лео рассмеялся, польщенный такой оценкой.

И вот Лео говорит ей в замедленной манере, словно обращаясь к больной:

– Дорогая Джессалин… вы подумали… о моем завуалированном предложении?..

Завуалированное предложение? О чем это он?

– Наши потери… у нас столько общего, между нами на протяжении многих лет существует такая «связь»… я жертвовал на мэрскую кампанию Уайти… мои дети восхищаются вами! Они в восторге оттого, что мы «видимся»… и оба постоянно передают вам приветы!

Лео говорит в сильном возбуждении, а Джессалин вдруг представила себе, как его взрослые дети, которых она уже сто лет не видела, обращаются к ней с мольбой: Возьмите уже на себя заботу о нашем дорогом отце, Христа ради!

Чтобы немного поумерить его пыл, она сообщает Лео, что толком не может распоряжаться своим наследством. Уайти оставил ей деньги в «доверительном управлении», которое ежеквартально выплачивает ей фиксированную сумму. Если же ей понадобятся бóльшие суммы, то это будет решать душеприказчик, его старый друг-адвокат.

– Я не смогу вот так просто взять миллион, а тем более пять или десять. Уайти все продумал. Одна из моих дочерей назвала его завещание «цепями на ногах».

Это сардоническое замечание Лорен вызвало у всех легкий озноб. Джессалин сама удивляется, что сейчас вспомнила ее слова.

Лео на секунду потерял дар речи. Удивлен? Шокирован? Условиями завещания или пугающим зрительным образом «цепей на ногах»?

Разочарован, что она не имеет доступа к большим деньгам или сочувствует ей, не заслужившей настоящего доверия со стороны супруга?

– Дорогая Джессалин… Но ведь это ужасно…

Лео берет ее руки в свои, желая утешить. Он что-то обдумывает.

– Доверительное управление можно оспорить. Это временная мера, и она вас ни к чему не обязывает, просто нужен хороший адвокат. – Он говорит твердо и решительно, таким она его еще не слышала.

Он хочет докричаться до Уайти. Лео бросает ему вызов!

В жизни они не конкурировали. Между ними был такой разрыв в смысле успеха, что о соперничестве не могло быть и речи. Вот почему этот (запоздалый) вызов выставлял Лео в новом свете.

Перед тем как откланяться, Лео берет хозяйку дома за плечи и, неуклюже согнувшись, припечатывает ее губы – едва теплый ватный поцелуй, от которого ей хочется расхохотаться, как двенадцатилетней девчонке.

– Спокойной ночи, дорогая Джессалин!

– Спокойной ночи… Лео.

Она быстро запирает за ним входную дверь. Что происходит? Как она могла такое допустить? Остается лишь смутно надеяться на то, что никакого ее согласия в подтексте пока не было. Она трет онемевшие губы. В воображении возникает картинка: бурлящая река, покрытая пеной, а в толще воды барахтается какое-то живое беспомощное существо… куда оно плывет?

Ночью, лежа без сна, она ждала остроумной желчной реплики от Уайти, которая бы подытожила этот вечер, но так и не дождалась.

– Для зимнего сквоша.

– Тыквенного. С орехами.

Вирджил принес ей большую тыкву овальной формы, похожую на булаву, не сказать чтобы красивую, с твердой коркой, грязноватого цвета. Ох и тяжелая, вроде ее сердца.

– Ох, Вирджил! Спасибо тебе. Какая красота…

Он смеется – настолько неискренне это прозвучало. Ей только и остается, что посмеяться над собой.

Великодушная Джессалин Маккларен. При виде на редкость уродливого овоща или такого же уродливого ребенка ее единственная возможная реакция: Красота!

– Мама, готовить ее не обязательно. Можешь с ней ничего не делать. Считай, что это такое «художественное произведение» с нашей фермы.

– Я знаю, что такое тыквенный сквош, Вирджил. Я делала его с миндалем, корицей и коричневым сахаром. Он вам нравился. И Уайти тоже.

Говоря «вам», она имеет в виду детей. Собирательное «вам».

– Я не смогу остаться на ужин…

– А разве я тебя пригласила? – Такой легкий щипок.

Вирджил улыбается, но как-то неуверенно. Чего он больше хочет? Уйти или остаться? Каждый час его жизни проходит в таком вот замешательстве.

Младшенький, заставляющий ее сердце учащенно биться (от озабоченности? отчаяния? страха? любви?), стоит посреди кухни, не сняв великоватую ему куртку и вязаную шапочку, похоже приобретенную на дешевой распродаже. (Так и есть.) Его юношеская кожа покрылась красными пятнами от мороза, слезящиеся глаза избегают прямого контакта. Редкая палевая бородка, кажется, отросла. Нечесаные спутанные (более темные) волосы прикрывают (изношенный, не совсем чистый) воротник. Хотя Вирджил живет всего в нескольких милях от родного дома, он давно не навещал мать.

Почему? По кочану. Лучше не спрашивать.

Ему нельзя позвонить, жалуются сестры. И сам не звонит.

(Конечно, при желании он может у кого-то одолжить телефон. Но обзавестись собственным он по своей упертости не желает, дабы его не доставали домашние.)

С тех пор как в девятнадцать лет Вирджил уехал от родителей, он заглядывает в дом как бог на душу положит. Если пообещал, то ищи-свищи. Уайти так раздражало «хипповое» поведение младшего сына, что Джессалин предпочитала не говорить мужу, когда Вирджил днем заезжал или не заезжал. Она не считала это обманом, скорее способом защитить того и другого.

Мать защищает сына от отца. «Классика жанра?» – спрашивает она себя.

Она давно оставила надежду, что Вирджил исправится. С таким же успехом можно рассчитывать на то, что крендель способен раскрутиться.

Но сегодня он ее удивил. Около полудня выглянув в окно, она увидела подъезжающий по обледенелой дорожке джип и озадачилась: вроде ни у кого из ее окружения нет такого.

Даже у Тома. Хотя джип – это в его стиле.

Оказалось – Вирджил! Одновременно смущенный и (втайне) гордый.

– Он подержанный, мама. Купил с рук. Чтобы зимой проще было добираться к вам и ни у кого не одалживать.

Можно подумать, она его в чем-то обвиняет.

Джессалин считает покупку в высшей степени практичной и разумной. Пустил завещанные ему деньги на хорошее дело. Дальше надо купить смартфон. Записаться на прием к дантисту. Повзрослеть.

Вирджил избегает разговоров о деньгах. Потребности у него минимальные. Но время от времени он намекает на необходимость что-то перечислить в ту или иную благотворительную организацию – «Зеленые акры», «Пожалеем животных», «Спасем Великие озера», – и Джессалин, как правило, ему не отказывает.

(Уайти про это ничего не знал. Ей приходилось прибегать к специальной стратегии для перевода денег с их текущего счета.)

– Как дела, Вирджил? – спрашивает Джессалин словно невзначай. Только так должна мать интересоваться делами взрослого ребенка.

Его как будто передергивает. Он словно хочет сказать: Да кому это интересно? Вирджил не существует.

– Ты уверен, что не можешь остаться на ужин? Я приготовлю тыквенный сквош с орехами.

– Боюсь, что нет.

Рот дернулся, словно он готов был сказать «да».

(Тогда почему не сказал? В этом весь Вирджил!)

Джессалин не давит, как в уже далекие времена. Ты уверен? Куда ты так торопишься? Ей хорошо знаком этот издерганный взгляд. Сын ей напоминает дикого зверя, которого удалось немного приручить, но он все никак не может привыкнуть к ошейнику и короткому поводку.

Сказав, что не останется на ужин, – и заручившись молчаливым согласием матери, – Вирджил заметно расслабился. Расстегнул молнию и повесил куртку на стул. Остался в заляпанной краской прозодежде поверх фланелевой рубашки с грязными манжетами. Но даже идущий от сына мускусный запах дорог матери, наполняет ее сердце радостью.

Вирджил не решается спросить мать, как дела. Боится услышать очевидный ответ.

Я в отчаянии. Мне больно дышать. Отпустите уже меня наконец. Мне без него так одиноко.

Нет, Вирджил не может задать ей такой вопрос. Стоит ему только мысленно произнести слова «Папы нет, он ушел», как у него начинаются перебои с сердцем.

Джессалин так рада сыну! Она часто о нем думает.

Как и он о ней.

Она импульсивно прижимает его к себе. Хотя его обдает приятной волной тепла, Вирджил, как подросток, чуть съежился и растопырил руки (мол, я тут ни при чем), как огородное пугало. Хотя бы не отстранился, и на том спасибо.

Какой же он худой! И как вытянулся. Мать понимает: он боится, что она сейчас заговорит об отце.

Она опережает извинения Вирджила, что он давно ее не навещал:

– У меня все хорошо. Я снова начинаю волонтерскую работу в библиотеке. И в больнице, с понедельника. Уже пора.

Пауза. Это правда, про волонтерскую работу? Джессалин вернулась к работе по полдня в городской библиотеке, где она выдает книги и DVD и иногда читает вслух дошколятам во время «Часа живых историй»? Но вряд ли она вернется волонтером в информационную службу городской больницы, где ежеминутно все будет ей напоминать о больничной палате на пятом этаже с трупом мужа. Глаза полуприкрыты, губы слегка приоткрыты. О господи.

– Завтра я собираюсь перебрать папины вещи. Пора уже. (Пора? Может быть.)

Вирджил спрашивает, не нужна ли ей его помощь.

А в глазах уже написан ответ: Скажи «нет». Ну пожалуйста.

– Спасибо, но, думаю, сама справлюсь. Еще не решила, когда точно начну.

Сознание отключилось. Такое ощущение, что тебя буквально трясли, как куклу, – стучали зубы, мозг колотился о черепную коробку. И все мысли куда-то улетучились.

Вирджил прерывает неловкое молчание вопросом, нельзя ли чего-нибудь выпить. Он достает из холодильника грейпфрутовый сок и наливает в свою любимую старую кружку бирюзового цвета – последнюю из набора в двенадцать штук, купленного в «Таргете».

(Уайти всегда настаивал на том, чтобы Джессалин отоваривалась только в лучших магазинах. Она с ним не спорила, но многие вещи покупала в сетевых магазинах, таких как «Таргет», «Хоум депо» и «Джей Си Пенни», только муж про это ничего не знал. Какие классные кружки! – была его первая реакция.)

Джессалин накладывает (простой, обезжиренный) йогурт в плошку. Нарезает туда банан, сверху мюсли и корицу. И ставит перед Вирджилом, который с жадностью набрасывается на еду.

Она подает ему бумажную салфетку, и он машинально заталкивает ее за воротник.

Накормить сыночка – материнская забота.

Вирджил-нелюдим даже не в силах поблагодарить мать. Почему он такой странный? Она испытывает к нему любовь и страх за него. Он ведь ищет любви и заботы, но при этом всех сторонится. И в детстве был таким в теплой семье Маккларен. Впрочем, Вирджил умеет быть обаятельным, даже соблазнительным, как с женщинами, так и с мужчинами, хотя к последним он, кажется, равнодушен. Способен на экстравагантные шутки. Джессалин видела, как женщины и молодые девушки поглядывают на него в публичных местах, как его некрасивое лицо внезапно хорошеет, зажигается внутренней энергией. В такие минуты он вызывает интерес даже у мужчин.

Отсутствие с его стороны всякого интереса к девочкам в школе порой заставляло мать задуматься.

Ну разве что он умело скрывал свой интерес. Скрытничал.

Обычно Вирджил производил впечатление обидчивого замкнутого человека. Вроде субъекта, шкандыбающего в тесных туфлях, но стоящего на своем из презрения не то к сволочным туфлям, не то к самому себе.

Или к родителям, навязавшим ему эти туфли.

Джессалин спрашивает, не хочет ли он добавки, и Вирджил задумывается – да? нет? – словно не он должен решать. Посмеявшись, она снова наполняет плошку.

К такому поведению его «поощрила» мать, считает Лорен, и тут она права. (Вот только не догадывается, что ее колючий характер является следствием того, к чему ее «поощряли» родители.) А какая альтернатива? Для Джессалин это всегда было загадкой.

Будь Уайти более терпимым и не таким предвзятым, все сложилось бы иначе. Но она не могла допустить, чтобы Вирджил был менее любим, чем остальные дети.

Вот кого не надо было баловать, так это Тома. Он умел сам себя баловать.

Какое удовольствие видеть на кухне младшего сына! В принципе Джессалин «никто не нужен», ей хорошо одной с Уайти, то есть со своей печалью. Но Вирджил – исключение.

Когда он бежал из Хэммонда сразу после похорон, она его отлично поняла.

Ее дочери и старший сын Том непременно спросили бы, чем она питается, готовит ли что-то себе или довольствуется чем придется (тем же йогуртом и мюсли). А вот Вирджил никогда не спросит.

Мать олицетворяет силу. Нельзя ставить силу под сомнение.

– Как поживает… Сабина, правильно?

Вирджил хмурится и передергивает плечами. Мать прекрасно знает, как ее зовут.

– Нормально, насколько мне известно.

– Она по-прежнему живет на ферме?

– Иногда.

Джессалин так и подмывает спросить: Ты с ней встречаешься? У вас роман?

Она все не может расстаться со своими фантазиями: Вирджил влюбится и женится, найдет наконец кого-то (не важно кого!), кто будет его любить и заботиться о нем, как она. Тогда и умереть не страшно.

(Услышав такое, Уайти пришел бы в ярость. Не глупо ли – связывать собственное счастье с благополучием кого бы то ни было и считать свою миссию выполненной!)

Ты не должна так думать. Она как будто слышит тихий голос Уайти.

– Привел бы ее как-нибудь на ужин… было бы весело.

– Не думаю, мама. Сабина и «веселье» как-то не очень сочетаются.

Он сопровождает эти слова мстительным смешком.

Джессалин с ним соглашается. И вспоминает другую его подружку или, скорее, друга… как ее звали?

– Полли, – напоминает он задумчиво.

– Ну да, Полли. Как она?

Полли была тот еще фрукт, жесткая, неудобная. Помощница ветеринара, волосы бобриком, в джинсах и туристических ботинках, с татуировкой орла на левом запястье, на которую Уайти с удивлением пялился во время нескладного воскресного ужина (как он позже объяснил жене, не столько на тату, сколько на само запястье, не уступавшее в размерах его собственному). Крупная девица, ничего не скажешь.

Сын и мать сейчас вспоминают это с юмором. То, как Полли выговаривала Маккларенам-мясоедам: «Вы отправляете в рот то, что когда-то было живым существом. Вроде вас». Она смотрела на них как на монстров.

Вирджил извинялся перед гостьей:

– Полли, я должен был тебя предупредить. Как я мог забыть…

И ведь такое невинное имя – Полли! Маккларены с трудом сдерживали улыбки.

Чувствуя свою ответственность как хозяйка и как мать, Джессалин робко пробормотала в ответ:

– Вот такие мы… обычные люди.

Это прозвучало так беспомощно, она выглядела такой виноватой!

– Мама, зачем ты извиняешься? – резко встряла Лорен. – Она просто грубая.

Лорен была довольна тем, что спровоцировала разборку, за которую ее никто потом не обвинит.

Полли за словом в карман не полезла:

– Лучше я буду грубая, чем плотоядная.

– А я лучше буду плотоядная, чем грубая.

Полли в ярости вскочила. Невзирая на разборку (которая произошла вскоре после начала застолья), она успела слопать еще теплые сдобные печенья и большую порцию батата с грибами. Даже покидая комнату, она продолжала жевать. Вирджилу ничего не оставалось (объяснил он позднее), кроме как побежать за ней.

Уайти выглядел скорее удивленным, чем оскорбленным. Он ни слова не сказал дерзкой гостье, что на него не похоже, и только после ее бегства вместе с Вирджилом не удержался от смешка и последовавшей затем ремарки:

– Кое-кого следовало бы поучить хорошим манерам.

Как потом выяснилось, Полли была уже не девушкой, а двадцатишестилетней женщиной, старше их сына. Она работала у них на ферме, ухаживала за кабанчиками и бычками.

Джессалин и Вирджил со смехом вспоминают Полли. Мать считает, что нехорошо вдвоем посмеиваться над этой дурнушкой, но главное – быть с сыном заодно.

Вирджил фальцетом копирует жалобные слова матери («Вот такие мы… обычные люди. Простите нас»), за которые Уайти и дети годами ее высмеивали.

«Неужели я так говорю? Это у меня такой голос?» – недоумевает Джессалин.

– Я не говорила «простите нас».

– Разве?

– Это присочинил Уайти.

Уайти всегда сочинял. Половина семейных историй родилась из заурядных событий, которым он придал высокопарный оттенок.

После чего было уже невозможно восстановить это событие.

– Смешно, правда? Ухаживать за кабанчиками и бычками. Но Полли делала это как никто.

Вирджил продолжает смеяться над Полли. А у Джессалин такое чувство, словно она предала сестру. Она спрашивает, что стало с Полли, но он с вызовом передергивает плечами, как и в случае с Сабиной:

– Понятия не имею.

Они долго молчат. Оба вспоминают его старых подруг.

Вирджил спрашивает, нет ли для него каких дел по дому, может, надо что-то отремонтировать, у него в джипе лежат рабочие инструменты. Для него это обычное дело. Матери приятно, что ради нее он на все готов… главное, чтобы его ни о чем не просили. Джессалин, как и Уайти, хотела, чтобы сын подрабатывал слесарем или плотником, имея такие навыки. Но нет, Вирджил ведь у нас художник и буддист, а не наемный рабочий, поэтому свой день он посвящает искусству и медитации (звучит благочестиво, с оттенком лицемерия).

Талант ремонтника впечатлял Уайти, который был на такое не способен. Но он даже похваливал Вирджила с неприкрытой иронией: Наш сын мастер на все руки. Если что, он не пропадет.

Вирджил гордится тем, что он рукастый. Привинтить к ящику отвалившуюся ручку, устранить протечку, поменять перегоревшую лампочку на потолке, до которой матери не дотянуться. Он уже готов уйти, но задерживается перед доской объявлений. (Ни одной его фотографии! Мать это очень расстраивает, но она держит рот на замке.)

Вирджил изучает одну из пожелтевших газетных вырезок со снимком отца. Джессалин издалека не разобрать, какую именно, а подойти ближе она не решается.

Эту доску она знает наизусть. С закрытыми глазами может воспроизвести каждое фото, год за годом.

– Тебе точно не нужна помощь, чтобы разобрать папины вещи?

– Нет! Точно не нужна.

Она содрогается при мысли, что таким интимным делом будет заниматься вместе с сыном. Даже с сыном.

А может, просто не желает делить Уайти ни с кем? Сама будет трогать, гладить каждую вещь…

Что с нами стало?

Вирджил беспокойно расхаживает по нижнему этажу. Куртку уже надел, но молнию не застегнул. Вязаная шапочка засунута в карман. Он как ребенок, не знающий, хочет ли он уйти или остаться.

Она не собирается его уговаривать. Ей и одной хорошо!

Да пусть уходит. Для нее каждый раз облегчение, когда (выросшие) дети ее покидают и никого не надо упрашивать остаться.

Так всем проще.

В прихожей Вирджил обнаруживает последний букет от Лео Колвина. Десяток роскошных белых и желтых роз, которые уже начали подвядать. Джессалин поставила вазу с цветами на стол и забыла про них. Несколько дней не меняла воду.

– Люди до сих пор присылают цветы в память об отце? Как же они его любили, подумать только…

– О да, – подтверждает мать. – Конечно любили.

Он спрашивает, кто прислал этот букет. Она говорит, что уже не помнит.

(Не стоит ему говорить про Лео Колвина. Это не те отношения, которыми можно гордиться. Она боится ранить его чувства. Кто знает, может, даже выйдет за него замуж… чтобы выйти из летаргического сна… из трусости… да просто чтобы ублажить несчастного. Вирджил, скорее всего, ничего не знает про этот постыдный замкнутый круг. Сестры его не посвящают, и слава богу!)

А меж тем он перешел в заброшенную гостиную. Кажется, что даже кружащаяся в воздухе пыль стала гуще.

Остановившись у дальнего окна, Вирджил кричит матери:

– Смотри, лис у речки!

Лисы здесь не редкость, и тем более на Медвежьей горе, где живет Вирджил, но отчего-то он обрадовался, точно подросток.

К тому времени, когда мать подходит к окну, зверя уже толком не разглядеть. Но двигается он не такой трусцой, как лисица.

Койот? Рысь?

Зверь скрылся на соседнем участке среди густых сосен.

– В детстве я выглядывал по ночам из окна спальни. Филины кричали, как младенцы, помнишь? У меня стыла кровь. Они охотились до самого рассвета. А мы потом находили клочья шерсти и перья в крови, обглоданные кости…

И этим ему запомнился родительский дом? Джессалин пробирает до костей.

Вирджил признается, что он плохо спит.

– Думаю о том о сем. Мозг словно охвачен пламенем.

Джессалин не говорит: Я знаю. Зачем присваивать себе чужую бессонницу, так похожую на ее собственную?

– Днем все в порядке. Но стоит только лечь спать, и перед глазами начинает прокручиваться что-то вроде фильма о Второй мировой войне с воздушными бомбардировками… Может, мне легче было бы уснуть в моей детской комнате? Я прихожу сюда и оказываюсь в другом времени… словно проваливаюсь в шахту без лифта. Нет, это не очень хорошая идея. Однозначно.

У Вирджила смежаются веки. Язык еле ворочается. Он клубочком сворачивается на кушетке и, положив голову на руки, через минуту засыпает. Лишь несколько часов спустя, ближе к сумеркам, Джессалин слышит, что он зашел в ванную.

И вот он появляется в кухне, самом теплом помещении прохладного дома. Он возбужден.

Впервые ему приснился Уайти!

Он открыл глаза (во сне)… а на кушетке, глядя на него, сидит отец.

– Я сказал: «Привет, папа. Что ты тут делаешь?» Таким детским голосом, чтобы скрыть изумление. Ну и чтобы он не догадался о своей смерти. Он-то был уверен, что жив курилка. Ты же помнишь папу: он не любил чужих сюрпризов! Его ответа я не расслышал. Он что-то говорил, но все слова тонули. Губы шевелились, но доносились только бессвязные звуки. Тогда я сказал: «Все спрашивали, где папа». У меня сдавило горло. Главное, не заплакать, иначе он поймет, что умер, и это все испортит. Когда я проснулся, долго даже не мог пошевелиться. Мне предстояло понять онтологический парадокс, мама. В этом смысл моего сна. Папа мне все объяснил… без слов, чувственно, словно музыкой. Как я – помнишь? – когда играл ему на флейте. Это уже не музыка, а дыхание, воздушные волны. Вибрации. Если бы дух перемещался в пространстве, то вот так… как зыбь. Папа мне все объяснил без лишних слов. О чем-то таком было написано в его книге. Помнишь, как он читал в гамаке? Мы к нему подкрадемся, а он спит! Но папа, по крайней мере, старался. В отличие от многих. Иногда он просматривал мои университетские учебники. Не задавая никаких вопросов. Ему было интересно… Платон, Аристотель, Спиноза. Он был особенный, хотя изображал из себя обычного человека. Говорил, что не собирался идти в бизнес. Не мне лично, но я знаю. Его помазанником был Том… таким и остается. Но сейчас-то папа говорил со мной. Объяснял, чтó мы должны знать. Если мы с тобой находимся в этом доме, мама, то почему бы и ему не быть где-то здесь?

Вирджил говорил увлеченно, и она не всегда поспевала за его мыслью.

– Или так: здесь и там.

О чем он? Вирджил никогда не говорил с ней на такие темы. (Или это Уайти говорит со мной через него? Такое возможно?) Джессалин слушает его со всем вниманием.

– Отсутствующие там, а мы здесь. Они тамошние, с нашей точки зрения. Но представь себе, что папа путешествует. Он может находиться в Австралии или в Японии. То есть здесь ты с ним не встретишься. Относительно тебя он там. Таким образом, сам факт, что папы здесь нет, не является качеством его существования, а всего лишь твоим восприятием его существования. Ты меня понимаешь, мама?

Джессалин глядит на вдохновенного сына, напоминающего ясновидящего, чей маленький мозг вместил в себя целый мир.

Она поражена, растеряна. Но в этом каскаде слов ей слышится нечто утешительное, чего ей так не хватало.

Она беспомощно улыбается и мотает головой:

– Нет. Но я постараюсь.

А между тем Вирджил остается на ужин. Может, даже останется ночевать.

Джессалин с удовольствием – она уже забыла, когда последний раз включала плиту или духовку, – готовит сквош, крем-суп из помидоров. В духовке Вирджил размораживает и потом поджаривает тосты из зернового хлеба, пролежавшего в морозилке с октября. Они вместе едят на кухне, за окнами уже ночь с отраженным, каким-то архаичным светом. Впечатление такое, будто за столом собралась вся семья по какому-то праздничному случаю.

– Если бы мы ели мясо, то остатки можно было бы вынести на веранду для лисицы, или кто там был, – в задумчивости говорит Вирджил.

Джессалин даже не знает, как отреагировать на это странное замечание, родившееся из ниоткуда и так же загадочно провалившееся в никуда.

– Да, это фамильная драгоценность. Но не ее.

Лео Колвин произносит «не ее» почти шепотом.

В смысле, не Мод, не его покойной жены.

Он положил кольцо на стол перед Джессалин так, что не заметить его невозможно.

– …сапфир, обрамленный маленькими бриллиантами. Белое золото, немного истерлось со временем. Можно подогнать под ваш палец у ювелира.

Конечно, она знает. Джессалин разглядывает изысканное кольцо. Такого большого сапфира вблизи она никогда не видела. Надо подавить в себе первый импульс – тотчас вернуть подарок.

Или я сначала должна его примерить? – спрашивает она себя.

– Не желаете… его… примерить? Чтобы убедиться…

Лео Колвин разнервничался, обе руки дрожат. И Джессалин чувствует подступающий озноб.

– Лео… мне кажется… не стоит…

Она произнесла это так тихо, что он не расслышал.

Он надел ей кольцо на средний палец правой руки вместо левой. И застыл в пароксизме смущения.

(А где Уайти? Она ждала его презрительной реакции с первой минуты, когда Лео Колвин впервые вошел в их дом, в синем спортивном пиджаке с медными пуговицами, мокасинах с кисточками, галстуке-бабочке, со значком на лацкане, чтобы сопроводить ее на званый ужин.)

– Прелестно! Я даже не сомневался.

У Джессалин так похудели пальцы, что ей пришлось снять подаренные мужем кольца для сохранности. И теперь это бросается в глаза: тонкие голые, обездоленные женские пальцы. Неудивительно, что Лео Колвин решил ей навязать свое кольцо.

Она его снимает и пододвигает к сидящему напротив гостю.

– Но это вам, Джессалин. В знак нашей дружбы…

– Не надо. Слишком…

– Вам… на память.

– Нет, Лео. Это неправильно.

– Неправильно? Но что мне с ним делать? – взмолился он, явно считая ее решение неразумным.

Она еще раз повторила, что это пока неправильно.

– Пока… Значит, в другой раз?

– Ну…

– Через пару месяцев? Тогда вы сочтете это приемлемым?

– Даже не знаю, Лео…

Он бережно берет в руки поистине великолепное кольцо, которое вызывает у нее отстраненное восхищение… но никакой заинтересованности или тем более желания.

Лео кладет кольцо обратно в обтянутую войлоком коробочку, которую прячет во внутренний карман пиджака.

– Вы правы, Джессалин. Время еще не настало.

Вот уже и март. Ее пугает стекающая с карнизов вода. На участке из затвердевшей почвы начинают пробиваться первые крокусы и подснежники.

Твою радость определяет твой самый безрадостный ребенок.

Неужели правда? Джессалин пытается понять: это приговор или призыв к действию?

Она не будет счастлива, если ее ребенок несчастен, или же обязана сделать все, чтобы она и ее дети стали счастливыми?

– Я ушла с работы.

София с вызовом бросает эти слова, едва переступив через порог. Ее белая гладкая кожа блестит, глаза истово моргают.

– Как, София? Почему?

Они обнимаются. Джессалин не перестает удивляться тому, как вымахали ее дети. Даже младшая дочь.

София старается сдерживать слезы. Мать тоже.

Первое, о чем думают дети, приходя в родительский дом: А где Уайти? Почему мама одна? Это читается в их глазах. В том, как они спешат скрыть за улыбкой чудовищную неловкость.

София на взводе, беспокойная, возбужденная. Ей есть что рассказать матери, но она это будет делать дозированно, с точностью ученого. Из всех детей София всегда лучше других справлялась с болью.

– Мама, ты посмотри на себя в зеркало!

Она старается этого не делать по возможности.

Дочь смеется, мать подхватывает. Что можно сказать о вдове, которая предалась скорби!

– Но какие у тебя красивые белоснежные волосы… только не мешало бы их причесать.

Джессалин догадывается, что ее отросшие до плеч волосы, наспех разделенные на пробор посередине, давно стали предметом горячих споров между старшими дочерьми и родственницами. Одни полагают, что ей следует их «покрасить» в мягкий серебристо-каштановый цвет, какими они были до октября; другие, меньшинство, держатся мнения, что пусть такими и остаются. А что бы сказал Уайти? – вот вопрос.

Обычно этот вопрос не проговаривается. Хотя Беверли и Лорен бестактно, как считает мать, произносили это вслух.

– Мама, ты словно стала меньше ростом. В чем ты ходишь! – София, с ее интеллектуальным презрением патрицианки к обуви и одежде, с ужасом уставилась на ее заношенные домашние тапочки на синевато-голых ногах. – В доме холодно. Надела бы, как я, теплые шерстяные носки.

Джессалин просто забыла их надеть, когда рано утром с рассеянностью лунатика натянула на себя шерстяные брюки, из которых не вылезает уже неделю, розовый кашемировый свитер, поистрепавшийся на манжетах, и слишком для нее просторный мужнин серый кардиган с закатанными манжетами.

– Дорогая, я надену носки. Просто отвлеклась. Столько разных мыслей в голове.

София глядит на мать с тревогой. Столько разных мыслей в голове? Уже который месяц!

Никак подумала: вдовьей жизни пришел конец. И это София, которую мать обожает! Конечно, Джессалин отдает себе отчет в том, что для детей вдова – это de trôp[13].

– Настоящая осада, – объясняет она дочери. – Я не успеваю обороняться. – Видя встревоженное, озабоченное лицо Софии, она спешно добавляет: – Нет, все под контролем, не беспокойся. Я заполнила все формы… справки по завещанию, налог на наследство. Я встречалась с Сэмом Хьюитом и его командой, подписала бумаги и чеки. У меня целая дюжина копий завещания. Осталось только… Сэм говорит, что это не срочно… перерегистрировать «тойоту-хайлендер» на мое имя. Ну и разобрать вещи Уайти, перед тем как их отдать в Армию спасения.

– С папиными вещами я могу тебе помочь. Хоть сейчас.

– Давай не сегодня.

– Раз уж я здесь…

– В другой раз.

У Софии с детства залегали голубоватые тени под глазами. У нее особый, несколько угловатый тип женской красоты, как будто смотришь через слегка искажающие линзы. Она всегда плохо спала из-за перевозбуждения, связанного с подготовкой к школьным экзаменам, с написанием работ, требовавших повышенной концентрации. За полночь Джессалин, проходя мимо и увидев полоску света под дверью младшей дочери, замирала, не зная, то ли постучать, то ли сделать вид, что ничего не заметила. (Как правило, она «ничего не замечала», а вот Уайти, если бы узнал, потребовал бы от Софии немедленно выключить свет и спать, «как все хорошие девочки».)

Мать и дочь вместе готовят еду в уютно освещенной кухне, чего в прошлом они почти не делали. Семейные ужины всегда были прерогативой старшей дочери Беверли в качестве главной помощницы.

Джессалин разогревает в микроволновке сквош, оставшийся после Вирджила. Софии нравится это блюдо с добавками корицы, коричневого сахара и йогурта.

– Ты ведь часто его готовила нам в детстве?

За ужином София выкладывает матери, что она решила уйти из института Мемориал-парк. Устроилась временно в другую биологическую лабораторию в Хэммонде.

– Она гораздо меньше, и зарплату урезали. Я знаю, папа меня бы не одобрил.

– Но почему ты оттуда ушла, София? Нам казалось, что тебе там очень нравится…

– Какое-то время – да. Лестно, когда тебя принимает на работу директор исследований для «Люмекса». Но после папиного ухода… мне стало тяжело туда приходить.

– Но почему?

– Наверно… утратила лабораторные навыки.

– Лабораторные навыки?

– Не могу больше мучить и убивать животных.

Мать тупо на нее смотрит. София замечает, как неровно разделены посередине на пробор ее белоснежные волосы. Словно она делала это наспех, даже не глядя в зеркало. А глаза у нее постоянно влажные. Это уже хроника – слезные протоки перестали нормально работать.

– Лабораторные животные. Их кормят для экспериментов. Другой жизни у них нет. Ты должна про это знать. И папа знал.

Знает ли она про это? Информация больше похожа на финансовые документы, которые она подписывает не читая.

Что Уайти знал и о чем не знал – для Джессалин это всегда было загадкой. Кажется, Беверли надавила на Стива (а как иначе), чтобы они поженились раньше, чем планировали, поскольку она залетела. Кажется, у Лорен случился нервный срыв на последнем курсе и поэтому она не приехала на День благодарения, а прорыдала в трубку. (Плачущая Лорен! Такое трудно себе представить.) Том попал в какую-то передрягу в Колгейте (или не он лично, а его университетское братство «Дельта каппа эпсилон»), и Уайти, в числе других отцов, покрыл судебные издержки, чтобы разрулить ситуацию; что именно произошло и сколько было потрачено, он ей не сказал, чтобы зря не расстраивать.

Деньги решают практически все проблемы. А переживания только мешают.

Он хотел, чтобы она им гордилась. А это проще делать, не вдаваясь в подробности.

– Лабораторных животных «приносят в жертву». В интересах науки. Без этого не может развиваться современная медицина. Я все понимаю, но… больше не могу в этом участвовать.

Приносят в жертву. Джессалин задумалась над этими словами.

– Не собаки, не кошки, мама. Не обезьяны. Крысы, мыши. Как будто крысы и мыши не страдают! – София горько смеется. – Лечение жертв инсульта было бы невозможно без экспериментов на животных. Нейронаука в основном работает с приматами, чей мозг похож на человеческий. Закупорка сосудов, кровотечения. Нейрохирургия. Ничем таким я не занималась – у меня нет достаточной подготовки. Никогда не вскрывала мозг обезьяны, чтобы сделать слайды. – София говорит об этом с дрожью в голосе, словно мысленно представляя себе тех, кто такое проделывал. Еще один смешок. Она с вызовом посмотрела на мать. – После ухода отца моя жизнь словно остановилась. Я должна… пытаюсь… выбрать другой путь.

Она влюбилась. В ее жизни появился мужчина.

Джессалин ободряюще улыбается. Но дочь намерена и дальше делиться новостями дозированно, осторожно.

Мать вправе прикасаться к ребенку. Джессалин пользуется своей прерогативой благоразумно и умеренно. Она аккуратно убирает прядку со лба дочери, который кажется ей горячим и влажным. У нее лихорадка. Она влюблена по уши.

С одиннадцати лет София привыкла хмурить красивый лоб. Сейчас белых морщинок почти не видно, но они уже не пропадут бесследно.

А вот морщины на лбу у Джессалин в последние месяцы проступают все отчетливее.

Материнское сердце полно желания вобрать в себя возбуждение и озабоченность дочери, свести их к нулю.

Прибрав в кухне, они решают одеться потеплее и погулять по участку при лунном свете.

Джессалин берет с собой фонарик. Большой фонарик Уайти, десятилетиями лежащий на полочке у кухонной двери.

Снег успел подтаять и снова замерзнуть. Морозный недвижный воздух. Уже не вспомнить, когда она последний раз вот так прохаживалась с любимой младшей дочерью, рукавица в рукавице.

Снег хрустит под ногами. Они спускаются по склону к подмерзшей речке. К маленькой пристани, которую Уайти почему-то называл «новой», хотя ей по меньшей мере лет десять.

– Том считает, что несколько недель назад кто-то устраивал здесь кемпинг. Сейчас, конечно, никаких следов уже не видно.

– Кемпинг? Здесь? Я сильно сомневаюсь.

Востроглазая София с ее скептицизмом ученого! Мать ее обожает.

Дочь забирает у нее фонарик и светит под ногами. На снегу видны следы какого-то животного. А чуть подальше, на треснувшем льду, валяется окровавленный комок то ли меха, то ли перьев. Все, что осталось от жертвы хищника.

София рассказывает матери, чем она занималась в научном институте последние два года: сначала вкалывала мышам раковые клетки, а потом вводила химикаты, блокирующие развитие опухолей.

– Я скучаю не столько по проекту «Люмекса», сколько по бывшим коллегам. По-моему, они все ненавидят то, что делают, но… это же «наука», она приносит результаты. Я рада, что нашла другую работу, которая сравнительно неплохо оплачивается. Думаю о том, чтобы вернуться в аспирантуру. В моей области все так быстро развивается. Если не шагать в ногу, то можно быстро отстать.

– Как ты можешь отстать… в твоем возрасте? Это же невозможно.

– Все меняется за несколько месяцев, а то и недель. В любом возрасте можно отстать.

Да. Джессалин с ней молча соглашается.

София говорит как-то рассеянно, словно думает о чем-то другом.

Матери хочется задать пару вопросов, но не в ее правилах влезать в личную жизнь.

– Твой отец порадовался бы, узнав, что ты возвращаешься в аспирантуру. Правильное решение потратить деньги, которые он тебе оставил.

Зря сказала. Правильное решение потратить деньги… звучит грубовато и слишком откровенно.

– Думаешь, папа этого хотел? Чтобы я вернулась в Корнелл?

– Я думаю, да.

Это слова ободрения, а не ложь. Джессалин не умеет лгать – ни своим, ни чужим.

Уайти разделил наследство на пять равных долей, честно и скрупулезно, не имея в виду, как каждый из пятерых детей будет использовать свои деньги. Сказал Арти Баррону что-то вроде: Провались оно все! Просто подели все поровну! И поехали дальше.

Их завещания были составлены вместе. Все равно как вдвоем сходили к дантисту залечить корневой канал. Уайти был торжественно напряжен. Джессалин не знала деталей его завещания, да и свое-то представляла себе смутно.

Не могу об этом думать. О дне, когда тебя уже не будет.

А ты и не пытайся. Пошли все к черту! Уайти засмеялся, схватив ее за руку.

София направляет луч фонарика на речку. Быстрая черная вода с кусочками льда. В неясном освещении луны. Что за слабые звуки? Уханье совы? Джессалин не сразу понимает, куда ее занесло, дрожащую от холода в старом пуховике мужа.

Вдова нередко, очнувшись, обнаруживает себя в незнакомом месте.

– Что папа обо мне думал? – спрашивает София.

– Что он о тебе думал? Папа тебя любил.

– Но он обо мне что-то думал? Кроме того, что я его дочь.

Джессалин подрастерялась. Не знает, как ответить. София слишком умна, чтобы отшутиться, как это можно с другими.

– Он считал тебя очень умной и красивой. Беспокоился, что ты слишком много работаешь и не оставляешь времени на себя.

В то лето София помогала своему профессору в лаборатории Итаки и домой приезжала всего один или два раза, и то ненадолго. Как будто вышла замуж за человека, которому мы не по душе. Уайти чувствовал себя задетым.

Не стоит размышлять о том, что думает один член семьи о других или что думал бы, не будь они родственниками. Вряд ли София навещала бы шестидесятиоднолетнюю вдову без докторского диплома, даже мало-мальски не осведомленную в науке, являющейся смыслом существования Софии, женщину, чье образование напоминает лоскуты некогда прекрасной ткани, да и те изъедены молью. Джессалин Маккларен на Олд-Фарм-роуд окружена такими же благополучными и благонамеренными людьми в износившихся одеждах допотопного образования.

В этой осаде, думает Джессалин, я потеряла все. Каждый день ей приходится как-то управлять своим утлым челном, чтобы одолеть опасный бурный поток.

Джесс, у тебя получится. Держись!

Но я так устала, Уайти.

Твоя дочь с тобой. Ведь это София?

Я устала…

Джесс. О господи!

– Мам? Все хорошо?

– Д-да.

Перестала ее слушать. Уже (почти) забыла, что София рядом и делится с ней чем-то важным.

(О чем они говорили? Джессалин не может вспомнить.)

– Пойдем домой, мама. Кругом лед, не поскользнись.

Она освещает заснеженную тропинку фонариком.

На задней веранде следы какого-то животного похожи на иероглифы, которые вдове еще предстоит расшифровать.

Перед уходом София спрашивает ее про Лео Колвина. В отличие от старших сестер, она совсем не в восторге от его присутствия в жизни матери. Память об отце для нее выше практических соображений.

– Лео мой друг. Он очень добрый, но при нем я себя чувствую тяжелобольной или безногой…

Джессалин не хватает сил закончить фразу.

– Беверли говорит, что он в тебя влюблен.

– Н-нет, я так не думаю. – Мать начала заикаться.

Влюблен! Чего только не скажут.

И как может она влюбиться в кого-то, кроме мужа?

– Единственное, что я помню, – это как Лео Колвин сидел за нашим столом, улыбался и говорил спасибо всякий раз, когда ему передавали какое-то блюдо. От благодарности весь лучился. После того как умерла его жена, вы с папой проявляли к нему истинное великодушие. Беверли утверждает, что он явно в тебя влюблен.

– Глупости. Как это может быть «явно», если до сих пор никто не заметил?

– Беверли заметила. Мне кажется, я тоже. То, как он на тебя смотрел за столом, когда мы здесь отмечали День благодарения.

Мать смущена. Ей хочется спросить: «А Уайти заметил?» Да нет, Уайти ничего такого не замечал.

Джессалин смеется. София подхватывает и вдруг начинает плакать.

Мать прижимает ее к себе:

– Родная, что случилось? Кто-то… ты с кем-то…

Постепенно София успокаивается и вытирает глаза салфеткой.

Можно подумать, что кто-то разбил ей сердце. Но нет, она признается матери в том, что счастлива.

– Так счастлива, аж самой страшно.

А мать про себя думает: Господи, только бы он не был женат.

Эта мысль пронеслась у нее в голове, как неуклюжий мотылек.

София смущена тем, что выдала себя, и больше не скажет ни слова. Кто бы ни вошел в ее жизнь, он не заберет ее отсюда. Она провела несколько счастливых часов с матерью, а теперь, вероятно, побудет счастливой с другим. Чье имя пока не прозвучало.

– Спокойной ночи, мама. Я тебе завтра позвоню.

Джессалин провожает ее. Ей так не хочется с ней расставаться.

Если дочь пока не готова к признаниям, значит дело за матерью.

Джессалин деликатно берет ее ладонь в свои руки и говорит:

– Это трудно объяснить. Я не уверена, что сама до конца понимаю. Уайти хочет, чтобы мы его любили, но не скорбели. Помнишь, он часто повторял: «Не стоит бросать деньги на ветер». Вообще тратить время впустую.

София встревожена. К чему это она? При расставании. С такой несвойственной для себя серьезностью.

– Видишь ли, София, если я нахожусь здесь… в этом доме и больше нигде… значит, там меня нет… и люди будут спрашивать: «А где Джессалин?» Да вот же я. Так почему не предположить, что Уайти тоже находится где-то… в месте, которое для него теперь здесь?

– Мама, что ты такое говоришь?

– Уайти часто не бывал дома. Он часами находился там… в офисе или где-то еще… а я была здесь. И сейчас я здесь, а он где-то там. Хотя иногда… он совсем рядом.

София могла бы подумать, что мать выпила лишнего, но она знала, что Джессалин не пьет. Дело плохо, мама ударилась в рассуждения и путается в алогичных постулатах примитивного философа, впервые для себя открывшего квазипарадоксы бытия и небытия, а также ограниченные возможности языка для их выражения.

– Сейчас про Уайти мы знаем только то, что его здесь нет.

Меньше всего София готова сказать вслух: Да. Папу кремировали, а его прах похоронили в земле.

Вместо этого она повторяет, что позвонит завтра. А сейчас матери лучше пойти спать.

– Спокойной ночи, мама. Я тебя люблю.

Уже из машины она видит силуэт стоящей в дверях матери, которая машет ей рукой, когда она отъезжает.

София вернулась домой окончательно расстроенная. Раньше ей казалось, что мать более или менее в порядке, – и вдруг она говорит такие странные вещи. Правда, бывали и раньше моменты, когда она вела себя так, словно кто-то (невидимый) стоял рядом и отвлекал ее внимание…

– Я беспокоюсь. Мне кажется, у моей матери нервный срыв. Сегодня она говорила такое… Впервые в жизни. Мама всегда в основном слушает. А сейчас она превращается в другого человека.

Алистер Минс сочувственно ее выслушивает. Порой сочувствие любовника Софию поражает, особенно если при этом он проявляет железную твердость. Он такой же волевой, каким ее отец был с мамой, и (как правило) такой же сдержанный, ненавязчивый.

– Это плохо?

– Да! Если мать превратится в другого человека, то мы, ее дети, перестанем понимать, кто мы такие.

Вдова, очнувшись, обнаруживает себя в незнакомом месте.

Много народу. Музыка, цветы. Оживленные голоса.

(Костюмированный бал? Нет.)

(Свадьба? Кто-то выдает дочь замуж, не иначе.)

– Миссис Маккларен, приветствую вас!

– Джессалин, хотите выпить?

(Газированной воды. Спасибо.)

Им невдомек, что вдова надула себя, как воздушный шарик. Не то лежала бы сейчас, окончательно сдувшаяся, тряпочкой на полу.

Ох, каких усилий ей это стоило! Утром она тащила из болота свое (влажное, мокрое) тело, словно перебирая веревку, чтобы наконец оказаться на (шатких) ногах. С трудом переводила дыхание, волосы прилипли ко лбу. Подкатывала мигрень, ломило челюсти. Не могла понять, почему этой ночью Уайти ее покинул. Разозлился из-за Лео Колвина?

Проснулась, дрожа от озноба. Аж зубы клацали.

Так, наверно, стучал бы зубами скелет, если бы его начали трясти.

– Уайти! Где ты?

Молчание.

– Мне так одиноко.

Молчание. На него это не похоже.

– Я так устала…

Уайти был человек настроений, это правда. Не то чтобы он на нее сердился, но гнев поселялся в душе, отчего он впадал в задумчивость, на ком-то срывался. Джессалин знала, как осторожно надо с ним обращаться в такие минуты, уважая этот его «тайный гнев».

Она сделала над собой усилие. Это то, чем постоянно приходится заниматься вдове.

Свадебная вечеринка, старые друзья семьи. Дети, можно сказать, вместе (или почти вместе) росли.

Дочь – однолетка Софии. (Они были школьными подругами? Уже не может вспомнить.)

Она протягивает руку не за содовой, а за белым вином.

В этом ярко освещенном месте, среди музыки, возбужденных голосов и смеха, среди настенных зеркал, в которых многократно отражается вдова с белоснежными волосами, ей единственной приходится предпринимать усилия.

Это жена Уайти Маккларена. Его вдова.

Что она здесь делает?

Почему она не последовала за Уайти?

Постыдилась бы, что еще жива.

Воистину ей стыдно. Продолжает жить уже который месяц!

Хотя могла бы им возразить: Я пыталась! Я пыталась покончить с этой никчемной жизнью, но Уайти мне не позволил.

Она скрывается в дамской комнате. В кабинке, где ее никто не увидит.

Ради этого позора вдова тщательно причесалась, со вкусом оделась: черное шелковое платье, черные туфли на высоком каблуке, шелковый шарфик неопределенной расцветки на шее (подарок Уайти). Ярко-красная губная помада на бледном лице. Острые скулы, сильно похудела. Самая элегантная из вдов, с белоснежными волосами до плеч. Прячется от людей.

Еще жива, еще жива, еще жива. Зачем?

– У меня есть лицензия, так что все законно.

Джессалин испугалась, обнаружив у Лео Колвина в бардачке оружие. Он попросил ее достать тряпочку, чтобы самому протереть запотевшее ветровое стекло, но ее рука наткнулась на нечто стальное и холодное.

Увидев лицо пассажирки, Лео произносит в свою защиту:

– Джессалин, если вы мне не верите, я вам покажу лицензию. Пистолет мне нужен для самозащиты и защиты моих друзей и близких.

Она в растерянности даже не знает, как реагировать. Глазам своим не верит.

Наконец она захлопывает бардачок, а Лео продолжает оправдываться:

– Гражданские волнения. Наркодилеры. Гангстеры. Помните, как на бульваре Питкерн черное хулиганье швыряло камни в окна машин? Мой отец называл их ниггерами.

– Ниг?.. – переспрашивает она в шоке.

– Ниггеры. Черномазые.

Лео выпячивает губы для большего правдоподобия. Она не понимает: это он так шутит и призывает ее посмеяться?

– Короче, негры.

– Лео, по-моему, это не смешно.

– А мне так не кажется.

Он покраснел, нахмурил лоб. Это их первая размолвка.

Похоже, что он от меня устал, думает она. Как и я от него.

Лео жмет на педаль газа, и машина рвет с места. Старый кадиллак с плюшевым серым интерьером, напоминающим внутренность гроба. Джессалин уже забыла, куда они едут… куда она согласилась ехать со своим компаньоном… на вечеринку, прием, фандрайзинг в театре или в бальный зал отеля, где разноцветные воздушные шары взмывают к высокому потолку и блондинка сладким голосом ведет «негласный аукцион», пока вдова мысленно ищет вентиляционную трубу или канал теплотрассы, через которые можно было бы незаметно улизнуть.

Уайти, ты где?

Долго мне еще все это выносить?

Забери меня к себе…

Он ее пожалеет. Это обещание?

Рядом с Лео Колвином она онемела. Хотя обычно Джессалин Маккларен способна сказать ему несколько теплых слов.

Лео ведет машину нервно. Он сильно расстроен. Эта его сторона – тонкокожий, недовольный, отбивающийся – до сих пор была от нее закрыта. Она испытывает облегчение! И он наверняка тоже.

Он сворачивает на подъездную дорожку и резко тормозит. Джессалин быстро открывает дверь и выходит, весело, даже ветрено бросая через плечо обомлевшему водителю:

– До свидания, Лео. Спасибо, что подвезли.

Больше никаких цветов от Лео Колвина! Джессалин с облегчением выбрасывает в мусорное ведро недельной давности букет с пожелтевшими свернувшимися лепестками, а вот вазу с пенистым рисунком пожалела.

Тщательно ее вымыв, вдова убирает вазу в шкафчик.

Раньше я такой не видела.

Она испытывает необыкновенный прилив энергии, счастья и готова уже сегодня приступить к разбору мужниных вещей.

Звонит телефон. На автоответчике звучит обиженный голос Беверли.

Мама! Что ты натворила?

Мама, возьми трубку!

Бедный Лео Колвин ужасно расстроен. Ты обошлась с ним грубо.

На тебя это не похоже, мама.

Ты нас сильно огорчила.

Ты наконец возьмешь трубку?

Мама, возьми трубку! Пожалуйста!

– Миссис Маккларен?

– Да, это я.

Новый доставщик цветов. Вообще фургон другой. Цветы от Геркулеса.

Молодой доставщик, по виду латиноамериканец, смотрит на нее в сомнении. Это хозяйка дома? На Олд-Фарм-роуд? Растрепанные седые волосы до плеч, неряшливые брюки, бесформенный серый пуловер с замызганными манжетами, никакой косметики, босоногая… стоит на пороге солидного старинного особняка.

Он принял тебя за домработницу, дорогая.

– Я миссис Маккларен, можете мне поверить. Спасибо!

Джессалин не хочется расписываться в получении, но она это делает. Есть подозрение, что это не от Лео Колвина.

Единственная белая калла. Красивый восковой цветок на длинном изящном бледно-зеленом стебле напоминает скульптуру. Уже в кухне Джессалин аккуратно снимает хрустящий целлофан.

С признательностью,

Ваш друг Хьюго

Хьюго? Кто бы это мог быть?

Запоздалые соболезнования от какого-то приятеля Уайти. Видимо, только сейчас узнал о его уходе.

(Но тогда почему с признательностью? – промелькнуло в голове.)

Приятель, знакомый, бизнес-партнер, мало ли. Наверняка вдова с ним сталкивалась, может, даже не один раз, при встрече сразу узнает, когда этот Хьюго подойдет к ней в публичном месте, чтобы пожать ей руку и сказать, как его шокировало известие о смерти Уайти и как им всем будет его не хватать.

Так она предпочитает думать.

Джессалин ставит почти метровый цветок в высокую хрустальную вазу на рабочий столик в кухне, чтобы тот был у нее на виду. Вдова в основном живет теперь в двух пространствах – наверху в спальне и внизу на кухне.

Эта калла особенная. Она источает тонкий и какой-то невыразимый аромат, сравнимый с чем-то смутным… то ли шепотом, то ли прикосновением.

– Уайти, я так больше не могу.

Она выходит из дому в одной из его курток и спускается с холма к речке. «А ведь ты этого не планировала», – оценивает она свое решение со стороны.

Сама удивляется своей решимости. И ноги уже не подкашиваются, твердо шагает в крепких ботинках по мокрой траве сквозь туман, чем-то похожий на выдохи.

Всю ночь дождь хлестал в окна. Раннее апрельское утро, пронизывающий холод, но небо уже светлеет, лучи пробиваются сквозь плотные тучи. Похоже на просвечивание яйца. Природа не может оставаться темной, если источник света достаточно мощный.

С речки доносится кваканье древесных лягушат. Новорожденные, думает про себя Джессалин.

Кажется, я никогда не видела этих диковинных существ.

Она натягивает на голову мужскую куртку. Прядка ломких седых волос застревает в молнии. Сама не понимает, зачем вышла из дому под эти пронизывающие порывы ветра.

Та еще ночка. Ее неизменно пугают предрассветные пробные птичьи крики.

Протока, взбаламученная глиной, впадает в озеро в четверти мили от этих мест. Есть что-то буйное в этом бурлении, верчении, перекатывании, словно плетутся сияющие шелковые нити, – радость неуправляемого пенистого лунатика.

В протоке, среди обломков, ей мерещится тельце какого-то животного. Уже унесло.

– Уайти, вот и пришел мой час.

Он не вправе от нее ждать, что она без него переживет эту весну.

Зиму она пережила. Зимний паралич. Снегопад – отупляющий, успокаивающий.

То, что время для нее не остановилось, кажется ей предательством. Вдоль забора зацвела форзиция, которую она посадила несколько лет назад. Уайти эти цветы нравились. Ей больно, что она их разглядывает, а он уже не может.

Она почему-то не ждала, что снег растает, что сосульки под карнизом так быстро истекут и исчезнут. Вдоль дорожки к дому зацвели нарциссы, гиацинты и ослепительно-красные тюльпаны, которые она когда-то посадила (теперь-то понятно) для него.

Крики лягушат, прежде радовавшие сердце, сейчас кажутся ей слишком резкими, раздражающими. Это уже перебор.

Она стоит возле речки в нерешительности, засунув озябшие руки в карманы мужской куртки и глядя на проплывающих мимо в глинистой воде безымянных существ.

Когда они только въехали в этот дом, Уайти построил небольшую пристань. Он редко пользовался гребной шлюпкой и байдаркой из-за своей занятости (как он утверждал). Несколько раз он вывозил жену на озеро. Шаткая байдарка наводила на нее страх. («Если будешь сидеть спокойно, лодка не перевернется», – шутил он.) Том больше других детей любил байдарку, на которой он часто плавал один или с друзьями. В одиннадцать лет он уплыл на озеро, несмотря на грозовые предупреждения. Когда разразилась сильная гроза, Уайти пошел вдоль берега, выкрикивая его имя, а Джессалин в трансе семенила за мужем. Хлестал дождь, сверкали молнии. Почти нулевая видимость. Они в ужасе думали, что байдарка перевернулась и их сын утонул, но, как выяснилось, он вытащил лодку на берег и пережидал грозу под деревьями.

«Почему ты не зашел в соседний дом и не позвонил нам, что с тобой все в порядке?» – позже напустился на него отец. В ожидании худшего они позвонили в полицию.

Спасатели доставили мальчика домой грязного и насквозь промокшего. Мать, рыдая, прижимала живого сына к себе, пока отец выговаривал ему за пофигизм и безответственность.

(Конечно, Уайти тоже испытал облегчение и после прижал к себе Тома. Но Джессалин больше всего запомнились отцовские попреки и заикающиеся извинения продрогшего сына.)

Как давно это было! Джессалин уже забыла, как она тогда выглядела (тридцать лет с небольшим), зато отчетливо помнит бешенство Уайти и виноватое лицо Тома.

Ты себе не представляешь, как мы с мамой перенервничали. Ты ведь мог утонуть!

Позже он никогда не вспоминал этот инцидент. Слишком болезненно.

Вскоре ураган снес их пристань. Уайти ее отстроил заново, но через несколько лет сильнейший ураган ее разрушил. Он снова ее восстановил, вот только их дети уже выросли и больше не горели желанием грести к озеру.

Нет, просто так я не сдамся! – мрачно шутил Уайти.

Пристань выглядит побитой, но (хочется верить) надежной. Джессалин осторожно ступает на доски, глинистые волны почти достают до подошв.

Озеро окутано туманом. Уже не вспомнить, когда последний раз Уайти брал ее с собой на лодке, не говоря уже о байдарке, чтобы увидеть закат.

Какими мы были счастливыми! Даже негодуя и трясясь от страха.

Бурлящая вода звучит в ушах все громче, громче. Лупит по барабанным перепонкам. Подкатывает мигрень. Она ее ждала, еще лежа в постели, переживая паралич раннего пробуждения в темноте, всего через несколько минут (ей так казалось) после того, как она наконец уснула, провалилась в счастливое забытье в объятьях Уайти.

Осторожно приподняла голову над влажной от пота подушкой… только бы не разошлись ледяные лучинки, застывшие ночью в ее мозгу, только бы не растаяли, как запекшаяся кровь.

Дорогая, даже не думай. Отступи.

Вероятность опасности он видит раньше, чем она.

Пристань ненадежная. Доски прогнили. Ты можешь провалиться, поранить ногу. Кровь, страдания, смерть. Только не это.

Ты нужна детям. Всем нам. Дорогая, ты меня слышишь?

Конечно. Она его слышит.

Накатывает мигрень. Джессалин стоит под высокими деревьями, небо светлеет, тучи тисками сжимают виски. Древесные лягушки устроили оглушительный концерт.

– Уайти, почему ты не даешь мне уйти? Я без тебя как потерянная. Я не могу одна.

Она закрывает глаза рукой – вот эта слепящая головная боль.

III. Без имени: Вдова

Апрель – июнь 2011

Мэкки-Нож

Это был одноглазый кот, уши в шрамах. Ветеран войн, отец 14 288 котят.

Гладкий мех, некогда цвета вулканического стекла, потускнел и стал черно-матового оттенка, как будто он в охотку долго валялся в пыли. Толстый хвост-обрубок, словно обломился кончик. Шерсть в ушах угольно-черная, а вот усы белые, обломанные, асимметричные. Его единственный здоровый рыжевато-коричневый левый глаз поблескивает в темноте. Хотя брюшко отвисло и мешочком болтается между лап, тело поджарое, мускулистое и упругое, словно резиновое.

Крупный, размером с поросенка, тяжелый, под двадцать фунтов[14]. Голова и лапы непропорционально большие, как и пенис, который в рабочем состоянии достигал нескольких дюймов и со своими множественными выступами, похожими на крючки, производил впечатление хватательного органа. Три лапы с толстыми подушечками – белые, а четвертая – черная. Когти все еще острые, но некоторые сломаны у основания. Кончик хвоста белый. Брюхо грязно-белое. Его беззвучное мяуканье больше походило на шипенье, при этом обнажались его пожелтевшие острые зубы. Иногда он встревоженно, с оттенком вопросительности издавал настойчивые звуки: Мррр? Мррр? Если его оскал был свирепым, как у рыси, то горловое мурчание напоминало музыку, исходящую то ли из утробы, то ли из искалеченной кошачьей души.

Этот мрр поразил Джессалин, когда она его впервые услышала. В первые секунды она не поняла, откуда доносятся эти звуки и что они означают.

Женщина обихаживала одноглазого со всем умением и терпением. На задней веранде выставила для него еду в двух тарелках – влажный и сухой корм, а также воду в большой пластмассовой миске, в которой (при желании) он мог вымыть лапы, усы и даже голову, что он и делал с удивительной опрятностью для такого уличного котища. Он часто испытывал жажду после очередной расправы с жертвой и ее солоноватой крови, но утолять ее не спешил. А вот на еду он набрасывался, даже не будучи голодным, и ел, пока живот не отвисал; это не было признаком беспечной неразборчивости, просто срабатывал инстинкт.

Наевшись, напившись и хорошо вымывшись, он обычно уходил к речке, чтобы отоспаться в зарослях, но иногда, проявляя бесстрашие, делал это в кустах рядом с домом, а со временем, окончательно осмелев, стал засыпать на веранде, но при первой же опасности, едва заслышав шаги, мигом улепетывал.

Постепенно одноглазый позволил женщине подходить к нему. Держался он царственно и скептически. Он был не из пугливых созданий, «впадающих в беспамятство» из-за пустяков, он не съеживался, не скалил зубы, предупреждающе не шипел. Он сразу давал понять о своем бесстрашии: шерсть на загривке вставала дыбом, отчего он становился еще больше. Его желтовато-коричневый глаз светился и всегда был настороже. В любой момент мог раздаться горловой рык, который он (кажется) не контролировал, но нередко вместо этого раздавалось почти неслышное мрр. А дергающийся короткий хвост можно было интерпретировать (по крайней мере, это делала хозяйка дома) как знак вопроса, а не проявление враждебности.

– Ксс! Ксс!

Ее тихий зов пробуждал в нем смутные воспоминания, когда он еще доверял существам вроде нее. Его мохнатое тело дрожало при мысли о ласковой руке. Он пребывал в нерешительности. Женщина понимала, что лучше не растревоживать его ласками, и ее уважительная отстраненность чем-то напоминала его собственную.

И вот однажды, после нескольких недель обихаживания, одноглазый позволил женщине слегка прикоснуться к своей голове. Тело задрожало, короткий хвост дернулся, но кот не зашипел. Не оскалился, обнажив пожелтевшие зубы, не выпустил в ее сторону острые когти. Он выстоял, не убежал.

Не в тот день, но вскоре он начал мурчать. Женщина была по-настоящему тронута. Она уже почти решилась на то, чтобы пригласить одноглазого кота в дом.

Мэкки-Нож. Не так ли его зовут?

Дразнилка

Много лет назад, когда дети были еще маленькими и доверчивыми, отец придумал для них дразнилку.

– Когда я умру… а это, ребятки, будет еще очень не скоро… я последую примеру великого Гудини.

– А что он такое сделал? – хором спрашивали они.

– Гудини пообещал: если существует загробная жизнь, то он оттуда сбежит и вернется в этот мир, чтобы люди узнали о существовании жизни после смерти.

– И что? Он вернулся?

Уайти добродушно над ними посмеивался.

– Нет, ребята. Гудини не вернулся. Он умер, и на этом все закончилось.

– А кто такой Гудини? – спрашивали они его напоследок.

Ярость

Мрачная Беверли звонит сестре. Ты возьмешь долбаную трубку, черт бы тебя подрал?! У меня важные новости, касающиеся нашей матери.

Ярость закипает в ней не хуже, чем в чертовой стиральной машине в подвале дома. Ко рту подступает тягучая черная желчь.

Она опирается обеими руками на белую нагревшуюся крышку стиралки, которая вся трясется, словно обезумела. Она затолкала слишком много постельного белья и грязных детских джинсов и тем самым вывела мотор из равновесия. Такое с ней уже бывало, и, кажется, пора бы сделать выводы, но нет, спешила начать, чтобы поскорей закончить и переложить все в сушку. Беверли ненавидела чертову стиралку… и себя вместе с ней.

Какая же ты сучка, доктор Маккларен! Почему ты мне не перезваниваешь?

Грязные словечки вылетают у нее изо рта похлеще, чем у ее детей-подростков. Словечки шипят, брызжут во все стороны, издают зловонный запах, на удивление ей самой.

Кто бы мог ожидать такого накала от улыбчивой провинциальной мамочки? Такой ярости, такого отвращения? Но проще себя накручивать, чем сдерживать. Попробуй останови понос.

Ни фига, как сказал бы какой-нибудь юный умник.

Она наливает себе еще один бокал вина. Заслужила, блин. А то!

Сегодня четверг. Уборщицы, сестры-гватемалки (не знающие английского, нанятые пожилой гватемалкой с нарисованными бровями), придут только в понедельник.

Семья – это бесконечная стирка. И мамаше все это уже невмоготу.

Завещанные ей деньги недосягаемы. Стив вложил их в ценные бумаги с доходом 3,1 % – «лучше не бывает».

Да пошел он на три буквы! Она хотела их потратить на дом, который уже разваливается. Покрасить снаружи, переделать кухню, ванные комнаты… это ее деньги, не чьи-нибудь. Кое-что потратить на себя: волосы, лицо. (Ботокс? Если это не очень больно.)

Бо́льшую долю, само собой, надо отложить на высшее образование для детей – одному Богу известно, во что это обойдется, сердце словно тисками сжимает. Ценные бумаги в банке Чатоквы… депозитный сертификат… поди пойми, что это значит. Когда начинались разговоры о высшей математике – проценты от доходов, налоги, – у нее переклинивало мозги.

Уайти смеялся над женой, что та не умеет активировать кредитную карточку, и приходилось это делать за нее – один телефонный звонок. Домашние посмеивались над матерью добродушно, с нежностью (даже Беверли, не способная складывать простые цифры). А вот над самой Беверли ее дети смеялись безжалостно, а Стив не без сарказма.

Мам, включи мозги! (Неужели они и вправду такое себе позволяли?)

Ее пугала мысль закончить свои дни, как Джессалин, заблудшей и потерянной после смерти Уайти. В прошлом идеальная жена, обожаемая мать. Умная, с трезвым рассудком. Никто из детей ни разу не нанес ей обиды. Ни один! А нынче… не отвечает на звонки, не желает видеть никого из близких, проявляет полное безразличие к собственным внукам, которых раньше обожала. И как она при этом извиняется перед дочерью? Беверли, я устала. Какая из меня сейчас «бабушка Джесс»? Я надеюсь, ты меня понимаешь.

Нет, понять такое невозможно! Беверли в жизни не слышала ничего подобного.

Это неестественно и ненормально. Обычно вдова становится еще ближе, а не наоборот. Сверстницы Джессалин живут ради своих внуков, умоляют, чтобы им разрешали проводить с ними как можно больше времени, даже при живых мужьях.

Я устала. Услышать такое от Джессалин Маккларен! Которую смерть Уайти не сломила.

Насколько Беверли помнит, мать никогда не жаловалась.

– Твою ж мать!

Чертова стиралка забилась в конвульсиях, взвизгнула, как будто ее душили, и замерла. Все еще на первом цикле. Если Беверли сейчас поднимет крышку, то увидит теплую мыльную воду, в которой квасится куча тряпья. Нет уж, лучше не открывать.

У Джессалин нет времени для своих внуков. Она устала, блин! А мы не устали?

Беверли заслуживала большего, чем дешевое вино за двенадцать баксов, которым Стив угощал гостей, хотя при этом у него в винном шкафу в подвале стояло дорогое шардоне.

Сукин сын. Она хмыкнула, представив себе, как он удивится, обнаружив пропажу нескольких бутылок.

Рассвирепев, он будет винить ее (точно?), а она будет все отрицать. Думаешь, я не знаю, чем ты, блудник, занимаешься?

Начиная с октября, когда умер отец, недовольство Беверли только нарастало.

Поначалу она была охвачена скорбью. С трудом выбиралась из кровати. Почти все время плакала. Потом это переросло в раздражение. Люди с их мелкими проблемами приводили ее в бешенство.

В магазине, стоя в кассу и слыша, как покупатели жалуются на всякую ерунду, она готова была выкрикнуть им в лицо: Вы это серьезно? Вы же ни хрена не понимаете в этой жизни. Еще узнаете, придурки.

Надутые продавщицы в молле, этакие дешевые варианты Бритни Спирс, глазели на складку брюк у нее в паху.

Она окорачивала своих девчонок, позволявших себе снисходительные ремарки в ее адрес.

Ах ты, сучка такая. Ты эти шуточки оставь при себе.

Она приводила их в изумление.

– Папа был такой миляга… Нет больше вашего миляги. Все, забудьте.

(Был ли Уайти Маккларен милягой? Не всегда и не со всеми. Но как правило, да, был.)

(Остановился помочь доктору-индусу… как бишь его? Мурта?.. которого били копы… а в результате избили его самого, еще страшнее. Вот что бывает с милягами.)

Как тут не раскипятиться!

Стив ее уже побаивается. До сих пор она была в его глазах неполноценной, неуклюжей и некрасивой, а сейчас она от него слышит: Бев, что-то не так? Почему ты на меня злишься?

Бев. Она терпеть не может это обращение. Не имя, а что-то оскорбительное, невыносимое.

Когда-то называл ее «дорогая». А сейчас произносит это с оттенком сарказма.

Она сверлит его взглядом. Не отступает. И он еще спрашивает, чтó не так!

– А то ты не знаешь, Стив. – Теперь в ее голосе звучит сарказм.

Думаешь, я не вижу, как ты пялишься на девиц? Вот-вот потечет слюна. Да какая девушка моложе тридцати посмотрит в твою сторону, придурок! Только если ты ей заплатишь.

Вот уж о чем лучше не думать.

Злится на мужа, на дочерей-подростков. Эта злость вскипала в ней годами. Уже и дети от нее шарахаются.

– Солнышко, мама тебя любит. – Наклоняется, чтобы поцеловать дочь, но та увертывается. Никак унюхала запах вина?

Все ее уже достали. Облепили, как сосунки-мартышки. Неудивительно, что груди у нее висят, словно вымена, а ведь ей всего-то тридцать шесть… или уже тридцать семь?.. в общем, еще не старуха, блин.

По дому муж ей не поможет, черта с два. Не моя юрисдикция, сказал он, и ей пришлось уточнять, что он имел в виду. Все эти годы она была слишком кроткой. Но теперь повязка с глаз упала.

Но еще больше она злилась на брата Тома. Придурок похлеще этого. Изображает из себя начальника. Подал в суд на хэммондскую полицию, обвиняя ее в смерти отца! А как насчет ее мнения? Как эта публичность, эти угрозы отразятся на ее детях в школе? Что сделал бы Уайти? А то ты не знаешь!

Он бы уволил распоясавшихся полицейских, дал бы им под зад. Но не стал бы привлекать внимание СМИ. И подавать в суд. Он бы включил свои связи и действовал бы по-тихому. Том желает предать дело огласке… «полицейская жестокость», «расизм»… а Уайти исходил бы из практических соображений.

Судебное дело продвигается, но медленнее, чем хотелось бы. Так ей сказал Том.

Сначала они выдвигают уголовные обвинения. А если их не примут, то подадут гражданский иск.

И на сколько же? На миллионы?

Да, мрачно ответил Том. Даже не сомневайся.

Беверли спросила про двух копов, которые избивали Уайти и тыкали в него шокерами. Они остались на своих местах? Ответ был уклончивый. Не знаю.

Не знаешь? Разве так трудно это выяснить?

Том напрягся. Он терпеть не мог, когда его допрашивают.

Беверли подозревала, что копов никто не отстранил от работы. Может, даже не вынесли им дисциплинарного взыскания. Она не ждала увидеть в свежей газете заголовок: «НА ПОЛИЦЕЙСКИХ, ВИНОВНЫХ В СМЕРТИ МАККЛАРЕНА, ЗАВЕДЕНО УГОЛОВНОЕ ДЕЛО».

Не дай бог увидеть фотографию отца в газете или в «ящике». Какой скандал – Джон Эрл Маккларен был избит полицейскими, которые не знали, с кем имеют дело!

Уайти терпеть не мог тех, кто подавал иски на городские власти, изображая из себя жертв. Зачем мне, покойнику, огромная компенсация? И вам, ребятки, эти лишние деньги ни к чему.

Она слышит отцовский голос, как будто он где-то рядом.

– Папа? Стив забрал мои деньги. Он положил их в чертов банк. Мои деньги!

А зачем ты, солнышко, их ему отдала? Надо было сказать «нет».

– Думаешь, все так просто? Мать-перемать!

Вот это зря. Перебор. Она никогда бы не выругалась матом при живом отце. Его бы это шокировало.

Уайти с женщинами разговаривал как истинный джентльмен. И при жене не сказал бы «фак», даже сквозь зубы.

Уходящее поколение. Уайти любил шутить, что не заморачивается по поводу компьютеров, мобильных телефонов и всяких «электронных гаджетов». Мол, это временное увлечение.

Беверли была немногим лучше. Ничего не знала про новые телевизоры, дурацкие пульты, DVD и прочую хрень. Дети выхватывали у нее из рук какой-нибудь гаджет с криком: Мам, да не так! Вот так!

Гнев, словно желчь, подступает ко рту.

Да пошла эта стиралка куда подальше. Надоела.

Поднявшись наверх, она прополоскала рот и сплюнула в раковину. Кажется, мелькнуло что-то дегтярно-черного цвета.

Налила еще бокал вина. Надо успокоить нервы.

После смерти Уайти она обратилась к психофармакологу в Рочестере, и ей прописали антидепрессант «без побочных эффектов». Вот только алкоголь при этом ей противопоказан.

Прекратить прием таблеток она не может, это привело бы к суициду. Отлеживается в постели и плачет, плачет, потом встает, переедает и набирает лишний вес. В декабре за одну неделю набрала восемь фунтов. Но пить не перестанет: для нее вино – это утешение, а не только опьянение.

Сначала: мне это нужно. А теперь: я это заслужила.

– Лорен? Мне надо с тобой поговорить. Позвони мне.

Старается сохранять спокойствие. Закрылась в спальне. Растянулась на кровати, рядом на тумбочке бутылка, в одной руке бокал вина, в другой мобильник. (Когда дети придут из школы? Есть еще пара часов.)

Ее бесило, что Лорен никогда не перезванивает. Работы выше крыши, блин!

По окончании школьного семестра она планирует поездку на Бали. Уже купила новую машину, потратив часть завещанных ей отцом денег, и поговаривает о внесении залога за квартиру в кондоминиуме в новеньком небоскребе с видом на реку. Больше всего Лорен обожает помыкать своими школьными учителями, особенно старшего возраста, которые рассчитывают на повышение.

– Сучка. Эгоистка.

С детства такая.

Она готова на все, лишь бы получить высокие оценки: задабривать учителей, заниматься плагиатом (позаимствовала фрагмент из книги и пересказала своими словами). То, что она «хороша собой, как огнетушитель» (как остроумно выразился один из дружков Беверли), не мешает ей обзаводиться бойфрендами и подружками, проявляющими к ней (зачастую саркастический) интерес. Несмотря на маленький рост, она всегда преуспевала в спорте. Капитан школьной волейбольной и хоккейной команды. Вице-президент выпускного класса. С такой же осторожностью, с какой другие девушки избегали подхватить герпес или (того хуже) залететь, Лорен избегала учителей в школе и крутых профессоров в университете, теоретически способных поставить ей баллы ниже, чем А. В результате каким-то образом получила степень по «образовательной психологии» в государственном Университете Нью-Йорка в Олбани.

От воспоминания, как Уайти ею гордился, Беверли всю передергивает. Теперь я должен обращаться к моей маленькой девочке «доктор»?

Можно подумать, эта обманщица когда-то заслуживала подобного обращения: маленькая девочка.

– Лорен, если ты мне не перезвонишь, я прямо сейчас приеду к тебе в офис и расскажу всем, что «доктор Маккларен» лицемерка и никудышная дочь. Я всем расскажу, какой ты фальшивый «педагог», тебе нет дела ни до учителей, ни до учеников. Плевать ты хотела на школу!

Беверли пошевелила пальцами ног от удовольствия, представив себе, как у Лорен вытягивается лицо, когда она прослушивает эту запись.

Через несколько минут она ей перезванивает. Притихшая, озабоченная. Редкий случай.

– Бев, что случилось? Ты в такой… ярости.

– Иди ты знаешь куда! В ярости! И это ты говоришь мне, жертве?

Одна была так разъярена, а другая так огорошена, что какое-то время обе не могли говорить. Наконец Беверли прошипела:

– Я жертва. Всю мою взрослую жизнь. Стараюсь сделать все как надо, помню каждый день рождения, покупаю всем подарки, принимаю непосредственное участие в семейных торжествах, отдуваюсь за всех, потому что вам наплевать. Тебя нельзя беспокоить, ты так занята. И Софию с Вирджилом, упаси бог. Чопорная женушка Тома раз в два-три года устраивает рождественскую вечеринку для друзей и приглашает нас, за что мы должны ее благодарить. Почему Брук смотрит на нас сверху вниз? Кто она такая? Из какой семьи?

– Извини, Бев. Я сижу в рабочем кабинете. У меня мало времени. Что ты хотела мне сказать?

– Вот только не надо, блин, со мной говорить снисходительным тоном. Не путай меня со своими запуганными училками. Я говорю о семейной ответственности. О тебе, Лорен. Сначала ты отбрехивалась дополнительной нагрузкой, чтобы получить повышение. Потом ты получила повышение и на тебя свалилась новая нагрузка. Как папа ушел, ты совсем не заботишься о маме.

– По-моему, у мамы все хорошо. Когда я с ней последний раз разговаривала…

– …по телефону! А когда ты с ней последний раз виделась?

– Я… не так давно. С ней трудно связаться, она же работает волонтером в библиотеке. Помню, как она сказала…

– Хватит! – Беверли грубо рассмеялась. – Остановись. Я тебе расскажу, какая сейчас ситуация.

– Ситуация? Ты о чем?

– Вчера я к ней приехала. Мама на звонки не отвечала, и я решила проверить, все ли в порядке. Подъездная дорожка завалена сломанными ветками и всяким мусором после бури на прошлой неделе; мама ничего не убрала, та еще картина. Папа самостоятельно все убрал бы на следующий же день. Ты помнишь, я тебе говорила, что мама отказалась от услуг Хильды? После двадцати лет она решила взять на себя всю уборку. Такого большого дома! Уайти был бы в шоке. Всегда казалось, что на нее можно положиться. – Беверли сделала паузу. Редкий случай: Лорен слушает ее и не перебивает. Это удовольствие следует растянуть. – Короче, вхожу я в дом и кричу: «Мама? Это я, Беверли!» Молчание. Слышен только звон ветряных колокольчиков. В доме холодрыга, меня уже знобит. В кухне не прибрано, как раньше. В раковине груда тарелок… может, их сполоснули, но как следует не вымыли. Посудомойка стоит пустая, я проверила. А почему, спрашивается? И странный запашок… протухшего мяса. Смотрю – на полу газеты, все в пятнах, а на них пластмассовые тарелки, где еще недавно была еда для животного…

– Для животного? Ты хочешь сказать, что мама взяла в дом собаку или кота?

– Подожди, всему свое время.

Беверли не спеша подлила себе еще вина. Лорен слабо запротестовала:

– Но она никому не говорила, что собирается взять приютского…

– Не приютского, а приблудного. Огромный мерзкий уличный кот с одним глазом, спутанной шерстью и весом добрых тридцать фунтов. А еще он скалится.

– У приблудного кота может быть целый букет болезней. О господи.

– Вообще-то, я его пока еще не видела. Я продолжала звать маму. Знала, что она дома, так как в гараже стояли обе машины. В голове у меня уже появились нехорошие мысли… мама упала, сломала ногу… Я побежала наверх, представляя, как она лежит на полу в ванной комнате… наглоталась таблеток или, еще хуже, порезала себе вены…

– Какая чушь. Мама никогда не станет глотать таблетки и тем более резать себе вены. Ты же ее знаешь. Она не устроит ничего такого, чтобы потом другим пришлось разгребать.

– Ну да. Но это в обычной жизни, а сейчас она теряет над собой контроль. Без Уайти она называет себя «потерянной», и это надо понимать буквально. Ты помнишь, как грубо она обошлась с Лео Колвином? Он до сих пор говорит об этом. Жалуется каждому встречному. Джинни Колвин так обижена, что отказывается со мной разговаривать. И вот я зову маму, и тут на меня из ниоткуда, скалясь и шипя, выбегает зверь… то ли енот, то ли рысь… готовый на меня наброситься. Я закричала и отшатнулась, а он прошмыгнул мимо и рванул по лестнице вниз. У меня чуть не случился сердечный приступ. Если бы мы столкнулись, наверняка он бы в меня вцепился своими когтями или укусил… и заразил бешенством.

– Погоди. Какой зверь?

– Приблудный кот. Мэкки-Нож.

– Мэкки-Нож… это что значит?

– Так его назвала мама.

– Беверли, ты меня совсем запутала. Откуда взялось это имя?

– Я думаю, от Уайти. – Она понизила голос, хотя их никто не подслушивал.

– От Уайти?

– Когда я задала этот же вопрос маме, она ответила: «Это имя пришло мне в голову». Не хотелось на нее давить, но я тогда подумала: такое имя для такого кота… Мэкки-Нож… мог придумать только Уайти.

– Папа никогда бы не пустил в дом уличного кота, ты же знаешь.

– Мама говорит, что кот неожиданно появился на заснеженной задней веранде. Она начала оставлять ему еду, и он «стал ручным».

– О боже. Мы можем этого кота у нее забрать?

– Кто «мы»? Если кто и помогает матери, так только я. Блин! – Беверли снова вскипела; она слышала, как сестра втянула в себя воздух.

– Я надеюсь, мама свозила его к ветеринару и проверила…

– Чертов кот – это еще впереди! Я нашла маму в спальне… в старом кремовом халате, волосы взлохмаченные, грязные… расширенные зрачки, дикий взгляд… дышит, как загнанное животное. Увидев меня, она заморгала, словно не узнавая, а потом спросила: «Это ты, Беверли?»

Она помолчала, мысленно восстанавливая картину. Пережить такое!

– Ты себе не представляешь… на полу раскидана одежда…

– Ну наконец-то! Папины вещи для Армии спасения…

– Да не папины. Ее. Папины вещи так и висят в кладовке… а в шерстяные вещи она складывает нафталиновые шарики. Она собиралась отдавать в Армию спасения свои красивые платья, туфли, жакеты… норковую шубу… представляешь!

– Что? Норковую шубу, которую ей подарил папа?

– Все свалено в кучу! Драгоценности. Перчатки. Выходные платья из черного и красного шелка. Длинное платье из газа цвета мяты, в котором она была на свадьбе у Маккормиков. Белое плиссированное. Туфли на высоком каблуке. «Моя жизнь кончена. Уайти желал лучшего для своей жены. Но теперь его нет, и зачем мне все? Эта нелепая шуба, мое проклятье? Я же никогда не буду ее носить». Лорен, я не верила своим ушам! Моя жизнь кончена. И она произносит это так спокойно, буднично. Без всякой жалости к себе. Я ей: «Мама, как ты можешь отдать норковую шубу?» А она: «Это мое проклятье. Я должна ее отдать».

– О боже! Если бы Уайти это слышал…

– Мы с ней поругались. Не только из-за норковой шубы. Единственное, что она решила оставить, – это черное кашемировое пальто… испачканное в грязи, на что она даже не обратила внимания. Я жутко расстроилась. Как она может отдавать такие прекрасные вещи? Зачем? Я с мамой никогда всерьез не ссорилась… только в детстве из-за пустяков. Короче, она решила, что «мех – это грех»… уж не Вирджил ли, паршивец, ее в этом убедил? И еще она повторяла, что ее жизнь кончена и ей больше не нужно столько вещей. Но самая жуть… от нее пахло чем-то животным. Она давно не мыла голову. Мама всегда была такой чистоплотной, такой опрятной. Ты же помнишь, как она заставляла нас чистить зубы после каждого приема пищи и мыть руки с мылом после туалета… Да, и вот еще. Она сказала: «Я ненавижу туфли на высоком каблуке! Я их носила только для Уайти».

Лорен словно лишилась дара речи. Если она повесит трубку, я ее убью.

Но Лорен не повесила трубку. Расстроенным голосом она произнесла:

– Бев, я надеюсь, ты этого не сделала.

– Не сделала… чего?

– Не забрала себе. Норковая шуба – это папин подарок маме. Только не говори, что ты забрала эту роскошную шубу себе.

– Я… я сказала маме, что если… что если она ей не нужна…

– Нет! Тебе не достанется норковая шуба. Черт, вот почему ты мне позвонила… рассказать о том, что теперь она твоя. Шуба за пятнадцать тысяч. Только не говори, что мама сама ее тебе отдала. Ничего она тебе не отдавала. Она ничего не соображает и не может давать согласия. Черт, вот почему ты мне позвонила, Беверли… похвастаться!

– Н-нет. Это не так.

– Это так! Ты забрала лучшие мамины вещи, ее драгоценности. Все, кроме обуви… только потому, что она тебе мала! – Теперь уже Лорен пришла в ярость.

– Она отдала их мне на хранение, – запротестовала Беверли.

– На хранение? Теперь это так называется? Отличный эвфемизм!

Эвфемизм. Беверли понятия не имела, что значит это слово. Ее лицемерная сестра использует вычурные словечки в качестве убойного оружия.

– Мне пришлось уговаривать маму. Она жутко разволновалась. Такой мы ее еще никогда не видели. Джессалин словно где-то подхватила вирус безумия. Если бы я не приехала, все вещи в картонных коробках были бы выставлены на обочине. И все бы уже исчезло, включая норковую шубу. А где была ты, Лорен? Как ты смеешь судить меня!

Это заткнуло ей рот. Беверли слышала, как сестра тяжело дышит на том конце провода.

– И вот тут я увидела ее исполосованные руки. Она пыталась их спрятать под халатом. Сначала я испугалась, что она порезала себе вены бритвой, но потом поняла: это все он, зверь-дикарь. Добрый десяток порезов и царапин, но не свежих, кровоточащих, а уже подживших, уродливых. Я спросила, откуда они у нее, но она ушла от прямого ответа… так, несчастный случай. Какой такой «несчастный случай»? В ранки могла попасть инфекция! А она мне: «Беверли, мне совсем не больно, пожалуйста, оставь меня в покое». По-твоему, это нормальный, разумный ответ?

Она рассчитывала на то, что Лорен все больше проникается жалостью к матери и к ней, Беверли, но сестра молчала.

Зато фоном прозвучали неразличимые слова. И Лорен, обращаясь к кому-то, сказала: Простите, вы не могли бы…

Резкий звук, как будто захлопнули ящик стола. И затем в трубке снова раздался голос сестры:

– Извини, тут у меня возникла проблема. Я вынуждена закончить разговор. Обещаю, что вечером по дороге домой я заеду к маме. К сожалению, у нас позднее совещание. Рекомендации из Олбани для нас неприемлемы… эти бесконечные тесты с госконтролем… кризис в самый неподходящий момент…

Беверли оборвала связь. Отбросила мобильник так, словно он радиоактивен.

– Нахер, нахер, нахер.

Усталость. Опустошенность. Эйфория ярости вся вышла из нее, как воздух из шарика, и сдувшаяся Беверли лежала на кровати, которую даже не удосужилась застелить. Эту кровать она делила не пойми с кем, с говнюком, предававшим ее (кто бы сомневался) мысленно по десять раз на дню, а может, и реально своим членом, чтобы не сказать прыщом. Да пошел он, этот супруг-козел!

(Ждала ли она, что Лорен ей перезвонит и извинится? Да ни хрена!)

(Мобильник на полу, и нет никаких сил наклониться и его достать. Да и хер с ним.)

Вино закончилось. Зато началась головная боль.

Она заплакала… скорее, завыла… не дай бог кому услышать. Оплакивает не мать-вдову, не покойника-отца, а себя, потерянную, изгнанную из дома на Олд-Фарм-роуд, ясное дело, навсегда.

Оставьте уже меня в покое.

Волна

И вот в одно прекрасное майское утро она снова стала собой. (Ну или почти стала.)

Волны, которые подхватывали ее и ударяли о твердый песок, вдруг улеглись. Она лежала в оцепенении и боялась дышать. Неужели все позади? Страшная болезнь, смертельный недуг, обнаженное горе, напоминающее изъеденную культю. Она стала прежней? Ночью звездное небо. Утром все заливает яркий свет. Синицы возбужденно галдят вокруг кормушки.

Новый день!

И черный одноглазый кот тычется своей большой головой в ее ноги, урча, как неисправный двигатель: Новый день! Корми меня!

Вернулась былая сила. Давящий жгут сброшен, и кровь хлынула в сосуды, оживляя парализованные органы – конечности, живот, горло, сердце.

В то утро она почитала маленьким детям доктора Сьюза в библиотеке, а на следующий день вернулась в качестве добровольца в городскую больницу, вошла в фойе, словно ступая по яичной скорлупе, и сама хрупкая, как яичная скорлупа. Но не упала в обморок, не расплакалась. Дивясь самой себе, здоровалась со старыми друзьями на информационной стойке, с кем-то обнялась, с кем-то поцеловалась в щечку. Я тоже по вам скучала. Чувствую себя хорошо. А вы как?

Она позвонила Тому, Беверли, Лорен, Софии и оставила записи на автоответчике: Привет. Я чувствую себя гораздо лучше. Простите, что долго не общалась. Постепенно начинаю наверстывать упущенное.

Позже она навестила больную родственницу в приюте для престарелых, которую не видела с октября прошлого года, когда умер Уайти, и та об этом даже не знала (не хотели огорчать).

Ты уж меня прости. Столько всего произошло. Я многое упустила из виду.

Джессалин Маккларен всегда внимательно относилась к доске объявлений, поэтому в больнице сразу прочла: «Ежегодная ярмарка искусств состоится 29 мая» и «А вечером в баптистской Церкви надежды будет встреча с гражданами, которых волнуют проблемы расизма и жестокости в департаменте полиции Хэммонда. Встреча организована партией „СпаситеНашиЖизни“».

Возможно, Вирджил выставит на ярмарке свои новые работы, но об этом он ей не скажет, поэтому надо съездить, чтобы убедиться. И на встречу в баптистской церкви, с обновленными силами и оптимизмом, наполнившим ее вены, как адреналин, она, как сознательный гражданин, непременно пойдет.

(Стоит ли звонить Тому? Может, он захочет пойти вместе с ней? Джессалин знала, что тяжба с хэммондской полицией идет ни шатко ни валко: адвокат защиты постоянно «затягивает процесс», «вставляет палки в колеса». Резюме подготовили и послали, слушания в окружном суде назначили, а затем отложили. Нет, если завести с Томом разговор на эту тему, он только разозлится.)

(А как бы Уайти отнесся к ее присутствию на такой встрече? Вряд ли одобрил бы, хотя она пойдет туда исключительно ради него.)

В тот вечер одинокая белая женщина смущенно вошла в небольшую краснокирпичную церковь на Армори-стрит и заняла место в последнем ряду. Впереди сидели человек сорок, если не больше, и оживленно беседовали. Наверняка здесь все знают друг друга. Для них, чернокожих, она была экзотическим персонажем: белая женщина с бледно-фарфоровой кожей и длинными седыми волосами до плеч, что очень непривычно для дамы ее возраста. Хотя она оделась скромно, было ясно, что все это стоит денег. В ее поведении отсутствовали непринужденность и дух товарищества, присущие белым людям на подобных собраниях черных активистов. Она отвечала приветственной улыбкой всем, кто с ней здоровался, но делала это очень уж старательно и смущенно.

Она заранее отрепетировала, как будет представляться, если ее спросят. Не Джессалин Маккларен (эта фамилия может вызвать непредвиденную реакцию), а Джессалин Сьюэлл. Она испытала облегчение, смешанное с разочарованием, когда ее именем никто не поинтересовался.

Сидя одна в последнем ряду, она слушала горячие речи с амвона, испытывая нарастающую тревогу. Поразительно, сколько безоружных, беззащитных граждан старого города, от восьмилетнего мальчика до очень пожилой женщины, были убиты местной полицией за последнее десятилетие. И ни одного осужденного офицера! Ни одного предъявленного обвинения!

Ни одного извинения от департамента полиции Хэммонда.

Настоятель Церкви надежды говорил торжественно и с достоинством. Руководитель обучающей молодежной программы штата выступал резко. Голос молодого черного адвоката дрожал от волнения. Матери во время выступления показывали фотографии своих убитых детей. Кто-то не мог сдержать слез, кто-то не скрывал гнева и решимости. Одних было едва слышно, другие почти кричали. От полицейского насилия не был застрахован никто – ни женщины, ни дети и старики, ни даже человек в инвалидной коляске: девятнадцатилетний ветеран иракской войны, инвалид, был застрелен копами (якобы «размахивал оружием»), двенадцатилетнего подростка вырубили с помощью электрошокера за «подозрительное поведение» (просто побежал прочь от остановившейся рядом патрульной машины).

Джессалин слушала в ужасе. Ей хотелось добавить свой голос к уже сказанному, но она не могла заставить себя открыть рот.

Все-таки пока не хватало силы духа. Сколько общей печали! Ее личная потеря уже не казалась ей чем-то экстраординарным, но одной из многих, публично не признанных.

Она ловила на себе любопытствующие, вопросительные взгляды; не враждебные, пусть и не дружественные. Настоятель послал в ее сторону довольно сдержанную улыбку. Белая дама? Что она тут делает?

Вообще-то, она была не единственной белокожей на этой встрече. Позже она увидела долговязого парня с неаккуратным конским хвостом… в первую секунду она подумала, что это Вирджил. (Но это был не он.) А еще высокого мужчину с седыми усами. Ковбойская шляпа, темно-розовая расшитая рубаха, черный галстук-шнурок. Джессалин вперилась в него, сердце у нее заколотилось, к рукам прилила кровь.

Это он. Мужчина на кладбище.

Тот, который подобрал ее потерянную перчатку. И называл ее «дорогая»…

Увлеченный разговором, он не обращал внимания на женщину в последнем ряду.

Средних лет белая женщина с резким голосом и гривой пепельных волос, в яркой одежде, напоминающей лоскутное одеяло, этакая хиппи-активистка, обернулась на Джессалин и презрительно уставилась на робкую даму явно из другого круга.

Рядом с ней сидела мощная чернокожая женщина с грубым лицом скульптуры с острова Пасхи. Она тоже обернулась и уставилась на Джессалин, словно не веря собственным глазам. Недавно она гневно обвиняла с амвона «освященную веками христианскую традицию» белого расизма и полного безразличия к черным жертвам, восходящую к временам еще до Гражданской войны, и нá тебе, за ее спиной, словно издеваясь, сидит представительница этого самого расистского христианского клана.

Джессалин еще никогда не видела столь крупной женщины и к тому же глядящей на нее с такой враждебностью. На вид лет сорок пять и добрых триста фунтов весу. Одета словно в мешок, ноги как две колонны, кожа на голых руках дряблая и обвисшая. Лицо тоже мясистое, но все-таки проглядывают кости.

– Мэм, что вам тут надо? – протрубила она издевательским тоном.

Джессалин отшатнулась в страшном смущении и растерянности. Зачем она пришла в баптистскую Церковь надежды, где все накоротке и легко обойдутся без посторонних? Ей хотелось бежать без оглядки, но она, заикаясь, ответила, что желает пожертвовать партии «СпаситеНашиЖизни». Вот только сказано это было так тихо, что, кажется, никто ее не услышал.

К счастью, крупная женщина с полинезийскими чертами лица и ее подруга с пепельными волосами через секунду потеряли к ней всякий интерес. А больше никто не обращал на нее внимания, кроме разве что проповедника, улыбавшегося в ее сторону с озабоченным видом и не понимавшего, надо ли к ней подойти или лучше из сострадания просто ее игнорировать.

Какая же я глупая, говорила себе Джессалин. Состоятельная белая женщина, проживающая в богатом пригороде, рассчитывала присоединиться к городской бедноте, пострадавшей, и не раз, от рук белых полицейских! О чем я думала? Лорен назвала бы это «снисходительностью бело-либерального толка». Беверли посчитала бы это «безрассудством лунатички». Том пришел бы в ярость. А Уайти потерял бы дар речи, как если бы она намеренно решила его предать. Поехать в Старый город, одной!

Вконец пристыженная, Джессалин не рискнула обнародовать, что ее муж умер в результате полицейского насилия. Никто от нее не ждал подобного признания, от нее вообще ничего не ждали.

Проповедник все же подошел к ней. Изможденное лицо, добрый взгляд. Настороженность в отношении нескладной белой женщины боролась в нем с природной обходительностью. Вблизи он оказался старше, чем выглядел на амвоне. Ровесник Уайти как минимум. Может, он знал Уайти Маккларена, когда тот был мэром. Может, они вместе работали и даже дружили.

Какая слабая, жалкая надежда. Уж лучше промолчать. Любые ее слова в этой церквушке будут восприняты как неадекватные, снисходительные, нелепые, своекорыстные и (неизбежно) расистские. Грузная женщина с суровым лицом скульптурной лепки заглянула в ее мелкую душонку – и уничтожила одним взглядом.

Джессалин пришла с чековой книжкой и смутной идеей пожертвовать деньги партии «СпаситеНашиЖизни». Но сколько? Тысячу долларов? А вдруг это оскорбит местный люд… грузную женщину и ее соседку с пепельными волосами… они будут смотреть на нее с презрением как на купчиху, которая пытается откупиться за свои расовые грехи. Пятьсот? Или это тоже чересчур? Или слишком мало?

Уайти завещал тысячи долларов благотворительным организациям, связанным с черным населением в Старом городе, в том числе «Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения». Он это делал на протяжении многих лет. Но эти пожертвования были анонимными, через посредника. А тут Джессалин себя раскрывала. Ее великодушие (или отсутствие такового) у всех на виду. Интересно, сколько жертвуют другие… тот же мужчина в ковбойской шляпе.

Проповедник склонился над ней, представился и пожал ей руку. Он не стал спрашивать ее имя, а просто поблагодарил за то, что она пришла. Или, скорее, приехала? Он предположил, что она припарковалась рядом с церковью. В голове у Джессалин закрутились вопросы с новой силой. Семьсот? Сколько ни предложи, этого будет недостаточно с учетом почти безнадежной расовой ситуации, хотя Америкой правит первый чернокожий президент. Хотелось извиниться перед обходительным священником за свою прижимистость: покойный муж ограничил ее в расходах, что не позволяет ей жертвовать больше… Но произнести такое вслух она, конечно, не могла, тем самым она обвинила бы Уайти, отличавшегося исключительным великодушием.

Проповедник не без удивления увидел выписанный чек на 1500 долларов в пользу партии «СпаситеНашиЖизни». Это было больше, чем Джессалин могла себе позволить, но объяснять она не стала. Лицо у нее горело то ли от стыда, то ли от неловкости.

– Спасибо, мэм! – Священник еще раз пожал ей руку с изумленной улыбкой.

По крайней мере одному человеку она понравилась. Что касается прихожан, то они, занятые беседой, про нее просто забыли.

Священник проводил ее до дверей. Словно по щелчку пальца, перед ними вырос паренек по имени Леандр, которому было велено «проводить даму до ее машины», припаркованной на стоянке публичной библиотеки в трех кварталах отсюда.

Долговязый Леандр, вежливый, но неразговорчивый, не отказался, хотя, похоже, не был в восторге от этого поручения. Джессалин пыталась завести с ним беседу, но в ответ слышала только «да, мэм» и «нет, мэм». А она уже в тревоге спрашивала себя: Я должна ему что-то заплатить? Нет, не думаю.

Уже возле машины она поблагодарила Леандра за его доброту, на что он отреагировал коротким «да, мэм» и быстро удалился.

Конечно, она могла его окликнуть, но не стала этого делать.

И правильно, не надо.

Джессалин ехала домой, и сердце в груди колотилось так, как если бы она чудом избежала страшной аварии.

Могла ведь дать Леандру двадцатидолларовую бумажку. Он бы порадовался.

Или это его бы оскорбило, кто знает. Он действовал по доброте душевной, а не ради чаевых. Но ведь это были бы не чаевые, а просто благодарность за его доброту.

Или чаевые – это всегда чаевые? Особенно из рук белого человека?

В самом этом слове есть что-то унизительное. Легкомысленное, оскорбительное. Кому приятно получать чаевые?

Мужчина в ковбойской шляпе, явно свой в команде «СпаситеНашиЖизни», наверняка знает ответ на этот вопрос. Он бы, наверно, посмеялся, но без оттенка презрения.

На Джессалин навалилась страшная усталость. Депрессия и недовольство собой смешались, во рту появился привкус золы. Дорога от церкви до дому вместо двадцати минут заняла сорок; она не узнавала знакомый хайвей, в панике боялась не там свернуть и потеряться в городе, где прожила бóльшую часть жизни. Она редко выбиралась в Хэммонд и практически никогда не вела машину в ночное время. Для этого у нее был Уайти.

Он садился за руль любого автомобиля. Оказавшись в пассажирском кресле, он бы тебя замучил своими реакциями – удивления, тревоги, неодобрения и веселья, а еще топая правой ногой, давая понять водителю, что надо тормозить.

В какую темноту погружен ее дом без уличных фонарей! Конечно, это белый анклав. И посторонних здесь не приветствуют – ни ночью, ни днем.

Джессалин с опозданием осознаёт, что настоятель церкви опознает ее по подписи на чеке: Маккларен. Ей так и не удалось остаться неизвестной, хотя зачем? Кому есть дело до нее или до Джона Эрла Маккларена?

Испытанный ею еще совсем недавно прилив сил и надежд иссяк.

Кровь в жилах стынет. В глазах резь. Ее накрыло волной тоски.

Что она сделала? Зачем? Уайти сильно не одобрил бы ее поступка.

Вдова на нетвердых ногах входит в темный дом. Такое чувство, что она давно здесь не была. Легкий шок: она забыла запереть входную дверь, и стоило ей только повернуть ручку, как дверь сама открылась.

(Вот за что ей точно досталось бы от мужа! Эта вечная ее беззаботность и неосмотрительность. Ей всегда казалось, что их дом на Олд-Фарм-роуд неприкасаемый. А став вдовой, она сделалась еще забывчивее.)

Она включает свет на кухне. Что-то не так. В глазах помутнело, она близка к обмороку.

В ушах застучала кровь. Сердце колотится.

Уайти умер! Как она могла забыть? Ее словно окатили ведром грязной воды. Он умер, а ты еще жива!

Последние дни она разгуливала так, словно жизнь не оборвалась… как такое возможно?

Она будет за это наказана. Кажется, наказание уже последовало.

– Господи помоги… Уайти…

В доме кто-то есть. Запах вымокшего животного. Мало ей собственного потного тела, так где-то рядом еще одно.

Она даже не успела испугаться, как на нее выскочило существо, скребя по полу когтями: матовая черная шерсть, крупная голова, единственный желто-коричневый глаз, оскаленные блестящие зубы, дерзкий муррр. Она вскрикнула и отскочила… а это был всего лишь кот, которого она взяла в дом. Мэкки-Нож.

В ее отсутствие он все подъел и выпил всю воду (отчасти разлил, наступив лапой в миску).

Она теперь держала заднюю дверь открытой, чтобы этот дикарь мог приходить и уходить по своему желанию. Он с ней жил уже несколько недель и всякий раз громко мяучил: выпусти! впусти! выпусти! впусти! Он не выносил закрытой двери, не мог находиться в заключении. Не получив сразу корма, он недовольно мяучил; если это была не та еда (влажный корм из банки), то он грубо тыкался головой ей в ноги, так что ее начинало пошатывать. Порой он бил ее своими здоровыми лапами, а случалось и такое, что он вонзал когти (ненамеренно, хотелось думать) в голую кожу, до крови.

Попреки вроде «Мэкки, не делай мне больно, я же твой друг!» на него не действовали. Он вперял в нее свой единственный глаз, как бы говоря: «Ты кого пытаешься урезонить, кота? Какая же ты наивная!»

Сейчас он был голодный. Ему не было дела до ее напряженных нервов, измученного лица, ощущения опустошенности и собственного поражения. Пока она открывала консервную банку, он бился ей в ноги с такой силой, что она чуть не потеряла равновесие. К тому моменту, когда она вывалила в миску рыбные консервы, Мэкки расцарапал ей руки в кровь и продолжал склочно мяукать.

Она, пошатываясь, начала подниматься по лестнице. Скорбь перехватила горло, стало трудно дышать. Да и зачем? Она с трудом добралась до спальни, нашарила выключатель, но свет не зажегся (перегорела лампочка?). Джессалин в отчаянии рухнула на кровать.

Дорогой, как же мне тебя не хватало. Больше не бросай меня.

Утром она медленно приходила в сознание. Как человек, которого волна полуживым выкинула на берег.

Накануне она была настолько уставшей, что уснула, не раздевшись, даже не сбросив туфли.

Ночью волны безжалостно били ее снова и снова. Она не сразу сумела открыть глаза, веки отяжелели. Почему ты решил, что можешь меня оставить? Предать?

Ноздри отреагировали на острый животный запах. Кот запрыгнул на постель и устроился у нее в ногах. Она слышала, как он во сне громко дышал и как будто мурлыкал. Его хвост-обрубок то и дело дергался. И лапы тоже дергались от возбуждения. Не иначе как вспоминал ночную охоту, с которой он принес какие-то окровавленные останки. То ли кроличью ногу, то ли голову.

Демон Ракшаса

Он увидел в зеркале заднего вида.

Его нагнала патрульная машина. Кажется, сейчас стукнет в бампер.

Мы тебя заставим съехать на обочину.

И в этот раз доведем дело до конца.

Его мучила бессонница. И он бесконечно ворочался.

Беспокойная нога… звучит как шутка, но не в его случае. Его левая нога постоянно дергалась, пружинила. Словно куда-то бежала. В ступне каждая косточка сжималась, выгибалась.

Болезненные судороги. Ему приходилось слезать с кровати и босиком шлепать по полу.

Удар током. Электрошокер.

Он бился в конвульсиях на обочине шоссе.

Белые полицейские кричали на него в ярости. Как такое могло произойти? Вопрос оставался без ответа спустя многие месяцы после нападения.

Почему они хотят меня убить? Чтобы прикрыть свою ошибку? Тогда у меня нет ни единого шанса.

Все, что он мог выкинуть из головы в течение дня, на рабочем месте в клинике, где какие-то люди были нужны ему, а кто-то нуждался в нем, докторе Азиме Мурти, возвращалось к нему по ночам.

Он становился уязвимым, как вскрытый череп, уже без кожного покрова: обнаженный влажный мозг. Или как жертва ожога третьей степени, чья иммунная система превратилась в пшик.

Одиннадцать суток без сна – таков крайний медицинский показатель для человека. А потом – галлюцинации, помешательство, смерть.

Нельзя сказать, что Азим совсем не спал. Но стоило ему уснуть, как он вскоре просыпался от ночного кошмара, весь в поту, с сердцем-зверьком, мечущимся в грудной клетке.

Непреходящий ужас: сейчас белые полицейские его убьют.

Почему они его не убили – по сей день для него загадка. Наверняка об этом сожалеют.

В голове катушка закручивается, раскручивается. Все начинается с сирены позади его машины на автостраде Хенникотт, а затем она перемещается непосредственно к водительскому окну.

Полиция требует, чтобы он съехал на обочину?

Выйти из машины. Кому говорят! ВЫЙТИ ИЗ МАШИНЫ.

Ваши водительские права. Регистрация транспортного средства. Руки за голову! На землю! НА ЗЕМЛЮ!

Несмотря на его послушание, протесты и мольбы, они продолжали его избивать и тыкать штуками, из которых вылетали острые дротики и вонзались в плоть, отчего он бился в конвульсиях, как тряпичная кукла, которую трясут.

Как такое могло с ним произойти?

От смертельного исхода его спас (он уверен) седой мужчина, остановивший машину и вмешавшийся в разборку.

В чем же его преступление? В смуглой гладкой коже, в темных глазах.

Хотя не такая уж смуглая. Уж точно не черная, хотя и не белая. Сразу видно, что Азим Мурти из Индии.

Видя свою жертву вблизи и уже понимая, что это не головорез, не наркодилер и даже не потребитель наркотиков, полицейские тем не менее продолжали его избивать.

Оттого что он оказался не тем, кто был им нужен, копы еще больше рассвирепели.

А потом их ярость выплеснулась на его спасителя, который смело/опрометчиво вмешался.

Все это он засвидетельствует перед присяжными, когда его вызовут в суд. Угрозами его не запугать.

Он дал обещание сыну покойного Маккларена и не отступит.

Накануне дачи показаний, в офисе окружного прокурора Хэммонда, Азим Мурти произносит клятву.

Этот ужас знаком ему давно.

В храме богини Бхагавати в Керале, куда его и сестер приводили родители, когда они навещали родню отца, стояла семифутовая статуя демона Ракшасы – жуткие блестящие клыки, сверкающие безумные глазищи, множество рук, как ног у паука, необъятных размеров пузо. Чудище. Семилетний Азим, парализованный страхом, прятал лицо и отводил глаза.

Ко всему прочему демон – каннибал. Ракшаса, пуская слюни, пожирает всех без разбора – детей и взрослых, мужчин и женщин. Он ненасытный, желудок бездонный. Он пьет кровь из горсти. Пьет из черепа, смакуя жирными губами. Вместо ногтей – когти. Но при этом он веселый демон. Ракшаса не гневается, не отчитывает, как папа или мама. Просто радуется чужим несчастьям, слезам и воплям своих жертв. Все, с кем этот демон сталкивается, становятся его жертвами. Перед ним человек беспомощен. Груды вылизанных косточек. Ракшаса – такой стервятник или гиена.

Эффективность Ракшасы – вот что пугает трезвомыслящего умного ребенка, получающего высокие отметки по всем тестам и похвалы американских учителей. Азим в семь лет считает себя американцем. Индиец он только по цвету кожи.

Мы должны видеть твои руки! На землю!

Очнулся в поту. Демон держит его в когтях.

Как индус (хотя Азима Мурти трудно назвать индусом, поскольку он агностик), ты для себя открываешь, что даже самые страшные монстры – реинкарнации одного-единственного бога, бога любви. А как может быть иначе, когда все связано в один клубок, божественное начало проникает в сознание каждого, ты сам становишься божеством.

Люди взрослые не воспринимают всерьез экзотических идолов Бхагавати. Как и чертей Хеллоуина, ведьм и вампиров, оказавшись в Америке.

Идолы в индуистских храмах, вырезанные из дерева и раскрашенные, поражали своей детализацией. Огромные, величественные и пугающие – не сравнить с живым человеком. Сам храм пугал мальчика удушливыми запахами гнили и мочи, от которых кружилась голова. Заклинательные песнопения, нескончаемая очередь пилигримов с остекленелыми глазами.

Зачем Мурти приводили детей в такое место? Сделать им прививку? Или, наоборот, инфицировать? Сделать фотографии детей, глядящих на идола выпученными глазами? Оба родителя гордились тем, что они люди светские, неверующие… современные. Оба окончили университеты США и восхищались всем американским.

Сын реализовал их мечту. Медицинский институт, степень доктора медицины, врач на ставке в детской больнице Сент-Винсент в Хэммонде, Нью-Йорк.

Хотя резидентура на севере штата не была его приоритетом, выбор оказался достойным для первого места работы по окончании Колумбийской медицинской школы.

Но в душе Мурти оставались индусами. Его невеста и вся ее семья, живущая в Буффало, под Амхерстом, с индийскими корнями. Борись, вкалывай, ну а если проиграл, значит судьба, расслабься. Считай, что ты, мохнатый зверек, попал змее в пасть – глаза остекленели, сопротивляться бессмысленно.

Кто он, бог Вишну? Все-во-всем. Всякая его реинкарнация содержит в себе все предыдущие.

Демон Ракшаса бессмертен. В нем укрывается бог.

Почему? Решай сам.

По собственной воле Азим разыскал сына Маккларена. И позволил его адвокату, мистеру Хоули, записать свою обвинительную речь. Мистер Маккларен из-за меня остановил машину у обочины скоростного шоссе. Он ополчился на двоих полицейских, которые меня избивали. Этот отважный человек спас мне жизнь. Они принялись его жестоко избивать. Свалили на землю, пинали ногами, тыкали своими шокерами, несмотря на его преклонный возраст. Хотя он не представлял для них никакой угрозы. Даже после того, как он потерял сознание, они продолжали тыкать в него шокерами, как два маньяка… словно хотели его убить.

Он даст в суде показания. Как свидетель. Его избили до полусмерти, чтобы потом «снять обвинения»… никакого преступления, такая разводка. Он будет добиваться справедливости для себя, но главное – для бесстрашного Джона Эрла Маккларена, заплатившего жизнью за его спасение.

Департамент полиции ограничился коротким заявлением, что «обвинения в нападении» со стороны полицейских «проверяются».

«Проверяемых» не отстранили от службы, а перевели на «бумажную работу».

С сохранением оклада.

Они не запугают Азима Мурти. Он подал жалобу в комиссию гражданского контроля. Будет свидетельствовать перед окружным прокурором. Ему очень понравился сын Маккларена. Они поговорили несколько раз. Он не предаст Тома, чья семья понесла настоящую утрату. Он, Азим Мурти, хотя бы остался жив.

В следующий раз мы закончим то, что начали.

Половина мозга спит, а другая бдит. Как бы его не прикончили во сне.

Грудь не мужчины: худосочная, с уже поседевшими волосами. О Азим Мурти, что стряслось с тобой! Как жалок ты, печальный и худой… Ему всего-то двадцать девять, а позади как будто бо́льшая часть жизни. Он не рассказал ни своей невесте, ни семье, как его пинали ботинками и тыкали в него шокерами. Лицо в синяках, хромоту и рубцы от удара током он неуклюже объяснил падением с лестницы, когда лифт сломался. Кажется, ему поверили. В семье он единственный сын, и хотя родители далеки от индуизма, они подсознательно ставят его выше сестер. Они его не винили в этом глупом падении, да он бы и не принял никаких обвинений. Родители не задавали лишних вопросов. Они понимали, что жизнь начинающего карьеру врача для них непостижима, и не им его судить.

Он не мог сказать им правду. Если бы они узнали, как с ним обошлась полиция, они стали бы опасаться за его жизнь. Они же помнят бунты и кровавую резню, кордоны вокруг храмов и забаррикадированные железнодорожные пути, самодельные бомбы и огнестрельное оружие. Примитивные войны, замаскированные под религиозные. Индусы и бойцы-сикхи. Нельзя доверять полиции, нельзя доверять людям в форме. Это реинкарнации Ракшасы. В семье Мурти такие вещи не обсуждаются. Когда в телевизоре стреляют, они опускают глаза. От американских боевиков приходят в смятение. Они стали бы настаивать на том, чтобы их достойный сын-врач вернулся в Индию и работал в радиологической клинике дяди в городе Кочин. В этом прекрасном городе высоко оценят его докторский диплом Колумбийского университета. Там у него все будет хорошо. В отличие от Хэммонда, Нью-Йорк.

Несчастный Азим дальше следующей недели не заглядывает. Мать настаивает, что ему пора жениться. Сколько можно откладывать? Он уже не так молод. Невесте о его заявлении в суд лучше не знать. Как и об избиении. Она девушка нервная. Собственно, «девушка» старше его почти на два года. Серьезный возраст. У нее хорошее место лаборантки-ассистентки в фармацевтической компании «Сквибб». Она выщипывает густые брови на переносице. У нее вызывают зависть и ревность молоденькие стройные красавицы-индианки, с оливковой кожей и ртом, похожим на раскрытый пион, но Азиму об этом лучше не знать. Миниатюрные девочки, весят меньше ста фунтов. Невесту зовут Найя. Ей это имя не нравится, и она бы предпочла американское: Сьюзен, Сара, Мелани, Брук. Больше всего она боится момента, когда жених увидит ее без одежды. Найя педантично ухаживает за лицом. Губы у нее пурпурно-красные, блестящие. Брови изогнуты изящными арками. Глаза обведены черной тушью. Тяжелая грудь. Тяжелые бедра. Похоже, она тяжелее своего жениха – сто сорок восемь фунтов[15]… но это секрет, не дай бог ему узнать.

Азим думает о Найе с оттенком настороженности, сожаления. И вины. Он не испытывает к ней никакого желания. Всякое желание перекрывают две белые орущие мужские физиономии. И электрические разряды, от которых его тело бьется в конвульсиях похлеще любого оргазма.

– Новая машина – это как новая надежда.

Глупое изречение – возможно, чисто семейное (папа любит повторять)… а может, и распространенное, так сказать, на века.

Как же без надежды.

Конечно, он купил новую машину. Вскоре после октябрьского инцидента он обменял свою «хонду-сивик» на такой же компактный «ниссан». Если белая «хонда» вызывающе бросалась в глаза, то «ниссан» благоразумной серебристо-серой расцветки сливался с окружающей средой, как дикий хищник в камуфляже.

Он рассуждал как отчаявшийся или даже суеверный человек: Они вот так, сразу, не разглядят мою новую машину.

(А как насчет номерного знака, который на нее перевесили?)

По этой табличке местный патруль без труда идентифицирует доктора Мурти. И прижмет его сбоку. Это вопрос времени. Стоит ему только, покинув клинику, выехать на автостраду, как сзади мгновенно пристроится патрульная машина. И все промолчат. Никто не решится свидетельствовать против полицейских.

Он (кажется) видел копов на парковке. Достаточно одного выстрела в затылок или в лицо из проезжающей мимо патрульной машины. Кто узнает? Кому до этого будет дело? Индийская диаспора в Хэммонде маленькая, и законопослушные граждане стараются избегать публичности и радикальных настроений. Не хотят, чтобы их ассоциировали с мусульманами.

Легко получить шальную пулю в Старом городе, быстро пустеющем после шести вечера.

В зеркале заднего вида он замечает приближающуюся патрульную машину.

От страха выступают слезы. Сквозь ветровое стекло преследователей просматривается лицо демона Ракшасы. Через секунду демон долбанет его в задний бампер…

Обливаясь пóтом, Азим съезжает на Двадцать вторую улицу. Патрульная машина его проигнорировала.

Дрожащий Азим благодарен замедленному трафику на съезде: автомобили едут рывками, напоминающими перистальтику кишечника.

Завтра ему предстоит давать показания. Весь день эти мысли отвлекают его от больничных дел. Он слепо таращится на экран компьютера, расшифровывающего анализы крови. Доктор Мурти? Простите?

Стоп! Почему завтра? На следующей неделе. А до того ухмыляющиеся копы еще успеют его прикончить.

Вся хэммондская полиция теперь его враг. Он в их базе данных. Имя, номера машины. Он в их руках, как орущая жертва в лапах Ракшасы.

Нет, он не сможет приехать в здание суда в Старом городе 11 мая в 9:00.

Но если он не даст показания добровольно, его ведь могут вызвать повесткой? Арестовать? И все же это меньшая угроза, чем грубое полицейское насилие.

Если он заявит, что на обочине автострады Хенникотт ничего такого не произошло и ему не о чем свидетельствовать, то они его не тронут. Это единственный выход.

На землю, сука! НА ЗЕМЛЮ!

Он просыпается в поту.

Глядя на себя, призрака, в зеркало над раковиной, в еще темный предрассветный час, он репетирует, как бодрый школьник, свой монолог об отступлении, предназначенный для родителей:

– Я, пожалуй, вернусь в медицинскую школу в Буффало. Специализация: рак крови. Надо расширить подготовку. Слишком много интернов. Я уже влез в долги, добавятся новые, ничего страшного. Семья моей невесты обещала мне финансовую помощь. Наверняка они помогут. Найя постарается. Она, можно сказать, мне поклялась. Рак крови – очень перспективное направление. В него вкладываются большие деньги.

Навязчивые сны Маккларенов

Прошло уже семь месяцев, а отец продолжал являться им во сне.

Ночь была для них тяжелым испытанием, от которого нет защиты. Все равно как если бы они сидели, запертые в трясущемся вагоне для перевозки скота.

Том рассказал, как во сне ему пришла новость, что Уайти перевели в другую больницу. «Кажется, в Буффало. Я поехал по платной трассе в открытой машине… что-то вроде трактора, с огромными колесами. А там то ли идут ремонтные работы, то ли мост обрушился… весь транспорт встал… конец света, и надо себя как-то защитить… огнестрельным оружием или хотя бы бейсбольной битой. Я в открытой машине, безоружный… здоровый, но беспомощный парень, не понимающий, как он здесь оказался, что вокруг происходит, за что он так наказан и, главное, как пробраться к отцу, пока еще не поздно…»

Лорен рассказала, что ей снится похожий страшный сон. «Папа в больнице в каком-то другом городе. Вы все там, а мне нужно туда добираться автобусом! Я уже не помню, когда последний раз садилась в автобус. И вот я выхожу из него и не знаю, где больница. А когда как-то туда добираюсь, я вижу перед собой что-то похожее на огромную железнодорожную станцию. Как целый городской квартал. Я долго его обхожу в поисках входа. И тут мне навстречу, словно из подземки, выходят люди с пустыми жуткими лицами, а я про себя думаю: „Кто из них папа?“ А в это время я должна быть в школе… делать доклад… аудитория уже заполнена, все меня ждут. Но сначала я должна увидеть папу. Непонятно, в каком городе и сколько мне потом добираться до Хэммонда. В его лечении была допущена ошибка, поэтому мне обязательно надо его увидеть. А никого из вас нет, даже мамы. И мне становится так страшно…»

Сон Беверли был чем-то похож, но еще более странный и ужасный. Все происходило в хэммондской больнице, в палате Уайти, вот только под именем Джон Эрл Маккларен в ней лежал совершенно чужой человек. «Хотя лицо размытое, видно, что это не папа. Ну точно не он! А я должна вести себя так, словно это он. Его нельзя обидеть… вдруг он все-таки окажется папой. Может, он неузнаваемо изменился, потому что умер, ну а мы должны вести себя так, чтобы он ни о чем не догадался, иначе это известие может его окончательно добить. Мама тоже в палате… и тоже не похожа на себя… она умоляла нас: „Только ничего ему не говорите!“ Ваших лиц я не видела, и вы не произносили ни слова, но вы точно были где-то рядом. Я подошла к кровати, и этот мужчина ко мне потянулся и попытался заговорить… рот перекосило… он тронул меня за руку… у меня от страха пропал голос! И тут меня разбудил недовольный Стив, потому что я своим криком разбудила его».

София призналась, что не видела ничего такого. Ее сны гладкие, как выровненный граблями песок. Но она часто оказывается на дне песчаной ямы, и, когда она пытается оттуда выбраться, на нее обрушиваются груды песка, вот-вот задохнется. «Мне это снится вместо папы. Я даже слышу голос, как из громкоговорителя: „Ты это видишь вместо папы“. Я хочу проснуться, но не могу, и мой сон длится вечно… хотя это уже не сон».

Вирджил утверждал, что чужие сны его мало интересуют. Сон каждого человека имеет смысл только для него самого, застрявшего в болоте собственной души.

Однако признался, что ему снился Уайти… точнее, возможность его появления. «Я в какой-то большой больнице, но не нашей, должен с кем-то встретиться и перед ним отчитаться. Еду в лифте и не знаю, на каком этаже мне выходить. Зловоние, невозможно дышать. Незнакомые люди в белых больничных халатах… или саванах… все лица очень выразительные… эти люди многое значат в моей жизни… вот только я их никогда раньше не видел. И среди них должен быть папа, но я его не вижу. Или вижу, но не узнаю. Какие-то грубияны швыряют меня на колени. Мне удается спрятаться под лестницей. Оттуда можно на четвереньках выползти туда, где дневной свет и свежий воздух. „Он меня тоже не видит. Он за мной не наблюдает“. Стоит мне только об этом подумать, и сразу становится легко на душе. Как будто ты воздушный шарик. Гелий, веселящий газ! Я просыпаюсь от хохота, а лицо мокрое от слез».

Майская жара

Бешенство поднималось в нем, как ртуть в термометре в жаркий день.

В его случае – не ртуть, а горячая кровь.

Ему хотелось кого-то убить. Задушить своими руками. Он ехал по скоростной трассе. Компакт-диск включен на всю мощь. Пульсирующие ритмы «Металлики» рвут барабанные перепонки.

Том, убавь звук, пожалуйста. Том, нам надо поговорить.

Она изображает волнение. Боится за него, боится его.

Ничего, скоро его благоверной не надо будет ничего изображать.

Жаркий май наступил слишком скоро. Он себя чувствует не в своей тарелке.

Вот так с девочкой, которой даже нет двенадцати: еще вчера ты считал ее ребенком и вдруг узнаешь, что «у Холли начались месячные». Том был огорошен, его покоробило.

Слава богу, не родная дочь, а племянница. Он случайно подслушал разговор Брук с ее двоюродной сестрой, которой всего-то одиннадцать. В следующий раз, увидев Холли, он не мог глаз от нее отвести. «Что-то не так, дядя Том?» – спросила она. Он даже не улыбнулся.

Извините. Жаль, но мне придется вас уволить.

Нескладно вышло. Лучше бы так: Жаль, но я должен вас уволить.

А еще лучше так: Я вас увольняю. Отработаете последние три недели. Сожалею.

На самом деле жалости он не испытывал.

С каждым днем, после того как останки отца поглотило пламя при температуре 1800˚ по Фаренгейту[16], Тому было все труднее изображать жалость, терпение, прощение, доброту.

А ведь им всегда восхищались. Даже в детстве. Высокий крепыш с прямым взглядом, которому можно верить безоговорочно. Про таких говорят: несгибаемый.

И все это полетело в тартарары. Том идет на три буквы.

Эта мысль ударяет в мозг, как электрический разряд.

Да пошли сами они на три буквы, убийцы моего отца.

В «ящике» безмозглые комментаторы обсуждают политику. Потом цены на газ, спорт, погоду.

Погоду, блин!

Вот на что покойники рады были бы пожаловаться – на дождь, на снег. И многое в придачу.

Ссорятся и скулят дети. Достает жена. Сестра Беверли оставляет запись на автоответчике, голос с трагическим придыханием: Том, позвони вечером маме, пожалуйста! Она в депрессии, хотя этого не признает! И она пустила в дом этого жуткого уличного кота… ты должен от него избавиться…

– Да пошла ты, Бев. Вот сама и избавляйся.

Он хохотнул. И в ярости стер запись.

Лорен его тоже достала своими зашифрованными мейлами по поводу судебной тяжбы с хэммондской полицией. Есть какой-то прогресс? Во что это нам обойдется?

От мысли о тяжбе вскипает кровь в жилах. Сам он не видел, как двое копов, годящиеся Уайти в сыновья, жестоко его избивали и тыкали, уже лежащего на земле, электрошокерами. Это свидетельские показания молодого врача-индуса. Но описанная им картина преследует Тома, как если бы он все это видел своими глазами. Отсюда и желание убить гадов.

– Задушил бы голыми руками! – (Интересно, почему руки киллера должны быть голыми?)

В начале мая дело застопорилось. Том не мог уснуть, мысленно проворачивая слова адвоката департамента полиции, сказавшего, что шестидесятисемилетний Джон Эрл Маккларен с его высоким давлением в момент (сомнительного) нападения полицейских в октябре месяце был «ходячей бомбой замедленного действия».

Как доказать, что смерть Уайти в больнице наступила вследствие избиения полицейскими? В гражданском деле вероятность убедить судью или присяжных высока; в уголовном деле, где требуется единогласный вердикт присяжных, уже поменьше. Кроме показаний Азима Мурти, Тому, в сущности, нечего предъявить.

Никто в семье не поддержал идею судебного преследования. В первую очередь Джессалин. Беверли избегала этой темы, как если бы речь шла о смертельной болезни. А София и Вирджил, даже если бы узнали о планах старшего брата, не стали бы ему задавать лишних вопросов.

Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу. Не этой ли обезьяньей логике-мистике следовал Вирджил? Пассивность восточной религии, где ничто не важно, кроме одного: преодолеть саму мысль о том, будто в этой жизни есть что-то важное.

Том испытывал по отношению к младшему брату презрение и отвращение. Он был вне себя, оттого что Уайти завещал Вирджилу столько же, сколько и ему, Тому, отцу семейства и правой руке Уайти в издательской компании. То есть он поставил их на одну доску.

После его смерти сыновья держались друг от друга подальше. Кажется, Том не видел Вирджила с того дня, когда в адвокатской конторе было оглашено отцовское завещание. Собственно, и там он его не видел.

Лорен проинформировала Тома:

– Вирджил купил себе чудный пикап. Не исключено, что теперь он купит эту ферму для своей общины.

– Да пошел он. Какое мне дело до того, что он делает со своими деньгами?

– Но это же папины деньги. По крайней мере, были.

Том недоумевал, как у его сестры, при таком жестком графике работы, нашлось время на то, чтобы морочить его разговорами об их младшем брате и о судебной тяжбе с хэммондской полицией. Взяла перерыв? Ушла в отпуск? У нее совсем нет друзей, хотя бы таких же злопыхателей в онлайне? Он знал со слов Беверли, что у Лорен терки с преподавателями, которые ее боятся и терпеть не могут, только и ждут какой-нибудь оплошности с ее стороны, чтобы добиться ее отстранения от должности.

Лорен в минуту откровения призналась Тому, что скучает по отцу постоянно. «Он так мной гордился, когда я получила повышение, и вот теперь его нет. – Она подумала. – Поначалу казалось, что папа куда-то уехал, но скоро он вернется и мы заживем по-прежнему. И только сейчас до меня доходит, что уже не вернется. И где мы теперь оказались?»

* * *

– Мистер Маккларен…

– Том. Пожалуйста, зовите меня Томом. У нас был только один мистер Маккларен.

– Т-том. – Имя в устах женщины звучит странно, словно эхо в тесном помещении.

Некоторые сотрудники в «Маккларен инкорпорейтед» знали Тома еще мальчишкой. Для тех, кто пришел позже, он был старшим сыном Уайти, взявшим под контроль «Сёрчлайт букс» и переехавшим в Рочестер. А теперь он вернулся в Хэммонд в качестве нового генерального директора «Маккларен инкорпорейтед» и привез с собой (небольшую, исключительно женскую) команду с прежнего места работы.

Уайти говорил, что надеется пережить кое-кого из своих подчиненных, чтобы найти им более достойную замену. А все потому, что ему не хватало духу сокращать штат.

Перед новым генеральным директором такая проблема не стояла. Едва заняв отцовский кабинет, он приготовил список увольнений.

Просматривал бухгалтерские отчеты. Покойный Уайти никогда их ему не показывал.

Последний квартал. Доходы, траты. Оперативные расходы высокие, а планируются еще выше. Страховка, эксплуатация зданий, бонусы штатных сотрудников.

Допотопный отцовский «делловский» компьютер, который давным-давно следовало заменить. Медлительный, как (попробуем себе представить) динозавр с длинным хвостом и маленькой головкой – бронтозавр. (В детской Том подвешивал к потолку игрушечных динозавров. Чем они ему так нравились? Уже будучи взрослым, он жутко расстроился, узнав, что палеонтологи поставили под сомнение само существование бронтозавра, но позже позиция несколько смягчилась, – вероятно, скептики ошибались.) Он крутанулся в старом скрипучем кресле с подбитым сиденьем для удобства старческих ягодиц и уставился в окно на реку Чатоква, едва различимую за крышами домов и ржавыми резервуарами для воды и телефонными проводами. Вот он, городской центр, чем-то напоминающий картину Эдварда Хоппера; отец Тома настолько к нему привязался, что ни за что бы отсюда не уехал.

Еще до рождения Уайти Маккларена корпорация занимала верхний, одиннадцатый этаж старого кирпичного особняка, известного как «Брисбен». Построенный в 1926 году, он долго был самым высоким и самым престижным офисным строением в Хэммонде. Но сегодня над ним возвышались многие дома, включая двадцатиэтажный, если не больше, шикарный, даже несколько вызывающий отель «Мариотт», заслонявший Тому часть пейзажа.

Возглавив «Сёрчлайт букс», Том настоял на переезде дочерней компании в Рочестер, поскольку «Маккларен инкорпорейтед» было и без того тесно в рамке картины Эдварда Хоппера, и Том не испытывал ни малейшего желания обосноваться этажом ниже, по соседству с отцом, который будет пять раз в неделю таскать его с собой на ланчи, а также на заседания в коммерческой палате, деловые ужины с клиентами и светские приемы в «Мариотте». С него хватало ежедневных звонков и голоса отца в трубке, с трудом скрывающего нетерпение и раздражение.

Или, того хуже, его расточительной, неразборчивой и снисходительной похвалы: «Отлично сработано!»

Так он манипулировал окружающими. О чем любой член семьи, Том особенно, быстро догадывался.

Но это действовало ободряюще. Отлично сработано!

Уайти был впечатлен тем, как старший сын поставил дело в «Сёрчлайт букс». Он почти сразу наделил его серьезными полномочиями, словно желая убедиться (или Тому это мерещилось?), сломается ли парень под таким давлением.

Том его радовал, и Уайти, откровенно гордясь сыном, возлагал на него большие надежды.

Уайти острым глазом отмечал любые погрешности, опечатки, недоработки дизайна. Он внимательно прочитывал абзац за абзацем, прежде чем отправить текст в типографию, будь то небольшой памфлет или справочник в сотни страниц. «За все отвечает генеральный директор», – любил он повторять с важным видом.

Он мониторил все, что публиковал Том, даже подростковые, написанные взахлеб романы о юных христианках, которые разрывались между мальчиками, верившими в Христа, и теми, кто (пока) в Него не верил. На полках в офисе Уайти в хронологическом порядке стояли экземпляры выпущенных ими книг, и Тома не могло не трогать, как отец ими гордится.

Из школьных учебников торчали закладки. Открыв на соответствующей странице, Том обнаруживал понравившиеся отцу стихотворения: отрывки из «Народ, да» Карла Сэндберга, «У рощи снежным вечером» и «Смерть наемного рабочего» Роберта Фроста. А в школьной антологии он отметил цитату из Генри Торо:

Многие рыбачат всю жизнь, не подозревая,

что они охотятся не за рыбами.

(А за кем же? За кем они тогда охотятся? Том ненавидел загадки.)

(Уайти мало что понимал в этом деле. Из его рассказов следовало, что в детстве мужчины брали его с собой половить большеротого окуня в озере Чиппева, вот только он не поймал ни одной рыбки, включая случаи подледного лова.)

Отец был против переезда «Сёрчлайт букс», а заодно и Тома с семьей, в Рочестер, но в конце концов сдался. Уайти, ловкий бизнесмен (не только отец-собственник), понимал, что книжное дело, если его правильно поставить, может приносить неплохой доход.

И все же его откровенно удивляло, что дочерняя компания под управлением старшего сына дает такие результаты. С каждым кварталом прибыль уверенно росла. Романы от имени подростков сочиняли со знанием дела добросовестные писательницы средних лет, готовые подписывать контракты за скромный аванс и такой же авторский процент с продаж, а учебники писали преподаватели небольших университетов и муниципальных колледжей, жаждавшие просто быть опубликованными.

Уайти был не готов признать очевидный факт, что «Брисбен» уже не престижный адрес и что само здание прохудилось и обветшало. Что вестибюль покрывает тусклая восьмиугольная черно-белая плитка, а дверные стекла в офисах давно стали матовыми. Что единственный лифт движется с черепашьей скоростью. Что стоит крикнуть на лестнице, как оттуда-то сверху прилетает жутковатое эхо (в детстве, помнится, Том всякий раз поеживался). В представлении Уайти «Брисбен» выглядел такой поставленной на попа деревней, населенной врачами, дантистами и бизнесменами вроде него, и он всегда боялся остаться один.

Он отказывался признать тот факт, что Хэммонд постепенно пустеет, как многие американские города в кольце новых пригородов. Он даже не рассматривал вариант переезда; столь же дорогие, сколь и безликие корпоративные офисные здания в окрестностях Хэммонда, в которых не было души, вызывали у него отвращение.

Нет души. Странный оборот в устах Уайти, гордившегося своей нерелигиозностью в традиционном понимании этого слова.

А эта его шутка о Гудини. Если есть загробный мир, тот оттуда ускользнет, пусть люди знают, что есть жизнь после смерти… но не ускользнул.

От его шутки (если ее так воспринимать) дети поежились. Неужели папа будет говорить такое и когда я умру? А пятилетняя София, кажется, готова была заплакать.

Никто из них толком не знал, кто такой Гудини. Лорен его себе представляла знаменитым моряком. Том слышал о том, что это иллюзионист, но не догадывался, насколько он знаменит и какими невероятными были его трюки.

Позже, став отцом, Том твердо решил, что никогда не позволит себе загадочных реплик и тем более несмешных шуток по поводу смерти, ничего такого, что может по-настоящему расстроить ребенка. Никогда.

– Мистер Маккларен…

– Пожалуйста, называйте меня Томом. У нас был только один «мистер Маккларен».

– Т-том.

Учащенное дыхание. Выгоревшие соломенного цвета волосы. Расширенными глазами, словно загипнотизированная, уставилась на нового генерального директора в вертящемся кресле.

Таня, вы же все понимаете. Вам ничего не надо объяснять. Так давайте упростим процедуру для нас обоих.

За последние месяцы Том стал нервным, раздражительным. Срывов в слезы по покойному отцу пока не случалось (если и были, то в памяти не отложились и свидетелей не нашлось бы), но он был близок к этому по другим поводам – безысходность, страх, отчаяние. Ярость. Он чувствовал себя запертым в ящике (каковым был старый отцовский кабинет), из которого постепенно выкачивали кислород.

В глазах преданной отцу команды он видел ощущение дискомфорта в присутствии Тома – они его почти не знали, они ему не доверяли. Они ждали от него таких же небрежных королевских похвал, какие привыкли выслушивать от Уайти, – отлично сработано!

Из четырнадцати штатных сотрудников большинство старожилы, и лишь немногие прошли цифровое обучение, освоили компьютеры и онлайн-продажи – это были ровесники Тома или даже моложе, и они пришли сравнительно недавно.

Видя в них будущее «Маккларен инкорпорейтед», Том собирался их продвигать, существенно повышать им зарплату.

Старожилов он не собирался выгонять, по крайней мере, в течение года, но планировал их поджать, давать им посильные задания. Он будет за ними пристально присматривать. И заморозит их оклады.

(Не пора ли уже отдохнуть? Самому старшему сотруднику семьдесят один год.)

(Корпорация предлагает своим пенсионерам отличные бонусы, чем покойный Уайти особенно гордился.)

Таня Гейлин, молодая сотрудница, не особо впечатлявшая Тома своими профессиональными качествами, была выпускницей местного муниципального колледжа со степенью по искусству коммуникации и графическому дизайну. Таня одевалась так, чтобы привлечь к себе (мужское) внимание: очень короткие юбки и блузки с глубоким вырезом. Она украдкой бросала взгляды на Тома, но он их (в основном) игнорировал. Ее закуток в открытом офисе, похожий на чулан, украшали цветы на подзарядке и фотографии. Материалы она готовила неряшливо, на скорую руку, Тома это раздражало, но критиковать ее публично он не хотел, а вызывал для разговора один на один.

Всякий раз у нее это вызывало удивление, как будто раньше никто не находил в ее работе изъяна, она сразу умолкала и мрачнела. В глазах появлялось выражение недоумения и обиды – ну как Том Маккларен может быть ею не очарован, в отличие от отца?

Следуя его указаниям, она до известной степени переделывала работу.

Но все равно более опытным специалистам приходилось доделывать.

Том пригласил Таню Гейлин в свой офис, когда большинство сотрудников разошлись по домам. Он уже принял решение: сегодня она должна уйти.

– Мисс Гейлин. Таня. К сожалению… надеюсь, вас это не удивит… мне придется вас уволить.

Вышло не так, как было отрепетировано. Скомканно, неуклюже. Он себе показался дантистом, который вырвал больному зуб с помощью плоскогубцев.

Глаза у нее округлились, в них сквозило непонимание. Мне придется вас уволить – что он этим хочет сказать?

Тщательно подведенные алые губы вымученно раздвинулись в улыбке. Не такая уж она молоденькая в своей короткой юбке и на высоком каблуке, лет тридцать пять. Свободный вязаный джемпер с глубоким вырезом оттопырился, частично обнажив немаленькую грудь, и Том, нахмурившись, отвел глаза.

Он с удивлением обнаружил, что, хотя Таня Гейлин появилась в конторе сравнительно недавно, зарплату ей платили непомерную. Она, помощница графического дизайнера, получала почти столько же, сколько последний. Подведенные тушью глаза вперились в Тома, и наконец она из себя выдавила:

– Я… я не понимаю. Мистеру Маккларену… Уайти… вашему отцу… нравилось то, что я делала. Он лично нанял меня и всегда хвалил мои работы. Между нами было… – она помедлила, прежде чем решиться, – понимание.

– Вот как? Какого рода понимание? – Том старался сохранять вежливый тон.

– По… понимание. Между Уайти и мной.

Уайти. Не смей так фамильярно называть моего отца.

– Вы повторяетесь. Так какого же рода понимание?

Таня облизнула губы. Подбирая слова, сказала, что иногда Уайти просил ее задержаться в офисе после работы «и еще раз пройтись по художественному оформлению брошюры… сроки поджимают». В ее словах задержаться в офисе после работы прозвучал некий скрытый подтекст, в который Тому не хотелось вникать.

– Еще Уайти говорил: «Мне нравится стиль, в котором вы работаете, Таня».

– Вот как! Ну-ну.

– Незадолго до того, как ваш отец заболел, мы получили срочный заказ от компании «Сквибб» на брошюру… мы вместе над ней работали… и… было уже довольно поздно, и… – Таня захлопала ресницами и подалась вперед, – и Уайти сказал: «Почему бы нам не поужинать у „Лоренцо“…»

Она в нерешительности приумолкла, не отрывая от Тома глаз, в них читался одновременно страх и вызов.

– Это только один пример. Уайти потом еще не раз приглашал меня на ужин… и отвозил домой. Ему всегда нравилось то, что я делаю, – дизайн, макеты. Он потом отдавал мой макет редактору для устранения мелких погрешностей, но я ни разу не слышала от него критических замечаний. Он говорил: «Отлично! Таня, мне нравится ваш стиль работы». Он был настоящий джентльмен.

Том ее не прерывал. Чем молчаливее мужчина, тем разговорчивее женщина, тем бессмысленнее, необдуманнее говорит. Тщательно подведенные глаза Тани уже на мокром месте. Это не боль и не страх, а (как показалось Тому) обида и неприязнь.

Но вот и его очередь пришла.

– Таня, боюсь, что я не разделяю восторгов отца по поводу вашего «стиля». Я считаю, что ваша работа не соответствует уровню «Маккларен инкорпорейтед» и у вас было достаточно времени, чтобы подняться до наших стандартов. Поэтому, как я уже сказал, мне придется вас уволить.

Она продолжала на него таращиться с изумленно-оскорбленным видом.

– У вас есть в запасе три недели. Но вы не обязаны все это время появляться на рабочем месте.

Тому это не доставляло удовольствия. Никакого!

Да уйди ты уже, Христа ради.

Но Таня ожидаемо запротестовала:

– Уайти был моим другом, а не просто боссом. Он проявлял заботу. Мы друг друга понимали. Он меня расспрашивал про мою жизнь… про развод. Он был таким милым, так меня поддерживал. Когда я узнала, что он в больнице… это было настоящим шоком. Я пошла его проведать. Принесла ему цветы… иногда он мне дарил цветы в офисе… как будто на День святого Валентина… как бы в шутку… но очень красивые. Правда! Он был прекрасным другом, и мне его ужасно не хватает! Сердце мое разбилось, когда я узнала… чем кончилось. Ваш отец никогда, никогда бы меня не уволил… он бы сильно разгневался, если бы узнал, что вы делаете… как вы со мной обращаетесь… не давая мне никаких шансов… Том, ваш отец очень бы расстроился, он был настоящий джентльмен, так добр со всеми, так внимателен к чужим чувствам… он бы точно не одобрил ваше поведение!

Том сделал над собой усилие, чтобы не зажмуриться. Если эта женщина еще раз бросит ему с вызовом ваш отец, он за себя не отвечает.

– Я… я видела однажды вашу матушку. Она, конечно, не знала, кто я такая. Если я приду к Джессалин, она удивится.

Таня разошлась, утратила всякое благоразумие. Лицо ее покрыл неприглядный румянец.

– Это угроза, мисс Гейлин? Я правильно интерпретирую ваши слова?

Том говорил спокойно. Он твердо решил не выходить из себя, что часто с ним случалось в последнее время как с домашними, так и с незнакомыми людьми.

– Думайте что хотите! Уайти очень бы огорчился, если бы… если бы узнал, как вы со мной обращаетесь.

– Так все-таки это угроза? Вы намекаете, что могли бы вторгнуться в дом моей матери?

– Н-нет. Я этого не говорила.

– Но намекнули. Не так ли?

– Я… я не намекала.

– Вы не пытаетесь меня шантажировать? «Если бы я пришла к вашей матери…»

– Нет.

– Хорошо. Потому что если вы попытаетесь увидеться с моей матерью, если вы с ней заговорите о моем отце… вы об этом пожалеете, Таня. Я понятно выражаюсь?

Ее губы дрожали. Но она продолжала, как безрассудный ребенок:

– Джессалин, она что, какая-то особенная? Почему она глядела сквозь меня, как будто я не существую?

И тут она дала задний ход. Видя перед собой подобное лицо, так поступил бы любой ребенок.

– Извините. Я, наверно, не то сказала. Просто мне ужасно не хватает вашего отца. Он мне делал… называйте это «авансы»… А теперь все не так. Я это слышу от разных сотрудников.

– Тем проще вам будет уйти.

Таня уже готова была разрыдаться. Ни одна из ее стратегий не сработала.

Неужели она действительно так привязалась к Уайти? Полюбила?

Сердце Тома ожесточилось. Он ей никогда не простит сказанного, особенно о его матери.

– Всего хорошего.

Он встал. Разговор окончен. Он весь дрожал от желания схватить ее и встряхнуть так, чтобы у нее застучали зубы и полились слезы по щекам, напудренным до персикового отлива.

Уже почти шесть вечера. Офис опустел. Все разошлись по домам, кроме них двоих. Если Таня что-то бормотала, всхлипывала и утирала слезы в своем закутке, то Том Маккларен ничего не слышал, держась на расстоянии, а когда спустя полчаса он покинул контору и запер дверь, Тани Гейлин уже не было на рабочем месте, и веселенький декор, украшавший стены, исчез вместе с ней.

Он заранее нанял вместо нее двадцатитрехлетнего выпускника Школы коммуникации в Сиракузах – Донни Хвана. Тот будет получать почти столько же, сколько отец Тома платил Тане Гейлин, но требовать от новичка будут большего, чем требовали от этой крашеной блондинки в короткой юбчонке.

Между мной и Уайти было понимание.

Если я приду к Джессалин… Она что, какая-то особенная?

«Мне нравится ваш стиль работы».

Эти выпады соединяются в его голове с жужжанием кондиционера в режиме вентиляции. Изощренные, оскорбительные намеки, которые ему лучше бы поскорее забыть.

– Том, не надо. Пожалуйста.

– Папа, не надо!

Жена не хотела переезжать из Рочестера в Хэммонд. И дети не хотели. Они никогда не жили в Хэммонде, только изредка, по семейным праздникам, навещали там бабушку с дедушкой и остальную родню. Протекавшую в тех местах Чатокву не сравнить с их быстрой и бурной рекой Дженеси, а городская застройка в Хэммонде сильно уступает домам в Рочестере. Дети ходили кто в старшие, кто в средние классы. Их жизнь была накрепко связана со школьными дружками – как можно жить без друзей? Их тревога мало чем отличалась бы, если бы отец объявил о своем странном и необъяснимом решении перебраться на Марс.

Папа миролюбиво им ответил, что он уважает их желания, но он теперь генеральный директор корпорации «Маккларен инкорпорейтед», чей главный штаб находится в Хэммонде. Поэтому он туда переезжает, а им решать, уезжать ли вместе с ним или оставаться здесь.

Брук отважно согласилась со вторым вариантом.

Она действительно так думает? Судя по дрожащим губам, отведенному взгляду и интонации, похожей на завывание домашнего животного, которому нарочно наступили на лапу, скорее нет.

Мягким отеческим голосом он сказал ей, что не исключает такой вариант для нее и детей. По крайней мере, на ближайшее время.

– Вы можете оставаться в Рочестере, но только в жилье поменьше. Два дома я не потяну. Я уже присмотрел в Хэммонде недавно выставленную недвижимость для найма, на Стайвесант-роуд, в нескольких милях от родительского особняка. А ты, если хочешь остаться, можешь найти кондоминиум по соседству. Чтобы детям не переходить в другую школу. Будем видеться по выходным. Что-нибудь придумаем. Так называемые визиты выходного дня.

Он говорил с такой доброжелательностью, что Брук вряд ли могла догадаться о том, какая ярость закипает в его сердце.

* * *

А потом главный шок.

Звонок от Бада Хоули: их свидетель Азим Мурти перестал отвечать на его звонки и электронные письма. А между тем большое жюри присяжных готово к работе, и окружной прокурор планирует представить в суде «дело Маккларена» уже на следующей неделе.

Том онемел, не веря своим ушам. Как такое возможно? Мурти сам к нему пришел, готовый свидетельствовать против полицейских. Хоули записал его предварительные показания.

Хоули пояснил, что молодой врач-индус, их единственный «свидетель», не давал клятву в суде и нет никаких законных рычагов, чтобы заставить его участвовать в деле. Если свидетель передумывает, как правило, это означает, что на него надавили. Наверняка хэммондская полиция.

– Мы можем настоять на принудительном приводе в суд. Но Мурти там заявит, что ничего не помнит – получил травмы, повлиявшие на память. И если они ему пригрозили, то мы не сумеем ничего доказать.

– Но… разве нельзя опираться на его предварительные показания? Он пришел к нам, потому что видел своими глазами их разборки с Уайти. Пришел по доброй воле…

– Мы не можем использовать свидетельские показания, если он от них отказывается.

– Но почему, черт побери? Вы сами сказали, есть только одна причина, по которой свидетель может передумать, – на него надавили. Окружной прокурор все понимает, он слышал его показания. Как они обычно поступают в таких случаях?

– Предлагают полицейскую защиту. Но в данном случае нашего свидетеля следует защищать от самой полиции.

Какая ирония, тупик! Иногда ирония помогает справиться с болью. А у Тома сердце рвалось из груди.

Глисон, Шульц. Он хорошо знал их имена.

Убийцы, расисты. Они по-прежнему служат в хэммондской полиции, хотя им временно не разрешено носить оружие.

Их не арестовали. Им не пришлось публично отвечать за свои действия. Внутреннее расследование «продолжается». Их адвокат озвучил откровенно лживые утверждения: действия полицейских против Джона Эрла Маккларена и Азима Мурти нельзя считать избыточными, они были продиктованы обстоятельствами, поскольку полицейские опасались за свою жизнь при столкновении с «агрессивными» и, возможно, вооруженными мужчинами.

Ничто не может пошатнуть эту защиту. Кроме Азима Мурти, других свидетелей инцидента не было. Тело Уайти кремировали без предварительного вскрытия, что ослабляло позиции истца, все основывалось на записях в медицинской карте и фотографиях отца в мобильном телефоне Тома, которые можно интерпретировать по-разному. Том умолял мать, чтобы та дала разрешение на вскрытие, но Джессалин разволновалась и сказала «нет». Это вызывало у него оторопь – и тогда, и сейчас. Мать, которую он так любит, из-за своей наивности и непонятной сентиментальности ослабила их позиции в судебном деле, в деле Уайти, так почему она даже не попыталась вникнуть в ситуацию? Том винил и себя. Он не хотел с ней спорить, еще больше ее расстраивать.

Хоули тогда предупреждал его: вы совершаете ошибку. Том все понимал, но не желал вступать в конфронтацию с матерью. И сейчас не станет ей выговаривать: мол, из-за какой-то женской щепетильности дело начинает разваливаться. Если вдруг зайдет разговор на эту тему, что бывает редко, он ей скажет про капитуляцию Азима Мурти. С нее хватит и этого огорчения.

Судебная тяжба похожа на трясину, да так и есть: ты делаешь первый шаг по собственной воле, а дальше от тебя уже ничего не зависит, тебя засасывает все глубже и глубже.

Все это Тому было известно, не дурак. Его профессиональная жизнь, как и отца, была связана с адвокатами. Невозможно делать большой бизнес, не окружив себя целой командой адвокатов, на которых приходится серьезно раскошеливаться.

Том все же не терял надежды, что в большом жюри присяжных будут сидеть граждане Хэммонда, вроде самого Уайти, что они проявят милосердие и вынесут обвинительный приговор убийцам. То есть суд все-таки состоится.

Дальше этого мысли Тома не заходили. Один внутренний голос торжествовал по поводу того, что Глисона и Шульца признают виновными в совершении убийства второй степени и приговорят к тюремному сроку; но другой внутренний голос, более трезвый и сдержанный, сомневался в таком исходе.

Цель уголовного преследования состоит в том, чтобы хотя бы посмертно восторжествовала справедливость, чтобы хэммондская полиция была наказана за свою жестокость и расизм. А целью гражданского иска будет не столько получить большую компенсацию, сколько поставить полицию на колени.

– Мне не нужны деньги, мне нужно, чтобы за смерть отца ответили виновные.

Сколько раз за последние месяцы Том произнес эти слова!

Этот иск стал его навязчивой идеей. Даже в офисе, несмотря на плотный график работы, он находил время на то, чтобы позвонить Баду Хоули и узнать, как подвигается дело.

– Относительно неплохо. Как говаривал Уайти, «могло быть гораздо лучше, но и гораздо хуже».

Самый дипломатичный ответ, чтобы выразить свою озабоченность и при этом ничего не сказать по существу.

Но положение отчаянное, необходимо переговорить с Азимом Мурти. Том искренне не понимал, как Мурти мог их предать… предать Уайти, к которому испытывал благодарность, твердо веря в то, что тот спас ему жизнь.

Хоули попытался отговорить Тома от прямых контактов с Мурти. Лучше вам и дальше общаться через меня, сказал он. Дело может кончиться разборками, и это будет ужасной ошибкой.

– Если он не захочет с вами разговаривать, не давите. Не устраивайте за ним слежку.

Том отчасти понимал адвоката.

– Мурти запугали. Он боится за свою жизнь. Вначале он обратился к вам, для чего требовалось особое мужество, но тогда он был на взводе и проявил беспечность, а сейчас, месяцы спустя, ему приходится жить с этой данностью, что совсем не просто. Поэтому, еще раз, не надо его подкарауливать.

Да пошел ты. Занимайся своим делом, тебе за это платят.

Бешенство разливалось по жилам, отчаянно пульсируя, как расплавленный свинец.

Том понимал, что после месяцев тщательного планирования у него из рук вырывают победу. Он страстно желал суда, публичного осуждения, на котором его отец снова оживет в памяти тех, кто знал Уайти Маккларена, и даже тех, кто его не знал. Он не сомневался, что этот день настанет – полицейские кругом виноваты, а Уайти поистине достойный и отважный мужчина. И не забудем о Мурти, молодом враче, которого они приняли за наркодилера и который стал ни в чем не повинной жертвой полицейской жестокости и расизма.

Чем дольше Том думал об этом деле, тем больше ему казалось, что все произойдет так, как изначально планировалось. Вероятно, Хоули не так понял Мурти, тот по-прежнему на нашей стороне.

Горячность, с какой доктор-индус говорил во время их первой встречи. Его благодарность Уайти за вмешательство. Его гнев в отношении копов… Это было так искренне! Тому хотелось его обнять как брата.

Но сколько Том ни набирал номер телефона Азима Мурти, ответом ему было молчание. Он оставлял сообщения – не перезванивали. Его мейлы улетали, как ракеты, в пустое пространство.

В конце концов Том подкараулил Мурти в больнице святого Винсента.

Увидев его в коридоре, молодой доктор заметно отшатнулся. Он сразу понял, чего от него хотят, беспомощно замахал руками и нервно забормотал, что очень занят. «Я сейчас не могу. Извините».

На лице печать вины и тоски. Но также и решимости. И Тому пришлось ретироваться. У него не было выбора: устрой он сцену, сразу вызвали бы охрану.

Вместо этого, пару раз позвонив на стойку регистрации, Том выяснил режим работы Азима Мурти и уже на следующий вечер поджидал его у служебного выхода, откуда было рукой подать до парковки.

Это называется «подкарауливать»? Том так не считал.

Подкарауливают люди иррациональные, психически неуравновешенные. Чаще всего отвергнутые любовники.

Увидев знакомца, Мурти попытался сдать назад, но Том его опередил, и они оказались лицом к лицу перед вращающимися дверями. Отталкивать человека, чтобы пройти, было как-то невежливо, и Мурти не стал этого делать.

Как вы могли отречься от данного вами слова? Как вы могли предать Уайти? Том задал эти вопросы без обиняков. Он не обвинял Мурти в обмане, в его голосе звучало искреннее непонимание, и он рассчитывал получить внятное объяснение.

Мурти уклончиво сказал, что ситуация сложная. Он уже не уверен, где истинная картина, а где его догадки, или выдумки, или видения. Он уже не готов поклясться в том, что видел, как Глисон и Шульц избивают и мучают шокерами отца Тома, не может со стопроцентной гарантией утверждать, что офицеры полиции, которых он видел на обочине автострады, – это те самые офицеры, которые будут сидеть в зале суда как обвиняемые.

– Я ведь лежал на земле. Голова разбита, глаза заплыли. Одна из барабанных перепонок лопнула, и я почти не слышал. Я с трудом различал полицейских. Никогда бы не узнал их в толпе. Если дойдет до суда и меня станет допрашивать их адвокат, он может меня заставить пройти тест на проверку зрения, и я его провалю – у меня от нервов слезятся глаза, я толком ничего не вижу, не разбираю буквы. Они обернут все против меня, обвинят в лжесвидетельстве! Я заглянул в уголовный кодекс, там прописаны страшные вещи. Том, вы уж меня простите, но я… я не могу давать показания!

Мурти говорил быстро, сбивчиво, при этом улыбаясь собеседнику, как если бы перед ним был осклабившийся пес, и, видя эту кривую улыбку, пес, скорее всего, зарычал бы с еще большей угрозой.

– Азим, подождите. Давайте поговорим…

– Хватит разговоров! Когда мы с вами говорили в прошлый раз, я не отдавал себе отчета в ситуации, в ущербности моих знаний. А сейчас осознаю. Я уверен.

– Вам кто-то угрожал? Все дело в этом?

Том нависал над хрупким индусом, нагоняя на него страх и не отдавая себе в этом отчета. Темные глаза Мурти расширились, заблестели, обнаружив белки над зрачками. Он уже не чаял свалить, почти бежал к своей машине на стоянке, а Том не отставал и все пытался его урезонить.

– Если я вам пообещаю, что вас никто не тронет, вы измените свое решение?

– Нет! Это все пустые обещания. До свидания!

– Азим! Подождите. Вы знаете, что мой отец спас вам жизнь, не так ли? Как вы можете теперь его предать? Вы же его не предадите? Азим?

– Пожалуйста. Я вам сказал… нет. Я тороплюсь, больше не могу с вами разговаривать. Все, что мог, я уже объяснил мистеру Хоули.

Том надвинулся на щуплого индуса. Он испытывал непреодолимое желание сграбастать этого коротышку и по-братски хорошенько встряхнуть, чтобы тот включил мозги. Мурти вскрикнул от ужаса, отпрянул и, едва не потеряв равновесие, грохнулся на переднее сиденье своего автомобиля, при этом случайно нажав на клаксон.

– Нет, нет, нет, нет! Я же вам сказал.

Глаза у Мурти округлились, словно перед ним был монстр. Это кто монстр? Том?

Но деваться некуда, и Том его отпустил. Не устраивать же физические разборки, публичную сцену. Он стоял, совершенно беспомощный, наблюдая за тем, как Азим Мурти, его единственный свидетель, можно сказать, брат-предатель, выруливает зигзагами с парковки на своем компактном серебристом «ниссане» и вскоре пропадает из виду.

* * *

– То, что я могу сделать, я сделаю.

Освобожу мать от бездомного кота, вторгшегося в ее жизнь из ниоткуда.

Том уже не первую неделю слышал от сестер, что Джессалин приютила приблудного четвероногого, получившего загадочную кличку Мэкки. Тому еще предстояло встретиться с ним лицом к лицу, поскольку, заезжая к матери, он не заставал кота дома; лишь однажды, зайдя на кухню и окликнув Джессалин, он вздрогнул от неожиданности: мимо него промелькнула размытая тень, донесся поспешный скрежет когтей по половой плитке, и тварь сбежала через полуприкрытую заднюю дверь.

Остался лишь кошачий запах, который ни с каким другим не спутаешь.

Он видел на газетках пластиковые миски для еды на кухонном полу. И миску с водой, куда котяра совал свою хамскую морду или даже залезал лапами.

Какое постыдное зрелище! Мать словно устроила приношения в алтаре для дикого зверя.

Впервые такое происходило в великолепном особняке восемнадцатого века на Олд-Фарм-роуд.

Больше всего бушевала Беверли. Она позвонила Тому со словами, что их мать пригрела омерзительного и опасного, покрытого шрамами, наверняка заразного приблудного кота.

– У диких котов чего только не бывает – лейкемия, паразиты, бешенство. А этот еще и психически больной! Меня прямо бросило в дрожь, когда он на меня посмотрел своим злобным желтым глазом. Его надо срочно увезти и усыпить, пока он не напал на маму.

Лорен пожаловалась, что кот проявил к ней враждебность, когда она попыталась с ним подружиться.

– Вообще, я не кошатница, но тут пришлось сделать над собой усилие ради матери. А он только скалил зубы и шипел. Мама его боится, я же вижу. Он ей все руки исцарапал. Его нужно усыпить, пока не случилось настоящей трагедии.

Обе сестры настаивали на эвтаназии, однако ни та ни другая не высказывали желания отвезти кота к ветеринару. Пусть это сделает кто-то за них.

София рассказала брату, что она сильно удивилась, увидев в доме матери большого черного кота, уже наполовину одомашненного. Как она поняла, этот изголодавший дикарь появился на задней веранде несколько недель назад и набросился на еду, которую ему вынесла Джессалин.

– Мама призналась, что у нее с детства не было домашних животных. Папа всегда был против. Она очень привязалась к Мэкки, хотя на первый взгляд он кажется таким непривлекательным. Большой, коренастый, совсем не изящный. Один глаз выцарапан, а второй янтарно-желтый, с прищуром. Густая шерсть черного матового оттенка и белые пятна, словно его кисточкой пометили. Урчит, как автомобильный мотор. Не всегда понятно, откуда слышатся эти звуки. Похоже, что он спит с мамой, у нее в ногах, что не очень хорошо, если он заразный. Я сказала маме, что его следует как можно скорее свозить к ветеринару и сделать прививки. А заодно кастрировать, если это еще не было сделано.

Том ждал, что София заговорит об усыплении, но она, словно услышав от него такое предложение, лишь добавила:

– Больше ничего не нужно. Мама с Мэкки счастлива и уже не кажется такой одинокой.

– Даже так? Тогда почему не завести кота поласковее? Нормальных размеров? Зачем ей одноглазый, да еще и царапучий?

– Вообще-то, у него нет привычки царапаться, – возразила София. – Просто он нервничает, когда его не там гладят: по голове или у самого хвоста, вот тогда он иногда пускает в ход когти, а так-то он мирный. Лорен утверждает, что этот Мэкки никогда не станет полностью домашним, но каждый раз, когда я его вижу, мне кажется, что ему все лучше. То, что он долго был бродячим котом и жизнь у него несладкая, – это ясно. Вероятно, он моложе, чем выглядит, дикие коты живут в целом не так долго, как домашние. Главное, он привнес немного радости в мамину жизнь, до него она была совсем несчастная.

Хорошенькая радость, подумал Том. Еще того и гляди заразится от него бешенством!

Когда Том заговорил на эту тему с матерью, та, словно оправдываясь, сказала, что кота к ней привела судьба, а это что-то да значит.

Может, он недослышал? Что-то да значит – как это понимать?

Старый уродливый котяра забрел в ее дом и позволяет себя кормить. И какое она в это вкладывает значение?

Тома передернуло. Да это же смехотворно!

Слава богу, Уайти уже не увидит, как его любимая жена поддалась нездоровому влечению к одноглазому уродцу.

– В любом случае его надо свозить к ветеринару, – сказал Том матери. – Я готов тебе помочь.

– Нет! Мэкки не позволит себя засунуть в переноску. Этот вариант даже не рассматривается.

Джессалин не на шутку разволновалась. Ее руки взлетали, как раненые птицы.

Ветеринар наверняка предложит усыпить бездомного кота, предположил Том. Вероятно, Джессалин думала об этом.

Придется ему лично всем заняться, раз мать не способна рассуждать здраво на эту тему, как, впрочем, и на другие, с тех пор как осталась одна. А давить на нее бесполезно.

Том быстро принял решение: он сам «усыпит» кота и никто об этом не узнает.

Для Джессалин кот просто исчезнет. Так же загадочно, как появился.

Вечером, когда мать была на мероприятии местного совета по делам искусств, он отправился в родительский дом на Олд-Фарм-роуд, надев перчатки и прихватив с собой бейсбольную биту и холщовый мешок.

Он тихо вошел в темный дом, где прошло его детство. Вместо привычного «мама?» он произнес «Мэкки?» как можно ласковее и дружелюбнее. «Кс-кс-кс!» Если стервец находился где-то в доме, то он не отозвался на зов.

Продолжая звать кота по имени, Том обошел все комнаты, всюду включая свет. Подниматься на второй этаж он не стал.

Хотя призрак отца здесь тоже присутствовал, наверху он бы ощущался сильнее.

– Мэкки? Кс-кс-кс! Иди сюда! – Том призывно потряс пакетом с сухим кормом, но результат был все тот же.

Джессалин упоминала, что она оставляла коту корм и на задней веранде. Иногда он не решался зайти в дом по непонятной причине, поэтому на всякий случай еда ждала его везде.

Том крадучись вышел на заднюю веранду. Поскольку он уже давно не жил в этом доме, хотя и знал его наизусть, в его нынешнем опыте просматривалась любопытная двойственность: он был одновременно жильцом и визитером, причем тайным визитером. Еще никогда он не входил в этот дом (да и ни в какой другой) вот так, человеком-невидимкой.

Его это возбуждало. Сердце билось учащенно.

Над головой висел узкий месяц. Для хищника в самый раз – неяркий, заретушированный, идеальный для охоты. День для мая выдался неприятно теплым: воздух густой, давящий, летающие пух и пыльца. Но вечером стало полегче.

Этот кот – ночной хищник. Наверняка он сейчас где-то разгуливает.

Надо спрятаться в темноте, прижавшись к стене, и ждать, когда котяра подойдет к миске с едой на веранде. У Тома есть в запасе час с лишним. Ужин для фандрайзеров продлится никак не меньше двух часов. Уйти надо до возвращения Джессалин.

Все ее поступки после смерти мужа отмечены печатью случайности, лишены смысла. Сходит она на ужин в совет по делам искусств или не сходит, результат один: нулевой.

В жизни вдовы что-то происходит, но все стихийно.

Сама Джессалин об этом Тому не говорила. Как можно признаваться в таких страшных вещах?

Будь Уайти жив, этот званый ужин был бы радостным событием, исполненным глубокого смысла.

Джессалин, в числе нескольких жительниц Хэммонда, чествовали за их вклад в благотворительную кампанию, объявленную советом по делам искусств и подошедшую к (торжественному) финалу. Ее встретят аплодисментами. Ее фотография появится в местных газетах. Ах, как Уайти гордился бы женой!

Но без Уайти это мероприятие для Джессалин ничего не значило. Слова похвалы и любви казались ей пустыми, а то и вовсе звучали насмешкой. Еще одно испытание для вдовы.

Том, по крайней мере, избавит ее от мерзкого разносчика заразы. Если другие обстоятельства жизни несчастной мамы от него никак не зависят, то уж с этим он как-нибудь справится.

Том, словно хищник, притаился в тени на веранде. Руки в перчатках, в руках бейсбольная бита. Он готов ждать и даже получает от этого удовольствие; зверюга появится, можно не сомневаться. Надо лишь проявить терпение.

Двадцать минут, двадцать пять минут… Месяц нырял и выныривал из облаков, как завуалированный, но неизменно бдительный глаз. Прошло минут сорок, когда он вдруг расслышал нечто поблизости.

Он напряг зрение, вглядываясь в темноту, точно сам был зверем-полуночником. Вот и он… здоровенный котяра так тихо подкрался к веранде и прошел по самому ее краю, что Том едва не прозевал. Весь дрожа от голода, кот набросился на еду в одной из пластиковых мисок.

Том обрушил биту на черную голову. Раздался вопль, жуткий, леденящий, кот лихорадочно попытался сбежать, но Том наносил все новые и новые удары, дробил ему череп, позвоночник, а обезумевшее животное уже ползло на брюхе, забилось в конвульсиях, из разинутой пасти хлынула кровь, и тело обмякло.

Бейсбольная бита вся в крови. И пол тоже. Почему он заранее не подстелил рогожу или газеты? Чем он думал?

Перед ним неподвижно лежал мокрый черный ком. Стараясь не глядеть на тело, Том переместил его с помощью биты на мешковину, завернул как следует и бросил в пластиковый пакет для мусора. Том тяжело дышал, весь вспотел и начинал жалеть о содеянном. Кот уже не казался таким крупным, смерть сделала его жалким и малозаметным. Отсюда раскаяние. Он просто хотел жить, а ты лишил его этой надежды.

Том протащил пакет вокруг дома до припаркованной машины и бросил в багажник. Труп был на удивление тяжелым, словно набухшим кровью. Хотя сверток лежал без движения, Тому показалось, что он слышит неравномерное дыхание. Целую минуту он прислушивался, не понимая, чье это дыхание, но в конце концов решил, что его собственное.

Ему пришлось отмывать пол горячей водой, мылом и дезинфицирующими средствами, протирать бумажными полотенцами. Как бы потом мать не заметила, что рулон возле мойки сильно уменьшился в объеме, она обращала внимание на такие мелочи. («Том! Ты что, уже использовал все салфетки? Я только на прошлой неделе принесла тебе новую коробку».)

Он действовал споро, но в некотором отупении. Его замучила совесть. Избавить дом от приблудного заразного кота – казалось бы, такая правильная идея, тем более она исходила не от него, а от сестер, но теперь его точка зрения поменялась. Приговоренное существо отчаянно, мужественно боролось за жизнь, а его душераздирающие крики были сродни крикам ребенка.

(Том молил бога, чтобы эти крики из погруженного в темноту дома Маккларенов не услышали соседи и не позвонили в полицию. Хотя это маловероятно. В этих безлюдных местах хищники по ночам довольно часто убивают своих жертв. Еноты, совы, дикие коты, койоты. Тот самый случай.)

Том последний раз протер пол бумажными полотенцами, и этот мусор отправился в пластиковый мешок с трупом. Все! Fait accompli[17].

Уже девять. Надо бежать!

По дороге домой, на съемную квартиру в Северном Хэммонде, Том выбросил мешок в мусорный контейнер за магазином «7-Eleven».

– Больше ничего такого! Фу!

Сущий ад. Душа напоминала что-то влажное под палящими лучами солнца.

Он старался себя успокоить:

– Не дури. Ты поступил правильно.

(Ой ли? Умертвить одноглазого кота – значит поступить правильно?)

(Джессалин, если об этом узнает, никогда ему не простит. Пока ей не объяснят, насколько сыну было важно обезопасить родную мать.)

Утром Том позвонил ей и спросил, как прошел вчерашний ужин. Удивительно, но Джессалин ни словом не обмолвилась об исчезновении Мэкки, а самому спрашивать не хотелось. Зато она ему с грустным смешком сообщила, что за ужином ни один человек не произнес при ней имени Уайти, притом что она очень многих видела на официальном прощании с ним.

– Как будто он исчез с лица земли. Был – и нету.

Том сочувственно слушал мать. Не мог же он ей сказать: Так и есть. Уайти исчез с лица земли.

Они еще немного поговорили, но не об отце и не о Мэкки. И когда Том положил трубку, он уже весь взмок.

Он приехал в офис раньше положенного, но возвращаться домой, чтобы принять душ и поменять рубашку, было поздновато.

На следующий день, испытывая чувство вины, Том позвонил Лорен и рассказал ей, что виделся с матерью накоротке незадолго до ужина в совете по делам искусств. Ни слова об убийстве четвероногого. И она ничего не сказала о том, что кот пропал.

Подождав еще день, Том позвонил Беверли. Та была на ужине и поведала ему разные подробности (гораздо больше, чем он хотел бы услышать), но опять же ничего о пропавшем коте.

Еще день прошел. Не в силах больше ждать, Том вечером поехал к матери под предлогом рассказать о судебном деле. Мол, сдаваться он не собирается, но возникли препоны, а что касается «Маккларен инкорпорейтед», то если раньше их семейный бизнес, как хороший автомобиль, был на ровном ходу (по крайней мере, так казалось Тому), в последнее время началось ускорение, как будто дела пошли под горку, все быстрее и быстрее, вроде бы невольно, но непреодолимо. Как тут соскочить? И надо ли соскакивать?

Но не успел Том переступить порог кухни и позвать Джессалин, как увидел – о ужас! – кривого черного котяру, лакающего воду из миски на полу.

– О боже! Ты?!

Мэкки невозмутимо поднял голову и уставился своим единственным янтарным глазом на непрошеного гостя. Да, я. Это мой дом.

Торопливо спускающаяся по лестнице Джессалин обратила внимание на то, что ее сын выглядит рассеянным и озабоченным.

– Том! Здравствуй, дорогой. Добро пожаловать…

Она крепко его обняла. Он ощущал ее ребра, хрупкость ее тела.

Что происходит?

Джессалин приготовила роскошный холодный ужин, который они ели на кухне. Казалось, она теперь здесь живет. Он принес с собой бутылку красного вина и выпил ее в одиночку. Несколько раз мать подзывала: «Мэкки! Кис-кис», чтобы Том его погладил, а он продемонстрировал свое громкое урчанье, но кот держался на расстоянии. Почти весь вечер он пролежал на стуле в углу, с поразительной утонченностью облизывая передние лапы, чтобы затем круговыми движениями мокрых лап привести в порядок свою мохнатую голову.

На голландском рынке

Нет, это не сон, а убежденность в том, что ей вырвали веки и теперь ей никуда не уйти от реальности. Страшные картины заполоняют ее мозг.

– Мэм? Я могу вам чем-то помочь?

Может быть. Позже.

Нет. Никогда.

Она была в шоке, увидев знакомое лицо из прошлой жизни. Суббота, датчтаунский[18] рынок в соседнем графстве Херкимер, что в сорока минутах езды от дома.

Эта женщина, жена фермера, сильно исхудала, лицо покрылось морщинами, а когда-то (Джессалин еще не забыла) была крепка телом и от нее веяло здоровьем. Не задумываясь, загружала тяжелые тюки ей в багажник, причем не нагибалась за ними, а приседала со знанием дела и безошибочным круговым движением отправляла тюки по назначению. Она была очень дружелюбна, но старшим детям Маккларенов, вероятно, казалась несколько слабоумной, так как постоянно переспрашивала их имена, а к Джессалин неизменно обращалась «мэм», хотя была старше лет на двадцать.

Если бы сегодня Джессалин встретила фермершу в другом месте, она бы ее не узнала. Как, впрочем, и сама она, поседевшая и одинокая, поникшая в своем вдовстве, как растение после первых заморозков, осталась бы неузнанной.

А где сам фермер? Он и тогда был уже старым, а сейчас-то уж точно ушел от дел, растворился.

Шоукросс – вот как его звали. Джессалин не стала задавать ненужных вопросов.

– Я возьму это. И вот это. О, какая красота… благодарю вас.

Сочный изумрудный ромен и алый латук, шпинат с венозными жилками и в песочных пятнышках, морщинистый бутылочного цвета кейл…

Пока она выбирала эту зелень, у нее кружилась голова от мыслей о роскошном ужине, который она сегодня приготовит.

Ведь если ты столько всего покупаешь, значит собираешься кого-то угощать, а если не собираешься, то зачем покупаешь? Конечно, можно остановиться у дома Беверли и все ей отдать, но в этом есть риск: дочь наверняка будет настаивать на том, чтобы Джессалин осталась с ними на ужин, она же предпочтет одиночество.

(Если на то пошло, Джессалин нигде не ощущала себя такой одинокой, как в доме Бендеров, где ей приходилось изображать из себя «бабушку Джесс», где Беверли и Стив обменивались между собой отрывистыми фразами, а дети без умолку болтали за столом, пока их не отпускали наверх поиграть с любимыми гаджетами.)

– Вы счастливая! Или смелая. А в моей семье никто не ест кейл. Особенно муж.

Джессалин обернулась и увидела улыбающуюся женщину, чем-то похожую на нее: одета просто, но со вкусом, на пальцах поблескивают кольца, блондинистые волосы хорошо промыты, ногти наманикюрены. На ее шутливые слова можно было бы ответить, а можно их и проигнорировать, при этом не показавшись грубой.

– Мой муж терпеть не может кейл. А радичио он предпочитает салат-айсберг.

Это прозвучало легко, игриво. В расчете на то, что незнакомка как минимум улыбнется, а то и посмеется вместе с постаревшей фермершей, но та была слишком занята раскладыванием товара по пакетам и, вполне возможно, не расслышала шутки.

– Мой муж считает, что в нашем доме живут пять собак, хотя на самом деле их девять.

Что? Какие собаки? Джессалин захотелось поскорее уйти.

– Я должна пояснить… у нас большой дом. Все собаки сразу никогда не собираются в одной комнате.

– Да-да. Это хорошо.

Джессалин натянуто улыбнулась, заплатила за роскошную зелень и отдалилась от общительной блондинки с пятью домашними собаками… или девятью. А блондинка уже выбирала продукты, вовлекая в разговор тугоухую миссис Шоукросс.

Фермерский рынок в дождливый день. Странное место для одинокого человека.

Покупателей немного, и примерно две трети продавцов поставили прилавки вдоль асфальтовой дорожки. Корзинки со свежими овощами и мясными продуктами (стейки, свиные отбивные, курочка, индюшка, говяжьи сардельки), и все это кое-как прикрыто уже намокшим брезентом.

Зачем тебя сюда принесло? Что и кому ты пытаешься доказать?

Ей показалось, что она сейчас потеряет сознание! Она вспомнила, как гуляла здесь вместе с Уайти, рука в руке, осенним солнечным днем. Вдоль прилавков. С букетом свежесрезанных цветов… мириады курчавых лепестков пастельного оттенка, что же это было?.. ах да, гибрид хризантемы, выбранный супругом. Он легко заводил разговоры с фермерами и их женами, да с кем угодно, что ее всегда поражало, хотя для политика это в порядке вещей. Правда, Уайти не был особенно искусным или амбициозным политиком, зато он запоминал имена родителей и их детей, из каких они краев и в чем состоят их интересы. Если бы его спросили, зачем тратить свою энергию на незнакомых людей, которые не имеют ни малейшего представления о том, кто он такой, и с которыми его жизнь никак не пересекается, он бы ответил: да ни за чем.

Джессалин вспоминала кур в больших клетках, на продажу. Белоперых, красноперых и пестрых. А также красивых, поменьше размером, подсадных кур для охоты. Когда им подбрасывали зерно, они громко кудахтали. Сейчас она видела только мертвых кур, уже ощипанных и подвешенных вниз головой.

Попахивало навозом. Уайти говорил, что ему нравится этот запах. Но, как и запах скунса, на расстоянии.

Под кроной дерева сбились в кучку несколько пони. Но какие родители отправят детей кататься на пони под дождем, даже если слегка моросит?

Видимо, хозяин погрузил этих пони в грузовик на рассвете, предположила Джессалин. У фермеров день начинается очень рано, когда все еще спят. Если у тебя свой прилавок на рынке, остается только верить в то, что со временем дождь пройдет, вдруг другие торговцы не рискнут приехать, и тогда ты будешь в прибыли. Так устроена жизнь.

Джессалин стояла под навесом, с которого стекала вода, и разглядывала пони.

Их вальяжно помахивающие хвосты, густые гривы, печальные глаза. Почему пони или лошадь выглядят такими печальными по сравнению с той же с коровой или свиньей? Последние кажутся простецкими, то ли дело осанистая лошадь. Дворянская кость! Так примерно рассуждала Джессалин.

Дети, когда были еще маленькие, обожали кататься на пони. Правда, София вцеплялась в пегую гриву и на лице проглядывал страх. А вот Том, сидя в седле, дотягивался носками до земли, показывая, как он вырос.

К полчищу мух, одолевавших несчастных пони, залезавших им в глаза, дети были равнодушны. Просто не замечали.

Том первым потерял интерес к пони. И перестал ездить с мамой на голландский рынок за свежими продуктами и цветами.

В те времена Уайти был слишком занят, чтобы составлять жене компанию, но ему нравилось, что она закупается на фермерском рынке, а не в местных магазинах, как все знакомые. Еще одна деталь (маленькая, но существенная), делавшая его дорогую супругу особенной.

Джессалин вспомнила день рождения Лорен, который должен был начаться с езды на пони, а закончиться праздничным обедом в харчевне «Зёйдерзе», в миле от торгового рынка, на утесе с видом на озеро Онтарио. Вся семья была в сборе – мама, Том, Беверли, Вирджил, София, именинница… ждали только отца.

Ей не забыть это томительное ожидание за специальным столиком у окна, который для них зарезервировала секретарша Уайти. Старшие дети становились все раздражительнее, особенно Лорен, чей день рождения (одиннадцатый) они отмечали. И наконец позвонили «миссис Маккларен», к телефону подошел Уайти и извинился, что не сможет приехать.

Джессалин передала радиотелефон имениннице, которая мрачно выслушала извинения отца. Телефон переходил из рук в руки, папа долго извинялся перед каждым ребенком и отпускал привычные шуточки, вызывавшие смех. (Не смеялась только Лорен.) И когда телефон вернулся к маме, та заверила мужа, что никто на него не сердится, просто немного огорчились.

И тут Лорен выдала с ухмылочкой: «Мам, ты себя послушай! Ты ведь никогда не говоришь, что думаешь, потому что не думаешь, что говоришь!»

Это было настолько неожиданно для одиннадцатилетней девочки, что Джессалин не знала, что ответить. Она сжимала в руке принесенный хозяйкой радиотелефон, пока дети растерянно молчали.

В другой раз Джессалин повезла детей в графство Херкимер за тыквами на Хеллоуин в новеньком мужнином внедорожнике, где легко помещалось пятеро детей. О том, чтобы их сопровождал отец, речь уже не шла, он был слишком занят работой в компании «Маккларен инкорпорейтед».

Семейная жизнь – это мама. А папа – это бизнес.

Старшим детям уже приелись прогулки в соседнее графство. Волнистые холмы, кукурузные поля, пшеница, соя, лесочки. Коровы, лошади и овцы, сомнамбулически пощипывающие траву.

Рекламные щиты с надписью: «Исторический Датчтаун (основан в 1741)».

– Хвалятся своей историчностью. Верный признак того, что там можно умереть от скуки, – сухо заметила Лорен.

Мама добродушно посмеялась. У Лорен хорошее чувство юмора. А не отреагируй она таким образом, и ее недовольство средней дочерью стало бы для всех очевидно.

– Это ты скучная, – парировала Беверли.

На заднем сиденье началась перепалка. А на переднем София, сидевшая рядом с матерью, глядела в окно как завороженная. Особенно ее привлекали лошади. Словно в лихорадочном сне, в ушах звучал топот копыт.

София была любимым ребенком. Хотелось думать, что это никак не проявлялось.

Хеллоуин. Как незаметно он подкрадывался. Только начался учебный год – и вот пожалуйста.

Мать не любила Хеллоуин. Самый неуютный праздник, если его можно так назвать.

Когда-то канун Дня Всех Святых, а сейчас просто Хеллоуин. Никто не понимал его смысла, и он просто утратил всякий смысл. Скелеты, ведьмы, черные коты, смерть. Свисающая с крыльца паутина, подвешенные на дереве тряпичные куклы, этакие жертвы линча.

Можно подумать, дети имеют хоть какое-то представление о смерти! Ну а если имеют, то такое: смерть – это не смешно.

Джессалин потеряла мать, будучи старшеклассницей. И она вместе со всеми украшала кирпичный фасад школы всякими призраками, ярко-оранжевыми тыквенными головами и пластмассовыми черепами с дырками вместо глаз.

Она была хорошей девочкой, а в добросовестно выполняемом общем деле есть свое утешение.

Ей не хватало смелости не быть хорошей. О чем даже Уайти не подозревал.

Она думала о том, что Хеллоуин распаляет детское воображение, обещая нечто таинственное и необычное, вот только оно не реализуется. Эти маски и костюмы просто глупый маскарад. Сквозь дырочки в масках проглядывают их собственные глаза. Трудно этого не видеть.

Память о матери куда-то ушла. Ее лицо, присутствие, голос – все выцвело, как поляроидный снимок.

Порой ее сердце сжимала такая тоска, что она с трудом могла дышать. Выкинь из головы дурацкие мысли. Теперь ты мать семейства. В такие минуты она молилась, чтобы покинуть этот мир раньше мужа. Еще одна утрата… нет, это выше ее сил.

Ах, Уайти! Он ведь назвал ее своей юной новобрачной и поклялся, что никогда ее не оставит.

– Мы жили в невинное время, когда никто не втыкал в яблоко лезвие бритвы, прежде чем протянуть ребенку.

Пока они покупали тыквы, она делилась с детьми воспоминаниями о Хеллоуине, когда она была маленькая.

Невинное время. Ой ли? Любое время кажется невинным задним числом.

Сколько же здесь тыкв, в том числе уродливых, напоминающих огромный зоб! Самая большая тыква была похожа на оранжевого толстяка с полутораметровой талией и весом тридцать – если не все пятьдесят фунтов. Кто-то в ней вырезал клоунские глазищи, нос и рот. Дети с отвращением взирали на этого монстра.

Том аж присвистнул:

– Какая жирная бабенка!

В самом его свисте прозвучал сексистский подтекст, который мать предпочла пропустить мимо ушей. А вот Беверли не сдержалась:

– Или жирный мужик.

Хотя, конечно, тыква больше напоминала женщину. В свои четырнадцать Беверли была особенно чувствительной к замечаниям по поводу груди, бедер и лишнего веса. Джессалин ускорила шаги, чтобы дети последовали за ней.

Вирджил с озабоченным видом поинтересовался, зачем кто-то втыкал в яблоко лезвие для бритья. Угрожал порезать попрошаек, любителей сластей?

– Не всем нравятся дети, которые ходят по домам и клянчат, – объяснила ему Лорен.

– Но почему?

– Я в это не верю, – обратилась Лорен к матери. – Втыкать в яблоко лезвие для бритья. Кто-то это придумал.

– Такое было! Мы про это читали.

– Ну да, читали, потому что кто-то это сочинил.

– Но почему?

– Почему сочинил? – Двенадцатилетняя Лорен легко теряла терпение из-за обаятельно-наивной матери. – Чтобы привлечь внимание легковерных людей, вот почему.

У Беверли лопнуло терпение, ее взбесили пафосные слова младшей сестры.

– Сама ты легковерная.

На что Том сказал:

– Всегда найдутся мартышки-подражатели. Стоит только одному подать пример.

– Если есть подражатели, значит кто-то воткнул лезвие в яблоко, – громко заявила Беверли. – Вот тебе и доказательство.

– Доказательство чего? Какая же ты глупая!

Двое старших сошлись с лязгом, как ножи в посудном ящике. Они друг друга недолюбливали и постоянно боролись за родительское внимание – как матери, так и (обычно отсутствующего) отца.

Мать же их любила и не любила. Скажем так: недолюбливала. Воспринимала их как актеров в пьесе, играющих заданные роли, которые невозможно изменить.

О младших детях этого не скажешь. Они точно изменятся, самым непредсказуемым образом. Можно не сомневаться.

Самая младшая прижалась к маминому бедру. В публичных местах Софию надо было держать при себе, иначе она боялась потеряться. Эта мягкая податливая ручка, эта головка, прижавшаяся к ее ноге… у матери от любви разрывалось сердце.

Вирджил выбрал тыкву несколько неправильной формы, без вырезанной в ней физиономии.

– Его зовут Джимми Фокс.

– Вирджил, не говори глупостей! Почему Джимми Фокс?

– Потому что его так зовут.

Не успел Том поднять тяжелую тыкву, как она выскользнула у него из рук, упала на землю и с треском раскололась.

– Черт! Прошу прощения.

Он пробормотал черт! словно невзначай, как чертыхнулся бы его отец. Не одобряя случившегося, мать тем не менее испытала нечто вроде чувства гордости за сына, для которого взрослая жизнь будет не сложнее, чем смена одежды.

Беверли дернулась, лицо ее изобразило брезгливость. Лопнувшая тыква для нее ничем не отличалась от раздробленного черепа, а разлетевшиеся семена – от вытекших мозгов.

Последовала дискуссия на тему, должна ли Джессалин возместить ущерб. Фермер заверял ее, что не надо, это всего лишь недоразумение; она же настаивала на обратном. Том еще раз извинился и предложил оплатить из своего кармана. (После школьных уроков он подрабатывал тем, что паковал продукты в магазине и таким образом откладывал деньги.)

Лорен твердо заявила:

– Я считаю, что Том должен заплатить. Он не первый раз поднимает тяжести, чтобы показать, какой он сильный, и вот результат. Он должен научиться отвечать за свои поступки.

Ее слова задели Тома.

– Я же не специально. Я хотел переложить ее на тележку.

– Ты рисовался. Ты всегда рисуешься.

– Неправда. Я помогал маме.

Внимание Джессалин привлекли девушки-велосипедистки, катившие свои велосипеды между торговыми рядами. Их щеки раскраснелись от ветреного октябрьского воздуха и физических нагрузок. Впрочем, это были уже не девушки, а молодые женщины лет под тридцать, а то и старше, привлекательные в своих ярких эластичных трико, обтягивающих стройные тела как перчатки, а головы украшали блестящие защитные шлемы с ленточкой под подбородком. Велосипеды изящные, итальянского производства, с низким рулем и приподнятым сиденьем, за которым сзади закреплена бутылочка воды «Эвиан».

У одной молодой женщины перчатки обрезанные, с открытыми пальцами! Джессалин никогда не понимала их назначения.

Серьезная на много миль гонка по окрестностям графства Херкимер и, не исключено, вдоль озера Онтарио, где от красоты темно-синих пенистых просторов и нестихающего ветра должно перехватывать дыхание.

Джессалин смотрела и улыбалась. Взгляды велосипедисток скользнули по ней и ее выводку без особого интереса.

Она подумала: Вот бы мне сейчас быть среди вас.

Ее охватил прилив восторга. Беззаботного, безрассудного, пьянящего. Она даже ускорила шаг, не замечая тянущей ее за руку Софии.

Подожди. Ты куда?..

Но велосипедистки уже оторвались от них. Последняя троица переговаривалась. Зачем им тыквы, когда у них легкие спортивные велосипеды без специальных корзинок? И никакие дети не в силах их остановить.

Она вышла замуж за влюбленного в нее мужчину. Она купалась в его любви, позволила собой восхищаться как некой выдуманной им женщиной и постепенно ею стала, чтобы доставить ему удовольствие. Что в этом плохого? Следует ли видеть в этом ошибку? В противном случае у них не было бы детей. Ни Вирджила с его тыквой Джимми Фокс, ни крошки Софии, сжимающей ее руку. Ни Тома с бумажником и обиженным лицом, – кажется, он действительно готов заплатить за расколотую тыкву. А сестер это забавляет, они над ним подтрунивают.

– Том, не делай глупостей. Я заплачу.

– Спасибо.

– Это вам спасибо.

Она столько всего накупила на рынке, что руки уже приятно гудели от тяжестей.

Свежие продукты, живые цветы, баночки с медом… как тут устоишь! Всем продавцам она говорила, что в выходные собирается устроить «большой семейный ужин». А одному призналась, что они с мужем празднуют сорокалетие свадьбы.

– Поздравляю, мэм! Сорок лет…

Еще для нее было важно дать заработать фермерам в этот дождливый день. Она ведь замечала на их лицах выражение усталости и разочарования, которые они пытались скрыть.

Я зажилась на этом свете, говорила она себе. Дети уже давно в ней не нуждались. Когда много лет назад самая младшая, София, покинула родной дом, Джессалин поплакала, а потом вздохнула то ли с облегчением, то ли со смирением.

Ее жизнь остановилась. Пока Уайти был жив, она не отдавала себе в этом отчета.

Сахарная вата под дождем тает, сворачивается в смешные сладкие комки, и проку от нее уже никакого. Так и с ее душой.

С Томом она тогда встретилась втайне от Уайти и от Брук. Не в харчевне «Зёйдерзе», а в маленьком кафе Датчтауна. Сын сказал, что ему надо с ней поговорить, это очень важно.

Тому было тридцать с гаком. Блестящие рыжеватые волосы гладко зачесаны назад со лба. Лицо мальчика, который проснулся и узнал, что он уже муж и отец. Говоря с матерью, он тер глаза костяшками пальцев, как это делал всю жизнь, а ее так и подмывало удержать его руки от лица подальше.

Но она уже не вправе. Дети выросли.

Том мрачно доложил, что хочет завязать с бизнесом. Это не для него. У отца есть и другие, более подходящие родственники – племянники, кузены.

– Я не получаю от этого удовольствия, как папа. Я попробовал… нет, не могу.

– Том, не говори это ему! Ты разобьешь его сердце.

Сейчас Джессалин вспомнила тот разговор с болью и чувством вины.

Куски брезента, прикрывавшие прилавки, похлопывали на ветру. Такие печальные редкие аплодисменты.

– У меня девять собак. Такой домашний приют. Для меня каждая дорога́. Каждая собака – это спасенная жизнь.

Блондинка по имени Риса заговорила с ней так искренне, что казалось (вот-вот), схватит за руку.

Хозяйка заведения провела Джессалин мимо сидящей блондинки по проходу к столику в харчевне «Зёйдерзе». Джессалин так и подмывало отвернуться, сделать вид, что она ничего не слышит. Она попросила хозяйку посадить ее на застекленной веранде, там, где когда-то она с детьми праздновала день рождения Лорен и где они с Уайти иногда ужинали. Но как она могла отказать блондинке, глядевшей на нее с такой надеждой?

– О! Какое совпадение! Не присядете за мой столик?

Джессалин слабо улыбнулась. Да, конечно.

– Или вы с кем-то встречаетесь?

– Я… я… встречаюсь с мужем. Он работает в Хэммонде… и присоединится ко мне позже.

– А мой муж не работает, и он ко мне не присоединится.

Блондинка рассмеялась, словно Джессалин сказала что-то остроумное, пусть и не очень понятное.

Риса Джонстон. Джессалин Маккларен. Они представились друг другу, и Джессалин показалось, что при слове «Маккларен» женщина слегка наморщила лоб, как будто эта фамилия была ей знакома. Но ничего не сказала… одновременно облегчение и разочарование.

Риса пила вино.

– Не присоединитесь?

– Нет-нет, спасибо.

– Да ну ладно! Наши мужья ничего не узнают.

Джессалин неуверенно хмыкнула. Она не могла освободиться от мысли, что Уайти знал о ней все, в том числе то, о чем она сама (пока) не знала.

Риса пила уже второй бокал очень сухого белого вина.

– Я люблю эту старую харчевню. Кажется, генерал Вашингтон или еще какой-то патриот сюда заглядывал? Или здесь останавливался британский гарнизон? Еще я люблю фермерский рынок. Там торгуют настоящие американцы, вроде белых бедняков на фотографиях Уокера Эванса. Их свежие продукты в сто раз лучше тех, что мы покупаем в Чатоква-Фоллз в магазине.

Чатоква-Фоллз, состоятельная загородная община, чем-то напоминающая ее собственную. Пришлось сказать, где она живет.

– О, Северный Хэммонд! Мы там чуть не купили дом на Хайгейт-роуд. Знаете это место?

– Да… кажется.

– Конечно знаете.

Несколько минут они потратили на то, чтобы найти общих знакомых в этих общинах. И ведь нашли! Джессалин поднесла бокал вина к губам и отпила глоточек. Что я делаю! Господи прости.

Ей хотелось бежать отсюда со всех ног. Она чувствовала себя бабочкой, попавшей в паучью сеть: еще улыбается, ничего не осознав. А как сбежишь от этого живчика? Это было бы неприлично, совсем уж отчаянный шаг.

Риса рассказывала ей, как она организовала у себя приют для собак. Уже после того, как дом покинул последний из ее детей.

– Это же класс! Все говорили: «Зачем тебе такой огромный дом, тебе же в нем так одиноко, как в мавзолее». Да что они понимали!

Джессалин улыбнулась, видя (с облегчением), что эта блондинка большая шутница. А через час с ланчем будет покончено.

– Я видела по ящику объявление о брошенных собаках. Многих усыпляют, так как их никто не берет. Особенно питбулей. Их ошибочно ассоциируют с наркодилерами и собачьими боями.

Джессалин слушала запутанный рассказ (со всякими прибаутками) про организацию приюта и реакцию супруга: «Ладно, если будешь сама о них заботиться и держать их от меня подальше».

– Пайк не самый наблюдательный мужчина.

В какой-то момент он ей сказал: «Хватит», но Риса (умница!) разместила собак по разным углам, и он так и не понял, сколько их в доме.

Риса расхохоталась, довольная. Джессалин улыбнулась: рассказ ей скорее понравился.

– Дом у нас большой, в нормандском стиле. В серые дождливые дни он действительно напоминает мавзолей. В распоряжении собак весь третий этаж, а также лужайка за домом, около двух акров, где они могут носиться, и я с ними вместе, пока Пайк нас не видит.

Пайк. Надо полагать, ее муж. Когда Риса произносила его имя, уголки ее алых губ опускались.

– Вы любите собак, Джессалин? У вас есть домашние питомцы? Они приносят столько радости в нашу жизнь.

Она не смогла себя заставить произнести слова: Да, у меня есть кот.

– Отношения между человеком и животным (хотя все мы, разумеется, «животные») могут быть такими же глубокими, как между людьми. Но человеческие отношения ненадежны и постоянно нас разочаровывают, поэтому отношения с животными более значимые.

Риса заговорила назидательно и закончила с нажимом. После чего сделала знак официанту, чтобы он принес еще вина.

– Может, нам заказать ланч… Уже поздно, скоро они закроют кухню.

– Глупости. Пусть радуются, что у них вообще есть посетители в такой жуткий день, да еще в таком жутком месте.

Я совершила ошибку, придя сюда по сентиментальной и никчемной причине, подумала Джессалин. И мой последний визит сюда, связанный с днем рождения Лорен, удачным не назовешь. Просто у нее во рту не было ни росинки, и она боялась, как бы у нее не закружилась голова в машине по дороге домой.

Собственное здоровье ее не слишком беспокоило. Было смутное ощущение вины: не заболела, не потеряла сознание, не умерла до сих пор. Уайти ведь ушел, почему же она (пока) жива? Логичный вопрос, который наверняка задают себе многие вдовы. В ноябре у нее был легкий приступ опоясывающего лишая, после чего на спине остались бороздки, и временами там пробегала боль, словно быстро застегнули молнию. В самые неожиданные минуты случалась мигрень. Или вдруг легким не хватало воздуха, зато в голове происходил форменный сквозняк, будто там кто-то открывал и закрывал оконную ставню.

Ее неприятно удивило, что старую харчевню, видимо, продали другому владельцу. Фасад из серой черепицы, напоминавший романтически обветшалый амбар с картины маслом Анселя Адамса, сменил сайдинг цвета свеженького асфальта; старинные решетчатые окна поменяли на обычные стеклянные; из потрескавшейся брусчатки на витой дорожке пробивалась зеленая травка. С харчевней соседствовала ветряная мельница с крашеными бледно-серыми жерновами, которые поскрипывали на ветру, точно артритические конечности. Если раньше интерьер украшали артефакты девятнадцатого века и фотографии старых мельниц с эффектом сепии, то теперь эти цветные мельницы были все на одно лицо, как из диснеевского фильма.

Даже с обслуживающим персоналом что-то не так: слишком молоды, никакого дресс-кода (свитеры, джинсы, брюки цвета хаки и даже шорты) и, с учетом не самого популярного времени (два часа дня), явно ждущие, когда уже уйдут эти приблудные посетители.

В окно Джессалин видела, как тени от мельничных жерновов рывками перемещаются по замызганной траве. Небо обляпано дождевыми облаками, как серой краской. Уайти хватило бы одного взгляда на эту «историческую» харчевню, чтобы закатить глаза и сказать: «Все, уходим». Никакие сентиментальные воспоминания об их излюбленном месте в графстве Херкимер не заставили бы его сюда вернуться.

А если представить себе, что они все-таки решили бы последний раз здесь отужинать, то его отвлекал бы от еды сотовый телефон. Уайти, словно пуповиной, был накрепко связан с офисом, с работой. В «Маккларен инкорпорейтед» постоянно случались кризисы: неудачные оттиски, несвоевременные доставки, необъяснимое поведение клиента, финансовые проблемы, – о чем он отказывался говорить с дорогой супругой во время их ресторанных посиделок.

В обтекаемой форме он мог пожаловаться ей на Тома. А вот на рабочем месте – никогда.

У него сердце не лежит к бизнесу. Хотя денежки получает, чего еще надо? Он обсуждает это с тобой, Джесс?

Джессалин уже с трудом слушала болтовню собеседницы, воспринимавшуюся скорее как постукивание ногтями по столешнице.

– Джесамин, у вас есть семья? Дети?

Она не стала ее поправлять. Не все ли равно, как Риса ее называет.

– Они взрослые, – ответила она дерзковатым тоном в надежде прекратить допрос.

– Кто бы сомневался! Нам уже поздновато заводить детей.

Кажется, она так пытается ей польстить. На вид она лет на десять моложе.

– А внуки?

Джессалин покачала головой.

Ну вот, бабушка Джесс уже отказывается от своих внуков? Она представила себе, как Беверли глядит на нее с осуждением, не веря собственным ушам. Какое предательство!

Говорить о внуках с незнакомкой… с подобающим в таких случаях воодушевлением и гордостью… нет, это выше ее сил. Не надо ей показывать фотки улыбающихся чужих внучат, и она придержит фотки ее собственных.

Риса засмеялась и понизила голос:

– Счастливая вы, Джесамин! У меня внуки ужасные зануды, и они дорого мне обходятся. Один – такой маленький, избалованный начальник, и второй такой же. Мои дочери… у меня их две, причем одна без мужа, а это, скажу я вам, сплошные расходы… считают, что я их должница… только потому, что они родили мне внуков. – Риса нахмурилась и взяла паузу. В глазах появилось хитрое выражение: сейчас скажет что-нибудь остроумное. – Можно подумать, они панды и рождение детеныша – это подвиг.

Джессалин неуверенно хмыкнула. Блондинка явно старалась ее развеселить, и было бы нехорошо никак на это не отреагировать.

– Я шестьдесят шесть лет в браке. – Риса засмеялась и покачала головой. – Есть такое ощущение. – Она взяла паузу, как эстрадный артист перед домашней заготовкой. – С одним человеком. Даже за убийство с отягчающими обстоятельствами не дают такие сроки. По крайней мере, белому человеку.

Словно вдохновленная реакцией слушательницы, Риса поведала ей по секрету, что они с мужем не занимались любовью «в заметных проявлениях» последние одиннадцать лет, если не дольше.

– Я не вела точный подсчет.

На этот раз Джессалин прыснула по-настоящему. Она не смеялась с октября прошлого года.

А как ты можешь смеяться в безнадежной ситуации?

Наконец им принесли еду. Суп-пюре из спаржи в чашках, пирамиды из салатов на тарелках. Молодой ухмыляющийся официант в сандалиях на босу ногу годился им не то что в сыновья, а во внуки.

Аппетита ни та ни другая не нагуляли. Джессалин пожалела, что заказала это густое варево, налипавшее на ложку, точно паста.

– Официант? Еще бокал вина, пожалуйста.

– Да, мэм.

– Хер тебе, а не мэм! Твое дело принести вино… два бокала.

Официант перестал ухмыляться и в шоке отбыл. Джессалин не поверила своим ушам и решила, что ей это послышалось.

Она выпила все до дна! Как такое могло произойти?

Уайти жаловался на то, что его дражайшая супруга практически непьющая. А какое удовольствие пить дома в одиночку?

Неудивительно, что они выбирались в рестораны вместе с пьющими людьми. И довольно часто.

Уайти пришел бы в ужас, узнав, что его бесценные виски и джин вылили в раковину. Но вдова боялась держать рядом такое смертоносное лекарство.

Пригоршня таблеток снотворного, полбутылки виски… и прощайте!

А тем временем Риса острила по поводу их колец.

– У вас, Джесамин, чу́дные колечки. У меня тоже ничего.

– Да… красивые.

Риса выставила вперед левую руку, которая слегка дрожала. Ее обручальное кольцо представляло собой большой квадратный бриллиант в обрамлении из старого золота, в пандан к свадебному кольцу.

– Что еще нам нужно от колец? Чтобы они кому-то влетели в копеечку. – Риса от души расхохоталась. Тыльная сторона ладони вся в венозных жилках и мелких морщинках.

На эту шутку Джессалин не отреагировала. Тогда Риса подалась вперед и спросила ее в лоб:

– Так чем, вы сказали, занимается ваш муж?

– Я… я не говорила.

– И чем же?

– Он… пенсионер. Всю жизнь занимался семейным бизнесом, а потом… решил отойти от дел.

– Вот это была ошибка! Зря вы ему позволили. Мужчина, которому больше некем командовать, начинает хандрить.

Джессалин хотела возмутиться. Муж никогда ею не командовал. И он никогда не хандрил.

– Вы сказали, что ждете мужа? Что, он должен здесь с вами встретиться?

– Со мной?.. Нет. – Она уже не помнила, что сказала блондинке. – Мы… я думаю, что мы с ним скоро встретимся.

– Он приезжает в Датчтаун? Вы нас познакомите?

– Нет! То есть… мы встречаемся через несколько часов… отпраздновать годовщину.

– Как мило. Годовщина – это сколько?

– Тридцать восемь.

– Тридцать восемь. Это оловянная свадьба. Нет, пенопластовая.

Джессалин нахмурилась – не смешно. Бокал вина в руке задрожал.

– Мы ждем… нам должны сказать… разрешат ли мне пожертвовать костную кровь. Костный мозг. Хватит ли у него сил для операции. И мне тоже.

Джессалин говорила очень тихо, едва слышно. Столь неожиданные слова вырывались у нее изо рта с ощущением сухости и резкой боли.

Риса вытаращилась на нее. Только сейчас Джессалин заметила тоненькие шрамы у корней волос блондинки, вроде запятых. А сами корни темные, матовые, как будто сквозь скальп просачивается черная душа.

– О-о-о. Какая вы смелая.

Джессалин уже заикалась:

– Я не… не смелая. Это… отчаяние…

Вино ударило в голову, и ее смех напоминал звук разлетающихся мельчайших осколков.

Почему я смеюсь? Что в этом смешного?

Риса произнесла отрезвляющий приговор:

– Я уверена, Джасмин, что операция пройдет успешно. Пересадка костного мозга – это не смешно. Да, вы смелая женщина. Иногда отчаяние делает людей смелыми, а уж такая операция… смелее не бывает.

Куда их занесло?! Что они городят?!

Костный мозг вдовы превратился в лед.

А Риса продолжала ворковать:

– Это так благородно с вашей стороны, Джасмин. Мне бы не хватило смелости. Да и муж мой… – она ухмыльнулась, опустив голову, – этого не заслужил. Ради меня он бы никогда не пошел на такое.

– Наверняка бы пошел…

– Да ну? Вы так уверены? Вы не знаете моего Пайка, как и меня.

Джессалин получила отповедь. Ее это огорошило, выбило из колеи. Она перестала понимать, что они тут обсуждают с этой блондинкой.

Она подумала: у меня (возможно) не такая уж хорошая кровь. Недостаточно здоровая и крепкая. Нехватка железа, анемия.

Доктор Минс, друг Софии, ей на это мягко намекнул. Пожал руку, ощутив ее ногти кончиками пальцев, и заметил, что они «ломкие».

Редкий случай, когда София позволила матери увидеть своего «друга». («Только никому об этом не говори, особенно Беверли и Лорен. Мама, пожалуйста! Обещай».)

Алистер Минс был лет на двадцать пять старше ее дочери, по виду джентльмен, говорил с выраженным шотландским акцентом. Чуть выше ростом, чем София. С Джессалин он был очень обходителен. Он явно чувствовал себя неловко в качестве спутника Софии – возможно, из-за разницы в возрасте и ее удивительной зажатости в этой непривычной для нее ситуации.

Джессалин приготовила трапезу для троих. Незнающий наблюдатель мог бы принять ее и Минса за степенную родительскую пару, а Софию – за дочь-школьницу с застенчивым взглядом и осторожной улыбкой.

Софию смущало то, с какой прямотой ее «друг» общался с матерью, и она не имела ничего против, ее это даже трогало. Подобное прямодушие скорее гарантирует защищенность, Уайти бы оценил.

Проверить кровь. Минс настаивал на том, что ей следует обратиться к лечащему врачу. В эту минуту он сам казался ей врачом, а не только видным ученым-исследователем.

Призрак Уайти витал уже совсем рядом. Сквозь удары пульса доносился его мягкий голос:

Дорогая, ты должна поберечь себя! У меня ведь больше никого нет.

Хозяйка «Зёйдерзе» была слишком молода, чтобы помнить супружескую пару, посещавшую харчевню много лет назад.

Они держались за руки. Тихо ворковали, смеялись. О чем они говорили? Уже не вспомнить.

На ней тогда была шляпа с широкими полями из ткани вроде черного кружева, но поплотнее и долговечнее. Она была в платье жемчужного цвета в черную полоску. Вокруг изящной шеи ожерелье из прекрасного жемчуга. На ее почти бестелесном прекрасном лице трудно было что-то прочесть, так как глаза прятались за зеленоватыми стеклами очков. От нее веяло шиком… или тем, что можно было принять за шик.

Стоит ли смеяться над собой, невинной в своем тщеславии девушкой тридцатилетней давности?

Озеро покрыто сверкающей рябью, море в миниатюре. В закатном пламени. Уайти был так счастлив, что его это даже пугало – все равно что схватить голыми руками оторвавшийся электропровод… он ведь может тебя убить, но как удержаться?

Моя дорогая, я буду любить тебя всегда, даже когда мы окажемся в ином мире, клянусь!

Она подумала, прежде чем Риса ее отвлекла, не снять ли ей комнату в харчевне. Они с Уайти строили такие планы, но так и не осуществили. Она будет лежать на незнакомой кровати с четырьмя столбиками. На покрывале, в верхней одежде, так как у нее не хватит сил раздеться. Вокруг старинная мебель. Из единственного окна видно озеро Онтарио в мелкой ряби, под дождем, в лучах закатного солнца. Ждать ли грозы? Молний?

Уличный фонарь «летучая мышь», пахнущие плесенью расшитые подушки, набитый конским волосом матрас. На стенах силуэты первооткрывателей Америки – дам и джентльменов с манжетами, украшенными белым кружевом. В глазах тех, кто уже давно на том свете, общая озадаченность: Кто мы? Кем мы себе казались? Что с нами стало?

А Риса продолжает болтать. Ее ногти (алый лак уже чуть облез) постукивают по столешнице.

Кажется, Джессалин произвела на нее впечатление – отважная бескорыстная жена, готовая отдать свой костный мозг больному мужу. Но слегка утомила своей праведностью.

Блондинка извинилась и отбыла в дамскую комнату. Джессалин была только рада этой короткой передышке.

А про себя подумала: строго говоря, ты не можешь считаться вдовой, когда рядом нет твоего (воображаемого) мужа. Пока (как считается) он находится в другом месте, его отсутствие/небытие не доказано.

Она уже репетировала следующие реплики: Не переживайте! То, что мой муж пока не пришел, еще не значит, что его нет. Вообще-то, он сейчас в Австралии…

В каком-то смысле она его предала, вырвавшись из семейного пристанища.

Зато теперь отчаянно стремится обратно.

Но есть проблема с легкими. Особенно в связи с неожиданной майской жарой. Уайти такой проблемы не знал. Где бы ее муж ни находился, он не задумывался о том, как кислород попадает в его легкие.

А вот ей в доме не хватало воздуха. Почему она и оказалась в сельской местности вдалеке от Хэммонда. Вдова, находящаяся в движении и пока не достигшая конечной точки, не поддается определению – как лицо под водой.

Фермерский рынок был не такой уж плохой идеей, но слишком уж много всего она набрала. Желание купить то и это, раздать деньги, увидеть радость на лицах продавцов, заретушированных дождем.

Уайти любил траты, оставлял щедрые чаевые. Цитировал – Хемингуэя? – «делать людей счастливыми легко, просто не жалейте чаевые».

Посещение харчевни – невинная ошибка. До чего же красивы длинные пологие холмы северного графства. Покинутые фермы, брошенная утварь, остовы автомобилей и грузовиков во дворах. АУКЦИОН ТОВАРОВ – билборд перед въездом в Датчтаун. Новые дома с серым сайдингом, «ранчо» и дома с двускатной крышей. Грузоперевозчики, аренда траков. Конец мая, пора продажи домов. Попытки начать новую жизнь, обзавестись гарнитуром и кухонными рабочими столиками со столешницами из огнеупорной пластмассы, почувствовать под ногами полы из твердой, еще не ободранной древесины. От всего этого у вдовы разрывалось сердце.

Она вела машину, не ведая усталости. Не думая, куда едет. Подгоняемая нетерпеливыми водителями, нарушающая скорость, делающая рискованные повороты. В прежней жизни она не позволяла себе ничего подобного.

Мама, господи, как тебя туда занесло!

Что сказал бы папа?

– Я не хочу проникаться жалостью к себе.

(Кому она это сказала? Себе самой? Уайти?)

Именно здесь, в харчевне «Зёйдерзе», Уайти сказал ей с воодушевлением и с некоторым испугом, что первый год работы «Маккларен инкорпорейтед» принес дивиденды, превзошедшие самые оптимистические ожидания.

Уайти Маккларен, конечно же, не был оптимистом. Его ближайшее окружение знало, что он пессимист. Это было видно по его игре в покер. Но пессимист способен изображать из себя оптимиста лучше, чем кто-либо, ведь от него ничего не ждут.

Постепенно отсекая множество мелких клиентов и культивируя немногих богатых и престижных, в основном фармацевтические компании, он вел собственную фирму к процветанию. Во всяком случае, так казалось.

Когда ты съезжаешь на лыжах с крутого склона, ты рискуешь свернуть себе шею, говорил Уайти с ухмылочкой. Но вместо этого тебя награждают аплодисментами.

Она пыталась возражать. Зачем нам быть богатыми? Мы хотим быть счастливыми.

В тот день у нее промелькнуло подозрение, что она беременна. Это будет крупный ребенок, семь фунтов, настоящий здоровяк, и они его назовут Томом в честь одного из любимых братьев Уайти, бессмысленно погибшего молодым во Вьетнаме.

– Хоть бы одна дверь или окно. Так нет, сплошная стена.

Кому она это сказала? Уж точно не мужу, который не любил высокопарностей.

Где бы она, вдова, ни оказалась, всюду ее сопровождало одиночество.

Скрипят мельничные жернова, едва заметно шевелящиеся конечности паралитика.

Чем их так очаровывало это место? В нем и правда было какое-то очарование? Уайти не согласился бы сюда вернуться, есть места попривлекательнее. Его любимыми ресторанами были обшитые темными деревянными панелями стейкхаусы в дорогих отелях, где подавали лучший солодовый виски.

Пришло время посмертного маскарада. Уж кто-кто, а она это понимала.

И ведь была возможность с этим маскарадом покончить. В тот вечер у быстротечной реки, в которой она бы утонула. Она была внутренне готова, но не хватило духу. Уайти так легко ее отговорил.

Самым простым и трусливым способом умереть было бы просто отказаться от еды. Но даже на это у нее не хватало решимости. Когда она забывала поесть или ее тошнило при одной мысли, в глазные яблоки впивалась боль, как будто внутри распускаются железные цветы.

Симметричные и прекрасные, но при этом острые как лезвие цветы где-то в мозгу. Высшая боль, требовавшая полного раскрытия, и никакой тайленол или аспирин не мог ее остановить.

Если бы вдова решила уморить себя голодом, кончилось бы тем, что она пожирала бы все, что попадется под руку. Подобно зверю, не ведающему стыда. Как Мэкки-Нож, когда она впервые поставила перед ним миску с едой на задней веранде. Он весь дрожал, ребра так и ходили под меховой шубкой. Единственный желтый глаз щурился, требуя добавки.

Вернулась блондинка. В ее манере появился вызов, которого Джессалин раньше не замечала. Риса упрямо заговорила на прежнюю тему, как будто репетировала в дамской комнате. На что получила ответ:

– Иногда человек делает то, чего от него не ждут.

Она-то хотела подбодрить собеседницу, опустошившую уже второй, если не третий бокал вина, пусть подумает о себе более великодушно как о женщине, способной дать для трансплантации свой костный мозг или какой-то внутренний орган. Но кажется, Риса утратила живость и чувство юмора. Джессалин словно ощутила зловонное дыхание.

– Вот как! Вы так считаете, Джасмин?

– Ну да. Я так считаю, – произнесла она неуверенно; этот стальной взгляд ее смутил.

– А что не так с вашим мужем, Джасмин?

– Что не так? Даже не знаю… редкая разновидность рака крови, атакующего костный мозг…

– Вроде лимфомы?

– Д-да.

– Но она атакует лимфатические узлы. Может быть, миелома?

– Я… не уверена…

– Или лейкемия.

– Кажется… да. Правильно.

– Мой первый муж умер от лейкемии.

– О-о… – Джессалин съежилась и сразу вспомнила кого-то из своих малышей, пойманного на откровенной лжи.

– Старая история. Сейчас бы ему было столько же, сколько моему сыну. Я была для него никем. Ублюдком.

Джессалин подыскивала нужные слова.

– Это… печально. Мне очень жаль.

– Нечего меня жалеть! Это все вежливые штучки. Если мне нет до него дела, то вам тем более. Было и сплыло.

Отсмеявшись, Риса вытерла рот салфеткой, оставив на белой ткани вульгарный отпечаток помады. И озадаченно-скрипучим голосом продолжила:

– Это по телевизору, или в кино, или в старомодных романах рассказывают, как люди отдают друг другу кровь, костный мозг и почки. Но не в реальной жизни, где мы ежедневно тремся друг о друга, как машины – бамперами. А если пользуемся одним туалетом, то вообще… – Риса ребром ладони провела себе по горлу.

Джессалин с уважительным видом задумалась над ее словами. Сердце протестующе стучало, но возражать она не стала.

Она надеялась, что этот мучительный бесконечный ужин заканчивается или уже закончился, даже потянулась к сумочке, когда раздалось презрительное:

– А вы, Джесалин, высокого о себе мнения, не так ли? Собираетесь пожертвовать супругу свой костный мозг. Зрители под впечатлением! – Риса изобразила аплодисменты, озираясь в практически пустом зале. – Думаете, он поступил бы с вами так же?

Ее огорошила эта внезапная враждебность.

– Д-да. Конечно.

– Вы уверены? У нас рифма: любовь, и не в глаз, а в бровь?

Джессалин схватила сумочку. С нее хватит!

В голове мелькнуло, что Уайти ради нее пожертвовал жизнью. Обменял жизнь на идеал мужчины, который приведет жену в восхищение. Видимо, ему чего-то не хватало. И он вообразил себя дерзким, отчаянным парнем, воплощением мужского начала, тем, кто не побоялся затормозить на автостраде и бросить вызов двоим полицейским, годившимся ему в сыновья, чтобы остановить зверскую расправу.

Для тебя, дорогая. Я это сделал для тебя.

Он ее ни в чем не винил. Кого угодно, только не ее.

– Я пойду. Извините.

Она рассчитается за них двоих, только бы поскорей унести ноги. Заплатит кредитной карточкой, даже не взглянув на чек. Так всегда поступал Уайти в ресторанах. Но Риса ее жеста не оценила.

– Считаете себя небожительницей. Раскидывались высокими словами, строили тут из себя. Думаете, я не в состоянии оплатить свой хренов ужин? Да у меня денежек больше, чем у вас, Джес-лин! И знаете что? Вам не мешало бы постричься. Вы, с вашими «белоснежными» волосами, похожи на деревенщину. А сами небось считаете себя шикарной.

Запуганная Джессалин впопыхах оплатила счет. Хозяйка заведения уставилась на разъяренную Рису, а затем постаралась отвести глаза и не слушать ее тирады.

Блондинка преследовала ее и на автостоянке, изрыгая путаные обвинения. Джессалин, ошарашенная, втянула голову.

– Не уважаете других, да? Тех, кто «ниже вас». Хвастаетесь, что вы готовы умереть за мужа, а он за вас, чушь собачья, никто ни за кого не умирает, вешаете людям лапшу на уши. Да кто вы такая? Стойте! Куда вы от меня убегаете?

Джессалин вся дрожала. Никогда еще с ней так не обращались, и уж точно не во взрослой жизни.

Она держала в руке ключи от машины, но блондинка подскочила к ней проворно, как кошка, выхватила связку и с криком злобной радости зашвырнула в высокую мокрую траву.

После чего зашагала к своему автомобилю.

А Джессалин, стоя на коленях и сдерживая слезы, шарила в колкой траве. Влажный воздух, моросит дождь. И Уайти нет рядом, все-таки он ее оставил.

Поскрипывают мельничные жернова на ветру. Звуки уязвленного самолюбия и безнадеги. Где-то вдалеке каркают вороны. Она шарит на ощупь в ползучей полевице в поисках ключей, без которых ей не вернуться домой.

Мозг накрыло черным крылом, промелькнули когти. Несколько месяцев назад она боялась повредиться умом – вдруг там что-то треснет и рассыплется на множество осколков. Но этого не произошло. Увы, она сохранила рассудок. Может, в этом и заключается ее наказание? Неизменный, неумолимый рассудок.

Все шарит и шарит в траве.

Поскользнулась, упала. Страшная усталость. Ключи потерялись, про них можно забыть. Потеряется ли жизнь, вот вопрос.

Вязкая змеистая грязь. Как будто уже проникла в горло, в легкие. Легкие – какой загадочный орган… органы. Могут отказать в любую минуту.

Ловит воздух ртом, задыхается, рот уже залеплен грязью.

Уайти где-то рядом, спорый, умелый. Он никуда не исчез, просто наблюдал за ней со стороны.

У него есть складной нож, швейцарский армейский нож, сохранившийся с мальчишеских лет. Острым концом он делает трахеотомию беспомощной задыхающейся жене, а та вспоминает: в детстве он был скаутом и научился оказывать первую медицинскую помощь.

Из раны в горле хлещет кровь, но терапевтический эффект достигнут: она будет жить.

Ты сможешь дышать через рану, успокаивает ее дорогой муж. На всякий случай вставляю…

В крошечное отверстие в трахее он просовывает обыкновенную соломинку. Она почти не чувствует боли, так, приятное онемение, как после эфира.

Через несколько секунд закупорка рассасывается. Она начинает худо-бедно дышать.

Ты сможешь дышать через эту соломинку. Что тебе еще нужно? Ни о чем больше не проси.

Кезиахайя

Лежа в кровати, он произносит имя вслух – Кезиахайя.

Необычное сочетание звуков – Кезиахайя.

Никакой мягкости, ничего убаюкивающего, жесткие, резкие слоги – Кезиахайя.

Другие на ферме называли жизнерадостного молодого нигерийца ростом под два метра Амосом, но ему это имя казалось слабым, библейским. Другое дело африканское – Кезиахайя.

Он лежит без сна в своей хижине с оловянной крышей, по которой барабанят капли дождя, и в сладкой муке повторяет – Кезиахайя.

В муке невысказанной любви – Кезиахайя.

– Тебе не нужна помощь? – как бы между прочим спрашивал он у черного парня со шрамами на щеках.

В ответ он не услышал ни прямого «да», ни недвусмысленного «нет».

Невнятное «не сейчас». С последующим «о’кей?».

У Кезиахайи вошло в привычку сопровождать почти каждую фразу этим словечком.

Будь то утверждение или вопрос. О’кей?

Знак пунктуации. Вербальный тик. Поэтому любая его фраза звучала не как окончательная, а как предположительная.

И широкая улыбка на мгновение растягивала нижнюю часть лица. И легкий прищур образовывал морщинки в уголках глаз.

Он относится ко мне с подозрением? Побаивается меня? Потому что я белый? Потому что я посторонний? Вирджил снова и снова задавал себе эти вопросы.

Роскошь недоумения, вызываемого объектом любви. Роскошь ожидания, беспокойства. Роскошь страхов, влечения. Роскошь незнания.

Вирджил предлагал свой джип-пикап разным людям, если надо что-то привезти на ярмарку художественных изделий в Чатокве. Так что в его предложении нигерийцу, который недавно поселился в просторном фермерском доме на Медвежьей горе и впервые собирался выставляться, не было ничего необычного.

Друг художников – такова репутация Вирджила Маккларена. Чтобы приятельствовать, им не обязательно ценить его работы, так же как ему расхваливать то, что делают они.

Одни считали его несерьезным художником, поскольку (ходили слухи) он наследник богатого отца; другие, напротив, считали его серьезным художником, поскольку (ходили слухи) отец, богатый бизнесмен, лишил его права на наследство.

Кому-то была знакома фамилия Маккларен. Кто-то был в курсе того, как Джон Эрл Маккларен умер (или, по крайней мере, версии его смерти), – в результате жестокости полицейских. Некоторым было известно про судебный иск, поданный семьей против полиции Хэммонда, но никто не смог бы сказать, чем все закончилось – обоюдным согласием сторон, или отказом, или тяжба по сей день продолжается в мутных правовых водах, после того как новость впервые попала в СМИ.

Даже закадычные друзья Вирджила не знали, вовлечен ли он в судебную тяжбу, так как о своих близких он предпочитал не распространяться. Семья, по его глубокому убеждению, есть персонифицированное выражение духа, тогда как возобладает безличное выражение духа.

Он редко говорил о семье, и для многих стало откровением то, что его мать (еще) жива и что у него есть брат и сестры.

Один или два раза его навещала младшая сестра, но Вирджил ее ни с кем не познакомил, и даже имени девушки никто не знал.

Несколько раз в году, как бы в соответствии с неким загадочным алгоритмом, помощники шерифа вваливались в фермерский дом на Медвежьей горе с ордером на обыск и принимались искать «вещества, не подлежащие свободному обращению». Они неизменно ссылались на сведения конфиденциального источника, но ни разу так и не нашли ничего предосудительного, если не считать нескольких сигареток с марихуаной в расчете на тридцать или сорок обитателей. Крепкую разновидность метамфетамина, по слухам, производили на одной из заброшенных ферм в Чатокве, вроде той, что на Медвежьей горе, однако ни разу ни на самой ферме, ни в убогой хижине на задворках ничего такого не обнаружили.

Вирджил боялся, что если помощники шерифа ворвутся в фермерский дом прямо сейчас, то они выберут молодого нигерийца, художника и преподавателя, в качестве объекта для издевательств. От видео, где (белые) копы избивают, тычут электрошокером и смертельно душат (черных) мужчин, у него сердце разрывалось от ужаса и ярости.

Он знал, что Амос Кезиахайя родился в Лагосе, Нигерия. Его отец, политик, «плохо кончил». Остатки семьи бежали из столицы Абуйя, когда Кезиахайе было два года. Они, новообращенные христиане, получили в Соединенных Штатах политическое убежище. Кезиахайя успел пожить в разных городах северного Нью-Джерси, учился в нескольких колледжах и ни одного не окончил. Он стал рисовать граффити уже в Патерсоне и даже попал в числе прочих в документальный фильм Пи-би-эс о таких художниках. В двадцать восемь лет он выглядел моложе своего возраста, а в минуты отдыха старше. Хотя он по понятным причинам не мог ничего помнить о Нигерии, глядя на него, Вирджил испытывал сладкое чувство погружения в чужое прошлое.

Судя по разговорам, никакой родни у Амоса Кезиахайи ни в Хэммонде, ни в окрестностях не было. Он посещал местную церковь, но не производил впечатления религиозного человека. Он получил грант штата Нью-Йорк и преподавал графику и литографию в государственном Университете Хэммонда как учитель-почасовик без особой надежды на постоянную работу, как и другие молодые преподаватели из окружения Вирджила.

В этом смысле Вирджил Маккларен мало чем от них отличался, получая работу от случая к случаю.

У Кезиахайи очень смуглая кожа, несколько грубоватая, рябая и в шрамах – то ли от прыщей, то ли от чего-то посерьезнее. Крупной лепки приятное лицо, глаза навыкате с густыми ресницами, смех от души, взрывной. На удивление мальчишечий тенорок для такого здоровяка. Застенчивый или, может, кажется таковым. Когда нервничает, повышает голос почти до крика. Чаще наблюдает и молчит, поджав губы. Двести тридцать фунтов[19] как минимум, ростом выше любого обитателя фермерского дома, а если говорить о Вирджиле, то на несколько дюймов.

Его это даже заводило: чтобы говорить с таким верзилой, надо задирать голову.

А вот скользнуть взором по мускулистому торсу вниз, до бедер и паха, и представить себе мощные гладкие и смуглые с отливом гениталии значило бы подвергнуть себя риску испытать слабость, головокружение, как при слишком быстром выдохе.

– Нет. Лучше не надо.

Вирджил подшучивал над собой.

Пока это было так, ни о чем. Он еще не отдавал себе отчета в плотском желании, и ни одна живая душа ни о чем не догадывалась.

Кезиахайя единственный часто появлялся в белой рубашке и чистых отглаженных брюках защитного цвета, а иногда даже надевал галстук! А еще у него был голубой блейзер.

Вообразите, галстук! Вирджил последний раз надевал галстук с белой рубашкой на школьный выпускной вечер, где без этого было нельзя. И ему тогда пришлось одолжить галстук у отца.

Густые темно-матовые волосы Кезиахайи коротко пострижены и подбриты сзади и с боков. Широкая мальчишеская улыбка, открывающая желтоватые зубы. На левом запястье электронные часы с растяжным браслетом, а на правом браслет, похоже, из плетеной соломки.

На ногах сандалии, или кроссовки, или туристские ботинки. Стопа поражает своими размерами, как, впрочем, и шея, руки, запястья.

Часто ходит в надетой задом наперед бейсболке защитного цвета и с непонятным словечком – название спортивной команды? рок-группы?

Вирджил иногда вспоминал, как кто-то говорил: «Амос, дай пять!», и перед глазами возникала протянутая мускулистая черная ручища, которую пожимали с благодарностью.

Во время их знакомства в непринужденной атмосфере Вирджил испытал сладкое, ухающее куда-то вниз чувство, когда хочется одновременно смеяться и плакать, заключить человека в объятья и бежать без оглядки.

В те дни он как раз горевал из-за смерти отца.

Держался от всех на расстоянии. Точно так же некоторые, в том числе его (бывшая) подруга Сабина, старались держаться от него подальше.

(Душа Вирджила протестовала, он вовсе не хотел никого обидеть. Включая Сабину. Просто так вышло. Он как бы ослеп, сделался неуклюжим, глупым, потерянным. Простите меня!)

Во время общинных трапез за длинным столом Вирджил старался не проявлять, подобно другим, интереса к нигерийцу, а после еды не задерживаться в его компании. Спешил откланяться и уединиться в своей хижине на задворках фермерского дома.

Меньше всего Вирджил желал поставить кого-то в неловкое положение внезапным проявлением чувств, и тем более новичка Амоса Кезиахайю, которого он толком-то и не знал.

А еще боялся выставить себя дураком. Подростком, над которым в школе посмеивались и издевались («А ты точно не девчонка?»). Хотелось верить, что усилием воли ему удалось через это пройти.

Всякое желание эфемерно: вверх, потом вниз, постепенно сходит на нет.

Из всех желаний самое вероломное – плотское, ибо оно, подобно змее, впивается в само себя ядовитыми зубами.

Слова предостережения, истинной мудрости. Он считал, что мудрость защищает его от ошибок подобно тому, как жилет из свинца защищает от радиации.

Правда заключалась в том, что его влечение к нигерийцу не назовешь нейтральным. Оно не платоническое, но и не физическое, не плотское (говорил он себе). У меня никогда не было любовника-мужчины, и я ни о чем таком не помышляю (градус повышался).

Это чисто эмоциональное. Такие вспышки эмоций, которые даже не стоит пытаться объяснить в минуты покоя.

Вирджил западет на первого же фрика, помяни мое слово!

Говорил Уайти презрительно.

Точнее, мог бы сказать Уайти о младшем сыне, ставшем для него сплошным разочарованием.

Но Амос Кезиахайя не был фриком. Если бы отец его увидел, то пришел бы в восторг.

Но к черту отца. Теперь есть Вирджил, и больше никого.

– Не позволяй этим голодранцам себя использовать, Вирджил. Ты же у нас такой наивный.

«Голодранцами» его сестра Беверли называла людей не похожих на себя, с социальным статусом ниже, чем у нее.

А людей глупых и недалеких она называла «наивными».

Вирджил протестовал: его друзья – не голодранцы, а индивиды, каждый со своим лицом. И всех объединила большая переменчивая коммуна на Медвежьей горе: кто-то уезжает, кто-то приезжает. Одни, как Вирджил, художники, другие обрабатывают землю, есть учителя и репетиторы. Работают, как правило, временно, сезонно, что не обеспечивает их медицинской страховкой и покрытием расходов на содержание в больнице. Самому младшему, недоучившемуся в колледже, девятнадцать; возраст самой старшей, физиотерапевта, давно остановился на границе «скоро сорок». Кто с кем связан, близко или не очень, какие пары поженились, а какие развелись – Вирджила это не интересовало, ему был интересен только Амос Кезиахайя, который жил один и, похоже, ни с кем не имел близких отношений.

Первоначально Кезиахайя поселился у супружеской пары, преподававшей в колледже. Но потом пара уехала, а он остался.

Подумать только, Вирджил уже старожил на Медвежьей горе. В тридцать один год!

Когда он обосновался в заброшенной хижине позади фермерского дома и приобрел еще более заброшенный бывший амбар для кукурузы под будущую художественную студию, Вирджил думал, что пробудет здесь несколько месяцев, а потом его ждет новая жизнь.

Но этого не случилось. Он так и не понял почему.

(Зато его старшие сестры поняли: он слишком привязан к матери, а она к нему.)

(Для сестер «слишком привязан к матери» означало, что он к ней привязан больше, чем они.)

(Вирджил так и не опроверг утверждения сестер, что он «присосался» – или, правильнее сказать, «приворовался» – к заначке Джессалин, о чем Уайти годами даже не подозревал. Вирджил даже не попытался поставить под сомнение слова старшего брата Тома, что он так и не повзрослел, так и не стал мужчиной, о чем мечтал их отец и чего с успехом добился Том.)

Как возмутились бы его старший брат и сестры, узнав, что Вирджил потратил часть отцовского наследства на джип-пикап, который предоставляет любому желающему на ферме, всем этим голодранцам.

Вирджил считал: пока ключи у него, машина принадлежит ему.

Излишне говорить, что те, кто пользовался его пикапом, по возвращении не заполняли бак горючим. Очень часто стрелка счетчика топлива стояла практически на нуле, что приводило его даже в некоторое восхищение – это ж надо так уметь.

Дожив до тридцати одного года, он понимал: всегда найдутся те, кто злоупотребит его великодушием. Как правило, он знал, кем они были раньше, и позволял им себя использовать, рассуждая так: он сам нередко использовал других, включая друзей, любовниц и родителей, так почему бы кому-то не использовать его?

Вирджил переплачивал за продукты, притом что мог строго держаться своей доли, и часто закупал товары для всех. Он вносил деньги на ремонт фермерского дома. За аренду они не платили, так как арендодатель (подданный другой страны) освободил их от этой обязанности.

Он оплатил поход к стоматологу одному сожителю, а другому – экстренную медицинскую помощь после инцидента на тракторе во время работы в поле. Он оплатил (то ли частично, то ли полностью) запас художественных принадлежностей для всех коллег, включая (бывшую) подругу Сабину, которая его теперь презирала. Он даже оплатил (предположительный) аборт знакомой девушки в клинике Рочестера. (В детали она не вдавалась, а он лишних вопросов не задавал.) Он давал деньги местному приюту для животных, заповеднику живой природы, хоспису. Он работал волонтером в приюте и в хосписе, куда приводил собак, чтобы умирающие люди их погладили; это давало некий терапевтический эффект, а больные принимали его кто за сына или внука, кто за брата, кто за мужа.

Вирджила пронзало в самое сердце, когда кто-то из этих умирающих с обидой восклицал: «Уже? Почему ты уходишь?»

При этом он избегал собственной семьи. Даже родной матери, которую (стеснялся признаться) он так любил.

Просто его убивало ее вдовство. Ее одиночество, незаживающая боль потери в глазах, тремор конечностей… особенно ее попытки выглядеть веселой, жизнерадостной, «пришедшей в себя» – ради него. Это невыносимо, и вот тут ему великодушия не хватало.

А еще существовал риск проговориться, несколько раз Вирджил был близок к тому, чтобы признаться матери: он повинен в смерти отца, так как не мыл руки с должной тщательностью. Вирджил и брутальные копы в одной упряжке…

Ему хотелось ей рассказать, но удерживал страх. Она бы, конечно, его простила. Но он знал, что не заслуживает прощения.

Лишь в одном можно было не сомневаться: он ни разу не попросил у Джессалин денег для себя. Только для других. Да, сестры возмущались тем, что мать дает ему деньги. Но он был слишком горд, чтобы перед ними оправдываться. Они бы все равно не поверили, с таким презрением они к нему относились.

Сейчас-то, с отцовским наследством, он обеспечен на всю оставшуюся жизнь. Он был бы рад сказать об этом всему семейству, но опять же гордость не позволяла.

Пускает на ветер родительские деньги. Голодранец!

Некоторым обитателям фермы достаточно было только намекнуть на то, что им нужна финансовая помощь, и Вирджил уже давал им деньги… ну то есть «одалживал». Семейные затруднения, плата за обучение, выплаты процентов и по закладной, штрафы, удержания… Он не успевал удивляться, как быстро расходятся отцовские денежки; так в детстве его удивляли песочные часы, в которых медленно, тонкой струйкой неудержимо просачивался песочек.

– Разница между песочными часами и часом времени заключается в том, – говорил Уайти, – что песочные можно перевернуть и начать сначала. А пробежавший час повторить нельзя.

Вирджил тогда подумал: Ну и хорошо!

В двенадцать лет тебе кажется, что ты будешь жить вечно. Пережить час – да не проблема!

Волонтерская работа не приносила никакого дохода, само собой. Время от времени он нанимался за минимальную оплату к местным предпринимателям или прочитывал курс в муниципальном колледже, чтобы, так сказать, оттянуть день, когда наследство неизбежно закончится.

Он как-то сказал Софии, что денег от Уайти ему, пожалуй, должно хватить на всю жизнь, то есть когда они закончатся, и его жизнь закончится.

София даже не улыбнулась. Она отвела глаза в сторону, расстроенная услышанным.

Пришлось уверять сестру в том, что это была шутка.

Но София не успокоилась. Она терла глаза и призналась, что тоже так думала по поводу унаследованных ею отцовских денег, но это же немыслимо.

Конечно немыслимо.

Это была шутка.

А если всерьез? Он повинен в смерти отца, о чем никто не догадывается.

Вот какие мысли крутились у него в голове, пока он спускался на джипе по крутой дороге через Медвежью гору к реке Чатокве. Ощущение невесомости, парения. Как будто руль и педаль тормоза отказали и он уже не контролирует разгоняющийся пикап, вот оно, свободное падение…

Во сне Вирджил вцепился в руль и вжал педаль тормоза до упора. Все впустую, автомобиль накренился и полетел бог знает куда, хотя он был не виноват.

Ну а потом в его жизнь вошел Амос Кезиахайя, и для Вирджила жизнь снова обрела смысл.

Началось самопродвижение, впервые после смерти отца.

Словно из каменистых недр древнего Пергама извлекли эллинскую статую. Олицетворение красоты, от которой охватывает оторопь.

В его последней работе нашло отражение его новое «я». Он слепил вощено-бледную фигуру по образцу «Умирающего галла»[20]: умирающий Вирджил, весь опутанный шнурками и проводками.

Во сне его преследовали видения геральдического и героического искусства.

Он отправился в Нью-Йорк, в музей Метрополитен, чтобы посмотреть на классические греческие статуи. Его сердце словно пронзило иглой, оно онемело перед этой высшей красотой. Как же это трансцендентальное искусство отличалось от его поделок из металлолома… и это замешено на особом чувстве к молодому нигерийцу – этакий раскаленный добела сварочный инструмент, гальванизирующий, заставляющий растекаться все, к чему он прикоснулся.

Последовали новые фигурки. Гуманоиды, пугала, манекены, покрытые воском. В смирительных рубашках. Черты лица расплавились. Мужские гениталии под белым бандажом.

Его тело: тело белого человека.

Парадокс: ты не догадаешься, что ты «белый», пока не столкнешься с «черным».

Вспоминая греческую скульптуру гермафродита с красивой гладкой женской спиной, с женскими руками и ногами, а также проглядывающими сбоку мужскими гениталиями, Вирджил спросил себя, осмелится ли он сотворить такое в Хэммонде, штат Нью-Йорк? А потом показать на ярмарке художественных изделий в Чатокве?

И расхохотался. Какая нелепость.

От одной мысли пробирала дрожь.

По ночам от возбуждения не спалось. Всю ночь в студии и в хижине горел свет. Он работал не покладая рук, движимый смутным внутренним видением. Ранние скульптуры из металлолома, коллажи из домашних приборов и тряпок, образы поп-культуры прошлых десятилетий в виде животных, радующие глаз, такие милые, легко продаваемые, – все это теперь казалось ему детским, тривиальным.

Смерть Уайти и появление Амоса Кезиахайи все перевернуло.

Само присутствие Кезиахайи действовало на него невероятно – он бы не смог объяснить почему. Впервые кто-то так его вдохновлял как художника, притом что он этого человека толком не знал и вообще старался избегать.

– Тебе что, не нравится Амос? – спросил его приятель, и Вирджил ответил:

– Конечно нравится, Амос всем нравится! – А с губ чуть не сорвалось: Амоса все любят.

После ухода Уайти он уже иссох по жизни, радости, надежде! А теперь от избытка счастья у него случалась тахикардия.

Вот он видит в окно, как кениец выходит из большого дома. Идет широким шагом к машине. Утро холодное, изо рта валит пар. Такой верзила с мальчишеской прытью. Он ему напоминал Мухаммеда Али, когда тот еще был Кассиусом Клеем. Эта юношеская бравада, бейсболка задом наперед; а вот в официальном голубом блейзере и галстуке ощущается какая-то меланхолия повзрослевшего мужчины.

Ревновал ли он нигерийца, когда тот говорил с другими, куда-то шел с другими? Уезжал с кем-то в университетский кампус в своей машине?

Женщин к нему, конечно, тянуло.

Когда перед ним возникала женщина или девушка, Кезиахайя вдруг становился озадаченным.

Видел ли он в них белых? Или только женщин, а цвет кожи не имел значения?

Сексуальная ориентация Кезиахайи. Даже не вникай.

Когда Кезиахайя порой замечал Вирджила, это повергало последнего в смущение. Например, оба направлялись к своим автомобилям, и нигериец мог помахать ему рукой или улыбнуться.

Как дела? О’кей?

О’кей. А у вас?

Вирджил первым отворачивался. Дрожа и стискивая челюсти в улыбке.

А Кезиахайя, уже забыв о нем, шел дальше.

(Порой он что-то насвистывал. Вирджил напрягал слух, пытаясь определить мелодию, но тщетно.)

А про себя думал: долговязый нигериец догадывается о том, что кое-кто за ним постоянно наблюдает? И есть ли ему до этого дело? Он купается в лучах славы или бежит от них подальше? По внешнему виду не определишь. Кезиахайя всегда держится с достоинством, даже несколько скованно.

Вирджил переживал период со сменой настроения на сто восемьдесят градусов, и все созданное им оказывалось под угрозой уничтожения.

Им двигала энергия, прозрение. И при этом недовольство собой, презрение к себе. То, чем он вдохновлялся на протяжении нескольких дней, вдруг отталкивало его в безжалостном утреннем освещении.

Не выбросить, но переделать, переформатировать. Искусство – это правильная тональность.

Тональность, духовное начало. Внешняя атрибутика всего лишь средство для познания внутренней сути.

Он не знал, как это точно назвать. Чаще всего употреблял выражение «в работе», очень удобно, без названия, и произведение воспринималось иначе.

Вроде как намек на потенциальную смертность, но и на трансформацию. Что-то вроде «Метаморфозы», но без претенциозности.

Новые работы Вирджила вызывали у его друзей оторопь. Не сказать, что они отшатывались, нет. В основном разглядывали молча. Кто-то мог пробормотать: «Вау».

Он не обижался. Его не ранила реакция тех, чьим мнением он не слишком дорожил, как и не окрыляла их лесть, а ведь из таких людей (по иронии судьбы) состояло практически все его окружение.

Одна надежда: что его работы понравятся Кезиахайе. Но в это не очень-то верилось.

Один раз. Второй. Третий: Чем-то помочь?

Ну разве что загрузить обрамленные литографии и картины молодого нигерийца (кстати, немаленькие) в багажник своего пикапа и отвезти, как помогал другим коллегам в прошлом, на ярмарку художественных изделий в Чатокве. Работы Кезиахайи, как и его собственные, будут выставлены под большим тентом, за которым велено присматривать Вирджилу. Тут все: поделки, фотографии, скульптуры, картины.

Вирджил постарался, чтобы нигериец выставлялся под «его» тентом.

Надо верить в удачу, что двоим суждено сойтись. Но удачу можно и расширить. И ускорить.

О’кей?

Без имени: Вдова

Края тента трепетали на ветру. Дождь, слава богу, кончился. По деревянным доскам, положенным на мокрую грязную траву, посетители неуклюже передвигались от тента к тенту под порывами на удивление стылого ветра.

Вот и тент Вирджила… а вот и его экспозиция.

Джессалин таращилась в ужасе. Что это?

Она приехала на ярмарку, по обыкновению, одна, не зная, надолго ли. Какое счастье, что она не прихватила с собой подругу, или родственника, или одну из дочерей, – новые скульптуры Вирджила пугали, сбивали с толку, и это еще мягко сказано. Неудивительно, что он отказался показать их ей ранее.

Экспозиция называлась «Тлен и звезды». Имя художника – просто Вирджил.

Он давно уже подписывал свои работы одним именем, и за этим, как считала Джессалин, скрывалось невинное тщеславие. Он и в раннем детстве под своими рисунками, сделанными цветными карандашами, размашисто подписывался: Вирджил.

(«Мальчик считает себя Рембрандтом», – сухо заметил отец. Тогда Уайти еще не раздражало словечко artiste[21].)

Она так и не смогла преодолеть свою озабоченность по поводу младшего сына. Страх матери, что ее ребенок оскандалился публично, притом что ребенок давно вырос и не раз ее заверял, что его не интересует публичная репутация, не говоря уже о том, чтобы этим зарабатывать.

Но Маккларены замечали: их младший сын тихо гордится своими художественными поделками и тем, что они продаются, пусть и по скромной цене. В чем он, конечно, никогда не признается.

Большинство скульптур в экспозиции представляли собой малорослых гуманоидов из грубого материала – пеньковой ткани, деталей манекенов, пенополистирола, воска, персонажи туго обмотаны бечевкой, проволокой, алюминиевой нарезкой, все обезличены. Серия вощено-бледных фигур с явственными мужскими гениталиями, сплюснутыми грубым бандажом, и только последняя, без бандажа, стояла на коленях, задрав похожую на яйцо гладкую лысую голову с полустертым лицом.

Другая серия состояла из черных фигур примерно такого же размера, и последнее существо тоже стояло на коленях, с такой же головой и обезличенной физиономией.

Джессалин пыталась это осмыслить. Тлен — да, понятно, но звезды? Может, стоящие на коленях фигуры с задранными лицами разглядывают (невидимые) звезды?

– Что ты по этому поводу думаешь? Диковато, да?

– Есть во всем этом что-то… извращенное.

– С расовым оттенком.

– Точно. С расовым оттенком.

В этих подслушанных репликах Джессалин, по крайней мере, не услышала оттенка оскорбленных чувств, скорее недоумение.

Другие проходили мимо, поглядывая вскользь. Подростки усмехались и подхихикивали. Какой-то ребенок отшатнулся в ужасе, и маме пришлось взять его на руки.

– Вирджил Маккларен? Вот это?

С отвращением, неодобрением. Две моложавые женщины, похоже знакомые с его более ранними работами, явно чувствовали себя обманутыми.

– И куда я это поставлю? Даже в Хеллоуин, на крыльце, диковато. Такое увидишь только в Нью-Йорке, в художественном музее… или в этой, как ее… галерее Олбрайт в Буффало.

– Да уж! То еще место.

Женщины поглядывали на Джессалин со снисходительными улыбками, а она делала вид, что ничего не замечает. У нее это инстинктивно вошло в привычку: со всеми соглашаться, улыбаться и кивать. Ей даже пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддержать их насчет диковатости.

Ей стало жаль Вирджила. Эти скульптуры никто не купит.

Главные аттракционы ярмарки – детское кукольное шоу, горшечник с вертящимся гончарным кругом и ткачиха с ирландским ткацким станком прошлого века. Всюду акварели и картины местных художников: пейзажи, закаты, отражения в воде, детские портреты. Глазурованные горшки, стенные украшения, ящички для комнатных растений из макраме, ювелирка ручной работы, подсвечники, вязаные и резные изделия. Самые популярные поделки выставлены под другими тентами, но это как-нибудь без нее.

Она уже привыкла избегать встреч со знакомыми людьми, которые, она знала, критически о ней высказываются за ее спиной, а тут готовы радостно выкрикнуть ее имя – все равно как если бы ее, как рыбу, поймали на крючок и вытащили на берег.

Ну как вы? Что-то вас давно не видно…

Да, Джессалин Маккларен давно не видно на публике. Вопрос ее смущал, и она затруднялась с ответом.

Для Джессалин было поучительно посмотреть экспозицию «Тлен и звезды» и попытаться понять связь между художником и ее сыном. Ничто в этих обнаженных истерзанных фигурах не указывало на Вирджила, которого она знала или думала, что знает. Ее сын никак не ассоциировался с таким Вирджилом, и ее это огорчало, как (вероятно) огорчило бы и Уайти. Оно и к лучшему, решила она.

Мы все гораздо глубже, чем о себе думаем. Где-то в глубине сидит боль, и о ней мы (как правило) предпочитаем не ведать.

Ранние работы Вирджила были веселыми, даже озорными. Он использовал яркие краски, чтобы оживить железный лом. Он искажал формы так, чтобы не оскорбить глаз смотрящего и не заставлять зрителя задумываться. Это было в целом декоративное искусство для украшения дома, что Джессалин и делала. А на этих гуманоидов страшно было даже взглянуть!

«Сильные»… «необычные»… «ошеломляющие»… «заставляющие задуматься»… Джессалин пыталась для себя определить новые работы сына.

Уайти ни разу, насколько ей известно, не посетил художественную ярмарку в Чатокве. Она многократно его приглашала хотя бы взглянуть на работы Вирджила, но все не до того. И слава богу, не в этом году. Если бы Уайти увидел экспозицию «Тлен и звезды», он бы открыто выразил свое презрение. И обеспокоенность.

Извращенец?

Вместе с Вирджилом и более серьезными местными художниками выставлялся нигериец с непроизносимым именем – Кезиахайя, о котором Джессалин никогда раньше не слышала. Его работы вызывающе пестрые и абстрактные. Он тоже создает чудны`е скульптуры то ли людей, то ли животных из необычных (африканских?) тканей. Посетителям нравились эти экзотические поделки, и они покупали маленькие скульптурки. Его литографии, изобилующие деталями, напоминали сновидческие картины… Анри Руссо? Джессалин обратила внимание на то, что Амос Кезиахайя живет в Хэммонде с 2009 года и что он в качестве приглашенного преподавателя ведет классы по художественному мастерству в государственном университете. Интересно, знаком ли с ним Вирджил.

А еще интересно, что его привело в этот захолустный городок на севере штата Нью-Йорк. Окружен ли он друзьями или никого не знает и живет в одиночестве.

Хотя… можно быть знакомым со многими людьми и при этом оставаться одиноким.

Она вернулась к экспозиции сына, где уже никого не было. Сказалась материнская озабоченность: Вирджил почувствует себя раздавленным, если не продаст ни одного произведения искусства, хотя, конечно, в этом не признается.

К счастью, он выставил несколько небольших поделок, пусть даже и лишенных прежней игривости. Сделанные из металлолома петушки, козлики, бычки и лошадки, выкрашенные в праздничные тона, всегда пользовались популярностью. Однажды он выставил человеческие фигурки с крылышками из лоскутного одеяла, которые сразу расхватали. Чудесные птицы, бабочки, летучие мыши, лягушки, жабы. У всех друзей Маккларенов хотя бы одна такая фигурка стояла на лужайке или висела в саду на стене. У Джессалин их, разумеется, было много. Не сравнить с этими лежащими на спине полутрупами, голыми и уязвимыми, спеленутыми, точно в смирительных рубашках. О чем думал Вирджил, заставляя зрителей таращиться на эти пугала?

Смерть отца лишила его точки опоры. Вот ответ. Но чем может ему помочь мать, сама лишившаяся точки опоры?

Когда они виделись, Вирджил часто казался возбужденным (не маниакально, хотелось думать; он признавался, что его мучит бессонница), по-хорошему, в преддверии новой работы.

Он начал тратить деньги (это Вирджил, который ничего не покупал годами, кроме как на дешевых распродажах и блошиных рынках): купил джип-пикап и хорошие художественные принадлежности. Даже записался на прием к дантисту.

(Интересно, сохранился ли его старый велосипед? Джессалин уже забыла, когда последний раз видела это уродство.)

Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть спеленутых гуманоидов. Если приглядеться, можно заметить, что каждая следующая фигурка менее спеленутая, чем предыдущая, бандаж как будто расходится и под конец вообще спадает, последнего гуманоида можно считать «освободившимся». Не в этом ли замысел? От крепостной зависимости к зыбкой свободе? Глаза обращены к небу. Проблема в том, что никто не купит одну фигурку, тогда будет непонятен общий замысел, а все двадцать уж точно не купит. (Разве что какой-нибудь музей. Но если раньше не покупали, то вряд ли сделают это сейчас.)

Джессалин, кажется, догадалась: черные фигурки расставлены позади белых, чтобы их «оттенять».

Или только белокожий зритель может сделать такой «расистский» вывод?

Или это сатира на расистские представления белых, а черные воспринимают подобный контраст как нечто само собой разумеющееся?

Вообще-то, «освобожденные» от пут фигуры не внушали особой надежды. Они стояли на коленях, несчастные, воздев очи к тенту, с которого стекала вода. Джессалин предположила, что это продуманный выбор или «стратегия», как выразился бы ее сын. Он сознательно делал последнюю фигуру в серии не слишком отличной от предшествующих из опасения показаться сентиментальным или слишком очевидным. Со времен половой зрелости, когда Вирджил впервые столкнулся с выражением «искусство для искусства», он с презрением относился к хеппи-эндам, что в жизни, что в искусстве.

Окажись сейчас Уайти рядом, она бы закрыла ему глаза рукой: дорогой, не смотри!

Джессалин проверила, сколько денег у нее в портмоне. Каждый раз сюрприз. Несколько однодолларовых купюр или гораздо больше. Том научил ее снимать деньги через банкомат, что она и делала весьма умеренно. На себя она тратила крайне мало, только на еду и бензин для машины, которой редко пользовалась. Сейчас ей придется заплатить наличными, ведь если она оплатит карточкой или чеком, то Вирджил узнает имя покупателя. А что-то купить надо, раз никто другой этого не делает. К своему удивлению, она обнаружила несколько двадцатидолларовых бумажек и одну купюру в пятьдесят долларов.

На полке Джессалин нашла выкрашенную в белый цвет поделку из железного лома, высотой пара футов и не такую уродливую или вызывающую, как более поздние работы. «Пугающий цветок» напоминал маргаритку, которая, если на нее посмотреть под другим углом, выглядела как кричащий рот. Но ведь можно под таким углом и не смотреть.

Теперь надо найти продавщицу. Все они волонтеры, и до них еще нужно докричаться.

– Простите! Есть кто рядом? Сколько стоит этот цветок?

– Вы называете это цветком? – Симпатичная молодая блондинка, в свободном платье и ослепительно-белых пижамных брюках, подошла поближе. Сразу ясно, что она невысокого мнения об этой экспозиции и интерес покупательницы ее сильно удивил. – Господи! Где же ценник?

В стиле Вирджила – нацарапать цену карандашом. Надпись поблекла, и уже ничего нельзя прочесть.

– Пятнадцать долларов?

– Ну что вы! – ужаснулась Джессалин. – Наверняка больше!

– Пятьдесят?

– Даже пятьдесят долларов, кажется, маловато для такого… интересного произведения.

Девушка с сомнением воззрилась на «Пугающий цветок».

– Пожалуй, вы правы… интересно. Во всяком случае, не такая депрессивная штука, как эти манекены на полу. Мы боялись, как бы из-за них не закрыли всю выставку… если посетители пожалуются, что они «непристойные».

– Непристойные? Разве?

– Вы их не разглядывали внимательно, мэм. И слава богу.

Джессалин проигнорировала ее замечание, высказанное тихим голосом.

– Этот художник живет здесь, в Хэммонде. А кто-то может подумать, что он из мест, где существуют «расовые» проблемы… ну, вы меня понимаете.

Джессалин поспешила сказать, что у нее есть хозяйственная сумка, так что цветок не надо специально упаковывать.

– Можно подумать, что этот Вирджил черный, но я видела его, когда он делал эту экспозицию, и он белый. Такой, короче, белый хиппи с приятным печальным лицом и длинными волосами.

С помощью Джессалин блондинка засунула громоздкую железную скульптуру в полотняную сумку с принтом ХЭММОНДСКОЙ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ 50 ЛЕТ. Скульптура оказалась на удивление тяжелой, и от нее странно пахло, как от вспотевшей монеты.

Куда она поставит «Пугающий цветок», чтобы Вирджил его никогда не увидел? Или пусть увидит? И посмеется, узнав, кто купил его скульптурку.

(Но не факт, что посмеется. Еще оскорбится, что мать ее купила втайне от него, чтобы посмеяться над ним, как над малым ребенком.)

Импульсивно, пока портмоне открыто, Джессалин решила приобрести что-нибудь из коллекции нигерийца с непроизносимой фамилией. Вот это: яйцеподобную занятную вещицу из слоев изумрудной материи вперемежку с белыми перьями, размером с баскетбольный мяч. Блондинке-волонтерше она тоже понравилась.

– А что, очень мило! Положите на кровать как такую декоративную подушку. А вот этот художник черный… африканец… я его видела. В белой рубашке, говорит на хорошем английском, и такой вежливый.

Изумрудное яйцо было без названия и, по мнению Джессалин, недорогим. Тридцать пять долларов, которые она заплатила кредитной карточкой. И в отличие от «Пугающего цветка», яйцо оказалось совсем легким.

Джессалин ощущала прилив радости, до головокружения. Как соблазнительно покупать произведения искусства, до которых большинству нет дела. Жаль, что у нее мало денег! А то раздала бы их местным художникам – для вдохновения. И покупать лучше всего незаметно, чтобы они не знали, кто их благотворительница.

Уайти ее бы наверняка одобрил. Он одобрял и куда более безрассудное ее поведение.

Это хорошо и правильно, дорогая. Даже если ты сам несчастен, ты можешь сделать счастливыми других. В этом и заключается смысл жизни.

Пора уже домой. Нет, еще немного.

Под соседним тентом выставка фотографий. Здесь тоже привычные образы: улыбающиеся дети, резвящиеся собаки, рассветы и закаты, цветущие деревья, силуэты фигур на траве. Многие фотографы ей знакомы. Но главная экспозиция под названием «Скорбящие» принадлежит некоему Хьюго Мартинесу, о котором она никогда раньше не слышала.

Среди местных фотографов Мартинес сильно выделялся. Сразу бросалось в глаза – «серьезные» работы, и это еще мягко сказано. Прекрасные, глубокие, захватывающие? Очень профессионально напечатанные и развешенные. Самая большая – по крайней мере 120×90. Похоже, Мартинес много путешествовал: тибетское «небесное погребение», омовение ярко одетых индусов в Ганге и покойники на погребальном костре. Церковные дворики, траурные процессии, плакальщики в черном на каменистом острове в Шотландии. Безвкусно-цветастое мексиканское кладбище и развеселая гульба в День мертвых. Стоящие на коленях перед могилами одинокие плакальщицы в черном на греческом острове. Римские катакомбы с выставленными напоказ черепами и человеческими костями среди камней. И в каком количестве! Джессалин оторопела от увиденного.

Все фотографии хорошо сфокусированные, интимные и безжалостные. Смерть без достоинства, покойники лишены права на приватность. Как это не похоже на обычаи у нас в Америке, подумала Джессалин, где смерть представляется пугающей и постыдной, поэтому люди стараются умереть в уединении, а потом их тела хоронят или сжигают, а прах опять же зарывают в землю. До последних дней – и даже потом – мы должны сохранять веру: каждый что-то да значит.

Ей хотелось протестовать. Уайти, я не могу согласиться с тем, что ты стал одним из многих. Только не это!

Джессалин верит, что смерть ее мужа была единственной в своем роде. И она не откажется от своего убеждения. Как и от веры в то, что он (каким-то образом) не ушел, а где-то рядом и ему передается любая ее мысль, любая мимолетная эмоция.

Уайти, помоги мне! Пусть это глупо, пусть я глупая, но ты ведь рядом со мной, я знаю, что ты рядом со мной и что ты меня никогда не оставишь…

В конце экспозиции висели не такие большие и броские фотографии, в приглушенных тонах, сделанные уже в Соединенных Штатах.

Внимание Джессалин особо привлекла одна из них, разрывавшая сердце, пронимавшая до слез, – «Без имени: Вдова». Женщина в черном пальто склонилась над могилой со скромной надписью, не сравнить с большими памятниками на соседних могилах. Вся погруженная в свою скорбь, женщина стояла спиной к камере, не замечая постороннего. Фотография, сделанная в дождливых сумерках, сновидческой атмосферой чем-то ей напомнила работы Джулии Кэмерон, фотографа девятнадцатого века.

Вдова застыла в неуклюжей позе просительницы, словно обращаясь с мольбой к захороненному человеку. Стоит в профиль, лица не разобрать. Реалистичность и атмосферу меланхолии придает фотографии то, что пальто сзади заляпано грязью, как и ноги женщины (если присмотреться). Джессалин подумала: Ох! А ведь она об этом даже не догадывается.

Другие фотографии Мартинеса тоже солидные, но не без «изъяна»: мужчина с животиком, в выцветшем белом медицинском халате, курит сигару на крылечке, расставив ноги, а за ним дверь с надписью «EL DEPOSITO DE CADAVERS»[22]; сильно накрашенная тучная женщина, сидя в церкви, сморкается в носовой платок; мальчики-близнецы в одинаковых костюмах, оба косоглазые, стоят перед гробом; девочки-школьницы с обнаженной грудью и голыми ногами в пляжных тапках, флиртуя и хихикая, позируют фотографу на кладбище. Джессалин снова перевела взгляд на «Безымянную вдову». И в ужасе отшатнулась:

– Это же я!

Да. Безымянная вдова была не кто иной, как Джессалин Маккларен.

Она долго разглядывала эту фотографию, но главного не видела. А сейчас от лица отхлынула кровь, голова закружилась.

Как это возможно? Она в своем черном зимнем пальто у могилы Уайти…

К ней подошла волонтерша и с улыбкой спросила, не может ли она ей чем-то помочь.

Нет, пробормотала Джессалин, пока не надо.

Ей хотелось спрятать лицо, убежать…

Видимо, это тот самый мужчина, на кладбище, который несколько месяцев назад помог ей подняться после падения и вытереть грязь с пальто и ног. Он помог ей найти могилу Уайти. А потом исподтишка ее сфотографировал. Пожилой незнакомец в ковбойской шляпе. С усами, мягким голосом. Рядом с взволнованной Джессалин он казался спокойным и мудрым.

У него была камера? Наверное, где-то спрятанная.

– Миссис Маккларен? Хелло! А я вас узнала. Как вы? – спросила ее улыбающаяся волонтерша.

Джессалин отвела глаза, пробормотала какие-то вежливые слова и отошла.

К лицу прилила кровь: что, если те, кто видел эту фотографию, ее узнали?

Настоящий шок! Она почувствовала себя преданной, выставленной напоказ. И кем! Человеком, проявившим к ней доброту и участие.

Бежать отсюда! С этой минуты ярмарка для нее закончилась.

Жалкая, несчастная Джессалин в испачканном пальто выдана с головой в образе вдовы без имени.

По пути домой она вспомнила про загадочную каллу, присланную ей неизвестным… кажется, в записке было имя – Хьюго. Это случилось несколько месяцев назад… вполне вероятно, после той встречи на кладбище. Теперь ясно: цветок прислал фотограф, который ее использовал. Хьюго Мартинес.

Он понял, кто она такая, по надписи на могиле: «ДЖОН ЭРЛ МАККЛАРЕН».

Поискал ее адрес в телефонном справочнике и послал каллу. Своего рода компенсация. Признание вины.

Ее это ранило и возмутило. Ничего подобного с ней раньше не случалось. Может, Хьюго еще ее и поблагодарил? В выдвижном ящике на кухне она нашла эту записку.

С признательностью,

Ваш друг Хьюго Мартинес

Ваш друг. Да как он посмел!

Вирджил осторожно прокомментировал ситуацию так:

– Фотография – это произведение искусства. Ты тут ни при чем. – А потом добавил: – Даже если ты при чем, это просто фотография… схожесть образов. Это не значит, что фотограф украл твою душу.

Вирджил говорил с ней успокаивающим, вкрадчивым голосом. Хотя мать заметила, что он вздрогнул, когда она подвела его за рукав к фотографии на стене. «Без имени: Вдова».

Преследуемая навязчивым образом, не в силах справиться с волнением, Джессалин разыскала сына в его хижине на Медвежьей горе и настояла на том, чтобы он сейчас же, не откладывая, поехал с ней на ярмарку.

Так расстроиться… на нее это совсем не похоже, подумал Вирджил. Обычно такая уравновешенная, его мать закусывала нижнюю губу, чтобы сдержать слезы, но они все равно текли из глаз… похоже на слезы унижения.

К вечеру ярмарку заполнили посетители. Приличная толпа перемещалась под тентом и зависала перед яркими фотографиями. Вирджил заметил, как мать вся сжалась от страха, что сейчас ее узнают в этой «Вдове».

– Этот ужасный человек Хьюго Рамирес…

– Мартинес.

– …наверно, прятался на кладбище, чтобы тайком снимать «скорбящих». И заметил меня у могилы Уайти. Кажется, это было в ноябре. Для меня это было непростое время, и я, вероятно, показалась ему… неуравновешенной. – Ей было что еще сказать, но она сочла, что и этого достаточно. Вирджил с тревогой смотрел на мать, давно он не видел ее такой взволнованной.

Интересно, сколько Мартинес просит за свою «Вдову»? Принт без рамки, 60×45, сто пятьдесят долларов. Что ж, вполне разумная цена, посчитал Вирджил.

Даже если мать купит этот чертов принт, чтобы потом его спрятать или просто уничтожить, будут же другие распечатки. Оригинал остается у фотографа, а покупателю достается только принт.

– Неужели я так выгляжу со стороны? Сгорбленная, чахлая? Выпачканная грязью?

Похоже, уязвлено ее тщеславие. Ее гордость.

Твоя скорбь трагична для тебя, но не для других.

Вирджил с восхищением разглядывал другие фотографии Мартинеса. Его любимая серия – тибетские «небесные похороны»: обернутые в тонкую материю трупы, возлежащие на пьедестале – алтаре? – в ожидании, когда их сожрут стервятники. Глаз не оторвать! Никакая из его собственных работ не может с этим сравниться.

– Мама, фотография – это произведение искусства, а не реальная жизнь. Их нельзя смешивать. Перед тобой всего лишь мимолетная фиксация женщины, которая кажется тебе знакомой, но на этом ее существование закончилось. В одно мгновение закончилось. Так что женщина на фотографии – это уже не ты.

Что он имеет в виду? Пытается ее успокоить? Или вышучивает? Нет, так легко она не сдастся.

Тут Вирджил добавил с некоторой неохотой:

– Я его знаю. Хьюго Мартинеса.

– Ты знаешь этого фотографа?

– Его многие знают.

– Еще скажи, что он твой друг!

– Нет. Но я им восхищаюсь, на расстоянии.

– Это почему?

– Он талантливый, но не очень-то ладит с людьми. Один раз прочел профессорский курс в университете. Он поэт-лауреат Западного Нью-Йорка. Получал награды как фотограф. Участник политических протестов. В общем, местная «противоречивая фигура»… вроде меня, но большего масштаба.

Вирджил рассмеялся. А Джессалин даже смутилась, оттого что ничего раньше не слышала об этой «местной фигуре».

– И к нему… относятся с уважением? Уайти его знал?

– Отвечая на первый вопрос: и да и нет. К нему относятся с уважением, хотя он не всем нравится. Отвечая на второй: Уайти его не знал.

– Это в его стиле: снимать людей исподтишка? Без разрешения?

– Он не снимал тебя, мама. Я же объяснил.

– Ты его защищаешь? От собственной матери?

Вирджил не переставал удивляться тому, как она расстроилась. Стучала кулачком о кулачок. Даже смерть отца не вызывала у нее такого отчаяния.

– Мама, постарайся понять: это не фотография конкретного человека. Это композиция. Исследование контрастов – свет и тьма, массивы черноты с почти полным отсутствием цвета, туман. Бледный профиль женщины дублирует силуэт месяца, едва заметного из-за облаков. Крошечная табличка на могиле посверкивает, как кусочек меди. То есть здесь все же присутствует цвет, хотя фотография кажется черно-белой. Но заметно это не сразу, надо приглядеться. Несмотря на траурность момента, она по-своему прекрасна. Хотя, соглашусь, наверно, ему не стоило снимать украдкой. Похоже, он это делал с помощью объектива для фотоувеличения.

– Мы можем его попросить убрать ее? Пожалуйста!

– Ну… попробуй.

– А ты?

– Я… я… мама, я не могу. Это было бы неправильно. Хьюго Мартинес серьезный художник, и я против цензуры. Фотография «вдовы», а не тебя.

– Но эта «вдова» – я!

– Нет. Женская фигура в его композиции уже не ты.

– Но люди так не думают. На фотографии я, Джессалин Маккларен… скорбящая по мужу… и ты это прекрасно видишь.

– Нет, мама. Ты отвернула лицо. У скорбящей нет лица. Когда мы находимся в публичном месте, мы себе уже не принадлежим. Ты не можешь рассчитывать на приватность, когда ты на общем кладбище.

– Но я же знаю, что это я. Мое пальто, моя нога, забрызганная грязью. Он смеется надо мной?

– Конечно нет. Никто, мама, над тобой не смеется. Он создал произведение искусства, которое переживет вас обоих. Вот что мы видим.

Вирджил заговорил с такой страстью, что Джессалин наконец умолкла. Она чувствовала себя глупой, ничтожной и… брошенной.

– Может, это и прекрасно, но так больно.

Вирджила ждал еще один сюрприз: изумрудное тряпично-перьевое яйцо Амоса Кезиахайи, которое приобрела мать.

Он проводил ее домой, так как не хотел оставлять одну в расстроенных чувствах. И вот она вынула из холщовой сумки нечто необычное, чтобы показать ему. Крутя яйцо в руках, он радостно смеялся, но при этом почувствовал легкий укол.

– Мама, почему ты это купила?

– Сама не знаю. Привлекло мое внимание. Оно мне показалось… необычным.

– Так и есть. Работы Кезиахайи все необычные.

– Ты с ним знаком?

Вирджил задумался.

– Нет. Хотя он живет в фермерском доме на Медвежьей горе.

Его отрешенность была для матери загадкой.

– Он одиночка из Нигерии или у него есть друзья?

– Не знаю. Я правда ничего о нем не знаю.

И тут сработал материнский инстинкт:

– Ты не хочешь пригласить его к нам на ужин? Я буду рада.

Вирджил вздрогнул и поглядел на нее испуганно:

– Х-хорошо. Может быть. Как-нибудь.

– Скажешь мне тогда.

Джессалин пристроила яйцо на стуле в гостиной, на подушечке, и с комнатой что-то произошло. Как будто случился маленький взрыв.

Дорогой Хьюго

9 июня 2011

Дорогой Хьюго,

Вы меня, скорее всего, не помните. Я «вдова» на вашей фотографии.

Поначалу я испытала шок, увидев ее в публичном месте, к такому я была не готова. К выпачканному грязью пальто, к согбенной, словно надломленной, спине.

Но потом я поняла, что грязь делает эту фотографию необычной и прекрасной. Такой «запятнанный» траур. Вдова погружена в себя. Она глядит себе под ноги, не подозревая о стоящем где-то сзади живом человеке с камерой.

Вы были ко мне очень добры, когда я нуждалась в помощи.

Если вначале я на вас рассердилась, то сейчас я смотрю на это по-другому.

Мой сын художник, это он мне объяснил всю красоту вашей работы.

Вы принесли покой в мою жизнь. Сама не знаю почему. Вдова захотела жить, носить все время траур недостаточно.

Ваш друг,

Джессалин.

IV. Звезды

Июнь – декабрь 2011

Враги

– Лоренка! Присядь здесь!

То есть рядом с папой.

Ее любимым фильмом на все времена был «Паттон».

Впервые она его увидела лет в десять-одиннадцать в телевизионной комнатке в подвале их дома.

Папа сказал: «Дети, посмотрите классный фильм. Отличная актерская работа Джорджа Скотта».

Сидя рядом с папой, Лорен смотрела это кино как завороженная. Кто сидел по другую сторону – может, Беверли, может, Том, – она не запомнила. Размытое пятно. Наверное, хотелось думать, что они с отцом наедине. Хоть раз в жизни без большой компании.

Пять детей в семье – это чересчур. Спросите хоть у кого, кто побывал в такой ситуации.

Идеальное число? По мнению Лорен, один ребенок.

Но тогда возникает вопрос: кто именно?

Некоторые останавливаются на одном ребенке. Но тогда это был бы Том, ее, черт бы его побрал, старший брат, привыкший всеми помыкать, а не она.

Кто-то на втором. Особенно если один – мальчик, а другая – девочка. Но тогда это была бы Беверли, старшая сестра, черт бы ее побрал, тоже привыкшая всеми помыкать, а не она.

Лорен стала третьей. Двое старше ее и двое моложе ее. (Младшие, понятно, не в счет.)

Но, несмотря ни на что, Лорен ощущала себя единственным ребенком. Центром притяжения в семье Маккларен.

Если единственный ребенок склонен отождествлять себя с родителями, представляющими для него авторитет, то младшие дети склонны бунтовать. Эту популярную психологическую теорию девяностых Лорен, получившая степень по психологии, не разделяла.

Лорен отождествляла себя с родителями, особенно с Уайти, незаурядным отцом.

В детстве ей хотелось быть им, но поскольку это невозможно, то она решила, что станет такой, какой стал бы папа, если бы он был ею.

(Рассуждение понятное? С точки зрения Лорен, более чем.)

Это он ее называл Лоренкой.

Больше никто.

Шесть раз она потом пересматривала «Паттона» после того первого просмотра, когда они с папой сидели на кушетке, тесно прижавшись друг к дружке. Шесть раз она восхищалась великим и эксцентричным генералом американской армии времен Второй мировой войны и получала заряд удовлетворения, когда тот давал пощечину молодому солдату в армейском госпитале на глазах у изумленного медперсонала.

Трус! Паттон содрогнулся от ярости и отвращения, узнав о дезертирстве солдата, и пригрозил пристрелить его из пистолета.

Лорен хотелось поаплодировать. Вот как надо обращаться с трусами!

Но папа ее удивил. Ему эта сцена не понравилась. Он сказал, что стыдно бить больного солдата, который не может себя защитить. Паттон, четырехзвездный генерал, знаменитость, потерял самообладание и повел себя как уличный хулиган.

– Генерал Паттон хочет, чтобы солдаты были смелыми, – запротестовала Лорен. – Чтобы они были мужчинами.

– Мужчина может заболеть, как любой человек. Он может устать. Ему может надоесть быть мужчиной.

Лорен рассмеялась, подумав, что папа так шутит. Как может кому-то надоесть быть мужчиной?

Только не Лорен. Никогда!

Порой в анкетах она машинально писала: единственный ребенок.

– Доктор Маккларен! Вам звонят.

– Скажите, что меня нет на месте. Я же вас предупреждала!

Развалилась, как пирожное с мягкой начинкой. Сидит в своем офисе и плачет. На звонки не отвечает, назначенные встречи отменяет. В глазах секретарши читаются удивление и тревога.

Вот уже четыре года она работает директором средней школы Северного Хэммонда, и за все это время, кажется, у нее не было даже одной недели полноценного отдыха. И вот с тех пор, как Уайти их покинул, завещав ей кругленькую сумму, она все думает, куда бы махнуть подальше отсюда, и чем скорее, тем лучше.

Хотя на здоровье она не жалуется.

С этим все в порядке.

Вот только не до отдыха. Слишком много работы.

Отсюда инструкции секретарше Айрис: Доктор Маккларен в конференц-зале на срочном заседании. Она с вами поговорит завтра утром.

Вызывает уважение, восхищение, страх.

Главное из перечисленного – страх.

Поначалу они ей нравились. Ну, нравились – это громко сказано, но нельзя сказать, что откровенно не нравились.

Теперь же они стали врагами. Ее личными врагами.

Пригородная средняя школа насчитывала более восьмисот подростков, а в ней костяк, небольшая группа затаившихся, защищенных самим своим количеством анонимных школьников, представлявших угрозу авторитету директора в той же степени, в какой вирулентный штамм амебы в кишечнике представляет угрозу для человеческой жизни, рискуя вызвать острую дизентерию.

От этих бунтовщиков и заговорщиков можно ждать чего угодно. Нарушая запрет, курят в туалете. Нарушая строжайший запрет, проносят в школу наркотики – марихуану, амфетамины, болеутоляющие, кокаин? Героин? Высмеивают «докторису-директрису» за ее спиной. Расписывают стены и тротуары всякой мерзостью. Публикуют завуалированные намеки и оскорбления в школьной газете и в Интернете.

Самым убийственным был коллаж: свиноподобное нацистское тело, увенчанное головой Лорен. Начальница гестапо Мак…

Или, пожалуй, еще хуже: голова Лорен, приделанная к настоящей свинье с висящим пустым выменем и жутковато ободранными красными гениталиями.

Лорен всю передергивало: ее, можно сказать, не отождествляющую себя с женским началом, изображают женщиной в самом отвратительном виде, с презрением и издевкой. Да она сама с изрядным презрением относилась к женщинам и, скорее, отождествляла себя с мужчинами.

Но именно мальчишки были в основном ее врагами. Хотя, конечно, и девчонки тоже. Сучки.

Она знала (с большой долей вероятности), кто они. Их лица.

Эти лица, как в кошмарном сне, проплывали мимо нее, прекрасные в своей бесстыжести.

Юные, красивые, но эта красота бесчувственна, как семена молочая на ветру, сексуально неразборчивые и вездесущие.

Они занимались сексом, кто бы сомневался, бросая вызов ей и нарушая установленные правила поведения. Сексом грубым, неприглядным, как высасывание пива из банки в школьном дворе, между скамейками на стадионе и на школьной парковке, хотя все это строго запрещено, как и наркотики. Сколько запретов грубо нарушено с тех пор, как она стала самым молодым директором в истории Хэммондской средней школы!

Из окна своего офиса, наполовину закрытого подъемными жалюзи, она разглядывала школьную свору, смертельно опасную своей анонимностью.

Социальные медиа, этот новый кошмар, неведомый поколению ее родителей. Посты в Интернете, непонятные веб-сайты, ядовитые фразы, непристойные картинки. Набрать запрос «Лорен Маккларен, директор школы Северного Хэммонда»… Все равно что сдирать с себя кожу живьем или заниматься самобичеванием; и все-таки она не могла устоять перед искушением, когда не спалось, включить лэптоп около полуночи на пару часов и посмотреть, кто по ней прошелся, какая гадюка, какой злющий враг, коего ей следует истребить.

Симпатизирующие ей учителя уверяли ее, что эти бунтующие, монструозные школьники/тролли вовсе не пытаются растоптать Лорен Маккларен, их жесткий и даже жестокий кибербуллинг не сводится к ней одной, так что лучше это игнорировать.

Все мы сталкиваемся с чем-то подобным, утверждали они. Не гуглите себя, поберегите нервы.

Но как устоять! Все равно что пытаться не замечать амебную дизентерию, когда твой кишечник опустошается с жутким запахом, хоть нос затыкай.

Нет уж, она будет отслеживать этих троллей. Узнавать, где они обитают, и заливать яд в их норы. Или, еще лучше, поджигать.

Кое-кого из своих мучителей она знала в лицо. Вне всякого сомнения.

Не забывать и не прощать.

После месяцев слежки за хитрыми ублюдками Лорен настолько овладела компьютерными навыками, что могла бы (почти) посоперничать с русскими и китайскими хакерами. Было чем похвастаться, но хвастовство не ее стиль.

В основном это старшеклассники, компьютерные червяки. Нахальные, испорченные и недалекие, даже самые умные, чьи высокие отметки позволяли им рассчитывать на зачисление в первоклассные университеты, в том числе (Лорен была в этом уверена) отличник, чьи колонки в школьной газете, проникнутые сарказмом, явно перекликались с отдельными фразочками из онлайн-публикаций. В общем, Лорен без труда идентифицировала его как главного тролля. И фамилия у него подходящая: Тодд Прайс[23].

Лорен улыбнулась. Он заплатит свою цену.

Собираются подавать документы в Гарвард, Принстон, Йель? В Массачусетский технологический институт, Калифорнийский технологический институт, Корнеллский университет? Испорченные сопляки и не подозревают, что они имеют дело с директором (женщиной), которая так поднаторела в компьютерных вопросах, что без труда перепишет их блестящие школьные оценки и рекомендательные письма, после чего любой престижный университет даст им от ворот поворот.

А вчера ей удалось опознать девчонку-тролля. Красивое льстивое личико, прямые блондинистые волосы ниже плеч, соредактор школьного ежегодника, старейшина класса, вот уж о ком сказали бы: Только не Тиффани! Но зоркая Лорен, научившаяся распознавать подрывную деятельность, заметила, как эта хитрая сучка перешептывалась и хихикала с подружкой в первом ряду конференц-зала, когда Лорен, в габардиновых брюках клюквенного цвета, взошла на трибуну, чтобы с гостеприимной широкой улыбкой обратиться к залу:

Привет! Как вы себя чувствуете в это прекрасное июньское утро?

И, глядя на Тиффани, про себя, со злорадной ухмылкой: Тебе конец, сучка такая. И ты об этом даже не догадываешься.

У безжалостного подросткового онлайн-сообщества Лорен позаимствовала бахвальство юных мачо, которое ее отталкивало, но и странным образом сильно возбуждало. Видимо, в этом есть что-то от видеоигр, говорила она себе, хотя сама (разумеется) ни одной видеоигры не посмотрела. Школьные учителя ее поколения считали это вредным для души и к тому же пустой тратой времени.

Все, что она знала о подростковой душе, казалось ей отвратительным. И это знание надо было тщательно скрывать.

(Ну да! Вот она, тайная радость.)

Подростки… лживые, мерзкие, помешанные на сексе, вонючие существа.

В школьных коридорах стоял их обезьяний запашок. Пацаны занимаются суходрочкой (так они это называют), а у девок месячные (фу).

Сперма, семя. Вагинальные выделения, менструальная кровь.

Неудивительно, что многие становятся наркоманами. Покуривать они начали еще в средних классах, а ей эта проблема досталась по наследству.

Наркозависимые ни у кого не вызывают симпатии. Остается терпеливо дожидаться, когда они сами себя прикончат из-за передоза.

Что бы она как директор школы ни говорила публично, в душе Лорен не верила в то, что подростки могут исправиться. Слишком дорогая процедура, и результаты сомнительны. Велика вероятность рецидива. Лучше признать как данность: эта молодежь за редкими исключениями проклятое поколение, лобные доли мозга повреждены видеоиграми, мобильниками, зомбоящиком и рукоблудием. У них нет ощущения истории и, следовательно, отсутствует понимание будущего. Им, вооруженным передовыми компьютерами (Северный Хэммонд мог похвастаться в плане школьного обеспечения), не надо ни о чем думать, факты и фейки добываются в один клик и потому мало чего стоят. Благодаря калькуляторам им не надо складывать или делить колонки цифр. Они ветрены и впечатлительны. Мозги у них не больше, чем у плодовых мушек, и они размножались бы с такой же скоростью, но у них все-таки хватает ума предохраняться. (Раздавать в школе презервативы! Во избежание мушиного помета! Классная идея. Но как же это мерзко, если подумать, а не думать невозможно.) Они, само собой, мухлюют с домашними заданиями и, если получится, во время тестов в классе. Мухлевать на госэкзаменах посложнее, но они и тут не оставляют попыток. Им нельзя доверять, мимо них ничего не пронесешь. Такое поколение!

Пристраститься к наркотикам означало для школьников конец. Для того чтобы этому противостоять, им не хватало ни ума, ни силы воли. Их жизнь улетала в облаках дыма… буквально! Лорен их отчисляла незамедлительно. Пинком под зад. Без сожалений. Они не заслуживали снисходительности. Как бы на это отреагировал генерал Паттон? Лорен верила в возможность перевоспитания наркоманов не больше, чем четырехзвездный генерал – в перевоспитание плохих солдат и симулянтов. Да, общаясь с родителями «несчастных подростков», доктор Маккларен выказывала озабоченность и симпатию, уговаривала их отправить подсевших на наркоту сыновей и дочерей в реабилитационные клиники – особо известен был центр в Вест-Палм-Бич во Флориде, но в последнее время, скорее, печально известен, после того как там в процессе «реабилитации» умерло от передозировки несколько подростков.

Не по ее части. И не ее ответственность. Поймали с поличным в стенах школы – сигаретка с марихуаной или таблетка без предписания врача – волчий билет.

– Извини. Вас всех предупреждали, и не раз. У нас в школе нулевая толерантность. Никаких наркотиков. Без разговоров. Без исключений. Ты отчислен.

Во времена вседозволенности и миротворчества такая позиция директора выглядит вызывающей, и были такие (Лорен знала имена своих противников в педсовете), кто не сомневался в падении тиранки, но «нулевую толерантность» мисс Маккларен одобряло подавляющее большинство родителей, налогоплательщиков и общественных деятелей. Она выполняет свою работу, «отделяет чистых от нечистых», показывает на дверь профнепригодным, и все это ради поддержания высокой репутации школы. Не прошел незамеченным тот факт, что среди «нечистых» было особенно много представителей меньшинств. Но в состоятельном сообществе, ориентированном на карьерный рост, такая правовая жесткость только приветствовалась.

Ее за это хвалили и темнокожие мамаши, и родители-латиноамериканцы, и азиаты. Нашим детям это только на пользу. Это Америка.

Поднимать рейтинг школы – ее идея фикс. Четыре года назад, когда Лорен только назначили директором, школа занимала тридцать шестое место в штате Нью-Йорк среди более чем двух тысяч ста средних школ, а недавно благодаря ее усилиям она поднялась на двадцать восьмое место. Если же говорить об Америке в целом, то школа Северного Хэммонда с четыреста двадцать второго места поднялась на четыреста шестнадцатое, а всего публичных школ – двадцать три тысячи.

За это и другие достижения Лорен получила знак «Почетный гражданин Хэммонда» за 2011 год, чем была сильно тронута, поскольку такую же награду получил ее отец в 1986 году.

На церемонии награждения многие заметили, что их директриса, эта маленькая «динамо-машина», жесткая и нетерпимая, с острым умом, с лицом, словно вырезанным из камня, и короткой стрижкой, как у морского пехотинца, с трудом сдерживала слезы, когда ведущий в своей речи вспомнил «Уайти» Маккларена и то, что сделал он как гражданин Хэммонда.

Отец ею бы гордился.

Она избавлялась от всякой нечисти. Не останется никого, кто отважится бросить ей вызов.

Уайти частенько прикладывал палец к носу, как такой хитроватый Санта-Клаус, и говорил: Месть – это блюдо, которое следует подавать без свидетелей.

Внутренние часы Лорен тикали так же быстро, как стучало ее сердце.

Пульс у нее всегда был выше нормы. Мысли проносились в голове, как пираньи. Она с детства умела плести интриги.

– Мэкки, привет!

Первый, кого ты встречал в доме на Олд-Фарм-роуд, – одноглазый черный кот-урод, стоящий на пороге кухни, как сторожевой пес; короткий хвост столбом, оранжево-коричневый глаз вперился в незнакомца. Рот растянут, обнажив острые желтоватые зубы и бесцветные, тусклые десны, и ты как будто слышишь шипенье. Лорен, хоть и была напугана, сохраняла невозмутимость. В конце концов, это всего лишь кот!

Почему Том не решил проблему приблудного кота, который использовал их мягкотелую мать? Он ведь обещал, но не выполнил своего обещания.

Лорен не могла пойти на то, чтобы прикончить гада. Даже отравить его – самый трусливый способ – было выше ее сил. И бедная Джессалин не переживет еще одну утрату.

Лорен осторожно избегала уродца. Может, котяра и желал подраться, но она, хорошо усвоив уроки школьного администрирования и фальшивой дипломатии, знала, как избежать прямой конфронтации.

– Мама, ты не хочешь отправиться куда-нибудь со мной по случаю моего отпуска? – спросила она громко.

– Отправиться? Куда?

Джессалин выглядела озадаченной. Каждый раз, стоило только предложить ей что-то серьезное, связанное с будущим, как она давала задний ход, или меняла тему, или отвечала напряженно-сладковатой улыбкой, в которой сквозила мольба: Нет! Только ни о чем меня не проси.

Права Беверли: их мать, всегда такая общительная и легкая на подъем, стала страшной домоседкой, и даже вытащить ее на шопинг стало сущей проблемой.

(Можно подумать – ох, не хотелось бы, – что Уайти по-прежнему живет где-то на втором этаже.)

– Я подумала о Бали. О Таиланде. Настоящая экзотика. – Могла бы добавить: Твои мысли об Уайти туда не доберутся. И сам он никогда там не был. – Мы с тобой ни разу никуда не выбирались, мама. Ты ведь почти не путешествовала, а я уже двенадцать лет не покидала Северную Америку.

– Ты сказала «Бали»? Но это же на другом конце света…

– Говорят, там очень красиво. И не так много туристов, как на других тихоокеанских островах.

Ну почему она должна почти умолять?!

Неужели ей больше не с кем поехать? Ей скоро тридцать пять, и все еще одна-одинешенька?

– Мама, я все спланирую сама, обещаю!

Вместо того чтобы выразить энтузиазм, Джессалин содрогнулась. Лорен испытала мимолетный гнев в отношении вдовствующей матери, постыдно цепляющейся за соломинку жалкого домашнего прибежища. Добровольная слепота, помноженная на мелкобуржуазность и жалкий провинциализм жены-домохозяйки, – так это выглядело в глазах Лорен. Сейчас подобные предложения кажутся еще бессмысленнее, чем при жизни Уайти.

– Лорен, ты ведь говорила, что «не веришь» в так называемые отпуска, – сказала Джессалин. – Как и твой отец. Уайти тоже не относился к ним всерьез.

Лорен начала терять терпение.

– Я стала старше. Я вкалываю как проклятая и, кажется, заслужила передышку. Даже папа с этим согласился бы. Он говорил: «Если ты не будешь держать дистанцию, они высосут твою кровь и выжмут тебя, как мокрую тряпку».

– Уайти такое говорил? Когда?

– Когда я только начала учительствовать. В средней школе. Он знал, какая это ежедневная гонка и что молодые идеалисты, не выработавшие средств самозащиты, быстро сгорают.

– Надо же! Уайти так говорил?

– Да, мама. Мне, во всяком случае.

– На него не похоже. Он сам всю жизнь был идеалистом.

– Не совсем так. Папа был неглупым человеком. И он знал, где хоронят покойников.

В глазах Джессалин промелькнула тревога, как будто речь зашла о настоящих покойниках. Уайти правда знал, где их хоронят?

– Быть директором средней школы – это все равно что поддерживать порядок в банановой республике, – продолжила Лорен. – Даже твои союзники, которые тебе всем обязаны, не заслуживают доверия. А враги только и ждут подходящей минуты, чтобы перерезать тебе горло.

– А, это ты так шутишь.

Джессалин хохотнула, явно думая о чем-то своем. Сегодня мать немного странная, подумала Лорен, рассеянная, мысли где-то в другом месте.

И все время озирается, словно ждет кого-то… но кого? Неужто Уайти?

Обычно по таким случаям мать ловила каждое слово дочери, благодарная за ее рассказы о хэммондской школе, о наказаниях для плохих учеников, о преподавателях из разряда клеветников и неблагодарных свиней, которых дочь переиграла на заседании школьного совета. Бюджетные кризисы неизбежно заканчивались победой Лорен, которая (как она любила хвастаться) превратила это учебное заведение в «школу-победительницу». Неудивительно, что смотритель учебных заведений ею восхищается… а возможно, и побаивается.

Каждый ее рассказ был о безгрешной, бескорыстной Лорен, женщине-воспитательнице и победительнице, торжествовавшей над силами невежества и подлости. (Конечно, она не посвящала мать в детали мерзкого кибербуллинга.) Все трофеи Лорен складывала к ногам матери, как Мэкки-Нож складывал у ее ног свою окровавленную добычу в ожидании похвалы.

– Мам, я страшно занята. Конец учебного года. Моя рабочая неделя – сто часов минимум. Вот почему я подумала о путешествии, когда все это останется позади. Вместе с тобой, мама.

К счастью, выпускной уже в ближайший понедельник. Лорен, как директор, должна председательствовать на церемонии вручения дипломов, которая продлится около полутора часов, и, если не считать короткой речи Лорен, это будет та еще скучища.

Самовосхваления, откровенная лесть. Честные выступления школьников. Оглушающий школьный оркестр, что-то вроде топочущего бронтозавра. В выходные накануне – выпускная вечеринка… там или после нее будет происходить бог знает что, мерзкий ритуал весеннего распутства, о котором взрослым знать не надо, да не очень-то и хочется. Последние суматошные дни – кульминация школьного года, напоминающая летящий вниз по склону поезд с отказавшими тормозами.

Восемь месяцев прошло с тех пор, как умер Уайти, но иногда такое ощущение, что восемь лет, – так давно.

А порой кажется, что восемь недель или даже восемь дней, – до сих пор перехватывает дыхание.

Прощание со школой, крепкие рукопожатия, обвал поздравлений и напутствий… Лорен заранее чувствовала себя опустошенной, как генерал, идущий в начищенных до блеска сапогах по полю битвы, усеянному трупами.

И что еще хуже, ей придется изображать трогательную заботу.

А если родители посреди торжеств отведут ее в сторонку, озадаченные и расстроенные тем, что их умных отпрысков почему-то не берут в престижные университеты, Лорен разыгрывает внешнее негодование и пообещает им сделать все от нее зависящее. (То есть, считай, ничего.)

Хотя бы на этот счет Лорен могла себя поздравить. Зачем вступать в открытую конфронтацию с противником, когда их, восемнадцатилетних, можно (по-тихому) подрезать, а потом выступить в роли сочувствующего утешителя. Месть – вот лучшее лекарство от любой болезни.

– Тебе это пойдет на пользу, мама. Смена обстановки.

– Но зачем? Зачем мне… менять обстановку? – Джессалин выглядела испуганной. – Я не могу уехать и оставить Мэкки…

– Конечно можешь! Не говори глупостей.

– Но кто за ним присмотрит?

Лорен фыркнула: это уже слишком. Речь идет о диком коте, который прекрасно может сам о себе позаботиться.

– Как насчет Вирджила? Лучше не придумаешь. Он любит животных, и ему все равно нечего делать. Если, конечно, ты не боишься пускать его в дом. Важная оговорка.

Лорен задумалась, насколько надежен ее младший братец. У нее в мозгу как будто существовал некий узелок. С ее губ слетали слова, которые ее не красили, и она их не контролировала. К счастью, Джессалин ничего не замечала.

– Ну… еще слишком рано. Это неправильно.

– Слишком рано? В каком смысле?

– Ну, после… ты меня понимаешь.

– Нет, мама. Говори.

– Трудно объяснить. И вообще, Бали так далеко…

– Это я уже слышала. «Далеко» – главный аргумент за.

– Я плохая путешественница. Всегда была. И есть причины, по которым я должна оставаться дома…

– Да ну? И какие же?

Джессалин умолкла и опустила глаза, избегая встречаться с ней взглядом. Губы шевелились – того и гляди сейчас заплачет.

Лорен охватило ощущение безнадежности в отношении матери… и себя тоже.

Господи, не мучай ты ее. Она не может оставить Уайти. А Бали так далеко.

На следующее утро позвонила Беверли в сильном возбуждении.

– Лорен! – обратилась она к автоответчику. – Ты дома, я знаю. Возьми трубку!

Лорен замешкалась. Обычно она не брала трубку, когда звонила ее возбужденная старшая сестра, что происходило чаще, чем хотелось бы.

Лорен собиралась в школу, и открывать прекрасный день подобным телефонным разговором – это все равно что начать спуск со склона, припорошенного девственно-белым снежком, рискуя врезаться в заросли и груду камней.

– Лорен! Ты в курсе, что наша мать с кем-то встречается?

Тут ее рука сама схватила трубку.

– С кем-то встречается? Ты хочешь сказать – с Лео Колвином?

– Вспомнила! Это давно быльем поросло. Речь идет о новом… незнакомом мужчине. Хотя Вирджил, кажется, его знает. Художник. Латинос.

– Постой. Что значит «встречается»? Мы с ней вчера вместе ужинали, и она мне об этом не сказала ни слова.

– Она никому не говорит! Потому что чувствует свою вину! Прошло всего семь с половиной месяцев с тех пор, как умер папа, всего-навсего, а она уже встречается с другим – и с кем? С каким-то латиносом!

Каждый раз, когда с языка Беверли слетало это слово, казалось, оно блестит от сарказма, как слюна.

Лорен онемела. Мать ведет с ней двойную игру?

В округе Хэммонд жила небольшая латиноамериканская община, которая практически не пересекалась с «белым» населением, если не считать домашних уборщиц, специалистов по стрижке газонов и других рабочих. Число латиноамериканских школьников все время росло, но пока ни одного преподавателя.

Ах да, есть привратник-латинос, который каждый раз, когда они сталкиваются в коридоре, приветствует ее с преувеличенной обходительностью: «Доктор Маккларен!»

А Беверли продолжала кипятиться:

– Том мне сказал о своих подозрениях. На прошлой неделе он заезжал к маме. Так вот, атмосфера, говорит, очень неприятная: не успел он войти в дом, как сразу почувствовал присутствие незнакомого человека. Практически его запах.

– Ты хочешь сказать, что… в доме кто-то живет? Мужчина? В нашем доме?

– Нет! Это было бы уже чересчур. – Беверли взяла короткую паузу. Было слышно ее дыхание. – До этого еще не дошло… пока. Как нам кажется.

– Но кто этот человек?

– Его зовут Хьюго Рамирес… или Мартинес. Он кубинец.

Лорен слушала и не верила собственным ушам. Их мать в отношениях с кубинцем! До сих пор Маккларены не знали ни одного кубинца, можно не сомневаться.

– Но как мама могла встретить кубинца? В прислуге у нас были филиппинки. Газон подстригали, по-моему, мексиканцы. Тут что-то не сходится.

– Говорю же тебе, Вирджил его знает. Он не рабочий! Кажется, мама с ним познакомилась на художественной ярмарке в Чатокве. Но мне она об этом ничего не сказала.

– Тогда откуда об этом знает Вирджил?

– Господи, Лорен! Да не все ли равно, откуда он знает. Главное же не это.

Беверли говорила взахлеб и не слишком внятно, так что Лорен не совсем понимала природу ее переживаний. Но одно было ясно: их всех предали.

Да, Джессалин ее обманывала. Даже если ее отношения с «кубинцем» вполне невинные, могла бы и сказать.

Разве умолчание не есть обман? Нежелание открыть правду. Лорен вспомнила этот ужин на кухне: любимую с детства еду (испанский омлет и зерновой хлеб), которую Джессалин с радостью приготовила, а она с жадностью съела. Они обсуждали – то есть говорила одна, а другая слушала – путешествие на Бали или в Таиланд. И один раз зазвонил телефон, и мать, вместо того чтобы, как обычно, это проигнорировать, пошла проверить номер звонившего, но трубку не взяла. (Может, это был таинственный кубинец? Записи в любом случае он не оставил. Лорен тогда решила, что звонил адвокат, а Джессалин это никак не прокомментировала.)

В тот вечер Лорен призналась матери, что после смерти Уайти – и даже раньше, со дня его госпитализации, – ее сон «стал ни к черту» и она по самым пустяшным поводам пускает слезу – например, читая газетный некролог, посвященный человеку, которого она даже не знает.

– Джеймс Арнесс, помнишь такого? Папе он очень понравился в телесериале «Пороховой дым».

О своих школьных врагах ей рассказывать не хотелось, чтобы не расстраивать мать, и тем более об изощренных защитных мерах, которые ей приходится принимать.

– Ой, мама, что это? – Она увидела на диване странную штуковину в виде яйца из ярко-зеленой пряжи и белых перьев, напомнившую ей пародии на «искусство» в телевизионных комедиях.

Джессалин, смутившись, сказала, что это произведение художника-нигерийца, живущего в Хэммонде. Лорен поинтересовалась, сколько эта штука стоит (стандартный вопрос), и, услышав ответ, от души расхохоталась:

– Как говаривал Барнум[24], «каждую минуту рождается лох».

– Но оно такое красивое…

– Ну да, зелененькое. И Мэкки еще не порвал его на мелкие кусочки.

Было ли что-то еще? Какие-то намеки? Мама как-то по-особенному хлопотала вокруг хрустальной вазы со сладко пахнущими белыми цветами – лилиями? – которую поставила на кухонный стол между ними, точно посередке.

Игральные кости

Уайти говорил: Твоя жизнь, дорогая, в собственных руках.

Она разжала кулак – и увидела на ладони пару глаз. В ужасе отшатнулась.

А в другой раз посмотрела – уже не глаза, а игральные кости.

Старинные, из слоновой кости. Доставшиеся мужу по наследству. Она их нашла в ящике бюро рядом с запонками, старыми наручными часами и маникюрными ножничками. Игральные кости утратили первоначальный цвет, приобрели желтушно-сероватый оттенок.

Уайти говорил: Бросай кости, дорогая. Смелее!

До ее слуха доносился перезвон музыки ветра с задней веранды. Одновременно успокаивающий и тревожный. Как запах эфира.

Ночью зарядил дождь. Он барабанил по полуоткрытым окнам спальни. Утром она могла дотронуться голыми ступнями до вымокших прозрачных занавесок.

Ступить босыми ногами на пол – немного страшновато. Она сделала несколько боязливых, неуверенных шажков.

А мужа она умоляла: Нет! я не хочу бросать кости.

Это не ее. Никаких рисков. Ее брак был сродни огромной ласковой сети, которая поймала их двоих и надежно, неразрывно сохраняла вместе, пока Уайти не ускользнул навсегда, и теперь она барахтается в сети одна.

Она не желала бросать кости, потому что отныне это ее жизнь, а не его.

И тут он ей сказал: Бросай кости, дорогая. Твоя очередь.

Дорогой Хьюго

Жизнь – это не только скорбь.

Она написала ему письмо от души.

Послала и забыла.

Написала впопыхах, оросив листок слезами.

В обращении – Дорогой Хьюго — не было расчета. Она это не обдумывала, не взвешивала.

Само письмо писалось, чтобы предать случившееся забвению.

В конце июня она увидела из окна верхнего этажа, как какой-то незнакомый мужчина толкает мусорный контейнер на колесиках по направлению к дому.

Кто это? Точно не мусорщики – не видно мусороуборочной машины, и они не заморачиваются тем, чтобы вернуть опустошенный контейнер на место. Обычно они бросают его на земле перевернутым – все равно что лежащий навзничь пьяный.

К тому же вторая половина дня, а мусор забирают по утрам.

Кто бы этот человек ни был, он делал полезное дело. Но почему? Джессалин стало как-то не по себе.

Подъездная дорожка у нее такая непрактичная. Не прямая, а петляющая, как ручеек, и не мощеная, не асфальтированная, а посыпанная мелким розоватым щебнем, сквозь который, в отсутствие Уайти, уже пробивается всякая поросль.

Не подстригаемая регулярно лужайка может похвастаться не травкой, а только бурьяном. Всюду повылезали желтые одуванчики, чертополох и дикие цветы.

Конечно, Олд-Фарм-роуд, 99, в полный упадок не придет. Это было бы чересчур. В контракт о владении недвижимостью вписан пункт о техническом обслуживании, но от контроля за ним ее освободили, как и от наблюдения за уплатой налогов, доставкой топлива для обогрева в холодное время года, чистки водосточных желобов и прочей рутины. Всем этим раньше занимался покойный Джон Эрл Маккларен.

Дети вдовы не спускали глаз с недвижимости. Глаз было несколько. Беверли всегда появлялась без предупреждения и рыскала по дому, проверяя, как его содержат. (Содержали на удивление хорошо; просто в большинство комнат Джессалин даже не заглядывала.) Том заезжал раз в неделю посмотреть, как все обстоит снаружи. После бури он приказал старой команде рабочих убрать с газона всякий мусор и срезать поврежденные ветки. Он следил за тем, чтобы запущенная лужайка окончательно не превратилась в дикое поле, что могло бы отвратить и возмутить обитателей соседних домов, относившихся (пока) с симпатией к «подавленной» вдове, которая «немного не в себе». Если в доме требовался какой-то ремонт, он брался за дело. Плата из своего кармана за поддержание семейной недвижимости в надлежащем состоянии – это хорошее вложение капитала, во что Том искренне верил.

После того как их жизни круто изменились, Джессалин полагала, что сам Уайти не стал бы придавать особого значения внешним факторам.

Да ладно, дорогая. Расслабься.

И Джессалин старалась. Ох как старалась!

Ведь худшее позади. Муж умер, а жена выжила… кое-как, но выжила. Вот и получается, что худшее позади.

Но ты должна совершить еще одну попытку, Джесс. Одну, последнюю.

Джессалин слышала скрежет щебенки под колесами контейнера. Если бы она не наблюдала картину своими глазами, то подумала бы, что это раскаты грома.

Раз в две недели она вывозила контейнер к обочине дороги; отходов было совсем мало для мусороуборочной машины, которая еженедельно все забирала. Наверное, уборщики испытывают к ней жалость. Когда в доме жила вся семья, им требовались два больших контейнера как минимум. А теперь, когда она осталась одна, пищевых отходов всего ничего, а отходов для переработки и того меньше; эти приземистые прорезиненные бачки она оттаскивала к обочине раз в месяц: зеленый – для бумаги, желтый – для стеклянных бутылок и жестяных баночек. Руки-ноги болели, дыхание перехватывало – контейнер на колесиках шатался из стороны в сторону и как будто ей сопротивлялся. Ведь то, что выносится на обочину, есть не что иное, как наша опустошенная жизнь, которая затем возвращается, и так снова и снова, по кругу.

А с другой стороны, бачки на обочине – это ободряющий знак для соседей. Да, я еще жива! Вот мои отходы!

Чем ближе к дому подходил незнакомец, любезно доставляя контейнер, тем более знакомым он ей казался: широкополая шляпа, прикрывавшая верхнюю часть лица, и вислые седые усы, закрывавшие нижнюю. Белая рубашка с аккуратно подвернутыми до локтя рукавами.

Немолод, сразу видно. Странное сочетание достоинства и некоторой потрепанности.

Высокий мужчина, размашисто и даже беспечно толкающий контейнер на громыхающих роликах. Похоже, он не задумывался о том, что вторгся в чужие владения и что его появление может у кого-то вызвать тревогу.

Джессалин почувствовала, как к лицу прилила кровь. Это он!

Мужчина на кладбище… Хьюго. Человек, сфотографировавший ее без разрешения.

Да, она ему написала поспешное письмо и отправила на адрес художественной ярмарки «для Хьюго Мартинеса», но в тот же день про это забыла.

А он прислал ей одну каллу. Ну конечно.

Позже она его видела (почти уверена) в баптистской Церкви надежды на Армори-стрит, а вот он (тоже уверена), к счастью, ее не заметил.

Она попыталась вспомнить слова Вирджила о Хьюго Мартинесе.

Он его уважает. Восхищается его творчеством, которое считает выше собственного. В этом весь Вирджил: не щадит ни себя, ни других.

Это не значит, что он украл твою душу. Кажется, так выразился ее сын?

Подъездная дорожка вильнула в сторону, и он с ней вместе. Таким образом, он не вошел в передний дворик и не приблизился к парадной двери. Вместо этого он отвез контейнер по месту назначения, как будто уже знал о нем, – к гаражной стене. О чем она догадалась, так как видеть уже не могла. «Ну прямо как рабочий-мусорщик, – подумала Джессалин. – Или как муж».

Он был готов ей помочь, если она в этом нуждалась.

А какой вдове не нужна помощь?

Она уже открыла рот, чтобы его поблагодарить и сказать «нет», помощь ей не нужна. Но у нее перехватило горло.

Она заспешила вниз. Он уже собирался уходить. (Точно? Не факт. Где он припарковался? Так, чтобы не видно было из дома? С какой целью?)

У нее сбилось дыхание. Она в страхе ожидала звонка или стука в дверь… в любом случае она не отзовется… он же не знает, что она дома, а если дома, то одна. Он ничего о ней не знает, какая она уязвимая, какая одинокая, как отчаянно она ждала, что он придет, хотя не могла себе представить, что это случится вот так.

Неожиданно для себя она пригласила его войти. И Хьюго Мартинес сказал «да», но сначала кое-что ей принесет. Он неуклюже, с нервной улыбкой, попятился, а висячие седые усы, этакий испанский бородатый мох, делали его речь несколько невнятной. Джессалин глядела ему вслед, не понимая, то ли он еще вернется, то ли совсем уходит. Он чуть не бежал к дороге, слегка припадая на левую ногу. И очень быстро вернулся на величественном пурпурного цвета «мерседесе-бенц», правда сильно потрепанном, без хромовых отделок по бокам и с одной выделяющейся покрышкой. Мартинес аккуратно проехал по розоватой, поросшей травой щебенке и припарковался перед маленьким двориком, где Джессалин поджидала его в трансе, не понимая, что она творит, не совершает ли непоправимую ошибку, после которой родные дети будут ее жалеть и оплакивать.

Хьюго Мартинес вышел из машины с широкой улыбкой, обнажавшей его неровные, чуть пожелтевшие зубы, и это была торжествующая улыбка. В одной руке большой букет бело-восковых цветов, в которых Джессалин сразу узнала каллы, еще до того, как учуяла изысканный, приторно-сладкий запах, а в другой бутылка, кажется, красного вина. Уже в доме она приняла от него букет и вино так, словно для нее это был не сюрприз, а вполне ожидаемый визит.

Он был благодарен ей за прекрасное письмо, которое он несколько раз перечитал и сохранил.

Он часто о ней думал. Сам не знает почему. Он не планировал эту встречу. В свое время он ей послал одну каллу в качестве извинения. Но поскольку не чувствовал себя виноватым, было непонятно, за что же он извинялся.

Ее фамилию ему подсказала табличка на могиле, но вообще фамилия Маккларен была ему знакома. Он навел справки. Узнать, где она живет, – дело нехитрое. Так ему стал известен адрес, на который он и послал цветок.

Личной встречи с ней он не искал. Абсолютно точно.

Он надеялся, что она не увидит ярмарочную выставку. Эту фотографию на кладбище. Обычно люди себя не узнают на фотографиях Хьюго Мартинеса, где он их снимал вполоборота, без лица.

Джессалин удивило то, что человек говорит о себе с некоторой официальностью: «Хьюго Мартинес». В этом прозвучало этакое невинное тщеславие ребенка.

Его английский немного ходульный, неловкий. Но без выраженного акцента.

Он приехал извиниться. За то, что она себя узнала и это причинило ей боль. На кладбище она выглядела такой потерянной, что он не мог оставить ее одну.

Сначала он пошел к своей машине, но потом вернулся, найдя на дорожке ее перчатку. Он сфотографировал ее украдкой. Его слабость, привычка тайно делать что-то незаконное, табуированное. Быть «честным» и «открытым» – не его стезя.

А думал он о ней еще до получения ее письма. Не хотелось думать, что он в нее тогда влюбился, в считаные мгновения на кладбище.

Влюбился! Джессалин подумала, что она ослышалась. От неожиданности и смущения она расхохоталась.

А что тут смешного? Хьюго Мартинес гневно уставился на нее: он желал знать.

Ничего, поспешила она ответить. Ничего смешного. Серьезное заявление… если он это всерьез.

Я всегда говорю всерьез, заметил он, насупившись.

– Значит, я просто не поняла.

Он хмыкнул и спросил:

– У вас есть штопор, дорогая? Я открою бутылку.

– Спасибо, не надо! Обычно я не пью.

– Разве это обычный повод? – поинтересовался он.

Добрый взгляд, но несколько озадаченный. Вопрошающий. Некогда красивое лицо скукожилось, как изношенная старая кожа, на лбу запятые морщин, элегантный длинный нос с расширенными ноздрями похож на миниатюрный рожок.

Усы отвлекают. Слишком большие, слишком висячие. Серебристо-серые жесткие волоски отличаются от более мягких и тонких серебристо-медных волос на голове.

Она улыбнулась, заметив, как усы шевелятся от его дыхания. Зачем ему на лице эти излишества?

В детстве Джессалин, как и все девочки, содрогалась при одной мысли о мужских усах. Как можно целовать это?

Конечно, никто не целует именно в усы. Но они же совсем рядом.

– Чему вы улыбаетесь? – спросил ее Хьюго Мартинес.

Оказывается, она улыбалась? На мгновение у нее закружилась голова и пропало ощущение реальности.

– Вы кажетесь счастливой, Джезлин. Совсем не такой, какой я вас помню. El tiempo cura todas las heridas[25].

Джессалин прыснула в растерянности, как будто гость не успокоил ее этой фразой, произнесенной любезным глубоким баритоном, а изрыгнул проклятие.

Она не знала, что на это сказать. Ответ застрял в горле.

Она поняла, о чем идет речь. Совершенно не владея испанским, она тем не менее поняла смысл фразы.

– В языке сохраняются банальности, – продолжил он вкрадчиво. (Заметил ее растерянность? Неужели она так явно выдала свои эмоции?) – Мы довольно рано, дорогая, начинаем понимать, что главные истины всегда банальны.

Джессалин в ответ пробормотала «да», не имея ни малейшего представления, о чем идет речь.

Она опрометчиво залезла в лодку к усатому незнакомцу. Весла ей не дали. Править будет он, называя ее дорогая.

Хьюго Мартинес чем-то напоминал пирата. Ухарски сдвинутая набекрень широкополая соломенная шляпа, которую он из вежливости снял, войдя в дом; расстегнутая нараспашку рубаха, обнажающая густую седую поросль на груди; плечевой размах этакого самца. Кстати, рубаха из тонкого мягкого материала вроде египетского льна, с потертыми манжетами, а длинные волосы свободно рассыпаются поверх воротника.

Мятые брюки тоже из тонкого материала.

На ногах разношенные кожаные сандалии ручной работы. Джессалин покоробило: ногти больших пальцев похожи на желтые когти.

А под ногтями черная запекшаяся кровь. Такими же были пальцы ног у подростка Тома от туристических ботинок.

– Почему вы плачете, Джезлин? – Хьюго Мартинес смотрел на нее испуганно. – Пожалуйста, не надо.

Они сидели по разные стороны кухонного стола.

Со сбившимся дыханием, словно одолели крутой подъем, а по дороге подбадривали друг друга: «Скорей! Скорей!»

В центре стола Джессалин поставила хрустальную вазу с каллами.

Их красота завораживала. Сладкий запах, острый как лезвие, пронзал мозг, пока усач озадаченно ее разглядывал.

Серые, ближе к темно-серым, радужки. Красные капилляры, зрачки с едва заметной желтизной – то ли недавно чем-то переболел, то ли просто не выспался.

Она испытывала легкое головокружение от близости мужчины.

Казалось, стул, на котором она сидит, на краю бездны. Она боялась опустить глаза – вдруг нет никакого пола.

Испытывая одновременно удовольствие и дрожь, она достала из буфета бокалы для вина, безукоризненно чистые, вымытые ею вручную.

Гордость вдовы по поводу чистоты и порядка в пустом доме – вот оно, тщеславие, невинное и по-своему жалкое.

С готовностью и церемонно усач разлил вино по бокалам. Что они отмечают? Его рука слегка дрожала.

Идеальный момент. Таким он представлялся Хьюго Мартинесу, и таким он был в действительности. А Джессалин будет всю жизнь вспоминать каждый миг этого вечера с отчетливостью фотоувеличителя – так явственно все видит хирург, извлекая пинцетиком мельчайшие осколки стекла из кожи больного.

Особое вино, сказал Хьюго, не дорогое, не показное, но очень хорошее, его любимое, португальское, из долины Дуро.

Джессалин выставила на стол кусок итальянского сыра с твердой сухой коркой, тарелку ржаных крекеров, которые так любил Уайти, маленькую пиалу с оливками (не должны были заплесневеть в холодильнике) и большую пиалу с черным виноградом (без косточек), чей срок хранения малость истек.

Ах да, и еще коробку с «органическим» хумусом, которую принес Вирджил несколько недель назад.

Пряча в усы улыбку, Хьюго приступил к трапезе. Уж не надо мной ли он посмеивается? – подумала Джессалин.

И вдруг – о ужас! – поняла, что забыла положить салфетки. За всю ее сознательную жизнь первый такой случай!

Хьюго Мартинес незаметно вытащил из кармана носовой платок, чтобы вытереть пальцы. И несмотря на страшный шок, мозг хозяйки зафиксировал: платок настоящий, а не одноразовый бумажный.

Она с опозданием бросилась к буфету и достала из выдвижного ящичка две очень красивые сиреневые хлопчатобумажные салфетки – одну для гостя, другую для себя.

– Простите! Не знаю, о чем я думала…

Гость галантно не заметил ее застенчивости, как не заметил бы, явись она в замешательстве перед ним голой.

Его манеры безупречны. Притом что он ест пальцами и сырные крошки застревают в серебристых усах.

– В следующий раз, – сказал он, – я приглашу вас в ресторан с настоящими блюдами.

С настоящими блюдами. Это как прикажете понимать?

Джессалин рассмеялась. Голова кружилась, все казалось нереальным.

Она отважно подняла бокал. Понимала, что Хьюго обидится, если она не попробует его любимое португальское. Мужчины – они такие.

Но на то, чтобы сделать полноценный глоток, ее не хватило. Лишь прикоснулась губами к темной жидкости, от которой как будто шло свечение и тепло.

Она подумала: Мне нельзя напиваться. Это было бы ужасной ошибкой.

Давным-давно, в прошлой жизни, вино действовало на нее очень сильно: веки закрывались, внизу живота просыпалось желание, речь путалась, вырывался непристойный смех.

…ужасной ошибкой.

Она разглядывала гостя. Лисий нос, висящие усы, пожелтевшие зубы. Лопнувшие капилляры в глазных белках. Неровное дыхание.

Завораживает. Не в силах оторваться.

(Художник. Уайти отозвался бы презрительным смешком! А Беверли с отвращением помотала бы головой.)

(Но где сейчас Уайти? Прячется наверху?)

Она с ужасом ждала, что он ее спросит про Уайти.

Она молча покачает головой. Мне нечего сказать.

Но Хьюго спросил ее о другом:

– Вы одна живете в таком огромном доме?

Вопрос прилетел из ниоткуда, как летучая мышь.

Увильнуть невозможно. Она отчаянно заморгала. Что это, обвинение? Или просто любопытство?

– Не совсем одна, – пробормотала она. – То есть… да.

Вспомнила его, стоящего на подъездной дорожке и озирающего огромный дом с выражением удивления, неодобрения.

Не презирайте меня, богачку. Пожалуйста.

Хотелось ему объяснить, что она не такая! Из небогатой семьи. Просто так сложилась ее жизнь, от нее ничего не зависело.

Но она сидела молча, в сильном смущении. Видя, что ей не по себе, Хьюго сказал, что дом красивый и, наверное, старый. А какие статные деревья… черные дубы. И всюду высокая трава вместо привычных «наманикюренных» лужаек Северного Хэммонда.

Его тон был скорее озадаченный, чем неодобрительный. Он (кажется) ее ни в чем не обвинял.

Но внутренне она с ним соглашалась. Дом в самом деле несоразмерно велик, даже когда Уайти еще был жив и младшие дети заполняли дом своим присутствием.

Хьюго поинтересовался историческим прошлым этого дома.

– Он включен в национальный реестр?

– Н-нет.

– Окрестные владения относят к временам Гражданской войны, разве нет? – услужливо спросил Хьюго Мартинес.

Он марксист. Маоист. Он тебя возненавидит и причинит тебе боль. Мама, ты в своем уме?

(Беверли? С какой стати она о ней подумала в эту минуту?)

Стараясь не выглядеть так, будто она защищается, Джессалин подтвердила, что да, часть дома восходит к 1770-м, но, так как были всякие перестройки и реновации, дом не включен в реестр.

– Уайти говорил: «Мы не хотим жить в музее!»

Уайти. Она не собиралась произносить это имя, но оно само выскочило, как если бы ее покойный муж находился в соседней комнате.

Повисло короткое молчание. Наэлектризованное.

Хьюго Мартинес с серьезным видом кивнул и так глубоко вздохнул, что волоски в его усах зашевелились.

– Да, дорогая, вы правы. Мы не хотим жить в музее.

Мама, укажи ему на дверь. О чем ты думаешь?!

Неужели ты испытываешь такое одиночество? Отчаяние? Тебе мало нас?

Что сказал бы папа?

Разве она не обещала детям, что никогда не пустит в дом незнакомца? Человека, которого по-настоящему не знает?

У Беверли до сих пор не укладывалось в голове, как мать могла пригласить к себе бездомного, неимущего сумасшедшего… нам повезло, что он нас не ограбил, не убил тебя, не поджег дом… а ведь это и наш дом, мама!

(Строго говоря, он им не принадлежал. Недвижимость по адресу: Олд-Фарм-роуд-99, отныне была исключительной собственностью Джессалин Маккларен, хотя и через траст: она не могла продать дом или войти в законную сделку по сдаче внаем без согласия душеприказчика.)

(В своем завещании она передавала недвижимость пятерым детям, которые были вправе поступать с ней по своему усмотрению. Желания задумываться об этой перспективе у Джессалин было не больше, чем засунуть руку в грохочущую машину по переработке мусора.)

Конечно, она могла бы ответить дочери, что Хьюго Мартинес если и незнакомец, то только для самой Джессалин, но не для Вирджила и что он «известный человек» в Хэммонде. Фотограф, поэт, «активист»… как это понимать? В политическом смысле?

Если вдуматься, Вирджил не рассказал ей про Хьюго ничего существенного.

Дети не теряли надежды, что в ее жизни снова появится Лео Колвин. Беверли при каждом удобном случае говорила о нем в самых теплых тонах: Вдовец, душка, состоятельный и (насколько нам известно) не страдает недержанием или деменцией. Задумайся, мама!

(Беверли действительно произносила эти слова? Пока нет, но, боюсь, их можно ждать в ближайшее время.)

Кстати, Лео продолжал ей звонить. Его записи на автоответчике становились все более обиженными, в них уже слышались обвинения. Он до сих пор не может ей простить того, что она тогда сбежала из его машины, что она сбежала из его жизни. – Меня спрашивают про вас, и что я должен отвечать? Я считал вас, Джессалин, благородной женщиной. Я тратил на вас свои деньги и время, и вы давали мне понять, что отвечаете мне взаимностью. Я вас считал настоящей ЛЕДИ.

На одной записи, казалось, он то ли плачет от негодования, то ли задыхается от бешенства.

Джессалин перестала прослушивать эти записи, сразу их стирала. Главное, не терзаться совестью, сказала она себе.

Черт! Кто это? Кот?

Все произошло так быстро, что ни Джессалин, ни Хьюго не заметили, как одноглазый дикарь тихо подкрался, встал на задние лапы и цапнул гостя за руку своими когтищами.

Хьюго, чуть не перевернув стул и разлив вино, отшвырнул зверя. К щекам прилила кровь, и он выругался (как показалось Джессалин) на испанском.

– Мэкки! Как ты мог…

Испуганная хозяйка попыталась отбросить кота подальше от гостя, но Мэкки ее проигнорировал. Он стоял на четырех лапах, выгнув спину, задрав хвост-обрубок и оскалив зубы, – ни дать ни взять хеллоуинское страшилище.

– Нет, Мэкки! Прекрати. Хьюго наш друг…

(Это уже совсем неприлично. Разъяренный Мэкки бросал вызов самой хозяйке. Его утробный рык, казалось, направлен непосредственно на нее.)

Но Хьюго быстро пришел в себя после атаки. Он со смехом вытер окровавленную тыльную сторону ладони носовым платком:

– Ну и котище у вас, Джезлин!

В том, как он это произнес, прозвучало восхищение. Да уж, Мэкки производил сильное впечатление: когда-то тусклая шерсть в результате хорошего питания и расчесывания щеткой стала переливчато-черной, а в его единственном золотисто-коричневом глазу светился интеллект, помноженный на свирепость.

Хьюго отломил кусок итальянского сыра и протянул Мэкки. Тот мгновение подумал, а потом выхватил сыр из его пальцев и начал с жадностью пожирать на полу.

Через пару секунд от куска ничего не осталось. Хьюго отломил еще кусок и еще, и все это тут же исчезало в голодной пасти. Джессалин хотелось остановить гостя: нехорошо кормить четвероногого прямо со стола, тем более этого, умеющего пользоваться человеческой слабостью.

Но кажется, эти двое на глазах становились друзьями. Хьюго заговорил с дикарем тихим голосом, в котором звучало восхищение:

– Mi amigo[26], какой же ты красавец.

Джессалин не верила своим глазам. У всех, кто хоть раз видел Мэкки, не нашлось для него ни одного хорошего слова. А старшие дети вообще считали его угрозой для здоровья.

– Да, в каком-то смысле красивый, – согласилась хозяйка с гостем. – Эти белые метки в виде молний несколько смягчают общий вид.

Хьюго с улыбкой дотронулся до кошачьей головы костяшками пальцев, и Джессалин затаила дыхание – сейчас Мэкки снова вцепится в чужака когтями. Но кот, поглощенный едой, словно ничего не замечал.

Хьюго спросил, как его зовут, и получил ответ: Мэкки-Нож.

– Мэкки-Нож? Этого здоровяка и правда так зовут?

Она не знала, как объяснить эту кличку, развеселившую гостя. Не могла вспомнить, откуда пришло имя… может, его так звали раньше… только непонятно, как она про это узнала.

– Он с самого рождения в ошейнике?

Джессалин объяснила, что Мэкки, приблудный кот, появился на ее задней веранде несколько месяцев назад. Поначалу она оставляла ему еду там же, но, когда похолодало, стала пускать его в дом, и теперь он проводит с ней половину времени, в основном спит.

(Она умолчала, что Мэкки иногда спит у нее в ногах, прижимаясь к ним через одеяло. Это самые счастливые минуты ее жизни, но делиться такими интимными подробностями с незнакомцем, пусть даже у него добрые глаза, она была не готова.)

В свое время она поинтересовалась у соседей, не их ли это кот. Бросала в почтовые ящики листовки с неумело скопированной фотографией свирепого одноглазого дикаря. Дети постарше неодобрительно говорили: «Ежу понятно, что его бросили, выгнали. Кому нужен такой урод!»

Все это очень развлекало Хьюго Мартинеса. Он разражался неожиданно глубоким хриплым смехом. О том, что Мэкки раскровил ему руку, он уже забыл. Ни слова о возможном бешенстве или столбняке. Дикий характер кота, его размеры и даже один свирепый глаз – все, что отталкивало других, – похоже, впечатляли и забавляли гостя, а также возвышали хозяйку в его глазах.

Как она могла справляться с таким котищем? А даже если не могла, все равно нежно о нем заботилась.

Импульсивно Джессалин ему призналась, что ее старшие дети возненавидели Мэкки. Это так печально. Они постоянно требуют, чтобы она отвезла кота к ветеринару и усыпила.

Старшие дети. Кой черт дернул ее за язык!

А покойный муж! Зачем забегать вперед?

Хьюго небось представил себе сморщенных сгорбленных переростков вроде карликов на картинах испанских старых мастеров.

Но он ничего не сказал. Не задал никаких вопросов.

Наверное, у самого есть дети? Взрослые дети?

На вид Хьюго Мартинес ровесник Джессалин, если не старше. Его морщинистое, задубевшее, как старая кожа, лицо говорило о преклонном возрасте, но живость и размашистость движений выдавали в нем моложавого мужчину.

Она подумала: может, несмотря на взрывной смех и то, с каким аппетитом набрасывается на еду и вино, он тоже, как и она, доживает. Жизнь-маскарад.

Жизнь, потерявшая смысл. Но иногда случаются неожиданности, подобно прорехе в тенте…

Хьюго наклонился и с улыбкой потирал костяшками пальцев костлявую макушку Мэкки. Черная шерсть на голове не такая густая, и от бугристого черепа тебя пробирает дрожь. Джессалин никогда бы не отважилась вот так массировать его голову – может и за руку цапнуть. Но сейчас он вовсю мурлыкал, что было похоже на работу не совсем исправного двигателя.

Это так растрогало Хьюго, что он рискнул почесать коту подбородок в опасной близости от острых желтых зубов.

– Хорошая идея – свозить Мэкки к ветеринару, – сказал он в задумчивости. – Уличного кота, Джезлин, не мешает… – (тут он махнул рукой в направлении собственного паха и с удивительной беззаботностью изобразил пальцами работу ножниц), – если этого еще не сделали.

Джессалин прикусила нижнюю губу. Можно подумать, она не знает, что Мэкки уличный кот и что их полагается кастрировать.

Тема щекотливая, чтобы не сказать неприличная, но гостю это даже в голову не пришло, в отличие от Уайти, который бы (вот уж в чем она не сомневалась) по такому поводу нервно пошутил.

А то она не пыталась! После приставаний со стороны детей. Уж как Джессалин уговаривала Мэкки залезть в переноску, которую она купила в торговом центре, в магазине для домашних животных, но он отчаянно сопротивлялся и уворачивался так, словно его собираются убивать. Ей бы точно не поздоровилось, не надень она заранее садовые перчатки. (Джессалин утаила жутковатые подробности, как Мэкки описал всю кухню, прежде чем улизнуть из дому и двое суток не возвращаться.) Переноска оказалась меньше, чем ей казалось, с открывающимся верхом, чем и воспользовался обезумевший кот.

Хьюго Мартинес с серьезным видом сказал, что завтра все сделает.

– В каком смысле? – не поняла она.

– Помогу вам с котом.

– Поможете… с котом?

Джессалин огорошила легкость, с какой он это произнес. Как будто они старые друзья и он вправе распоряжаться в этом доме.

А Хьюго развил свою мысль:

– Поскольку кота надо кастрировать, давно пора, ради вас и ради него самого, я вам с этим помогу.

– Ну что вы…

Хьюго с довольным видом плеснул себе еще вина. Раны на руке, к которым он прикладывал носовой платок, больше не кровоточили.

– Без проблем, дорогая. Завтра я к вам заеду. Как-нибудь выкрою время в первой половине дня. Ждите меня около полудня.

Завтра! Он уже спланировал очередной визит!

Джессалин вдруг ощутила страшную усталость. Она поступила неразумно, все-таки хлебнув вина, и вот он, эффект: глаза сами закрываются.

Она попыталась протестовать: мол, Мэкки ей не принадлежит и она не может распоряжаться его телом. Ей не удалось найти владельца, но он наверняка есть, и она не вправе…

– Его и зовут-то не Мэкки.

Хьюго поглядел на нее так, будто она выдала остроту.

– Он вольная душа, – попыталась она объяснить. – Хотя Мэкки нашел здесь приют, он не моя собственность.

Джессалин тщательно подбирала слова, но речь ее звучала не слишком внятно, словно сквозь толщу воды. Или вина?

В любом случае Хьюго не согласился с ее аргументами. Кот пришел, чтобы от нее зависеть. Теперь он под ее опекой. Ей следует знать, что у диких животных жизнь гораздо короче, чем у домашних. Мэкки, этот «здоровый сукин сын», нуждается в помощи, чтобы его жизнь продлилась…

– Как и все мы, – подчеркнул Хьюго.

Джессалин охватило странное чувство. Больше всего ей сейчас хотелось, чтобы этот незнакомец покинул ее дом. Впустив его, она совершила ошибку.

Ах, что она натворила! Ее охватил стыд, пришло прозрение.

Подобное часто случалось в ее новой жизни. Накатила такая волна раскаяния, что она с трудом могла дышать.

О боже! Зачем я еще живу?

Остается лишь дышать через соломинку. Если надо жить дальше.

Хьюго Мартинес смотрел на нее с какой-то лукавой улыбкой. Его рот, спрятанный под усами, кажется куда интимнее, чем если бы у него не было усов, подумала она.

Он произносил какие-то хвалы – кому? Коту, его «свободному духу». И при этом настаивал, что его необходимо кастрировать. Кажется, он перешел на стихи. Сначала по-испански, а затем по-английски. Лока? Лорка?

Она вдруг вспомнила, что он не только фотограф, но и поэт. Вот только поэту она доверяла еще меньше, чем фотографу.

За все время Хьюго Мартинес ни словом не обмолвился о своем прошлом. О личной жизни. Он женат? Или был женат? (Наверняка. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: у этого мужчины были «отношения» с женщинами… с девушками… лет с двенадцати. Характерный тип.) Он избегал говорить о себе. Она потом вспомнила, как он похвастался: «я скрытный»… словно предупреждал, что не намерен перед ней «открывать душу», «быть честным»… мол, я не такой.

Он почти в одиночку уговорил бутылку португальского вина, съел почти весь итальянский сыр и оставил зарубки в хумусе, куда макал крекеры. На столе и на полу он оставлял крошки, и Мэкки жадно слизывал их розовым языком, вызывая у Джессалин улыбку.

Пора уже гостю и честь знать. Он почувствовал ее смену настроения.

Или понял, что вдова быстро устает. Эта шхуна легко теряется в море. Паруса намокают и обвисают.

Хьюго аккуратно сложил выпачканный кровью носовой платок и убрал в карман. Старательно пригладил усы. Закатал рукава рубашки. Джессалин увидела темные волосы на запястьях и такую же густую поросль повыше и вдруг испытала острое неописуемое волнение.

Она спрашивала себя: почему у него волосы на руках, на груди, над верхней губой и на голове разных оттенков? Уайти удивлял ее таким же разнообразием, закрадывалась мысль, что разные части тела отличаются по возрасту и самыми седыми, то есть старшими, были волосы на голове.

– Джезлин, дорогая, что смешного?

Что смешного? Разве она смеялась?

Веки стали такими тяжелыми, что она с трудом держала голову поднятой. Разговаривать с этим напористым незнакомцем, слушать его, ощущать его близкое присутствие было не меньшим испытанием, чем толкать тяжелый мусорный контейнер на никуда не годных колесиках к обочине.

Хьюго Мартинес поднялся из-за стола. Он такой же высокий, как Том. Джессалин, прищурившись, глядела него вопреки желанию.

Этот мужчина занимает слишком большое пространство, вот в чем проблема. Он вторгся на ее территорию.

С тех пор как Уайти ее покинул, она привыкла к тому, что этот дом – ее личное пространство, никто в него не вторгается, никто на нее так не смотрит.

Она вспомнила, как давным-давно Уайти, тогда еще просто Джонни, на нее смотрел, всю обшаривая глазами, сгорая от желания, видя в ней девушку, какую Джессалин не могла себе представить и тем более разглядеть в зеркале…

Вот так сейчас на нее смотрел Хьюго Мартинес. Но он не выглядел беспомощным, что неудивительно. Он же намного старше того Джонни Маккларена. И Джессалин намного старше той девушки.

Гость, судя по всему, получил удовольствие. То ли от нее, то ли благодаря ей. Из-под висячих усов выглянули в оскале крупные желтоватые зубы.

– Спокойной ночи, Джезлин! Дорогая.

Джезлин. Дорогая.

Он взял свою щеголеватую широкополую шляпу и водрузил на голову. Он как будто поглядел на себя в зеркало, и то, что он увидел, ему понравилось.

В прихожей Хьюго остановился, подхватил ее теплую руку, такого живого зверька, и приложился губами к ее ладони.

Уже ему в спину она сказала охрипшим голосом, что не надо приезжать завтра…

Услышал ли он ее? Во всяком случае, Хьюго Мартинес повернулся и с улыбкой помахал ей рукой, после чего зашагал к своему «мерседесу-бенц» пурпурного цвета.

Стоя на пороге, она проводила машину глазами. Потом закрыла и заперла дверь.

Одна! Наконец-то.

Она была близка к обмороку от облегчения. Этот мужчина наконец ушел. И она его больше никогда не увидит.

– Мэкки! Иди ко мне. Ну где же ты?

Чертов кот прятался в надежде, что смешливый мужчина, кормивший его кусочками сыра и гладивший ему темечко костяшками пальцев, вот-вот вернется. И только в полночь, когда Джессалин уже махнула на него рукой, Мэкки пришел в спальню с жалобным «мяу». Словно это он ею недоволен.

Она так устала, что рухнула на кровать одетая, только скинув туфли.

И сон ее накрыл, как маслянистая вода. Ей приходилось вовсю молотить руками, чтобы удержаться на поверхности.

Почему Уайти не дал ей тогда утонуть? Речка взбухла от дождя и мчалась мимо причала так, словно пыталась разнести его в щепки, а прогнившие доски под ногами, казалось, вот-вот под ней проломятся, и она обдерет ногу, может, повредит главную артерию, но боли практически не почувствует, скорее подступающую немоту, потому что вода очень холодная и она вытягивает все тепло из тела, саму жизнь: тепло, жизнь.

Жизнь бьется, пульсирует, стучит – тепло.

Без тепла нет жизни.

Но она бездействовала. Знала ведь, как следует поступить, но не поступила. И вот получила.

Вдруг очнулась в час ночи! Прикроватная лампа не выключена. Мэкки крепко спит у нее в ногах, его то нарастающее, то затихающее дыхание можно принять за человеческий храп. Целая ночь впереди.

Хорошо хоть отослала этого мужчину… как бишь его… Хьюго.

Он ее напугал. Она ему не доверяет. Кажется, он ее предупредил, что украдет ее душу?

Она подошла близко… слишком близко. Под ногами пропасть. Но она его отослала. И он точно не вернется.

А если все-таки вернется, то она его не пустит на порог.

Что подумает Уайти! О чем он думал раньше?

Нет, она не отопрет. Даже близко не подойдет к входной двери. Сбежит подальше.

(Почему Уайти все это время молчал? Разве он ей не говорил: Ты должна еще раз попытаться, Джесс. Последний раз.)

Хьюго Мартинеса уносило от нее течением реки все дальше и дальше. Как маленькие обломки.

Нехорошо жить у реки. Во время наводнения, стоя на берегу, ты рано или поздно увидишь… или тебе привидятся… проплывающие мимо трупы, разворачиваемые течением, безликие, то ли люди, то ли животные… река уносит их так быстро, что не успеваешь разглядеть.

Ах, Уайти, забери уже меня отсюда.

Но ведь он не выбрал смерть.

Уайти не собирался умирать. Он сражался из последних сил. Ни на минуту не сдавался. Его пришлось убить. Только так Уайти Маккларен смог уйти из жизни.

2:30 ночи. Она пытается читать «Лунатиков». Конца не видно. Уайти так и не смог закончить книгу, вот и вдове, похоже, это не под силу.

От насыщенных абзацев словно веет тяжелым эфиром. Она уже забыла, на чем остановилась, и не понимает, читает ли это впервые или перечитывает. Может, у нее случился удар?

Как понять? Случился или нет? Если ты в доме одна. Открываешь рот, а оттуда раздается нечленораздельное. Такие звуки с усилием издавал Уайти: врит, врит. Что он этим хотел сказать? Что-то односложное, никому не понятное.

Зато она распознала привт (привет) и блюдж (люблю, Джесс).

– Ах, Уайти. Мы все тебя любили.

Еще у нее на тумбочке лежала книга Ричарда Докинса в мягкой обложке – «Эгоистичный ген». Эта книга посвежее и покороче. Уайти (возможно) ее одолел за лето, качаясь в гамаке.

Она тоже начала читать. Уже давно. Мы всего лишь машины для выживания, самоходные транспортные средства, слепо запрограммированные на сохранение эгоистичных молекул, известных под названием генов. Всеобщая любовь и благополучие вида как целого – концепции в эволюционном плане бессмысленные[27].

Будь эгоистом! Первый закон человеческой расы.

Это дар – быть эгоистом. Уайти им не обладал, хотя и был успешным бизнесменом. А уж вдова и подавно.

Ну почему ее гены такие неэгоистичные! Она все делала для кого-то, и результат не имел никакого значения.

У нее в ногах одноглазый котище пошевелился и тихо мяукнул во сне. Не иначе как от голода. Готовый прыгнуть на пробегающую мимо жертву.

* * *

Утром она почувствовала себя гораздо лучше. Проснулась для себя поздно, почти в восемь. Мэкки улизнул, не разбудив ее, еще до рассвета. Такое ощущение, словно развязали жгут и дали выход застоявшейся крови в венах.

И голова прояснилась. Тяжесть ушла.

Джессалин тщательно все спланировала: когда Хьюго Мартинес приедет (если приедет), она уже будет далеко отсюда.

Как он сказал? В полдень?

Она уедет в половине одиннадцатого. Ей не нужна ничья «помощь», чтобы отвезти Мэкки к ветеринару. Сама отвезет, в другой раз.

Съездит в библиотеку. Сегодня не ее волонтерский день, но, если кто-то не смог, она займет чужое место. Какое наслаждение работать волонтером в местной библиотеке: читать детям вслух, расставлять по полкам книги и компакт-диски, приводить в порядок стеллажи с газетами и журналами. Все ее знали. «Добрый день, миссис Маккларен!», «Привет, Джессалин!». И она всех знала.

Мэм? Извините, что я вам это говорю, но мне так нравится ваша седина.

Мэм? У вас прекрасные седые волосы! У меня будут такие же, и мне плевать, если кто-то скажет, что я старая.

Как же классно вы должны были выглядеть в молодости, мэм!

Переливающиеся седые волосы с пробором посередине. Оттенок радия.

Она уже забыла, когда последний раз заглядывала в свой платяной шкаф. Она отдала в Армию спасения платья, которые посчитала слишком броскими, или смешными, или жалкими, все, что она больше никогда не наденет. Отдала почти всю обувь. С какой лихорадочностью она швыряла вещи на пол, чем повергла в шок Беверли, которая настояла на том, чтобы забрать самую стильную и дорогую одежду «для сохранности». А сейчас она с удивлением взирала на пустые вешалки.

В глубине шкафа Джессалин обнаружила плиссированное бледно-желтое платье вроде греческой туники, впустую провисевшее лет двадцать. Уайти очень его любил, и она не решилась с ним расстаться.

А к платью-тунике – подаренное мужем янтарное ожерелье и янтарные серьги в форме слезинок.

Она расчесывала волосы, пока не полетели искры.

Все, надо торопиться! Слишком близко подошла к пропасти.

Но когда она собиралась к выходу в 10:20, к дому подкатил подержанный «мерседес-бенц», и вот уже по дорожке широким шагом приближается Хьюго Мартинес, а в руке у него не иначе как большая переноска.

Джессалин остолбенела. Как это возможно? Он здесь!

Ей ничего не оставалось, кроме как открыть дверь. Хьюго с некоторой тревогой воззрился на ее платье-тунику и идеально расчесанные белоснежные волосы. Сам он был в своей широкополой шляпе набекрень и опять же в широко распахнутой на груди рубашке. А на руках аккуратные кожаные перчатки.

– Отлично выглядите, – произнес Хьюго Мартинес тихим голосом, а не привычным зычным, и у Джессалин навернулись слезы; больше никаких мужчин, все же решено.

А Хьюго был сама деловитость. Он приехал за котом, как договаривались. И прихватил переноску, в которой может поместиться средних размеров собака, а уж кот и подавно.

– Мэкки! Мэкки! – позвал Хьюго Мартинес фальцетом, продвигаясь мимо хозяйки в кухню.

Джессалин была уверена, что хитреца не обманет этот фальшивый вкрадчивый голос, однако он тотчас выбежал, задрав голову и короткий хвост, ничего не подозревая, хотя переноска стояла на виду с широко распахнутой дверцей. Кот приветствовал гостя тихим мрр.

Джессалин стала извиняться, что забыла записаться на прием в ветеринарной клинике.

– Не проблема. Я позвонил знакомому ветеринару, и нас ждут к одиннадцати.

Он наклонился, чтобы потереть кошачью макушку костяшками пальцев. И Мэкки, как ни странно, не зашипел, не убежал, а громко замурлыкал и потерся о ноги мужчины. А тот быстро кинул его в переноску и запер дверцу раньше, чем кот осознал, что происходит. Хьюго все это проделал с такой ловкостью, что Джессалин застыла в изумлении.

А Мэкки в ярости, с воплями заметался по клетке. Его ощетинившиеся усы и шерсть пролезали между железных прутьев. Горел бешеный глаз. Что ты со мной сделал? Эй, ты!

Хьюго пытался его успокоить, но Мэкки продолжал голосить. Он вцеплялся в прутья с таким остервенением, что казалось, сейчас их раздвинет и вырвется на волю. Джессалин заткнула уши – эти вопли разрывали ей сердце. Можно подумать, что несчастного кота режут по живому.

Хьюго рассмеялся. Все эти бешеные крики и отчаянные метания его не волновали. Он подхватил переноску обеими руками и, пошатываясь, направился к «мерседесу» с предусмотрительно открытой задней дверцей, осторожно поставил переноску на сиденье, покрытое расстеленными газетами. Хотя он был в перчатках, разъяренный Мэкки сумел-таки расцарапать ему кисть, и рана закровоточила.

– ¡Diablo bastardo![28] – вскрикнул он.

Но было ясно, что он доволен собой, и Джессалин внутренне восхищалась совершённым чудом. Она промокнула рану бумажной салфеткой. Поразительно, как глубоко сумел проникнуть один коготь.

Хьюго похвалялся перед ней, что вот так и следует поступать с четвероногими. Им надо дать понять, кто в доме хозяин, и при этом проявлять доброту. Они попротестуют, но потом усвоят, что ты их защитник.

Джессалин помотала головой. Она бы не сумела заманить Мэкки в переноску и уж тем более затолкать его туда силой. Кто-то пал бы жертвой.

Но даже если бы ей удалось запереть кота, она бы не смогла ни поднять переноску, ни донести ее до машины.

– Вот почему я здесь, – сказал Хьюго, оценив похвалу.

И вот Джессалин уже сидит рядом с водителем. (На заднем сиденье, помимо оборудования фотографа, легкий дождевик, пара туристских ботинок, книжки, газеты. Скомканные бумажные салфетки. И слабый запах не то салями, не то сосисок.) Хьюго выбрался по щебенке на Олд-Фарм-роуд, а затем на Хайгейт-роуд, и они поехали мимо знакомых домов и пейзажей, которые постепенно уступали место менее знакомым и ухоженным, и наконец оказались в полудеревенской заброшенной местности (кстати, недалеко от Медвежьей горы), через которую пролегала оживленная автострада. С тех пор как Джессалин стала вдовой, она не решалась заглядывать в эти места с унылыми магазинчиками, усыпанными табличками «Сдается в аренду», бензозаправками, ресторанчиками фастфуда и франшизой по продаже автопокрышек с хлопающими на ветру красными флагами. А вот и оштукатуренный дом с вывеской «Для местных животных. Приют и лечение», а перед ним усеянная грубой щебенкой парковка.

Дородная крепкая женщина в фартуке с нагрудником приветствовала Хьюго как старого друга: после рукопожатия обняла его и даже смело прошлась губами по вислым усам.

– Доктор Глэдис, – представил ее Хьюго своей спутнице.

Доктор оказалась чрезвычайно радушной, а ее рукопожатие могло нанести травму.

Доктор Глэдис присела на корточки перед Мэкки и даже присвистнула. Размером он был с мейн-куна, только короткошерстный.

– Сколько ему?

– Понятия не имею, – призналась Джессалин. – Он пришел неизвестно откуда. Что называется, бродячий кот.

Доктор Глэдис сказала, что они поищут микрочип, который поможет идентифицировать животное и найти хозяина. В ее интонации Джессалин, кажется, уловила скрытый упрек. Почему она до сих пор с ним или с ней не связалась?

Между тем кот перестал мяучить. Странно притих. Такой звериный стоицизм и отчуждение. Джессалин почувствовала укол сожаления по поводу того, что они делают с Мэкки, даже если это пойдет ему на пользу. Выхолостить, лишить мужского начала потрепанного и изуродованного в схватках кота-мародера – вроде правильная идея. Она попробовала его утешить, поглаживая пальцем железный прут рядом с его огненным глазом, но Мэкки вел себя так, будто впервые ее видит. У него не хватало духу даже на то, чтобы тяпнуть ее когтями.

Перед кастрацией, требующей анестезии, кот не должен есть по меньшей мере двенадцать часов. Так как Мэкки ел часто, можно было предположить, что он поел незадолго до того, как был помещен в переноску. Поэтому на всякий случай операцию решили отложить до следующего утра.

Джессалин расстроилась, но Хьюго ее успокоил. Зато его тщательно обследуют и сделают необходимые прививки.

Пока доктор Глэдис с Хьюго Мартинесом болтали и веселились, Джессалин заполняла формы в приемной. До нее долетали слова этой парочки, не скрывавшей своей близости, и она испытывала болезненную ревность, как если бы перед ней открыли дверь в чужую жизнь.

– А Эктор все там же? – спросила ветеринарша.

– Да, – ответил Хьюго со вздохом. – В отличие от Карлин.

– А как поживают Анита, Йоланда и Денис?.. А Эсме и Луис?

Это кто, дети? Общие друзья? Супруги?

До Джессалин вроде бы донеслось слово «Аттика». Но ведь это название печально известной тюрьмы строгого режима в пятидесяти минутах езды к юго-западу от Хэммонда. О человеке с таким именем она никогда не слышала.

Хьюго Мартинес и доктор Глэдис заговорили тише, и она уже не могла ничего разобрать.

Лишь отдельные слова: «слушание»… «испытательный срок»…

Джессалин спросила у секретарши, во что ей обойдутся осмотр, прививки и сама операция и может ли она все оплатить на следующий день чеком.

Она была не уверена в своей кредитной карточке. Вообще-то, их у нее было несколько, и, как недавно выяснилось, у одной карточки срок действия давно истек. Когда Уайти был жив, о превышении кредитного лимита она как-то не задумывалась, теперь же этот банковский термин постоянно ее преследовал.

Счет будет приличный. Больше, чем она предполагала. Она уже слышала реакцию Беверли: Ты выбросила столько денег на приблудного кота? Мама, что ты творишь?!

Еще требуется внести двадцатипроцентный депозит. Прямо сейчас.

Заметив ее полную растерянность, Хьюго быстро подошел и протянул секретарше свою кредитку.

Джессалин запротестовала, но он настоял.

– Отдадите, когда сможете, – отмахнулся он. – Никакой спешки!

Доктор Глэдис сказала, что через двадцать четыре часа они могут вернуться за их котом. Если возникнут непредвиденные обстоятельства, ей позвонят.

Их котом. Джессалин ждала, что Хьюго поправит врача, но он промолчал.

Мэкки уже совсем затих. Даже его хвост-обрубок перестал дергаться. Как печально видеть сломленный дух…

Когда поджарая ассистентка уносила переноску с котом, он даже не удостоил взглядом свою хозяйку.

Уже в машине Джессалин почувствовала, как подступают слезы. Почему она здесь, с этим незнакомцем, вторгшимся в ее жизнь?

Пока Хьюго Мартинес гнал пурпурный «мерседес» по шоссе, она старалась избегать ласково-принудительных взглядов, которые он бросал в ее сторону, и слушала вполуха жизнеутверждающие рассказы на разные темы – он перескакивал с одного предмета на другой, как человек на ходулях. Что сейчас сказал бы Уайти? Она едет в чужой машине по 29-й автостраде, вместо того чтобы читать вслух книжки маленьким детям в библиотеке!

Ее охватил холодный страх, что она больше никогда не увидит Мэкки, из страха послала его на смерть, не смогла противостоять напору Хьюго Мартинеса.

С какой уверенностью он вез мусорный контейнер к гаражной стене, где тот и должен стоять. Откуда ему было известно? Почему он себе позволяет такие вольности?

Завтра в последний раз. Без него она не сможет дотащить до дома тяжеленную переноску.

Все, довольно!

Но он к ней так добр, такой отзывчивый. В этом изборожденном временем лице столько мужской красоты. Она не решалась поднять глаза. Вдруг их взгляды встретятся.

Двигатель «мерседеса» тихо тарахтел, такая сопровождающая музыка. Мужские руки на руле. Большие, с голубыми прожилками на костяшках пальцев. Темная шерсть на кистях, не сравнить со светлыми усищами или волосами на голове. Она невольно улыбнулась.

Сколько ему лет? Не так трудно это выяснить, но она избегала подобных вопросов.

Наверняка старше ее. Лет на десять. Или моложе.

Она не умела определять возраст. И старалась избегать мыслей по этой части. Когда ей из лучших побуждений говорили: «Вы так молодо выглядите для своего возраста!», ей становилось не по себе.

Джессалин Маккларен настоящая леди. Какая у нее осанка. Несмотря на возраст, такая ухоженная, такая женственная.

Куда они едут? Элегантно обшарпанный «мерседес» свернул на Кайюга-роуд к холмам неподалеку от Медвежьей горы.

(Медвежья гора – самая высокая в гряде Чатоква, 975 метров… не такая высокая, если вдуматься. Для сравнения: гора Марси в Адирондакском хребте – 1629 метров.)

– Куда вы меня везете? – спросила Джессалин.

– Никуда я вас не везу, – заверил ее Хьюго. – Просто еду.

– Просто… едете?

– В сторону Олд-Фарм-роуд. Общее направление – Северный Хэммонд.

Очень общее направление, подумала она. Если ориентироваться на Медвежью гору, они находились в пяти-шести милях от ее дома, в холмистой местности, где тени от проплывающих облаков пролетали перед ними подобно гигантским птицам.

Как здесь красиво! В детстве у нее были фантазии: потеряться в таком вот безлюдном месте, остаться совершенно одной… и при этом невероятно, немыслимо счастливой.

Но очень скоро ты бы жутко перепугалась. В одиночку ты бы не выжила.

От страха запрыгнула бы в первую же проезжающую мимо машину.

Дорога давно не ремонтированная, ухабистая. Вскоре показались фермы или, точнее, то, что от них осталось. Старые заброшенные дома, гордые в своем запустении, полуразвалившиеся амбары со следами краски, силосные башни, покосившиеся заборы, заросшие бурьяном пастбища. Иногда, как во сне, поля с пасущимися коровами и овцами.

– Эта дорога стала более пустынной, чем сто лет назад. Даже странно, – сказал Хьюго.

– Да, странно, – согласилась она. – И печально.

– А все рецессия. – Он вздохнул. – Север штата Нью-Йорк, такая красотища!

Он здесь живет, подумала Джессалин. Он везет меня к себе.

– Вы живете на Кайюга-роуд? – спросила она.

– Вроде как живу, – сказал он со смешком, точно она его поймала на жульничестве. – Я живу не один, – уточнил он, – а с семьей. – И добавил: – Но вряд ли вы это назвали бы обычной семьей.

Под «обычной семьей» Джессалин подразумевала жену и детей. Но Хьюго Мартинес староват для того, чтобы дети жили с ним в одном доме.

Ей хотелось спросить его про семью. Про его жизнь. Женат ли он. При всей своей разговорчивости Хьюго помалкивал о личной жизни.

Вероятно, он ждет, что она его попросит показать ей свой дом. Свою «семью». И ведь ей хотелось его об этом попросить, но она не могла. Слова застревали в горле.

А Хьюго Мартинес явно наслаждался. Он из тех мужчин, которые любят сидеть за рулем и хорохориться перед женщиной… в идеале сидящей рядом и пристегнутой.

А что его пассажирка молчалива и не в своей тарелке, на это он не обращал внимания. Хотя (возможно) и заметил, как она нервно поглядывает в ветровое стекло в надежде сориентироваться в незнакомом месте.

– Вы в безопасности, – сказал ей Хьюго, забавляясь. – ¡Por favor, saber que![29]

Что это значит? Ей оставалось только гадать.

Джессалин улыбнулась. Холодноватая улыбка. Руки на коленях не сжатые. Чуть вспотевшие ладони лежат на плиссированном желтом платье.

Она заверила его, что ничуть не опасается. Просто волнуется… за Мэкки… и куда они направляются.

– Но мы никуда не направляемся, – запротестовал Хьюго. – Уж не думаете ли вы, что я вас «похитил»? «Умыкнул»? – Он от души рассмеялся.

Но чувствовалось, что он задет. Словно сдулся. Как пират, чьи намерения превратно поняли. Как джентльмен, чью обходительность не оценили.

Джессалин поблагодарила его за помощь.

– Вы так добры, что отвезли Мэкки к ветеринару.

Это его успокоило? Он никак не отреагировал, весь сконцентрированный на ухабистой дороге. Ей показалось, что он жует ус.

Ужасная привычка! Она не могла себе представить интимные отношения с усатым мужчиной.

– Расскажите мне какую-нибудь одну вещь о себе, дорогая, – заговорил Хьюго, похоже желая восстановить контроль.

Джессалин задумалась. О чем же ему рассказать? Парадокс заключается в том, что не существует какой-то одной вещи, жизнь состоит из множества вещей, сплетенных как паутина. Нельзя вычленить одну, без того чтобы исказить остальные…

В конце концов она сказала:

– Если говорить об одной вещи, в которую я верю, то это любовь.

– Вот как! – Хьюго Мартинес в задумчивости покачал головой.

– Да…

Она почувствовала себя задетой, раздосадованной.

– Вы надо мной смеетесь?

– Ну что вы! Конечно нет…

Ясное дело, смеется. Но при этом она ему нравится, она же видит.

(А что он видит в ней? Богатую вдову, которая одевается элегантно, даже отправляясь в местную библиотеку или ветеринарную клинику? Седовласую женщину, считающую себя девочкой-заикой, ханжой и пуританкой, которая себя осуждает и во всем сомневается, но при этом не лишена тщеславия? Женщину в душе трусливую, но изображающую из себя смелую и даже бесстрашную, произносящую банальности, что выдает с потрохами ее ограниченность?)

Хьюго уточнил:

– Я имел в виду одну вещь, которую можно было бы назвать фактом вашей биографии. Что-то о себе.

– Я… я… я…

Но что скрывается за этим «я», она не смогла выговорить.

Одна вещь, если говорить о жизни вдовы, заключается в том, что это посмертная, объедочная жизнь, если можно так выразиться. Но сказать об этом вслух, облечь в слова печальную правду значило бы добавить напыщенности и глубины, тогда как ее существование скорее связано с умалением – что-то вроде высохшего горошка или скомканной бумажной салфетки, нечто бесполезное, заслуживающее презрения.

Но сказать вслух даже такое значило бы преувеличить эту малость, то есть совершить негодную попытку.

Словно читая ее сумбурные мысли, Хьюго мягко сказал:

– Вот одна вещь обо мне, простой факт: родился одиннадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят второго года в Ньюарке, штат Нью-Джерси.

Ему пятьдесят девять! Он на пять лет ее моложе.

И на двенадцать лет моложе Уайти, будь он жив.

Хьюго ее поддразнивает, что несложно. А теперь она должна рассказать ему одну вещь про себя, то, что ему было бы полезно знать о ней, раз уж он в нее влюбился. Итак?

Влюбился. Кровь бросилась ей в лицо, как от пощечины. Зачем он ей это сказал? Или он так пошутил? Но тогда это жестоко. Она бы так никогда не стала шутить.

Она поозиралась. В голову пришла дикая мысль – открыть дверь и сбежать. Они едут достаточно медленно по разбитой деревенской дороге.

– Эй, вы чего! – Хьюго со смешком схватил Джессалин за руку, словно прочитав ее тайные мысли.

Она засмеялась. Слабая попытка. От его прикосновения у нее заколотилось сердце.

– Не говорите так.

– Не говорить или не чувствовать? – весело уточнил он.

Поддразнивает. Она не должна воспринимать его всерьез.

Искренность – это не про него. Он поэт, художник, фотограф. Он складывает слова, выстраивает композиции. Имеет дело с искусством, с преувеличениями. Он осмелился сделать ее фотографию без разрешения, даже не поставив в известность. Кажется, он сам ее предупредил, что ему нельзя доверять.

Сексуально агрессивный. Этакий мужской тип. Женщина не должна сомневаться в том, что он ее желает, как и любую другую женщину. Но переоценивать такое желание не стоит.

Джессалин решила сообщить ему одну вещь про себя: хотя она живет в старинном, дореволюционном доме на Олд-Фарм-роуд, свободных денег у нее немного. Расходы приходится считать, жить предельно экономно. Операция Мэкки для нее «большая трата».

И дабы у этого пылкого мужчины не осталось больше никаких сомнений, она подчеркнула: что бы там кто ни говорил, она человек (тут Джессалин пришлось сделать глубокий вдох, чтобы произнести неуклюжее словцо) небогатый.

Но реакция Хью Мартинеса оказалась неожиданной. Или ее следовало ожидать? Он расхохотался:

– Да? Небогатая? Yo tampoco.

По его жовиальному тону она догадалась о смысле сказанного: И я такой же.

Она рассмеялась в ответ. Чем-то это было похоже на то, как птичка встряхивает мокрыми перышками.

После смерти мужа она редко смеялась, а вот он постоянно вызывал у нее неподдельный смех.

Уж не предает ли она Уайти, посмеиваясь над чудаковатыми репризами другого мужчины, которого покойный муж уж точно не одобрил бы?

Когда последний раз она по-настоящему радовалась?

Когда последний раз она по-настоящему злилась?

Ее эмоции утратили энергию. Как будто подсдулись валяющиеся на земле воздушные шарики и она, не заметив, проехалась по ним колесами. А потом увидела на подъездной дорожке ошметки. Ну и ладно.

Сейчас она злилась.

С домашнего телефона донеслось: «Мэм? Вы на связи?»

Нет. То есть да.

Она с тревогой схватила трубку. Обычно Джессалин игнорировала звонки (ничего хорошего они вдове не обещали, бесконечное повторение плохих новостей), но на этот раз она проверила, кто звонит. Из ветеринарной клиники.

Дело идет к вечеру. Мэкки пробыл у них уже несколько часов.

Звонившая сообщила, что доктор Глэдис после тщательного обследования советует не стерилизовать кота, а усыпить.

– Простите? Что вы сказали? – В ушах у Джессалин шумело, и со слухом было неважно.

Звонившая повторила. Четко, бесчувственно.

Как это? Усыпить?

Она с трудом сдерживала слезы. Куда делся Хьюго?

Он привез ее домой, как обещал. И она даже не пригласила его войти.

Когда он уехал, она испытала облегчение. Он пообещал отвезти ее в клинику завтра утром и забрать Мэкки.

А голос в трубке (не иначе как ассистентка доктора Глэдис) с невыносимым спокойствием продолжал: результаты обследования оказались «неутешительными».

У кота обнаружили клещей и паразитов (двух типов, в кишечнике), а также респираторные проблемы и малокровие, у него скверный характер, один глаз, и «он уже немолод»…

Джессалин ее перебила:

– Я знаю, что у него один глаз и что он уже немолод! Но…

Но женщину было не остановить. Микрочипа не нашли, поэтому ни настоящий владелец, ни точный возраст не известны. Конечно, доктор Глэдис может сделать прививки и провести операцию, но в ее правилах ставить хозяев в известность о состоянии здоровья животного, чтобы потом «не было вопросов».

А еще, с учетом всех проблем, Мэкки потребуется более серьезный медицинский уход, чем предполагалось. Какой будет выставлен окончательный счет, доктор сказать пока не может.

Джессалин на это ответила, что не важно. Каким бы ни был, она заплатит.

И напоследок доктор Глэдис просила передать, что бездомный кот вроде Мэкки считается «неоправданным риском», а их приют предлагает на выбор подходящих котов и котят.

Джессалин дрожащим голосом сказала, что ей не нужен «подходящий кот», а достаточно этого, приблудного.

Усыпить. Как это грубо, оскорбительно.

Джессалин так расстроилась, что на следующее утро не стала посвящать Хьюго Мартинеса в подробности. Только сказала, что ей позвонили от доктора Глэдис и сообщили, что операция прошла как было запланировано.

Больше звонков не было, хотя она заранее брала себя в руки в ожидании известия, что Мэкки умер под анестезией.

В клинике им пришлось подождать, пока Мэкки перенесут из ветеринарной клетки в его собственную. Им сказали, что операция прошла успешно и что он «отдыхает». Даже «немного поел», что само по себе необычно.

В смотровой доктор Глэдис подвела Джессалин и Хьюго к увеличенной цветной фотографии, демонстрирующей кастрацию кота.

Шариковой ручкой, словно указкой, она показала на маленький орган – пенис и мешочек – мошонку с яичками, которые и нужно было удалить. Операция занимает две минуты.

Джессалин вся сжалась и наполовину зажмурилась. А Хьюго Мартинес смотрел со стоической улыбкой.

Потребуется короткое время на восстановление, сказала доктор Глэдис. Анестезия еще действует, поэтому кот весь день будет немного не в себе, но аппетит скоро к нему вернется, и к вечеру он станет нормальным, ну или почти нормальным.

Джессалин испытывала сострадание к Мэкки. Как приятно слышать, что, несмотря на слепой глаз, порванные уши, обрубок хвоста и кучу медицинских проблем, его состояние оценивают как «очень даже хорошее» для дикого кота: ни лейкемии, ни кошачьего СПИДа[30]. И возможно, он моложе, чем казалось. Не исключено, что ему лет пять.

– Пять! – Джессалин рассмеялась. – Да он проживет со мной до конца моих дней.

Ее реплика покоробила Хьюго Мартинеса. Она не рассчитывает прожить больше пяти лет? О чем она только думает?

Проницательная женщина-ветеринар поняла, что при всех своих недостатках характера и медицинских проблемах черного одноглазого кота любят, вот почему доктор Глэдис заговорила в позитивном, обнадеживающем ключе. Больше никаких намеков на то, что его надо усыпить.

– Хорошо быть верной своему котику. – Доктор Глэдис сопроводила эти слова горловым смехом. – Даже если он ничего не выиграет на кошачьих выставках.

Котик. Вот уж неподходящее словечко применительнок Мэкки.

Джессалин собралась с духом в ожидании счета за услуги. Но каково же было ее изумление, когда счет перехватил Хьюго.

– Все нормально, дорогая. Без проблем.

И пояснил, что этой весной он заработал на продаже фотографий больше, чем мог предположить. Когда она сможет, тогда все и вернет.

Джессалин запротестовала. Вот чековая книжка! Она в состоянии сама заплатить за своего кота.

Но с Хьюго Мартинесом спорить было бесполезно. Все равно что кидаться на каменную стену, пытаясь ее прошибить.

С ним невозможно. Он диктует мне условия. Так не должно быть. Он не имеет права.

Когда ассистентка вынесла переноску с кастрированным котом, Мэкки поглядел на них своим желтым глазом так, словно отлично понимал, чего его лишили. Он был еще сонный, притихший. Его боевой дух, похоже, сломали в этой камере пыток. Он даже как будто уменьшился в размерах. Лежал, практически не поднимая головы.

Они склонились над клеткой и зашептали ему всякие слова. Ноль реакции. Рискуя получить удар когтистой лапы, они просовывали пальцы между прутьев, чтобы к нему прикоснуться. Хьюго удалось погладить его макушку, и после глухой несознанки вдруг раздалось громкое хрипловатое урчание. В нем слышались радость узнавания и некоторое облегчение, но также и отчаяние.

Джессалин смахнула слезы, благодарная уже за то, что одноглазый кот вернулся к ней живой.

– Он вас узнал. Вы спасли ему жизнь.

– Это вы, Хьюго, спасли ему жизнь.

Они вместе привезли Мэкки домой.

Осы

В водосточной трубе осы устроили себе гнездо размером с ананас.

И летали вокруг с яростным жужжанием.

Защищали свое гнездо, как обезумевшие воины.

А другие осы, в отдалении, носились над землей подобно бомбардировщикам, высматривающим объекты для атаки.

По логике Вирджила уничтожать гнездо не стоило. Осы – такие же живые существа, и для человека они не опасны, пока он сам не вторгается в их жизнь.

Но среди тех, кто жил на Медвежьей горе, были и противники Вирджила, горевшие желанием уничтожить все осиные гнезда, как будто речь шла о врагах человечества.

Да просто не подходите близко, советовал им Вирджил. Выбирайте другие маршруты, и осы вас не тронут.

(В целом справедливо. Хотя бывают исключения.)

– Осиное гнездо – это прекрасная конструкция, сравнимая с архитектурой. А так как осы состоят в родстве, его можно назвать семейным домом.

Этим обезоруживающим заявлением, которое одних убеждало, а других возмущало, Вирджил пытался защитить хотя бы одно осиное гнездо от тех, кто жаждал уничтожить все гнезда в окрестностях.

– Токсичные спреи здесь запрещены, поэтому обрызгивать гнездо нельзя, – резонно добавлял он. – Заливать туда бензин и поджигать тоже не советую. Сожжете дом и не получите никакой страховки. А подбираться к осиному гнезду с мотыгой довольно рискованно.

Среди слушателей был рослый нигериец с мальчишечьим лицом. На него в первую очередь Вирджил и надеялся произвести впечатление, ради него он и делал подобные заявления, негромкие, но с внутренней силой.

– Лично я – пас. Хорошего вечера!

Вирджил ушел с надеждой, что толпа скорее рассосется, чем сплотится против него.

Так вот, в толпе стоял Амос Кезиахайя. Рост под сто девяносто, обветренные щеки и глазные белки притягивали Вирджила как магниты. Он изо всех сил старался не глазеть на нигерийца так, словно, кроме него, здесь больше никого не было.

Хотя Кезиахайя не сказал ни слова, но на слова Вирджила отреагировал кивком и одобрительной улыбкой. Такой летучей улыбкой.

Да. Все правильно. Я на твоей стороне. О’кей!

Кезиахайя часто оказывался на его стороне. По крайней мере, так ему хотелось думать.

Амос – единственный темнокожий в большом фермерском доме на Медвежьей горе. Похоже, единственный резидент-иностранец и уж точно единственный африканец. О нем ходили разноречивые слухи, в которых было трудно разобраться.

Многих к нему тянуло, но он не всегда отвечал тем же.

Отсюда обиды, ревность, озабоченность. Недовольство.

Женщин к нему явно влекло. Но и мужчин тоже. Еще бы.

Все это Вирджил понимал и поеживался. Он старался подружиться с Амосом как бы невзначай, между прочим.

Они общались во время художественной ярмарки в Чатокве. Вирджил помогал ему готовить экспозицию, а позже собирать нераспроданное, грузить в багажник собственного грузовика и отвозить все это в его студию на ферме. Поскольку Кезиахайе удалось продать гораздо больше артефактов, чем тому же Вирджилу, он пребывал в благодушном настроении.

Но с тех пор они почти не пересекались. Нельзя сказать, что Кезиахайя избегал Вирджила. Но и не предпринимал шагов, чтобы провести с ним какое-то время.

Для последнего это было мучительно. А выглядело смешно.

Ему ведь уже тридцать два.

В школе у него выработался иммунитет на бурные эмоции одноклассников. На их отчаянные/глупые увлечения друг другом. Он царил над ними. А сейчас…

Он ждет стука в дверь своей хижины. После того как он помахал Амосу рукой на прощанье, почему бы этому черно-лиловому высоченному нигерийцу не постучаться в незапертую дверь?

Вирджил вскинет голову и с озабоченным видом спросит: Да?

Он никогда не влюблялся в мужчин, это точно.

Как, собственно, и в женщин, если честно.

Кто-то его привлекал чисто эмоционально.

В юности, путешествуя, он знакомился с девушками и молодыми женщинами, и с ними завязывались какие-то отношения. У него даже возникало приятное чувство вины, что они ждали от него большего, чем он способен был им дать. Он был непостоянен, как перекати-поле[31]. Обычно он исчезал, не попрощавшись, не обернувшись.

В те годы даже собственные родители не казались Вирджилу вполне реальными. Он мог днями не вспоминать о них, как будто они не существовали.

А твои родичи, они какие? – однажды спросила его девушка в далеком то ли Вайоминге, то ли Орегоне, то ли Айдахо. Вирджил посмеялся и ответил, что понятия не имеет, даже не понял вопроса. Мои родичи… ты о чем?

Ну, ты похож на парня… с деньгами.

Вирджил был поражен и даже оскорблен. Его одежда, образ жизни, очевидная экономность… откуда у нее вдруг мысль, что он из богатой семьи?

Он никогда, ни разу не обратился к родителям за финансовой помощью. Сам выживал, хватаясь за почасовую работу.

Ты не выглядишь озабоченным. Даже если сейчас в карманах пусто, похоже, тебе есть где ими разжиться.

Это не так! – хотелось ему выкрикнуть.

Став старше, он уже думал по-другому. Отчасти.

На него сильно повлияла неожиданная смерть Уайти. Отец часто являлся ему во сне как такая размытая грозная фигура, вроде «Кричащих пап» Фрэнсиса Бэкона[32].

Он сильно любил мать. Даже не хотелось думать, насколько сильно, особенно после смерти отца.

Его чувства к Амосу Кезиахайе были непонятными, смутными. Он не считал (в чем уверял себя), что они просты, как обычное сексуальное влечение.

Но всякий раз при неожиданном появлении Амоса он испытывал толчок внизу живота. Неудержимую тягу, откровенное желание, отчего кружилась голова и пересыхало во рту. Кезиахайя – это всегда откровение. Вирджил, как канатоходец, сильнее сжимал свой балансир, но внезапный порыв ветра делал его абсолютно беспомощным.

Амос, послушай. По-моему, я в тебя влюбился.

Я понимаю, что это глупо. Знаю, ты ко мне ничего не испытываешь.

Не испытываешь, ну и ладно!

Я ничего не жду. Ни на что не надеюсь. Я только могу…

Амос? О боже! Мне ужасно жаль.

Прости меня, если эти слова тебя оскорбили.

Вернулись в точку А? Все забыли. О’кей?

О’кей.

Геи, однополые отношения, гомосексуальные игры… табу/преступление в Нигерии, где Кезиахайя родился, за это можно было схлопотать четырнадцать лет за решеткой. Во внесудебном порядке.

Вернулись в точку А. Все забыли.

Бешеное жужжание ос. Рядом с ухом.

Вирджил? Дело дрянь… мама с этим жутким мужчиной.

С кем? Не понял.

С кубинцем! Коммунистом!

Каким кубинцем? Каким коммунистом?

Он погнался за ее деньгами, как мы и думали. Такое бесстыдство!

Но… о ком ты…

О твоем дружке, не так ли?

Ты что-то путаешь…

Разве не ты их познакомил, Вирджил? Признавайся!

Н-нет…

Он латинос. Может, не кубинец, но точно латинос. И почти точно чернокожий.

Но в Хэммонде не так много…

Еще сколько! Повсюду. В каждой бакалейной лавке – корейцы. На каждой заправочной – пакистанцы. Куда ни глянь, везде азиаты и латиносы. И еще индусы.

Наша мать имеет полное право…

Неправда! Она ничего не соображает. Люди видят их везде вдвоем. Мне уже звонят. Я поговорила с матерью… точнее, попыталась.

Что-нибудь случилось? Конкретно?

Вирджил, как ты можешь говорить с таким спокойствием? Ты, который это спровоцировал! Разрушение нашей семьи! Тебе должно быть стыдно!

Но почему?

Потому что они гоняются за ее денежками… в смысле, он гоняется за ее денежками. А это деньги нашего отца! Это наши деньги! Наша недвижимость!

Постой. Кто эти «мы»?

Наша мать! Джессалин! Наша чудесная, прекрасная, идеальная мать! Что с ней произошло? У нее нет времени для собственных внуков. Они меня спрашивают: «Где бабушка Джесс?», и я не знаю, что им на это ответить. Я сгораю со стыда. Мама не вспомнила бы про день рождения Дейзи, если бы я ей не напомнила накануне, представляешь! Ты тоже не помнишь про наши дни рождения, хотя от тебя этого никто и не ждет. Это все ты, Вирджил! Ты никогда не испытывал ни малейшего уважения к нашей семье. В твоей жизни все не так, извращено. Ты будто мстишь отцу… всей семье. Я бы не удивилась, узнав, что ты принес заразу в отцовскую палату. Инфекцию, которая его убила. Ты ведь живешь в этом грязном месте, где пахнет навозом и летают навозные мухи. София мне говорила, она была в ужасе. Папа это предсказывал, ты же в детстве никогда не мыл руки, самовлюбленный, эгоистичный…

Мобильник выпал у него из онемевших пальцев и с грохотом покатился по полу, но Вирджил успел расслышать слово говнюк.

Его совершенно доконал яд в словах старшей сестры, которая его так любила, пока он был маленький. Позже он не мог вспомнить все, что она наговорила. Может, эта амнезия его и спасла.

Вскоре позвонила другая разъяренная сестра и обрушила град новых проклятий на его барабанные перепонки, но на этот раз Вирджил поступил умнее и не стал с ней разговаривать.

Вирджил? Алло?

Вирджил? Черт тебя побери!

Это я, Лорен. Перезвони мне! Дело срочное.

Мне надо знать, что ты думаешь об этом… этом «художнике» и твоем друге, который практически живет с нашей матерью. Беверли говорит, что он кубинец…

Мы все в шоке. Не знаем, что и думать…

Кубинец или пуэрториканец. Или мексиканец. У нас в школе есть латиносы… и с каждым учебным годом их все больше.

Короче, они повсюду и рожают детей в пять раз чаще, чем белые… чаще, чем черные…

Вирджил… черт! Перезвони мне, а не то…

Это ужасно. Просто неприлично.

Бедная мама. Говорят, они держатся за руки… прилюдно. Вместе ходят в кино! Какой стыд!

Нас она не слушает, Вирджил. У нее нервный срыв… до сих пор не может прийти в себя после смерти отца.

Я пыталась до нее достучаться. Уговаривала ее отправиться со мной в путешествие. Несмотря на трастовые ограничения, у мамы достаточно денег. Мы могли бы совершить чудесное, фантастическое путешествие… махнуть в какое-нибудь экзотическое место… но мама отказалась. Вроде как она не может покинуть отца. А теперь еще этот ужасный чужеземец…

Ты наверняка собой доволен. Своими мерзкими дружками-хиппи. И вот они уже залезают в наш дом.

Ты всегда был слабым звеном, папа это знал. Ты пытался разрушить нашу семью. Изображал из себя… провокатора!

Господи, я схожу с ума, представляя себе незнакомого… говорящего по-испански мужчину в нашем доме… рядом с нашей матерью, которая так далека от жизни…

Вирджил? Еще раз – лучше перезвони.

Что бы сказал папа? Вы с матерью предали его!

А вскоре позвонил разъяренный брат. Первый случай, когда старший брат набрал его номер.

Как такое в принципе возможно? За целую жизнь!

От гнева Том с трудом мог говорить. Вирджил весь сжался от этих ударных нот, идущих откуда-то из горла, и представил себе, с каким наслаждением брат распустил бы руки, если бы мог до него дотянуться.

Вирджил, ты совсем охренел. Познакомить нашу мать с бывшим заключенным, латиносом! Они практически живут вместе, как сказали мне Бев и Лорен. Как можно не относиться к этому всерьез? Мне уже звонят друзья. Блин! Меня сейчас вырвет.

Один из твоих паршивых дружков-художников. Живет в вашей паршивой коммуне. Я поспрашивал. Этого «Хьюго», который встречается с нашей матерью, в девяносто первом году арестовывали в Хэммонде.

Нарушение общественного порядка. Нападение с применением насилия.

Возможно, наркота. Торговля наркотой. «Латинос».

Содержался под стражей! У него уголовное прошлое.

Он моложе нашей матери и нацелился на ее денежки. Мы должны его остановить, пока не поздно.

Слава богу, отец оставил ей наследство в виде траста. Он как будто это предвидел…

У него бы сердце разорвалось.

Твою мать, Вирджил. Твою мать.

Если ты действительно к этому причастен, я начищу тебе задницу.

Мы пытались поговорить с матерью, но она все пропускает мимо ушей.

Поезжай к ней сейчас же. Тебя она послушает.

Она не в своем уме!

А если они поженятся? Или уже поженились?

Трастовое соглашение можно расторгнуть. В любом случае, если она станет его законной супругой, он найдет лазейку, как залезть в ее кубышку. И наложить лапу на дом. Наш дом!

Господи, что сказал бы отец!

Вирджил был огорошен. Он-то думал, что Джессалин виделась с Хьюго Мартинесом два или раза, а на самом деле… Они практически живут вместе. Уже поженились?

Он вспомнил, как рьяно мать расспрашивала его о Мартинесе. Как она непривычно разволновалась из-за того, что он осмелился фотографировать ее исподтишка.

Сама она ничего ему не сообщала ни о Мартинесе, ни о дальнейшей судьбе фотографии. И он не считал себя вправе вмешиваться в ее личную жизнь… но он же не знал, что у них все так далеко зашло.

Он поддерживал контакты с матерью и с младшей сестрой Софией, но не с другими членами семьи, которые его презирали.

Такое отношение лишь усугубилось после смерти Уайти. После обнародования завещания. Старшего брата и сестер возмутило, что отец завещал Вирджилу такую же долю, как и им.

Но их неприязнь к нему зародилась еще в детстве. Для взрослых он был «особенным», и они очень уж с ним цацкались. И если поначалу Беверли и Лорен им тоже восхищались, то потом они взревновали, стали обижаться. В семь-восемь лет он им казался «умником», который прекрасно проживет и без них.

Однажды старший брат Том разозлился и буквально полез на него. Вирджил испугался за свою жизнь. Он уже не помнил, устроил ли брат ему тогда взбучку или просто угрожал. И сколько раз такое бывало? В любом случае Том не оставлял следов, на которые могли бы обратить внимание родители, это точно.

Том – опасный человек. Вирджил это знал лучше всех, и уж точно лучше матери.

При этом в детстве он восхищался Томом. На расстоянии. Гордился своим высоким красивым мужественным братом.

Однажды он спросил Тома прямо в лицо: Почему ты меня ненавидишь? Что я тебе сделал? Тот побледнел и отступил на шаг, глядя на него с отвращением.

Пидор поганый. Видеть тебя не могу.

Что знал Вирджил о Хьюго Мартинесе? Политический активист, художник, поэт. Их пути нечасто пересекались, хотя им случалось вместе преподавать в муниципальном колледже. У Мартинеса наверняка есть дети, и не исключено, что Вирджил их даже видел, ведь Мартинес популярная фамилия. Хьюго очень обаятельный немолодой мужчина с вислыми усами, длинными волнистыми волосами и жизнерадостным характером. И конечно, замечательный фотограф.

Почему они все говорят, что Хьюго положил глаз на деньги их матери? Это звучит оскорбительно для них обоих.

Почему не поверить в то, что он ею увлекся?

Труднее поверить в то, что она могла кем-то увлечься.

Вирджил не сомневался, что эти «отношения», если они действительно имели место, сильно преувеличены. По телефону сёстры говорили удивительные и безответственные вещи. Со дня смерти отца он не слышал таких обвинительных, кощунственных, безрассудных заявлений. Судя по всему, Беверли здорово прикладывалась к бутылке. Как и Том. Разваливались на глазах.

С уходом Уайти исчезла своего рода скрепа. Краеугольный камень. Все стало выходить из-под контроля.

Сестры накрутили Тома до истерики. Рабочие дни он проводил в Хэммонде, а на выходные уезжал в Рочестер. Его брак на грани распада. Плюс тяжелая ноша – компания «Маккларен инкорпорейтед», висевшая у него на шее, как горящая шина. Плюс судебная тяжба против полиции Хэммонда, идущая ни шатко ни валко. Он уволил Бада Хоули и нанял нового адвоката. Последняя новость: молодой индус, (единственный) свидетель избиения Уайти копами, подал жалобу на Тома из-за преследования и угроз и потребовал судебного предписания, запрещающего Тому Маккларену вступать с ним в контакт. Мало того, эти двое копов выдвинули встречный иск, обвинив Тома Маккларена в необоснованной клевете.

Вирджил пытался урезонить Тома в отношении поданного иска. Со всей наивностью внушал брату мудрость буддизма: не пессимизм или оптимизм, а самоустранение перед превратностями судьбы. Конечно, была допущена несправедливость. Конечно, копы никогда не признают своей вины. Конечно, нынешнего мэра Хэммонда и шефа полиции шокирует страшная правда об избиении Уайти Маккларена, который когда-то был для них своим, но они не заявят о совершенном злодеянии публично, они будут утаивать факты, затягивать тяжбу, препятствовать расследованию, пытаться похоронить дело, используя любую уловку закона… как это делал бы Уайти.

Насколько было известно Вирджилу, их отец был замешан в подобных делах. И никогда не высказывался публично о полицейском насилии. Ему приходилось работать вместе с отделом полиции, а значит, мириться с белым расизмом, унаследованным от прошлого: держать жителей Старого города «в узде», чтобы они не представляли угрозы для белого большинства.

Вот почему, как считал Вирджил, отец оставил административную должность. Слишком много моральных компромиссов. Коррупции. Нельзя быть одновременно политиком и идеалистом. Большинство властных структур криминальные. Вся надежда на то, что ты протопаешь по грязи и весь не вымажешься. Если грязь доберется до рта – все, конец. Так это виделось Вирджилу с отстраненной буддистской дистанции.

Уайти он не осуждал. Он никого не осуждал. Кроме (пожалуй) самого себя.

Том попивал. От него сладко попахивало виски. Речь невнятная. Некогда удивительно красивое лицо покраснело и обрюзгло. Высказывания младшего брата его не интересовали. Он сразу его оборвал: деньги не проблема, я не пожалею затрат, чтобы выиграть дело. Пугающие слова! Вирджил содрогнулся.

А Том не сомневался: «Уайти выйдет победителем».

Все деньги, завещанные Тому, пошли на судебную тяжбу.

Последний раз Вирджил был у матери двенадцать дней назад. Она не производила впечатление затаившейся или уклончивой, скорее безмятежной и счастливой. Сказала, что много занимается садом. Один друг привез ей розовый куст, и она посадила разросшееся великолепное детище рядом с гаражом. Уже задним числом Вирджил вспомнил об этом. Что за друг и с какой целью? Почему именно разросшийся розовый куст, который непросто пересаживать? А в тот момент он ее не особенно-то слушал, ему это было безразлично. Джессалин потащила его под жаркое слепящее солнце, чтобы показать лохматую диковину, поддерживаемую решеткой.

– Красота, правда? Эти розы само совершенство.

Единственное, на что он обратил внимание: она часто улыбалась. Пожалуй, слишком часто. Кольца крутились на тонких пальцах, но тут не было ничего нового. Кажется, мать немного поправилась с учетом того, как резко она похудела после смерти мужа. Лицо уже не такое осунувшееся. Кожа не такая бледная от усталости.

О встречах с Хьюго Мартинесом не было сказано ни слова. Ни она, ни Вирджил не поднимали тему фотографии, сделанной украдкой у могилы Уайти.

– Как ты, мама, вообще?

– А то ты не знаешь… вдох за вдохом.

Он не знал. Вдох за вдохом. Истинная мудрость буддиста.

Они вместе приготовили ужин. Он привез с фермы кучу всего, что вырастил своими руками: огромные кочаны кейла, брокколи, гигантские помидоры, морковку. Они тогда посмеялись над этой морковкой, слишком уродливой, чтобы ею торговать на рынке: похожа на абортированного зародыша с корнем, напоминающим волосню… страшно прикоснуться.

Во время ужина в кухню неслышно, на мягких лапах вошел черный кот. Его хвост-обрубок ходил из стороны в сторону. Глаз отливал желтизной. С неожиданной легкостью Мэкки впрыгнул к хозяйке на колени. Джессалин сообщила, что кота недавно кастрировали и он быстро пришел в себя. Теперь он будет меньше охотиться и драться. Освобожденный от тягот воспроизведения себе подобных, он проживет дольше. Его шерсть уже стала блестящей, и он охотнее мурлычет. Джессалин уговорила сына погладить крупную и такую твердую кошачью голову. Мэкки напрягся и утробно зарычал, кажется готовый тяпнуть гостя за руку, но через пару секунд спокойно замурлыкал.

– Ты ему понравился. Ты его друг.

– Да ну? – Вирджил рассмеялся.

Ему не было дела до какого-то приблудного кота, как и тому не было никакого дела до него.

Может, его сестры-истерички перепутали с котом этого «латиноса», который занял в жизни их матери место покойного отца?

Приглашение было написано в непринужденном стиле: Вирджил! Приезжай вместе со спутницей на наше барбекю, посвященное Четвертому июля[33].

И зачем он согласился? Он толком не знает хозяев, называющих себя «друзьями художников». Он не любит большие вечеринки… маленькие, впрочем, тоже.

И у него нет спутницы.

И вот он пересекает на джипе реку Чатокву и оказывается в сельском графстве Херкимер. В холмистом парке Питтсфилд уже празднуют, а когда стемнеет, над рекой взлетят фейерверки. В пока еще светлом небе проносится шумный биплан со стелющимся сзади баннером, приглашающим в местную винодельню «Питтс вина».

Его охватывают ностальгические воспоминания, как они с матерью ездили в эти места много лет назад.

Не вдвоем, конечно. Еще София и остальные.

Эти «остальные», повзрослев, потеряли всякий интерес к поездкам на рынок в Дачтауне и ланчам в ресторане у ветряной мельницы на реке…

Вирджил опустил все стекла, и горячий ветер как обезумевший носится над головой.

Влюбленный Вирджил, предпочитающий о себе так не думать.

В свои тридцать два он стал своего рода отрезанным ломтем для родни. Настолько одинокий, что даже в работе над скульптурами он не мог избавиться от ощущения, что оказался не в том месте и не в то время.

Интересно, где развеселый национальный праздник отмечает Кезиахайя? Вряд ли это торжество, состоящее в основном из бездумного грохота петард и выстрелов из сигнальных ракет, может понравиться человеку, который мальчиком чуть не погиб в разгар гражданской войны в Нигерии.

Вирджил искренне восхищался картинами и скульптурами Кезиахайи.

А тот явно смущался. И бормотал в ответ: О’кей. Я рад. Ты тоже.

Вирджил знал по себе: когда его работы хвалят, даже совершенно искренне, он испытывает чувство неловкости, как будто им манипулируют.

Особенно женщины. Определенный тип. Одинокие, напористые. Немолодые.

Странно. Раньше он не задумывался о своем одиночестве. Может, его тянет не к Амосу, а вообще к кому-то.

Он закрывал глаза, и что видел? (в последнее время его преследовал этот образ) – размытую фигуру вроде «Кричащих пап» Фрэнсиса Бэкона.

Все началось в холодной больничной палате Уайти. Болезненное ощущение: ты поскользнулся и падаешь.

Вирджилу всегда казалось, что к отцу он равнодушен. Но тогда в палате он вдруг разволновался, как ребенок. Невозможно контролировать то, что случилось с его отцом.

Удар. Даже вслух произнести это слово было страшно.

Бедный Уайти весь скукожился в собственном теле и глядел на сына так, будто не узнавал.

Тут-то и понимаешь: когда чужая жизнь уходит, твоя собственная съеживается, готовая сойти на нет.

Папа, не умирай. Не оставляй меня одного, слышишь?

Кажется, Уайти услышал. Хотя Вирджил и не произнес этого вслух.

На его игру на флейте отец точно отреагировал. И на том спасибо.

Загадка: он так и не пришел в себя после смерти Уайти. Стоило только закрыть глаза, и возникал старый ночной кошмар – «кричащий папа».

(Вирджил, в сущности, не знал творчества Фрэнсиса Бэкона. Ни разу не видел «живой» картины на стене. А иллюстрации у него восторга не вызывали. Искусство, вызывающее мигрень. Как будто ткнули в глаз спичкой.)

Сумерки еще не наступили, а петарды в парке уже взрывают подростки, затыкая при этом уши. Треск такой, словно открыли стрельбу.

Всякая пуля ищет цель. Откуда такое пристрастие к пальбе? Это чисто мужское? Исключительно мужское? Вирджил испытывал отвращение к подобным проявлениям воинственности.

Когда он проезжал через Питтстаун, старый полуживой фабричный городок на реке Чатокве, ему внезапно, резко, словно петарда разорвалась, подумалось: а не извести ли себя, пока не поздно? Пока еще окончательно не состарился. Пока удар не сделал его абсолютно беспомощным.

Пока он не потратил все деньги, оставленные ему отцом. А с учетом его скромных доходов, ниже уровня бедности, это произойдет довольно скоро.

Нет, лучше это сделать, пока еще не все денежки потрачены. Он может сам составить завещание и заверить у нотариуса.

Его любимые благотворительные фонды. Он был бы рад удвоить отчисления, но слишком долго тянул волынку.

Извести себя звучало куда изящнее, чем покончить с собой, как-то веселее и своевременно.

Первым желанием Вирджила было свалить, пока его не узнали. Стилизованное «ранчо», этакая большая усадьба у реки, окруженная пастбищами. Много машин. Тинейджеры предлагают услуги парковщика. Вирджил сам припарковался и зашагал к разбросанной толпе гостей позади дома, чтобы выпить холодного пива. Кто-то крикнул: «Вирджил Маккларен! Как хорошо, что ты приехал!» Его схватила за руку оживленная блондинка, в которой он узнал местную патронессу художников, она часто покупала его скульптуры из металлических обрезков.

Позже он увидел на лужайке изящные мраморные скульптуры в стиле Генри Мура. Оставалось только горько улыбнуться – его произведений среди них не было.

Вместе с другими он понаслаждался гуляющими ламами и страусами. (Они благоразумно держали дистанцию. Ноги у всех животных залеплены грязью.) Еще миниатюрные лошадки, козы и овцы. И подальше – стадо цесарок, поклевывающих что-то в земле.

Кое-кого Вирджил знал. Кое-кому пожал руки. В отдалении он увидел стройную женщину с белоснежными волосами, заплетенными в косу, а рядом с ней мужчину в широкополой соломенной шляпе, малиновой рубашке и шортах защитного цвета. Уже немолодой, с загорелыми мускулистыми ногами. Из-под шляпы выбивались седые пряди с металлическим отливом. Мужчина возвышался над женщиной как колокольня. Сладкая парочка: держатся за руки и прижимаются друг к другу, о чем-то шепчутся, смеются.

Накатившие слезы мешали Вирджилу хорошо разглядеть эту пару.

Это же… Джессалин? Ну конечно.

Вирджил стоял точно парализованный. Ошеломленный. Такой реакции он от себя не ожидал – уязвленный, обиженный ребенок.

Он безотчетно попятился. Устранился. Объятый печалью.

Хоть бы она его не заметила. Встретиться с ней лицом к лицу? В паре с незнакомым мужчиной?

Как быстро все выходит из-под контроля, катится в безумие. В слепом желании избежать встречи с матерью и ее компаньоном Вирджил чуть не наскочил на женщину в инвалидном кресле, которое толкали по дорожке… Сабина? его бывшая подружка?.. и он еще раз поспешно ретировался.

Молодая цветущая женщина с кудряшками, платьице в цветочек, скрывающее тонкие мертвые ноги. Лицо человека, катившего инвалидную коляску, – мужчина? женщина? – было Вирджилу незнакомо, а задержаться и уточнить – не входило в его планы.

Вот так встреча! Как не вовремя! Но кажется, ни Сабина (если это была она), ни Джессалин его не заметили.

Их роман с Сабиной – если это слово уместно – давно остался в прошлом. Между ними случилось недопонимание, и его вины (Вирджил уверен) в этом не было.

Все свелось к тому, что Сабина, не любя Вирджила, видела в нем того, кто будет обожать ее; увы, увы, он оказался не тем человеком.

На людях они сохраняли приятельские отношения. Не говорили гадостей друг о друге в кругу общих знакомых – во всяком случае, Вирджил себе этого не позволял, а позволяла ли она, ему было неизвестно.

Он не мог встретиться с ней, находясь в таком перевозбужденном состоянии. Не выдержал бы ее протяжного издевательского: О, Вииирджил! Это ведь ты? Не убегай, я не кусаюсь.

Из гущи гостей на террасе, вымощенной песчаником, Вирджил мог безопасно наблюдать за женщиной с косой и ее ярко разодетым компаньоном на расстоянии. Джессалин и Хьюго.

Грязные сплетни, нашептанные сестрами, оказались правдой. И Том не зря так разорялся. Их мать и Хьюго Мартинес!

У Вирджила горели щеки, внутри все кипело. Он как пьяный заковылял прочь.

Вслед ему кто-то крикнул:

– Вирджил! Ты что, уходишь? Без ребрышек?

Дурацкий вопрос, подумал он. Без ребрышек?

Невыносимо. Мать с другим мужчиной.

Так скоро. Господи! Если бы Уайти узнал…

Обида отца остро отозвалась в его сердце. Как она могла так быстро оправиться после ухода мужа? Их брак был особенным…

Вирджил без особой уверенности допускал, что Джессалин однажды снова выйдет замуж… за этого, как бишь его?.. Колвина… скромного друга-вдовца, до того скучного, что он действовал на тебя как снотворное. Оба, по словам Беверли, принадлежали к одному «социальному классу», поэтому можно не опасаться, что он женится на Джессалин ради ее денег. Уайти над Колвином посмеивался, но добродушно. Он (вероятно) одобрил бы Колвина в качестве спутника жизни для своей бывшей жены, если бы до этого дошло. Но Хьюго Мартинеса – никогда.

Вирджил чуть не бежал к джипу. Свалить как можно скорее. Черт! Мальчишки-парковщики так и глазеют. К счастью, мать его не видела. В будущем придется ее избегать, когда они с Хьюго вдвоем.

Но что, если он ошибся? Уже сидя за рулем и включив зажигание, он задумался.

Они могли случайно столкнуться на вечеринке. Или они просто друзья. Хьюго, помнится, сфотографировал ее без разрешения…

У Вирджила в мозгу загрохотало… что? почему? Вопросы без ответа проносились подобно пустым грузовым вагонам.

Все его мысли, интуиция, «озарения», как правило, заканчивались ничем. Ему хотелось думать, что Амос Кезиахайя (тайно, пристально) на него посматривает и вот-вот открыто к нему подойдет, однако эта фантазия крутится в его голове уже много месяцев, с тех пор как он впервые увидел высоченного, со шрамами на лице нигерийца и пожал ему руку…

Так что, возможно, он и сейчас ошибается. Трус! Не поздороваться с родной матерью.

Он выключил зажигание и потопал обратно. Авось на этот раз сияющая хозяйка с переливчатыми волосами не схватит его за руку, чтобы прижать к сердцу.

Он сразу направился к Джессалин:

– Привет, мам!

Широко улыбаясь, он сразу дал понять, что есть двое, он и она. Хьюго Мартинеса он проигнорировал, как бы не зная, что они пара (а откуда ему было это знать?).

– Вирджил! Мы так и подумали, что это ты, увидев убегающего парня.

Джессалин радостно засмеялась. Они обнялись как мать и сын, радуясь случайной встрече. Вирджил почувствовал, что у него горят щеки. Эти двое над ним посмеивались, хотя вполне добродушно. Вирджила впечатлила белоснежная коса: впервые он видел, чтобы мать заплела косу, да еще прикрепила к ней белую шелковую гардению. И впервые он видел ее в таком латиноамериканском крестьянском костюме: блузка из тончайшей гофрированной белой ткани с вышитыми бабочками и цветами, с коротким рукавом и штаны в пижамном стиле из такой же ткани, только желтые.

Он таращился, вдыхая легкий запах лаванды, исходящий от материнских волос, и от возбуждения не понимал, о чем говорит эта пара, как и он сам.

– Вирджил! Привет, дружище.

Хьюго Мартинес шагнул вперед, чтобы пожать ему руку. Доброжелательный, контактный, с замашками собственника.

Подумалось: широколицый и кожа отполированная, прямо сияет. В том, какое он излучает счастье, есть что-то навязчивое. В темных удивленных глазах сквозит юмор, он будто знает, о чем думает Вирджил.

На шее висит одна из его камер, тяжелая и дорогая.

Похоже, собирается задать пару вопросов, по-дружески, как собрат-художник, на которые Вирджил ответил бы без запинки. Хьюго знал, как переключить внимание собеседника.

А можно изобразить интерес к его шикарной камере, любой фотограф готов похвастаться своими «линзами».

Хьюго признался, что скоро отправляется в Марокко. А оттуда в Египет и Иорданию. На три недели, мало, конечно.

Вирджил поинтересовался, бывал ли он там раньше. Оказалось, да, в конце восьмидесятых. Хьюго боится, что Марракеш за это время сильно изменился. А его любимый город – Фес.

Вирджил сказал, что тоже был бы не прочь попутешествовать, да жизнь сложилась иначе…

– А почему бы нам не поехать вместе? Втроем!

Это предложение застигло Вирджила врасплох. А Джессалин посмеялась не без неловкости.

Спонтанность реплик Хьюго Мартинеса восхищала, хотя в них и был оттенок самонадеянности. Что-то от антрепренера – повышенный энтузиазм, ненавязчивое принуждение.

Этим он напоминал Уайти. Отец, глава семьи, не был тираном и ни к чему не принуждал… пока не сталкивался с сопротивлением. Милейший человек, великодушный, добрый, умеющий убеждать… но стоило что сказать поперек, как в его глазах появлялся стальной блеск и сжимались челюсти.

В остальном Хьюго Мартинес совсем не походил на Уайти Маккларена. Невозможно себе представить Уайти на мероприятии с волосами до плеч и вислыми усами, в шортах цвета хаки, малиновой рубашке и открытых сандалиях. Он бы воззрился на Хьюго с плохо скрываемой неприязнью и неодобрением.

А тем временем тот с увлечением рассуждал о Северной Африке, где будет путешествовать сам по себе – как кочевник.

Вирджил знал по его фотографиям, что Хьюго Мартинес побывал во многих странах мира помимо Европы. И читал его путевые стихи, опубликованные в местном литературном журнале: длинные зигзагообразные строки, этакие псалмы в духе Аллена Гинзберга, Гэри Снайдера и Джека Хиршмана. Хьюго преподавал в муниципальном колледже, пока его не уволили из-за мелкого скандала. Он пребывал в статусе поэта-лауреата Западного Нью-Йорка, но потом то ли его заставили уйти, то ли он сделал это сам из принципа. Человек, в какой-то степени достойный восхищения, – активист, самопровозглашенный анархист, упоенный собой шоумен. При этом талантливый и добрый. Как казалось Вирджилу.

В нем зашевелился червячок зависти. Сам он сознательно выбрал скромный образ жизни вопреки пожеланиям отца. Избегал лишних вещей, излишней ответственности. Брал пример с Будды: только самое необходимое, «пустая» жизнь – ни амбиций, ни желаний. Даже завещанные ему отцом деньги он не желал тратить на себя, на путешествия.

Но сейчас, в присутствии Хьюго Мартинеса, он чувствовал себя ничтожным, неполноценным. Гордиться самоотречением имеет смысл, когда твою жертву кто-то способен оценить. Интересно, что мать говорила о нем Хьюго. Если вообще что-то говорила.

– Хьюго любит путешествовать, – подала голос Джессалин. – Мне будет его не хватать эти три недели.

Она это произнесла с оттенком сожаления, хотя (возможно) лишь подыграла компаньону. Может, она, наоборот, испытает облегчение от его отсутствия, подумал Вирджил. Уж больно он невоздержанный, красноречивый, экспансивный.

– Мне будет не хватать вас, – галантно отозвался Хьюго.

И в результате Вирджил, мечтавший сбежать отсюда, остался ужинать с матерью и Хьюго, сидя в шезлонге на террасе. Невероятно! Что сказал бы Уайти?

Наблюдая за их дружеским общением, за тем, как они обмениваются улыбками, как он спешит принести ей прохладительный напиток, как она выжидающе берет паузу, стоит ему только ее прервать, Вирджил понимал: перед ним пара, не старая женатая, а недавно возникшая, когда оба проходят через захватывающие стадии взаимного узнавания.

– Я пытаюсь уговорить вашу мать совершить со мной в этом году путешествие на Галапагосские острова, – сказал Хьюго.

На что Джессалин отреагировала с мольбой в голосе:

– Вирджил, не слушай его. Это же безумие.

Но видно было, что тема не нова, что они флиртуют и каждый перетягивает канат на себя.

Вирджил подумал: безумие, иначе не назовешь. Джессалин на Галапагосах!

Уайти расхохотался бы. Его дорогая жена, совершенно не готовая к суровым испытаниям и примитивному образу жизни.

Вирджил заметил, как Джессалин то и дело на него поглядывает с извиняющейся улыбкой матери, понимающей, что ее ребенок не очень-то счастлив и что в этом есть ее вина.

Вирджил, прости меня!

Мам, ну что ты. Все в порядке.

Извини, что я… что я тебя удивила и шокировала…

Ничего, мама, я как-нибудь справлюсь.

Но Вирджил…

Будь я проклят, подумал он, если стану, как мои сестры и брат, судьей для родной матери. Да, удивила, да, некоторый шок, но это ее личная жизнь.

Отчасти сестры правы, прошло слишком мало времени со смерти отца. Слишком быстро Джессалин оклемалась. Или, как любили говорить, снова стала собой.

Хотя способна ли вдова в принципе снова стать собой?

Так рассуждать нелогично. А ждать этого жестоко. Потерять Уайти в глазах Вирджила было все равно что потерять собственную руку или ногу. Даже для него тяжело, не говоря уже о матери.

Нет, он не станет ее судить. Не его это дело.

(И все же хотелось понять: Джессалин и Хьюго… в интимных отношениях? Они вместе спят? Невозможно поверить!)

Сама мысль вызывала у него отвращение, омерзение. Лучше об этом вообще не думать.

На вечеринке, посвященной Четвертому июля, его мать веселится и развлекается спустя всего восемь месяцев после ухода отца, да еще с ветреным Хьюго Мартинесом. Это похвально или позорно? Должно вызывать восхищение или отчаяние?

Перед ним уже не исхудавшая, обездоленная, нуждающаяся в помощи вдова, а, можно сказать, красавица с аккуратно расчесанными седыми волосами, заплетенными в косу до лопаток, и уже не в подобающем трауре, а в ярком крестьянском наряде… и как ее теперь судить?

Так и подмывало шепнуть: Мама, ты классно выглядишь. Я тебя люблю.

Она спросила, видел ли он сестер в последнее время, и он помотал головой.

– Боюсь, что они мною недовольны, – сказала мать. – И Том тоже.

Вирджил пожал плечами. Что он может про это знать? В такие вещи его не посвящают.

– Я думаю, они не одобряют Хьюго. По телефону с ними стало трудно разговаривать. Мне кажется, еще не время знакомить их с ним. – Джессалин говорила задумчиво, но без обиняков. Хьюго, улыбаясь сам себе и как будто ее не слушая, поглощал ребрышки так, словно нет ничего вкуснее.

Хьюго – статный мужчина с изрядно морщинистым лицом. На несколько лет моложе Джессалин, хотя (на взгляд Вирджила) выглядит старше. Улыбка обнажает неровные зубы цвета спитого чая. Манеры резковатые, агрессивные. Широкополая соломенная шляпа надета под вызывающим углом, подчеркивающим уверенность в себе и даже высокомерие. Несколько гротескные вислые усы закрывают практически весь рот. Волосы, как и Вирджил, отпустил до плеч, но у него они куда более ухоженные. (А Вирджил ими не занимался, только изредка мыл голову. В результате они выгорали и превращались в солому. Но делать что-то еще он посчитал бы показухой.) Малиновая рубашка (очень похоже) дополняет материнскую белую блузку; не исключено, что Хьюго Мартинес и то и другое купил на мексиканском рынке. Его здоровенные узловатые пальцы украшают кольца, включая крупное кольцо из матового серебра в форме звезды. На запястье серебряный браслет. Ремень с серебряной пряжкой. Рубаха нараспашку, чтобы продемонстрировать серебристо-седые заросли на груди. На шортах цвета хаки с многочисленными карманами на молнии Вирджил (не без удовольствия) заметил свежее пятно от соуса для ребрышек.

Джессалин перехватила его взгляд, но ничего не сказала. Точно так же она бы промолчала, если бы в публичном месте заметила пятно на одежде Уайти.

Стемнело. В Питтстауне, в миле от них, над рекой взлетали фейерверки.

Хьюго настроил камеру, чтобы поснимать ночное небо. Снопы разноцветных ракет напоминали пестрые кусты роз на фоне ущербного месяца и филиграни облаков. И все это в рамке из темной листвы над головой.

Броская красота для невзыскательного зрителя, подумал Вирджил. Толпа, не привыкшая задумываться, будет громко ахать.

Уайти любил фейерверки, но при этом подчеркивал: смысл этого действа сразу становится понятным, а дальше – простое повторение.

Хьюго отправился с камерой к реке. Снимать фейерверки. Какое облегчение – побыть какое-то время без него.

– И давно ты с ним знакома, мама?

– Даже не знаю… все так неожиданно.

Джессалин говорила уклончиво. Она явно была смущена тем, что Хьюго оставил ее с сыном один на один.

Может, она не отдает себе отчета в случившемся. Или не находит подходящих слов. И не думает извиняться.

Вирджил вспомнил, как Хьюго Мартинес, один из местных активистов, в конце восьмидесятых участвовал в профсоюзном объединении гражданских служащих Хэммонда, когда Уайти еще был мэром. Гражданские служащие включали в себя преподавателей публичных школ и муниципальных колледжей, мелких чиновников и даже работников кафетериев и охранников городской Ратуши. Хьюго тогда был руководителем художественного отделения местного колледжа, и он возглавил забастовку, которая разозлила городскую власть, и в какой-то момент мэру, Уайти Маккларену, пришлось вмешаться. Вирджил хорошо помнит, как в школе все радовались отмене уроков. Каждый вечер по телевизору показывали «забастовку»: пикеты, полицейские аресты, обвинения с обеих сторон, даже вандализм. Уайти – их отец! – выступал по телевидению с омраченным лицом и твердыми заявлениями. Мы не потерпим анархии. Мы не поддадимся шантажу. Насколько было известно Вирджилу, насилие против бастующих не применялось, по крайней мере, СМИ о таких случаях не сообщали.

Еще молодой темноволосый Хьюго Мартинес, воинствующий, задиристый, повсеместно называемый хиппи-анархистом, оказался в центре внимания массмедиа, в основном очень критического. Были расовые выпады против него как латиноамериканца, кто-то считал его коммунистом. Но и без гламура не обошлось, ведь он так напоминал Че Гевару. Стоя перед Ратушей, он кричал в мегафон: Городские власти Хэммонда не задобрят нас своими лживыми компромиссами, коррупционными делами и рабскими зарплатами, как и не запугают угрозами применения силы!..

В конце концов Хьюго и его соратники-демонстранты были арестованы. На них надели наручники и в полицейском фургоне отвезли в следственный изолятор. На это, скорее всего, и намекал Том, когда орал в телефоне, что их мать связалась с коммунистом, бывшим заключенным.

Забастовка вскоре закончилась. Власти разрешили городским служащим вступить в профсоюз, но с ограничениями, и предложенные им контракты не отвечали заявленным требованиям. Пришлось пожертвовать несколькими лидерами, чтобы сформировать новую коалицию. Экстремисты вроде Хьюго Мартинеса были выгнаны с работы или сами уволились под нажимом.

Интересно, что об этом известно матери? В том, что Хьюго отлично знает, чьей женой она когда-то была, Вирджил не сомневался.

Хьюго так и остался в Хэммонде. Продолжил работу художника и деятельность активиста, и хотя отчасти она совпадала с интересами Вирджила, вместе они никогда на пикеты или демонстрации не выходили. В каждом сообществе есть такой «бунтарь», которым восхищаются и которого недолюбливают примерно в равных пропорциях.

Как и другие друзья-художники, Вирджил восхищался работами Хьюго Мартинеса. Даже слышал, как тот читает стихи в муниципальном колледже, куда его приняли обратно при новой администрации. Где-то у Вирджила в его беспорядочном книгохранилище лежит подписанный автором сборничек.

В уже сравнительно недавние времена Хьюго включился в борьбу за «прощение» и «освобождение» тех, кто был «несправедливо осужден». Вирджил слышал об этой группе и даже подумывал, не вступить ли в нее.

Зато сейчас при желании он может совершить пожертвование. Благое дело, моральный импульс. Жертвовать – это всегда хорошо.

Уайти бы его одобрил. Отец всегда вскипал от несправедливости. Разве он не пожертвовал своей жизнью, совершив отчаянный (и заведомо бесполезный) жест против несправедливости?

– Ой! Смотрите…

Последний пароксизм фейерверка, снопы, один за другим, невероятной цветовой гаммы. Крики восторга. Вирджила раздражала эта вакханалия, требующая всеобщего восхищения.

К тому времени, когда Хьюго вернулся, совсем стемнело. Джессалин уже нервничала, не понимая, где ее спутник. Хозяева зажгли фонари и уговаривали всех пока не расходиться. Но барбекю подошло к концу, и гости начали покидать площадку. Вирджил втайне надеялся, что сладкая парочка позовет его с собой, не важно куда, но, когда Хьюго сделал такое предложение, и, кажется, вполне искренне, при этом сжав его за предплечье, Вирджил засомневался.

– Пора домой! – Он собирался встать с утра пораньше и поработать.

Вообще-то, он хотел улизнуть, чтобы не видеть, как они покидают вечеринку, держась за руки… и вместе уезжают… вероятно, на его машине.

Не хотелось думать о том, что Хьюго останется на ночь в доме Джессалин – в его доме! И невозможно было предположить, что она останется ночевать у него.

А может, ни то и ни другое. Недостойно рассуждать о таких вещах, да и не его это дело.

Джессалин поцеловала сына на прощание. И с грустью в голосе спросила, не поужинает ли он с ними в ближайшее время. Пока Хьюго еще здесь.

Вирджил пробормотал, что он не против.

– Я тебе завтра позвоню, и мы уточним день.

– Мама, я тебе сам позвоню. Когда я на ферме, мой мобильный не всегда срабатывает.

– Хорошо. Тогда сам мне позвонишь. Ловлю на слове!

Уже уходя, он подтвердил, что позвонит.

Пока Хьюго еще здесь – эти слова, произнесенные с печалью, еще долго звучали у него в ушах.

Они держались друг за друга.

А ты сбежал, трус.

* * *

И в начале августа это случилось. Наконец-то.

Как долго он этого ждал. Грезил, лежа без сна.

И вдруг, совершенно неожиданно, после того как он помог Амосу Кезиахайе разобрать небольшую выставку его работ в местной галерее и погрузил их в свой фургон, чтобы отвезти обратно в студию на Медвежьей горе… после того как по пути они зарулили в таверну, чтобы по предложению Вирджила перекусить и отпраздновать, поскольку Амос продал несколько своих литографий и скульптур за две тысячи баксов с лишним (а его выручка составила меньше девяти сотен)… после того как Кезиахайя принял приглашение Вирджила посетить его хижину и выпить по стаканчику и они проговорили почти два часа, в основном об опыте Амоса в Соединенных Штатах (он воспринимал американскую жизнь с удивлением и тревогой: «этот плохо скрываемый расизм», «их оптимизм мне напоминает детские воздушные шарики»)… после того как Вирджил явно перебрал пива, принимая эйфорию и оживление молодого нигерийца за особые флюиды между ними и дрожа от возбуждения и надежд (перед его мысленным взором еще стояла живая картинка: мать и Хьюго Мартинес, никого не стесняясь, держатся за руки)… одним словом, он провожал гостя к выходу и инстинктивно отважился на миг прижаться губами к его раскрытым губам и шепотом произнести: Доброй ночи, Амос!

Не насильственный поцелуй. Не страстный. Легкий, как прикосновение крылышек мотылька. Шутливый, мимолетный. Его и поцелуем-то не назовешь.

Так Вирджил объяснял это потом. Себе самому.

Но Амоса Кезиахайю это застигло врасплох, он отшатнулся с выражением искреннего испуга – как будто его ужалила оса. При всей теплоте, с какой они болтали и смеялись еще недавно, при всей его расслабленности, он явно не ожидал от Вирджила ничего подобного и уж точно этого не желал.

Он быстро покинул хижину, даже не взглянув на хозяина, смущенный до глубины души, возможно испытывая брезгливость, бормочущий нечто невнятное, из чего можно было расслышать лишь одно слово: нет.

Черная лихорадка

Да, я в порядке.

Да, у меня была нормальная неделя.

Как же ей осточертели эти дурацкие вопросы.

Если бы ее медицинская страховка не покрывала двенадцать визитов к доктору Фут[34] (то еще имечко!), она бы в жизни к ней не обратилась.

Пустая трата времени. До чертиков скучная, глупая и бездарная.

Со мной все в порядке. Бред какой-то!

Все началось с одного волоса, ну (может быть) с нескольких, которые она один за другим выдрала из головы, не отдавая себе в этом отчета. Из правого виска. Сидя перед компьютером, после того как все (учителя, обслуживающий персонал) давно покинули учебное заведение, даже не поглядев в ее сторону.

(Хотя, возможно, проявили некоторую озабоченность при виде ее автомобиля стального цвета… есть в нем что-то суровое, военное… на зарезервированной для ДИРЕКТОРА парковке в непосредственной близости от заднего входа в восточное крыло.)

(Какой тонкий ход – устроить свой офис не рядом с парадным входом, что было бы логичнее.)

(Светло-бежевый фасад школы смотрел на светло-зеленую лужайку, пешеходные дорожки и улицу.)

(По слухам, доктор Маккларен, прячась за (обычно опущенными) жалюзи, записывала, кто из учителей в какое время покидает школу. Рано? Поздно? В одиночку или с кем-то в паре?)

(Если в паре или в группе, то уж точно обсуждают ее. Строят заговоры, объединяются против нее.)

(Вела записи, буквально.)

При этом наматывала волосы на палец – и дергала. Тихонечко.

Поначалу.

А затем сильнее… еще сильнее… выдергивала корни из кожи головы. Укол самоудовлетворения, облегчения через боль, как от слабого удара током, помогающего ей выйти из ступора однообразной работы. Все равно что для сердца глоток кофеина.

О боже.

Как расчесывать укус комара или кожную сыпь, пока не начнет сочиться кровь. Что-то в этом роде.

Почти не отдавая себе отчета в том, что делала. В этом был свой кайф: не понимать, пока внезапная сладкая боль не вопьется в ее (такую чувствительную, такую чувственную) кожу головы.

О боже.

Увидев перед собой на столе короткие темные волосы, она в первую минуту не осознавала, откуда они взялись. А если волос попадал на клавиатуру, она его просто сдувала, как пыль.

Уже не помнила, как и когда все началось. Просто дергала дурацкие волосы из своей дурацкой головы.

И в самый неподходящий момент, когда она была охвачена этой черной лихорадкой, вдруг раздался звонок из больницы от Тома: Лорен, плохие новости. Папа не выжил.

– О боже. Что…

– Ты можешь срочно приехать? И позвонить Бев? А я позвоню Софии.

Блин, она должна терять драгоценное время, чтобы названивать Беверли.

А уже после кремации, на поминках, Лорен сильно перебрала. (Все сошлись на том, что на нее это не похоже.)

Она довольно скоро вернулась на рабочее место, но черная лихорадка успела пустить корни. Проникла глубоко в мозг.

Все началось где-то в конце октября. Подсознательно. За рабочим компьютером. Чтобы снять напряжение, пальцы сами потянулись к голове, но пары волосин оказалось недостаточно, и они ухватили целую прядь.

Один волос вырывается с легчайшим щелчком, ты его даже не слышишь, но можешь почувствовать.

А вот несколько волосков не только легче ухватить, но и frisson[35] от боли куда острее.

Лорен? Приезжай. Я отключаюсь.

С опозданием она поняла, что верила в выздоровление отца. Почему-то не принимала всерьез ни сам удар, ни его неврологические последствия, ни подхваченную им инфекцию. Уайти крепкий, стойкий, никогда не жаловался на здоровье и никогда (насколько им было известно) не проявлял беспокойства по этому поводу.

Ощущение, словно ты шагнула мимо ступеньки. Боль отзывается где-то глубоко внутри.

Недовольство. Раздражение. Сам факт смерти еще не отпечатался в мозгу, но как же не вовремя Том позвонил: разгар рабочего дня, впереди педсовет, на столе куча важных бумаг, ей надо заполнить разные формы, провести онлайн-регистрацию… хуже момента не придумаешь.

Звонок, круто изменивший их жизни. Могла ли она такое предположить, когда поднесла к уху трубку?

Все произошло в считаные секунды. И бесповоротно.

Вот так проваливаются в черную дыру?

– Доктор Маккларен? Вы поранились?

– Поранилась? Почему?

Айрис неуклюжим жестом ткнула себя в висок, испытывая неловкость оттого, что заговорила о таких интимных вещах с директрисой, которая смотрела на нее холодным взглядом, похоже не понимая, о чем идет речь. А потом отвернулась и, понизив голос, сказала:

– Пустяки. Аллергия. Не обращайте внимания.

Пятнышко величиной с цент на правом виске сочится кровью. Она смотрит на себя в зеркало. Жутковато от мысли, что она даже не отдавала себе отчета в происходящем.

(А другие, помимо Айрис, видели? О чем они подумали?)

Мозг вносит коррективы. Лорен сейчас видит то, что сообщает ей мозг, а не то, в чем ее убеждают глаза.

Слабой ее не назовешь. Она не поддастся легкому невротическому тику.

Однако вскоре, сидя перед компьютером, она замечает на клавиатуре несколько волос с запекшейся кровью.

(Когда это случилось? Неужели я сама?..)

Зря, что ли, она себя хвалила за ответственное поведение после смерти Уайти? Почти каждый день звонила матери в одно и то же время (так проще: Лорен, как большинство администраторов, жила по графику) и старалась не поддаваться эмоциям в ее присутствии (в отличие от сестры-эксгибиционистки Беверли, которая при малейшей провокации начинала рыдать и мычать, как больная корова).

Лорен, в принципе, не была эмоциональным человеком.

Кажется, даже узнав о смерти Уайти. И не упомнит, когда последний раз плакала и по какому поводу.

«Голые эмоции» – это не про нее. Только усложнит жизнь несчастной Джессалин, предпочитающей нести траур с достоинством.

Сильная воля – это сильная опора. Уже не помнит, кто это сказал. Возможно, генерал Паттон. Или Уайти.

Она не поощряла слабости ни в себе, ни в других.

К себе я особенно строга, хотелось думать.

Хватит уже дергать себя за волосы! Это должно прекратиться, немедленно!

Но, совершая шопинг в торговом центре, несмотря на риск столкнуться с учениками школы (ей, кровь из носу, нужен был новый брючный костюм цвета клюквы), она увидела в трехстворчатом зеркале на своем (правом) виске лысое пятнышко величиной с монетку… О боже. Что это?!

Продавщица сделала вид, что ничего не заметила, но Лорен была настолько деморализована, что покинула магазин, ничего не купив.

Мои враги торжествовали бы. Хорошо, что они пока не знают.

Трудно перестать выдергивать дурацкие волосы, если ты (по большей части) за собой ничего такого не замечаешь. Как можно сознательно покончить с вредной привычкой, когда ты этого не осознаешь?

Дело дрянь. Она уже стала находить клочья волос в постели.

Ходить дома в шапочке? Это ее спасет?

Увы, ее неуемные пальцы без труда залезали и под шапочку, стоило ей только рассредоточиться.

Сидеть за компьютером в перчатках? Достаточно толстых, чтобы неудобно было нащупывать волосы.

К ужасу Лорен, не только на рабочем столе, но и в постели стали обнаруживаться клочья волос. Даже перчатки не помогали.

На голове появились лысые прогалины размером с квотер.

А как насчет варежек? Нет, в варежках невозможно печатать.

Лорен с неохотой начала отращивать волосы. Более традиционный вид обычной женщины. Зато теперь легче прятать залысины, их можно зачесывать.

Она твердо решила покончить с вредной привычкой. Это не подобает человеку ее статуса и чувства собственного достоинства.

У ее болезни есть название – трихотилломания (не путать с еще более отвратительным трихинеллезом). Она не сомневалась, что школьницы-дурочки и волосы рвали, и вены себе резали, и голодом себя морили, пока не превращались в ходячих скелетов, и напивались всякой дряни, после чего их выворачивало наизнанку в школьном туалете и в раковинах случались засоры. «Неужели так трудно сблевать в унитаз?» – возмущалась она в разговорах с техническим персоналом.

– Лорен? Что это? – Беверли таращилась на ее вязаную шапчонку, обтягивавшую голову наподобие шапочки для купания. Теперь Лорен ходила в ней не только на улице, но и в школе и вообще в публичных местах.

Она раздраженно ответила сестре, что у нее на голове что-то вроде экземы.

– Это не тема для обсуждения.

– Не лучше ли повязать шарфом? Сделай себе такой тюрбан. Или надень золотисто-алую бейсбольную кепку. Ребята будут в восторге.

– Я не стараюсь понравиться школьникам, Беверли. Мы можем сменить тему?

Беверли посмеивалась. «Гестаповка» хэммондской школы в какой-то жалкой вязаной шапчонке, какие носят онкологические пациенты, проходящие курс химиотерапии.

Сестры встретились, чтобы за быстрым ланчем обсудить роман Джессалин с «этим ужасным кубинцем-коммунистом», поскольку она продолжает появляться с ним на публике, невзирая на сильное неодобрение ее детей.

– Я ей: «Мама, о вас уже говорят люди! Что бы сказал Уайти!» А она молчит, ни словечка. Я ей: «Мама, ты меня слышишь?» Мне даже показалось, что она положила трубку. Но тут она заговорила, тихо так и печально, словно сдерживая слезы: «Это моя жизнь, Беверли. До свидания».

Лорен покачала головой. Недавно у нее был похожий опыт. Ужасно огорчительно. И так не похоже на их мать.

– Совсем невыносимо будет, если этот ужасный тип к ней переедет. В наш дом!

– Думаешь, он там уже ночует?

– Я тебя умоляю. Даже думать об этом не хочу.

– По-твоему, мама его… любит?

– Ты же знаешь маму. Она всех любит, а люди этим пользуются.

Сестры замолчали, обдумывая ситуацию. Сама вероятность того, что их мать шестидесяти одного года (или Джессалин уже шестьдесят два?) занимается любовью с мужчиной, казалась отталкивающей, омерзительной.

Подростками они сильно смущались, видя, как их родители целуются или просто держатся за руки. А от мысли, что у папы и мамы бывает секс, их бросало в дрожь.

– Мне кажется, что мама больше не… этим не озабочена… ну, ты меня понимаешь.

– Господи, Беверли! Я же тебя просила, довольно.

– Зато они вместе совершают туристические вылазки. Можешь себе такое представить? Наша мать – и туризм!

– Если честно, нет. Ты это серьезно?

– Их видели в Пирпонт-парке, на утесе. Пожилая пара.

– Вот бы папа удивился! Его «туризм» ограничивался площадкой для гольфа.

– Нет, он любил прогуляться по городу. В обеденный перерыв. Один. И никаких туристических вылазок.

Они снова задумались. Мозг затянула легкая паутинка, но через секунду он снова очистился.

– От Тома пока никакой пользы, – мрачно заметила Беверли. – Даже не помог избавиться от этого паршивого кота.

– Чертов кот! С него все началось.

– Я думаю попросить Тома сделать решительный шаг… встретиться с этим мужчиной и предложить ему деньги, чтобы он только оставил нашу мать в покое. Что скажешь… Это Стиву пришла в голову такая мысль. Может, говорил не всерьез, но он знает, как мы переживаем…

Беверли ушла в себя. Вообще-то, ее муж грубовато пошучивал по поводу ее зацикленности на родственниках, он считал это одновременно диким и бесполезным.

– Пусть все делает Том. Не мы. Этот Родригес – латинос, а они все мачо и презирают женщин. – Лорен просунула два пальца под вязаную шапочку и в рассеянности подергала волосы на виске. – Сколько, по-твоему, мы должны ему предложить? Пять тысяч?

– Пять тысяч? Да он уверен, что у нее миллионы.

– Десять? Двадцать?

– Это может его только разозлить и усугубить ситуацию. Если он все расскажет матери…

– Том придумает, как лучше сделать. Он ловкий бизнесмен и знает толк в сделках.

– Как бы не вышло хуже. Вроде шантаж. Этот тип может взять деньги, а затем потребовать еще. Шантаж – он же всегда идет по нарастающей?

– Перестань уже! Вечно от тебя один негатив. Неужели ты не понимаешь: мы должны что-то сделать, чтобы спасти маму.

Беверли молча пялилась на сестру, отчего Лорен сделалось не по себе. И когда она спросила, в чем дело, та как-то нерешительно произнесла:

– Ресницы, Лорен. У тебя почти не осталось ресниц.

* * *

Пошел пятый год с тех пор, как она директорствует в средней школе Северного Хэммонда. И она себе поклялась, что это будет год ее триумфа.

Главная (публичная) цель: подняться в школьном рейтинге штата Нью-Йорк на двадцать пятое место (а то и выше).

Главная (личная) цель: получить медаль «Заслуженный преподаватель» от Национального совета публичного образования, награду, которая до сих пор не присваивалась ни одному школьному администратору в Хэммонде и окрестностях и на которую ее выдвинули (у Лорен были основания этому верить) в прошлом году.

Первый академический год без Уайти. Скоро будет первая годовщина его смерти.

Она выдергивает волосы из своей замученной, ноющей головы. Выдергивает ресницы. Испытывая панику, внутреннюю пустоту. Приступы тошноты. Что с ней происходит?

Дорогая, у тебя все получится. Главное, не сдавайся, как это делал я.

– Доктор Маккларен?

– Марк, пожалуйста. Просто «Лорен».

С ним она держалась исключительно по-дружески. Тепло, бесхитростно. Вот почему этот человек никогда не поверит распространяемым о директрисе гадостям. Он всегда будет ее защищать до последнего.

Это входило в стратегию Лорен: каждую осень делать ставку на молодого учителя, которого она будет выделять из общей массы. Нередко в их число попадали мужчины до тридцати или чуть старше – привлекательной наружности, обходительные и смотрящие ей в рот, как казалось Лорен.

Чаще всего неженатые. И без пары, насколько она могла судить.

Всего в школе Северного Хэммонда было сто девять учителей и немалый административный штат под ее непосредственным руководством.

Из всего этого состава, по ее расчетам, требовалось как минимум десять человек, преданных ей (пусть неявно) непоколебимо и фанатично.

Большинство (пожилых) преподов достались ей по наследству. Они входили в профсоюз учителей, и «избавиться» от них было не так-то просто. В своем списке Лорен помечала (несомненных) сторонников – звездочкой, а (очевидных) предателей – крестиком. Случалось, люди из первой категории переходили во вторую, а вот обратных случаев почти не наблюдалось.

Невероятно, как ее вчерашние протеже вдруг теряли почву под ногами и превращались в изгоев, а то и врагов, уже в следующем учебном году. Как всякий опытный администратор, Лорен использовала своих подопечных, как карты, и делала правильные расклады. Достаточно было кому-то публично высказаться против ее политики, и эта карта переходила из одной колоды в другую, а чтобы вернуться обратно, человеку надо было потом много раз проголосовать за доктора Маккларен. «Если вас здесь что-то не устраивает, я с удовольствием напишу вам хорошую рекомендацию в другое учебное заведение», – говорила она, кажется, со всей искренностью недовольным, что неизменно оказывало на них отрезвляющий эффект.

А вот молодые учителя, чья карьера в этой школе началась благодаря Лорен, готовы были всячески ей потакать, поскольку существовала конкуренция и они зависели от оценок руководства. Их лояльность носила строго вертикальный характер: они отвечали перед директрисой и не могли себе позволить проявлять великодушие по отношению к коллегам-соперникам.

Лорен чувствовала себя капитаном, стоящим на носу корабля и бросающим вызов ветрам и бурному морю. Палуба ходит ходуном, и все моряки выполняют ее команды – главное, ни с кого не спускать глаз.

– Итак, Марк… я надеюсь, что вы скажете «да».

– Я… для меня это большая честь, доктор Маккларен… то есть Лорен…

– Отлично. Я отправлю председателю программы вашу фамилию. Мне кажется, для вас это будет настоящая радость… и, разумеется, вызов… представлять всех учителей английского языка нашей школы, притом что вы здесь отработали только один год.

Молодой человек был несколько огорошен. Он смущенно улыбался, как будто, узнав о приглашении к директрисе, в этот святой кабинет с (обычно) опущенными жалюзи на окне, смотрящем на парковку, он ждал, что с ним не продлят контракт на следующий год.

А вместо этого ему предложили принять участие в конференции учителей английского языка со всего штата, которая состоится в ноябре в городе Олбани и будет называться: «Будущее печатного слова в публичных школах: есть ли оно?».

Лорен тоже планирует там быть. Может, Марк Свенсон даже отвезет ее в Олбани на своей машине.

Марку под тридцать, и эта школа не первое его место работы. Получил степень бакалавра в Университете штата Нью-Йорк в Буффало, а магистерскую степень в том же университете, но уже в Бингемтоне. Дерзкий, честный, остроглазый и при этом такой почтительный жесткошерстный терьер с приятным лицом и хорошими манерами. Излучающий энтузиазм. Не сказать чтобы красавец, но Лорен не покупалась на «красивую внешность», знала по опыту: если мужчина хорош собой, ему нельзя доверять. А еще она не любила мужчин ироничных, едких, информированных, с хорошо подвешенным языком, всезнаек вроде нее. Она не любила коротышек – во-первых, они коротышки, а во-вторых, их будет к ней тянуть только потому, что она сама такая же. Она всегда держала на расстоянии и отшивала таких мужчин на вечеринках. Ей нравились высокие мужчины и (отдельные) высокие женщины, но к последним, если к тому же привлекательные, она испытывала ревность, а к дурнушкам презрение.

Сама Лорен ростом пять футов три дюйма[36]. Все, кто выше, высокие. Все, кто ниже, коротышки. Лорен по-тихому, так что никто не замечал (как она считала), перестала принимать на работу привлекательных женщин. Особенно латиноамериканок: слишком красивые, великолепно ухоженные, ногти отполированные, прически «вызывающие»… ну как можно всерьез относиться к Кармен? И все на высоких каблуках. Рядом с ними другие (многие) женщины кажутся невзрачными.

Все вакансии Лорен, будь ее воля, заполняла бы мужчинами (белыми, темнокожими – не важно), но открыто выражать свои предпочтения она не могла, так как в этой профессии существовали некие рамки, и нарушать их никак нельзя. Публично Лорен Маккларен выступала с позиций «политкорректности», «разнообразия во всем». Но она без зазрения отсеивала хорошеньких, судя по приложенным к заявлению фотографиям, претенденток, и в высоких кабинетах ее должны были бы даже похвалить за антидискриминационные действия, так как доктор Маккларен принимала в штат женщин неказистых, ожиревших и с другими физическими недостатками. Главное, чтобы были хорошими учителями, а «хороших учителей» в поиске работы хватало.

Отчасти ее благоволение к Марку Свенсону могло быть вызвано желанием лишить доверия возрастного учителя английского языка, с которым до недавнего времени у Лорен был (тайный, полный недомолвок) союз на протяжении многих лет. Хотя Р. У. (по имени и фамилии она его в уме уже не называла) человек женатый, она ему покровительствовала, а он решительно ее поддерживал, пока ситуация не изменилась, причем непоправимо, все равно что сдвинулись тектонические плиты. Р. У. часто сопровождал директрису на профессиональные конференции, включая прошлогоднюю, для преподавателей английского языка и драмы, в Вашингтоне. А потом необъяснимым образом он предал Лорен, проголосовав против ее ключевого предложения на учительском собрании и еще перейдя на сторону ее заклятых врагов при обсуждении обыденного, но важнейшего вопроса, связанного со штатным расписанием. А позже Лорен совершенно случайно засекла его вместе с коллегами в итальянском ресторане неподалеку от школы, с явными «антимаккларенистами», праздновавшими чей-то день рождения. Непростительно!

У Р. У. был бессрочный контракт на преподавание в хэммондской школе. Будучи популярным учителем английского языка, он еще ставил пьесы (подлинный подвиг Геракла для его профессии), а также тренировал безнадежные спортивные команды. Даже если бы Лорен удалось разорвать с ним контракт, она потеряла бы специалиста высшей квалификации, поди еще найди ему замену. Но раз уж она его разлюбила, то как же без мести, и она подпортила характеристику… нет, не самому Р. У., а его лучшему ученику, который, предположительно, ее троллил.

До нее дошел слушок о вечеринке в честь дня рождения учителя математики, на которую ее не позвали. Были и другие вечеринки и торжества без нее, зато с участием Р. У. Оскорбительно, унизительно. Стоит ли после этого удивляться, что она вырывала себе волосы и ресницы, щипала кожу под глазами…

На нее вдруг накатила усталость. День выдался на редкость длинный и полный превратностей, и ей еще предстоит много работы за компьютером.

Марк Свенсон поднялся со стула, готовый покинуть офис. На губах играла улыбка от осознания неожиданно свалившейся на него удачи. В нем действительно было что-то от ласкового терьера, Лорен даже захотелось погладить его волнистые песочного цвета волосы и посмотреть, лизнет ли он ее руку.

Невысокий, где-то пять футов восемь дюймов[37]. То ли дело Р. У., шесть футов[38] минимум. Нагловатый, тщеславный. Ладно, о нем забыли.

– Я подумала о раннем ужине в итальянском ресторане, – само вырвалось у Лорен. – Если вы свободны…

Застигнутый врасплох, Марк Свенсон пробормотал, что сегодня он не может. В его лице она прочла не только удивление, но и огорчение.

Это и приглашением-то не назовешь. Скорее так, ремарка. Брошена и забыта.

– Что ж… Спасибо, доктор Маккларен… то есть Лорен. Надеюсь, на конференции я вас не разочарую.

– Я тоже очень на это надеюсь.

Лорен рассмеялась, тем самым показав, что это была шутка.

В ответ он тоже посмеялся, но не так раскованно.

А вскоре случился первый «инцидент».

Она возвращалась в сумерках после собрания в центре города в своем стального цвета «саабе», приобретенном отчасти на завещанные деньги Уайти. Передние фары светят сквозь туман, красота несказанная. И вот при съезде на автостраду Хенникотт она услышала совсем рядом тихий голос: Закрой глаза, Лоренка. Ты заслужила отдых.

А дальше… машину понесло к обочине, заваленной битым стеклом и железными обломками. Ее онемевшая нога лихорадочно искала нужную педаль… не эта и не эта… ей нужна была педаль тормоза, чтобы спасти жизнь.

Машину тряхнуло, взвизгнули шины. Машина остановилась у самой подпорной стены.

Что-то врезалось в лобовую кость чуть повыше глаз; место удара набухло влагой. Потом на месте удара вырастет жутковато-лиловая шишка, этакий нарыв, третий глаз.

Навернулись слезы благодарности. Судьба явила ей милосердие, которое она так редко оказывала другим людям. Туман скрывал граффити на стене и превращал передние фары проезжавших мимо автомобилей в призрачные слепые глазищи.

Она жива, никаких серьезных повреждений. Всего лишь рассечение на лбу. Сдавленные легкие. Пронзившая ее боль в позвоночнике. И такая сухость в горле, словно она в могиле и рот забит землей.

Папочка, почему ты меня позвал, а затем оставил?

Никто бы не догадался о том, что доставляло ей истинную радость.

Не телесную, нет. Лорен давно не испытывала удовольствия от своего тела – постыдного, оскорбительного, смертного.

Месть – это блюдо, которое лучше всего подавать без свидетелей.

Лежа без сна, она мысленно смаковала переписку троллей, которых она так удачно «хакнула». Эти выпускники, считавшие себя привилегированными, обреченными на успех, внезапно превратились в потрепанных людишек, которых ждет жизнь второго, а то и третьего сорта.

Больше никто не догадывался о полудюжине школьников-троллей, они существовали только в чистом царстве небытия – в голове директрисы Лорен Маккларен.

Когда к ней в кабинет пришел поговорить Р. У., озабоченный и озадаченный тем, что один из его лучших учеников получил отказы сразу в нескольких колледжах, куда он подавал, Лорен удивилась: вам-то что?

Могло ли ему прийти в голову, что за этим стоит директор школы, что это она так подставляет собственных выпускников? Да никогда.

Наивный, доверчивый Р. У., эта большая облезлая и близорукая овчарка, не понимал, что он больше не ее фаворит. Таких собак надо несколько раз пнуть ногой, чтобы до них дошло: их больше не любят. Что-то пошло не так, и в загадочном мозгу Лорен переклинило один рычажок. Между ними все закончилось, хотя об этом не было сказано вслух ни слова.

У тебя был шанс, дружок, но ты им не воспользовался.

Лорен пришла к выводу, что лучший секс – это несостоявшийся секс.

Женщина разбередила в мужчине (не в любом, в нем должна быть изюминка) сексуальный интерес, даже страсть, но она не удовлетворяла его желание, просто подогревала как можно дольше. И в конце концов пламя угасло. Или женщина потеряла к нему интерес. И чья тут вина?

В свои тридцать пять Лорен – женщина без возраста. Может, тридцать, а может, и полтинник. Трудно представить ее девочкой. Трудно представить ее женщиной. Брючный костюм, похожий на мундир, скрывает формы, поэтому она кажется плоской, словно лишенной положенных выпуклостей и изгибов, жилистой. Ноги короткие, мускулистые. Глаза хитрые, серебристо-серые, бегающие, как у пираньи. Рот словно разрез, губы с ярко-красной помадой выделяются на бледном лице. До ее конфронтации с Р. У., до смерти Уайти, до трихотилломании ее темные волосы, подстриженные машинкой, торчали ежиком, никаких проплешин, признака слабости. Р. У. тогда поглядывал на нее (как ей помнится) с каким-то непонятным желанием, как человек, провожающий глазами то, что он потерял.

Разумеется, между Лорен и Р. У. не было (в строгом, объективном смысле) ничего. Они друг к другу даже не прикасались, если не считать коротких рукопожатий, сопровождавшихся улыбками и перехваченным дыханием.

Р. У. не понимал, как могли отвергнуть его «самого блестящего ученика» колледжи, в которые тот так хотел поступить и куда Р. У. дал ему рекомендации? Ведь его оценки в аттестате и на вступительных экзаменах были выше, чем у других, которых приняли. Может, недостаточно похвалил его в своих рекомендациях?

Лорен отозвалась со всей симпатией. Да, очень печально. Настоящая загадка. Ничего нельзя понять.

Она, конечно, мало что смыслит в кибербуллинге и киберпреступлениях, но, может, кто-то в классе, какой-то конкурент «подчистил» его оценки?

Эта мысль не приходила Р. У. в голову.

– Вы хотите сказать, что кто-то хакнул школьный компьютер?

– Ну, если существует такое словечко. В компьютерных делах я полный профан и далека от этого сленга.

Из собственных интересов Лорен поддерживала миф о том, что она такой старомодный администратор в стиле «ручного управления», мало что понимающая в изощренных компьютерных вопросах. Она противник электронных девайсов, считали ее коллеги, поэтому на совещаниях так добросовестно делает шариковой ручкой пометки в своем блокноте.

Лорен ему тогда от чистого сердца предложила:

– Мы могли бы нанять компьютерного эксперта. Дать ему список «подозрительных личностей». В прошлом году в выпускном классе обнаружилось несколько таких хулиганов. Если в нашей школе совершено киберпреступление, жертвой которого стал ваш ученик, это надо расследовать.

Р. У. посмотрел на нее во все глаза. Вот уж точно не ожидал от нее подобной реакции.

– Но мы ведь не хотим подвести под подозрение невинных людей. «Составление списков» – дело рискованное. В век интернета слухи распространяются со скоростью лесного пожара.

– Наверно, вы правы. Боюсь, что от интернета я тоже очень далека.

– Для молодежи интернет может стать настоящим адом. Если у взрослых с ним возникают серьезные проблемы, то подростков он порой доводит до самоубийства.

Лорен молча покачала головой. Самоубийство! Какой ужас.

Р. У. с печалью вспомнил о том, что у его ученика Рега Прайса в десятом классе обнаружили лимфому, но сейчас у него ремиссия и что парень много времени отдал драматическому кружку…

Этот Прайс пишется через i или у?

Испытывая угрызения совести, Лорен не могла вспомнить, как точно звали издевавшегося над ней тролля – Price? Pryce? Вдруг она перепутала двух Прайсов?

Нехорошо! Но уже ничего не исправишь.

Она сказала Р. У., что парень может прийти к ней в офис. Вместе с родителями. Если действительно была допущена несправедливость, то Лорен напишет письма в эти колледжи… Все это произносилось с озабоченностью в голосе и наивной верой, хотя (ясное дело) никакие приемные комиссии не станут рассматривать письма директора школы, пытающегося оспорить их решения.

От такого предложения Р. У. передернуло. Подобное вмешательство, сказал он, может бросить тень на их школу и будущих абитуриентов. Тем более если после первого курса Рег попытается перевестись в один из этих престижных колледжей.

Лорен слушала его и поражалась тому, как учителя беспокоит судьба чужого сына. До которого ей дела нет.

Р. У. считался очень хорошим учителем. Ребята им восхищались, его уважали. Ей даже стало его немного жаль. Облезлая овчарка, скорбный взгляд. Добренький, глупенький. Может, ей стоит позабыть обиды и начать с чистого листа?

Нет. Слишком поздно.

Никогда не забывать и никогда не прощать.

Она подняла глаза, но Р. У. уже ушел. Надо же, так тихо, что она даже не заметила.

Канун годовщины папиной смерти. Звонок от Тома. И черная пыль в ее легких, как раковая опухоль.

– Доктор Маккларен?.. Пожалуйста, простите… я не подглядывала за вами, клянусь!.. Просто услышала, как вы… вам нехорошо?

Айрис, лунообразная крашеная блондинка, говорила отрывисто, понизив голос, а Лорен непонимающе таращилась на свою секретаршу. (Она что, рыдала в голос? В, можно сказать, публичном месте – кабинете директора школы?)

К щекам прилила кровь. От стыда. Кто-нибудь еще ее плач слышал? Может, ее секретарша проболталась? И что они там говорят о ее дурацкой вязаной шапочке, под которой она скрывает проплешины? (Еще, не дай бог, судачат, что у нее выпадают волосы из-за химиотерапии.)

Но Лорен не спустила собак на секретаршу, как сделала бы раньше, в последнее время она не чувствовала себя так уверенно, все больше зависела от обслуживающего персонала, облегчавшего ее работу и как-то ее поддерживавшего. Айрис проявила участие, хотя с ее стороны было несколько заносчиво рекомендовать директору школы психотерапевта с неправдоподобной фамилией – Фут.

Лорен вежливо, но с прохладцей поблагодарила глупую женщину за заботу. Не посчитала нужным объяснять, что для дочери естественно «горевать» в таких обстоятельствах (годовщина смерти отца) и что не нужен ей психотерапевт, тем более с такой фамилией.

Ну не смешно? Обратиться к психотерапевту! И кому – Лорен Маккларен!

Ладно, ее медицинская страховка покрывает двенадцать визитов к аккредитованному психотерапевту, а также двенадцать сеансов физиотерапии в аккредитованной клинике. Скажу честно. Это единственная причина, почему я к вам пришла, доктор.

Пятница, ранний вечер. Она с трудом выкроила один час в своем плотном графике. (По выходным доктор Фут не принимала пациентов.)

И как понимать слово «доктор»? Как «врач» или как «доктор медицинских наук»?

Хорошо, что никто из близких ничего об этом не знает. Стыда не оберешься!

Особенно Беверли – она бы позлорадствовала, и Джессалин – она бы жутко разволновалась. И Том, в чьих глазах она бы сразу упала. И чопорная София – не ее это дело. И уж тем более Вирджил.

Слава богу, Уайти никогда не узнает.

Она видит: красивую сверкающую машину несет в сторону.

Обочина завалена битым стеклом и мусором.

Онемевшая нога лихорадочно нащупывает поталь… какая, к черту, поталь?… как это называется?

Педаль, вот. Дурацкий тормоз.

Она вздрагивает и просыпается. Господи!

Влетела на скорости сорок миль в час. В своей (дурацкой, постыдной) вязаной шапочке. Затормозила перед самой бетонной стеной, исписанной мерзкими подростковыми граффити.

Папочка, спаси меня. Мне страшно.

Поначалу простое любопытство. Праздный интерес.

Когда и с кем Марк Свенсон покидал здание школы. Иногда (и это ей нравилось) учитель английского, приятный молодой человек с волнистой блондинистой шевелюрой, выходил один – в куртке защитного цвета, отутюженных брюках и кроссовках, и бодрым шагом направлялся к своей машине в конце парковки. Иногда (это ей меньше нравилось) в компании с каким-нибудь школьником, то ли мальчиком, то ли девочкой, со спины не поймешь, Лорен же наблюдала из своего кабинета, прячась за спущенными жалюзи. А иногда (это ей совсем не нравилось) рядом с ним шла молодая учительница Одри Рабино, преподающая историю в девятых и десятых классах, и не просто шла, а словно дефилировала.

Одри, с торчащими зубами и влажными, как у лани, глазами. Слишком для него высокая, практически одного роста.

Началось это где-то в начале октября. Не тот случай, чтобы заносить в блокнот.

Она же не шпионит за преподавательским составом. Какое ей до всего этого дело?

С ней они держались вполне дружественно, еще бы! «Добрый день, доктор Маккларен», «Хорошего вечера, доктор Маккларен», «До завтра, доктор Маккларен!».

У некоторых это получалось искренне. У тех, кого она приняла на работу. Во время интервью они напоминали щенков, едящих из ее рук. Льнули к ее ногам, вертели хвостиками. Собачий взгляд, заискивающий. Полюбите меня, не будьте со мной жестокой. Я такой хороший.

Как ни странно, Одри Рабино ей сразу приглянулась. Невзрачная, угловатая, милая… чем ближе присматриваешься, тем симпатичнее кажется. Чуть более мягкая и чуть менее смекалистая версия самой Лорен, с торчащими зубами и нежными карими глазами. К тому же Одри Рабино открыто ею восхищалась, так что никаких обид.

Разумеется, каждый новый претендент на место учителя в хэммондской средней школе должен был обладать самыми высокими качествами, насколько муниципальным властям это было по карману. А дальше уже доктор Маккларен пускала в ход личные критерии, что облегчало выбор.

Но оставались старые кадры, просоленные в распрях, как огурцы в рассоле. Большинство из них относились нетерпимо к Лорен уже в силу самого ее существования. Кого-то ей удалось победить с помощью «собачьих подачек», но остальные даже не притворялись, что они ее не боятся и ненавидят.

Их лица при виде ее выдавали весь спектр чувств: Мы вам не доверяем, вы нам не нравитесь. А деваться некуда. Хорошего дня!

Но Марк Свенсон… ему-то она доверяла.

Поглядывает сквозь жалюзи за тем, как эта парочка легко движется в сторону парковки. В учительской столовой видела, как эти двое, сидя за одним столом, оживленно разговаривали и смеялись. Ее сердце словно сжали пинцетом.

Нет. Она не желает смотреть. Гордость – что-то вроде вдыхаемого сладкого хлороформа.

Да, я в порядке.

Да, у меня была нормальная неделя.

Да, я не теряю надежды.

К третьему сеансу глупые вопросы психотерапевта стали ее раздражать.

Она себе поклялась, что больше сюда не придет, хоть у нее в запасе еще девять сеансов, покрываемых медицинской страховкой.

Но… не потеряет ли она деньги, если уйдет раньше времени?

Уайти бы удивился. Его родная дочь, любимое дитя, можно сказать, его копия… посещает психотерапевта.

Ну, ничего серьезного. Это же не психиатр.

В кабинете Фут строгие запреты: нельзя трогать волосы, лицо, ресницы, покрасневшие жуткие ногти, которые она бездумно дергает.

Другие запреты: нельзя рассказывать этой настырной женщине ничего сугубо личного, что потом могло бы быть использовано против самой Лорен: что она уснула за рулем, шпионила за молодым учителем английского языка, перемывала косточки Р. У. и другим своим школьным врагам, не спит от навязчивых мыслей.

– Вы не хотите снять шапочку, Лорен? – деликатно попросила ее доктор Фут. – Пока вы в моем кабинете.

– Нет, – однозначно заявила она.

Лошадиная морда! Лорен ее даже немного жалко.

– Вы бы почувствовали себя комфортнее, Лорен. Давайте обсудим вашу трихотилломанию более открыто. И как мы можем вам помочь от нее избавиться.

– По крайней мере, эта болезнь не такая отталкивающая, как трихинеллез, – не без вызова хохотнула она.

Фут улыбнулась уголками рта:

– Лорен, вы уже второй раз так шутите.

– А вы уже три раза назвали меня «Лорен», доктор Фут.

Ее страшно злило, что эта лошадиная морда смеет называть ее по имени, как будто они подруги или коллеги.

– Извините. Вы желаете, чтобы я к вам обращалась «доктор Маккларен»?

– Если я из уважения не обращаюсь к вам по имени, то и вы не должны так делать.

Фут пробормотала извинения, в которых мнительная Лорен услышала скорее озадаченность, чем искренность.

– В конце концов, я не ребенок, не служанка и не ваша родственница.

Фут выслушала это точно зомби и не стала оспаривать.

– Я еще не стала вашей подругой. Пока.

Последняя фраза, кажется, поставила ее на место. Лорен испытала легкий трепет удовольствия.

Кто знает, может, она еще получит удовольствие от этих посиделок.

В последнее время она видела Одри Рабино слишком часто.

Слишком часто — в смысле, несколько раз в неделю и, как правило, случайно.

Молодая женщина слишком громко смеялась, обнажая десны. Она остригла свои грязно-каштановые волосы в попытке быть гламурной – ну полный провал. Носила массивные ожерелья. Будучи высокой, надевала туфли без каблуков. Держалась слишком обходительно, слащаво, еще и бедра широкие. На учительских совещаниях хохотала над глупыми шутками, чтобы подольститься к старшим коллегам. Ладно бы только это, так еще изображала интерес – явная уловка.

А помада на губах! Еще один провал. Все равно что накрасить губы лошади.

Рабино, увлеченно беседующая в коридоре с ученицами, вызывала у директрисы сильные подозрения. О чем они там шушукаются?

Но еще хуже – Марк Свенсон и Рабино, идущие после рабочего дня к парковке. Остановились возле ее машины, о чем-то увлеченно говорят. Что они там замышляют?

Надо мне купить бинокль, подумала расстроенная Лорен. И встроить чип, чтобы слышать их голоса на расстоянии.

Хотя ей, конечно, плевать. Уж ей-то точно.

Звонок от Беверли.

Оставила истерическую запись, на которую у Лорен нет никакого желания отвечать.

Лорен! Вчера они решили прокатиться на папиной байдарке.

На нашей байдарке!

По озеру, на нашей байдарке.

Вдвоем.

Ты можешь себе представить – мама в байдарке!

(Пауза. Беверли тяжело дышит.)

Их видели соседи. Мне так стыдно!

Мне позвонила Минни Холдрон: «Беверли, никак твоя мать катается по озеру на байдарке вместе с рабочим, который стрижет газон. Мы подумали, что ты должна знать. И она сделала себе новую прическу, заплела косу и стала похожа на индианку».

Сюрприз: Марк Свенсон таки собирается в ноябре на конференцию в Олбани, и, когда Лорен как бы невзначай заговорила о том, что пока не знает, как туда добираться, он (простодушно?) заметил: мол, кое-кто из коллег думает составить ему компанию и он надеется, что они смогут поместиться в его машине.

В ее реакции прозвучало удивление и разочарование: «Вот как. И кто же они?»

(Зачем она спросила? Какое, казалось бы, до этого есть дело Лорен Маккларен?)

Просто коллеги, учителя английского языка. Естественно, она их всех знала, и ей оставалось только изобразить подобие энтузиазма: Прекрасно. Профессиональные конференции важны для вашей карьеры.

Она рассталась с ним, улыбаясь, даже испытав облегчение. О чем бы она говорила несколько часов с молоденьким учителем, сидя с ним вдвоем в машине?

Кажется, мне просто все обрыдло. Нет никого, кто был бы достоин моей любви и кто полюбил бы меня в ответ.

Чешется голова. Чешутся веки. Чешутся кутикулы.

Поздний вечер. Мозг гиперактивен.

Она гонит от себя мысли о Марке Свенсоне.

Об Одри Рабино. (Которая, если стала любовницей Марка, скорее всего, поедет на конференцию в Олбани, где будет сидеть среди зрителей и пялиться на него влюбленными глазами… поедет в его машине, бок о бок с его друзьями. Но как может Лорен влезать в такие мелкие подробности!)

Она решила, что пропустит эту конференцию. Бог с ней. Есть конференции и поважнее.

О том, чтобы выпить, она не думает. Из старших сестер Маккларен она-то как раз непьющая.

Привет, Том! Давно тебя не слышно. Как продвигается судебная тяжба? Или мне не стоит спрашивать? (Пауза.) А как насчет твоей встречи с… как его… Рамиресом? Вы уже договорились? Заключили сделку, чтобы он отстал от нашей пришибленной матери? (Пауза.) Наверно, нет, раз не звонишь. (Пауза.) Недавно мне звонила Бев и сказала, что маму и Рамиреса соседи видели катающимися по озеру на нашей байдарке… Надеюсь, то был кубинец-коммунист, а то соседи решили, что это один из рабочих, которые стригут наш газон. (Пауза.) Она теперь заплетает косу, как индианка. (Пауза.)

Боже мой, Том. Что бы подумал наш отец!

Ужасные новости! Дробью в сердце.

Департамент образования штата Нью-Йорк выпустил последний рейтинг по итогам 2010/11 учебного года. Средняя школа Северного Хэммонда теперь тридцать третья, а год назад была двадцать восьмой.

Тридцать третья! Как такое возможно? Несмотря на героические усилия Лорен, не только не поднялась, а еще и упала.

Лорен в шоке укрылась в своем офисе, предупредив секретаршу, чтобы ее не беспокоили.

Она задумалась: Не из-за того ли, что тролли не поступили в хорошие колледжи? Не могло ли это повредить нашей репутации?

Нет. Конечно нет. Это же такая мелочь. Должна быть серьезнее причина.

Тогда дело в ней самой.

Ты подставила под удар школу. Свою репутацию.

Но правды никто не узнает. Даже не догадается. Больше такое не повторится. Она перестала набирать в компьютере Лорен Маккларен, директор, снова и снова. Перестала приходить в ужас и отшатываться от увиденного, как человек, откинувший большой камень и обнаруживший под ним среди ползающих жуков и червяков крошечное безволосое существо с твоим лицом в миниатюре.

Она настроилась презрительно хмыкать, однако, оказавшись в «Повстанческой художественной галерее Чатоквы», вынуждена была признать, что фотографии Хьюго Мартинеса, вывешенные на грязновато-белых стенах, ее впечатляют.

Она погуглила «Мартинеса». Латиноамериканского любовника ее матери.

(Хотя кто сказал, что они любовники? Может, просто романтические друзья? С точки зрения Лорен, разница принципиальная.)

Она с удивлением обнаружила, что Мартинес – состоявшийся человек, поэт, фотограф, преподаватель, «общественный активист» (понимай как знаешь), родился в Ньюарке, Нью-Джерси, в 1952 году, а следовательно, гражданин США.

Не кубинец! Лорен почувствовала себя обманутой.

Отец Хьюго Мартинеса эмигрировал из Сан-Хуана, Пуэрто-Рико. Мать – американка. Они проживали в Нью-Йорке и в Нью-Джерси, оба уже умерли. Лорен удивилась тому, что Хьюго Мартинес нормальный – и даже цивилизованный – человек с длинным послужным списком: стихи, журнальные публикации, книги. Выставки фотографий по всему штату. Поэт-лауреат западной части штата Нью-Йорк, 1998–1999. Был поэтом-резидентом в Корнеллском университете. Награды, гранты. Соучредитель «Повстанческой художественной галереи Чатоквы» (какое дурацкое слово – «повстанческий»!), а также загадочного Министерства освободителей.

Большинство фотографий – черно-белые уличные портреты, сделанные в разных заморских городах. Очень уж много печальных лиц, необычных, ни на кого не похожих, крупным планом, люди в особых нарядах, на фоне местной архитектуры – на то, чтобы разглядывать каждую, у Лорен не было времени. В своем дерганом состоянии она спешила обойти галерею, не имевшую окон. Главная мысль – чтобы пальцы сами не полезли под вязаную шапочку и не стали выдергивать волосы – отвлекала от экспозиции. Она обратила внимание на цены: каждая фотография – триста долларов. Совсем обнаглел. Она уже прокручивала в голове то, что скажет Беверли и Тому: Этот Мартинес слишком высокого мнения о себе. Явно переоценивает! Под конец она увидела фотографию автора – совершенно не таким она его себе представляла. Почему-то ей казалось, что он должен напоминать старого рабочего по имени Марко (фамилию забыла), который стриг их газон еще при Уайти; правда, он был итальянцем.

У этого Мартинеса очень темные цепкие глаза, кожа теплого кофейного оттенка, скуластое индейское лицо с орлиным носом, морщины на щеках и вокруг глаз. Густые волосы зачесаны назад таким петушиным гребешком. Крестьянская с виду белая рубаха из тонкой ткани вроде муслина расстегнута на груди. На шее золотая цепочка. Темные глаза – как омуты. Лорен уже подмывало хмыкнуть, но не получилось.

Откровенная сексуальность, вызывающее мужское начало.

Это любовник их матери? Обалдеть.

Что бы подумал Уайти! Его душа оцепенела бы при одном взгляде на этого Хьюго Мартинеса.

Если они с матерью поженятся, то он станет ее отчимом. От этой мысли Лорен содрогнулась.

«Повстанческая художественная галерея» расположилась в помещении бывшего супермаркета на ничейной земле в восточной части Хэммонда. Это место не назовешь ни городским, ни загородным, такой бесхозный заброшенный участок, примыкающий к заколоченному досками железнодорожному депо. Из трещин на тротуаре повылезали побеги. А при этом на задах детсада шумно развлекаются малыши. И вот это соучредил Хьюго Мартинес? До уровня «Маккларен инкорпорейтед» как-то недотягивает. Владелицей галереи оказалась ровесница Лорен с мелированными, в лиловую полоску волосами до бедер, в индейском одеянии до лодыжек. В носу и левой брови серебряные колечки. На костлявых руках побрякивают браслеты. Само появление Лорен в абсолютно пустом помещении и брошенная ею реплика «Очень интересно» явно порадовали владелицу.

– О да. Хьюго Мартинес не просто «интересный», берите выше.

– Вы знаете фотографа? Лично?

Женщина рассмеялась. Лорен готова была поклясться, что ее обветренное лицо покрыл румянец.

– Хьюго знают все.

– И что о нем известно?

– Что он… Хьюго.

– Его уважают? Его любят?

– Да, конечно. Хьюго – один из самых успешных фотографов Хэммонда. Он получил… вот-вот получит… международное признание.

Лорен это обязательно процитирует: Он получил… вот-вот получит… международное признание.

– Но я вижу, что его фотографии не очень-то продаются. Судя по красным точечкам на стене…

Из примерно трех десятков фотографий ушли только шесть.

– Ну… я уверена, что копии уже разошлись. Это ведь не самые последние работы. У нас маленький кооператив… покупатели здесь редкость.

Кажется, приязни к посетительнице у женщины с мелированными волосами немного поубавилось, хотя никакой враждебности или насмешки она не выказывала.

– Вы местная, мадам? Если вы живете здесь, то могли слышать о Хьюго Мартинесе.

– Местная? Нет, что вы.

– Вы репортер? Или критик?

– Нет. Мне просто интересно.

– Интерес к фотографиям?

Лорен задумалась. Сказать «да» – значит подвергнуть себя риску что-нибудь приобрести, а сказать «нет» – значит грубо оборвать разговор.

– Мне интересно искусство в целом. – В ней поднималась волна, связанная с надеждой, вызовом самой себе. – Мне интересна жизнь.

Лорен задержалась, словно обдумывая, какие работы купить. И даже спросила, можно ли оплатить кредитной карточкой, на что длинноволосая ответила: «Да, конечно». Но тут выяснилось, что в бумажнике нет кредитки, как нет и трехсот долларов наличными.

– Извините! Как-нибудь в другой раз.

Она с улыбкой покинула галерею. И остаток дня чувствовала себя превосходно.

Он похож на Че Гевару. Этот Мартинес, с которым встречается мама.

Че… кто?

Че Гевара. Я о мужчине, который видится с мамой.

О кубинце?

Вообще-то, он пуэрториканец.

Какая разница? Разве это не Карибский бассейн?

Он похож на Че Гевару, коммуниста-революционера, вот о чем я тебе говорю.

Кто на кого похож?

Беверли, черт тебя подери! Ты что, никогда не слышала о Че Геваре, знаменитом аргентинском герое-революционере?

Аргентинском? Значит, этот тоже из Аргентины?

Я тебе уже сказала: он из Пуэрто-Рико, это часть американской территории.

Какое это все имеет отношение к человеку, о котором мы говорим?

Я пытаюсь тебе объяснить, что мамин друг, Мартинес, похож на Че Гевару, только усы у него побольше и он постарше… то есть старше, чем Че Гевара на фотографиях.

Лорен… ты что, с ним встречалась?

Да нет же! Господи. Я этого не говорила. Бев, ты пьяная?

Это ты пьяная! Что ты мне звонишь в такое позднее время и устраиваешь идиотские разборки?

Вообще-то, ты мне позвонила, а я перезваниваю. Ты оставила с десяток записей на автоответчике, и я стараюсь быть вежливой.

Пошла ты знаешь куда со своей вежливостью.

Бев, пожалуйста. Я пытаюсь с тобой поговорить…

Ты как ядовитый плющ. После этого я вся покрыта сыпью.

Послушай… Мартинес не такой, каким мы его себе представляли. Может, ему и нужны мамины деньги или ее социальный статус, но у него точно есть своя карьера. И репутация.

Ты с ним встречалась?

Нет! Я же тебе только что сказала.

Но ты его видела? Своими глазами?

Я сходила на выставку его фотографий в Ист-Сайде. Видела его собственные фото в захудалой галерее под названием «Повстанческое искусство».

Что ты там делала?

Я же говорю: пошла посмотреть его выставку. Ты можешь выключить чертов телевизор?

Лорен, тебе удалось узнать? Они любовники?

Я спросила у Вирджила. Он единственный, кто хоть что-то знает, но он, черт бы его подрал, отказывается обсуждать дела нашей матери.

Он друг Монтереса…

Мартинеса. Нет, они не друзья. Мы можем приехать к матери и спросить ее в лоб, что происходит…

Но… что, если и он там окажется?

Еще лучше. Заодно и познакомимся.

Нет. Я пока не готова.

Не говори глупостей. Мы должны поговорить с мамой… по душам.

Разве Том не обещал поговорить с Монтересом? Предложить ему деньги, чтобы он свалил?

Забудь про Тома. Ты, что ли, его не знаешь? «Я этим займусь». Ага. Ни разу мне не позвонил.

Но… о господи… я не могу задавать маме такие вопросы, Лорен.

Тебе проще, ты замужняя.

При чем тут это?

Ну не знаю… вы обе рожали.

Что ты несешь?

Послушай, я ни о чем не могу ее спрашивать. Только ее расстрою.

Я тоже.

Но она должна знать правду. Мы ведь желаем ей счастья…

Да? Ты в этом уверена?

А разве нет?

И снова ее поблескивающий сталью «сааб» пересекает три полосы на автостраде Хенникотт под какофонию клаксонов, воистину Gütterdämmerung…[39]

Нет! Дайте мне еще пожить.

Бали. Новая Зеландия. Тихоокеанские круизы.

Куда-нибудь уехать. Как можно скорее.

Переработка. Стресс. Неотпускающее давление.

Даже Фут согласилась, что Лорен нужно отдохнуть от школы. (И заодно от нее.)

То, что произошло в кабинете директрисы, не было спланировано. Ни с того ни с сего она вызвала к себе молодого учителя английского языка с волнистой песочного цвета копной волос и поздравила с успехом на конференции:

– Марк, мои источники рассказывают мне много хорошего о вашем выступлении в Олбани. «Ярко, четко, убедительно. Всех очаровал».

Покраснев, как мальчишка, Марк Свенсон поблагодарил Лорен за то, что она остановила свой выбор на нем. Для него это большая честь.

Завязалась непринужденная беседа. Лорен мастерски давала понять своим фаворитам, что они ей ровня… почти. Такая прямота и дружеские манеры, что у собеседников не могла даже зародиться мысль: эта женщина их водит за нос, это все уловки.

Как все администраторы, Лорен знала: если обстоятельства позволяют, стоит поздравить подчиненного с успехом, сколь бы незначительным ни было его достижение и каким бы глупым и тщеславным он ни выглядел, принимая банальную похвалу, как в данном случае этот молодой человек, которому хотелось верить, что его участие в конференции оставило важный след.

Глаза преданные, как у собаки, и по-собачьи светятся благодарностью, словно из них солнце светит… А Лорен, обнаружившая столько великодушия, казалась себе самой добротой, а вовсе не злобной, озабоченной и жалкой. (Главное, не лезть беспокойными пальцами в волосы. Не ковыряться в кутикулах коротко остриженных ногтей. Не расчесывать украдкой сыпь в локтевом сгибе.)

Вдруг, как бы случайно, она сменила тему:

– Марк, знаете, мы тут с приятельницей задумали путешествие на Бали и в Новую Зеландию… во время рождественских каникул. У нее неожиданно все сорвалось, и ей даже не хотят возвращать деньги за перелет и круиз… И я подумала… может, кого-то другого заинтересует это путешествие… с хорошей скидкой. Вы никого не знаете?

Она ждет ответа. Сердце колотится как ненормальное! На нее устремлены теплые блестящие глаза терьера.

– Я… даже не знаю, доктор Маккларен… то есть… мне надо…

Уклончив. Смущен. Отводит взгляд.

Что я несу! Папа, помоги мне, бога ради.

– Я спрошу… да, конечно…

– Может… – Она делает паузу. – Может, этот круиз заинтересует вас? Вы могли бы получить скидку… Бали – это такая красота, а Новая Зеландия… здесь так холодно, а там лето… У меня в компьютере открыт веб-сайт туристической компании. Если хотите взглянуть…

Марк Свенсон застыл. Лорен видит, как он дышит – ноздри раздуваются, сжимаются. Ему явно неловко. Выдавливает из себя улыбку, скорее детскую. Он зашел в ее офис, как она просила, после уроков, во время паузы перед встречей с ребятами, готовящими выпускной альбом. Он выступает консультантом.

Понятно со всей очевидностью, что Марк Свенсон не горит желанием лететь на Бали, хотя она предполагала обратное.

Он не желает составить тебе компанию. С какой стати!

О чем ты думала? Ему двадцать семь, а тебе тридцать шесть. Ты для него не женщина, а директриса, доктор Маккларен. Зачем ты так себя унижаешь?

Марк повторяет, что он подумает. Может, кто-нибудь…

Эта ничего не выражающая интонация ясно показывает, что он шокирован и дезориентирован ее предложением.

Уж не истолковал ли он его как сексуальное? От одной этой мысли Лорен охватывает ярость.

Она резко с ним прощается, обнажив зубы в пренебрежительной улыбке. А вдогонку бросает, как рыбак – крючок с наживкой:

– Еще раз мои поздравления, Марк!

После его ухода она с ужасом обнаруживает намотанный на два пальца клок волос с окровавленными корешками. Свежую ранку на голове дергает от боли.

Внутренний протест: физическая боль, гудящая голова, тоска – все это давно стало штампом. Собственная смерть ей когда-нибудь покажется будничным событием. Букварем для первоклашек.

Я не способна любить. Какая скучища.

Да, я в порядке.

Да, у меня была нормальная неделя.

Мне не о чем рассказывать.

Единственная новость – я решила съездить в круиз на Бали и в Новую Зеландию во время рождественских каникул.

Да, одна.

Нет, я никого с собой не приглашала.

Только мать, которая после смерти мужа ведет себя странно.

Да, у них с матерью близкие отношения, но не «близкие-близкие».

У нее прекрасная связь с матерью.

И такая же была с покойным отцом.

Нет, я не плачу.

Украдкой, под столом, ковыряет большой палец, чтобы Фут не видела.

– Я беспокоюсь о матери, как и мои брат и сестра. От одиночества она может сделать что-нибудь непредсказуемое, и это причинит боль ей и другим людям.

– Например?

– Она «встречается» с мужчиной, которого никто не знает, не из ее круга. Понятно, что нас это беспокоит.

– Ваша мать знает о ваших чувствах?

– О да. Я уверена. Но ей это безразлично.

– Ваши принципиальные возражения против этого мужчины?

– Он… я же говорю, это не ее тип. Он другой этнической принадлежности… латинос.

– Латинос!

Фут смеется над ней? Лорен старалась не сверлить ее взглядом.

– Он из низов. Рабочий класс. Мы опасаемся, что он погнался за материнскими деньгами.

– Он знает о ваших чувствах? Вы с ним говорили?

– Нет, конечно! Мы не хотели его признавать. Пожалуй, так. Мы надеялись, что он сам исчезнет.

– Мать догадывается о ваших переживаниях?

– Трудно сказать. У нее отсутствует реалистический подход.

– Что вы в это вкладываете?

– Мама видит в людях только хорошее. Или вообще ничего не видит. Она очень добрая. И мы сильно расстраиваемся, годами наблюдая за тем, как посторонние люди злоупотребляют ее добротой.

– Например?

Лорен прикусила нижнюю губу. Беверли вечно попрекала ее тем, что она злоупотребляет материнской добротой. Кто бы говорил! Беверли и Вирджил – вот главные манипуляторы.

– Я не хочу обсуждать мою мать, доктор Фут. Для меня это больная тема.

– Я вижу. У вас лицо… скривилось…

– Мы опасаемся, что у мамы случится нервный срыв. Речь идет о ее психической дееспособности, ее «полномочиях»…

– Болезненный вопрос, соглашусь с вами. Сколько лет вашей матери?

– Где-то… шестьдесят пять.

– Шестьдесят пять? Так она еще не старая.

– Она хрупкая. Эмоционально и физически. Мой брат особенно озабочен… если этот «друг» вторгнется в ее жизнь…

– Вы заговорили о ее «полномочиях»…

– Извините, повторюсь, я не хочу обсуждать мою мать. Она была воспитана… милосердной. И очень женственной. Выйти замуж, быть обожаемой супругой. Мы с ней полные противоположности. Она готова всех простить… в отличие от меня. Я стараюсь придерживаться стандартов. – Лорен умолкла, дыхание сделалось прерывистым. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не разодрать еще больше кутикулу на пальце.

– Речь о моральных или профессиональных стандартах?

– Доктор Фут, неделю назад вы попросили, чтобы я попробовала оценить себя через мои взаимоотношения с другими людьми. Я много размышляла и пришла к выводу… все мои проблемы связаны с тем, что я… перфекционистка.

Ну вот. Проговорила. Наконец-то.

Но Фут, прямолинейно мыслящий психотерапевт с лошадиной мордой, вместо того чтобы над этим задуматься, попросила ее «развить» данное утверждение.

Развить. Но это невозможно! Ей бы пришлось изложить всю свою жизнь.

– А вы попробуйте, – побуждала ее врач.

Лорен заговорила не сразу и как-то неуверенно.

– Я забочусь о других, даже когда они не заботятся обо мне. Я всегда была «ответственным» ребенком, хотя и не самой старшей, третьей по счету. От меня, как от самой умной, ждали больше, чем от других, что потом признал мой отец. «Лоренка, я люблю твоих братьев и сестер. Но в моем сердце ты занимаешь особое место, как тебе наверняка известно».

Лорен вытерла слезы. Ну что эта Фут так на нее уставилась!

– А как вы, «перфекционистка», видите свои отношения с учителями?

– Я… я… жду от них максимума, на что они способны… как и от себя…

Голос ее дрожал. Бежать отсюда и никогда не возвращаться!

– На мне лежит проклятье. Я никогда не бываю довольна сделанным, потому что это… это… несовершенно.

Наигранно-участливым голосом Фут произнесла:

– Вы же слышали поговорку, Лорен: «Лучшее – враг хорошего».

Лучшее – враг хорошего. Ей эта так называемая поговорка неизвестна.

– Как будто фраза из печеньки с предсказанием.

– За этой дзенской простотой скрывается глубокая мудрость.

– По-моему, за ней скрывается критика. В мой адрес.

– В ваш адрес, Лорен? Как я могу критиковать вас?

Фут, казалось, говорит от чистого сердца, абсолютно искренне… или с обескураживающей иронией. Поди догадайся.

– Извините, еще раз: я для вас «доктор Маккларен», а не «Лорен». Прошу обращаться ко мне с такой же вежливостью, с какой я обращаюсь к вам, доктор Фут.

– Да, конечно. Извините, доктор Маккларен.

(Кажется, она давится от смеха? Точно, у нее трясутся плечи.)

– Это наш… последний сеанс, доктор.

– Вот как? – Фут изобразила удивление.

– Да. Я прошла уже восемь сеансов и считаю, что это более чем достаточно.

Фут (возможно) не выдергивает ресницы, но они у нее редкие, а совиные глаза смотрят на тебя открыто и немилосердно.

– Мне грустно это слышать, Лорен… то есть доктор Маккларен. Мне казалось, у нас наметился прогресс.

– Мне так не кажется.

– Да? Разве трихотилломания не поставлена более-менее под контроль? И навязчивые мысли?

– У меня нет «навязчивых мыслей»! Кто вам такое сказал?

На этот выпад у Фут не было готового ответа. Она помрачнела, столкнувшись с явным недовольством пациентки.

– Я не согласна, что трихотилломания поставлена под контроль. Просто позывы переключились на другие части тела. – Лорен взяла паузу, чтобы обвинение дошло до адресата. И затем продолжила: – Я с самого начала не считала, что со мной что-то не так. А к вам я пришла только потому… – она мысленно поискала еще один подходящий выпад, – что моя медицинская страховка покрывает двенадцать сеансов терапии.

Хотя врача ее слова (очевидно) задели, Фут вымучила из себя улыбку. Сердце у Лорен скакало, как посаженная в клетку лягушка. Пожалуй, ей будет не хватать этих еженедельных пятничных сеансов, какими бы скучными и бесполезными они ни выглядели.

– Мой отец, Джон Эрл Маккларен, был человек самодостаточный. Его бы повергло в шок, оскорбило бы до глубины души известие, что дочь, так похожая на него, опустилась до того, что ходит к… – Лорен рылась в мозгу в поисках точного слова, как бомж роется в мусорном баке, а в ее взгляде читались скрупулезность и омерзение, – к специалисту по психическим заболеваниям.

– Понятно.

– Папа нас учил быть независимыми. Прививал нам такие качества, как выносливость и стоицизм. В противоположность жалости к себе. А что такое терапия, как не жалость к себе.

– Это зависит от индивидуального взгляда. Кто-то думает так.

Стратегия Фут: делать вид, что разглядывает проблему под разными углами. Такая пародия на человека разумного.

– Терапия – это все равно что поплакаться в жилетку…

– Наверное, вы правы, доктор Маккларен. Не все готовы плакаться в жилетку.

Лорен посмеялась. Вот уж кто точно не готов!

Силой обстоятельств Фут стала ей своего рода подругой. Не близкой подружкой, а скорее символической жилеткой, на которую можно выплеснуть всю ненависть и отчаяние.

Ах, папа. Почему ты оставил меня ни с чем?

Пора уходить. Бежать. Лорен подхватила сумочку и уже на выходе развернулась, чтобы бросить «Скатертью дорожка!», но вместо этого из нее вырвалось нечто непредсказуемое:

– Мой отец умер внезапно, как будто принял такое решение. И оставил дверь открытой. Словно ждет, когда мы последуем за ним.

Зад «сааба» мотнуло, передний бампер вдавило в бетонную стену, ее голова дернулась вперед. Что-то грохнуло – она подумала, разлетелось ветровое стекло, но это сработала подушка безопасности. Запах горячего паленого воздуха с кислотным оттенком. О-о-о! Она застыла, гадая, какие кости целы. Вообще жива ли. И почему.

Она послала ему мейл. Для ясности.

Марк, одна моя подруга готова отправиться в круиз на Бали. Так что не надо спрашивать у ваших друзей. Спасибо! Всего хорошего, Лорен Мак.

Вот и все. Поставлена точка!

Вот только в последующие дни и недели, куда бы она ни бросила взгляд, всюду обнаруживалась эта парочка – Марк Свенсон и эта фифа Рабино.

Не только в школе. Не только на парковке, или в учительской столовке, или (фу!) перешептывающиеся, пока их ученики заполняют аудиторию, – везде: в городском кафе, в торговом центре, в очереди перед кинотеатром. Они были так заняты собой, что не замечали тайной наблюдательницы, но однажды, в молле, все-таки заметили ее и радостно помахали: «Хей, доктор Маккларен!», что Лорен сочла хамским вызовом. А когда она прошла мимо, они наверняка над ней потешались.

Что он в этой Рабино нашел? Каланча с покатыми плечами, нескладная и некрасивая. Часто губы не накрашены, и рот напоминает бесцветного слизня.

Она же тебя опустит до себя, Марк. Уже опустила.

Что скажут ученики! Их это должно шокировать, деморализовывать.

В интернете тролли-подростки не знали жалости. Единственное, что их волновало, – это секс, его отклонения и нелепости. А когда сексом занимались взрослые, вроде их учителей, ими это воспринималось как нечто похабное и непростительное.

«Мужчины дураки. Они думают гениталиями. Даже самые умные». (Кто это сказал? – подумала Лорен. Уж не я ли и сказала, будучи не в духе?)

В конце концов она не выдержала. Вызвала Марка Свенсона в кабинет.

На этот раз молодой учитель выглядел настороженным, как загнанный зверь. От его мальчишеской улыбки не осталось и следа. С некоторым удовлетворением Лорен про себя отметила, что лоб его чем-то испачкан, а брюки защитного цвета помяты. Хотя, если верить доходившим до нее слухам, «мистер Свенсон» по-прежнему оставался популярным учителем и консультантом-энтузиастом школьного ежегодника, у Лорен зародились сомнения в справедливости подобных оценок и того, что называется расплывчатым словом «характер».

По окончании прошлого учебного года она дала Марку Свенсону высокую оценку. В этом году у нее могут возникнуть вопросы, а уж в том, как она оценит работу Одри Рабино, сомневаться не приходилось. Собственно, до конца учебного года еще далеко, а Лорен уже набросала скупую и безжалостную характеристику нахальной учительницы истории.

Она начала серьезным тоном, без упреков, без придирок, с озабоченностью, свойственной другу: догадывается ли Марк, почему его вызвали? Он отрицательно покачал головой, и тогда она сказала:

– Я испытываю неловкость, Марк. Мне бы не хотелось поднимать эту тему. Но к сожалению, до меня доходят слухи, что вас часто видят вместе с некой молодой женщиной, учительницей истории, и многие люди испытывают чувство неловкости. Наши общие коллеги выражают озабоченность, которую я разделяю, что школьники, видящие вас вместе, «отпускают комментарии»… вы сами можете догадаться, какого рода. Наши ученики позволяют себе всякие вольности в сексуальных вопросах, порой довольно подлые.

Словно делясь конфиденциальной информацией, Лорен понизила голос, который слегка дрожал. У Марка Свенсона было такое лицо, словно директриса уже перегнулась через стол и сейчас влепит ему пощечину. Лорен даже стало его немного жалко.

– Кто говорит и что именно? Про меня и Одри?

– Самые разные люди. Ваши коллеги, ваши ученики.

– О господи. Не знаю, что и думать…

– Это нарушение внутренних правил – встречаться с коллегой. Нехорошо. Понятно, что это вызовет разговоры. Породит шутки.

– Шутки? Но почему? Мы с Одри просто…

– Как я уже сказала, встречаться с коллегой нехорошо. Это недальновидно и с вашей, и с ее стороны. Буду с вами откровенна, Марк. Ваши коллеги считают, что Одри Рабино умаляет вас в глазах окружающих. Она не ваш тип.

– Что? Это уже чересчур!

– Но люди так говорят. Люди, чье мнение вы уважаете, ваши коллеги, которым небезразлична ваша репутация.

– Но кто может такое говорить про Одри? Она такая милая… ее все любят. Что плохого в том, чтобы с ней дружить… встречаться…

– Вы с ней спите?

Марк уставился на директрису, словно потеряв дар речи.

– Так говорят, Марк. Прежде всего подростки.

Марк, огорошенный, не знал, как ответить, просто пробормотал, что ему лучше уйти, этот разговор для него неприятен…

– Еще бы! – с горячностью воскликнула Лорен. – Для меня тоже. Почему я вас и пригласила.

– Такие вопросы… мне кажется, это… непозволительно, доктор Маккларен. Моя частная жизнь, и вы не имеете права…

– В ваших интересах, Марк. Я завела этот неприятный разговор исключительно в ваших интересах, поскольку, кажется, вы ослеплены… сексуально озабочены упомянутой женщиной.

– Но это же просто смешно. Нет ничего плохого в том, что мы с Одри видимся… не важно как…

– Включите здравый смысл, я вас прошу. Вы на два года старше, чем Рабино. В ваших отношениях могут усмотреть принудительный характер.

– Принудительный? Каким образом? Одри не моя ученица и не член администрации. Она такой же штатный преподаватель, как и я. Я не могу ни к чему ее принудить. Она мой близкий друг.

Мой близкий друг — прозвучало настолько жалко, что вызвало у Лорен дополнительное раздражение. У него есть хоть какое-то чувство гордости?

– Марк, это просто недальновидно с вашей и с ее стороны – так себя вести на публике. Подростков нельзя обмануть, они все видят.

– И что же они видят? Мы с Одри…

– «Мы с Одри» – вот и ответ. В этом вся проблема.

– Доктор Маккларен, я чего-то не понимаю. Мы с Одри часто видимся, но в основном не в стенах школы. Мы вместе проводим вечера. За нами, я уверен, никто не наблюдает…

– Неправда! Вы себя ведете как два эксгибициониста. Многие наблюдают, и им это не нравится.

– Вы же это не серьезно, доктор Маккларен?

– Не серьезно? Вы это мне?!

Лорен ударила ладонью по столу. Она пришла в ярость от его показной наивности.

Но молодой человек, раскрасневшийся от негодования, гнул свое: а как насчет двух супружеских пар среди учительского состава? Они с Одри пока не женаты, но вскоре могут обручиться.

Могут обручиться. Это неприемлемо. Лорен соображала на ходу. Следует разорвать контракты с ними обоими.

Или лучше так: предложить Марку Свенсону, что если он продолжит встречаться с Рабино, то контракт с ним будет расторгнут. А с ней разорвать в любом случае.

Какая постыдная защита: показывать пальцем на две супружеские пары! Мол, против них никто не возражает.

– Конечно никто не возражает, – раздраженно отреагировала Лорен. – Это пожилые люди, старше, чем родители учеников. Таких они считают занудами. И сексуальных фантазий эти пары у них не вызывают.

– Послушайте, я не могу отвечать за чьи-то сексуальные фантазии. Это же просто смешно!

– Это вы, Марк, выглядите смешным рядом с неподходящей женщиной. В нашей уютной теплице вы должны отдавать себе отчет в своих действиях.

Он прижал ладони к горящим щекам. Она видела, что взволнованный молодой человек хочет защищаться дальше, сказать в свою защиту нечто лицемерное, способное окончательно ее от него отвратить, но пока сдерживается. Он даже пошел на уступки, заявив, что они с Одри постараются поменьше пересекаться в стенах школы, если кого-то это так огорчает, но они уж точно не разорвут отношения из-за столь смехотворного повода.

– Хотите сказать, что вы в самом деле любите эту женщину? Но она вас недостойна, Марк. Неужели вы этого не понимаете?

Она задала нейтральный вопрос, желая услышать честный ответ. Но он вскочил на ноги, весь пылая от негодования. Лорен даже испугалась: сейчас ее ударит… но Марк Свенсон слишком умен, чтобы таким образом сразу получить увольнение, да еще и арест за физическое нападение.

– Я, пожалуй, пойду, – произнес он, заикаясь. – Пока не сказал лишнего, о чем потом пожалею.

На что получил ледяной ответ:

– Вы уже наговорили много лишнего, Марк. О чем еще пожалеете.

Она просыпается ноябрьским утром под дождь со снегом.

Мелкие льдинки стучат по стеклу.

Просыпается с ощущением своей никчемности.

Чернота в легких растекается по венам.

Что ты творишь? Тебе должно быть стыдно. Что бы сказал папа?

Почему ты не можешь что-то сделать для кого-то, вместо того чтобы ублажать исключительно себя?

Отливающий сталью «сааб» въезжает на автостраду. Видимость плохая. Ветровое стекло запотевает. Одна нога на педали газа, другая на педали тормоза. Периодически приходится притормаживать. Дорога обледенела. По ветровому стеклу струятся потоки воды, ледяные горошины стучат по крыше и по окнам.

Вместо Бали ты несешься в никуда.

Неожиданно машина пересекает одну за другой три полосы. Загудели клаксоны, водители в ярости. Она долбанулась головой во что-то твердое… руль? Она маленького роста, и подушка безопасности врезалась с чудовищной силой, чуть не сломав грудную клетку. Торс, шея, плечи, руки – один сплошной синяк.

Она жива? Мертва?

Рот наполняется кровью. Запах прогорклых тухлых костей. Дверцу заклинило, и она бы не сумела ее открыть, даже если бы хватало сил.

Все-таки жива. Кто-то зовет: Мэм. Мэм! Мимо в замедленном темпе проезжают машины. Дождь и град продолжаются. В глазах окружающих она – съежившееся тело неопределенного пола, возраста и цвета кожи в помятом автомобиле. Отдельные водители презрительно сигналят.

Ох, папа. Зачем ты меня снова позвал, если я тебе не нужна?

Рукопожатие

Об этом он никому не сказал. Некому говорить.

Он никому не доверял. И не собирался.

В том числе жене. Они отдалились. Хотя он и прежде не доверил бы Брук такой секрет.

Никому в семье. Даже сестрам, которые его к этому подталкивали; очень уж болтливы и горячны. Им нельзя доверять секреты.

И разумеется, матери.

Только отцу – они не отдалились друг от друга даже после его смерти.

Он часто откровенничал с Уайти в эти дни. Дома, где он жил один. В офисе, сидя за старым отцовским столом.

Ему нравилось засиживаться на работе, после того как все разошлись по домам. Еще выяснилось, что он не может, как планировал, уволить старую гвардию, доставшуюся ему от Уайти. И чем дольше эти сотрудники прослужили, тем невозможнее их уволить. Оставалась мрачная надежда на то, что это неизбежно произойдет само собой.

Но не только работа в компании «Маккларен инкорпорейтед» занимала все его мысли. Еще была судебная тяжба, вцепившаяся ему в горло своими клешнями вампира. И проблема Хьюго Мартинеса, которую, возможно, будет легче решить.

Он позвонил Мартинесу и представился:

– Том Маккларен. Старший сын Джессалин.

Ровным голосом, непринужденно, даже доброжелательно.

– Я думаю, вы понимаете, почему я вам звоню, Хьюго. Мне кажется, нам надо встретиться.

Хьюго. С легкой иронией в том, как он произнес это имя. Без враждебности или презрения. По возможности.

Голос Хьюго Мартинеса прозвучал удивленно, озадаченно.

Нет, он не понимал.

Том проигнорировал его ответ и предложил встретиться в «нейтральном» месте. Он назвал таверну на реке Чатокве, в которой не был уже много лет. Там его никто не узнает. Десять минут езды от ресторана «Брисбен».

Там есть открытая терраса, вспомнил Том.

После паузы его собеседник согласился. Интересно, сколько он будет туда добираться? Том провел небольшое исследование и выяснил, что Мартинес живет в Восточном Хэммонде, известном брошенными фермами, невозделанными полями и парочкой трейлерских парковок, но сохранилось и несколько живых ферм в окружении густых лесов, и там люди, желающие уединения, выстроили себе дома, невидимые с дороги, и украсили свою собственность табличками: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Договорились на восемь вечера.

Приехав точно к назначенному времени, Том обнаружил за столом на открытой террасе мужчину, не иначе как Хьюго Мартинеса. С террасы открывался вид на реку, в которой отражались огни с обоих берегов. Хьюго привстал и протянул руку со всей приязнью, но Том ответил жестом – дескать, не надо вставать, что избавило его от необходимости пожимать мужчине руку.

А про себя подумал: Все ты понимаешь.

Хьюго Мартинес покраснел от изумления, негодования и обиды, сжал челюсти, подавляя в себе улыбку, которой он привык встречать людей. А Том ничего не замечал. Лаконичен, без дураков, все под контролем. Выдвинул стул, сел и подозвал официанта.

Виски – Тому, пиво – Хьюго Мартинесу.

Перед этой встречей Том уже принял на грудь. Он последовал старому обычаю останавливаться по дороге в баре неподалеку от «Брисбена», где его все знали как сына Уайти Маккларена и продолжателя отцовского бизнеса.

Том откровенно и не слишком вежливо разглядывал собеседника. Вот, значит, как выглядит мужчина, который встречается с его матерью.

(Тому не хотелось вникать в то, что можно вкладывать в слово встречается. Его чувства к Джессалин настолько горячи, эмоционально заряжены, что часто он старался о ней вообще не думать.)

На вид Мартинесу, казалось, под шестьдесят или слегка за. Высокий, широкоплечий, с прямой спиной и повадками юноши, что раздражало Тома не меньше, чем его густые усы и темно-каштановые с серебристой проседью, волнистые космы до плеч. Почти черные глаза, густые брови, грубоватая кожа не такая темная, как ожидал Том. Черты лица не то латиноса, не то индейца.

Словно копируя его, Мартинес явился в белой рубашке с длинным рукавом и запонками. Но кое-что в этой рубашке не так: без воротничка. Каким нужно быть придурком, чтобы носить приличную дорогую хлопчатобумажную рубашку с запонками – и при этом без воротничка! Когда Том еще только приближался, Мартинес снял с головы широкополую шляпу и положил ее рядом с собой на стол, что вызвало у Тома дополнительное раздражение, как если бы Мартинес нагло поставил на столешницу сраный башмак, дабы занять больше места, чем ему принадлежало.

Виски сделал свое дело. Огонь, как от удара ятагана, прошелся по горлу, окатил сердце и спустился в кишки, дав ощущение энергии и физической крепости.

Без предисловий. В последнее время Том все чаще избегал светских бесед.

– Мы считаем, что вы не подходите нашей матери, – заявил он сразу в лоб. – Мы полагаем, что вы должны перестать с ней встречаться.

Лицо Хьюго Мартинеса скривилось так, будто Том дернул его за дурацкий ус.

Но он сумел взять себя в руки и спросил, кто эти «мы».

– Мы. Мои сестры. Мой брат. Вся наша родня.

В том, что это так, Том не сомневался. И Маккларены, кто в курсе, и родственники со стороны матери… а как иначе, все эту связь не одобряют, все озабочены судьбой Джессалин.

– Я… Мне очень жаль это слышать…

Вроде бы он говорил искренне, но при этом нервно улыбался, глядя на дерзкого и агрессивного собеседника, такого же высокого и крепкого, как он сам, только гораздо моложе.

– Но вы, Хьюго, не удивлены. Ведь так? – Том почти не скрывал своей враждебности.

Сам не ожидал, что так расстроится. Он недостаточно прорепетировал эту встречу, не представлял себе, какой будет реакция собеседника, что́ тот будет говорить. Продумал только собственные слова. Откуда-то из желудка поднималась волна тошноты, во рту появился привкус желчи.

– Мы считаем, что вы охотитесь за материнскими деньгами, Хьюго.

Это имя он произносил с презрением. Губы кривились, словно от жуткой горечи.

И как Мартинес ответил на столь серьезное обвинение? Да просто глядел на Тома и молчал с оскорбленным видом.

– За нашими деньгами. За нашим домом. Так мы считаем!

Том продолжил. Джессалин Маккларен – женщина особенная. Она сильно любила покойного мужа и до сих пор не пришла в себя после его смерти в октябре. Еще года не прошло. Слишком рано начинать новую жизнь. И Джессалин не может отвечать за принятые решения, она эмоционально нестабильна.

– Так что вы на это скажете, Хьюго? Вы охотитесь за материнскими деньгами?

Том понизил голос, стараясь себя контролировать. Соседние столики свободные. Ветерок с реки принес острый меланхолический запах надвигающегося дождя.

Том был так занят собеседником, что на время забыл об окружающем ландшафте. Он внимательно разглядывал рот соперника, полуприкрытый вислыми усами, словно пытаясь что-то прочесть по губам.

– Ваш… ваш вопрос оскорбителен… я не стану на него отвечать, – произнес Хьюго Мартинес сквозь зубы.

– Что ж, не отвечайте. В наши планы не входит вас оскорбить.

С таким подростковым сарказмом. Том испытывал мстительную радость, видя, что его оппонент не в состоянии себя толком защитить.

Оба тяжело дышали. Том нанес один удар… второй был отражен… (кажется) пришло время отступить.

В таких схватках, по опыту Тома, одно тянет за собой другое. Тот, кто дал волю эмоциям, потом сдает назад. Теперь ему предстоит защищать позиции.

– Этот разговор я… я… считаю законченным. – Мартинес уже стал заикаться. – Вы думаете не об интересах вашей матери. Вы…

– Простите, Мартинес. Не вам мне объяснять, в чем состоят интересы моей матери.

Это предупреждение. Держи язык за зубами, сукин сын.

Том прикончил виски и заказал вторую порцию. Пока все идет неплохо. Уайти бы оценил.

В его внедорожнике на заднем сиденье лежит бейсбольная бита. Он не брал ее в руки с того вечера, когда гонялся по дому за бродячим котом, чтобы огреть по мерзкой башке. Тогда для Тома все закончилось бесславным позором, но об этом никто не узнал. В результате он убил на веранде ни в чем не повинного енота (?) и даже не сумел отмыть все пятна крови.

– Я полагаю… мне лучше уйти.

– Не торопитесь, Мартинес.

Том возвысил голос, добавил мощи. Ситуация напряженная. Как во время высокогорного перехода. Если соперник совершит неожиданное действие, Том сразу перейдет в атаку.

– Я… не собираюсь обсуждать вашу мать. И вам никто не дал право… так со мной говорить.

– У меня есть все права так с вами говорить, Мартинес. Вы влезли в мою… в нашу жизнь. Нам необходимо внести ясность.

Это была домашняя заготовка. Когда-то он играл в школьном спектакле. Девочки его улестили. Ты такой красивый, как Том Круз… или Брэд Питт?.. хоть разок попробуй, наш режиссер уже разрешил. Ох уж этот страх сцены! Он хватался за диалог как утопающий за соломинку.

– Я принес с собой чековую книжку, Хьюго. Сейчас я полезу за ней в карман… больше ни за чем. Вы же этого ждали?

– Ждал? Н-нет…

– Короче. Я готов выписать чек на имя Хьюго Мартинеса. Но с условием, что вы больше не будете видеться с моей матерью. Договорились?

– Чек на… какую сумму? – осторожно спросил он.

– На какую сумму. Так-так.

Уже лучше. Никаких экивоков.

Том осушил стакан. По телу разлилась волшебная теплота. Настроение заметно улучшилось. Еще недавно его шатало, но теперь пол под ногами обрел устойчивость и шаги стали твердыми.

– Пятнадцать тысяч, Хьюго.

Презрительно мотнув головой, Мартинес как бы отверг эту сумму. Нет.

– Двадцать тысяч.

Серьезное повышение. Том сам не ожидал, что так скоро пойдет на это. Похоже, Хьюго Мартинес тоже удивлен.

Однако же он снова помотал головой. Нет.

Ох уж эти претензии на превосходство. Этакий выбившийся в люди мексиканский крестьянин… как его там… Сапата?[40]

Марлон Брандо в роли Сапаты. Темные усы, мерзкое самодовольное лицо.

– Двадцать пять тысяч, – холодно объявил Том; он такой гринго при деньгах, а перед ним смуглый крестьянин-шулер с колодой карт.

Но Мартинес молчал, найдя лучший способ демонстрации своего презрения.

– Двадцать шесть.

Мартинес по-прежнему хранил молчание. Единственное, что выдавало его беспокойство, – это поглаживание уса и уклончивый взгляд.

– Хорошо. Тридцать тысяч. Это мое последнее предложение.

– Тридцать пять. – Мартинес заговорил впервые с начала торга.

Том сделал вид, что обдумывает. Сейчас они оба обдавали друг друга презрением.

– Тридцать пять. По рукам.

Хьюго Мартинес был согласен, несмотря на брезгливую гримасу.

– И вы обещаете больше не контактировать с Джессалин? Разорвать ваши отношения? Какими бы они ни были.

Том был в легком замешательстве. Он не желал никаких интимных подробностей из уст этого мужчины, ничего такого, что могло бы бросить тень на мать. К счастью, Мартинес лишь пожал плечами и тем ограничился.

– Хорошо. Считайте, что сделка состоялась. Я хочу, чтобы вы в последний раз, сегодня вечером, позвонили моей матери и сказали ей, что вы уезжаете… в путешествие. А когда вернетесь, больше никаких встреч.

– Я действительно уезжаю. О чем уже сообщил вашей матери.

– Вот и хорошо… отлично.

У Тома дрожали руки, когда он выписывал чек. Весьма неловкая ситуация – выписывать чек человеку, который на тебя поглядывает с брезгливой ухмылочкой.

Что ж, все прошло, как он планировал. Правда, не ожидал, что планку задерут до тридцати пяти тысяч.

В ушах звенело. Даже не верилось, что соглашение достигнуто и Хьюго Мартинес исчезнет из их жизни.

Соперник вовсе не выглядел смущенным, как можно было ожидать, скорее дерзким.

Том выписал чек на имя Хьюго Винсента Мартинеса. Его полное имя он посмотрел заранее, чтобы не возникло никаких проблем с переводом.

Сумма уйдет с персонального банковского счета Тома. «Маккларен инкорпорейтед» тут ни при чем. Как и родные сестры. Денежный расчет исключительно между ним и Мартинесом, как пожелал бы Уайти.

Том протянул чек на тридцать тысяч долларов ровно.

Мартинес нахмурился:

– Мы говорили о тридцати пяти.

Ну конечно тридцать пять. Преуспевающий и во всех отношениях начальственный гринго совершил глупую ошибку.

Чувствуя, как у него пылают щеки, Том разорвал чек и выписал новый, на этот раз как подобает.

Мартинес внимательно проверил, сложил чек и спрятал в конверт. Нашел бутылку пива, выпил из горлышка, вытер влажные усы краем ладони. А потом холодно произнес:

– Я не стану его обналичивать. Сохраню на память. Если вы или кто-то из вашей семьи подойдет ко мне и попытается меня запугать или станет мне угрожать, я покажу этот чек Джессалин и расскажу ей о вашей «сделке». Я раскрою перед ней ваше мелочное сердце. Что вы ее не любите и не уважаете. Вы, в сущности, ее не знаете. Я раскрою то, чего бы вам не хотелось раскрывать. А посему советую вам больше никогда не пытаться этого повторить.

Хьюго Мартинес спокойно, с достоинством поднялся. Бросил на стол купюру, взял свою шляпу, развернулся и пошел прочь, а Том глядел ему вслед, настолько огорошенный, что до его сознания пока не дошел смысл услышанного.

Коса

Как же это хорошо – коса. Ощущать тяжесть между лопаток, как будто кто-то положил утешающую руку.

Мама, о боже, что ты сделала с волосами? Ты стала похожа на хиппи или индианку. Это уже не ты.

Джессалин, можно мне потрогать? Она настоящая? И цвет тоже?

У вас прекрасные волосы, миссис Маккларен! Белые как снег.

Ей оставалось только улыбаться на эти комплименты, которые с началом новой жизни она слышала все чаще. И недоумевала: чем так хороши белые волосы? и почему как снег?

А еще коса такая мягкая. Вы ее чудесно заплетаете. Сейчас так редко можно увидеть женщину вашего возраста с косой… Медсестра ворковала с Джессалин, дрожавшей в темно-зеленом хлопчатобумажном небрежно завязанном на груди халатике на голое тело. Старалась заражать ее своим энтузиазмом, воодушевлением в этом леденящем ужасе.

С опозданием подумала о совершенной ошибке: не надо было намекать на возраст.

Но Джессалин ответила легким смехом и поблагодарила.

Испытывая смущение. Застенчивость. За долгую жизнь она научилась вежливо уходить от комплиментов по поводу ее внешности, осанки, одежды – всего, что бросалось людям в глаза, и они считали необходимым выразить свою оценку. С какой стати?

Если ты женщина и особенно если в детстве ты была прехорошенькой, тебя заваливают комплиментами, похвалами, слащавым вниманием, давящим и удушливым, как ладонь, которой тебе заткнули рот. Молчи и слушай. Сейчас мы все про тебя расскажем.

Возразить – признак недоброжелательности, грубости. А согласиться – признак тщеславия.

Вы ее сами заплетаете, миссис Маккларен? Это трудно сделать у себя за спиной.

Последовало тихое признание: Заплетает мой муж.

Слова выскочили сами. Зачем она это сказала?

Но не могла же она сказать: Заплетает мой любовник. Уже немолодая Стейси, медсестра-рентгенолог, наверняка бы смутилась.

Женщина в возрасте должна иметь мужа, а не любовника. И состоять в браке уже много лет.

Медсестра задумалась. Впервые слышит такое. Чтобы мужчина заплетал женщине косу, да еще муж!

Да, необычно, согласилась Джессалин, испытывая что-то вроде гордости.

Ваш муж, должно быть, человек душевный.

Да. Он такой.

Медсестра усадила Джессалин перед рентгеновским аппаратом, который нависал над ней как нечто из научно-фантастического фильма. Деловитые и безобидные льстивые реплики по поводу волос и мужа внезапно забыты, медсестра, взяв Джессалин за левое плечо, фиксирует ее в определенном положении, велит развязать халатик и податься вперед, ближе к аппарату, еще немного, расслабиться и дышать глубже, вдох-выдох, вот так, плечо опустить, левую руку сюда, пальцы вытянуть, локоть вот так и вниз, грудь поддерживайте снизу, не двигайтесь, чуть повыше, замрите, локоть немного вниз, подбородок повыше, голову назад, опустите плечо, замрите, почувствуете давление, как щипок, задержите дыхание, не шевелитесь, задержите дыхание.

Острая боль, белую мягкую грудь вдруг сплюснули между двумя тисками, точно кусок теста. Каждый раз после очередной маммографии внутренний голос вопил: Все. Больше никогда. Это невыносимо.

Но потом забывала и снова приходила на ежегодную маммографию, как всякая ответственная женщина.

Зажмурилась, слыша жужжащие звуки рентгеновского аппарата.

Ловя новые инструкции медсестры.

Вновь испытывая острую боль…

О боже!

Мы почти закончили, миссис Маккларен. Последний снимок.

Она думает о Хьюго. Он заплетает ей косу. Расчесывает волосы.

Удивительная нежность, крупные мужские пальцы. Ловкий, умелый, он наверняка (хотя таких вопросов она ему не задает) и раньше это проделывал.

Она вымыла волосы с шампунем, расчесала, они сохли, и тут он с нежностью говорит: А давайте, дорогая, я вам заплету косу. Первая реакция: шок, отказ. Это же такой интимный процесс, а они знакомы без году неделю. Настолько неуместное предложение, что ей хотелось крикнуть: Нет, нет, не надо, сопроводив смущенным смехом, как часто случалось, когда Хьюго Мартинес предлагал ей что-то странное, экстравагантное, обескураживающее, – но вместо этого она сказала: Хорошо. Хотелось ему возразить, что это же нелепо, люди будут надо мной смеяться, я не хочу ходить с толстой косой, как индианка на картине… этого… Ремингтона[41]. Последний раз я заплетала косички в пять лет. Вы добрый, необыкновенный, но я не хочу, чтобы меня касался даже такой человек, как вы, и уж точно я не хочу, чтобы мне заплетали косу. Но ничего этого она не сказала. Только покорно склонила голову и с готовностью произнесла: Да. Пожалуйста.

А далее последовала удивительная интерлюдия. Она сидела смирно и пульс был ровный, пока мозолистые мужские пальцы переплетали пряди.

Она была ему благодарна за молчание. Настолько погружен в дело, что даже не напевает что-то невпопад, как обычно. Крупные пальцы перебирают волосы, медленно и томно расчесывают их черепаховой щеткой. Гребнем вычесывают колтуны. В основном сзади, где волосы гуще и тепловая отдача больше. В какой-то момент он поднял и поцеловал прядь, едва коснувшись губами и не призывая к ответному жесту. Она почувствовала озноб и закусила нижнюю губу, стараясь при этом не шевелиться. Озноб прошел. И тут он начал напевать едва слышно. Щетка осторожно прихватывала волосы со лба и зачесывала назад, отчего копна казалась по-настоящему густой, словно и не было никакой катастрофы.

За этот год после смерти Уайти ее волосы вернулись к норме, а тогда они истончились, и она в ужасе находила в ванне клочки волос, а ее скальп саднил и словно источал слезы. А затем они начали снова отрастать, как у ракового больного, другой текстуры, уже не такие волнистые и толстые, и удивительного белого оттенка, как у покойного мужа, и тут она вспомнила бабушкины волосы, когда она, Джессалин, еще была любимым ребенком и взрослые глядели на нее с обожанием. Так вот, от бабушки пахло какими-то цветами, а ее бледная кожа казалась такой тонкой, что просматривались голубые жилки.

Не хочу, не хочу! Не хочу быть такой старой.

Ловким движением фокусника он поднес к ее лицу ручное зеркальце в черепаховой оправе, чтобы в большом, хорошо освещенном зеркале у себя за спиной она могла лучше разглядеть свой затылок и туго заплетенную толстую белую косу. Она невольно рассмеялась: не похожа на саму себя, сильная, уверенная, улыбающаяся, по-настоящему любимая.

Хьюго, спасибо вам!

Пошарив в ящике стола, он достал белую шелковую гардению, сохранившуюся от какого-то давно забытого ужина или гала-представления из прошлой жизни, и закрепил ее у основания косы с помощью длинной и острой шляпной булавки.

Вуаля! Ну, что я вам говорил? Чудесно.

– Миссис Маккларен? Боюсь, что вам придется пройти повторное диагностирование…

Медсестра-рентгенолог сказала это доверительным голосом дрожащей пациентке, до сих пор сидящей в темно-зеленом халатике, но уже аккуратно завязанном на груди. Она научилась снимать тревогу и озабоченность больных.

– О… – На более развернутый комментарий у Джессалин не хватило сил.

А про себя подумала: Вот и первый шаг к моей смерти.

Пришлось ждать, когда сделают новые снимки. Потом ждать радиолога.

Возможно, больше снимков не понадобится. Отпустят ее домой.

Или еще несколько. И хватит на сегодня.

(Хватит на сегодня. Ее обостренный слух расслышал слова врача.)

Для радиолога она идеальный пациент: пожилая женщина, послушная, неистеричная (по всем признакам), не задающая лишних вопросов, не враждебная и не агрессивная.

Она подумала: Так и быть. Первый и последний раз.

Утром она не поела, и это, возможно, было ошибкой. Вскоре почувствовала слабость, головокружение. О том, куда она собирается, никому не сказала – маммография, рутина.

Вечером к ней пожаловал Хьюго на ранний ужин. Разумеется, о результатах теста она ему не сказала ни слова.

С тех пор как семнадцать лет назад ей ошибочно поставили положительный диагноз, она страшилась маммографии. Не только из-за острой боли и гротескно сплющенной груди – кажется, вот-вот брызнет наружу содержимое, – но еще из-за страха, что рентген обнаружит «узелок».

У многих знакомых ей женщин с годами обнаруживали рак груди. Она с ужасом ставила галочки в квадратиках опросника, который ей дали в комнате ожидания: у кого в семье была онкология?

Но сейчас, как ни странно, она была спокойна. Если рентген даст положительный результат, Уайти об этом уже не узнает.

Она вспоминает, какие страхи он испытывал по этому поводу. Его лицо, обычно твердое, крепко скроенное, в такие минуты съеживалось в панической гримасе. И, видя, как он ее любит – безоглядно, как ребенок родителя, – она испытывала чувство вины: не дай бог, заболеет и тем самым предаст эту любовь.

В ожидании радиолога Джессалин посещали смутные мысли. Работа вдовьего мозга, хаотичное движение нейронов. В каком-то смысле она испытывала облегчение: если у нее обнаружат рак, то уж лучше сейчас, чем когда Уайти был жив.

Ничего-то он не узнает. Ни про повторные тесты. Ни про возможную биопсию. Ни про необходимость хирургического вмешательства. Он останется в полном неведении.

Что касается ее чувств к Мартинесу, то они напоминали корешки недавно посаженного кустика. Вроде красной розы, которую он посадил этой весной. Выдернуть такой кустик ничего не стоит. То ли дело разросшийся куст, и даже если ты его выдернешь, в земле останутся тоненькие корешки.

Вдовий мозг почти не контролирует панические перемещения нейронов, но, к счастью, его работа сильно ограничена во времени. Так что Джессалин довольно быстро переключилась на Хьюго Мартинеса, который, похоже, обратил внимание на то, что одна из ее вьющихся роз рядом с гаражом приказала долго жить, и вот нá тебе, подъехал к дому незваный, без предупреждения, и привез разросшийся розовый куст на место погибшего.

Нет, ну каков наглец! Даже не позвонив в дверь, чтобы поставить ее в известность и тем более попросить разрешения, он вытащил куст с заднего сиденья машины и притащил к гаражу. Из окна второго этажа Джессалин тайком наблюдала за его действиями. Куртка защитного цвета, широкополая шляпа, лихо задранная вверх. Как ударник на педаль большого барабана, он жал ногой на лопату – ловко, уверенно, на загляденье, притом что лица она не видела. С какой вовлеченностью в процесс выкапывал он старый куст и сажал новый!

Он действует как хозяин. Почему ты молчишь? Почему его не остановишь?

Она решила не выходить из дому, не вступать с ним в разговоры. И уж точно не благодарить.

Но время шло, а с ним крепла пугающая мысль, что он уедет, так и не постучав в дверь. Серьезная озабоченность. Наконец он бросил лопату, достал из кармана красный носовой платок и вытер лоб – в этом жесте было что-то древнее, первородное. Вдруг она увидела уставшего, запыхавшегося человека, уже немолодого, обливающегося потом под жарким солнцем. А затем она поймала в зеркале себя, сострадающую и надеющуюся, тоже уже немолодую, но, можно сказать, привлекательную. Она словно увидела себя голой, охваченной стыдом, настолько обнажены ее желания, смотрела как на незнакомку, которую можно только пожалеть, но нельзя осуждать, уж она-то точно не стала бы осуждать такую же одинокую и тоскующую женщину, себя – другое дело.

Она быстро спустилась вниз и вышла во двор, закрывая глаза от солнца. Она его поблагодарит. Проявит обходительность. Прекрасный куст. Она ему благодарна за их дружбу, за его доброту и великодушие, но… я больше ни к кому не испытываю никаких чувств, постарайтесь меня понять.

А вместо этого, едва ее завидев, Хьюго радостно позвал хозяйку, и та подошла оценить новенький красный куст, посаженный, как полагается, рядом с оштукатуренной гаражной стеной, а потом подумала, что надо бы принести ведерко с водой и полить куст, и вскоре они уже болтали и смеялись, а то, о чем она собиралась ему сказать, пришлось отложить до другого раза.

Мама, пожалуйста, задумайся. Этого человека интересуют только твои деньги.

Он моложе тебя! И ниже тебя в социальном отношении.

Какой-то «художник», дружок Вирджила. Да еще хиппи, в таком почтенном возрасте.

О чем ты думаешь? Еще недавно мы проводили папу. Ты не должна принимать поспешных решений.

Он уже просил у тебя денег? В долг?

Он находился под арестом, если ты не знала. Это опасный человек.

Не оставляй его в доме одного. За ним нужен глаз да глаз.

В нашем доме много красивых вещей, и если что-то пропадет, обратно уже не вернешь.

Ох, что бы сказал папа!

Она не плакала, нет.

Это бесполезно.

Плакала какая-то женщина в соседнем боксе, и не слышать этого было невозможно.

Сначала Джессалин подумала, что невидимая женщина говорит по сотовому телефону и тихо посмеивается (вот уж не к месту), но потом поняла, что та плачет. А если бы это была одна из моих дочерей? Где ее родная мать, чтобы утешить бедняжку?

Десяток занавешенных кабинок, в каждой зеркало (словно в насмешку) и скамеечка, чтобы на ней дожидаться медсестры с клипбордом. О том, сколько кабинок сейчас занято, можно только гадать.

Джессалин предупредили, что следующие рентгеновские снимки будут сделаны «через несколько минут». Несколько уже прошли. Дрожащими пальцами она плотнее завязала на груди тесемки бумазейного халатика.

Под халатиком она до пояса голая. Ее побаливающие маленькие груди могут представлять проблемы для хорошей, четкой маммограммы.

Не выдержав плача, она раздвинула занавеску и робко поинтересовалась, все ли в порядке. Довольно глупый вопрос с учетом обстоятельств.

Она увидела молоденькую барышню, возраста Софии. С виду ребенок, с большими совиными глазами, под которыми залегли тени.

– Я беременна, – прошептала она. – Восемь недель. Утром должны сделать биопсию. – Голос такой жалостливый, а страх такой ощутимый, что Джессалин оставалось только подойти и приобнять ее.

Девочка (такой она ей казалась) обхватила незнакомку и зарыдала.

– Пожалуйста, не надо. Это не поможет… Все будет хорошо… – Джессалин говорила отрывисто, не зная, что еще сказать, но что-то ведь надо, какие-то слова утешения, пусть даже слабого. Слова банальные, пустые, но девочка, дрожавшая в ее объятьях, была ей благодарна.

– Да. Да. Все будет хорошо. Спасибо.

Джессалин спросила, не надо ли кого-то позвать.

– Вашего мужа? Вашу мать?

Зря она задала эти вопросы. Девочка дернулась и резко отвернулась. В зеркале отразилось ее напряженное, восковое лицо.

– Со мной все будет в порядке.

Джессалин не знала, как быть дальше, но до нее быстро дошло, что девочка в ней больше не нуждается, и она вернулась в свой бокс.

Плач прекратился. Вскоре медсестра увела девочку, и та даже не посмотрела в сторону Джессалин, которая, как раскаивающаяся мать, нарочно не задернула занавеску. Ты даешь им шанс помириться или, наоборот, от тебя отмахнуться. Джессалин вспомнила, как это бывало у них в семье, и улыбнулась.

Если результаты рентгена окажутся положительными, пожалуй, первой она известит Софию. У младшей дочери медицинское образование, и она не склонна к излишним эмоциям.

С учетом того, что дозвониться до Лорен в это время дня все равно нереально, она оставит ей запись на домашнем автоответчике.

Затем Беверли. В последнее время отношения у них разладились из-за Хьюго. Но старшая дочь ее очень любит и сразу зарыдает: Ой, мамочка! Я сейчас к тебе приеду. Чем я могу тебе помочь?

Остаются Том и Вирджил, но о них думать пока не хочется.

Хьюго? Как-нибудь потом.

Каждый раз, когда он от нее уезжал, ей казалось, что он больше не вернется. Но Хьюго возвращался.

Отбить у него желание ей не удавалось. Однажды она рассмеялась в ответ на какое-то совсем уж невероятное предложение (на байдарке? по озеру? в лунную ночь?), а он с улыбкой сказал ей: «Ну вот, я уже способен вызвать у вас смех. Хоть что-то».

Джессалин запротестовала: мол, она смеется не над ним.

Значит, над чем-то, предположил он.

Добродушный, веселый. Его (кажется) не оскорбило, но слегка задело то, с какой сухостью Джессалин отреагировала на его поцелуй.

Да, он, конечно, понимает ее чувства. Ее жизнь в какой-то момент сломалась.

Когда умер его отец (совсем молодым, в пятьдесят один год), мать потеряла волю к жизни. Как будто вошла в тоннель души и отдалилась от домочадцев, даже когда все были рядом.

Он поразил Джессалин торжественным прочтением протестантских стихов, которые она последний раз слышала, наверное, еще подростком.

Иисус прошел эту пустыню,

Прошел в одиночестве.

Никто не мог сделать это за Него,

Он должен был пройти ее сам.

Мы тоже должны пройти эту пустыню,

Должны пройти ее сами.

Никто не может сделать это за нас,

Мы должны пройти ее сами…[42]

Я не религиозен, признался Хьюго. Но стихи прекрасны и точны. Не нужно верить в Иисуса, Сына Божьего, чтобы понять, насколько это справедливо.

Джессалин поспешила с ним согласиться. Ее глубоко тронуло то, как он это прочитал, на него не похоже. Хотя в душе она с ним не согласилась. Во всяком случае, не на сто процентов.

Этот путь может с тобой пройти еще кто-то. Рука в руке. Такое тоже бывает.

У него должно быть много секретов, предполагала она.

Секретов, связанных со смертью.

Он уже в том возрасте, когда мог потерять не только родителей и дедушку с бабушкой, но и других близких. Со временем, вероятно, она про это узнает.

Если захочет. Если проживет достаточно долго, чтобы прийти к этому знанию.

Например, что он делал на кладбище в тот вечер, когда их впервые свела судьба.

Хьюго уклончиво сказал, что то была чистая случайность. Он фотографировал посетителей и как раз убрал камеру, когда…

Разглядев в его лице боль и печаль, она тронула его за кисть и спросила, что не так, и после паузы он признался, что пришел на могилу близкого человека.

Джессалин подумала: Он не хочет уточнять. Что ж, мне следует уважать его личную жизнь.

И она не стала спрашивать. Представила себе реакцию собственных детей на ее избыточную вежливость: Господи, мама, ну почему ты не спросила! Что с тобой?

После ужина ее гость направился (без приглашения, из чистого любопытства) в другую часть дома, которую Джессалин вовсе не горела желанием ему показывать. Прошел через длинную неосвещенную гостиную в небольшую комнату, которую покойный Уайти окрестил салоном Джесс.

Он чувствовал себя неуютно среди вещей, ею унаследованных. Светильники, стулья с думочками, атласные подушечки, темно-красный плюшевый диван. Стеллажи из кедра, заставленные романами (в основном женскими), к которым добавились книжки в бумажной обложке, когда София съехала отсюда.

В эти комнаты Джессалин уже давно не заглядывала. Недели? Месяцы? Вдова редко покидает обжитое жилье, поэтому часть дома, как и часть ее мозга, со временем превратилась в «ничейное пространство», неизведанное и окоченелое.

Она вообще как-то мало задумывалась о доме, только когда ее спрашивали (кто-то из благих побуждений, а кто-то внаглую), не собирается ли она его продавать, и если да, то когда.

Ее дети были против продажи их дома. Даже Вирджил, с презрением относившийся к материальным вещам, делался озабоченным, когда разговор заходил на эту тему.

Том сразу сказал, что мама не вправе продавать дом и что в случае чего-то серьезного они все по-тихому собираются туда вернуться.

Джессалин было непонятно: это он так шутит? – и ее охватывала тоска: Ну все, довольно!

Но нет. Конца не предвидится, и нечего на это рассчитывать.

Хьюго Мартинес удивлялся размаху этих хором. Может, в его голосе и сквозила ирония, но неуважения она не почувствовала.

Джессалин извиняющимся тоном произнесла:

– У нас же была большая семья. Пятеро детей.

Прозвучало нереально. Пятеро детей. Была семья. Сейчас у Джессалин не хватило бы сил воспитать даже одного ребенка, даже маленькую Софию.

Словно читая ее мысли, Хьюго рассмеялся. Что тут обсуждать! Наши дети из нас выходят и от нас уходят. Ты чувствуешь себя не более чем сосудом, видя их уже взрослых, почти чужих, полностью от тебя независимых.

Совершенно верно. Если раньше Джессалин считала, что София очень на нее похожа, то теперь, наблюдая за ней, вроде бы живущей с мужчиной по имени Алистер Минс, значительно старше ее, но ничего не рассказывающей о своей личной жизни, она видела, что новая София совсем не напоминала свою мать.

У Тома тоже что-то происходит – говорят, уехал от семьи в Рочестере. Но когда Джессалин его про это спросила, он послал туманную улыбку куда-то поверх ее плеча, словно там находился некто, кому не следовало ничего объяснять.

Она неохотно включила несколько светильников в заброшенной части дома. В гостиной – витражные лампы. Великолепные, старинные лампы фирмы «Тиффани», излучающие теплый свет. Хьюго внимательно их изучил.

И признался, что раньше видел их только в музее.

Джессалин сказала, что это не такая уж и редкость. Но умолчала о том, что знает несколько домов, где есть такие же лампы.

Хьюго провел указательным пальцем по стеклянной поверхности, оставив на ней пыль. Ах, как неловко!

Хьюго остановился перед кабинетным «Стейнвеем», на котором давно по-настоящему никто не играл.

Фантастика! Он был в полном восторге.

От его недавней меланхолии не осталось и следа. Он похож на ребенка, подумала Джессалин. Живой как ртуть.

Хьюго зажег напольную лампу, откинул крышку и прошелся по отдельным клавишам. И в этих разрозненных нотах прозвучало столько красоты, что она задохнулась от счастья.

Гость присел, его ловкие пальцы забегали по клавиатуре. И тут Джессалин немного напряглась. Сейчас раздадутся расстроенные ноты. После смерти Уайти у нее так и не дошли руки до приглашения настройщика. До многого не доходили.

Его смелость была достойна восхищения. Сел без приглашения и сразу подкрутил табуретку под себя. Вот так же парковщики и автомеханики подгоняют под себя сиденье чужой машины, тем самым с ходу заявляя свои права.

Звуки рояля должны быть слышны в самых дальних комнатах дома, подумала хозяйка.

Хьюго пролистывал стоявшие на пюпитре ноты. София, бравшая уроки музыки, добросовестно делала фотокопии наиболее простых/медленных композиций Баха, Моцарта, Шопена, Джона Филда, Эрика Сати, Белы Бартока. Подобно матери, София умело играла на уровне школьной ученицы, без вдохновения, но честно, несколько робея, стараясь не глядеть на клавиши, чтобы сделать приятное учителю музыки.

Джессалин брала уроки на протяжении десяти лет. Софии было позволено бросить это дело через шесть.

Хьюго Мартинес играл на рояле с нагловатой уверенностью мальчишки, никогда не бравшего уроки музыки, а значит, никогда не огорчавшего своего учителя. Играл явно на слух – наугад и с демонстративной разудалостью. Большие руки, широко расставленные пальцы. Он с наслаждением набрасывался на клавиатуру, и Джессалин все никак не могла понять, что же он играет… бессвязный, путаный Лист? Трансцендентные этюды?

Или де Фалья, испанский композитор? Когда-то давным-давно она пыталась исполнять его духовную музыку…

Джессалин слушала как зачарованная, готовая радостно засмеяться. До чего же непринужденная манера игры! И какой скованной была она! Вся сконцентрированная на том, чтобы случайно не нажать не ту клавишу. Какое уж тут удовольствие от игры!

А вот Хьюго ничего такого не боялся. Некоторые вообще не издавали никаких звуков – мертвые клавиши. Как всякий от природы одаренный музыкант, он «гнал волну», не акцентируя внимание на ошибках, не останавливался, чтобы воспроизвести правильную ноту или аккорд, как это сделал бы старательный ученик. Никаких сомнений. Беглые ноты обрушивались водопадом, в котором ошеломленные слушатели не успевали бы замечать оплошности.

Ну вот видишь. Это он. О таком ты даже не смела мечтать.

Что за глупые мысли! Уж она-то не верит в судьбу и даже в счастливые обстоятельства. Нет-нет.

Она впала в странную летаргию. Сорок минут она простояла рядом, слушая, как он со смаком выбивает всю душу из заброшенного и расстроенного «Стейнвея», который, казалось ей, преступно держать в доме, поскольку на нем давно никто не играл и, вероятно, никогда уже не заиграет.

Удивительно, такие большие и вроде бы неуклюжие руки и при этом такая уверенность.

Странно, она могла бы сесть поодаль и слушать. Но нет, ее притягивало к Хьюго, и она стояла почти вплотную, не отрывая взгляда от длинных пальцев, так и бегающих по клавиатуре.

В ту ночь Хьюго впервые остался у нее ночевать.

Утром он признался Джессалин, что в тот день, когда они впервые встретились на кладбище, он пришел на могилу сына Мигеля, погибшего в одиннадцать лет в результате несчастного случая. Он съезжал на велосипеде с крутого холма, и у подножия, на перекрестке, цементовоз не остановился перед знаком «Стоп» и убил мальчика на месте.

– Это произошло двадцать один год назад. День в день.

На глаза навернулись слезы. Ресницы задрожали. Не говоря ни слова, Джессалин прижала его, дрожащего, к себе.

Это он. Единственный. Дорогая, ты спасена!

– Миссис Маккларен? Вы можете взять сумочку с собой.

Ее снова пригласили в рентгеновский бокс. Снова развязывать тесемки и распахивать халатик. Снова подставлять ноющую голую грудь этой ужасной машине.

На этот раз она имела дело со сноровистой черной медсестрой. Женщина не стала отпускать комментарии по поводу ее седой косы, но сразу заметила, как она дрожит не то от холода, не то от страха, и деловито произнесла: Мэм, вам надо расслабиться. Иначе снимки получатся нечеткие.

Что он был женат, не стало для Джессалин сюрпризом. А вот что он давно разведен (уже двенадцать лет), ее удивило. Хьюго Мартинес всегда казался мужчиной, абсолютно комфортно себя чувствующим рядом с женщинами, образцом супруга, поэтому напрашивалось предположение, что он по сей день женатый, а не свободный и одинокий, как он выразился.

Она приняла за шутку – свободный и одинокий. Но Хьюго это произнес со всей серьезностью.

Его бывшая жена Марта живет в Порт-Орискани, отсюда в нескольких часах езды. Она снова вышла замуж, но неудачно. Хьюго посылает ей деньги, когда она в них нуждается. Это она ушла от него. (Если Джессалин интересуют подробности.) Вина за гибель Мигеля почему-то легла на плечи Хьюго, который купил сыну этот велик и не проследил, чтобы тот ездил по безопасным дорогам. Кажется, к тому времени Хьюго уже не жил с женой… кажется, в тот страшный день сын ехал к отцу… Хьюго говорил горячо, взволнованно, что было для Джессалин в новинку. Она видела, тут все запутанно, настоящий гордиев узел. Хьюго отдал все силы, пытаясь его как-то развязать, и в результате предпринял единственно разумный шаг: ушел от жены.

И тем самым спас себя.

Но у него остались дети. Взрослые дети.

Джессалин с ними познакомится. Если захочет.

А чего хочешь ты, Хьюго? – спросила она.

Чтобы ты с ними познакомилась. В скором времени.

В скором времени – прозвучало намеренно туманно.

Столь же туманным было желание Джессалин познакомить Хьюго с ее старшими детьми. (Что касается Вирджила и Софии, то их она пригласила на совместный ужин, и они вчетвером хорошо провели время, говорил в основном Хьюго с каким-то особенным воодушевлением, а София весь вечер разглядывала его так, будто в этом доме, за этим столом такой персонаж еще никогда не сиживал.) О том, что Том, Беверли и Лорен заведомо настроены против него, Джессалин ему не говорила, а Хьюго лишних вопросов не задавал.

Друзей у меня много, сказал он ей, но настоящей близости нет ни с кем.

Есть друзья среди бывших сидельцев. Не преступников, ведь их осудили за преступления, которых они не совершали.

Однажды Хьюго привез Джессалин к себе в Восточный Хэммонд, где собирался фотографировать двоих таких сидельцев для информационного бюллетеня, выпускаемого некоммерческой организацией «Миссия освободителей».

Хьюго жил на первом этаже большого облинявшего краснокирпичного дома на травянистом участке в непосредственной близости от заболоченной местности и мусорной свалки. Трехэтажный дом давно требовал ремонта, но пока держался с суровым достоинством. Неподалеку пролегали железнодорожные пути, и товарняки проезжали редко, но очень шумно. Джессалин с удивлением обнаружила, что прилегающий участок представлял собой кривоватую шахматную доску из виноградников, ежевики, черноглазой рудбекии, флоксов, золотарника и подсолнуха, а какой-то предприимчивый хозяйственник даже посадил томаты, зеленую фасоль и сахарную кукурузу. Томаты особенно разрослись и тянули усики во все стороны. А посреди кукурузы стояло печальное пугало, скособочившееся на своем кресте, точно подвыпивший Христос, в пиджаке из шотландки, спортивных шортах вроде тех, в каких любил ходить Том, и заношенной соломенной шляпе, явно доставшейся ему от Хьюго Мартинеса.

Какая славная «резиденция»! Потрепанная, запущенная. Местность дикая, заросшая и такая желанная.

На изрытой колеями подъездной дорожке стояли несколько машин. Входная дверь приоткрыта. Казалось, этот дом и пять акров вокруг принадлежат Хьюго, вот только непонятно, кто здесь живет – посторонние, которые платят за аренду, или его родственники, друзья и просто гости.

В течение часа Джессалин предстояло познакомиться с людьми разного возраста, типа и цвета кожи, и всем Хьюго представлял ее так: Моя дорогая подруга Джессалин.

Было сразу ясно (кого-то это, возможно, ранило, а кого-то порадовало), какие чувства Хьюго испытывает к этой женщине. Он ее приобнимал за плечи или за талию, тем самым явно намекая на отношения.

Во всяком случае, некое обозначение отношений.

Он поднимет мою затонувшую душу, подумала Джессалин. Как вода поднимает на поверхность пробку без всяких усилий с ее стороны.

Имеет ли при этом значение то, что она не способна его полюбить? В него влюбиться?

На задах дома находилась студия, которую он создал «своими руками» на месте бывшей веранды. Она была заполнена фотографиями (чужими и его собственными), книгами и журналами по искусству. Дощатый пол покрывал великолепный яркий мексиканский ковер, а под потолком висели гнутые художественные конструкции в духе Колдера[43] (сделанные самим Хьюго без лишних затрат). Когда-то у меня была темная лаборатория для проявки пленки, сказал он гостье, но теперь я полностью перешел на цифру – компьютер, принтер.

Джессалин ужаснуло, как мало его работ выставляется и вообще доступно постороннему глазу, большинство валяется по углам или сложено в стопки у стен. Даже его такие симпатичные книги с именем автора на корешках пылятся на полу.

Джессалин уже несколько раз спрашивала, можно ли купить его фотографии, но Хьюго хмурился и мотал головой – он намерен (в скором времени) передать ей подборку «особых» фотографий в качестве подарка.

Для этого он только ждет подходящего случая.

Подходящего случая – интересно, что он имеет в виду.

Но вручение подарка все время откладывалось. Уже скоро, скоро! – беззаботно заверял он ее.

Когда они только познакомились, Хьюго надписал ей свой ранний сборник стихов «После восхода луны». Джессалин прочла его с жадностью, хотя и не до конца понимая. В длинных живых и ярких строчках она узнавала влияние Гинзберга, Уитмена, Уильямса (Уильяма Карлоса). Я практически перестал писать стихи, признался ей Хьюго. Все, что он написал, его не удовлетворяло.

Почему? – спросила она и получила ответ: поэзия – вещь бесконечная, не имеющая естественного завершения, и, чтобы оставаться честным по отношению к многообразию жизни, ты не должен заканчивать стихотворение, а только его продолжать.

К тому же слова преходящи, их можно размыть или уничтожить. И их так легко истолковать превратно.

Сейчас его увлекает фотография – визуальные образы, реальные предметы, которые увидят другие. И люди.

Особенно их лица. Он готов посвятить остаток жизни, фотографируя человеческие лица, которые не перестают его изумлять.

В тот день на фоне большого белого листа бумаги Хьюго снимал двух бывших узников из числа недавно выпущенных на свободу благодаря усилиям Миссии освободителей.

Оба афроамериканцы. Более девяноста процентов узников, которых нам удалось освободить за последние двадцать лет, – это цветные, сообщил Хьюго, и только одна женщина, бывшая гаитянка, – ее приняли за другую в шеренге на опознании в полицейском участке Детройта.

Карлин Милнер, сорока одного года, отсидел в пенсильванской тюрьме строгого режима двадцать два года за ограбление и убийство в Филадельфии, которых он не совершал. Полицейские задержали его на улице около полуночи, привезли в отделение, где избивали и угрожали, пока не выбили из него признание. Он получил пожизненное, и только адвокатам-активистам удалось его освободить после многих лет апелляций, судебных тяжб и потраченных на это дело двухсот с лишним тысяч долларов.

Он и сейчас-то не до конца свободен, добавил Хьюго. Сторона обвинения подумывает о том, чтобы повторно запустить машину, хотя «свидетели» процесса 1989 года умерли либо бесследно исчезли.

А пока Карлин желал стать пастором. Держался он осмотрительно, но дружелюбно. Пожимая гостье руку, он избегал смотреть ей в лицо, но улыбался вполне компанейски и не выказывал ни горечи, ни гнева. Она подумала: Перед ним белая женщина. Это все, что он видит.

Она уже собиралась его спросить, не связан ли Карлин Милнер с баптистской Церковью надежды на Армори-стрит (единственной известной ей афроамериканской церковью), да вовремя сообразила, сколь наивным – и потенциально оскорбительным – стал бы такой вопрос.

Она просто послала чек на семьсот долларов в приют «СпаситеНашиЖизни» под патронажем баптистской церкви, но не была уверена, что чек обналичили.

Второй подопечный Хьюго, тридцатидевятилетний Эктор Кавасос, отсидел восемнадцать лет в тюрьме строгого режима в Аттике за жестокое изнасилование с убийством (в Буффало), которых он не совершал. Анализ ДНК в конце концов позволил ему выйти на свободу после нескольких лет умышленного запутывания следствия и препятствий со стороны обвинителей, теперь планировавших вменить ему непредумышленное убийство, хотя их единственным «непосредственным свидетелем» был полицейский информатор, однажды его уже подставивший.

Кавасос, несмотря на лицо в шрамах и красные глаза (результат тюремных избиений), был красивый мужчина. Он сильно заикался, что приводило в бешенство полицейских в момент ареста, и сейчас он старался по возможности помалкивать, а если говорил, то тихо, почти неслышно. Из тюрьмы он вышел без образования, без профессиональной подготовки, и никто не готов был взять его на работу, если не считать дальнего родственника в Буффало, который сам находился на социальной поддержке. Миссия освободителей обеспечила его жильем и помогала с трудоустройством. Чтобы вызволить Кавасоса из тюрьмы, пришлось потратить более трехсот тысяч долларов, и этим издержки не исчерпывались.

Предстояли судебные тяжбы с отделами полиции и муниципалитетами, ответственными за грубейшие нарушения законов. Иски на семь миллионов, на двенадцать миллионов. В обоих случаях разбирательства затянутся на годы.

Джессалин испытывала огромную жалость к этим людям, их так жестоко лишили молодости. Им еще повезло, что они сумели выжить в таких условиях, сказал Хьюго. В тюрьме строгого режима о настоящей медицинской помощи говорить не приходится.

Но горечи ни тот ни другой не выказывали – во всяком случае, в присутствии Хьюго Мартинеса и его белокожей подруги. «А чего злиться? – сказал Милнер. – Только зря себя поедом есть».

Понятно, почему человек решил стать пастором, подумала Джессалин. Хочет нести добрые вести миру, который так по ним истосковался.

Ее трогало, с какой теплотой и простотой Хьюго разговаривал с бывшими зэками, как искренне интересовался их жизнью, с какой тщательностью делал их фотопортреты. Его обычная непринужденность не распространялась на профессию: здесь он был перфекционистом. Разглядывая вблизи незнакомцев, Джессалин испытывала одновременно радость от полученного доверия и стыд; сама она почти не изведала страданий в сравнении с тем, что испытали эти двое, ни за что отсидевшие такие огромные сроки, – подобный стоицизм был ей неведом. А ей-то казалось, что, потеряв мужа, она прошла через муки ада… Но от настоящих мучений ее защищали деньги и социальное положение. А до того ее любил и защищал супруг.

Благополучная домашняя жизнь мешала ей видеть истинные беды вокруг. Личное счастье сделало ее незрячей.

Ей стало жарко, она испытывала головокружение и потерю ориентации. А от тяжести косы между лопаток возникло чувство неловкости, как если бы кто-то, подтрунивая, похлопывал ее по спине.

Будь я хорошим, великодушным человеком, подумала Джессалин, я бы открыла свой дом для таких людей. Она ведь живет в настоящей крепости, в храме. И одна!

Мама, не будь такой наивной. Все мечтают тебя использовать.

Они знают, кто ты. И поставили себе цель. Как можно вести себя так глупо!

Твой любовник – агитатор-коммунист. Он отсидел срок. Ему нужны твои деньги. А тебя он потом бросит.

Вечером того же дня, когда они оказались вдвоем, Хьюго упомянул, что в далеком 1980 году его недолго продержали в следственном изоляторе. Может, тебе об этом уже говорили твои дети?

– Да нет… не помню, – ответила Джессалин уклончиво.

(Ее давно мучила мысль, что Хьюго почти наверняка догадался, какими черными красками его малюют старшие дети Джессалин. В каких смертных грехах его подозревают, какие гадости про него рассказывают.)

Хьюго непринужденно вспоминал, как попал в «полицейские тиски», как распыляли в лицо перцовый спрей и били дубинкой, но, слава богу, обошлось без серьезных травм. Поставили синяк под глазом, зато глаз остался целым.

Вывихнули лодыжку, но не сломали ногу.

Двадцать шесть лет назад его задержали вместе с другими протестантами перед мэрией Хэммонда «за вторжение на закрытую территорию» и «за нарушение общественного порядка». Местная власть запрещала городским служащим объединяться в профсоюзы, а Хьюго с подельниками возглавили забастовку учителей, социальных работников и госслужащих, требовавших повышения зарплаты и бонусов. Тогда перед мэрией собралась большая толпа – как сторонники забастовки, так и ее противники. Уличное движение остановилось, пошли кулачные разборки. Приехали телевизионщики и еще больше разогрели и без того накаленную обстановку.

В то время Хьюго возглавлял отделение искусств в муниципальном колледже – его первая (и, как выяснится, последняя) административная должность. Его и еще нескольких организаторов забастовки арестовали, заковали в наручники, затащили в автозаки и посадили в следственный изолятор на сорок восемь часов. Всех избили, но не пытали и не запугивали. Полиция не использовала оружия. Спецназ не разгонял толпу, как в прежние времена. В СИЗО они испытывали прилив энергии, возбуждения. На улицах их многие поддерживали, и даже некоторые СМИ высказались благосклонно. Звучали как призывы к расправе, так и выражения солидарности, а кто-то переводил деньги в фонд протестующих.

В общем, забастовка удалась. Профсоюз создали, новые договоры с муниципальными властями заключили. Вот только Хьюго и другие организаторы потеряли работу, и против них возбудили уголовные дела, которые, правда, кончились ничем. Но так или иначе, их вышвырнули на улицу.

У Джессалин возникло нехорошее чувство, что как раз в то время Уайти был мэром.

Она вспомнила, что «уличных агитаторов» обвиняли в вандализме. Она могла увидеть фотографию Хьюго Мартинеса в газете. НЕЗАКОННАЯ АКЦИЯ. БУНТОВЩИКИ АРЕСТОВАНЫ.

Увидела и взяла на заметку. Однажды ты полюбишь этого мужчину.

Неправдоподобно, если учесть, что тогда она была в счастливом браке с Уайти Макклареном. Уже много лет.

Джессалин похвалила его за смелость. Кто-то же должен был заступиться за низкооплачиваемых и эксплуатируемых работников.

Все-таки это была не Тяньаньмэнь, сказал Хьюго.

Про площадь Тяньаньмэнь она почти ничего не знала. Студенты вышли на протест, а солдаты открыли по ним стрельбу? Да, подтвердил Хьюго. В 1989 году студенты требовали свободы, а их расстреливали и давили танками. Протест был жестоко подавлен. Сотни, если не тысячи убитых. Раны были еще свежими, когда Хьюго несколько раз ездил в Китай после той трагедии.

Кайюга-роуд. Легко ощущать себя парой в несущемся автомобиле, когда мужчина за рулем, а ты сидишь рядом. И разговаривать не обязательно.

Тормознул, вышел из машины, идет… куда? Непонятно.

Джессалин хотелось рассказать Хьюго, что ее покойного супруга тоже избили полицейские. Не все там до сих пор понятно, но они также использовали электрошокеры, у него случился инсульт, и через две недели он умер… Но говорить с ним об Уайти у нее получалось лишь в самом общем виде.

Нет, об этом нельзя. Раскрыв тайну, она бы преступила нерушимые законы любви.

Когда Хьюго Мартинес свернул на Олд-Фарм-роуд, она ощутила подступающий страх, как при въезде в тоннель. Мир сужается на глазах, впереди ее дом.

И едет она туда не одна, а вместе с Хьюго Мартинесом. Но здесь она прожила бóльшую часть жизни вместе с Уайти, и если его душа еще где-то живет, то в этом доме.

К тому времени, когда Хьюго остановился перед парадным входом, Джессалин уже испытывала головокружение и тошноту. Я не могу вас пригласить к себе, сказала она. Не сейчас. Я неважно себя чувствую. Она в самом деле ощутила глубокую тоску, которая вдруг ее накрыла подобно гигантской черной сети.

Хьюго изумился. Обиделся. Что-то не так? – пробормотал он. Явно рассчитывал провести с ней ночь. Прихватил с собой туалетные принадлежности, свежую рубашку. Он ничего не понимал.

Джессалин буквально сбежала. Ей надо побыть одной. В этом доме к ней не должен прикасаться ни один мужчина, кроме Уайти.

Она оставила его в машине. Даже не обернулась. Испытывая отвращение к нему… и к себе в компании с ним. Как она осмелилась на такое пойти? О чем думала раньше?

Эти дурацкие усы! Эта довольная, счастливая улыбка! Эта нелепая крестьянская коса у нее на спине!

Ах, Уайти. Прости меня. Мне так стыдно.

* * *

– Миссис Маккларен? Рентгеновские снимки хорошие.

У Джессалин было такое ошарашенное лицо, что медсестре пришлось повторить сказанное и добавить:

– Наверно, в первый раз вы пошевелились или задышали не вовремя.

Что это значит? Все обошлось?

Она уже стоически готовилась к худшему. К биопсии по меньшей мере…

Она покинула отделение радиологии, до конца не веря, что не надо делать новых снимков.

Решила позвонить одной Беверли. Зачем попусту тревожить остальных. Вероятность рака груди особенно пугала мужчин – мужей, сыновей. Ни к чему.

И говорить Хьюго Мартинесу незачем. Она согласилась увидеться с ним вечером в последний раз. То, что между ними было, – небольшой костерок посреди сухотравья – ей удалось погасить.

Ни к чему делиться с ним интимными подробностями.

От одной мысли о нем сердце билось учащенно, чтобы не сказать – гневно.

Тут она вспомнила слова Вирджила о том, что в новом крыле больницы устроена фотовыставка, его и Хьюго Мартинеса, и по пути к автостоянке Джессалин разыскала экспозицию, озаглавленную «Природа лечит».

Работы ее сына представляли собой пейзажные зарисовки, вероятно сделанные на реке Чатокве. А вот работы Хьюго были посложнее и поизощреннее. Три черно-белые фотографии марокканских детишек, которых купает в какой-то канаве темнокожая женщина. Джессалин чуть не отшатнулась – автор слишком многого требует от своего зрителя. Мыслей, чувств. И все равно ты до конца не понимаешь, что должен думать, какие чувства испытывать. Другие работы, в том числе Вирджила, оказались проще, знакомыми и успокаивающими.

И вдруг, по дороге к лифту, чтобы спуститься на первый этаж, она увидела – или ей так показалось – идущего впереди по коридору Хьюго Мартинеса. У нее сдавило сердце. Вот уж меньше всего ожидала увидеть его здесь!

Она была близка к обмороку. Дала ведь себе слово больше не думать о нем – и вот он собственной персоной!

Кто ж еще. Широкополая шляпа, знакомая рубашка из тонкого муслина цвета нежного персика, шорты карго, притом что день совсем не теплый, подчеркнуто прямая спина (в детстве, как он ей рассказывал, его до жути напугал пожилой родственник с искривленным позвоночником) и походка, одновременно легкая и агрессивная; он никогда не сбавлял шаг, когда кто-то шел рядом. Например, она.

Джессалин старалась держаться подальше, чтобы мужчина, шагающий впереди по широкому белому коридору, по возможности ее не увидел, если свернет в какой-то кабинет или соседний коридор и перед этим бросит взгляд назад. Чтобы за ним угнаться, ей пришлось сильно прибавить шаг, и коса хлопала ее по спине.

Он толкнул вращающиеся двери. «Онкология». Джессалин резко остановилась.

Сквозь матовое стекло она видела, как Хьюго Мартинес (или тот, кого она за него принимала) подошел к стойке регистрации. Сдача крови? Внутривенный укол?

В прошлом Джессалин не раз сопровождала родственников на уколы и химиотерапию. Перед тем как ввести им через капельницу токсичные вещества, медсестры надевали защитные перчатки.

Джессалин продолжала задаваться вопросами: он проходит «химию»? Делает очередной укол? Может, переливание крови?

Он ей ничего про это не говорил. При, казалось бы, внешней открытости Хьюго был на редкость закрытым человеком. Если видел в себе какой-то изъян, то делал все, чтобы получше его спрятать.

Джессалин вдруг испытала слабость от любви к этому человеку, тревогу за него. Если перед ней действительно Хьюго Мартинес (он уже направился в дальний конец комнаты ожидания), то ему потребуется ее помощь. Когда-то она требовалась Уайти, и Джессалин не сумела его спасти. Теперь в ней нуждается Хьюго, и она станет для него этой соломинкой. Если он ее примет.

Последняя воля и завещание Вирджила Маккларена

Мои земные блага я завещаю Амосу Кезиахайе. «А дальше – тишина».

Звучит так возвышенно… и так смехотворно!

Зато искренне. Если/когда он умрет, то оставит свою «собственность» буквально незнакомцу и тем самым лишний раз утвердит старшего брата и сестер в убеждении, что Вирджил безнадежен.

Для них это будет настоящий скандал! Особенно для Беверли.

Мать честная, его наследником стал черный! Как он мог нас так подставить?

Даже не американец… нигериец!

Снова и снова он мысленно прокручивал эту сцену в своей хижине.

О чем он тогда думал? Думал ли вообще?

Мучительная неловкость. Не стыд, нет, Вирджил (если честно) не стыдился того, что его тянуло к Амосу Кезиахайе. Но он страдал из-за того, что поставил в неловкое положение Амоса, который обратился в бегство.

Вирджил напоминал себе ленту Мёбиуса – раз за разом видеть и переживать содеянное: как он смело подходит к этому великану, кладет ему руки на плечи, привстает на цыпочках (незаметно) и целует его в губы…

Ох уж эти губы: полные, почти черные, дрогнувшие от удивления и испуга.

Как мог он, человек думающий, тщательно все планирующий, просчитывающий каждый шаг не хуже ребенка-вундеркинда или чемпиона по шахматам, как он мог поступить настолько импульсивно, совершить такую ошибку, такую глупость!

Неудивительно, что Кезиахайя теперь его избегает. И сам Вирджил из чувства такта поступает так же.

Впрочем, дело даже не в такте. Лучше уж совсем не видеться, чем подкарауливать человека.

Амос, прости меня. Я не хотел. Я поступил глупо. Я слишком много выпил. Лучше мне вообще не прикасаться к спиртному.

Амос, ну прости, прости. Меня охватило какое-то безумие. Нельзя мне пить. Я надеюсь… я очень надеюсь на то, что мы останемся друзьями.

Амос, мне не за что просить прощения. Мне не стыдно, и я не испытываю неловкости из-за того, что я тебя поцеловал. Если на то пошло, я думаю («думаю» – это то слово? постарайся хоть раз в жизни не юлить, не быть трусом), что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Хорошо, что Уайти об этом никогда не узнает.

– Черт!

Оса укусила? Маленькая красная отметина на плече разбухает, внутри пульсирует боль.

Горький смех. Получил по заслугам. Он ведь защищал право ос строить гнездо под карнизом амбара, и вот оно уже разрослось до невиданных размеров.

Но сейчас не до укуса. Садись в джип – и вперед.

Уже почти середина сентября, а жара не спадает. Дышать нечем. Цикады стрекочут день и ночь, голова гудит от их пронзительного скрипа, предвещающего собственную скорую смерть, ночью невозможно уснуть из-за мыслей об Амосе, а когда он о нем не думает, включается другая мысль: я о нем не думаю, вот какой стойкий и решительный, какой молодец! Отец если не любил бы, то по крайней мере уважал бы такого правильного гетеросексуального сына.

Лежать в одиночестве. Невыносимо.

В жилах как будто что-то потрескивает. Он закрывает глаза и видит себя бионическим мужчиной с прозрачной кожей, а все артерии, нервы, кости и мускулы излучают свет знаний.

Один – значит неполноценный. Отвергнут – значит опустошен, вычеркнут из жизни. Невыносимо!

Когда Уайти умер, мать утратила волю к жизни. Если смерть открывает дверь в неведомое, то, наверное, она шагнула за порог. Любящие дети, все понимая, не могли говорить об этом вслух. Но теперь они ей больше не нужны, она нашла путь назад, независимо от них.

Вверить себя другому – то, на что я никогда не был способен. Протянуть человеку руку, чтобы он ее крепко держал в своей. Да, я не покончил с собой, еще одно фиаско, зато воображение уже рисует скульптурные фигуры с прозрачной кожей, держащиеся за руки.

Вот он у реки Чатоквы. Сам пока не знает, что будет делать дальше, но для этого точно нужна вода.

Триста тысяч шестьсот долларов – то, что осталось от денег, завещанных ему отцом, – он отдаст Амосу Кезиахайе. Плюс джип и всякую всячину в своей хижине. Ну и нераспроданные артефакты. Не меньше тридцати работ лежат в студии, или хранятся в амбаре, или висят в галереях на продажу.

Последнюю волю и завещание Вирджила Маккларена он оформил с помощью упрощенной формы, которую нашел в интернете. Ему противна сама идея обращаться к адвокату и тратить на него деньги, пусть лучше достанутся законному наследнику. Амосу, разумеется, он ни о чем таком не говорил. Это станет для него приятным сюрпризом, свалится как снег на голову: Амос Кезиахайя, вы единственный наследник всего имущества Вирджила Маккларена.

Для упрощения процедуры (во всяком случае, так ему казалось) Вирджил сделал Амоса Кезиахайю душеприказчиком своего имущества. Какое-то время он рассматривал вариант передачи художественных произведений тем, кому они нравились, – в том числе Джессалин, Софии и Беверли, – но потом решил, что это все только осложнит.

Состояние одухотворенное, возвышенное. Он нажал на тормоз и вспомнил строки из любимого стихотворения Йейтса:

Сошла такая благодать,

Что пять каких-нибудь минут

Я сам бы мог благословлять[44].

На берегу реки под горячим солнцем. Можно было бы подумать, что лето в самом разгаре, если бы не скрученные желтые листья под ногами.

Ощущение безрассудства, маниакального состояния. И при этом счастья.

Желание стиснуть руку Амоса в своей ладони. Не надо меня жалеть, дружище. И не чувствуй себя виноватым! Я счастлив. Уже не помню, когда такое испытывал.

Жаль, что желание стиснуть руку Амоса не исполнилось. Для Вирджила это была бы такая честь.

Жаль, что Амоса сейчас нет рядом. Ну почему?

Как мужчине установить контакт с мужчиной? С женщиной или девушкой понятнее: даже если сценарий не очень ловкий, им он хорошо знаком, и они готовы сделать шаг, а то и не один, тебе навстречу. Но вот с другим мужчиной… даже в эпоху гей-активизма и осознания себя геем сценарий вызывает больше вопросов, чем ответов.

Он шагал по набережной реки недалеко от Дачтауна. Никто не знает, что он здесь. А когда узнают, будут недоумевать: И чего это Вирджила туда занесло?

Видимо, авария. Иначе не объяснить.

Он не оставил предсмертной записки. Только документ на рабочем столе – «Последняя воля и завещание Вирджила Маккларена». Интерпретируйте, как вам угодно.

Он поставил свою подпись, где полагается, и вписал дату. Он попросил друзей на ферме заверить документ. «А что мы подписываем? Похоже на контракт». – «Да просто форма, которую я загрузил из интернета. Ничего такого важного или значимого».

Они поставили подписи без лишних вопросов. Коннер и Джейк. Он знал, к кому обратиться.

В такой светлый прозрачный день можно выбросить свою жизнь как пригоршню камешков в переливчатую речную гладь.

Впрочем, такой Чатоква казалась на расстоянии, а когда он приблизился, то увидел мутную воду, похожую на мутные мысли.

Сорок лет назад русло реки буквально горело из-за сливов промышленных отходов. Электростанция, химические заводы. Вредный азот. Местные новости снова и снова показывали ошеломляющие кадры. Вирджил тогда был еще слишком маленьким, чтобы следить за этим спектаклем, зато, учась в старшем классе, использовал старые фотографии в одном из своих научно-художественных проектов.

Как давно это было. Подросток-одиночка. Дерзкий, скрытный.

Если кто-то дразнил его «пидором», то он этого не слышал. А если таки удавалось расслышать, то легко отводил от себя оскорбление, как супергерой отводит смертельный удар небрежным движением руки.

Вдоль берега тянулась малозаметная тропка среди камышей, рогоза и мусора, и по ней-то он и шел в первый (и последний) раз. В этом было что-то неизведанное!

Амос, если мы сможем проделать в последний раз все так же хорошо, как в первый, то-то будет радость.

На другом берегу, кажется, играют дети на диком пляже. Вирджил прикрыл глаза ладонью: далековато, не видно.

Так же, как им не видно его.

Вниз по течению двигалась баржа, издавая утробные пульсирующие звуки. Вирджил смотрел и ждал нужных слов.

Плыви к барже. Ухватись за нее, и она вытащит тебя на свободу.

В первый и последний раз. Поторопись!

Что за абсурд. Ни один здравомыслящий человек не пойдет на такое.

Стащил с себя рубашку, скинул сандалии. Хорошо, что в шортах, а не в штанах.

Быстро зашагал к воде. Уже не вспомнить, когда в последний раз мылся. Пахнет как от козла. Зато счастлив! Счастлив, черт подери!

Вирджил Маккларен наконец-то счастлив.

И вот он уже идет вброд по мутной прибрежной воде. Каждый раз в новинку: эта плотность, сопротивляемость материи, никакой тебе прозрачности и легкости. Поверхность маслянистая, усеянная природной шелухой. Ногам прохладно.

Дно на удивление илистое, подошвы опасливо разъезжаются. Он делает глубокий вдох (по телу уже побежали мурашки) и, оттолкнувшись, начинает грести, стараясь не вспоминать презрительно брошенные слова Тома: И это называется «плавает»! Ну да, по-собачьи.

Он-то рассчитывал храбро броситься в пучину вод, но не ожидал, что течение окажется таким быстрым. Оно вцепилось в него грубыми пальцами, явно не догадываясь, кто он и как дорог вселенной.

Не сдавайся и не отчаивайся

Если что, я приду

Я приду тебе на помощь

Я тебя спасу

Отчаянно гребет. Уже наглотался воды.

Никто не видит. Никому нет дела. Его жестокий старший брат молча, в оторопи наблюдает из прошлого.

Огромная баржа уже в нескольких ярдах. Вирджила захлестывают волны, швыряют слабое тело. Велик ли риск угодить под лопасти оглушающе ревущего мотора? За баржой тянется толстый размочаленный синтетический трос, впивающийся острыми иглами в его голые руки. С поразительной ясностью, словно череп раскроила пила и в него хлынул ярчайший небесный свет, к Вирджилу пришло осознание: Я удержусь. Все идет как надо. Он будет цепляться за трос, пока баржа не утащит его в пучину забытья, но вскоре боль сделалась невыносимой, руки отказывали, оставалось только утонуть в фарватере: вот цена ошибки. Что-то ведь он замышлял (самому неведомо) или, скорее, решил просто броситься в воду и отдаться на волю случая. Хотя бы ради Уайти. Но ладони уже разодраны в кровь, и ему пришлось выпустить трос, захлебываясь и бессвязно выкрикивая что-то похожее на хохот безумца.

Его утянуло под мост. Кажется, он звал на помощь. Река здесь была у́же и мельче; из воды, ближе к берегу, торчали сломанные бетонные и ржавые железные опоры. Бессознательным движением он ухватился за бетонный выступ кровоточащими руками.

Он выкарабкался на берег и буквально рухнул. Вся эта безумная затея – заплыв к барже, цепляние за трос в острых заусенцах – длилась от силы двенадцать минут, а вот на то, чтобы прийти в себя, потребуется куда больше времени.

– Эй! Вы там в порядке? – спросил его кто-то наверху.

Подростки с голым торсом. Словно не верят своим глазам: надо же, еще живой.

Он пробормотал, что с ним все в порядке, но паренек подошел поближе.

– Вид у вас неважный. Мы позвоним в полицию?

– Не надо. – Вирджил сумел сесть, закашлялся, изо рта вылетела струйка грязной воды.

Ему удалось убедить ребят не звонить 911, чтобы ему вызвали неотложку. Только не это! Меньше всего ему хотелось оказаться в отделении скорой помощи.

Сердце колотилось от сумасшедшего ликования: Ты выжил. Амос не узнает. Никто не узнает.

Они помогли ему подняться на набережную. И дойти до джипа. Не отказался он и от бумажных салфеток, которые ему предложила девочка.

– Эй, вот еще. – Один из мальчишек бросил в машину подобранные рубашку и сандалии.

Он вернулся на ферму на Медвежьей горе, где никто (разумеется) не заметил его отсутствия. Обессиленный, обожженный солнцем, испытывающий тошноту. Хорошо, что не увидят. От шортов и спутанных волос неприятно пахнет тухлой речной водой. А на рабочем столе так и лежит оставленный им документ: «Последняя воля и завещание Вирджила Маккларена».

Утонул, но не умер. А если умер, то воскрес.

Хорошо ли это? Время покажет.

Предупреждение

Прямо за ней, в опасной близости, как показывает зеркало заднего вида, пристроился водитель, лицо которого невозможно разглядеть, и она не на шутку испугалась: уж не собирается ли он стукнуть ее в задний бампер? Может, она ехала слишком медленно по Олд-Фарм-роуд, где допустимая скорость – сорок пять миль в час, а на поворотах двадцать? Она его разозлила? Насколько это опасно?.. Она нажала на педаль скорости, чтобы умилостивить агрессивного водителя, дать возможность ее обойти, если ему так хочется, главное, не раздразнить его еще больше своей неторопливостью на загородной дороге с почти отсутствующим трафиком в это время дня… и вдруг завыла сирена, ее преследователь оказался копом, кажется, без опознавательных знаков, хотя ее сразу охватила такая тревога и смятение, что еще поди разберись.

София затормозила. Она не представляла, в чем заключается ее вина. Полицейский в бежевой форме наклонился к водительскому окну и громко произнес:

– Мэм, опустите стекло.

Она опустила.

– Заглушите мотор, мэм.

Он прошелся по ней быстрым взглядом. Лицо мясистое, грузный, сравнительно молодой, лет тридцать пять. На груди медная бляха, кожаный ремень, портупея. Представился офицером департамента полиции Северного Хэммонда. Выглядит одновременно враждебным и озадаченным, будто не ожидал, что водителем окажется привлекательная молодая женщина – такой дополнительный бонус.

– Вы куда-то торопитесь, мэм? Здесь разрешенная скорость двадцать, а вы ехали на тридцати двух.

София попыталась объяснить: она ускорилась, потому что он к ней опасно приблизился, боялась, что он вот-вот врежется в задний бампер, она же не знала, что это патрульная машина…

– Ну да, мэм. Вы не знали.

– Но я…

– Превышение скорости – двенадцать миль, мэм. А еще вы виляли.

Виляла? Что он имеет в виду?

– Я проехал за вами больше мили, и вас бросало то вправо, то влево. Превышение скорости плюс беспорядочное вождение, мэм.

Стало уже понятно, что коп произносит «мэм» с оттенком презрения и насмешки.

– Ваши права, мэм.

– Д-да, сэр.

Сердце у нее колотилось. Ее еще никогда не останавливали за нарушение правил дорожного движения. Даже за неправильную парковку – ни разу.

Превышение скорости, виляние, беспорядочное вождение – слишком серьезные обвинения. Она ехала, как обычно, по знакомой с детства дороге – могла бы проехать с закрытыми глазами, зная каждую подъездную дорожку, каждый соседский дом, каждый перекресток и поворот с указателем «20 миль в час».

Позже она вспомнит, что заметила патрульную машину десятью минутами раньше, когда только отъехала от материнского дома. В тот момент у нее не было повода подумать: Этот человек следит за мной.

– Маккларен? Это ваша фамилия?

– Да…

Офицер переводил взгляд с фотографии на ее лицо с преувеличенным подозрением… или его изображал. От растерянности у Софии промелькнуло в голове: а вдруг истек срок действия водительского удостоверения? Может, она еще один закон нарушила?

– Маккларен, вы проживаете… – он прищурился, читая адрес на удостоверении, – не на Олд-Фарм-роуд.

– Нет. Не на Олд-Фарм-роуд…

– Но вы едете от дома номер девяносто девять по Олд-Фарм-роуд.

– Да, я навещала мать.

Голос у него бесцветный, презрительный. Почему он задал ей этот вопрос? Он знает мою мать? Фамилию Маккларен?

Она объяснила, что когда-то жила по этому адресу, пока не переехала в другое место. Это ее семейный дом, она была в гостях… София заговорила скороговоркой, явно волнуясь.

– Пожалуйста, регистрацию на машину, Со-фи-я.

– Да, сэр.

Да, сэр. С каким малодушием она это сказала. Совсем по-женски.

Именно по-женски вела бы себя Джессалин: вежливо, почтительно, стараясь не обнаруживать своего страха.

София достала из бардачка папочку, в которой, предположительно, лежали регистрация автомобиля и страховой полис. Она месяцами не заглядывала в бардачок. Пальцы холодные, руки дрожат.

– Джон Эрл Маккларен – это кто? Явно не вы.

София объяснила: машину несколько лет назад ей отдал отец. Себе он купил новый автомобиль – внедорожник… точнее, так… на этой машине ездила мама, а когда папа купил себе новую, то он ей отдал свою старую… Вся эта словесная путаница показалась даже ей самой подозрительной, неубедительной.

– Она должна быть записана на ваше имя, София. Вы ездите на автомобиле, зарегистрированном на имя другого человека.

Может, еще скажет покойника? – подумала она про себя.

– Разве это незаконно, сэр? Я…

– Если это ваш личный автомобиль, то он должен быть записан на ваше имя. Вы могли переписать его на себя в отделе транспортных средств.

– Но… разве закон запрещает ездить на чьей-то машине? Если мне ее одолжили.

– Вы сказали «отдали».

– Ну да… мне отдали ключи. Моя машина уже разваливалась, и вместо того, чтобы делать серьезный ремонт… не знаю, был ли это «подарок», – гадала София, – скорее, мне ее одолжили… такое внутрисемейное…

– Мэм, выйдите, пожалуйста, из машины. Ключи оставьте в зажигании.

– Выйти из машины? Но почему?

– Еще раз, мэм. Выйдите из машины. Немедленно.

Полицейский говорил громко. Словно сдерживаясь из последних сил.

Впоследствии София вспоминала эту с трудом сдерживаемую (мужскую) ярость, которую ей, как задержанной и как женщине, надо было вовремя пригасить.

Ее уже трясло. Ни одного свидетеля. Этот коп может с ней сделать все, что ему заблагорассудится.

Маккларен. Олд-Фарм-роуд, 99. Коп поджидал ее у дома. Ждал, когда она отъедет.

Наверняка ему известны имена: Джон Эрл Маккларен. Том Маккларен.

– Откройте багажник! Живо!

София подчинилась. А как насчет разрешения на обыск? Она не задумывалась. Там нет ничего незаконного. Запаска, пустые пакеты из супермаркета. Пара заляпанных грязью туристских ботинок, которые она забыла отнести в дом после недавнего похода вместе с Алистером к Плачущей скале…

София зачем-то стояла навытяжку, глядя прямо перед собой. Боялась оглядеться. Она слышала звуки, доносившиеся из рации. Слышала, как коп роется в багажнике. Что он там может найти, кроме запаски…

– София, что это?

Распрямившись, он показал ладонь с сухими желтыми листиками.

– Н-не знаю. Листья…

– Какого рода «листья»?

– С дерева? Ветер занес, когда был открыт багажник…

– Ветер занес, ну-ну.

Листья дуба? Белого дуба? Она изучала ботанику на младших курсах, должна бы знать. Что за бред! В такой напряженный момент коп в униформе то ли прикасается к ней, то ли просто задевает, сразу не поймешь.

Он принюхивается к листьям. Растирает в кулаке и снова шумно вдыхает. Протягивает ладонь ей под нос – понюхайте сами.

– Что вам напоминает этот запах, София?

– Н-не знаю. Ничего…

– Ничего? Вы его так идентифицируете?

– Мне кажется, это дубовые листья…

– И как, еще раз, они оказались в вашем багажнике?

– Занесло… ветром.

Она уже заикалась, как ребенок, отчаянно подыскивающий слова.

Он смеется над ней. Дразнит, издевается.

Он же это не всерьез?

А если сейчас наденет на нее наручники…

Ее подозревают в хранении наркотиков? Похоже что так.

А дальше? Если подозреваемый «окажет сопротивление», его швыряют лицом на капот или на землю. Он вправе применить к ней силу, вжать колено ей в спину, так что она закричит от боли. После смерти Уайти она, как и все Маккларены, узнала больше, чем хотелось бы, о практически неограниченных правах местной полиции.

(А вот и первый автомобилист. Он слегка притормозил, но тут же ускорился и скрылся за поворотом. София не успела рассмотреть, кто за рулем. Может, кто-то из соседей, ее узнавший… вдруг поможет.)

(Но как? И с какой стати? Любой, кто увидит стоящую возле машины молодую женщину и допрашивающего ее полицейского, тут же отвернется и прибавит скорость. Именно так поступила бы София в подобных обстоятельствах.)

Она пыталась себя успокоить. Какие законы она нарушила? Неужели за превышение скорости на деревенской дороге можно арестовать? Или это сейчас и происходит? То, что ее заставили выйти из машины… предвещает арест?

Хорошо хоть я белая. О том, что могло бы произойти, будь она того же возраста, но темнокожая, на безлюдной дороге, одна против белого копа, страшно было подумать.

А еще важен внешний вид. Одежда самая обыкновенная и не в облипку. Никаких штучек в ушах или в носу, никаких тату. Она поймала на себе грубоватый мужской взгляд: скользнул вниз и обратно, задержался на ногах, бедрах, груди, лице. Судя по выражению его лица, не впечатлен – видал и получше.

– Стойте на месте, София. Я быстро вернусь.

В его устах «София» звучало похотливо, грязно.

Она не отходила от машины. Во рту пересохло. Смотреть в сторону чванливого копа, связывающегося по рации со своим участком, не решалась. Только слышит радиопомехи и презрительный смех. Чувствует себя слабой, беспомощной. В глазах резь от слез бессилия. Вот ведь ирония: как раз в последние недели ей казалось, что силы к ней возвращаются после ухода отца.

Не найдя (очевидно) ничего нелегального в ее багажнике, теперь коп изображал серьезную проверку ее личности. Водительские права, регистрация автомобиля. Вдруг машина украдена? Или на Софию Маккларен выписан ордер на арест? Или она вообще самозванка, выдающая себя за Софию Маккларен?

При желании коп мог подбросить в ее машину наркотики. Или в сумочку. Это уже стало расхожими темами в местных медиа: полицейская коррупция, наезды на цветных и на женщин, изнасилования подростков в СИЗО, силовые расправы и угрозы убийства. Жертвами становились почти исключительно цветные, белых граждан трогали редко, поэтому им было невдомек, из-за чего бывает сыр-бор.

Вот почему она так удивилась, когда Джессалин призналась ей в том, что посетила собрание «СпаситеНашиЖизни» в хэммондской церкви для черных. Ее мать, кто бы мог подумать!

Минимум раз в неделю София навещала мать. Она бы испытывала неловкость, если бы Джессалин приехала в ее арендованную квартиру в Ярдли, где Алистер Минс по возможности оставался у нее ночевать, проходя последнюю стадию болезненного развода.

Когда София была вдали от Алистера, ей казалось, что она его любит. Когда же она была с ним или, точнее, он с ней, рассеянный, совсем не такой внимательный, как в начале их отношений, она говорила себе: Я просто проживаю время. Пока не стану сильнее.

И все-таки она его любила. Ни одного мужчину (если не считать отца) она не любила так сильно, как Алистера Минса.

Он был единственный, кому София рассказывала о важных моментах своей жизни. Только ему она призналась в том, что ее детство, семья и особенно отношения с матерью были таким счастьем, что теперь ей особенно трудно адаптироваться к взрослой жизни.

(Включая сексуальную. Но про это она ему не говорила.)

Он назвал ее везучей. Какие-то моменты счастливого детства, вероятно, уже забылись.

Ну да! – охотно соглашалась она. (Как ученый, София понимала человеческий мозг – в том смысле, что ничего в нем не понятно, а так называемая память – это по большому счету фикция. И тем не менее.) Но всякий раз, когда она ощущала беспомощность, безнадежность, ее мысли неизбежно возвращались к семейному очагу. Она была не в состоянии разрушить эти чары.

Он посмеялся, но, кажется, был слегка задет.

И бестактно добавил, что его дочь – а вы почти одногодки – без труда разрушает отцовские чары.

Другая ирония заключалась в том, что меньше получаса назад, ведя машину, она подумала об удачной (наконец-то) перспективе: получить докторскую степень и попасть в медицинскую школу Корнеллского университета. Алистер это воспринял без особого энтузиазма. (Возможно, не хотел, чтобы она уехала. Но тут езды-то меньше двух часов на машине. Они смогут видеться так же часто, как сейчас.)

Он желал, чтобы она осталась с ним. Развод выбил его из колеи, хотя он сам его инициировал. Он мечтательно говорил о новом шансе, о новой жизни. О новом ребенке.

Новом ребенке! Софии показалось, что она ослышалась.

– Мэм? Держите.

Коп грубовато протянул ей водительские права и регистрацию транспортного средства. Он излучал ярость мужчины-самца.

– Спасибо, сэр.

– Засунь его себе в манду.

Удар хлыста. От полученного шока она совсем растерялась. Точно ли она это услышала?

Часто моргая, чтобы не заплакать, София взглянула на бешеного. Кожа грубая, цвета глины. Глаза полыхают из-за дымчатых очков.

Откуда такая ярость? Почему он ее ненавидит?

Не иначе как это связано с судебным иском. С фамилией Маккларен. Но мы же не против него ведем тяжбу, хотелось ей запротестовать.

Человек умер. Мой отец. Полиция должна ответить за свои действия. И он тоже должен быть в этом заинтересован.

Что произошло дальше, София помнила смутно. Коп схватил ее за руку и дернул вниз, к своему паху, со словами «вы можете все исправить», но ее реакция была паническая: она отшатнулась и так отчаянно и беспомощно, как ребенок, завизжала, что коп тут же сдал назад с ужасом и отвращением на лице.

– Мэм, заткнитесь. Никто вас не трогает.

Он опешил, это факт. Ее детский визг и полная потеря самообладания явно его напугали.

– Мэм, я мог бы выписать вам штраф за превышение скорости и «виляние» на дороге. Но я вам выношу предупреждение.

Красный, разъяренный. Но уже без прежней ненависти. Позже она даже подумала, что в его голосе прозвучала жалость.

– На первый раз просто предупреждение, мэм.

Он отвернулся с брезгливым выражением на лице. А она как в тумане, с облегчением забралась в машину.

Нашарила ключи в зажигании. Слабость, тошнота. В зеркало заднего вида видела, как коп сделал разворот на узкой дороге и скрылся из глаз.

Обошлось. Пока.

Гнев вместе с облегчением. И страшная усталость.

Ее накрыла эта волна. Полное изнеможение, измор в каждой косточке, как это было в первые дни после смерти Уайти, – сначала шок, неверие, отрицание, а затем ощущение изможденности.

Нет сил на то, чтобы сорок минут добираться до Ярдли, где вечером к ней должен пожаловать Алистер. Поэтому она вернулась «домой». В семейный дом Маккларенов.

Она вошла через кухню, откуда выходила всего час назад, получив прощальный поцелуй от матери и помахав в ответ: Я тебя люблю, мама. Созвонимся.

Снова увидев дочь, Джессалин вздрогнула, а София с рыданиями бросилась к ней в объятья, запуганная, утратившая самоконтроль и такая трусливая.

– Софи, дорогая, что случилось? – ахнула Джессалин. – Ты разрываешь мне сердце, Софи!

Нет, она не может рассказать матери о случившемся: полицейский, угрозы, предупреждение… только переполошит, ничего хорошего. Если София об этом кому-то и расскажет, то только Тому.

Она сослалась на большой стресс в последнее время. Не хотела ее расстраивать. Да, это связано с Алистером… нет, он ничего не начинал, это она во всем виновата. В общем, сегодня в Ярдли ей лучше не возвращаться.

Конечно, мать дочери всегда рада. Ночевать можно в гостевой комнате, ее бывшей детской, где, в сущности, мало что изменилось: полки ломятся от девчачьих книжек и школьных учебников. София позвонит Алистеру, когда он приедет в Ярдли. И объяснит, что не считает возможным продолжение их отношений… Она переедет в Итаку. Начнет новую жизнь в медицинской школе. Теперь она может себе это позволить, не нужно брать кредиты или просить финансовой помощи у Джессалин. Или у Алистера.

Этот телефонный разговор коротким не назовешь. А вскоре после его окончания снова зазвонил телефон – возбужденный Алистер жаждал продолжения, и он хотел ее увидеть, на что София сказала: да, но не сейчас.

– Не сегодня. В ближайшее время. Алистер, прости. Постарайся понять.

Он поймет. И когда-нибудь, как и она, осознает неизбежность свершившегося.

С самого начала их отношения были асимметричными: он сильный, она слабая. Но со временем ее слабость трансформировалась в силу со своим гравитационным полем притяжения.

Я всегда буду тебя любить, заверила она его. И буду тебе благодарна за твою помощь на протяжении года…

Когда она повесила трубку, Джессалин тихонько постучалась:

– Софи? Что происходит? Ты говорила с Алистером?

София подошла к матери за утешением. Ее лицо превратилось в мокрую салфетку.

– Ты с ним порываешь, дорогая? Что происходит?

Ты с ним порываешь? В ее устах это прозвучало как-то неуклюже, словно цитата из чужого языка.

София кивнула, давая понять, что не хочет сейчас об этом говорить. И, уважая решение дочери, Джессалин не стала ее больше допрашивать.

Среди ночи София проснулась от голосов в коридоре. Не за дверью, а в отдалении. Голос матери и мужской голос.

Хьюго Мартинес? Эти взрослые голоса звучали убаюкивающе. Говорят о ней. Беспокоятся.

Эту ночь в старом доме София проспала не то чтобы совсем без сновидений, но это был здоровый сон после крайнего утомления, и, просыпаясь время от времени, она тотчас с радостью осознавала, где находится.

Кровожадное сердце

Невероятно! Что это, нарушение врачебной этики? Фут объявила, что дает ей, своей пациентке, пинок под зад.

– Мне кажется, доктор Маккларен, что наши сеансы придется прекратить, поскольку вы продолжаете демонстрировать откровенную враждебность, – произнесла она с чопорностью рассудочной училки.

Откровенную враждебность. Сидя на кушетке, жесткой, как сыромятная кожа, несмотря на все подушечки, Лорен подалась вперед, не веря своим ушам. Так бесчестно! Несправедливо! Беспрецедентно! Непрофессионально, наконец.

– Доктор Фут, я крайне удивлена… и разочарована. Вам платят… хорошие деньги… чтобы вы проводили «терапию» с пациентами, нуждающимися в помощи. Я… я… я не понимаю. Мне казалось, что наметился п-п-прогресс…

Лорен заговорила спокойно, но где-то посередине голос у нее задрожал и начал рассыпаться, как некачественная замазка.

– Мне казалось… есть же молчаливое согласие… даже если врач имеет дело с трудным пациентом, он обязан терпеть… в смысле, продолжать лечение… это как в… в… – У Лорен не хватило сил договорить.

– В семье? – Фут неохотно подсказала ей ускользающее слово. – Вы это хотели сказать, доктор Маккларен?

– Я… я так сказала? По-моему, это вы сказали «как в семье», доктор Фут.

С ощущением триумфа, как от укола адреналина в сердце, Лорен попятилась и (по собственной воле, а не потому, что ее оскорбили) покинула кабинет.

Дверью не хлопнула, но демонстративно ее закрыла.

Больше сюда не вернется. Никогда.

Как в семье. Нарочно не придумаешь!

У меня есть сестра, даже две. Более чем достаточно.

У меня есть семья. Одной хватит.

О чем эта Фут думает? Психотерапевты вообще думают или они, как роботы, выдают заумно-парадоксальные фразы? Больной произнес А, врач ответил Б. Наверное, существует онлайн-курс для психотерапевтов с целыми колонками домашних заготовок.

В любом случае она туда не вернется. Сколько зря потраченного времени и денег. С нее хватит.

Вовремя одумалась. Не дай бог кто-то в семье, особенно проныра Беверли, узнает. А как было бы стыдно за нее Уайти, доживи он до этого дня.

Все-таки не авария. Инцидент.

И не потому, что Лорен уснула за рулем, а из-за погодных условий.

Сначала просто дождь, потом настоящая пелена, по капоту застучали, забарабанили градины, похожие на нафталиновые шарики, видимость снизилась до полутора ярдов, и вдруг ее красавец-«сааб» со стальным отливом, купленный на завещанные отцом деньги, понесло к обочине (крик застрял в горле), как на аттракционе в парке, где сталкиваются машинки, а где-то рядом душераздирающе сигналили и сигналили… Папочка, помоги!

В синяках от удара чертовой подушки безопасности, которые потом саднили не одну неделю, с шишкой на лбу и кислотными ожогами на руках, захлебывающаяся в попытках отхаркать черную слизь в легких, она испытывала (отчаянную, малодушную) потребность в посещении Фут – и не только по пятницам, но еще и по вторникам. Ко дню, когда случилась авария… то есть инцидент… она уже использовала двенадцать бесплатных посещений, покрываемых страховкой, и теперь (какое постыдное выражение) платила из своего кармана.

Выписывала чек на 215 долларов за каждый сеанс врачихе, называвшей себя «М. Л. Фут, доктор психологии».

(И эта Фут обналичивала все чеки. Лорен, слегка помешанная на ведении банковских счетов как онлайн, так и на бумаге, всякий раз в этом убеждалась!)

Могла бы уже давно покончить с этой глупой возней. Вот только странным образом – возможно, невольно – Фут удавалось сказать что-то такое, или намекнуть, или настроить ее мысли на правильную волну, отчего эти терапевтические сеансы казались ей если и не необходимыми, то хотя бы единственной альтернативой тому, что Лорен называла трясиной жизни.

Что ж, по крайней мере не разбилась в лепешку на автостраде Хенникотт. Это тоже останется в секрете от домашних.

Но ее бедная выщипанная голова… вроде куриной, которую выщипали другие куры, перед тем как заклевать бедняжку насмерть. Стыдно, не то слово.

Трихотилломания никуда не делась, несмотря на помощь Фут. В какой-то момент показалось, что дело пошло на поправку, она стала меньше чесаться, и с врачом (наивно) порадовались, но сначала Марк Свенсон повел себя хуже некуда, потом произошла авария, потом упал рейтинг хэммондской школы по оценкам в штате Нью-Йорк, а там уже подошла первая годовщина госпитализации Уайти, и болезнь навалилась на Лорен с новой силой, хотя волосы на голове уже такие редкие и куцые, что даже ухватить их пальцами с обкусанными ногтями совсем не просто.

Добавим сюда кровоточащие кутикулы. По ночам она скрипит зубами, отчего весь день болят челюсти. Хронические запоры – и не только кишок, но и мозга! Неужели Фут не видит надвигающийся кризис?

Личный, профессиональный, духовный.

Как можно показывать ей на дверь?! Бросить ее в такую минуту!

После долгих колебаний она рассказала психотерапевту в мучительных подробностях про обман Марка Свенсона. Про бесстыжую шлюху Рабино. Лоялистов и бунтовщиков. Друзей и врагов. Рассказала, как по ночам, скрежеща зубами, взвешивала за и против, взбешенная, измученная. Никому нельзя доверять! Неблагодарная молодежь, которую она приняла на работу, теперь клевещет у нее за спиной, объединяется со стариками-вредителями, постит жестокие намеки и прямые оскорбления в Интернете.

Она пыталась объяснить этой Фут, что больше не может никому доверять в собственной школе. Если раньше все ограничивалось маленькой мерзкой группкой студентов-бунтовщиков («гестаповка» – сегодня это вспоминается почти с ностальгией), то сейчас учительский совет превратился в какой-то злобный улей.

Записывают ее на свои айфоны. Украдкой делают (неприглядные) снимки, чтобы после выложить онлайн.

Не хотелось думать о всяких грязных и действенных угрозах. Это был ад, сущий ад. Интернет, параллельная реальность. Никуда не уходит.

Все это она должна донести до сознания Фут. Чего бы это ей не стоило.

Клочки волос с окровавленными корнями она послала психотерапевту в конверте вместе с чеком. Смотрите, до чего вы меня довели.

Вот только напечатала с ошибкой: Смотрите, до чего мы меня довели.

Как она и думала, Фут согласилась взять ее обратно. Ну конечно!

– Будем считать это испытательным периодом, доктор Маккларен. Но вы не должны проявлять враждебность во время наших сеансов.

И вдруг – оглушительная новость. Штатный учительский состав отважился на прямой бунт: встретились тайно, после уроков, за пределами территории школы, чтобы вынести директору вотум недоверия.

О результатах голосования ей издевательски сообщили через анонимный сервер, без всякого предупреждения, и она это прочла, открыв в шесть утра домашний компьютер, чтобы посмотреть свое рабочее расписание на сегодня.

Дорогая доктор Маккларен. Мы, штатный преподавательский состав средней школы Северного Хэммонда, не имели возможности свободно выражать свое несогласие с репрессивными, недемократичными и непрогрессивными решениями, которые Вы нам навязали в последние месяцы. Поэтому мы посчитали себя вынужденными…

Что? Что? Лорен не верила своим глазам. Просмотрела пространный документ, начала перечитывать, но затем в бешенстве нажала «delete» и отправила это непотребство в корзину.

Она объяснила Фут, почему у нее слезятся глаза, даже когда она не плачет.

Сказала, что Марк Свенсон в числе прочих стоит за теми, кто вонзил ей ножи в спину. Неблагодарный юнец распространяет о ней ложь, клевещет на нее, обеспечившую ему карьеру.

Сначала он захаживал к ней в офис под предлогом задать вопрос, связанный с его уроками. Без стеснения ее обхаживал, флиртовал, предложил отвезти на научную конференцию в Олбани. Потом, узнав, что Лорен подумывает о поездке на Бали, прозрачно намекнул, что составил бы ей компанию. «Поднесу ваши вещички» – так и сказал. А позже, когда связался с этой шлюшкой Рабино и они вдвоем прятались в пустых классах и чуланах, чтобы перепихнуться, стал делать вид, будто он не заигрывал с Лорен, произошло «недопонимание».

Прямолинейная Фут не преминула задать ей вопрос:

– Вы уже забронировали поездку? Уже купили авиабилет?

Нет! Лорен со свирепой гримасой пояснила психотерапевту, что речь не о том. Речь о предательстве.

А также о разнице в возрасте.

Ее (тридцать пятый) день рождения промелькнул как комета. О нем никто даже не вспомнил (если не считать матери, что было мило с ее стороны, но утомительно), и вот уже пошел тридцать шестой. А впереди сорок. А там и могила.

При этих словах Фут, застрявшая в зыбком пространстве между «под пятьдесят» и «за шестьдесят», нахмурилась.

Отлично! Любая реакция этой зомби только приветствуется.

Но Фут все испортила своим вопросом, заданным в фальшиво-здравомыслящем тоне, который обычно провоцировал Лорен на вспышки:

– Очередное ваше преувеличение, Лорен… то есть доктор Маккларен? Сорок лет – это довольно далеко от могилы.

Лорен терпеливо попыталась ей объяснить: возраст, как и билет на Бали, не тема для обсуждения. Они обсуждают ее жизненный кризис.

Все началось осенью/зимой, когда солнечные дни пошли на убыль. Летом с ней все было в порядке, более-менее. Но потом накатил ужасный октябрь, потонувший в глухом ноябре, а там и декабрь, этакая сибирская язва для весенней дубравы, зимнее солнцестояние, самый короткий день в году.

– Доктор Фут, я боюсь, что… помните черную собачку Гойи, готовую вот-вот свалиться за край света?.. Это про меня, в мрачную зиму. Мне делается так страшно.

Казалось, Фут испытывает раскаяние, видя свою пациентку такой униженной.

Она пододвинула коробку с «Клинексом» и отвела глаза, пока Лорен громко сморкалась в бумажную салфетку.

Новое навязчивое движение – скрежещет зубами во сне до боли в челюстях, как будто долго распекала неблагодарных учителей в сыром подземелье, где полыхает горячая топка. Но вот ее щеки коснулась участливая ладонь.

Папа?

Да, Лоренка. Ты должна его остановить.

Кого, папа?

Свое кровожадное сердце.

Фут посоветовала ей записывать свои сны, хотя бы фрагментарно. То, что ее поразило.

Да пошла ты! У меня нет времени на всякую чушь. Лорен разозлилась: эта женщина считает ее бездельницей, которой некуда девать свободное время, так что может сидеть на краешке кровати и, как невротик-буржуа в фильме Вуди Аллена, записывать «фрагменты сновидений», имеющих не больше значения, чем комочки пыли под кроватью. Словом, она отказалась. Не было времени. До сегодняшнего дня.

Кровожадное сердце.

Что Уайти хотел этим сказать?

– Доктор Маккларен? Вам звонок от доктора Лэнгли.

Плохая новость. Не случайно Айрис отвела взгляд.

Ее приглашают на встречу с начальником средних школ Хэммонда в центре города в управе.

Не первый такой вызов. В прошлый раз повод был радостный, она узнала о своем повышении. Лорен, это произошло на пару лет раньше ожидаемого. Но, как мы считаем, заслуженно.

Проклятый вотум недоверия. Какой еще может быть повод?

Лорен ехала на встречу, готовая бросить вызов, но лицо начальника выражало разочарование, озабоченность и даже жалость при виде директрисы в вязаной шапочке, и она чуть не ударилась в слезы и сразу начала извиняться.

Я понятия не имею, почему учительский совет проголосовал против меня в каком-то самоубийственном ослеплении.

На столе перед Лэнгли лежала раскрытая папка, в которую он посматривал с озабоченностью. Не обнадеживает. Толстая стопка бумаги. Не иначе как эти вероломные сукины дети прислали ему распечатку своего тайного совещания. А может, и разные заявления, показания свидетелей. Еще один плохой знак: присутствие школьного адвоката. Лорен бросила на него рассеянный взгляд и тут же забыла фамилию.

Последовали вопросы и ответы. Хотя она быстро покрылась холодным потом (ну почему жизнь так часто и так глупо подтверждает все старые клише?), ей показалось, что она сумела себя защитить уверенно, убедительно.

Каким же шоком стали для нее слова Лэнгли, что будет правильным с «политической» точки зрения, если Лорен уйдет в отпуск.

– С сегодняшнего дня.

С сегодняшнего дня? Лорен показалось, что под ней зашатался пол.

Видя ее перекошенное лицо, Лэнгли с неохотой произнес:

– Ну хорошо. После весенней четверти.

В сердце как будто попала льдинка.

Со всем достоинством, какое только могла подсобрать, Лорен выдавила из себя:

– Все же сразу всё поймут.

– Что поймут, Лорен? Полугодовой отпуск после такой напряженной работы – ничего необычного.

– Все это воспримут как наказание, доктор Лэнгли. – Лорен взяла паузу, сглотнула. – Как мое унижение.

– Все – это кто?

– Учительский состав. Технический персонал.

– Какое вам дело до того, как они это воспримут, Лорен? Вы же показали, что испытываете к ним презрение.

– Я… показала? Презрение?

– Ну да. Это написано на вашем лице.

Это написано на вашем лице. Очередное грубое, неуклюжее клише. Вот к кому Лорен действительно испытывала презрение, так это к толстомордому аппаратчику, который когда-то был ее другом и сторонником, а сейчас бросает ее одну.

– Вы даже не пытаетесь скрывать свое презрение, доктор Маккларен. Мы это видим.

Мы. Это он так о себе, королевской особе?

– Вы смотрите на меня с ухмылкой, доктор Маккларен. Что-то не так? Вы недовольны этим обсуждением?

С ухмылкой. Какое вранье!

Она попыталась объяснить ему и оскорбительно поглядывающему на нее адвокату, что, если она вдруг уйдет в отпуск, без заранее подготовленной замены, это будет выглядеть как административное наказание. Учительский состав выразил ей «вотум недоверия» от злости, потому что она задала блестящие стандарты, в отличие от своего предшественника.

– Но тогда как вы объясните, что многие «блестящие» учителя подписали это письмо?

– Преступный сговор. Ревность, злоба.

– Но вы же читали перечень их жалоб. Некоторые звучат вполне убедительно.

Не читала. Она прочла несколько строк и удалила длиннющий перечень.

– Из ста девяти учителей обращение ко мне подписали девяносто четыре, и еще семь человек воздержались.

Восемь учителей ее поддержали! Она узнает их имена, и они навсегда останутся дороги ее сердцу.

– Подписанты хотят, чтобы меня перевели в другую школу, – сухо заметила она. – Таков их план.

– А что бы вы предпочли, Лорен? Перевод в другую школу или полугодовой отпуск?

– Нет! Наша школа, благодаря моим усилиям, стала лучшей в округе. Я отказываюсь переводиться.

– Перевод может удовлетворить всех заинтересованных лиц. Следующей осенью откроется вакансия помощника директора в средней школе Ярдли. Мне кажется, вы идеально подойдете для этой должности.

Помощник директора. Понижение в должности. И снова пол заходил ходуном у нее под ногами.

Разговор быстро завершился. Лорен было что еще сказать, но эмоции захлестывали, и вот она уже стоит в коридоре, тяжело дыша: не хватает воздуха.

И этот человек в далеком прошлом был другом Уайти! Черт бы его побрал. Она ему такое никогда не простит.

Онемевшие пальцы не в силах нащупать куцые волоски и выдернуть их, хотя на голую черепушку уже жалко смотреть.

Осевший в кишках цемент превратился в кипящую лаву. И запросился на волю. Немедленно.

Панический звонок доктору Фут посреди ночи. Знает ведь, что врач не ответит, но не смогла удержаться: ее разбудило прикосновение к лицу – это Уайти снова сделал суровый выговор ее кровожадному сердцу.

Спустя несколько часов ей удалось договориться о срочном визите к доктору Фут. Психотерапевт смотрела на трудную пациентку с явной озабоченностью.

Опасается, что та совершит самоубийство? Что это может как-то отразиться на ней?

– Папа является мне во сне… это ненормально. Не в его стиле. Уж поверьте. Ну совсем.

Пауза.

– Однажды он мне сказал: «Прощение? Про это можешь забыть. Человек, которому ты причинила боль, никогда тебя не простит». А теперь словно передумал. Он меня упрекает.

Пауза.

– Да я не ревную, доктор. Во мне нет ни капельки ревности. Если у Марка Свенсона и этой женщины настолько отсутствует всякое достоинство, что они готовы стать объектом ужасных сплетен, то это их забота.

Пауза.

– Я беспокоюсь о матери. После смерти мужа она эмоционально надломилась. У нее появился «друг» (знаю, я вам уже рассказывала об этом Хьюго, он так никуда и не делся), который подталкивает ее к действиям, в ее прежней жизни немыслимым. Этот жуткий тип заплел ей косу! Она стала похожа на молоденькую индианку. Она больше не носит красивые вещи, только джинсы и свитеры и «национальные костюмы», когда они выбираются на «авторское» кино. Папа такие фильмы терпеть не мог. Этот Хьюго приобщил ее к туризму. Их видели в Пирпонт-парке и на Плачущей скале. Он привел ее в спортивный магазин и вынудил купить туристские ботинки! Маму! Туристские ботинки! Мама вымученно шутила по поводу того, как он заставляет ее самостоятельно их шнуровать, что требует особой подготовки, и приходит на помощь, только когда у нее совсем опускаются руки. Они даже под дождем выбираются в походы! Хьюго катал ее на байдарке по озеру недалеко от нашего дома. Наша мать до смерти боялась лодок. Когда они куда-то вместе едут, он сажает ее за руль, считает, что «ей это полезно». Папа никому не позволял, кроме себя, садиться за руль. Для него мама была принцессой… или инвалидом. Их брак… что-то вроде китайского бинтования ног. Некоторым женщинам (я не о себе) это даже нравится. А кто-то выступает за то, чтобы калечить женские половые органы.

Пауза.

Лорен завелась и учащенно дышала. Что ее больше завело, сама не знала. То ли Хьюго Мартинес, помыкающий матерью, то ли женщины, соглашающиеся на бинтование ног. Об этой процедуре она знала не много, но достаточно, чтобы ужасаться и презирать тех, кто позволял так с собой обращаться.

Она перехватила суровый взгляд врача. Обычно от одной мысли об операции на гениталиях женщины испытывают тошноту и головокружение, но зомби Фут держала себя в руках.

– Мама не похожа на себя. Папа ее бы не узнал. Он заставил бы ее покрасить волосы – зачем ему старая жена? Его бы стошнило от одного вида Хьюго, похожего на Че Гевару. Папа ненавидел коммунистов. Если бы мы были мафией, то знали бы, что делать. Вместо того, чтобы хныкать и заламывать руки. Мой брат Том должен был поговорить с Хьюго, прессануть его, предложить ему отступные, но у Тома, кажется, пропал интерес, он помешан на бесполезной судебной тяжбе.

Пауза.

Она уже говорила Фут про тяжбу с хэммондской полицией? Вроде нет. Время еще не пришло. И вообще, терапия должна быть сосредоточена на ней.

– После папиной смерти наша жизнь превратилась в кошмар. Семья разлетелась, как после Большого взрыва, нас унесло в разные стороны со скоростью света. А потом в нашей жизни появился этот Хьюго, который собирается жениться на нашей матери и отнять ее у нас. Куда его только не заносило… Китай, Индия, Африка… если с ней там случится что-нибудь ужасное, то он по закону штата Нью-Йорк унаследует половину ее состояния. Ну и пусть проваливает с ней вместе из нашего дома!

Пауза.

– Я же не ревную, доктор. Почему вы на меня так смотрите?

Во тьме замерцал чей-то облик. Сначала она подумала, что это Лэнгли, начальник школ, пришел сказать, что он передумал и она остается на своем месте. Но потом лицо проступило четче, и она поняла, что это Уайти.

Я хочу тебе помочь, Лоренка. Времени у меня теперь хоть отбавляй. Мне жаль, что я не видел, куда ты идешь, пока я был… ну, ты поняла… пока я был жив.

Ты не была злой девочкой. Мне так кажется. Но в какой-то момент что-то пошло не так. Может, и я в этом виноват. Однажды твоя мама схватила меня за руки… тебе было лет одиннадцать… Джессалин, сдерживая слезы, сказала мне: «У меня нехорошие предчувствия по поводу нашей средней дочери, Уайти. Мне кажется, у нее что-то пошло не так».

Я считаю, дорогая, что твоему кровожадному сердцу пора сказать «стоп!».

Отец желал ее смерти.

Хотел, чтобы она с ним воссоединилась. Таким образом Лорен (которую он любил больше других) стала бы первой из детей Маккларенов.

В паутинной ночной логике это казалось самоочевидным. А вот средь бела дня, когда ее слепило солнце и она себя чувствовала влажным белым моллюском, дрожащим в своей раковине и потому приоткрывающим ее, чтобы впустить острый лучик света, все выглядело уже не так однозначно.

– Доктор Фут, я д-д-должна вам сказать… – (С каких пор она начала заикаться? Идиотизм.) – Я… я… я боюсь, как бы не…

Прошло совсем немного времени после столь раннего, в семь утра, звонка в офис, когда ее рожком для обуви (так!) втиснули между двумя другими клиентами (чьи лица, на входе и на выходе, Лорен предпочтет не замечать в надежде, что и они проявят такт и ее не заметят), а она уже, можно сказать, взмолилась о помощи, хотя (Лорен в этом уверена) никогда никого и ни о чем не молила.

У нее нет желания совершать самоубийство, пояснила она суровой врачихе. Правда! А лучше бы было.

– Это почему же? – спросила Фут.

Потому что отец ей выговаривает. Потому что он в ней разочарован. Потому что ее нынешняя жизнь, в отличие от прошлой, не вызывает у него одобрения.

– И вы считаете, что «отец» из ваших снов – это ваш настоящий отец? – вежливо поинтересовалась Фут, как будто перед ней сидела не слабоумная, а здравомыслящая женщина. В профессиональном отношении, между прочим, самый молодой директор школы в Северном Хэммонде.

– Да нет. То есть да… я так считаю.

Пальцы Лорен украдкой полезли под аккуратную вязаную шапочку, но суровый взгляд Фут остановил эти поползновения.

Не трогайте волосы. Не расчесывайте кожу. Глубоко дышите и сохраняйте спокойствие.

Фут сидела за столом со сложенными на животе-барабанчике руками, как Будда в мохеровой жилетке, белой льняной рубашке и вельветовых брюках. На шее висит не иначе какой-то юнгианский амулет в виде маленького рога на черном кожаном шнурке. Вытянутое суровое лицо напоминает лошадиную морду, но при этом (Лорен впервые про себя отметила) не лишено привлекательности. Стрижка такая же короткая (почему-то раньше не замечала), как год или два назад у самой Лорен, похожа на свежескошенное опаленное сено с белыми прожилками.

Фут предупредила, что она не привыкла разговаривать с клиентами в назидательном тоне. Вообще ни с кем. Проповедовать, читать мораль – не ее стиль. Но она постарается «решить» эту проблему следующим образом.

– Вы сможете спасти ваше «кровожадное сердце», если поведете себя, доктор Маккларен, как хороший, добрый и великодушный человек, действия которого одобрил бы ваш отец. Он призывает вас не лишить себя жизни, а только изменить образ поведения.

Лорен эти слова ошеломили. Такая банальщина, сентиментальщина, глупость. А при этом… как будто распахнули дверь душной комнаты и в нее хлынул свежий воздух.

– Но доктор…

– Не надо ничего говорить. Слова только во вред таким людям, как вы, доктор Маккларен. Просто делайте.

– Делать… что?

– Сами поймете. Идите.

Хотя часа еще не прошло, психотерапевт показала ей жестом на дверь.

* * *

Дрожа от возбуждения и предчувствий, воспламененная мудростью врача-буддистки, Лорен начала свою новую жизнь.

Марк,

нелегко это писать. Мне очень жаль, что я так себя вела в последние месяцы. Могу это объяснить разве только поразившей меня (предполагаю) душевной болезнью.

Я напишу Одри Рабино и ей тоже принесу свои извинения. Знаю, что принесла огорчения вам обоим и хотела бы исправить ситуацию. Ваша дружба, конечно же, меня не касается, хочу лишь пожелать вам всего хорошего.

По окончании учебного года я напишу вам обоим отличные отзывы, а также рекомендательные письма, если вы решите перейти в другую школу, чего, надеюсь, не произойдет. Вашу профессиональную деятельность в школе Северного Хэммонда я оцениваю очень высоко.

Не исключено, что именно я перейду в другую школу округа. Приношу свои извинения за непрофессиональное поведение.

Я не стану вас винить, если вам здесь некомфортно, и не стану вас винить, если вы не примете мои извинения и не поверите им. Я и сама (перечитывая это письмо) верю им с трудом!

И тем не менее они искренние.

С наилучшими пожеланиями,

Лорен Маккларен, доктор наук.

Доктор Лэнгли,

мне очень жаль, что я ставила Вас в неловкое положение в последние месяцы. После поддержки, которую Вы мне оказывали в начале моей карьеры, для Вас это, вероятно, особое разочарование. Мое профессиональное поведение стало следствием недомогания, от которого меня сейчас лечит прекрасный врач, и есть надежда на скорое выздоровление.

Хотя я удивлена глубиной и размахом враждебности, выраженной учительским составом, сама эта враждебность меня (пожалуй) не удивляет, как и то, что она была продемонстрирована в такой форме.

Соответственно я готова принять Ваше предложение по поводу академического отпуска и/или перевода в другую школу. Я понимаю (невысказанное) желание, чтобы я подала в отставку с поста директора школы Северного Хэммонда, и, если мое предположение справедливо, не стану чинить препятствий.

Я сегодня же напишу письмо учительскому совету, принесу извинения за свое поведение и попрошу меня простить, если не понять. Мне самой (признаюсь) было бы трудно понять и простить подобное поведение, если бы речь шла о другом человеке!

Я не стану утверждать, что это результат смерти моего дорогого отца, но, возможно, она эту болезнь подстегнула. Я убеждена, что Уайти согласился бы с моими извинениями, и, вероятно, он бы пожелал, чтобы я искупила свою вину, сделав что-то конструктивное для родной школы – например, учредила бы стипендию для финансово не обеспеченного ученика.

Но в любом случае я глубоко сожалею о случившемся. Нет никакого оправдания для кровожадного сердца и для страданий, которые я причинила.

Искренне Ваша,

Лорен Маккларен, доктор наук.

Директор средней школы Северного Хэммонда.

Дорогая мама,

в последние месяцы я вела себя очень плохо по отношению к тебе. Больно думать, насколько превратно я судила о твоем друге, не зная его, а значит, и о тебе. Не могу объяснить, что со мной происходило – как будто изнутри поднималась черная желчь.

Как ты живешь и с кем, ни меня, ни других не касается. Ты отважная женщина, я тебя люблю (хотя должна признать, что толком тебя не знаю!) и надеюсь на твое прощение. Я оказалась плохой дочерью даже для папы, который бы сейчас меня стыдился.

Как поздно я спохватилась. Но я пытаюсь. И все же рассчитываю стать чем-то теплым в твоей новой счастливой жизни с Хьюго, если это возможно.

С любовью,

твоя дочь Лорен.

Настроена искупить свою вину. По-настоящему воодушевлена.

Регулярно созванивается с Фут. Лорен, верьте, и у вас все получится.

Прошла медосмотр, который давно откладывала. Побывала у кардиолога. Попыхтела на велодорожке. Авось кровожадное сердце лопнет. Потом ЭКГ, лежала в белом бумазейном халатике, с прилепленными на плоской груди электродами.

Папа, мне так стыдно!

Папа, я хотела, чтобы ты мной гордился!

Она учредит не одну, а две стипендии его имени. Три!

На деньги, которые планировала потратить на себя, эгоистка.

Стипендиальный фонд Джона Эрла Маккларена для средней школы Северного Хэммонда.

Подумала, не возместить ли ущерб, причиненный прошлогодним выпускникам, чьи аттестаты она подделала, и другим школярам-вражинам, которым успела насолить, но решила, что нет, не стоит.

Творить добрые дела должен добрый человек, а у нее это еще впереди.

– Доктор Маккларен, у вас небольшие шумы в сердце. Они у вас были раньше?

Были? Не были? Лорен годами избегала врачей, особенно гинекологов и кардиологов.

Никаких гинекологических осмотров. Никаких цитологических мазков, никакой маммографии. Спасибо, не надо.

То же самое с кардиологом. Лучше не знать.

Может быть… шумы в сердце… да, что-то такое.

Последний раз в этом же кабинете ее, школьницу, осматривал другой кардиолог, уже вышедший на пенсию. Перемещаясь по холмистому кампусу Бингемтона в пронизывающе холодные ветреные дни, она испытывала приступы одышки, учащенное сердцебиение, головокружение. В чем не хотелось никому признаваться, даже родителям.

– Не какие-то серьезные нарушения, а так… легкие шумы. В остальном вы в порядке.

Она в порядке?

Ледяные кончики пальцев. Пустая улыбка. Задергался правый глаз. Навернулись слезы.

Вот уж чего совсем не ожидала. Готовилась к плохим новостям.

– Спасибо, доктор. Так приятно это слышать…

Прощаясь с доктором Йи, она обменялась с ним рукопожатием. Возможно, на кардиолога произвел впечатление тот факт, что Лорен директриса школы. В ее карьере это не первый такой случай. Врач бросил придирчивый взгляд на ее вязаную шапочку… не исключено, что заметил отсутствие ресниц и обкусанные ногти… но лишних вопросов задавать не стал. Вот он, восточный такт.

В машине она первым делом позвонила Фут, чтобы поделиться хорошими новостями. Доктор, кажется, я еще поживу немного!

Снежным зимним вечером возвратившись домой, Лорен обнаружила на подоконнике в своем кабинете выложенные в ряд волоски.

Насчитала двадцать один волосок. Все такие коротенькие. Явно ее, ничьи другие.

О боже. Кто их тут разложил? И что все это значит?

Она пришла к Фут на последний сеанс.

По крайней мере, так ей хотелось думать.

Поблагодарила Фут за все, что та для нее сделала. В ответ смущенная улыбка.

Лорен принесла с собой бутылку вина. Отпраздновать.

Отпраздновать? Фут поглядела на нее скептически.

Лорен пояснила, что ей удалось решить свою жизненную проблему. Что-то вроде запутанной дзенской загадки. Точнее, доктор Фут помогла ее решить.

– Мой отец хотел, чтобы я стала добрым человеком и делала добрые дела. Добрым человеком я вряд ли стану, но делать добрые дела могу. Уже начала.

Учредила школьные стипендии и (возможно) учредит оплачиваемый академический отпуск для учителя школы. Какие прекрасные идеи! Ее коллег впечатлила – и, прямо скажем, удивила – внезапная щедрость директрисы. А главное, все эти пожертвования будут носить имя Джона Эрла Маккларена.

– Папе это понравилось бы. Он не был тщеславным, но и в показную скромность не верил.

Фут согласилась, что это очень щедрые деяния. Если уж совершить ошибку, то по части великодушия.

Лорен зацепило слово «ошибка». Это она к чему?

– Может, я еще сделаю пожертвование в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Достойное объединение.

Фут с этим согласилась. Но предупредила, что ей еще рановато составлять завещание.

А кто составляет завещание? Точно не я.

Повисла неловкая пауза. Лорен задумалась: какие ее слова могли подтолкнуть психотерапевта к такому полету мысли? В голову ударил сверкающий фонтан.

– Доктор Маккларен, мне кажется, вы уже почему-то решили, что это наш последний сеанс. Совершенно не обязательно.

Я вылечилась, вот почему!

Еще одна неловкая пауза. На Лорен накатила волна печали.

И Фут, похоже это заметив, осторожно сменила тему:

– А как там остров Бали, доктор Маккларен? Скоро улетаете?

– Н-нет. Не улетаю.

– Изменились планы?

– У меня не было настоящих планов. Так, общие размышления. – Лорен ухмыльнулась. – Фантазии. – Она потерла нос ребром ладони. – Пожалуйста, зовите меня Лорен, доктор Фут. Мне так больше нравится.

– Хорошо… Лорен. Тогда вы можете меня называть Милдред, если желаете.

– Милдред, – повторила Лорен задумчиво, неуверенно.

М. Л. Фут, она же Милдред. Вот с кем она имела дело с самого начала.

– О каких путешествиях вы мечтаете, Лорен?

– Кроме Бали, может, еще Бора-Бора. Индонезия. Возможно, Таиланд.

В глазах стояли слезы.

В эту минуту все ей казалось таким далеким. Пустое тщеславие. Никто не составит ей компанию, даже родная мать. Лорен специально к ней приехала, уговаривала. Была уверена, что Джессалин, увидев ее отчаяние, пойдет ей навстречу, как это обычно бывало с детьми, но нет. С извиняющимся видом улыбнулась и поцеловала со словами: «Прости, Лорен. Я не могу».

– Кажется, вы говорили, что собираетесь лететь одна?

– Я… ничего такого не говорила. Пока никаких планов.

Пауза. Фут едва заметно улыбнулась.

На шее юнгианский амулет в виде маленького рога на черном кожаном шнурке. Вязаный кардиган поверх белой льняной рубашки с длинными рукавами, туго застегнутыми на пуговицы. Черные вельветовые брюки. На пальце с большими костяшками – кольцо из тусклого серебра с опалом, которое она покручивает.

– Я тоже не люблю путешествовать в группе. И никаких круизов.

– Да! Никаких круизов.

– Зато когда одна… грозит одиночество.

– Да, одиночество.

– Знаете, Лорен… – Фут взяла паузу и покрутила колечко. – Наверное, я могла бы составить вам компанию. Ну, может, не на все путешествие.

– П-правда?

– В зависимости от вашего графика. Обычно я беру три недели отпуска под Рождество. Этот тихоокеанский регион всегда меня интриговал.

Какая-то нотка в голосе врача давала Лорен ясно понять: при всем твоем упрямстве, доминировании и начальственности я, Милдред Фут, обладаю всеми этими качествами и еще кое-какими в придачу.

– Три недели для меня вполне достаточно, спасибо, – услышала Лорен собственный девчоночий голос, донесшийся откуда-то из горла.

– Не стоит меня благодарить, Лорен. Я не оказываю вам никакой услуги. – Фут чуть раздвинула губы в улыбке.

Лорен достала из кожаной сумочки вино и поставила на стол. Последняя бутылка от Уайти. Из семейного погреба, в паутине, пахнущая сыростью, песком, каменной кладкой и пылью.

Красное вино, не требующее охлаждения. Ну и штопор на тот случай, если в офисе таковой не найдется.

Справедливость

Неохотно, почти стыдясь сказанного, она призналась, что ей угрожали.

Полной уверенности нет. Доказать ничего не может.

Пока просто предупреждение, мэм.

Все произошло на Олд-Фарм-роуд. Полицейский в автомобиле, как ей показалось, без опознавательных знаков. Поначалу она подумала, что он не при исполнении, но он был в бежевой форме с бейджем и говорил запугивающим тоном, как у них водится.

Он подъехал к ней сзади совсем близко. Она его разглядела в зеркало заднего вида и запаниковала: сейчас ударит в задний бампер и скинет на обочину.

Все случилось так быстро, даже не успела ни о чем подумать. Просто нажала на педаль газа. И вот уже выясняется, что она ехала «с превышением скорости» – тридцать две мили в час при ограничении в двадцать.

В общем, он ее остановил. Включил сирену и заставил съехать на обочину. Казалось, сейчас выпишет ей штраф.

Еще она «виляла» и «опасно вела машину», как он выразился. Она с этим была не согласна, но как докажешь?

Одна за рулем. Никаких свидетелей.

Если мужчина гневается, женщина чувствует себя виноватой.

А если он к тому же в форме, она чувствует себя нарушительницей.

Во всем этом София призналась своему старшему брату Тому, которого в детстве боготворила. Даже не знала, рассказывать ли тебе об этом. Как ты отреагируешь. Еще скажешь, что я все нафантазировала. Будто он мне угрожал. А в результате ограничился «предупреждением», зная, кто я такая.

Дочь Уайти Маккларена. Сестра Тома Маккларена.

Она много раз прокручивала в голове эту встречу. Это связано с судебной тяжбой? Коп определил настоящего владельца машины по номерам? Или он поджидал ее возле дома как родственницу Уайти Маккларена?

Как он на нее смотрел… как он с ней разговаривал… в этом была неподдельная злоба, которая испугала ее не на шутку.

Или ничего преднамеренного? Случайность?

Может, он таким образом отрабатывал план по штрафам. Подбирался вплотную к наиболее уязвимым водителям, например одиноким женщинам, и вынуждал превысить скорость, чтобы потом остановить.

Возможно, он не решился бы на такое, будь за рулем мужчина или еще кто-то в машине.

София обычно говорила спокойно, без нажима и излишних эмоций, и сейчас ей было важно, чтобы Том не потерял терпение, не стал ее перебивать.

В то, что Софию остановили случайно, он сразу не поверил. Его самого преследовали патрули как минимум раз десять, с тех пор как он подал иск на департамент полиции Хэммонда, подбирались сзади на автостраде и прессовали на пятидесяти пяти, но он не поддавался панике, не нарушал скоростной режим и не «вилял».

Суки гребаные. Задушил бы их своими руками, и они это отлично знали.

Однажды они наедут на него по-жесткому, как в случае с Азимом Мурти. Вопрос времени.

Но Том Маккларен будет покруче, чем врач-индус. И тактика, использованная ими против Мурти, против Тома не сработает.

Ты кому-то еще об этом говорила? – спросил ее Том.

Нет. Никому.

Ни другу Алистеру. Ни Вирджилу. И уж тем более не стала пугать маму.

И правильно. Джессалин пугать ни к чему.

Я теперь боюсь ехать по Олд-Фарм-роуд. Во всяком случае, одна.

Он еще что-нибудь сказал тебе или с тобой сделал?

Н-нет.

Ты уверена? Только предупредил?

Нет. То есть да.

Стыдливо отвела глаза. Дальше допрашивать сестру Том не стал.

Не иначе как там были какие-то сексуальные угрозы. Но как это докажешь? Даже если этот ублюдок к ней прикасался, то это «ее слово против его».

Тома и Софию разделяли одиннадцать лет. Он принадлежал к другому поколению. И хотя опекал младшую сестру – «мою малышку», – толком он ее не знал. Практически не проводил время ни с ней, ни с Вирджилом. Вот что значит расти в большой семье.

Братья и сестры образуют союзы, постоянные и при этом переменчивые. Разногласия, разочарования, стычки и перемирия, взаимные обиды. Том был, пожалуй, единственным, с кем все хотели дружить. Но с Софией они так и не сошлись. Поэтому сейчас она чувствовала себя не в своей тарелке, подозревая (ошибочно), что он выступает как судья.

Вечером в тот же день Том позвонил Софии, чтобы задать еще несколько вопросов в связи с инцидентом, и они поговорили уже спокойнее. Она ему заодно рассказала о своих планах перебраться в медицинскую школу (Корнелл) и о разрыве с Алистером Минсом, которого Том видел лишь однажды и который ему не понравился (возможно, потому, что тот был старше его на несколько лет), хотя профессиональная репутация Минса произвела на него впечатление. Том не знал, как реагировать на последнюю новость, и пробормотал какие-то слова сочувствия. (Вот Брук отреагировала бы правильно. Женщины знают, когда посочувствовать, а когда подбодрить: Ну и отлично!)

София сказала, что она опасается за Джессалин. Хьюго, ее друг, какое-то время проводит с ней, но мало, поскольку он человек занятой (судя по всему) и часто путешествует, мать же подолгу остается одна в доме, а если она куда-то поедет, то с ней может случиться то же, что случилось с Софией, если не хуже. Мстительный коп может столкнуть ее в кювет.

Она зачастила, занервничала. Том заверил ее, что он защитит мать и ее.

Но как?

Уж ты мне поверь.

Он вызвал нового адвоката (Эделстайна) и сообщил, что «после должного рассмотрения и обсуждения в семье Маккларен» отзывает свое исковое заявление.

Что? Почему? – изумился Эделстайн.

Потому что он опасается за сестру, подвергшуюся угрозам хэммондского копа. Опасается за мать. За всю семью.

Не за себя, нет. Лично он не боится гребаной полиции.

Другое дело семья, включающая детей и их мать Джессалин, живущая одна в доме на Олд-Фарм-роуд, ей уже за шестьдесят, и она слишком уязвима, когда речь идет об актах устрашения, домогательствах, угрозах. Судебное преследование не стоит таких рисков.

Том говорил с горечью, ровным тоном. Налицо непреложный факт. Мерзавцы выиграли, Уайти проиграл.

Эделстайн пребывал в растерянности. Семья Маккларен (от лица Тома Маккларена) изначально подала уголовный иск против департамента полиции Хэммонда, но это ни к чему не привело, так как их единственный свидетель отказался участвовать в процессе, и тогда по совету предыдущего адвоката они решили подать гражданский иск с более высокими шансами, что суд примет решение в их пользу. Это уже само по себе стало признанием поражения, посчитал Том. Но не полным признанием. Еще нет!

На протяжении нескольких месяцев сотрудничества Эделстайн предупреждал Тома, что гражданское дело, хоть и «выигрышное», может растянуться на годы, а не закончиться, как того хотел бы истец. Адвокаты муниципалитета будут оттягивать слушания, создавать волокиту, терять документы и в конце концов предложат (небольшую, оскорбительно неадекватную) денежную компенсацию, и при этом никаких публичных извинений или дисциплинарных мер в отношении обвиняемых – Шульца и Глисона. Эделстайн извещал Тома о немалых затратах, хотя мог бы и не говорить (все судебные издержки Том оплачивал из своего кармана), но тот настаивал на продолжении тяжбы. Он не доставит этим ублюдкам радости от его выхода из игры. Ему приятно было думать, что на Шульца и Глисона давит само делопроизводство, они живут в страхе, что их обвинят в непредумышленном убийстве, злоупотреблении служебными полномочиями и неподобающем поведении, что массмедиа выставят на всеобщее обозрение копов-коррупционеров, а Джона Эрла Маккларена представят как бывшего мэра Хэммонда и жертву полицейского произвола.

Все эти месяцы Том твердо стоял на такой позиции. И вдруг ее поменял.

Он повторил, что не может рисковать. Как только полиция становится твоим личным врагом, тебе конец. Выиграв, ты все равно проиграешь. Рано или поздно.

Том рассказал Эделстайну: какое бы транспортное средство он ни использовал, почти всегда в зеркало заднего вида видит патрульную машину. Или автомобиль без опознавательных знаков. Никогда нельзя знать наверняка. Среди сотен местных копов всегда найдется десяток тех, кто готов с тобой поквитаться. Паршивые овцы, если вспомнить метафору. Но и одного-двух достаточно, чтобы все закончилось катастрофой.

Не один раз у Тома чесались руки съехать на обочину и сцепиться со своим преследователем. Встретить врага лицом к лицу. Сердце колотилось от ярости. Но он хорошо понимал, чем ему грозит попасть в эту ловушку: бросить вызов вооруженным офицерам, натренированным избивать и душить, в умении расправиться с соперником в считаные секунды. Лучше Том их победит в суде. Если будет гнуть свое.

На самом деле интерес к Тому Маккларену заметно поубавился. У хэммондской полиции нашлись и другие враги, включая деструктивных черных активистов и всяких леваков. Вот ее новые мишени.

Эделстайн спросил Тома, угрожал ли коп его сестре открыто. И получил ответ: открыто – это как? Пистолет ей в лицо не тыкал.

Но явно вышел за пределы своих полномочий.

Насколько Том мог судить, вынесший его сестре устное предупреждение коп мог быть Глисоном или Шульцем. Или родственником кого-то из них. В хэммондской полиции многие служили семьями, прикрывали друг друга и никогда не доносили на своих.

Том имел разговор с шефом полиции. Говорил с мэром. И с городскими политиками. Все они проявляли к нему уважение, с уважением относились к памяти его отца и со всей очевидностью переживали случившееся с Уайти, однако вступать в противостояние с мощным союзом полицейских никто не желал – это был постоянный противник при подписании госконтрактов. И угроза полицейской забастовки связывала городских чиновников по рукам и по ногам.

Эделстайн посоветовал несколько недель подождать. Том подумал.

О’кей. Три недели подожду. А если за это время кого-то из моей родни убьют, я подам на вас в суд.

О господи! Том, что за…

Но Том уже оборвал связь, чтобы не дослушивать очевидного упрека со стороны шокированного адвоката.

Пропустив несколько рюмок в баре на Холланд-стрит у реки, где его никто не знал, Том позвонил матери по мобильному и сообщил, что все кончено.

Джессалин то ли не поняла, о чем речь, то ли не расслышала из-за шума в баре.

Кончено?

Иск к департаменту полиции. К муниципалитету. В связи с тем, что произошло с отцом.

Ты хочешь сказать… они предложили мировую?..

Нет. Дело закрыто.

Последовала пауза. После чего Джессалин осторожно сказала: Том, может, оно и к лучшему…

К лучшему. Он напрягся, услышав эти слова от матери.

Я не уверен, мама. Здесь нет лучшего варианта.

Том, я тебя плохо слышу…

Ничего, мам. Все в порядке.

Где ты находишься, дорогой?

«Дорогой» – это не про меня. Я никому не дорог.

Джессалин в ее тихом доме на Олд-Фарм-роуд долетавшие звуки, видимо, напоминали веселую гулянку: мужские голоса, громкий смех. Невнятные приглушенные слова, которых никто не слышит и которые тут же забываются.

Солгать матери нетрудно, она верит всему, что ей говорят. И Том ответил: Даже не знаю. Заглянул в какое-то местечко по дороге домой.

Что его радовало – хотя выглядело странно и дезориентировало, – так это отсутствие настоящего дома.

Не существовало никого, с кем он мог бы поделиться своей радостью, да и желания особого не было.

Вот данность: если мужчина спит один, значит он ни в ком не нуждается. Эту элементарную истину Том оценил только на тридцать девятом году жизни.

Не дико ли: добровольно, на долгие годы отдать личную свободу, приватность, свое «я» сначала жене, а потом и детям. Жена хотела, чтобы он совершенствовался. И слишком долго он хотел того же.

Секс можно найти и на стороне, не в своей собственной постели.

Не в арендованной квартире, ставшей своей.

Его семья была в курсе, что он живет в центре города, в высотке, во «временных» меблированных апартаментах на шестнадцатом этаже с видом на реку. Всего в миле от ресторана «Брисбен», так что при желании можно пешком прогуляться.

А больше никто не знал.

Что за этим стоит?

Не расскажешь. Не объяснишь. Да и зачем?

Брук эта новость ошеломила и глубоко ранила. То, что муж произнес с пугающей невозмутимостью, стало самым большим шоком ее жизни.

Это было как глубокий ушиб, синяк, который расползается по целой с виду коже.

Почему я от тебя ухожу и обрываю семейную жизнь? Потому что пришло время.

Давно пришло. Еще лет десять назад по меньшей мере.

Впрочем, этого он ей не сказал. Радуясь собственной свободе, он не хотел никому причинять боль.

Брук была идеальной женой. Привлекательная, умная, здравомыслящая, хорошее доброе сердце, хорошая мать. Хорошее чувство юмора.

Хорошая… какое отупляющее, токсичное слово. Его перекормили хорошим, до конца дней хватит.

Ответил с заминкой, уклончиво: Мне надо какое-то время побыть одному… Это никак не связано ни с тобой, ни с детьми.

Подчеркнул намеренно: ты, дети.

Таким образом дал ей понять, что он больше ничего не испытывает к ней как к женщине. Она просто жена, мать, так же как дети – это просто дети, а не его дети.

Конечно, я их люблю. (Сказал он.)

Конечно, я буду с ними в постоянном контакте. (Сказал он.)

Конечно, все это «временно». (Сказал он.)

Ты любишь семью, но особенно не горишь желанием провести с ней остаток жизни. Особенно драгоценные интимные часы, когда предпочитаешь выпить в одиночку. Ты не жаждешь их выслушивать и тем более им отвечать. Не хочешь быть свидетелем их слез и обид, их печали, негодования, растерянности.

Клянчат и негодуют.

Негодуют и клянчат.

Не сходит ли он с ней к семейному психологу? Это минимум, на что он готов.

А точнее, максимум. Но Том вежливо ответил: Почему нет?

В самом деле – почему нет?

Хорошо. Давай сходим. Если тебе так хочется.

Том знал (это общее место), что семейная терапия нужна для умиротворения уязвленной гордости отвергнутого супруга. Желающий разорвать брак принял такое решение задолго до того, как сообщил об этом второй половине, и, таким образом, слезоточивые объяснения – всего лишь сентиментальный жест, вполне бесполезный. Отвергнутый супруг, в данном случае жена (чаще всего жена) не должна прийти к заключению, будто все ее качества отныне ничего не значат для того, кто решил ее оставить: ни ее добрая воля, или гнев, или многолетняя верность; ни ее веселость или слезливые попреки, ни угрозы или вымученное спокойствие, ни стремление выглядеть здравомыслящей и рациональной, а не мстительной. Она не должна осознавать, что сама ее сущность вызывает у неспокойного супруга не бóльшую притягательность, чем размокшие от ее слез бумажные салфетки.

Матери Том скажет, что слишком рано женился. Хотя (на самом деле) это было не так.

Слишком долго он был зачарован браком родителей. Идиллией домашней жизни. Все казалось таким легким и неизбежным.

Беверли тоже через это прошла. Рвалась замуж, только окончила колледж. Стив Бендер спешно женился на ней, так как она забеременела.

Их податливые молодые тела отчаянно, словно околдованные, тянулись друг к другу. Разум за телами не поспевал.

(Том порой видел Стива с молодыми женщинами в центре города. А однажды в вестибюле гостиницы «Пирпонт» Стив стоял за легким водопадом с девушкой, положив одну руку ей на полуобнаженную спину, а другой помахал шурину: Салют!)

После школы Том был избалован вниманием к своей персоне. Восхищенные девушки, женщины. Это породило в нем своего рода слепоту. Он купался в собственной сексуальности, в том, с какой жадностью на него набрасывались. И вдруг, лет в двадцать пять, он стал испытывать подозрительность и отвращение. Им овладел животный страх перед СПИДом и венерическими заболеваниями, он проверялся каждые полгода и всякий раз с облегчением выдыхал, когда тест показывал отрицательный результат.

В один из таких периодов временного облегчения Том обручился с Брук. Она восхищалась им и его семьей. Умная красивая молодая женщина, к тому же скромная, ненавязчивая, застенчивая, учтивая, добрая и великодушная – как его мать.

Джессалин обожала Брук. Она могла бы быть ее старшей сестрой. Брук как-то сказала Тому, желая сделать ему приятное: Я бы могла выйти за тебя замуж только из-за Джессалин. Лучше свекрови не бывает.

Ему было приятно. Тогда.

И все же ты ведь не собиралась выйти замуж за мою мать.

В кабинете семейного психолога Тома одолевали ренегатские мысли. Он старался вежливо слушать. Женские голоса (врача, Брук) были практически неразличимы.

Честность, переоцененное качество.

Веселый, оптимистичный, разумный, справедливый, честный – все это уже не про него.

Доктор Муди[45]. Не самая подходящая фамилия для терапевта, подумал Том. (Еще она ему напомнила доктора Мурти, для которого все кончилось плохо.)

Женщины ждали, когда он заговорит. А его мысли где-то блуждали.

У мужа нет серьезной ставки в игре – вот в чем проблема. Он бросил несколько монет, колесо медленно вращается, и остается только делать вид, будто ты заинтересован в выигрыше.

Пусть выигрыш достанется ей. Том проявит благородство: дом в Рочестере. Содержание детей, алименты. Мебель, совместно нажитое имущество. Не станет скупиться. Опека над детьми? Как скажешь.

Стоп. Это же брачная терапия. В надежде/под предлогом спасения семьи.

Ты что же, не любишь наших детей?

Люблю, конечно.

Но что мы им скажем? Что с тобой не так?

Я буду с ними видеться по выходным. При совпадении наших графиков.

Том, ты сказал, что у тебя однокомнатная съемная квартира. Всего одна спальня? О чем ты думал?

Дело в том, что он любит своих детей, пока они вместе, а когда порознь, он о них вспоминает редко. В основном с болезненным чувством вины и глубокой печали. Как будто их папа умер и пропал. И они остались без отца, как и я.

В предрассветные часы, когда мучила бессонница, Том думал не о семье. С одержимостью человека, расковыривающего пальцем свежую рану, он думал о тех, кто убил его отца и кому это сошло с рук.

Глисон, Шульц. Те, кого он хотел прикончить. Если/когда подвернется удобный случай.

Завернутая в парусину бейсбольная бита лежит в машине на заднем сиденье.

И перчатки рядом.

Как-то вечером он позвонил Тане, бывшей сотруднице. Без всякой причины. Сработал импульс. Легкое возбуждение. Ее номер по-прежнему онлайн.

Алло? Ах, это вы…

Она узнала его голос. (Подтекст самого звонка сомнений не вызывал.)

Папа увидел промелькнувшие в глазах детей удивление, обиду, страх, заговорила терапевт. И ему стало их жаль. Он испытал печаль.

И еще, наверно, чувство вины. Да.

Пятилетнему ребенку, услышавшему, что папа уходит из дома, кажется, что это его вина.

Но он-то ни в чем не виноват.

– Том, ты нас слушаешь хоть одним ухом? – обратилась Брук к мужу. – Ты так и не объяснил: почему всего одна спальня? Если ты хочешь, чтобы дети у тебя ночевали, где они будут спать? На диване в гостиной? Или ты собираешься спать на диване? А Мэттью, по-твоему, должен спать на полу? Или вы все втроем в одной кровати? О чем ты думал?

Не о вас. Извини.

Ему очень жаль. Хотя после смерти Уайти – к черту жалость.

К черту папашу Тома.

Тане он сказал, что, пожалуй, поступил с ней несправедливо. Надо было дать ей шанс.

Шанс на что? – посмеялась Таня.

Вот она, сексуальная уверенность, которой ей так не хватало в его офисе, когда он на нее наехал, запугал. Может, новый мужчина в ее жизни? Новая работа? Не исключено.

Они встретились в «Пирпонте», чтобы пропустить по бокалу. Том с удивлением нашел ее привлекательной, хотя и не в его стиле. Кажется, он понял, что в ней нравилось Уайти.

Подумал, не взять ли Таню обратно на работу в «Маккларен инкорпорейтед». Или все-таки не стоит?

Том в основном сохранил старую гвардию. Поначалу он намеревался убрать из семейного бизнеса «старый сушняк», но, узнав его поближе, так и не решился.

Приют для престарелых.

Зато он нанимал молодняк. Расширял отдел книг для подростков. Взять еще одного художника-графика? Пожалуй, с Таней он обошелся слишком сурово.

Станет ли он с ней еще встречаться? (Обручального кольца не видно. Зато много других колец поблескивает на пальцах.)

Не лучшая идея. Она поймала на себе его оценивающий взгляд. Спросила:

– Вы один? Я правильно поняла?

Он подался вперед, как будто не расслышал:

– Один… в каком смысле?

Она стрельнула в него глазами:

– Один сукин сын.

Он невольно рассмеялся. И Таня тоже. Да, гораздо привлекательнее, чем ему раньше казалось: прямые блондинистые волосы падают на плечи, как у девицы в дешевой сексуальной рекламе, грудь вырисовывается под свитером-лапшой с люрексом. А на шее, под левым ухом, тату… что-то вроде сочной клубнички… ух ты! как это он раньше не замечал? У него перехватило дыхание.

Таня (надо думать) ожидала от босса одного, а он ее удивил другим – вручил ей чек на тысячу долларов с заранее вписанным именем: Таня Гейлин.

– Что это? – Ошеломлена; презрительная ухмылочка растаяла на губах.

– Выходное пособие, которое вы по-настоящему заслужили, – прямо сказал ей Том.

Это не шутка? Похоже, нет.

Для «Маккларен инкорпорейтед» тысяча баксов – небольшие деньги, а для Тани целое состояние.

В общем, достаточно для того, чтобы увидеться с ней снова, если у него возникнет такое желание.

Смущенная Таня кое-как сложила чек пополам и спрятала в сумочку, пока (может, и промелькнула такая мыслишка) босс не передумал.

– Спасибо, мистер Маккларен…

– Том. Спасибо, Том.

Обратил в шутку. Неожиданно развеселился. Почему бы и нет?

Он к ней даже не прикоснулся. Мог бы похлопать по кисти или тронуть за руку (легко представил себе такой жест со стороны Уайти, купавшегося в женской приязни), но нет. И никаких намеков на будущую встречу.

Позже Том увидел в общем туалете на умывальнике кем-то забытую помаду. Пластмассовый тюбик с неказистой начинкой цвета темной сливы. Явно не Танина (у нее ярко выраженная клубника), но он ее с улыбкой прикарманил.

Позвонит ли он Тане когда-нибудь?

Не стоит.

Хотя не исключено.

– А вы что думаете, Том? Это резонно? – Доктор Муди обратилась к проблемному супругу, чьи мысли (сразу видно) витали где-то в другом месте. – Вы тот, кто причинил боль другому, но именно вас приходится обхаживать. Получается, что ваша неправота, произвол и несправедливость дают вам моральное преимущество.

Произошел обмен умными мыслями. Супруг себя (вроде бы) не уронил.

Супруга улыбнулась с каменным лицом. Так странно: муж и жена сидят на одной кушетке, но в разных концах, разделенные одинокой подушечкой.

А мысли проблемного супруга продолжали где-то витать. Происходящее здесь его не очень-то интересовало.

Семейный бизнес!

Ребенком он пытался проплыть по реке Чатокве с автомобильной покрышкой на шее.

Уайти, поглядывая через плечо, его подбадривал: Молодец, Том! А сейчас не очень. Ну-ка, прибавь, Том!

Раз в несколько недель его словно пробивает, похоже на выброс адреналина в кровь: Да продай ты уже этот бизнес. Чего ты ждешь?

Джессалин и другие сильно огорчатся. А как же отцовское наследство?

Тогда можно привлечь родню. Например, кузена, смышленого парня, выпускника Уортонской школы бизнеса, и дядю, Мартина Сьюэлла, маминого брата, одной ногой на пенсии, которому есть что инвестировать и который заинтересован в расширении линейки научных книг и их внедрении на школьный рынок.

Может, так и поступить. Не продавать, а привлечь других и через несколько лет оставить пост исполнительного директора.

Тогда можно и уехать из Хэммонда. Доходы от бизнеса приличные, а отец сделал его главным акционером. Скоро Тому уже стукнет сорок. Почему бы не перебраться в Нью-Йорк, в небоскреб с видом на Гудзон и в десяти шагах от Центрального парка.

Или ближе к центру. Южнее парка Хай-Лайн с видом на статую Свободы, поднявшей ввысь свой скипетр… или факел?

Оживление в глазах супруга. Обнадеживающе!

Доктор Муди с надеждой в голосе: Как насчет следующей среды в это же время? Вас обоих устраивает?

Пожимает руку семейному врачу. В следующую среду, договорились.

Непонятно, как прощаться с улыбающейся женой; от улыбки появились морщинки у глаз. Глядит на мужа с уже знакомым ему выражением лица, которое можно было бы назвать надеждой утопающего.

Неужели до нее до сих пор не дошло? У них не было близости вот уже… месяцев. Лет?

(Та же история с Беверли. С его несчастной сестричкой, ее страшит сама мысль о мужнином причиндале в ней!)

(Ему искренне жаль женщин. Но приходится бороться с жалостью.)

Странное ощущение, когда они вышли на улицу: разные автомобили.

Как-то нехорошо. Брук не идет с ним рядом к общей машине, а остановилась в нерешительности на тротуаре, одна-одинешенька, та же улыбка с морщинками у глаз, чего-то ждет. Им (ясное дело) найдется что сказать друг другу, вот только у Тома нет никакого желания вступать в разговор.

Ему не терпится уйти… куда угодно.

Не сообщил Брук об отзыве судебного иска. Не хотел делиться с ней своими проблемами и надеялся, что она ничего не узнает от Джессалин или от его сестер. Том считал вопрос закрытым.

Как и с Хьюго Мартинесом. Слишком часто он с ней делился подробностями в последние месяцы, это была ошибка. Но Брук сама позвонила Джессалин, чтобы все разузнать, и с интересом выяснила, что Том сожалеет о прошлом, по большому счету он уже не возражает против присутствия Хьюго в жизни матери, он его зауважал, пусть и без особой охоты.

Брук отважилась спросить. Как насчет совместного ланча? Просто поболтаем. Нет… (поймав напрягшееся лицо) не о ситуации и не о детях, а так… вообще. Не касаясь личных тем.

А хотелось сказать: Том, не делай этого, пожалуйста. Не отталкивай меня.

Но она не просила, не умоляла. И на том спасибо.

Я бы с удовольствием, сказал Том, но у меня назначена деловая встреча в офисе. В следующий раз, о’кей?

Какое это облегчение – наконец уйти. И она уезжает в своей машине.

Он шел по улице, верзила и далеко не мальчик, весело насвистывая.

Не оборачиваясь. Не видя одинокой женщины, упавшей лицом на руль, вздрагивающей от рыданий… Спасибо, не надо.

При Уайти такое было бы невозможно. Уйти от жены. Разрушить брак. Покинуть квартал Сильван-Вудс в Рочестере! Кредит на недвижимость выплачен, так что жене и детям никуда выезжать не надо. Свобода – вот оно, утешение.

Все равно что разглядеть в грязи золотую монетку. Надо только правильно нагнуться и подобрать ее так, чтобы не испачкать пальцы.

* * *

Ух. Вот оно, наслаждение.

Взял бейсбольную биту обеими руками.

Занес над головой. И быстрым безошибочным движением – бабах!

Прилив в паху. Шевеление. В висках застучало, челюсти стиснуты, пенис набух, затвердел. Головокружительное предвкушение.

Три недели прошло. Ничего, подождем. Дышим ровно.

Сидит в баре на Холланд-стрит, где он чужак. И где (главное) в нем никто не узнает Тома Маккларена.

Ночь за ночью, мрачная холодная осень/зима 2011 года. Сидел в офисе допоздна, потом зашел в съемную квартиру, переоделся.

В баре пьет пиво. Ничего крепкого. Стоит у стойки, так ему больше нравится. Он и сегодня повыше многих мужиков.

А уж как было приятно в школе. Знать, что ты можешь быть спокойным и невозмутимым, так как тебе никто не угрожает. Классный спортсмен.

В этом баре, как выяснил Том, тусовались копы. А также охранники из местного СИЗО. Шумные белые качки. В хорошем расположении духа, пока пьют, но когда напьются – держись от них подальше. Все друг друга знают. И Глисон частенько тусит в этой компании.

Реже Шульц. Ходят слухи, что он выходит на пенсию.

Тома никто не узнавал. И не узнает. В старой поношенной ветровке, засаленной рабочей шляпе, надвинутой на лоб. Понурый, задумчивый. Взгляд опущен вниз.

То ли водитель грузовика, то ли заводской рабочий. Видимо, местный. А может, и нет.

Темнокожий наверняка привлек бы к себе внимание. Но не Том.

Ветровка Уайти ему впору, разве что рукава коротковаты.

Уайти не любил ничего выбрасывать. Старые, протертые на локтях свитеры, рубашки с потерянными пуговицами. Эту ветровку Том обнаружил в кладовке, за другими вещами. Если бы Джессалин сейчас ее увидела, она бы расплакалась: Уайти! Неужели я ее не выкинула?

По ящику, висящему над стойкой, передают местные новости. Уличная уголовка, подозреваются чернокожие. Другое дело – преступления в сфере бизнеса, там и аресты проходят по-другому.

На экране улыбающийся напомаженный ротик, эффектные блондинистые волосы. Могла бы быть младшей сестрой Тани Гейлин. Читает сводку погоды. Брр! Центральный регион штата Нью-Йорк – все холоднее!

Как странно стоять у стойки, когда ничего не подозревающий Глисон находится от тебя в нескольких шагах.

Том в его сторону вообще не смотрит. Лишь опознал – и все. Боковым зрением держит его под прицелом.

Который месяц за ними следит. Даже если бы чертова тяжба (когда-нибудь) закончилась в его пользу, Том не собирался дать так просто уйти этой парочке, отправившей его отца на тот свет.

Разве что их признают виновными и приговорят к срокам, но шансы нулевые.

Он выпил несколько кружек пива. Сходил в туалет. И вернулся в свой внедорожник, где бита лежала наготове.

Уайти ждет. Вот у кого времени хоть отбавляй.

Когда дело только открыли с подачи Бада Хоули, начальник отделения полиции в ранге капитана перевел обвиняемых на «канцелярскую работу». Хотя обвинения истца были сразу отвергнуты, ответчик сделал такой вот примирительный жест.

СМИ, освещавшие «дело Маккларена», подавали это так: пока департамент хэммондской полиции ведет внутреннее расследование.

Анекдот. Скверный анекдот. Каждый раз, когда Том спрашивал у Бада Хоули, а позже у Арни Эделстайна о положении дел, ответ он получал стандартный: ведется внутреннее расследование.

До октября 2010 года Глисона не раз обвиняли в «избыточном применении силы», против него подавали жалобы граждане, в том числе (предполагаемые) проститутки/наркоманы, которых он подвергал сексуальному насилию и угрозам. Несколько раз его не повышали по службе. И тем не менее после шести месяцев канцелярской работы его восстановили в качестве копа «при исполнении».

Глисон в этом году получил прибавку 12 000 долларов, и его годовая зарплата, не считая переработки, выросла до 82 000.

Шульцу, который старше Глисона на несколько лет, позволили выйти на пенсию в связи с потерей трудоспособности. В его послужном списке, как и у Глисона, были жалобы от граждан, и его, как и Глисона, неоднократно не повышали по службе.

Глисону тридцать шесть, Шульцу сорок один.

Том знал, где живет Глисон. Он уже не раз «провожал» его до дому и проезжал мимо дуплекса с черепичной крышей на Девятой улице.

Не уверен, что Глисон женат. Иногда в дуплексе мелькала женщина, но не в последнее время. Мусорные баки у дороги, позже перевернутые. Вопросов соседям Том не задавал из опасения, что его смогут опознать, после того как он проломит череп Глисону.

О Шульце он почти ничего не знал.

Всему свое время. Сначала один, потом другой.

Когда оба оказывались в баре, они не общались. (Том про себя это отметил.) Вероятно, надоели друг другу. Какие у копов общие воспоминания? Кого вместе арестовывали, заковывали в наручники, били, тыкали электрошокерами, доводили до смерти.

А может, ни о чем не вспоминают. Может, в их жизни все сразу смывается, как кровь или рвота на стене из шланга с водой.

Мой клиент все отрицает, он не помнит ничего такого.

Не помнит пожилого седого мужчину, Джона Эрла Маккларена, которого они избили на обочине автострады Хенникотт, что послужило причиной его смерти больше года назад?

Мой клиент отрицает свою вину.

Несколько кружек пива – и на выход. Купюры на стойку бара. Ни одного взгляда в его сторону. В ящике показывают дымящиеся руины в Кабуле, очередной «террорист-смертник».

Сегодня или в другой день. Спешить некуда. Главное, не совершить ошибки. Когда убивают копа, особенно с таким послужным списком, как у Глисона, первая реакция – это как-то связано с его профессиональной деятельностью. Но Том постарается отвести от себя все подозрения.

Он это сделает ради Уайти.

Сейчас! Он готов. Глисон подъезжает по узкой дорожке к дому. Час поздний, в домах темно. Том шустро выскакивает из машины и нагоняет (пьяного, шатающегося) Глисона у бокового входа в дом и обрушивает биту ему на голову. Коп крякнул, пошатнулся, но не упал. Том наносит второй мощный удар. На этот раз Глисон, поскользнувшись на окровавленной наледи, оседает, как оглушенный бычок, и тяжело дышит. Он лежит навзничь, в конвульсиях, из раны бьет струйка. Том наносит третий удар, превращая череп в кровавое месиво.

Говно! Ну что, испытал на себе?

Без спешки. Забрал бумажник из кармана тесных брюк, вытащил пистолет из кобуры под курткой. Мелочь просыпалась на обледенелый асфальт.

Похоже на ограбление. Кто-то знающий Глисона увязался за ним от самого бара, где тот провел пятничный вечер.

Вот теперь быстро назад к машине.

Все спокойно. Ни одной фигуры в темных окнах. Даже если у полутрупа кто-то есть в доме, жена или просто женщина, она его не дождалась и уснула.

Спокойно едет по Чартер-стрит мимо моста. Редкие горящие фары в этот поздний час. Особое удовольствие: миновать патрульную машину, съезжающую с моста.

Окровавленную бейсбольную биту, обвязанную металлической цепью, выбрасывает в реку.

Изгвазданные перчатки порежет на куски и похоронит в мусорном контейнере далеко отсюда…

Разбудили звонки под ухом.

Домашний телефон. Номера никто не знает – ни Брук, ни Джессалин, ни сослуживцы. Он завел этот номер для особых персон, хотя дал его Арни Эделстайну – вдруг что-то срочное, а мобильный разряжен.

Звонил как раз Эделстайн. Голос взволнованный.

Хорошие новости, как ему кажется. После многих месяцев ожиданий хэммондская полиция и муниципалитет предложили мировую – без малого миллион долларов с условием, что заявители не обсуждают это дело публично.

Том сбросил ноги на пол и резко сел. Во рту сразу пересохло. Наверно, ослышался. Предложили мировую? Разве он не сказал Эделстайну отозвать иск?

А тот продолжал:

– Том, я же вам говорил, что дело продвинется. Предложил подождать неделю-другую. Я ловил какие-то сигналы, но не был до конца уверен. Вот почему не стал вдаваться в детали.

– Я не понимаю, – проговорил Том. – Я считал, что дело закрыто…

– Послушайте, предложение на столе. Не такое соблазнительное, но мы изначально задрали цену. Вы удивлены?

Том присвистнул.

– Не то слово.

Вот уж чего не ожидал. Уже свыкся с поражением. И вот тебе пожалуйста.

Эделстайн продолжал:

– Это больше чем просто знак: девятьсот девять тысяч девяносто девять долларов.

Том рассмеялся:

– А девяносто девять центов?

– Нет. Только доллары.

– А что будет с Глисоном и Шульцем?

– По большому счету ничего. Насколько нам позволено знать.

– То есть они выйдут сухими из воды?

Том услышал в своем голосе горечь и печаль. А Эделстайн это запомнил.

Выйдут сухими из воды.

Адвокат говорил еще долго. По природе своей энтузиаст и спорщик, он серьезно относился к делу и стремился убедить клиента согласиться с мировой, вырванной из челюстей, не обещавших ничего, кроме унижения, забвения и бессмысленных потерь. Шансов мало на то, что Глисону и Шульцу предъявят обвинения в реальных преступлениях, еще меньше на то, что им вынесут приговор в непредумышленном убийстве. Том должен это понимать. Но иск сработал, и денежное предложение существенное.

– Как я уже сказал, Том, это больше чем просто знак. Защита признала свою ответственность.

Том снова улегся на смятые простыни и закрыл глаза. Потолок, стены, пол – все вокруг завертелось, такое приятное головокружение. Но с зажмуренными глазами смотреть на это не обязательно.

– Том? Вы еще там? Что-то не так? – Голос в трубке сделался озабоченным.

– Здесь никого нет.

– Что? Том?

Лучше помолчать, он сам себе не доверяет. Из глаз потекли слезы.

Слава богу, что он один. Если бы здесь была Джессалин, она бы обняла своего рослого несчастного сына. И они бы вместе оплакивали Уайти.

Поцелуй

Амос Кезиахайя его отверг – это в прошлом. Как и то, что Вирджил чуть не утонул в грязной реке. Худшее еще впереди?

В дневнике он записал: Я отдаю себя искусству, но это еще не значит, что жертва того стоит. Есть простой факт: я остался ни с чем и мне некому себя отдать.

Глупая смерть – дать себя затащить в мутную реку, держась за трос, закрепленный на барже! Он благодарен судьбе, которая его помиловала.

Утонул, но не умер. Вспомнил с улыбкой.

Вирджил вернулся к работе еще до того, как окончательно зажили ладони, как снял бинты. Новые образы: руки, хватающие чужие руки. Человеческие тела, напрягшиеся от желания.

Он все так ясно увидел! Связывает это с мутной рекой, едва не утащившей его на дно. А в результате промывшей ему глаза.

Не столь уж высокая цена. Разодранные ладони. Уязвленная гордость.

Новые работы! Фигуры в человеческий рост из прозрачного оргстекла. Мужские, женские. Соединенные. Бесполые.

Один встал на цыпочки, как танцор. Тянет стертое (жаждущее) лицо к другому, а тот задрал голову так, что до губ не дотянуться. Название «Поцелуй».

Секс – корень всех печалей. И всех радостей.

Вирджил с опозданием узнал новость: дело Маккларенов против хэммондской полиции «урегулировано».

Проинформировал его не Том. Ему позвонила София с хорошими, как ей казалось, новостями.

– Том поставил адвокату ультиматум: три недели на то, чтобы поставить точку… – Тут София в сомнении замешкалась. – Вообще-то, ничего не «урегулировано».

Да. Уайти не вернешь.

Вирджил поинтересовался, что Том собирается делать с этими деньгами. София не знала. А как бы поступил Уайти?

Раздать грязные деньги. Избавиться от них. И поскорее!

– Том так и сделает, я уверена. Раз этого хотел бы отец.

Раз этого хотел бы. Для Уайти все в прошедшем времени.

Боль потери. Пока тяжба тянулась, оставалась надежда на «справедливость», пускай смутная, двусмысленная. Какая-то борьба за абстрактные принципы, ну и в память о незаслуженно пострадавшем отце. А теперь все окончательно «урегулировано».

Вирджил подумал: можно любить человека, даже не жалея о том, что его больше нет. Это горькая данность.

Он с этим смирился. Результатом отцовской смерти для Вирджила стала свобода быть самим собой.

Конечно, в этом он никому не признается. Уж точно никому из родни. Есть правда, которую следует держать при себе.

Они этого не поймут. Даже София не проявит симпатии, а поглядит на него в оторопи и с неодобрением.

Да, мне не хватает папы, но не его присутствия. Не его суда.

Я и без папы могу дышать. Прости!

Может, когда-нибудь признается Амосу. А тот скажет: И у меня такая же история. С моим отцом.

В галерее «Повстанцы» в Восточном Хэммонде Вирджил случайно сталкивается с Амосом Кезиахайей.

Середина ноября. После неловкого инцидента в студии прошел не один месяц, и во время этой долгой паузы Кезиахайя съехал с Медвежьей горы и перебрался в другое место, о чем в тот момент Вирджил и не знал.

Куда перебрался, он и сейчас не знает. Лучше не знать.

Оба застывают. Вирджил ждет гримасы, обнажающей белые зубы: Вы! Проваливайте, я не ваш друг.

Но все не так. Высокий нигериец встречает его смущенной улыбкой: Хелло.

Или даже: Хелло, Вирджил.

Обмен приветствиями короткий, дружеский. Таким он вспомнится слегка оглоушенному Вирджилу позже.

Он спрашивает Амоса, как у него идут дела, и тот, пожав плечами, отвечает по привычке лаконично: О’кей.

Высоченный! И до невероятия красивый, несмотря на загадочные шрамы или изъязвления на коже лица и небольшой налет на зубах.

Позже Вирджил гордился тем, что не стал задерживаться в галерее и не пытался вовлечь Амоса в разговор. Любые неуклюжие попытки влюбленного читаются на раз тем, на кого любовь обращена. Он пощадил молодого человека, и слава богу. После того как Вирджил не утонул в Чатокве, он твердо решил больше не смущать Амоса Кезиахайю.

Кто из них старше, в конце концов.

Вирджил на секунду задумался, не пожать ли Амосу руку. Все-таки давно не виделись. Подружки на их месте наверняка бы обнялись и расцеловались. Женщины не боятся касаться друг друга.

Может, он, как всегда, придает случайной встрече слишком большое значение?

На то он и художник, чтобы все преувеличивать.

Вирджил так и не изменил свое от руки написанное импульсивное завещание. Если его посчитают таковым и оно будет иметь юридическую силу. Мои земные блага я завещаю Амосу Кезиахайе. «А дальше – тишина».

Следующее утро, ощущение необъяснимого счастья.

Во сне подумал: почему бы нет? Что мне терять?

Кое-как неловкими жадными пальцами набрал на крошечной клавиатуре сотового телефона:

Амос, заедешь завтра в 19:00?

После нескольких часов напряженного ожидания радостно завибрировал телефон, и вот он, лаконичный ответ:

О’кей.

Был и нету

Состояние – как будто раздирает себе лицо ногтями. Все мысли о матери и этом Хьюго. Последняя мысль: если они тайно поженились, может ли их брак быть расторгнут, аннулирован? Смогут ли наследники доказать, что их мать завлекли обманом? Если этот человек присвоит себе деньги или собственность, удастся ли им все это вернуть? Посреди тирады Беверли (уже забыла, кому она позвонила: кому-то из родни? подруге?) на лестничной площадке появляется беззаботная дочь, Брианна, в джинсах, обтягивающих стройные ноги, бедра и попу так, что остается только гадать (чем мать и занимается!), как ей удается дышать; сзади дерзко прыгает косичка. Беверли понижает голос, чтобы дочь не подслушала разговор… все, ушла. Но спустя несколько минут Брианна, пятясь, выходит из своей комнаты и начинает спускаться по лестнице, стуча каблучками с таким вызовом, словно она весит не сто фунтов, а все двести, и Беверли снова, из материнской осторожности, понижает голос, а дочь останавливается у подножия лестницы, поворачивается к ней и начинает вертеть корпусом, как танцор в великолепной, хотя и мучительной позиции. Юное личико перекашивается от негодования.

– Мам, ну что ты такое несешь про деда! Был и нету.

После чего покидает дом, фыркнув напоследок. Была и нету.

День благодарения 2011

Повседневные дела. То, из чего состоит жизнь домохозяйки.

Для начала забрать документы на развод. Потом за праздничной индейкой, продуктами, вином, газировкой.

По пути обратно – пекарня, цветочный магазин, аптека, химчистка (черт бы побрал Стива вместе с его костюмом, опять забыл отнести!).

– Нет. Поздно.

Или красноречивее: «Я больше ничего к тебе не испытываю».

(Но так ли это? Она испытывала к нему ярость. Он ее предал! Унижал! Лгал годами! Вода в кастрюльке на плите вдруг закипела, стала выливаться на голубую газовую горелку, на пол… вот какие чувства она испытывала.)

Документ о разводе, подготовленный адвокатом (молодой женщиной) в конторе «Баррон, Миллс и Макги», она принесла домой и перечитала, запершись в комнате и восхищаясь отточенным языком юридической терминологии, а также внешним видом и текстурой официального бланка с неброским позолоченным логотипом.

Адвокат деловито спросила у миссис Бендер, имеем ли мы дело с разводом, в котором никто не виноват, или…

Нет. Это не тот случай, когда никто не виноват.

Тут вины столько, что она переполнила бы мусорный контейнер. Да что там контейнер – целый мусоровоз.

Или даже свалку.

Женщина тактично улыбнулась, оценив юмор клиентки. Интересно, подумала Беверли, во что ей обойдется эта полуулыбочка. Не важно, она того стоит.

А вслух сказала:

– Я больше ничего не испытываю к этому мужчине. Он изменял мне и нагло врал. Эмоционально он для меня не существует уже много лет.

Днем приклеивалась к телевизору. Но если испытывала тоску, беспокойство, скуку или если была в доме не одна, то ящик не включала.

Он для меня не существует.

Правда, но только отчасти. В присутствии детей они со Стивом вели себя как союзники, и он не ставил под сомнение ее авторитет над ними. Понятное дело, Стив почти не бывал дома, чтобы вмешиваться. Воспитание детей он передоверил ей.

Беверли льстило, с какой прилежностью адвокат все записывала в своем лэптопе. Длинные отполированные ногти, короткая юбка, скользящая по шелковистым бедрам, возраст неопределенный (30–35) и, вне всякого сомнения, смышленая. Кому нужен адвокат милый, или любезный, или женственный? Всем нужен умный адвокат.

Она посоветовала Беверли заморозить все банковские счета, прежде чем предъявлять мужу документы на развод. Прежде чем он услышит само слово – развод. Поговорите с нашим специалистом по инвестициям, с бухгалтером. Тут важно хорошо подготовиться. Неожиданный выпад – вот ваше преимущество.

– Вы должны себя финансово защитить. Развод может принять скверный оборот в любую минуту.

Но у Беверли были сомнения. Ей это казалось бесчестным, изворотливым. В их ситуации бесчестность и изворотливость проявлял муж, а не жена.

Финансовые вопросы являются ключевыми в бракоразводном процессе, объяснила адвокат. О чем бы жена ни попросила, муж (почти наверняка) предложит меньше. В семье, где у супруга высокие доходы, всегда есть вероятность существования банковских счетов, о которых жена не ведает.

Вот как! Беверли, поежившись, вспомнила, что Уайти имел несколько счетов на свою фамилию и Джессалин о них понятия не имела.

Другое дело, что в намерения Уайти не входило обмануть свою жену.

(Но тогда зачем Уайти держал это в таком секрете? Никто из его детей так и не понял.)

Обычно мужья надежны, когда речь заходит об алиментах, продолжала адвокат. Если они любят детей и у них нет долгов.

Буду знать, сказала Беверли нарочито приподнятым, радостным тоном. Полезная информация.

Всевидящая дочь отреагировала: «Мам, чё не так? Ты такая счастливая в последнее время».

Второй вариант не столь лестный: «Мам, чё не так? Ты все время что-то роняешь».

Для Стива будет шоком узнать, что жена подала на развод. После семнадцати лет совместной жизни!

После семейного ужина на День благодарения, последний (для него) в этом доме. После трансляции дурацкого футбола, растянутой на полдня, под дурацкое улюлюканье, похожее на выкрики обезумевших шимпанзе. Стив и компания (мужчины разного возраста) не отрываются от экрана, пока женщины прибираются в столовой и на кухне. Каждый День благодарения эта бифуркация: еда/игра, женщины/мужчины.

И какая связь? Да никакой.

По окончании матча показывали отрывки из только что увиденного. А по другим каналам – параллельные игры. Им нет конца!

Проводив последних гостей, Стив снова устроится в своем кожаном кресле с откидной спинкой и с пультом в руке. Глаза сами закрываются, нижняя челюсть отвисла. Устал, переел. Пиво, соленые орешки. На сытый желудок. Беверли тихо выйдет из кухни и самым что ни на есть спокойным тоном произнесет:

– Это тебе, Стив. Мне кажется, сейчас как раз подходящее время.

Она положит папку рядом с ним на столик. И, не говоря больше ни слова, поднимется к себе.

Спустя несколько минут снизу раздался голос: Беверли?

Он поднимется в ее комнату: Беверли, ты это серьезно?

Никаких споров. Она будет говорить с ним спокойным ровным голосом, отрепетированным за несколько недель. Не позволит ему перейти на повышенные тона, дать волю эмоциям. Никаких слез! Никакой слабости с ее стороны.

Ему будет больно, он закипит. Затравленный питбуль вот-вот сорвется.

Она к этому готова, не потеряет присутствия духа. И не позволит себе сорваться.

Зато поможет ему упаковать вещи. Он должен покинуть дом незамедлительно.

Он потрясен. Не верит своим ушам. Еще одну ночь, прошу тебя. Но она не поддастся, ответ жесткий:

– Нет. С меня хватит совместных ночей. Все, поздно.

Она стоит поодаль, отделенная от него кроватью, чтобы он не мог (легко) до нее дотянуться. В прошлом стоило ему только положить руки ей на плечи, как она обмякала, не могла дальше защищаться. Но такое не повторится.

Голосом, полным достоинства (а не затравленным, скрипучим, самоистязающим), в коем жена с отвращением узнает собственный голос, она изречет:

– Я к тебе больше ничего не испытываю.

Обескураживающее открытие, и такое банальное. Конечно, она подозревала. Даже знала, и не один год.

Пропадает вечерами. Заработался в офисе. Деловой ужин.

Конференции, на которые супруг не приглашают. (Подозревая нехорошее, проверила списки участников конференции в Гонолулу. Так вот, супруги получили приглашение, только благоверная Стива Бендера в их число не вошла. И почему Гонолулу? Само это слово ассоциировалось с фривольностями, с запоями. Яркие цветные гирлянды вокруг шеи у пускающих слюни белых мужчин в новеньких гавайских рубашках.) Брошенная супруга была в ярости, но промолчала. В тот раз. Супруг-обманщик продолжал лгать, и ее уже с души воротило от этого вранья, выдаваемого с насмешливой самоуверенностью двенадцатилетнего хулигана.

Беверли, да что с тобой?

Что за истерики? Господи! Вечно ты все преувеличиваешь.

Ей удалось залезть в его электронную почту. Брианна как-то с презрением заметила, что большинство людей (подразумевалось: взрослых) так плохо разбираются в технических вопросах, что используют свою дату рождения, или кличку домашнего животного, или простецкую последовательность цифр – 1, 2, 3, 4, 5 в качестве паролей.

Пароль Стива оказался его датой рождения. Переписка была изобличающей. Сначала Тони, потом Штефи, потом Мира.

Тогда она его не поставила перед фактом. Понимала, что надо хорошо подготовиться, нельзя спешить и толкать мужа в водоворот обвинений, слез, истерии.

Она много об этом думала. Как жить дальше. Если о браке можно забыть (так, по крайней мере, считает Стив), то и она может о нем забыть. Как ей любить мужчину, который не любит ее!

Не уважает.

Совсем не слушает. Не проводит с ней время.

А все потому, что она… его словечко… фырчит.

(А мужчины фырчат? Нет. Только старые изношенные клячи. А жеребец – он и в старости жеребец.)

Она много гуляла, размышляла. В том числе на кладбище, где похоронен прах Уайти и куда она не захаживала (к своему стыду) уже много месяцев.

Вот и снова ноябрь. Мокрые листья наметает к памятникам, в воздухе словно висит паутина. Боязно дышать. Ей нехорошо от одной мысли о приближающемся зимнем солнцестоянии: самый короткий день/самая долгая ночь в году.

Джон Эрл Маккларен. Любимый муж, отец.

Как поступить? Разъехаться? Развестись? Развод – от этого слова пересыхало во рту, зато сердце начинало чаще биться от возбуждения, от ожидания, как восемнадцать лет назад, когда она видела приближающегося к ней с улыбкой Стива Бендера.

Развод означает поражение. Как ни крути.

Уайти попрекает: Не принимай поспешных решений, Беверли! Стив хороший парень.

Ты уверен? Так себе в лучшем случае.

Я бы сказал, отличный. В сравнении с другими. Большой шутник.

От мужа ждешь не только шуток, разве нет?

Уайти предупреждает ее, уже построже: Считай, что ты вошла и дверь за тобой захлопнулась. Я бы на твоем месте проявил осторожность, дорогая.

Шуточка в его духе: Посмотри на меня! Дверь за мной захлопнулась.

Она стоит перед его могилой. Голова закружилась, пришлось опереться на памятник.

С остановками выбирается с кладбища. Откуда-то долетает отцовский голос: Беверли, будь осторожна! Тех, кто нас любит, можно пересчитать по пальцам.

В другой раз она приехала на Олд-Фарм-роуд. Припарковалась, а матери-то и нет. (Разве Джессалин не должна быть дома? И где же она? С этим мужчиной?) Беверли прошлась до реки. Глядела на темную воду, такую медлительную в этот осенний холод. Вспоминала подростковое время, когда она не проявляла никакого интереса ни к реке, ни к озеру в четверти мили от дома. Живая природа – как это скучно.

За последние год или два, когда Беверли еще жила здесь, окруженная этим красивым пейзажем, кажется, она ни разу не выбралась к реке. А когда она последний раз согласилась прокатиться с Томом по озеру на байдарке, ей было тринадцать.

Что такое ее подростковая жизнь? Калейдоскоп ярких лиц, бесконечные телефонные звонки, грязные и всепоглощающие сексуальные мысли. Стива Бендера она еще не встретила, но хватало и других мальчиков/мужчин, заполнявших ее фантазии.

И куда эти грязные фантазии ее завели?

Присела на пристань, ноги подкосились. Течение проносит мимо нее прелые листья. На голых деревьях черные во́роны поводят крыльями, что-то каркают. Вдруг за ее спиной вырастает Джессалин с озабоченным видом, а в нескольких шагах за ней на берегу стоит этот мужчина, Хьюго Мартинес.

У Беверли заплаканное лицо. Как стыдно!

Джессалин с другом вернулись домой и увидели не пойми кого на пристани у подножия холма. В полуобмороке жалости к себе Беверли не услышала приближающиеся шаги.

Хьюго Мартинес тактично ушел. А мать осталась, чтобы ее утешить.

Беверли рыдала: Стив ее больше не любит, ее жизнь кончилась!

Джессалин как могла баюкала дочь в своих объятьях. Все будет хорошо, Стив, конечно, ее любит, ты что-то не так поняла…

Я все правильно поняла. Наконец-то. Хватит притворства.

Она плакала в материнских объятьях. Стыдоба, в ее-то возрасте. Не пора ли уже повзрослеть? Перестать зависеть от мамы? Какой ужас, если бы ее сейчас увидели… Лорен, Том, Стив, Уайти.

Дома их ждал Хьюго. Видя, как Беверли расстроена, он держался тихо, ненавязчиво. Будучи по природе любознательным, он старался не вмешиваться. Просто поглаживал усы, практически закрывавшие нижнюю часть лица.

Сказал, что приготовит им еду. В надежде, что Беверли останется.

Нет! Не могу.

Я понимаю, что вам не очень удобно… Он обратил к Джессалин просительный взгляд.

Пожалуйста, останься! – сказала мать, переплетая пальцы с пальцами дочери, казавшиеся толстыми и неловкими.

И Беверли осталась. Так странно – сидеть в родной кухне вместе с матерью и есть пищу, приготовленную незнакомцем!

А еда-то отличная, разве что островатая. Баклажанная запеканка, лук, томаты, козий сыр, перец чили.

Красное вино, тоже от Хьюго Родригеса, как-то помогло все это смягчить.

Было трогательно слышать, как мать говорит о ней с Хьюго, понизив голос. Неужели Хьюго Мартинесу, чужаку, врагу, есть дело до Беверли? До возрастной, эмоционально неуравновешенной дочери Джессалин?

Лорен сравнивала его с Че Геварой. Может, она так шутила. Поди пойми Лорен, чья взрослая жизнь прошла среди ехидных школьников. Хотя некоторое сходство просматривалось: себялюбивый красивый латинос, манипулятор.

Сексуально агрессивный, опасный. Нельзя доверять.

И вдруг оказался таким дружелюбным. Пожалуй, даже чересчур. Беверли захотелось прижать его руки к своему лицу. Вот так, в минуту слабости, она чуть не унизила себя перед маминым любовником.

Пришлось себе напомнить: ты уже не ребенок, даже не девушка. Ты жена, мать, скоро стукнет сорок.

После двух бокалов красного вина Беверли совсем сморило. Мать повезла дочь домой в ее машине, а Хьюго ехал сзади. Последнее, что увидела Беверли: Джессалин села в его машину, и он ее увез.

Только мелькнули красные фары.

Документы о разводе в (простой) папке от адвокатской конторы «Баррон, Миллс и Макги». В духовке сидит индейка весом шестнадцать фунтов и четыре унции[46], которая к одиннадцати утра должна испечься. День благодарения.

Никто из близких не знал о том, что Беверли обратилась к адвокату. Даже Джессалин.

А еще ей прописали антидепрессант с обнадеживающим названием «Луксор». В противовес снотворному, действие которого растягивалось до позднего утра, как медленно стелющийся туман.

«Луксор», в отличие от большинства антидепрессантов, считался быстродействующим. Белые пятимиллиграммовые таблетки, по одной в день. Противопоказано принимать вместе с алкоголем. А также садиться за руль и работать с тяжелым оборудованием.

Беверли с тяжелым оборудованием не работала. По крайней мере с этим проблем не возникало.

– Мама, что с тобой? Ты стоишь как изваяние.

И давно я так стою? Беверли очнулась в ярко освещенной кухне, похожей на операционную.

– Я просто задумалась.

– Ой. Фу!

Брианна уставилась на гигантскую органическую индейку, точно это человеческий труп. Так откормили, что грудная клетка раздалась вширь, а тело утратило привычные формы. Индюшек ко Дню благодарения теперь откармливали для американских потребителей, предпочитающих белое мясо, бедняги уже с трудом передвигались, а двадцатифунтовые вообще не могли ходить.

Белая липкая ободранная кожа, без дрожи не притронешься.

А запах! Волглое мертвое мясо. А ведь когда-то была живая плоть.

Выпотрошенное существо, внутренности и гениталии удалены, чтобы затолкать внутрь причудливую начинку (каштаны, шампиньоны, сельдерей, шалфей и майоран, соль и перец, вымоченные в масле кусочки хлеба). Какая странная традиция. Раньше Беверли как-то не задумывалась.

Чтобы шестнадцатифунтовая индейка пропеклась, нужно примерно три с половиной часа. Обезглавленное страшилище. Беверли с трудом затолкала его в духовку, одна нога все время вылезала, словно так и не справившись с трупным окоченением.

София помогала по кухне. Лорен обещала помочь, но где-то задержалась. (Стоит ли удивляться? Всякий раз, когда требовалась ее помощь, она задерживалась.) Джессалин, само собой, пришла заранее и принесла восхитительное суфле из сладкого картофеля.

Ожидалось ни много ни мало семнадцать гостей. Беверли уже сбилась со счета. Вирджил, кажется, придет со своей «новой подругой». Должны заглянуть родственники Стива (включая старшего брата Зака) – «поужинать и посмотреть футбол». И конечно, ребятня, ее число постоянно меняется, но в этот раз не будет детей Тома, к разочарованию их кузенов. (Реакция Брианны: «Кевин не придет? Блин».) Стол раздвинули, принесли дополнительные стулья. Бокалы для воды? Именные карточки? Сочетаемые салфетки? Подсвечники? Цветы в центре стола не слишком навязчивые? Какая скатерть? Каждый раз в День благодарения Беверли удивляла семью и гостей своим гостеприимством, энергией, великолепной едой. Больше всего ей хотелось впечатлить Маккларенов-старших, чье хлебосольство десятилетиями вызывало всеобщее восхищение.

Уайти весь светился, сидя во главе стола. Поначалу Стив пытался подражать своему харизматическому тестю, но в последние годы безнадежно отстал.

И чем кончились все эти отцовские ужины и вечеринки?

Ее успокоил тайный голос: Последний раз. Следующий День благодарения без мужа!

Это то, о чем она мечтала? День благодарения без мужа? Она безотчетно налила себе полбокала вина. Рука дрожала.

Прошлый День благодарения и праздником-то не назовешь. Индейка вполовину меньше нынешней, простая еда. Только семья. Даже не пришлось раздвигать стол. Джессалин без Уайти, жалкая, потерянная.

Все почти не ели. Один Стив наворачивал индейку, картофельное пюре, клюквенный соус и суфле из батата, игнорируя косые взгляды.

Беверли хотелось защитить мужа. Он не бесчувственный, скорее… простоватый, что ли.

Если в будущем дети захотят отмечать День благодарения вместе с отцом, пусть сами все устраивают. А с нее довольно.

В этот раз они собрались, чтобы прославлять жизнь Уайти. Не все же говорить о его смерти и несправедливости расправы над ним. Какое облегчение, что заключили мировую, ведь это можно интерпретировать так, что полиция Хэммонда признала свою неправоту, и, таким образом, Уайти одержал победу.

Том по поводу мирового соглашения помалкивал. Если все вслух радовались закрытию судебного дела, то он никак не высказывался. И, глядя на молчаливого брата, Беверли с легкой дрожью подумала: У Тома на уме собственная мировая.

О жене и детях, в этот раз отмечавших праздник с семьей Брук в Рочестере, он тоже предпочитал не распространяться. Когда Беверли отвела его в сторонку и спросила, как у них идут дела, Том ответил, что еще ничего не решено, о разводе (пока) речи нет, с детьми он видится по выходным, иногда чаще.

– Но ведь ты живешь один? В апартаментах?

– Да. Пока так.

– Похоже, ты не очень расстраиваешься.

– А должен?

– Разве нет?

– Ну-ка расскажи, Бев. Ты ведь у нас специалист по этой части.

Она словно получила удар по ребрам от хулиганистого старшего брата.

– Я просто скучаю по твоей семье. По твоим чудным детям.

Она сознательно не произнесла имя Брук.

Ее так и подмывало рассказать Тому о сюрпризе, который ожидает Стива. Брат не единственный Маккларен, получивший свободу!

Но Том не горел желанием обмениваться с ней интимными подробностями. Она с огорчением проводила его взглядом, когда он отправился в подвальное помещение смотреть футбол по каналу ESPN вместе со Стивом и компанией на огромном плоском экране, на который ее муж не пожалел денег.

Из всех мужчин только Хьюго не проявил никакого интереса к футболу.

– Я спортом не интересуюсь, – сказал он. – Даже соккером.

Даже соккером. Это такая шутка?

Разумеется, Хьюго Мартинес пожаловал на семейный ужин. Я не могла его не пригласить! Беверли пыталась оправдаться перед Лорен и Томом, выразившим свое удивление и неодобрение. Лорен прошептала на ухо старшей сестре:

– Если ты отравишь этого Хьюго, никто не узнает.

– То есть как «никто не узнает»? – парировала Беверли. – Он же наверняка сказал дружкам, что идет сюда на ужин. Да и Джессалин узнает.

На что Лорен расхохоталась:

– Господи, Бев! Я же пошутила.

Беверли задохнулась от возмущения. В ее стиле! Отпустить откровенную грубость, а потом заявить, что это была шутка. А я, значит, такая тупая и приземленная, что не понимаю юмора.

Когда Беверли первый раз заговорила с матерью о Дне благодарения, она не решилась ей сказать, что праздник должен быть без Хьюго. Если б сказала, то Джессалин наверняка бы отказалась прийти, и это был бы форменный скандал.

В своей типично агрессивной манере Хьюго настаивал на том, что он принесет вино и тыквенный пирог собственного изготовления на десерт.

– Это не обязательно, Хьюго, – попыталась робко возразить по телефону Беверли. – Правда. У нас и так всегда слишком много еды, особенно десерта.

– Да, я принесу вино и пирог. Спасибо за приглашение.

– Но Хьюго…

Как так получилось, что она позвонила этому чужаку? И еще урезонивала, как будто он член семьи. Маминого любовника!

Мир вокруг Беверли становится сюрреалистичным. Все теряет смысл.

Если бы Уайти узнал! Он бы приобнял ее, утешил. Все будет хорошо, Бев. Ты же знаешь, я всегда с тобой.

Она знает. Такое не забывается.

С того дня, когда Беверли съела запеканку из баклажанов, приготовленную Хьюго, она чувствовала себя его должницей. Ощущение не из приятных. Не дай бог мать проговорится Лорен или Тому. Мало того, через несколько дней Джессалин перезвонила и поинтересовалась, может ли Хьюго прийти вместе с другом. Вопрос застиг Беверли врасплох: какое вызывающее предложение! И от кого, от матери! Привести никому не известного человека на семейный ужин в честь Дня благодарения! Друга своего любовника-латиноса! (Впрочем, Беверли оставляла за собой право сомневаться, являются ли мать и Хьюго Мартинес любовниками. В это невозможно поверить.)

Вообще-то, у Маккларенов существовала традиция: по мере взросления детей Уайти стал приглашать на День благодарения тех, кого он не совсем вежливо называл «хромыми утками» или «объедками». Чаще всего они были полными незнакомцами – и не только для семьи, но и для самого Уайти. Где он с ними познакомился, никто не знал. Среди них встречались довольно эксцентричные персонажи. В том числе «иностранцы». И что при этом испытывала Джессалин в осажденной крепости? Насколько Беверли помнит, мать всегда встречала гостей с распростертыми объятиями.

Ваша мать святая. Так потом говорили гости.

Джессалин объяснила дочери, что друг Хьюго совсем один. Его недавно прооперировали, и он до сих пор неважно себя чувствует. Он хороший. «Такой тихий, вдумчивый», как она выразилась. Они приедут втроем, на часок, а затем отправятся на другой, давным-давно назначенный званый ужин, который Хьюго не может пропустить, так что мы ненадолго… Беверли была так огорошена, что половину сказанного просто не услышала. Сердце колотилось. Нет, какой все-таки наглец этот Хьюго Мартинес и как же дурно он влияет на их дорогую мать!

Мы ее теряем, позже скажет она Лорен. Сначала мы потеряли отца. Неужели потеряем и мать?

Когда на пороге вместе с Джессалин и Хьюго появился загадочный незнакомец, Беверли удивилась еще больше: это был афроамериканец маленького росточка, лет сорока, в плохо сидящей «тройке» и блестящем галстуке с тисненым узором. Костюм и галстук смотрелись так, словно их извлекли из контейнера в магазине секонд-хенд. Хьюго представил ей своего друга:

– Цезарь Джонс.

Цезарь Джонс! Ей ничего не оставалось, кроме как пожать ему руку, показавшуюся слишком теплой, и Беверли поспешила ее отпустить.

(Кажется, она впервые в жизни пожала руку афроамериканцу. Хотя это ровным счетом ничего не значит.)

Но беда не приходит одна. Как оказалось (Хьюго рубанул сплеча), этот Цезарь Джонс отсидел срок.

Беверли незаметно отвела мать в сторонку, дабы никто не услышал слов, в которых звучали озабоченность и негодование. Что все это значит?! Бывший зэк в ее доме! За одним столом с семьей и детьми!

Джессалин объяснила ей, что Цезарь Джонс был «несправедливо обвинен», провел двадцать три года в «Аттике» за преступление, которого не совершал, недавно был «реабилитирован» и «вышел на свободу». У него пока нет своего жилья, поэтому он живет у Хьюго.

– Живет у Хьюго? Но почему?

– Я же сказала… у него пока нет своего жилья.

– Но… почему у Хьюго?

– Потому что Хьюго дал ему кров. Он сочувствует Цезарю и помогает ему адаптироваться к окружающему миру.

Эта информация заинтриговала Беверли, считавшую Хьюго Мартинеса обманщиком и в любом случае человеком недостойным. И он кому-то помогает?

– А что, у Хьюго такой большой дом?

– Да. Довольно большой.

– Такой, как… этот? – Беверли отказывалась верить. Мать наверняка преувеличивает.

– Пожалуй.

Какая обескураживающая новость! Хьюго Мартинес, которого они все считали нищим и бездомным, владеет жильем, сравнимым с ее собственным?

– А в каком преступлении обвинили Цезаря? Я надеюсь, не в убийстве?

– В непредумышленном убийстве. Но…

– То есть он убийца!

– Нет. Цезарь никого не убивал. Он невиновен и был несправедливо осужден.

– О господи, мама… разве не все говорят, что они невиновны?

– Нет, не все. Цезарь Джонс действительно невиновен. Срок ему был не смягчен, а отменен апелляционным судом.

– Но откуда тебе знать, виновен он или нет? Если человека посадили…

– Присяжные совершают ошибки. Полицейские лжесвидетельствуют, как мы знаем. Прокуроры прячут оправдательные доказательства. Цезарь Джонс – жертва, а не преступник. Он был студентом, шел по программе «Высшее образование», когда его арестовали…

Поразительно, что их мать, обычно очень тихая, говорила с таким жаром. Какие такие оправдательные доказательства? Беверли не решилась бы вслух произнести эти слова. Да, влияние Хьюго Мартинеса на Джессалин куда основательнее и изощреннее, чем они это себе представляли.

Джессалин распустила по плечам белоснежные волосы, а не заплела их в косу, как какая-нибудь крестьянка, и на том спасибо. В благообразном темном наряде, а не в простецкой блузе и толстовке, подаренных любовником, хотя громоздкие янтарные бусы на шее, которых Беверли раньше не видела, почти наверняка тоже получены от него.

Востроухий Хьюго Мартинес уже стоит возле Джессалин. Наверняка подслушивал их разговор.

Цезарь Джонс стоял один на пороге, озираясь с опущенной головой, как ночной зверек в ярко освещенном месте. Пытался мужественно улыбаться, но у него это плохо получалось. Беверли с ужасом увидела, как к нему подошла Брианна поздороваться.

Хьюго сказал Беверли:

– Цезарь человек тихий. Не волнуйтесь, мы будем за ним присматривать.

У Беверли загорелись щеки. Он так над ней посмеивается?

Про Цезаря он ей подробнее расскажет в другой раз, если ей интересно.

Мне неинтересно! – так и подмывало ему ответить.

Сухо ответила:

– Спасибо. В другой раз.

О чем там они беседуют, этот Цезарь Джонс и ее шестнадцатилетняя Брианна? Черный мужчина робко улыбнулся, обнажив выбитые и пожелтевшие зубы. То, что в ком-то другом Брианну покоробило бы, в бывшем зэке она воспринимала как данность.

А вот и очередные гости. Она поспешила им навстречу. Маленьких детей подпустили к закускам, но Беверли за ними приглядывала. А вот и неожиданность! Пожаловала пожилая тетушка Маккларен с сыном средних лет. Беверли их не ждала и вообще не уверена, что приглашала.

Вечеринка – все равно что катящееся на тебя большое колесо. Не успела увернуться, и оно тебя переедет, вдавив в грязь. Ну а если увернешься, можешь считать, что все под контролем, улыбаться и похохатывать. Как я рада вас видеть! И вас…

Наконец приехала Лорен с пенопластовой упаковкой из продовольственного магазина – ее обычный вклад на День благодарения: кварта холодной жирной зеленой фасоли или как бы высушенной свеклы либо бесцветный фруктовый салат. По случаю праздника Лорен надела брючный костюм клюквенной расцветки и непонятного окраса сапоги из сыромятной кожи. Вместо характерных стриженых волос, придававших ей особый авторитарный вид, шапочка всех цветов радуги, какую могла бы связать девушка-инвалид для такой же инвалидки. Бровей и ресниц практически нет, отчего глаза кажутся трогательно беззащитными.

– Бев, держи. Извини, что опоздала.

– Ты, Лорен, не опоздала. Никто даже не заметил.

Это прозвучало настолько по-сестрински невинно-грубо, что Лорен рассмеялась, и Беверли заодно.

Последний День благодарения. Ты должна через это пройти!

Гости уже рассаживались вокруг обеденного стола, когда через кухонную дверь вошел Вирджил. Его отсутствие Беверли заметила, при этом испытывая одновременно опасения и надежды. Почему-то она думала, что (на этот раз) он ее не разочарует. Он пришел один, запыхавшийся. И сразу ее огорчил, заявив, что не сможет остаться на ужин. Ему очень жаль.

– Что значит «очень жаль»? Почему ты не можешь остаться? Здесь мама и твой друг Хьюго. Не говоря уже о племянницах и племянниках, которые тебя сто лет не видели.

Он принес полбушеля яблок с фермы на Медвежьей горе и водрузил их прямо на стол – не самое подходящее место. Беверли сразу увидела, что яблоки битые и уже подгнивающие, от них исходил сильный едкий запах.

– Это мне? Нам? Ну спасибо! Ты такой заботливый, Вирджил. Как всегда. – Можно подумать, что ее сарказм доходил до брата-эгоиста, раздражавшего Беверли до глубины души.

Вирджил выглядел странно. Обычно грязные светлые волосы, собранные сзади в неряшливую косичку, на этот раз вымытые и расчесанные, падали на плечи и потрескивали от статического электричества. Это точно Вирджил? Ее брат-хиппарь? Чисто выбритый красавец. Ну ладно, пусть не красивое, но открытое, худое лицо, а не простецкое и не кислое, каким она его помнила. Одет как настоящий художник: свободная рубаха навыпуск из грубого материала вроде застывшей овсянки, брюки хаки с каплями краски и сандалии с красными шерстяными носками. На левом запястье кожаный шнурок с бусинами.

– Ты, кажется, собирался прийти с подругой. И где же она?

– Разве я сказал «с подругой»? Она не смогла. И мне надо идти, Беверли. Извини.

– Черт бы тебя побрал, Вирджил! Это наш первый и такой важный День благодарения после ухода отца. А ты отделываешься своим постоянным «извини».

Беверли говорила возбужденно, но так, чтобы никто, кроме младшего брата, ее не слышал. Она схватила корзину с яблоками и хотела всучить ему обратно, но тут появилась Джессалин, чтобы обнять сына, а за ней словно приклеенный Хьюго, чтобы пожать руку приятелю, и Беверли ничего не оставалось, как отнести чертовы яблоки на кухню, хотя лучше бы в гараж, где температура как в холодильнике. Утром она выбросит содержимое грязной корзины в мусорный бак.

За хозяйкой увязалась Лорен с лицемерной улыбкой.

– Знаешь, Бев, на прошлой неделе я была на фермерском рынке и видела там Вирджила с его «новым другом». Его партнером, как я понимаю.

– Что? С кем?

– Новый друг Вирджила. Африканец, моложе его, с такой темной кожей, что она кажется лиловой и вся переливается, как баклажан. Похож на двухметрового бегуна из Кении, который выигрывает все марафоны. Глаза такие навыкате, аж белки видны! Ноги – сплошные мускулы… он был в шортах. Точнее, оба в шортах. У меня отвисла челюсть. Кажется, Вирджил меня не заметил. Или сделал вид. Я… сильно удивилась.

– А почему, собственно, ты так удивилась?

– Они, можно сказать, держались за руки. Ну то есть не держались, но как бы об этом думали. Шли впритирку, как мужчины не ходят. Трепались, ржали. Вирджил распустил волосы, вот как сейчас, и прям-таки светился.

Беверли таращилась на свою сестру с лицом мопса, совершенно не врубаясь.

– Лорен, я не понимаю, к чему ты это. Нет, правда. Нашла время… в День благодарения.

– Может, к Рождеству поймешь. Заодно пригласишь его… их… на сочельник.

Лорен радостно хихикнула и поспешила отвалить, как это обычно делает младшая сестра, чтобы не получить подзатыльник от старшей. Хотя Беверли находилась в таком замешательстве, что никак не прореагировала бы.

Когда Беверли вернулась в столовую, Вирджил был уже на выходе. Он поприветствовал всех, кого знал, познакомился с Цезарем Джонсом, о чем-то горячо поспорил с Софией и вежливо отклонил приглашение Стива присесть ненадолго и отведать индейки. Ну и черт с ним.

Беверли поспешила за братом, чтобы закрыть за ним дверь.

– В следующий раз предупреди меня заранее, что ты не сможешь остаться! – прокричала она ему вслед. – Черт бы тебя побрал! Ненавижу!

Направляясь к своему джипу, припаркованному на дороге, Вирджил этого уже не расслышал. Жестокий ноябрьский ветер унес прочувственные слова сестры, как высушенные листья.

Стив, стоя во главе стола, резал индейку, как всегда во время семейных застолий. Он успел пропустить несколько рюмашек, и его взгляд несколько поплыл, или разделочный нож затупился… так или иначе, бесформенную грудину он всю быстро разворотил, неравные ломти шлепались на блюдо. Беверли сразу поняла, что муж слегка пьян, взгляд расфокусированный, но милостивый. Длинные сальные волосы зачесаны поверх лысины, а с боков подстрижены покороче; когда-то были ярко-каштановые, а теперь цвета мыльной воды, как и у самой Беверли, если она забывает получше «промыть волосы» в салоне красоты. Розовая, как бы праздничная, полосатая рубашка делает его похожим на распутного крупье.

– Черт! – тихо ругнулся Стив и протянул нож для подхвата. – Есть здесь хирург? Я ухожу на покой.

Хьюго Мартинес, увидев свой шанс, поднялся с места возле Джессалин и подошел за ножом:

– Я порежу. Gracias[47].

Беверли бросила косой взгляд, полный подавленной ярости, в сторону мужа. Это как прикажете понимать: «я ухожу на покой»?

Ее муж-обманщик последние дни пребывал в каком-то непонятном состоянии. Обычно Стив полон энтузиазма, весел и далек, как коротковолновая радиостанция, передающая отличную, но почти неразличимую для уха музыку. Видно, что он о себе высокого мнения, что чем-то доволен, только непонятно чем, и явно не тобой. А тут радости поубавилось и отдаленность сменилась раздражающей близостью.

Денежные проблемы? (Разве у банкиров бывают проблемы с деньгами?)

Проблемы с женщинами? (Штеффи, Сири и Мира разом перекрыли ему доступ к своей почте?)

После того травматичного открытия Беверли больше не заходила в его переписку. Слишком обескураживающе, не хочется тратить и без того быстро тающую энергию.

Как пират, победоносно размахивающий саблей, Хьюго Мартинес в считаные минуты разделал ножом гигантскую индейку, от которой остался один голый каркас. Нельзя не признать, он свое дело знает. Этот хвастун разделал не одну тушку – индейки, молочного поросенка, козы. (А кубинцы запекают козлятину? Или Хьюго пуэрториканец?) Счастлив как черт и доволен собой! В белой крестьянской на вид холщовой рубахе без воротничка, рукава закатаны до локтей. Накачанные руки покрыты черными волосами. Кожа не гладкая, теплого густого оттенка ириски. Брови и усы косматые, основательные. Как и у Вирджила, расчесанные волосы до плеч, жесткие, темно-каштановые с серебристыми нитями. Нарезая индейку и аккуратно раскладывая ломти в блюде, он с улыбкой поглядывал в сторону Джессалин, сидевшей на другом конце стола.

Конечно, они поженятся, их уже никому не остановить!

– Вы поэт, мистер Мартинес? – смело спросила Брианна. Видно было, что ее впечатлил бабушкин друг-красавец. – Не почитаете нам стихи? Por favor[48].

Это еще откуда? Беверли обменялась испуганными взглядами с Лорен и Томом. Она и забыла, что Брианна начала изучать в школе испанский. А может, и не знала. Уж не подсказал ли кто, чтобы она его об этом попросила?

– Брианна, это невежливо. Может быть, Хьюго не горит желанием «почитать стихи».

Зря она с такой фамильярностью произнесла его имя – Хьюго.

Что этот Хьюго делает за их обеденным столом? И Стив не задумываясь передал ему разделочный нож, объявив, что уходит на покой!

Но Хьюго Мартинеса не только не смутила дерзкая просьба кокетливой девчонки, а, наоборот, вдохновила.

– Мое любимое стихотворение в честь тишины… оно пришло ко мне ночью, как будто кто-то положил руку на плечо. Ну и в честь Дня благодарения, который мы вспоминаем весь год с чувством благодарности.

Он вкладывал в эти слова эмоции, то ли настоящие, то ли наигранные, как человек, не без проблем переводящий с другого языка на английский. Какой же он обманщик! Беверли так и подмывало выскочить из-за стола, схватить мать за руку и убежать отсюда.

И Хьюго прочел, с прекрасными модуляциями, «Ясную полночь» – стихотворение «величайшего американского поэта Уолта Уитмена»:

Вот он, твой час, о Душа, твой полет за пределы слова,

Прочь от книг, от ремесла, день стерт, и выучен урок,

Полным ходом вперед, молча, зорко, любимые темы лелея.

Ночь, сон, смерть и звезды.

Пауза. Все были тронуты, ну или почти все. Лорен теребила салфетку, а Том уставился в свою тарелку. София смотрела восхищенно, Джессалин сияла. Брианна захлопала в ладоши: «Бесподобно!» Зак, брат Стива, поднес ко рту бутылку молсонского эля и жадно приложился. Безрадостные глаза Цезаря Джонса увлажнились, и слезы уже готовы были побежать по впалым щекам. Беверли, от возмущения пропустившая половину текста и почему-то посчитавшая, что его автор Хьюго Мартинес, внутренне осудила этот эксгибиционизм – то ли дело их Уайти, рассказывавший за столом длинные остроумные анекдоты, которые они уже знали наизусть и предвосхищали концовку. Зачем в праздничный счастливый вечер читать стихи с такими словами, как ночь, смерть, звезды!

Вскоре, к огорчению хозяйки, проведя в доме от силы минут сорок, Хьюго, Джессалин и Цезарь Джонс встали из-за стола, так как их ждал другой праздничный ужин в нескольких милях отсюда, в Харбуртоне.

– Так скоро? Вы же еще ничего не ели… – Беверли пришла в ужас оттого, что мама так рано их покидает. Уже забыла, что Джессалин ее заранее предупреждала, а если даже и вспомнила, то все равно не могла поверить. – Почему бы Хьюго и Цезарю не отправиться на вечеринку вдвоем, а ты останешься с нами? Мама, мы тебя так редко видим…

Но Джессалин уезжала за компанию. Бесполезно ее упрашивать или стыдить. В прихожей она обняла Беверли и еще раз извинилась, но планы давно составлены.

– Это фандрайзинговый ужин по очень достойному поводу. Хьюго расстроится, если я не поеду вместе с ним.

– А как же семья? То, что мы расстроимся, тебе безразлично?

Что сказал бы папа? Но этот приговор она вслух не произнесла.

Невероятно, но Джессалин уехала. Вместе с Хьюго Мартинесом и бывшим зэком-афроамериканцем, у которого хотя бы хватило приличия изобразить замешательство в связи с грубым поведением матери в отношении родной дочери.

Еще одна таблетка антидепрессанта, еще один бокал вина. Праздник все-таки удался: великолепно приготовленные блюда, шикарный стол.

Но почему Брианна не ест индейку? Отодвигает на край тарелки, морщит нос.

– Брианна, что-то не так?

Девочка пожала плечами и отвернулась.

– Ты же не ешь.

– Да ем я, мам! Господи.

– Но не индейку. Только не говори мне, что ты вдруг стала вегетарианкой.

Беверли говорила доброжелательно, с веселыми нотками. Остальные слушали, осторожно улыбаясь.

– А что? Может, и стала.

– Это с каких же пор?

– На кухне. Несчастная индейка, беспомощно лежащая на спине. Запах сырого мяса.

Брианну передернуло. За этим не чувствовалось озорства или злопыхательства. Редкий случай, когда она говорила искренне.

– Кто на тебя повлиял? Вирджил?

– Н-нет. Разве дядя Вирджил вегетарианец? Я не знала.

– Очень может быть, – Беверли раздраженно хохотнула. – Во всяком случае, он принадлежит к этому типу.

Дети развесили уши. Младшая сестра Брианны привыкла все копировать у старшей, и оставалось только надеяться, что этот вирус не окажется таким заразным.

– Я бы хотела стать веганом, – сказала Брианна. – Я читала про то, как отвратительно есть животных и молочную продукцию. Расточительно, неэтично и старомодно.

– Что значит «выганом»?

– Ве-ганом, мама. Это значит не употреблять в пищу ничего мясного, а также продуктов животноводства вроде молока. Это значит уважать другие формы жизни.

Фантастичнее не придумаешь! В День благодарения! Уайти потерял бы терпение, вышел бы из себя. Он был готов рвать и метать, когда Беверли, будучи подростком, садилась за обеденный стол и отказывалась есть, потому что она, видите ли, на диете. Для него это был личный вызов.

И сейчас Беверли не собиралась проглатывать эту наживку. В такой день! Она отвернулась от дочери. Зак, сидевший слева от нее, с воодушевлением обсуждал предстоящий футбол с родственником Маккларенов.

Какая скучища! Она ненавидела американский футбол, а заодно мужчин.

В дальнем конце стола сидел Стив, раскрасневшийся, с отсутствующим взглядом. В свои сорок с лишним, лысеющий, с оплывшим подбородком, все еще оставался «красавцем» – так, кажется, считали женщины. (Видели бы они его по утрам, небритого, лохматого, шаркающего ногами, раскоординированного и к тому же мрачного как туча.) Осуждая мужнины запои, Беверли была не вправе пенять ему на это, поскольку сама прикладывалась, разве что (как она считала) не так явно.

Поймав ее взгляд, Стив неожиданно улыбнулся. Улыбка, обращенная к жене, к матери детей, которые, как ни удивительно, были и его детьми, читалась так: Господи! Как нас угораздило оказаться вместе? Ты и я! Он поднял вверх большой палец, этакий беспечный жест одобрения, одновременно хвалебный и снисходительный: Классный ужин, дорогая! Жена и мать на загляденье! Все здорово, как всегда.

Жена для него – это еда, а другие женщины – это секс. Такое не простишь, такое ранит ее в самое сердце.

Зато теперь она ранит его. Ничто не доставляло ей большего наслаждения, кроме разве что признания сестры (наконец-то), что жизнь Беверли удалась – жена/мать, в отличие от Лорен – незамужняя/бездетная/только карьера.

Беверли растревожили слова Стива: я ухожу на покой. Конечно, он постарался им придать шутливый оттенок. Как мальчик-горемыка надувает губы, отказываясь принимать слова участия. Но разве хозяин не должен с гордостью резать мясо за столом? Кормить гостей, демонстрируя свою щедрость? А он словно предощущает, что его жизнь в этом доме подходит к концу. Что уже вечером жена, которую он высокомерно принимал как данность, вручит ему документы о разводе.

Стив, ты должен кое-что посмотреть.

Я оставляю тебе эту папку.

(Но сделает ли она это? Сможет ли? Адвокатесса с модными полированными ногтями посоветовала ей обеспечить себе финансовую защиту, прежде чем раскрывать мужу свои планы. Но она не предприняла никаких усилий. Не означает ли это, что она не собирается вручать Стиву документы? И произносить вслух страшное слово развод?)

(Она не могла не поговорить об этом с Джессалин, хотя толком не получилось. Ее удивило и разочаровало то, что мать всерьез не попыталась ее отговорить, как это сделал бы Уайти.)

Вина? Да, пожалуйста. Один из гостей взял в руки бутылку охлажденного белого вина, принесенную Хьюго Мартинесом, очень терпкого, из Северной Италии. (Позже Беверли попросит Стива посмотреть в Интернете настоящую цену, хотя этот хитрован почти наверняка покупает вино где-то со скидкой.)

Во рту пересохло от таблеток (не иначе). Но про это никто знает. Не их дело. Алкоголь обезвоживал, однако стоило ей выпить воды, как она чувствовала тошноту.

Целый час она с остановками наворачивала разные блюда. Даже не будучи голодной. Столько часов потратила на готовку, теперь имеет право растянуть удовольствие от употребления, как и другие, надо думать. Тарелка у Тома ломилась от еды после второй, если не третьей добавки, а ведь он тоже, скорее всего, не очень голодный, хоть и был лишен внутрисемейного ужина.

(Том должен скучать по семье. По жене, которая всем нравилась, более-менее; по детям, куда более воспитанным, чем дети Беверли, нельзя не признать. Для Тома было бы естественно скучать по ним в такой день.)

Софию кто-то спросил про медицинскую школу. Какой будет ее специализация? (Неврология.) Когда начнутся занятия? (В начале января.) Будет ли она мотаться в Итаку или жить здесь? (Здесь.)

Друзья Маккларенов имели смутное представление о том, что София защитила докторскую то ли по нейронауке, то ли по молекулярной биологии, хотя на самом деле она так и не дописала диссертацию. У нее случился какой-то кризис, и она вернулась в Хэммонд, поближе к родителям. (Да, именно так, хотя это и не было никем сформулировано.) Она выполняла какую-то техническую работу в модном исследовательском центре «Мемориал-парк». Там у нее начался роман с женатым мужчиной, ученым с именем, насколько Беверли известно. Доктор медицины, ее непосредственный начальник в лаборатории. София никогда не делилась с Беверли интимными подробностями, они не были близки. Беверли ранил сам факт, что младшая сестра ее сторонится, впрочем не только ее, но и Лорен, поэтому старшие сестры не слишком благоволили к Софии.

Ясно одно: София никогда бы не закрутила роман с женатым мужчиной, да еще намного старше себя, если бы их отец был жив.

Уайти бы негодовал. Да и Джессалин была не в восторге.

Но роману, судя по всему, пришел конец. Беверли могла только гадать. София пришла одна, но не производила впечатление одинокой и разнесчастной, она болтала и шутила с племянниками и племянницами. Даже пообщалась с Лорен, которая обычно относилась с насмешкой к ее прямодушию. А Том на время уединился с ней в уголке гостиной, явно не желая, чтобы их подслушивали, – мысль, которая сразу пришла в голову Беверли. В семье, где пятеро детей, когда ты видишь вместе двоих или троих, это сразу напрягает.

Есть повод для тревоги: хотя, казалось бы, младших братьев и сестер трудно принимать всерьез, с годами они набирают обороты. Когда София потеряла девственность? Какой эмоциональный/сексуальный опыт привел Вирджила к дурацкому «буддизму»? Невозможно ведь поверить в то, что он гей. Он бы на такое не осмелился, даже в отсутствие отца.

– Сознание первично, а материя вторична? Вопрос спорный, – заговорила София, отвечая на чей-то вопрос. – Непохоже, что сознание плывет, как облако, в поисках нейронов.

Все обескураженно молчали. И вдруг подал голос одиннадцатилетний Тиг:

– Может, это как радиоволны? Определенная частота?

Обычно Тиг в компании взрослых помалкивал. В семье Бендер он самый тихий и замкнутый. Удивительно, что он не только слушал родную тетю, но и понял, о чем она говорит.

Тиг или Тигр – так в семье называли Тейлора. София отнеслась к его вопросу серьезно, она, в отличие от многих взрослых, не относилась к детям снисходительно. Помотала головой. Нет, она так не думает. На радиоволны не похоже.

Тиг расстроился. Он так хотел впечатлить ученую тетю. Беверли почувствовала укол ревности.

Родные дети даже не пытались впечатлить ее. А зачем? Она же просто мама.

– Ты о чем, Софи? – Это уже Стив. – Отдельные слова еще можно понять, но вместе не складываются.

Такая неуклюжая шутка. Как все шутки Стива в адрес моей хорошенькой младшей сестры, подумала Беверли. София смущенно засмеялась. У нее не было никакого желания продолжать эту тему, видя устремленные на нее взгляды и бестолковые улыбки. Почему неясности науки кажутся людям смешными? Только не Беверли.

Ей-то хорошо известно, что смазливой младшей сестренке достаточно взглянуть на твою томографию, чтобы вынести тебе приговор. Забудьте про школьное личико и не тронутые помадой губы, из-за чего рот выглядит жестким. Она подберет точные научные термины, чтобы приговор прозвучал весомо.

– Софи, постой, – вклинился Том, словно спеша отгородиться от дискуссии. – Ты утверждаешь, что наше «я» не более чем облако – молекулы? – приплывшее из ниоткуда и уплывающее в никуда? Я правильно тебя понял?

София поерзала:

– Я ничего не «утверждаю». Это всего лишь теории, мне самой не вполне понятные. Я ведь не исследователь.

В ее мире «исследователи» принадлежали к высшей касте. Беверли это знала, хотя само слово было для нее не совсем понятным.

Том запротестовал:

– Наше «я» очень сильное. Внешнее, если не внутреннее. Вспомни нашего отца. Все, кто его знал, тебе подтвердят. Был только один такой Уайти, и он уж точно не был облаком.

Все горячо с ним согласились. За столом произошло оживление. Стив: «Да уж». Его брат Зак: «Хорошо сказал!» Брианна: «Ой, я так скучаю по дедушке!» Все озирались, словно ожидая увидеть сидящего Уайти с бокалом в руке.

(Но так ли это? Беверли вспомнила: когда отец лежал в больнице с инсультом, порой он говорил странные вещи. Галлюцинировал. Какие-то важные участки мозга были поражены, он не мог выговаривать слова, половина лица утратила чувствительность. Однажды Беверли пришла его проведать, и мать, поспешившая ей навстречу, вывела дочь в коридор и взмолилась: Дорогая, пожалуйста, не сейчас. Папа сегодня сам не свой.)

София была рада, что общее внимание переключилось на Тома и другие темы. Мужчины схлестнулись по поводу футбола: мяч должен постоянно переходить между игроками, и чем быстрее, тем лучше. Все говорили наперебой. Беверли перестала слушать, она обдумывала, когда убирать грязную посуду и подавать десерт. Почти все белое мясо съели и изрядную часть темного. Затейливая начинка тоже пользовалась спросом. А вот к дурацкой брюссельской капусте с ошметками миндаля, которую Лорен принесла в пенопластовом контейнере, уже подувядшей и совершенно холодной, едва притронулись. Беверли ее переупакует и вернет Лорен: Держи. Спасибо!

А может, скажет с сестринской ухмылочкой: Подержи в морозилке до следующего Дня благодарения.

Как всегда, народ набросился на суфле из батата, приготовленное Джессалин; сервировочная чаша была практически пуста. (Тайный ингредиент: зефирки.) Каждый год Беверли себе клялась, что не притронется к суфле, а в результате наедалась.

Стив опустошил бутылку вина в свой бокал. Поглядывая на жену. С виноватым видом? За последний час он уже несколько раз (как Беверли заметила) вставал из-за стола и выходил из столовой, а может, и из дому. Курил на крыльце (хотя вообще не должен курить) или кому-то названивал по мобильному.

Я все про тебя знаю, Стив.

Да? И что же ты знаешь?

Чем ты занимаешься. О чем думаешь. Какая у тебя тайная жизнь.

И какая же она, расскажи, дорогая.

Последние три года как минимум Беверли просила мужа написать завещание. Он – свое, она – свое. Вместе сходят в адвокатскую фирму «Баррон, Миллс и Макги». Хватит уже откладывать. Это их долг перед детьми и друг перед другом – не умереть без завещания. (Она выучила словечко intestate и колола им бедного Стива, которому в нем слышались testes[49], то есть непосредственная угроза.) В теории он был с ней согласен, но каждый раз, когда она договаривалась о встрече с юристом, он придумывал очередную отговорку. А она с жалостью заключала: Он думает, что никогда не умрет.

Женщина иначе думает. Иначе понимает.

Женщины знают свое тело лучше, чем мужчины свое.

Месячные. Ты понимаешь склонность тела к распаду. Но и к выживанию.

После ужина, после окончания футбола, когда гости разойдутся по домам, а дети отправятся спать, она оставит мужу папочку. А он подумает, что это связано с завещанием.

Потом начнет читать, и у него откроются глаза.

Я тебя тоже люблю… или любила. Но все, слишком поздно.

Чем там похваляется Лорен? Собирается в своей школе учредить стипендии имени Уайти. Беверли осуждает эти планы. Таким очевидным способом ее сестра рассчитывает завоевать симпатию общества и семьи, а заодно и (покойного) отца.

Хотя… Стипендиальный фонд имени Джона Эрла Маккларена. Звучит красиво и благородно.

– Лорен, ты, кажется, собралась в далекое путешествие на Рождество?

– Да. Думаю, я заслужила отдых.

– У учителей средних школ летний отпуск короткий?

– Я же администратор, а не учитель. У нас разные рабочие графики.

– Весной ты уходишь в академический отпуск? Вообще не будешь работать? Большой перерыв. – Беверли старалась говорить искренне, но при этом чувствовала, будто злорадные рыжие муравьи бегают по телу и щекочут бока. – А затем тебя переведут в другую школу?

– Да.

Скажи прямо: Тебя понизят в должности до замдиректора второразрядной школы.

Скрежеща зубами (от ярости? от стыда?), Лорен проигнорировала выпады сестры и объяснила всем, что бóльшая часть денег, завещанная ей отцом, должна быть передана обществу.

– Папа хотел, чтобы мы проявляли щедрость. Он был для нас образцом. Думать о других, а не только о себе.

Все это произносилось тоном директрисы, обращающейся к доверчивым родителям, слегка запугивающим, но по-доброму, в идеалистическом контексте. Настоящая шарада! Даже проявляя щедрость, Лорен оставалась прижимистой, расчетливой. Беверли видела ее насквозь, как через рентгеновский аппарат. «Филантропия» сестры была ей особенно неприятна, поскольку предполагала, что и ей самой следует поступать так же.

Треть завещанных отцом денег она потратила на ремонт и поддержание дома. Новая крыша, новая подъездная дорожка. По слабости душевной отдала деньги давившему на нее Стиву, который на что только их не пустил, в том числе на новенький внедорожник. Но какую-то часть себе все же оставила. Пришлось спрятать на специальном счете, только не в банке Чатоквы, чтобы муж-обманщик до них не дотянулся.

Однажды она исчезнет. Улетит, как Лорен, на какой-нибудь экзотический остров или поближе, например, в Нью-Йорк, где у нее еще есть (хотелось верить) несколько подруг по колледжу. Из женского клуба. Ее ждут… где-то там. Вот дети подрастут, станут независимыми. Уедут в колледж. И когда же это случится? Мозг сейчас не просчитывал, годы терялись в далекой перспективе.

Она с удивлением услышала собственную речь:

– Да, папа хотел, чтобы мы проявляли щедрость. Кажется, я еще никому не говорила… я выделю деньги на открытие в городской библиотеке… читательского клуба имени Джона Эрла Маккларена… для школьников, пожилых людей и иммигрантов, желающих подтянуть свой английский… Это будет на первом этаже, в комнате со стеклянными стенами, сразу за абонементным столом.

Стив вопросительно поглядывал на жену, другие же находились под впечатлением. Кто-то даже поаплодировал, а Зак поднял бутылку с элем в приветственном салюте. Том и София, при всем удивлении (похоже), смотрели на нее с одобрением. И только Лорен пронзила ее холодным обвинительным взглядом: Вот вруша! Чушь собачья.

(На самом деле Беверли еще ни с кем на эту тему не говорила. Уайти завещал библиотеке приличные деньги, поэтому идея Беверли не отличалась оригинальностью, но ее словно осенило, что об этом надо объявить именно сейчас, пока гости не разошлись. Завтра она позвонит знакомому сотруднику по развитию, а в понедельник заедет в библиотеку с выписанным чеком.)

Ее филантропию наверняка оценит местная пресса. Только надо действовать быстро, до того как распространится информация о Лорен с ее «стипендиями».

А вот и десерт. Тарталетки с фруктами, ванильный бисквит с клубничной глазурью, тыквенные пироги Хьюго (суховатое тесто, многовато специй, а в остальном ничего), разные сорта мороженого. Батончики с хрустящей крошкой, овсяное печенье. Шоколадки в ярко-золотистой упаковке.

По телевизору начался показ отборочной игры, и половина гостей шумно проследовала в подвальное помещение.

Том поднялся из-за стола вместе со всеми, но (как выяснилось позже) не спустился вниз, а по-тихому улизнул, ни с кем не попрощавшись, правда вскоре прислал эсэмэску, в которой поблагодарил хозяйку за приглашение и великолепный ужин, как всегда.

У пожилой родственницы, пришедшей с великовозрастным сыном, закружилась голова, когда она попыталась встать. Раздались испуганные возгласы. У Беверли упало сердце: О господи, нам только не хватало еще одной смерти! Но практичная София быстро вмешалась, помогла женщине наклонить голову к коленям, чтобы восстановить подачу крови в мозг, и кризис миновал.

– София станет прекрасным доктором. – Неизбежный приговор был произнесен.

Пришло время убирать грязный стол. Нет ничего хуже Дня благодарения. Такое впечатление, будто по кухне пронесся вихрь, оставив после себя в самом центре гротескный скелет индейки на огромном, заляпанном жиром блюде, но Беверли только посмеялась от души: Ее ничто не растревожит, не испортит ей хорошее настроение.

Еще одна белая таблетка, запитая терпким вином, помогла ей увидеть мир с лучшей стороны, несмотря на всю его абсурдность: муж внизу жадно смотрит по телику игру с мячом, в то время как жена на кухне отскребает и моет тарелки, набивает доверху мусорный бак, уже готовый взорваться, а их брак разматывается на глазах, как клубок или дешевый вязаный свитер.

Отдала Лорен пенопластовый контейнер, в который сбросила остатки брюссельской капусты. По-сестрински попрощались: Спасибо, Лорен. Как всегда.

Лорен отнесла на кухню несколько грязных тарелок с таким видом, будто эта женская доля для нее в новинку – не то чтобы противопоказана, но несвойственна. Ее стратегия заключалась в том, чтобы держаться подальше от поднятия тяжестей, мытья тарелок, отскабливания сковородок и всего связанного с мусором, оставляя это более умелым (женщинам). Хотя ее доминирующим тоном был сарказм, она, как это ни странно, была совершенно глуха к сарказму из чужих уст, а потому отнеслась к возвращенной ей брюссельской капусте совершенно невозмутимо.

– Как хорошо! Завтра сама съем. Она ведь недешевая.

Последней из Маккларенов ушла София, которая импульсивно обняла хозяйку, чего почти никогда не делала, и поблагодарила за то, что у нее «такая замечательная сестра». (Может, ей вино в голову ударило? Беверли чуть не прослезилась.)

И тут София нерешительно, идя на риск, сказала:

– Беверли, я бы на твоем месте не стала обвинять маму в ее дружбе с Хьюго. Ей и так непросто… держаться на плаву… сама знаешь.

Беверли запротестовала:

– Я… я не пыталась ее ни в чем обвинять… просто… мне кажется…

– Но это ее жизнь, а не твоя, Бев. Просто порадуйся, что она счастлива.

– Но как она может… быть счастливой?

Сама не поняла, что сказала. София, черт бы ее побрал, вот ведь спровоцировала… Беверли заплакала от возмущения, а София поспешно ретировалась, застегивая на ходу пальто.

Беверли хотелось крикнуть ей вслед: Я маму не обвиняю, она сама виновата!

Половина одиннадцатого. Футбол давно закончился. Из шумных фанатов в просмотровой комнате остался один Стив – развалился в глубоком кресле, с пультом в руке, и пялился в экран мутным взором. Готовясь увидеть в комнате бардак после мужской гулянки, Беверли со стальной улыбкой положила на стол перед мужем папочку от фирмы «Баррон, Миллс и Макги» и нейтральным, даже дружеским тоном сказала:

– Это тебе для ознакомления.

Для ознакомления. Она нарочно выбрала канцелярит. Подходящий случай.

Стив моргнул и в ужасе покосился на папку:

– О боже. Это оно?

– Нет никакого «оно». Есть твое завещание и мое завещание.

Она говорила ровным тоном, хотя сердце билось учащенно из сострадания к мужчине, глядевшего с такой настороженностью.

– Зачем сейчас-то? В такой день…

В его голосе звучала страшная усталость! Несколько часов футбола выпотрошили его полностью.

Беверли захотелось его тронуть. За запястье, за плечо. Только коснуться. А Стив поймал бы ее за руку, как он иногда делал, и поцеловал. Ни к чему не обязывающий жест, который ему ничего не стоил и так много значил для нее.

Она собиралась принести ему бутылку содовой. После многочасового бурного боления организм обезвоживается. Собственно, она могла бы и сейчас сходить наверх и взять бутылку в холодильнике. Он бы это оценил.

Но Стив уже перевел взгляд на экран, обладавший непреодолимой силой притяжения. Ничего, кроме рекламы. Он переключился на другой канал. Снова реклама. Еще раз переключил.

Воздух душный, спертый. Мужские запахи. Атмосфера истощения. Восторг, обернувшийся смертельной усталостью. Перед большим плоским экраном расставлены стулья, по полу разбросаны никому не пригодившиеся подушки. Стопки детских DVD отодвинуты в сторону. На шкафчике пустая бутылка от пива «Молсон» оставила на кленовом дереве круглый след. Муж явно не торопится вставать с кресла и подниматься к ней наверх. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и распустил ремень на животе. Скинул туфли. То ли пьян, то ли после алкоголя впал в летаргию.

Беверли подобрала валяющиеся банки из-под пива, бутылки, тарелки с липкими остатками десерта. Скомканные салфетки на ковре.

Последний раз. Больше никогда.

Стив и не думал открывать папку. Из ящика доносился мультяшный смех.

– Как игра? – из вежливости спросила Беверли.

Стив пожал плечами и издал недовольный звук.

Кто выиграл, кто проиграл – ей это было по барабану, но она для себя давно решила по поводу мужчин/мальчиков и их игр: сохраняй вежливость. Не насмешничай. Проявляй симпатию, для них это важно.

– Твоя команда не выиграла?

– Не-е-е-ет. Моя команда не выиграла.

Стив насмешничал, глядя на экран.

Беверли ждала. Неужели он ничего не скажет об ужине? О еде, о праздничном столе? О потраченных ею усилиях?

Когда она уже направилась к выходу, он бросил ей вслед:

– Все было отлично, милая. Классный ужин. – И после паузы добавил: – Ты не принесешь мне бутылочку содовой? Если еще осталась. Благодарю!

У себя наверху она замерла в ожидании.

Лежала поверх одеяла на подушке, стараясь не спровоцировать мигрень. Между извилинами мозга словно затаились осколки стекла! Перепила, переела. Решила распустить ремешок, но никакого ремешка на ней не было. Это пояс черных шелковых брюк врезался в (мягкую, вялую) плоть.

Беленькие антидепрессанты, так и не растворившись в крови, плавали на поверхности, как фосфоресцирующие комки моющего средства на воде.

Мама, что ты там стоишь?

Что с ней? В который раз мы заходим в дом и видим, как она стоит неподвижно, точно зомби.

Мама, да что с тобой?

Ей больше нравилось обращение мамочка.

А мама – это что-то другое. Это уже не ты сама по себе, а ты как часть кого-то. Ты себе не принадлежишь.

Ты уже моя мама или наша мама.

Никто не скажет: Вчера на приеме у президента в Вашингтоне мама получила высшую награду страны. Никто не скажет: Вчера взвод мам вошел в приграничную деревню и вырезал всех жителей. Никто не скажет: Сообщество мам открыло потрясающий центр искусств. Или так: Мама арестована по обвинению в насилии.

После ухода Уайти все стало неопределенным. Как будто сорвали жалюзи и открылся весь небосклон. Что за ними раньше скрывалось, можно только гадать. Глухая стена? Кусочек неба?

– Что? Кто там?.. – Она проснулась, как от тычка. Показалось, что в спальню кто-то вошел. Она уснула в неловком положении, шею ломило. Мочевой пузырь вот-вот лопнет.

Почти полночь. День благодарения – 2011, слава богу, закончился.

Пошла в туалет. Покачивает. Слишком яркий свет. Из-за него толком не разглядеть своего лица в зеркале, оно и к лучшему. Мама, ты чего? Эта губная помада тебе не идет.

Вдруг вспомнила: Стив!

Она оставила его одного в комнате с телевизором. В глубоком кресле.

Если он уснул перед телевизором, она подождет его у себя наверху, ну а если он так и не заглянет, придется ей, хошь не хошь, спуститься на два пролета вниз и его разбудить. Жестоко оставлять мужа спящим в телевизионной, делая вид, что ты не знаешь, где его сморило. Ведь потом будут сильно болеть шея и позвоночник.

Там она его и застала. Он тяжело дышал ртом во сне. Свет от экрана падал на мятое лицо, делавшее его гораздо старше, чем в действительности. Она осторожно вынула пульт из его руки и выключила телевизор.

Как же хорошо, неожиданная тишина! Она боялась, что Стив сейчас проснется, но нет.

Папку он так и не открыл. Выпил две трети содовой и поставил бутылку на папку, оставив на ней след. Одна нога соскользнула с подставки и лежала под странным углом, словно сломанная или парализованная.

– Стив, это я. – И после паузы: – Стив, иди спать.

Она испытывала раздражение к спящему, но также и симпатию. Самостоятельно он не сможет подняться по лестнице. Ее помощь, чтобы встать с кресла и одолеть два пролета, повергнет его в смущение. Ведь он не стар, даже если болит спина и подкашиваются ноги… совсем еще не стар. Жена постарается сгладить неловкость ситуации, считая вслух: «Раз, два, три! Ап!» Как с малым ребенком.

Беверли незаметно спрятала папку под мышкой. В спальне она уберет ее в ящик. Подальше от мужа, до лучших времен.

Музыка ветра

В ночи. На ветру. Далекие голоса, смех.

Она не понимает, давно ли бодрствует или только проснулась. Темнота в комнате давит на глазные яблоки, словно невидимые большие пальцы.

Она пытается включить прикроватную лампу, но тщетно шарит руками во тьме.

Не исключено, что она в чужой постели, в чужом доме. Из спальни, где она провела столько лет с любимым мужем, ее изгнали.

А муж спит в сырой земле. Там темно, волгло и прохладно, но не морозно, так как земля защищает своих обитателей.

На могильных памятниках снег лежит тонким слоем. За спящим домом все заросло высокой травой. В быстро бегущей речке снег растворяется без следа.

Она убрала с тумбочки стопку книг. Роман «Сомнамбулы» с загнутым уголком на странице 111 вернулся на полку в кабинете Уайти в другом конце дома.

Сейчас на прикроватной тумбочке лежат другие книги. Тонкие сборники поэзии, альбом черно-белых фотографий.

Канун ее свадьбы. Не с Уайти, с другим мужчиной… его лицо неразличимо.

Но Уайти все видит. Он постоянно наблюдает.

Брось кости, дорогая. Смелее!

Охвачена страхом: завтра она выйдет замуж, окажется в роли невесты (во второй раз).

Выйдет вся в белом? В длинном белом платье, в белой фате? У нее нет белых туфель, надо что-то решать. В конце концов она решает идти босиком.

Вместо платья обернет вокруг тела белую простыню. И чтобы согреться, сложит руки на груди.

Музыка ветра – вот что она слышит!

Над задней верандой, на самых нижних ветках деревьев, висят ветряные колокольчики. Кто их там подвесил? Может, сама Джессалин, много лет назад. В этой кровати когда-то лежал Уайти, закинув руки за голову, а всем довольная Джессалин лежала рядом, слушая шум дождя, ветра и нежный звучный перезвон где-то вдалеке от темной спальни.

Как же красиво. Настоящий рай. Я тебя люблю.

V. Галапагосы

Январь 2012

Голова! Какая боль. В мозг словно загоняют гвозди.

Затрудненное дыхание, страшная усталость. Ей на ум приходит почти спасительная мысль, что она умерла в этих горах, где нечем дышать, испустила дух.

Мужчина, лица которого она не видит, настоятельно спрашивает ее:

– Дорогая, ты можешь открыть глаза?

Сжимает руку, словно желая ее успокоить. Перед спуском вниз: двести крутых каменных ступеней. Она лежит неподвижно в незнакомом месте, на жестком матрасе, пытаясь как-то дышать. Невозможно открыть глаза – даже слабый свет заставляет ее вскрикивать от боли.

Трезвон церковных колоколов, где-то совсем рядом. Буйный, оглушающий, словно это сошедшие с ума ветряные колокольчики.

Сказочное место. Сказка, в которой что-то пошло не так.

Ты это заслужила. Как ты осмелилась бросить нас?

За окном красивого отеля «Кито» – столица Эквадора. Исторический центр старого города инков в Андах на высоком холме, разноцветные крыши. Ночной кошмар сбившихся в кучу лачуг, узеньких улочек и багряной бугенвиллеи – тропических цветов, неведомых в северном штате, где Джессалин прожила всю свою жизнь.

Он сказал, что хочет ей показать мир в своей первозданной красоте.

Накануне она успела лишь увидеть церковный шпиль вдали, когда началась эта страшная мигрень. Но тогда ежечасный и острый как нож церковный трезвон еще не терзал ее, как нынче.

Потрясающе красиво! Но какой разреженный воздух!

Ее компаньон (еще не муж) болтал и шутил с таксистом, доставившим их из аэропорта в отель, а затем с менеджером и служащими на языке, которого она не понимала. Все были очарованы смуглым гостем из Соединенных Штатов, болтающим на их языке, как на родном. А она, белокожая американка при нем, только глупо улыбалась, непонятно на что рассчитывая.

Мама, откажись от этой авантюры. Скажи Хьюго, что ты с ним не поедешь. Эквадор – это же бог знает где. А вдруг там с тобой что-то случится?

Мы все будем очень волноваться за тебя, мама.

Утренний план: сначала посетить старейшую церковь в шаговой доступности, а потом одолеть двести могучих ступеней и подняться к заброшенной каменной часовне, откуда (как им обещали) откроется muy espectacular[50] вид на город. Но эта бесконечная ночь, когда невозможно дышать, превратила ее в полутруп.

Горная болезнь! Кито находится на высоте трех тысяч метров над уровнем моря. А Хэммонд, штат Нью-Йорк, на высоте примерно сто пятьдесят метров.

Не может дышать, ясно мыслить. Болят глаза. Где она?

Хочется с головой накрыться подушкой, чтобы уже не слышать этого трезвона. Но даже на такое простое действие нет сил.

Мужчина всерьез озабочен ее состоянием. Обращается к ней с настойчивыми вопросами, которых она не понимает. Даже вслушаться требует больших усилий, какое там ответить.

Хьюго закрыл ставни. До чего же слепящее и безжалостное эквадорское солнце в пятнадцати милях от экватора! Они оставили позади непрозрачное январское серое небо и пропутешествовали почти весь вчерашний день, чтобы оказаться под раскаленно-голубым небосводом Южного полушария.

Пять градусов по Фаренгейту в Хэммонде, семьдесят два градуса здесь[51]. Их план: три дня на материке, а потом перелет на Галапагосские острова, где они пробудут девять дней. В Кито Хьюго арендовал машину с шофером, чтобы посмотреть экваториальный монумент La Mitad del Mundo («Середина мира»), оттуда съездить в Ибарру, городок в Андах, и провести там сутки, прежде чем вернуться в Кито, а затем махнуть на Галапагосы.

Ей не хватает воздуха, небывалая мигрень парализует тело. Мозг словно раздувается и давит на черепную коробку. Горячее тело покрыла испарина, а давление на тело постепенно нарастает.

Страх умереть в далекой стране. В трех тысячах миль от дома.

Хьюго, завзятый путешественник, хорошо знакомый с проблемами высотной болезни, снабдил ее таблетками ибупрофена и бутилированной водой. (Впрочем, любая питьевая вода здесь должна быть бутилированной. И никаких кубиков льда!) Накануне отъезда он купил по рецепту диамокс для Джессалин и для себя: одна капсула перед вылетом, вторая по прилете в Кито и третья, которую Джессалин проглотила с огромным трудом, сегодня утром.

Боится, что ее вырвет, что она испачкает простыни. В таком замечательном номере! Обслуживающий персонал принес и другие средства для больной сеньоры: странноватый на вкус чай из листьев какао и батончик горького шоколада.

Но ничто не помогало. Чай стекал по подбородку, глотать такое невозможно. От одного запаха черного горького шоколада ее затошнило.

Прости!

Она, конечно, сильно расстроила Хьюго, хоть он этого и не признает.

Поезжай один, сказала она ему. Со мной все будет в порядке.

Она будет отлеживаться в номере. В темной, но такой уютной комнате. (Еще бы не звонили чертовы колокола! Хотя бы ночью умолкнут.) Хьюго может сам съездить в Ибарру и там переночевать в гостинице. Она здесь в безопасности. (Хотя ей так скверно, что о собственной безопасности Джессалин сейчас не думает.) А к тому времени, когда он вернется, она уж точно будет себя чувствовать лучше, и они полетят на Галапагосские острова, как запланировано. Спустятся к уровню моря.

Но все это объяснить непросто. Язык онемел, слова кое-как выговариваются, и получается каша. Хьюго ее прерывает: Это не очень хорошая идея. Он не оставит ее, больную.

Ну пожалуйста! – взмолилась Джессалин. Мы проделали такой длинный путь, ты же будешь разочарован…

Еще раз – нет. Он не ребенок, чтобы разочаровываться.

Он уже бывал в Южной Америке, Тибете, Китае, Непале и неоднократно испытывал горную болезнь, только на бóльших высотах, от четырех тысяч метров. Принимал разнообразные средства, включая местные травяные настойки, и выкарабкивался. Для него Кито – это не так уж высоко, поэтому он не ожидал от нее такой болезненной реакции.

Наверное, у нее обезвоживание. Ей надо попить бутилированную воду, которую он ей принес.

Она предприняла храбрую попытку, но тут же захлебнулась и закашлялась.

Зазвонили колокола (опять). Отпевание, похороны?

Этому нет конца. Бесконечная череда похорон.

Колокола, в отличие от ветряных колокольчиков, не доставляют никакой радости. Вот ее наказание за немыслимый перелет в неведомое место в Андах.

Не хватает воздуха! Смутно помнится, как она взбежала по лестнице. (А такое было? Нет. Она медленно поднялась на лифте, в узорчатой позолоченной кабинке.) И все равно сбилось дыхание.

В комнате темно, точно в пещере. Глаза слезятся, зрачки расширены, как у загнанного зверя. Мужчина, желая ее успокоить, кое-как примостился рядышком на кровати. Высокий, неуклюжий, давит на нее всем телом. Хотя они еще не женаты, он то ли уже муж, то ли вот-вот им станет. Он берет на себя роль супруга: заботливого, участливого. Вот только кровать проседает под его весом, отчего ее головная боль усиливается. Он гладит ее лоб, ее влажные спутанные волосы.

Рука у него тяжелая и слишком горячая. Мозолистые пальцы запутались в ее волосах, и, отуманенная болью, она толком не понимает, кому они принадлежат. Лучше бы он ее не трогал! Но оттолкнуть его руку она не осмеливается.

Надо закрыть глаза и попытаться уснуть. Положить на глаза холодную влажную салфетку. А вдруг поможет?

Он возвращается из ванной с влажной салфеткой. Правда, теплой. Она вся сжимается в ожидании, что сейчас кровать просядет от его веса. Ох!

Если ты в ближайшее время не поправишься, нам придется изменить наши планы, говорит Хьюго.

Забудем о поездке в Анды. Забудем про Ибарру, она на такой же высоте, как Кито. Если удастся взять билеты, то полетим в прибрежный город Гуаякиль, это уровень моря. А еще надо забронировать отель в пик сезона.

Джессалин протестует: она против того, чтобы он менял свои планы. Он проделал такой долгий путь, взял аппаратуру… две дорогие фотокамеры, причем одна довольно тяжелая. Плюс складной треножник в рюкзаке.

Джессалин уверена: с ней все будет в порядке. Надо только лежать неподвижно, не двигая головой, с закрытыми глазами. Никого не видя, ни с кем не разговаривая. Какая ужасная болезнь. Словно в тебя влили грязную воду, заполнившую легкие и кишки. Тебя и всю твою жизнь выворачивает наизнанку. О чем она не может говорить со своим компаньоном, эта болезнь – ее секрет, у него же (она уверена) от нее тоже есть секреты. Но она надеется, что болезнь ее отпустит, если не сопротивляться и побыть одной.

Эта болезнь каким-то образом связалась с кладбищем в тот памятный вечер. С надгробием: Джон Эрл Маккларен. Как отчаянно вдова тогда искала пропавшего мужа в промокшем холодном месте без названия!

А Хьюго продолжает настаивать, что не может оставить ее одну. Какая глупость.

До чего же громко звучит его голос в темной комнате. Мигрень только усиливается, Джессалин обливается потом. От изнеможения сама мысль о том, чтобы доплестись до ванной и принять душ, делает ее вдвойне беспомощной.

Свежие белые простыни за сутки превратились во что-то мокрое и липкое, пахнущее ее (больным, горячечным) телом. Стыд какой. Мужчина, признающийся ей в любви, лежит рядом на кровати и держит ее за руку, пытаясь успокоить, тогда как она заслуживает не покоя, а настоящей боли, которая сменится забвением.

Что еще? Что он сказал? В его голосе прозвучали нотки отчаяния.

Он хочет, чтобы она поела! Он, подумать только, принес в номер поднос с едой. Но она даже думать не может о еде. От этих запахов ее начинает тошнить.

Оставьте уже меня одну!

Ее вина. Она это заслужила. То, что она здесь, в отеле, в старом «колониальном» квартале Кито, в Эквадоре. Она прилетела сюда с мужчиной, который ей не муж, но он признался ей в любви, даже если (такой же) ответной любви нет. Этого мужчину не одобряет ее семья. Еще никогда Джессалин не поступала так безрассудно, так недальновидно.

Это же Уайти ей сказал: Брось кости, дорогая!

Она откладывала прививки (от тифа, желтой лихорадки, гепатита А, малярии) до последнего, сделала их за две недели до вылета, из-за чего (возможно) и случились побочные эффекты: лихорадка, тошнота. Хэммондский врач был сильно удивлен: «Джессалин, зачем вы летите в такую даль?» Она, как и Уайти, была пациентом доктора Ротфельда на протяжении многих лет.

В такую даль. Не пойми с кем.

Запинаясь, она ему сказала. Кажется, даже с оттенком гордости. В Эквадор? На Галапагосские острова? Врач смотрел на нее так, словно видел в первый раз. Седая женщина! Всего год как овдовевшая!

Видимо, до Ротфельда еще не дошли слухи о ее латиноамериканском любовнике, потому что он стал спрашивать, едет ли она в круиз с друзьями, и в этой неловкой ситуации Джессалин дала ему понять, что да, на «Эсмеральде». А про себя с улыбкой подумала: он, наверно, представил себе шикарный круизный лайнер для вдов.

Хьюго выглядел оскорбленным, обиженным. Она просит его ехать, оставив ее в номере. Вот какого невысокого она о нем мнения: он способен бросить больную подругу в незнакомой стране, языка которой она не знает…

Неужели ее муж так с ней поступил бы? Нет? Тогда почему она считает, что он, Хьюго, так поступит? Впервые за время их знакомства он говорил с ней резко.

Ну вот, я все испортила. Оскорбила его до глубины души, уничтожила его драгоценное чувство ко мне.

Какая боль. Словно в черепной коробке разбили тарелку и осколки впились в мозг.

Прости меня, Хьюго!

Нет сил плакать. Ее накрыла черная волна.

Куда он ушел? Она с трудом разжимает веки, в комнате пусто.

И все же облегчение, что она одна. Мужское присутствие в таком состоянии ей невмоготу, ощущение подавленности, истертости. Он высосал из комнаты весь кислород.

И что еще хуже, ее печаль, ее скорбь. Ее одиночество, которым она так дорожила.

Только в полной тишине одиночество к ней возвращается, своего рода бальзам.

Джессалин раздавлена, она его оскорбила и прогнала. Что, если он не вернется? Как ей тогда быть? Без него она беспомощна на краю земли.

Уайти никогда бы не оставил ее в отеле в таком состоянии. Ему бы такое в голову не пришло.

А вот она его оставила.

Именно сейчас, в разгар болезни, она осознала, что невольно предала мужа. Бедный Уайти умер – «отошел в мир иной», – а ее, Джессалин, не было рядом, чтобы подержать его за руку и успокоить. Да, она находилась в больнице, но, когда ее пустили в палату, было уже поздно: температура подскочила до 104,1 градуса по Фаренгейту[52], и сердце не выдержало. Живым она его уже не застала.

Когда она вошла в палату, все было кончено. Медики уже обслуживали мертвое тело. Извлекли трубки и иглы капельницы из замученных вен. Отключили аппарат, отслеживавший работу важных органов. Его жизнь оборвалась так внезапно, что Джессалин даже не успела попрощаться.

Оставила ли душа бренное тело? Находилась ли она еще в палате, заблудшая, потерянная, в ожидании, когда она с ним заговорит?

Господи. Что я наделала!

Ее охватил ужас. Она покинула мужа в минуту, когда он в ней так нуждался.

Эта болезнь – расплата. Вот зачем она сюда прилетела.

Колокола на время приутихли. Полуденный зной накатывает на закрытые ставни, вот вам и январское солнце в Эквадоре. Джессалин лежит неподвижно на жестком матрасе, слушая крики птиц. Интересно, какие они? Экзотические, с яркими перышками? Попугаи? Какаду?

Она прогнала любящего ее мужчину. Есть в ней что-то безрассудное и эгоистичное, как ни горько это признавать.

По реке мимо отеля проплывает байдарка. Уайти, где ты? В темной комнате ее рука тянется к его руке.

Она сидит в байдарке, как это ни удивительно. Она их всегда боялась! Одно резкое движение, потеря равновесия – и байдарка перевернулась.

Дети спустили на воду байдарку и обычную гребную лодку. Уайти просил ее не смотреть из окна, чтобы не переживать. Мальчики управляются с байдаркой не хуже отца. Он часто посмеивался над женой, с нежностью.

Новый поворот: если Уайти будет крепко держать ее за руку, а она упадет за борт байдарки, он сумеет ее вытащить из воды. Но задача не из простых, требуется терпение, а его-то Уайти частенько не хватало.

Открывается низкая узкая пещера, и ей приходится опустить голову.

Джессалин? Вот уж не думал обнаружить тебя здесь. Так далеко от дома.

Да! Далеко от дома! (Старается говорить весело, маскируя свой страх.) Я не сразу это поняла. Но так уж случилось.

Дорогая, дай мне руку!

Рядом с кроватью стоит лампа из витражного стекла. Явно прошло время, а день все не кончается.

Свет от лампы приглушенный, но все равно режет глаза.

Джессалин? – раздается голос рядом. Проснись. Дай мне руку.

Голос грубее, чем ей хотелось бы слышать. Мужчина помогает ей выбраться из влажной пахучей кровати. Объясняет, куда они направляются и почему надо спешить.

Хьюго ее не оставил? Как это возможно? Может, она чего-то недопоняла?

Инстинкты восстают, напрасно она одевается, да еще в грязное, а кожа скользкая, потная от жара, дурно пахнет. Волосы нерасчесанные, спутанные. В уголках глаз засохшая слизь. Удивительно, что она ему не противна, как она противна себе самой.

Каким-то образом Хьюго удалось ее одеть и обуть. Он ведет ее, поддерживая за талию.

Они медленно спускаются в позолоченной поскрипывающей клетке лифта. Чемоданы, рюкзак Хьюго. Портье что-то частит по-испански.

Хьюго помогает ей сесть в такси. Не прошло и двадцати четырех часов, как они приехали в отель в таком же такси, и вот уже покидают Кито.

В уголке сознания что-то свербит. Она оставила темную пещеру, где ее поджидал Уайти. Опять не сложилось.

Половину лица закрывают темные очки, которые Хьюго на нее водрузил, чтобы защитить глаза от слепящего солнечного света.

Они спускаются по петляющей ухабистой дороге с буйно цветущего холма.

Хьюго посмеивается: конечно, он ее не бросил, просто решал логистические вопросы. И еще сделал на улице несколько быстрых кадров. Такси привозит их в аэропорт, находящийся на несколько сот футов ниже, чем Кито, и мигрень начинает чудесным образом отпускать.

Уже нет такой тошноты. Хьюго призывает ее попить бутилированную воду размеренными глотками.

Маленький самолет петляет по взлетной дорожке, как испуганная ржанка. Самолет с ужасным грохотом взлетает, одно крыло ниже другого, но через несколько минут они все с тем же грохотом выравниваются, и вот уже по проходу зашустрили стюардессы с бесстрашными улыбками. А чудеса продолжаются: давление в салоне позволяет Джессалин снова начать нормально дышать. Завязанные узлом кровеносные сосуды мозга понемногу развязываются.

Самолет вздрагивает… кто-то вскрикнул от испуга, кого-то это позабавило, пассажиры оживились.

Они летят на запад, в прибрежный городок Гуаякиль. Короткий перелет, через час ее мигрень совсем проходит. В прибрежном городке она уже способна идти по залитой солнцем пристани, опираясь на локоть партнера. Пальмы, пунцовая и лиловая бугенвиллея. Рай! Удивительно, но она страшно проголодалась.

Хьюго вздохнул с облегчением – ее так быстро отпустило. Он то и дело останавливается, чтобы поцеловать ее веки, волосы.

Я так за тебя волновался, дорогая! До дрожи.

Джессалин видит в нем мужа и отца: защитника. Впервые она от него такое слышит – волновался до дрожи.

Головокружение от любви. Она обвивает его руками, в публичном месте. Целует в губы, в дурацкие усы. Он даже опешил, улыбается. Она тянется к мужчине, который ее привез в жуткое горное место, но сам же и спас.

– Дорогая, выходи за меня. Прямо сегодня!

Он уже не первый раз делает ей такое предложение. И до сих пор Джессалин не знала, что ему на это ответить.

Я ведь замужем. Неужели ты не понял…

Но сегодня все по-другому. Они хохочут за ланчем прямо на пристани. У обоих сосет под ложечкой. Кажется, еще никогда Джессалин не была такой голодной.

В ожидании еды рвут корочки черного хлеба.

У нее само вырывается: ну конечно я выйду за тебя!

Все так неожиданно. Хотя почему – неожиданно? Все подготовлено с особой тщательностью, с какой обрабатывают маленький сад. Прополка, посадка, полив.

– Но ты меня любишь? – спрашивает он ее задумчиво.

– Конечно люблю.

Ошеломленный Хьюго подергивает усы.

– Ох, Джессалин. Твоя семья не одобрит. Сначала тебе следует с ними посоветоваться, дорогая.

– Ну нет. – Она с вызовом хохочет. – С кем мне точно лучше не советоваться, так это с ними.

Полбокала вина ударили ей в голову. Все-таки мозг не отказал. Какие бы слова она сейчас ни говорила взирающему на нее с обожанием мужчине, они чудесным образом попадают в точку.

Хьюго Мартинес стал для нее дорогим человеком. Порой ей кажется, что она знает его сто лет. И все это время он ее ждал.

В перспективе, о которой ей не хочется думать, Хьюго заболеет и окажется в больнице. И она должна быть рядом, его жена.

Бывает так, что если ты не супруга и не родственница, если нет законного документа, определяющего отношения с тяжелобольным человеком, то тебя к нему не пустят, хотя больше у него никого нет.

Даже сейчас, сидя в залитом солнцем ресторане на пристани, она вспоминает Уайти, оказавшегося в больничной палате, – белые стены, белые простыни, закрытая дверь, ночь, и никого рядом, чтобы его поддержать.

Это не повторится. Ее муж не умрет в одиночестве, она будет держать его за руку до последней минуты.

Поначалу без особой веры в успех Хьюго наводит справку в американском консульстве на авеню Родригес-Бонин неподалеку от их отеля. Консульство расположено в красивом колониальном особняке из старого кирпича в глубине ландшафтного парка, обнесенного почти двухметровым чугунным забором. Широкие дорожки обсажены королевскими пальмами и бугенвиллеей. Роскошный розарий. Домики с лепниной и оранжевыми черепичными крышами. Богатые автомобили, припаркованные на обочине у всех на виду. Богатый район Гуаякиля, где все напоминает рекламу в глянцевом журнале.

Не в его вкусе. Не то место, которое хочется фотографировать. Но сюда Хьюго привела мысль о бракосочетании.

(А сколько раз он уже был женат? Насколько ей известно, один уж точно, но, скорее, два. Или больше? Она не спрашивала, а он не говорил.)

Все, что вам нужно, – это американские паспорта, извещает их на стойке регистрации улыбающаяся молодая женщина. Время ожидания – двадцать четыре часа.

И вот спустя сутки Джессалин и Хьюго возвращаются, чтобы их расписал помощник главы миссии в своем ярко освещенном офисе. Джессалин Сьюэлл Маккларен, берешь ли ты Хьюго Винсента Мартинеса в законные мужья?.. А ты, Хьюго Винсент Мартинес, берешь ли ты в жены… Сцена настолько необычная, среднезападный выговор помощника консула преисполнен такого энтузиазма, красные полосы американского флага до того яркие, а крики тропических птиц (попугаев?) за окном так сладки для ушей, что Джессалин приходится себя убеждать: Это не плод моего воображения! Все происходит в реальности.

Как со второй – или третьей? – маммографией. Задержать дыхание, не дышать. А теперь расслабьтесь.

Снова дышит. Они надевают кольца друг другу на пальцы (сегодня купленные, парные, серебряные, достаточно простые), после чего счастливый Хьюго наклоняется, чтобы поцеловать ее в губы.

(Старые кольца Джессалин переместила на пальцы правой руки. Практично, прагматично, акт предательства? Как бы то ни было, дело сделано.)

Дон Бэнквелл, помощник консула США в Гуаякиле, оказался человеком на редкость обаятельным. Именно он облечен полномочиями совершать бракосочетания американских граждан, а также оказывать им другие юридические услуги за рубежом. Ему это явно нравится, в чем нет ничего удивительного: куда как приятно проделывать такую работу в солнечной резиденции на авеню Родригес-Бонин, вдали от январского Среднего Запада, где завывает холодный ветер. Вряд ли он когда-нибудь станет послом или даже генеральным консулом, скорее всего, так и останется первым помощником и однажды (возможно) переберется в большую столицу вроде Парижа, Лондона или Рима, если приглянется начальству в Госдепартаменте и получит хвалебные отзывы от американцев-путешественников – порой это влиятельные люди, имеющие друзей наверху, и они могут порадеть за дона Бэнквелла. Неудивительно, что Бэнквелл старается польстить гостям и представляет им свою ассистентку, ослепительно-красивую молодую эквадорку, готовящую брачные документы и выступающую свидетельницей их бракосочетания.

– Как часто американцы сочетаются браком в вашем консульстве?

– Не часто, – признается дон Бэнквелл, – но да, бывает. Порой у путешествующих американцев возникает сильное желание пожениться. Особенно в тропических местах. Приближаясь к экватору, мы чувствуем, как все начинает терять очертания реальности. Хотя сам экватор, в общем-то, не существует, это скорее ощущение. Вы начинаете думать: может, нет ничего реального. А вот брак – другое дело, многим людям он кажется чем-то реальным, постоянным. – Так их просвещает сотрудник консульской миссии, говорящий с ярко выраженным акцентом Среднего Запада.

Он определенно произвел на Джессалин и Хьюго впечатление. Многим людям брак кажется чем-то реальным, постоянным. Ну да. Само собой.

Все когда-нибудь заканчивается, растворяется в потоке жизни. Муж и жена исчезнут, но их брак навсегда сохранится как исторический документ.

Вот так сюрприз! В консульстве, на стене приемной, висят копии фотографий Хьюго, сделанные несколько лет назад в тропических лесах Амазонки и позже представленные на выставке, вместе с другими фотографиями Амазонки, в Музее Уитни, Нью-Йорк, 1989. Хьюго с удивлением узнает свои работы в рамках, а помощник консула и вовсе ошеломлен.

– Фотограф Мартинес – это вы?

Он спешно зовет сотрудников. Как жаль, что самого консула сейчас нет на месте! Сколько лет они все восхищаются этими фотографиями, и вот перед ними стоит усатый красавец-фотограф, в белом пиджаке в рубчик, полосатой голубой рубашке, мятых брюках и сандалиях на босу ногу, улыбается и принимает комплименты то ли как король, то ли как жених.

Помощник консула радушно приглашает новобрачных вместе с великолепной Маргаритой на шампанское в открытый ресторан за углом.

– Не каждый день я регистрирую брак знаменитого художника с несравненной сеньорой, – торжественно произносит он.

Маргарита пристально посматривает на помощника консула, словно побаиваясь, что американский дипломат, уже в возрасте, набравший лишний вес и, похоже, безнадежно в нее влюбленный, впал в неадекватное состояние.

Подняты бокалы. Второй тост!

Джессалин, еще до всякого шампанского, испытывала легкое головокружение.

Если сейчас зажмурится и снова откроет глаза, поймет ли, где она?

Ах, Уайти! Это ты меня сюда отправил?

Она во все глаза смотрит на (нового) мужа: пиджак в рубчик, ворот полосатой рубашки расстегнут. Стильный, красивый. Немного постаревшая кинозвезда? Нет, скорее, художник мирового значения. Лицо теплого кофейного оттенка светится от удовольствия, темные глаза горят. В минуты возбуждения он привык дергать себя за усы. Жена (со временем) постарается избавить его от вредной привычки, но не сейчас.

Она его осчастливила, не так ли? Может, и он сделает ее счастливой в ответ.

Утром он настоял на том, чтобы купить ей платье для бракосочетания. Белое, из льняного полотна, с короткими рукавами и глубоким круглым декольте, позволяющим лучше разглядеть стеклянные бусы бутылочного цвета, которые он ей купил в том же магазине на центральной улице, где и парные серебряные кольца. А на плечи наброшена великолепная белая кружевная шаль – вместо свадебной вуали.

Бедный Уайти никогда не знал, что дарить Джессалин на день рождения и по особым праздникам. Его сковывала непонятная робость. Другое дело Хьюго Мартинес, успевший за короткое время надарить ей кучу всего: ювелирку ручной работы, шарфы и шали, шляпы и даже платья. А еще «туристские сандалии», прорезиненные, с закрытыми носами, чудовищно уродливые, но практичные, идеальные для прогулок по Галапагосам. (Как он узнал размер ее ноги? Прихватил из дома туфельку и пришел с ней в магазин спорттоваров.) Вот кто не ведает робости и уверен в своем непогрешимом вкусе.

Хьюго внимательно изучает свидетельство о браке с позолоченной печатью Соединенных Штатов Америки. Джессалин Сьюэлл Маккларен, Хьюго Винсент Мартинес. 11 января 2012 года.

Он спрашивает помощника консула, насколько законен этот документ. Будет ли он признаваться в США. Следует ответ: да, безусловно.

При прощании они обмениваются рукопожатием. У дона Бэнквелла от шампанского раскраснелось лицо, он растроган почти до слез. Прекрасная Маргарита отведет его обратно в консульство и сварит ему крепкий кофе, чтобы он протрезвел. Gracias! Храни вас Бог.

После празднования с шампанским Джессалин покупает открытки в вестибюле отеля. Она незамедлительно напишет всем детям. Не собирается никого обманывать.

Каждому – отдельная открытка. С одинаковым текстом:

Сегодня мы с Хьюго расписались в американском консульстве в Гуаякиле, Эквадор. Порадуйтесь за нас!

О чем они забыли? До Хьюго вдруг дошло.

– Нам нужен брачный контракт. Ты слишком доверчива, дорогая.

Он так шутит? У Хьюго оригинальное чувство юмора. Но нет, он серьезен. Джессалин отвечает нервным смешком. Но Хьюго настаивает:

– Это первое, о чем спросят твои дети. Особенно старшие, подозревающие меня во всех грехах.

Она пытается протестовать, но сбивается и только слабо возражает:

– Но ведь поздно… мы уже поженились.

Нет, не поздно. Брачный контракт, заключенный после регистрации, имеет не меньшую законную силу, чем составленный до. И дата будет та же – 11 января 2012 года.

Надо вернуться в консульство, пока оно еще не закрылось, и воспользоваться услугами секретаря-машинистки и нотариуса. Уже не обязательно иметь дело с доном Бэнквеллом и дипломатическим персоналом, достаточно обратиться к благожелательной эквадорской девушке за стойкой; девушка сразу узнает молодоженов и все организует за небольшую плату.

Джессалин перспектива такого контракта сильно смущает. Но Хьюго уверяет ее в том, что он выгоден обеим сторонам: в случае развода она не сможет претендовать на его дом как на совместную собственность и движимое имущество, как и он на ее.

Все-таки он ее разыгрывает. Этот (неуклюжий) юмор Хьюго зиждется на том, что его дом стоит гораздо меньше, чем ее, хотя Джессалин в этом уже не так уверена. А уж его фотографии должны стоить целое состояние!

Наконец до нее доходит: Хьюго хочет доказать не ей, а ее семье, что он не охотился за ее деньгами.

Ни за ее особняком на Олд-Фарм-роуд. Ни за ее акциями в фирме «Маккларен инкорпорейтед». Одним словом, ни за каким богатством, которое ей завещал покойный супруг через траст и всякие инвестиции.

И она соглашается. Какой вред от брачного контракта? Да никакого.

В сущности, Хьюго говорит о том, что их предыдущая жизнь отделяется от нового супруга/новой супруги. И он/она не могут наложить руку на чужую собственность, если только впоследствии эти условия не будут переписаны.

Джессалин может переписать завещание и сделать Хьюго основным наследником. Он может переписать свое завещание. От подобных мыслей ее передергивает. Завещание Уайти! Близкая к кататонии от скорби, она впустую перерыла ящики его стола, давясь от слез. А позже Том обнаружил документ в считаные минуты, в том же ящике, аккуратно подколотый скрепками и вложенный в специальную папку.

Хьюго надиктовывает текст брачного контракта, суровый в своей простоте, менее страницы, а секретарша его печатает. Нотариус потом поставит печать.

– Сеньора? Пожалуйста, подпишите.

Джессалин подчиняется. Все очень формально и «юридически правильно», как положено, но сами финансовые вопросы и разговоры вокруг них губительны для души, и настроение у нее в этот счастливый день несколько подпорчено.

Выйдя из консульства, Джессалин с неожиданной горячностью говорит Хьюго, что они должны вместе прожить долгую жизнь и умереть в один день, чтобы никому не пришлось иметь дело с чужой собственностью.

Хьюго смеется, несколько огорошенный этим признанием:

– Дорогая, зачем ты думаешь о таких мрачных вещах? На тебя это не похоже.

– Но я всегда думаю о таких вещах, – уточняет она, беря его под руку. – Ты, кажется, меня совсем не знаешь.

Следующим утром в хорошо проветриваемом белоснежном номере с видом на Тихий океан Хьюго заплетает ей косу.

– Впервые, дорогая, в качестве мужа.

Расчесывает ее седые волосы до плеч, разделяет на пробор посередине и начинает тщательно заплетать пряди. Он поглощен этим процессом, почти в трансе. А она, уткнувшись лбом ему в плечо, так обезволена и растрогана, что не в силах говорить. Даже если Хьюго слишком сильно натягивает волосы, она не выказывает боли.

– Mi hermosa esposa[53], которую я так люблю.

– Мой дорогой супруг, которого я так люблю.

А про себя она думает: мы не выживем. Сейчас по этому белому потолку пойдут трещины, и он обрушится нам на голову. Землетрясение. В Гуаякиле бывают землетрясения?

Или что-то ужасное случится с ними по дороге в аэропорт. Или во время перелета на запад, в сторону Национального парка на Галапагосах, семьсот миль над океаном. Мрачные мысли ее не отпускают.

После посадки на острове Балтра вместе с другими «эко-пассажирами» они поднимаются на борт «Эсмеральды», белоснежного круизного теплохода, перевозящего сотню пассажиров.

Восемь дней на Галапагосах! Приключение всей жизни.

Джессалин неделями изучала принесенные им книжки: «Галапагосы: очарованные острова» и «Галапагосы: вымирающие виды». Но она оказалась не готова к этой девственной красоте и физическим нагрузкам. Ее пугают качающиеся на волнах лодочки, каждое утро доставляющие туристов с «Эсмеральды» на острова в заливе Чирики, да еще эти «мокрые» высадки, когда приходится прыгать с лодки в прибрежную воду.

Она чуть не вывернула лодыжку, спрыгнув на усеянный камнями пляж.

Ай! Она испытала шок, непривычная к таким физическим нагрузкам.

Хьюго, увлеченный пейзажными съемками, уже успел уйти вперед, так что ей на помощь приходит какой-то американский турист.

Мэм? Вы в порядке?

Да, спасибо. Все хорошо.

Лодыжку не растянули? Вы уверены?

О да. Абсолютно уверена.

На ней громоздкий оранжевый спасательный жилет, белая рубашка с длинным рукавом от москитов, шорты хаки до колен и прорезиненные туристские сандалии, как грузила на ногах. Темные очки и широкополая соломенная шляпа, без которой под этим слепящим тропическим солнцем она превратилась бы в беспомощного моллюска. Практичная коса гарантирует, что волосы не будут мельтешить перед глазами на ветру. За спиной рюкзак. Хьюго настаивает на том, чтобы во время экскурсий по островам она носила с собой бутылку с водой, так же как он носит свою.

Хьюго по-своему, ласково ее отчитывает, подергивая за косу.

– Не забывай постоянно пить воду, mi esposa[54]. Не могу же я за тобой постоянно присматривать.

Каждое утро они просыпаются рано в своей маленькой спартанской каюте. Джессалин поднимает жалюзи и смотрит через иллюминатор на темные воды, которые вскоре вспыхнут отраженным светом и приобретут невероятные оттенки. Теплоход постоянно раскачивается, теряет равновесие. Джессалин принимает таблетки от морской болезни, и они, кажется, помогают. Завтракает она без всякого аппетита, поэтому на нее производит впечатление то, как Хьюго набрасывается на еду.

Ее сердце исполняется нежностью к мужчине, чья рука ищет ее во сне. Он кладет на нее свою тяжелую руку, словно защищая. Спит он глубоко, звучно дыша, тогда как легкий сон Джессалин похож на пену, качающуюся на волне, и она готова проснуться в любую секунду.

Хьюго утыкается лицом в ее шею. Он называет ее дорогой, дражайшей. А также mi amada esposa – моей любимой женой. Интересно, понимает ли он в глубоком сне, кто лежит с ним рядом, не принимает ли он ее за других женщин, как мог бы принять себя за юного двойника.

Ты как сквозь сито проходишь через себя, когда у тебя есть ближний. Хватаешь его за руки, а они становятся прозрачными, растворяются от твоего прикосновения. Ты кричишь: Постой! Не оставляй меня! Я не могу без тебя жить! Но через секунду его уже нет, и ты остаешься одна.

Их каюту никто не убирает. Джессалин, не терпящая беспорядка, сама заправляет койку, а разбросанную одежду мужа приспосабливает на столике. Мокрые полотенца развешивает в ванной размером с телефонную будку, на узенькой решетке, кое-как спрятанной за створками из прозрачного пластика. Она очищает раковину с помощью использованных салфеток и протирает зеркало, которое Хьюго постоянно забрызгивает. Вот тебе и оборотная сторона близости. В минуты слабости Джессалин спрашивает себя: Ну и зачем ты снова вышла замуж? Чем плохо тебе было одной?

В каюте они постоянно сталкиваются лбами. Хьюго смеется:

– Дорогая, я думал, что ты там, а ты, оказывается, здесь!

На что следует ответ:

– Ты уверен, что у тебя нет двойника? Только развернусь, как передо мной ты.

День и ночь качка. Кажется, только прекратилась, и вот опять, вверх-вниз. Меняются только мощь и ритм, в каком-то смысле это убаюкивает.

Хьюго не обращает внимания даже на сильную качку, а Джессалин реагирует на любую.

Приключение! Вот к чему пришла моя жизнь.

Но я счастлива. Я ожила.

Каждое утро пассажиры спускаются с корабля в прыгающие на волнах лодки, названные в честь галапагосских существ: «Морской лев», «Морская черепаха», «Дельфин», «Игуана», «Фрегат»[55], «Альбатрос», «Пеликан», «Баклан», «Обезьяна-ревун», «Олуша». Пассажиры выстраиваются в очередь, как дети в лагере или как заключенные в тюрьме, чтобы получить спасательные жилеты и стеки. Лодки подпрыгивают, болтаются туда-сюда точно пьяные. Бурлящий океан заслоняет от тебя небо. Пассажиры отчаянно цепляются за борта побелевшими от напряжения руками, стараясь не выдавать смертельный страх. Джессалин пытается смеяться, хотя у нее перехватывает дыхание. Она себя успокаивает, что ей ничего не грозит, Хьюго не привез бы ее в место, сопряженное с серьезной опасностью. Слишком он ее любит.

Гид показывает пальцем: плавники! Пассажиры устремляют взгляды на черные плавники, бороздящие волны.

Акулы. Может, детеныши.

Люди снимают их на камеры и телефоны.

Бывают ли на Галапагосах во время таких экспедиций фатальные инциденты? – спрашивает у гида один из настойчивых пассажиров. Смуглый гид лет сорока, кажущийся наполовину индийцем, наполовину азиатом, отвечает с вежливой улыбкой, что инциденты случаются, но нет, не фатальные, если туристы соблюдают правила.

Нет. Если.

Двусмысленный ответ, полагает Джессалин. Но остальные, кажется, так не считают. Они услышали только слово «нет».

Хищник – жертва, выживание – вымирание.

На Галапагосах это четко разделено. Ты или хищник, или жертва. Если не выживешь, то вымрешь. Ты лишен того, что в других местах называют «свободой воли», тобой руководит инстинкт или генетическая память.

Ты выживаешь за счет вымерших. На какое-то время.

Эти острова воистину памятники смерти. Тела животных валяются тут и там, и никто из работников парка их не убирает. Пейзаж украшен костями. В ветвях деревьев застряли скелеты птиц, остатки крыльев. Если приглядеться к каменистым отмелям, то увидишь разлагающиеся останки морских львов и морских котиков, черепах, игуан, куликов. Ветер разносит запахи гнилья, смешанные с морской свежестью.

Джессалин порой приходит в ужас: И в таком месте мы проводим наш медовый месяц!

Но каждое утро она оживлена, полна надежд. Какой рассвет! Каждое утро новый остров, не похожий на предыдущий.

Она вдруг вспоминает о Мэкки, одноглазом диком коте. Здесь бы он выжил, это место для хищников.

Она скучает по Мэкки и по дому. Порочная ностальгия по одиноким ночам, когда ее, вдову, утешал только дикий кот, мурлыкавший в своем домике в изножье кровати и смывавший засохшую кровь с усов после того, как он полакомился каким-то мелким созданием. Но в этом Джессалин не смеет признаться никому, тем более ее дорогому Хьюго.

Воспоминание вызвало у нее улыбку. Но она тут же спохватилась: О чем ты только думаешь!

– Прыгай, дорогая. Или тебе нужна помощь?

На Хьюго это не похоже. Обычно он ее поощряет самой разбираться в трудных обстоятельствах. Он твердо верит в эмансипацию – освобождение от ловушек: женских слабостей и зависимости от мужчин.

– Спасибо, Хьюго. Я справлюсь.

Не факт, но «я справлюсь» добавляет толику удовлетворения в этом не самом гостеприимном месте.

Джессалин и Хьюго приписали к лодке «Фрегат», которая одной из первых должна отплыть от «Эсмеральды». В утренний час, когда еще висит туман и тропическое солнце только начинает пробиваться сквозь слоистые облака. И ветер, куда же без него.

В лодке шестнадцать пассажиров. Гид, назвавшийся Эктором (фамилию Джессалин не расслышала), уже девятнадцать лет водит гостей по Национальному парку.

Эктор, немногословный, но дружелюбный и вежливый, чем-то напоминает военного в униформе защитного цвета: рубашка с длинными рукавами, шорты до колен, туристские ботинки. Он рассказывает группе о своем происхождении. Он выходец из индейцев племени куна, живущих на архипелаге Куна-Яла, получил степень по эволюционной биологии в Университете Эквадора, особо интересуется экологией растительных сообществ на островах.

Из прочитанных книг Джессалин знает, что их гид должен быть потомком тех, кто пережил массовую резню. В высшей степени отталкивающая история об испанских конкистадорах, которые в шестнадцатом веке грабили континент, получивший название Латинская Америка, истребляли коренные племена во славу римско-католической религии. И вот теперь – ирония судьбы: их гид – потомок тех, кто пережил страшный геноцид.

Интересно, рассматривает ли себя Эктор с этой точки зрения? И что он думает о прибывших белых американцах?

Восьмидневная поездка на Галапагосские острова – недешевое удовольствие. Хьюго все оплатил сам, несмотря на возражения Джессалин. А ее старшие дети, скорее всего, уверены в том, что бóльшую часть путешествия, если не все, оплатила она.

Эктор рассказывает им об уязвимости экосистем: то, что вчера казалось незыблемым и постоянным, завтра кардинально изменится. Завезите на Галапагосы новые виды животных, насекомых или растений, и результаты могут оказаться катастрофическими. Стоит только повредить растительное сообщество, как это поставит под угрозу мир насекомых, что в свою очередь пагубно отразится на существах (вроде лавовых ящериц), которые питаются насекомыми. Лишь недавно начальство сумело избавить парк от таких инородных видов, как коты, крысы и козы, что обошлось в миллионы долларов. Европейские моряки завезли этих животных на Галапагосские острова в девятнадцатом веке, и они страшно размножились, угрожая существованию коренных видов – гигантских черепах, пингвинов, тропических птиц.

Но как вы избавились от котов, крыс и коз? – спросил недоумевающий турист.

Если вас интересуют детали, сказал Эктор, то ответ содержится в ваших путеводителях. Были использованы по возможности гуманные методы.

При этом окружающая среда безжалостна. В среднем за четыре-семь лет на архипелаге погибает от голода шестьдесят процентов местных видов, несмотря на богатую питательными веществами тихоокеанскую природу.

А из всех видов, проживавших на Галапагосских островах, девяносто процентов вымерли.

Джессалин в шоке от такой статистики. Шестьдесят… девяносто процентов? В это трудно поверить.

Она никогда не была религиозным человеком. Ее семья верила в абстрактного и всеблагого христианского «Бога», который никоим образом не вмешивается в повседневную жизнь. Вопросы, связанные с «сотворением мира», не занимали ее ум, но сейчас, сидя в раскачивающейся лодке, которая приближается к каменистому берегу, и слушая спокойный рассказ гида-индейца, она понимает, до чего абсурдными и жалкими выглядят попытки людей нафантазировать себе особую судьбу, обещающую бессмертие для истинно верующих, исключительно для них.

Твое существование ничтожно. Твои печали, радости, любовь и неспособность к любви – все это так мало значит.

В этом краю, где самоубийство – перебор, глупая шутка.

Сидящий рядом Хьюго настраивает линзы в камере, чему мешает скачущая на волнах шлюпка.

Джессалин целует своего мужчину в морщинистую щеку. Прижимается к нему, такому теплому. Спрашивает, чтó для него Галапагосы. Они тебя подавляют или вдохновляют?

– Подавляют, – говорит он после паузы. – И вдохновляют.

Считает ли он жизнь абсолютно несущественной, какой она представляется здесь?

И снова он отвечает не сразу. Он возится с камерой, и вопросы его отвлекают.

– Да или нет?

– Нет. Хотя и да.

Он смотрит в видоискатель. Что-то поправляет. Видоискатель подает все важное в правильном масштабе.

– Сеньора, будьте осторожны.

Что это? Встревоженная Джессалин делает шаг назад.

Она чуть не наступила на миниатюрного дракона. Его матово поблескивающие чешуйки совершенно сливаются с обызвествленной лавой.

Туристы снимают на камеру этих крупных медлительных ящериц – игуан. Нетерпеливый длинноногий Хьюго куда-то усвистал. Полуденное солнце печет вовсю. Они высадились на вулканический остров с чахлой растительностью, где обитают игуаны, ящерки и медленно ковыляющие красные крабы. На скалах, нависающих над песчаной отмелью, просматриваются пернатые: голубоногие олуши, бакланы, чайки и пеликаны.

Удивительный ландшафт. Холмы, напоминающие скульптуры, обызвествленная лава, похожая на свернутые кишки цвета угля. На первый взгляд остров кажется мертвым, но, приглядевшись, ты замечаешь почти незаметных игуан, сливающихся с грудами камней.

Сколько их тут! Сотни, тысячи? Джессалин становится жутко.

Доисторические существа, большие и маленькие, заполонили всю территорию. Они греются под январским солнцем, не обращая никакого внимания на ползущих по ним ящерок и крабов. Их шарнирные пасти полураскрыты, язычки мелькают, как оголенные нервы. Плотные тела в чешуйчатой броне. Самые крупные размером с джек-рассел-терьера. Они существуют уже сотни тысяч лет и, вероятно, переживут гомо сапиенс, говорит Эктор. Их брачный ритуал, похоже, вызывает у него некоторую озадаченность. Он проводит ладонью перед глазами игуаны, на которую едва не наступила Джессалин… никакой реакции.

Рудиментарное сознание оживает только в минуты сексуального влечения или схватки с себе подобной. Игуаны кажутся ручными, но так их называть было бы неправильно.

– Они так себя ведут, потому что у них отсутствует генетическая память о людях-хищниках.

Эктор объясняет, что, в отличие от гигантских черепах, быстро втягивающих головы в панцирь при приближении человека, остальные обитатели Галапагосов – морские львы, пингвины, кулики, пеликаны – безразличны к людским хищникам.

Джессалин интересуется, существует ли у человека генетическая память о людях-хищниках. Эктор разражается лающим смехом:

– Ну конечно, сеньора. Это встроено в наш мозг – так называемая ксенофобия. У неандертальцев данный инстинкт отсутствовал, и гомо сапиенс их изничтожил.

Даже так? Или неандертальцы вымерли по другим причинам? Об этом Джессалин помнит смутно, тогда она была первокурсницей, увлеченной естествознанием, а также поэзией и философией, ох, давно это было (память превратилась в окаменелые останки), еще до того, как любовь, брак и материнство обвили ее своими уютными, умиротворяющими кольцами.

Что за необыкновенный мир эти Галапагосы! Сродни Зазеркалью, куда попадает маленькая Алиса: по лесу разгуливают безымянные существа, вроде фавнов, не подозревающих, что люди могут оказаться их врагами.

Кто-то в группе спрашивает гида, следует ли считать человека главным хищником. Ответ: это не так, в биологическом смысле гомо сапиенс является существом всеядным, а не плотоядным, то есть способен при необходимости обойтись без мяса.

А не в биологическом смысле?

– Гомо сапиенс агрессивен. Воинствен. В этом смысле – да, хищник.

И добавляет уже как собственное причудливое мнение, а не как утверждение сотрудника галапагосского Национального парка:

– Но человек всегда глядит вверх. Только вверх.

Джессалин, несколько подавленную окружающей средой, это замечание порадовало. Само слово «вверх» в этом голом месте окрыляло.

Впрочем, называть Галапагосы голым местом было бы невежественно и близоруко.

Здесь кипит жизнь. В бурлящих темных водах кишат мириады микроскопических существ. Среди наземной лавы снуют ящерицы и красные крабы.

Куда ни глянь, птицы расправляют крылья, выискивая добычу.

Жизнь – это аппетит.

Но можно ли считать аппетит жизнью?

Где Хьюго? Джессалин успела соскучиться по мужу-фотографу. Опытный походник, он, как и еще парочка таких же туристов, не держится рядом с гидом. Как, впрочем, и с женой. Его раздражает медлительность группы и зачастую глупые вопросы, задаваемые гиду.

Есть семьи с маленькими детьми. Все с жадностью фотографируют, и гиду приходится им напоминать, чтобы они не удалялись от тропы и не подходили слишком близко к разной живности.

Джессалин, прикрыв глаза ладонью, смотрит вдаль. Хьюго ушел вверх по крутой тропе и пропал из виду. (Уходить далеко не советую, предупредил Эктор. Держитесь в поле моего зрения.) Она-то наивно думала, что на Галапагосах они с Хьюго будут проводить время вместе, ходить, держась за руки… как бы не так.

Достаточно времени вместе они проводят в тесной каюте, и в лодке Хьюго сидит с ней рядом, но стоит только высадиться на очередном острове, как Хьюго и еще кое-кто из мужчин за компанию готовы сразу куда-то рвануть, и Эктор даже не пытается их остановить, опасаясь бунта.

Эктор с уважением относится к Хьюго. Между ними существует некая связь, недоступная белым американцам. При желании эти двое могли бы общаться на беглом испанском. Для мужчины его возраста Хьюго очень спортивен: плечи, руки и ноги – сплошные мышцы. Он всю жизнь ходил в походы, энергия из него бьет ключом. У него не сбивается дыхание, он почти никогда не опирается на стек. А уж фотографирование возбуждает его в такой же степени, в какой кружащего ястреба возбуждает жертва на земле – он должен до нее добраться!

Но Джессалин знает, как на Хьюго вдруг накатывает усталость и он засыпает в ее объятьях в считаные секунды, как младенец, проваливается в глубокий сон. Зато просыпается полный энергии, можно сказать, заряженный собой.

Она улыбается, подумав о муже с сексуальной точки зрения. Как легко возбуждается и как просто его удовлетворить.

И как же он счастлив в этом заброшенном месте! Его мечта – проснуться пораньше, выйти на палубу и снимать окутанный туманом океан и постепенно светлеющее небо. Или взобраться на самую высокую, никому не доступную вершину на острове и фотографировать окрестности.

Да, она может сердиться на мужа, но она им гордится. Любить его легче легкого, но она в него не влюблена. Как ей кажется.

Или влюблена? После брачной церемонии в консульстве.

Уайти уже не занимает в ее жизни столько места, сколько занимает Хьюго Мартинес. Если Уайти – заходящее солнце, то Хьюго – взошедшая полная сияющая луна.

Где бы я была без него?

Кем бы я была без его любви?

А главное, кого тогда любить ей? В ней просыпается нежность, словно это сама жизнь. Пока Джессалин жива, она должна кого-то любить, о ком-то заботиться.

Она уважает женщин, живущих в одиночестве, отказавшихся от влечения к другому. Но себя она не считает такой сильной, не хочет выступать в роли отважной вдовы.

Хьюго ее заставил заняться собственным телом. Женщина должна быть в отличной форме. Как мужчина и даже лучше, потому что в какой-то момент она возьмет его под свое крыло. (Шутка.) Твоя душа – не сахарная вата, готовая растаять от первых капель, а прочная и роскошная, как шелк, распалялся он. А вот Уайти не любил ничем нагружать жену: копать в саду или тащить тяжелое кресло. Стройная жена-красавица не должна отдуваться после перенапряжения. Он и сам не оттаскивал тяжелые ветви, попадавшие на их лужайку. «Для этого мы приглашаем рабочих, – говорил он. – И хорошо им за это платим. Вот почему у нас больше денег, чем у них; чтобы денежки перекочевывали в их карманы».

Наверно, он так шутил. Хотя теперь его слова не казались ей такими уж смешными.

Пингвины, кулики, чайки. Непрерывный галдеж. Камни заляпаны белым птичьим пометом. В небе движуха. Пернатые носятся туда-сюда, ныряют в воду за добычей. Охота за едой, за потреблением. Жизнь порождает жизнь. Повод то ли для расстройства, то ли для радости и уж точно для размышлений.

Джессалин вспоминает: Жизнь – это комедия для мыслящих и трагедия для чувствующих. Но с годами комедия уступает место трагедии. А трагедия уходит в забвение.

Эктор уводит группу в другом направлении. Джессалин старается не думать о дорогом Хьюго, отсутствующем уже больше получаса. Внимание ее переключается на чудны́х, как будто ручных, пингвинов и голубоногих олуш, кормящих своих шумных детенышей на скалах, покрытых белым пометом. А также на бакланов, с трудом таскающих свои отяжелевшие тела.

Птицы красивые. Ветер ворошит перышки. Кто-то спит на одной ноге, изящно подтянув другую к брюшку. Такие мирные, глаза закрыты.

Накануне они гуляли по острову, где живут морские львы с потомством. Хотя скорее похожи на моржей, только поменьше, толстые, неуклюжие, с большими черными глазами, почти человеческими. Стая орущих, стонущих и фыркающих морских котиков. Кто-то при этом спал. Детеныши кормились. А между покрытых лишайником валунами огромная разлагающаяся туша присматривала за живыми котиками в бухте, как такое подзадержавшееся божество.

Так выразился Хьюго: подзадержавшееся божество. Он присел на корточки, чтобы поснимать труп на фоне резвящихся котиков, никак не реагирующих на смерть сородича.

Джессалин отошла подальше от этого отталкивающего запаха гниющей плоти. А для фотографа все служит материалом. Молодняк, покойник. Красота, распад. Красота распада. Джессалин в задумчивости наблюдала издали за своим новым мужем.

Вспоминала, как в начале их знакомства она была для него не более чем фигурой в общей композиции – вдовой.

И эта фигура под названием «Безымянная вдова», позже размноженная для продажи, ее переживет.

Как и фотографа.

Эктор рассказывает туристам о растительности на острове, о контактах морских котиков с растениями, как вдруг обрушивается тропический ливень. Джессалин и остальные сбиваются в кучу под разросшимся деревом. Небеса расстреливают землю барабанной дробью.

К счастью, Хьюго заставил Джессалин надевать во время экскурсий плащ – легкий, полиэтиленовый, с капюшоном. Дело нехитрое, натянуть капюшон и переждать дождь.

От мокрых блестящих скал и валунов поднимается пар. Крики куликов стали еще пронзительнее. В ноздри бьет запах свежего птичьего помета.

Игуаны даже не пошевелились, их броня посверкивает в возвращающихся лучах слепящего солнца.

Где-то неподалеку Хьюго сейчас снимает на камеру. Фотографии будут (Джессалин не сомневается) прекрасные, ошеломительные. При этом в его доме на Кайюга-роуд сотни, если не тысячи не менее прекрасных фотографий до сих пор даже не собраны в папках и тем более не обрамлены. А сколько еще оцифрованных фоток в студии, в домашнем компьютере, подсоединенном к современному принтеру, но по сей день не отпечатанных! Я отстал на годы (Хьюго это говорит с комической гримасой отчаяния). Он когда-нибудь наверстает упущенное?

Джессалин пугает неожиданное приглашение гида: всем садиться в лодку, «Фрегат» отправляется на другой остров. Здесь все работает как по часам: одна шлюпка приходит, вторая уходит. Джессалин срочно отправляется на поиски мужа, которого не видела уже битый час. По пути спрашивает людей, встречался ли им «высокий пожилой мужчина с усами и камерой в руках». Старается не выказывать тревоги.

Хьюго будет раздосадован или смущен, если узнает, что обеспокоенная жена его разыскивала.

Ей отвечают расплывчато, что он где-то там наверху. Кажется, латиноамериканец?

На лицах плохо скрываемое удивление, что совершенно седая белая американка составляет пару с латиносом.

Джессалин взбирается по крутой каменистой тропе. Боится подвернуть лодыжку в самое неподходящее время. Воздух такой влажный, что трудно дышать.

В Кито воздух был разреженный. А здесь, на уровне моря, он слишком насыщенный.

Она находит Хьюго на самом верху. Он сидит на валуне и прикладывает к кровоточащему колену салфетки, позаимствованные у другого туриста. Завидев жену, он заверяет ее с улыбкой, что у него все в порядке; ну упал, зато все кости целы, даже успел отдохнуть и готов спускаться. Вид яркой крови вызывает у нее головокружение.

Молодой турист, оставшийся вместе с Хьюго, предлагает помочь ему подняться, но тот с благодарностью отказывается. Ну конечно, у него же все в порядке.

Джессалин опускается на корточки и осматривает больное колено. Похоже, он сильно приложился: колено распухло и посинело. Не дай бог вывихнул или сломал! Хьюго повторяет, что ничего серьезного, он просто отдыхал перед спуском.

Но она же видит: он сильно расстроен, хотя изображает спокойствие и даже некоторое удивление.

К великому смущению Хьюго, гид-индеец последовал за Джессалин. Эктор мягко, но твердо предлагает свою помощь. Шлюпка скоро должна отчалить, и они не могут оставить его на острове одного.

Хьюго извиняется, лицо красное, смущенное. Ему ужасно неловко, что его застали в таком состоянии. Он был бы рад отказаться от помощи, но в одиночку ему никак не спуститься. Задержав дыхание, он встает, а Эктор и Джессалин подхватывают его с двух сторон. До чего горячий, рубашка промокла от пота! Обычно такой шустрый, а сейчас пошатывается, ступает неуверенно. Ступив на правую ногу, кривится от боли. Чтобы не заплакать, Джессалин прикусывает нижнюю губу.

Если она сейчас расплачется, то уже не сможет остановиться.

Снизу примчался помощник гида. Пассажиры наблюдают за тем, как несчастный Хьюго ковыляет, опираясь на жену и Эктора.

Высокий усатый красавец с камерой! До сих пор в шлюпке он держался непринужденно, как бывалый турист, не боящийся волн и снующих вокруг акул.

И сейчас, побагровевший, тяжело дышащий, он настаивает на том, что сам заберется в лодку, что и делает с помощью стека, стараясь держаться прямо и не нагружать больное колено.

Эктор благоразумно держит дистанцию. Ему неоднократно приходилось сталкиваться с богатыми туристами из Северной Америки, которые только злились, если он оказывал им помощь. Они предпочитали опираться на своих жен – в эти минуты они их, быть может, презирают, но потом уж как-нибудь простят.

В лодке Хьюго немного отпускает. Он даже пытается шутить с другими пассажирами: такой вот неуклюжий, под ним поехал камень, глупейшая оплошность для бывалого туриста. Хоть камера уцелела, и на том спасибо.

Сердце Джессалин переполняет сострадание к мужу, опытному (стареющему?) походнику, который попал в передрягу, да еще при свидетелях, а сейчас куражится. Из наплечной сумки она достает салфетки и промокает свежие разрезы под коленом – кровь все еще сочится, но уже не так обильно.

Струйка сбежала вниз по ноге, поблескивая среди густых черных волос, и даже попала в прорезиненные сандалии.

Бедный Хьюго! Она была бы рада его обнять, поплакать у него на плече, но он бы пришел в ужас от подобной публичной демонстрации, поэтому она всячески сдерживает эмоции.

Шлюпка высадит Эктора с туристами на острове Пуэрто-Айора и отвезет пострадавшего на «Эсмеральду», где его осмотрит судовой врач. Хьюго недоумевает: все произошло мгновенно! Из-под ноги выскочил камень, и он, потеряв равновесие, упал, думая только о том, чтобы не разбить камеру… Я понимаю, прошептала Джессалин, держа его за руку, как подростка. (Какого подростка? Дерзкого, нахального Тома, кого ж еще.) Хьюго хотя и разочарован тем, что испортил им день отдыха, но рад снова быть на корабле – в нынешнем состоянии ему не до похода.

На борту Хьюго совершает над собой усилие, проявляя добродушие и стоицизм. Он позволяет врачу стерилизовать и перебинтовать неглубокие раны, позволяет жене хлопотать над ним и целовать. Она уверяет его вслед за другими в том, что в инциденте не было его вины – камни скользкие после дождя, а тропа обрывистая. А еще в том, что она его любит, он сделал ее очень счастливой.

После болеутоляющих таблеток он засыпает в полутемной каюте. Похрапывает, неровно дышит. Джессалин сидит на краю жесткой койки, держа его за руку; их пальцы сплетены, о чем он не догадывается. Парные обручальные кольца подтверждают нерасторжимую связь. Они не бросят друг друга на вулканическом острове в Тихом океане.

Эквадорские серебряные колечки элегантны в своей простоте. Ей оно немного великовато, а у него сидит плотно. Она не удивилась бы, обнаружив у него в ящике письменного стола еще парочку колец.

Тактично ли ей носить старые кольца на правой руке? Кто-то наверняка заметит и сухо прокомментирует. Но они ей слишком дороги, чтобы убрать подальше. Старое обручальное кольцо с квадратным бриллиантиком ей купил Уайти, когда она была намного моложе, чем сейчас их младший сын…

Вторую потерю она не переживет. Хьюго всего лишь поранил колено, ничего серьезного (как сказал врач), но Джессалин в стрессе. Сердце стучит неровно, как это было, когда она узнала, что Уайти госпитализировали с подозрением на инсульт.

Если с Хьюго что-нибудь случится, она наглотается таблеток. Когда умер Уайти, она этого не сделала из трусости и от растерянности.

Уайти она не спасла. Позволила ему умереть. Это не должно повториться.

Этот мужчина ей так дорог, что кажется, будто обнажилась грудная клетка. Последний раз столь уязвимой она себя ощущала, когда дети были грудными. Такие ранимые! Родничок на голове – ужас! Ее посещали жуткие фантазии: вот сейчас новорожденный упадет, ударится этим самым мягким местом и тонкие косточки разойдутся… Родничок. Само это словечко приводило ее в трепет, страшно вспомнить.

Но младенцы, слава богу, так не падали. Позже бывали всякие падения, но без роковых последствий. В общем, с учетом уязвимости новорожденных все обошлось. Даже Вирджил, чаще других попадавший в разные ЧП, серьезно себя не покалечил. И мать со временем забыла о своих страхах. Благословенная забывчивость, стирающая страхи, способные нас превратить в калек.

Красотища! Тропическое солнце цвета киновари опускается за горизонт, кажущийся бесконечно далеким.

На первый план выходят светящиеся облачка, такая скульптурная композиция. Это напоминает наши первые сновидения, когда мы лежим с закрытыми глазами словно загипнотизированные.

После падения Хьюго стал непривычно тихим. Смущенный, грустный. Пытается над собой шутить – уязвленная гордость мачо. Мачо-латиноса.

Поспав два часа (беспокойно, в поту), он затем отправился в судовую библиотеку. (Разумеется, в сопровождении жены.) Дыхание стало громче. Припадая на стек, он морщится, но при этом утверждает, что боль уменьшилась. Под коленом зловещая гематома размером с теннисный мяч, которую он то и дело трогает или поглаживает.

Судовой врач вполне уверен, что никаких переломов нет. Окончательную ясность внесут рентгеновские снимки, которые Хьюго сделает в медицинском центре, когда они покинут Галапагосы и вернутся в цивилизацию. А до тех пор следует не нагружать больную ногу и ходить с тростью, точнее, с двумя.

Не «трость», а стек для ходьбы, настаивает Хьюго. Есть разница!

– Предвестник будущего, – мрачно добавляет он.

Предвестник. Это верное слово? Джессалин сжимает руку мужа, давая ему понять, что он преувеличивает, все не так плохо, взбодрись!

Жена взбодрит приунывшего мужа. А муж взбодрит приунывшую жену.

(Нет, Джессалин твердо решила не унывать. Или хотя бы этого не показывать. Кому нужна унылая жена?)

После свадьбы они постоянно обсуждали, где будут жить, когда вернутся в Хэммонд. Хьюго твердо считает, что лучше всего купить новое жилье и продать (почему бы нет?) старые дома, начать совместную жизнь с нуля. В доме Джессалин на Олд-Фарм-роуд он всегда будет чувствовать себя гостем, не сможет по-настоящему расслабиться, а она не будет его воспринимать как мужа. Еще менее вероятно, что она переедет в ветхое здание на Кайюга-роуд с постоянно меняющимися жильцами и офисами Миссии освободителей. Правда, там находится студия Хьюго, которую он хотел бы сохранить.

Его можно понять. В этой студии он проработал не одно десятилетие, какой смысл от нее отказываться.

Джессалин пока не готова съезжать из дома. От одной этой мысли ее охватывает паника: Уайти не одобрил бы!

Все равно что бросить его одного. Хьюго понимает, что покойный муж остается хозяином дома, его призрак никогда оттуда не исчезнет. Поэтому ему трудно настаивать на своем.

Ее дом такой огромный, что там запросто могла бы жить вся семья вместе с матерью (и Хьюго). То есть им достаточно полдома. Часть первого этажа. В доме восемь или девять спален. Там можно поселить хотя бы одного несправедливо осужденного из тех, кого выпустили из заключения благодаря усилиям Освободителей. Идеальным вариантом была бы гостевая комната с выходом во двор… Когда Джессалин впервые заговаривает на эту тему с Хьюго, он одобряет ее идею, очень великодушно с ее стороны, но потом, подумав, добавляет:

– Твоим детям не понравится. Они никогда на это не пойдут.

Джессалин старается не обижаться. Твоим детям. Ему должно быть хорошо известно, что только трое старших относятся к нему с предубеждением, а двоим младшим он очень даже нравится, и они наверняка рады тому, что мать и Хьюго поженились.

– София и Вирджил не станут возражать. А Вирджил, может, даже захочет принять участие. Он наверняка симпатизирует Освободителям.

А какой была бы реакция Уайти? Удивление, шок, неодобрение, но со временем он бы проявил великодушие и милостиво согласился на то, что называл целесообразностью, политической или финансовой, – красивое словцо вместо привычного «да и черт с вами со всеми», – в общем, Уайти порадовался бы за жену и вдову, за свою милую скромницу Джессалин, которая так расширила границы собственного существования: отважилась лететь в далекие края, о каких он даже не помышлял, рискнула не киснуть и снова выйти замуж. Он бы за нее только порадовался, и его дух никуда из дому не исчез: Думай обо мне, Джессалин, только хорошее. Я старался быть на высоте, а если мне это не удавалось, то теперь самое время. Если ты меня любишь, запомни меня таким, каким я был.

В сумерках выкатилась новая луна оранжеватого цвета разрезанной дыни. Красота!

Полная луна сквозь пряжу медленно плывущих облаков, отбрасывающих люминесцентные тени. Трудно поверить, что это всего лишь отраженный свет, не имеющий собственного источника.

Они сдвинули шезлонги, дабы сидеть, держась за руки, и купаться в загадочным лунном свете. Между ними стояли на столике два бокала восхитительного темно-красного эквадорского вина.

Чтобы побыть наедине друг с другом, они незаметно поднялись на третью палубу. Есть места популярные, а есть совсем безлюдные. Это как раз такое место, притом что вид на закат потрясающий.

Многие собираются на носу корабля, где есть коктейль-бар и гитаристы играют зажигательную латиноамериканскую музыку. Другие оттягиваются внизу, в баре, примыкающем к огромной кают-компании, где постоянно ласкает ухо американская поп-рок-музыка.

Хьюго хочется побыть наедине с женой. Подальше от докучливых посторонних. Он взял два бокала, исходя из того, что если Джессалин свое вино не допьет, то оно, как обычно, достанется ему.

Джессалин то и дело разражается смехом, вино быстро ударило ей в голову. Как это мудро – выпить бокал после утомительного дня на Галапагосах.

Хьюго сильнее хромает, когда, как ему кажется, никто не видит. На третью палубу он поднимался, хватаясь за перила. А Джессалин делала вид, будто ничего не замечает.

Это все равно что когда-то она увидела Хьюго в онкологическом отделении. Или человека, похожего на него. Лучше не заметить.

Алкоголь делает Хьюго то задумчивым, то восторженным и склонным к шуткам.

Смешно, да? Во время медового месяца разбить колено всмятку!

Ну уж точно не всмятку.

Джессалин прыскает. Почему он так любит преувеличивать?

А вот в своих фотографиях Хьюго предстает куда более глубоким, чем в жизни.

Как художник он бесстрашен. Как человек… не всегда.

В кают-компании (каким-то образом) стало известно, что Джессалин и Хьюго новобрачные. (Он кому-то сказал? Уж точно не она.) Само слово новобрачные такое чуднóе, трогательное. Незнакомые люди встречают их ласковыми улыбками. Красивая смелая «пожилая» пара! Вот только теперь Хьюго, привыкший одеваться к ужину (белая расшитая рубашка с расстегнутым воротом, длинные рукава, запонки, иногда спортивный пиджак), прихрамывает. Ушибся во время пеших прогулок? Незнакомые люди проявляют участие.

Слишком быстро спускался по крутой тропке, объясняет он. Сам, черт меня дери, виноват. Свою вину надо признавать.

Хьюго постоянно меняет столики. Они ни за кем не закреплены, поэтому не обязательно сидеть в одной и той же компании. Это Джессалин предпочитает из вежливости вернуться к знакомым собеседникам, чтобы не задеть их чувств, вспоминая школьные годы, когда она садилась обедать за стол с не самыми популярными девочками, лишь бы их не обидеть. А вот Хьюго обескураживающе безразличен к чувствам других пассажиров, включая тех, с кем, казалось бы, успели сложиться хорошие отношения. Его философия заключается в том, что где-то рядом сидят люди поинтереснее и он должен их найти: среди пассажиров «Эсмеральды» есть биологи, специалисты по вымирающим видам и глобальному потеплению, ученые-исследователи, математики, университетские профессора и учителя средних школ, тинейджеры-вундеркинды, фотографы-любители, даже дрессировщик. Стильно одетый Хьюго Мартинес, с зачесанными назад волосами с проседью, пользуется популярностью на корабле, и рядом – Джессалин, его благообразная супруга.

Наступают сумерки. Палуба открытая, и ей становится зябко. Она накинула на плечи белую кружевную шаль, которую ей купил жених вместо свадебной фаты, но этим не согреешься.

В тропиках, когда солнце исчезает за горизонтом, что-то происходит с воздухом. Ты испытываешь интуитивную тревогу, глупую, безотчетную, видя покидающее тебя красное светило. И тут же налетает ветер, принося с собой прохладу.

Оживленный роскошным красным вином, Хьюго заговорил о Галапагосах, архипелаге чудес. Он всю жизнь мечтал сюда попасть. Хотел приехать с сыном, который умер. И все никак не получалось.

Веселье куда-то улетучилось. Хьюго – человек настроений. Она должна научиться принимать эти перемены, в том числе (как можно предположить) тоску, до сих пор не проявлявшуюся. Наверняка в его жизни были и другие потери, помимо смерти сына, но о них он предпочитает не рассказывать.

Экстраверт, проявляющий такой интерес к жизням других людей, Хьюго не слишком-то распространяется о своей собственной. Как-то Джессалин невзначай поинтересовалась его здоровьем.

Со мной все в порядке.

Правда?

Абсолютно. Разве я не выгляжу здоровяком? Для своего возраста. А ты, дорогая? С тобой все в порядке?

Поддразнивает ее. Провоцирует на смех.

Если бы она его спросила, приходил ли он тогда в больницу для переливания крови, он бы наверняка все обратил в шутку.

Джессалин, ты меня с кем-то спутала.

Но тебя, Хьюго, невозможно ни с кем спутать.

И все же. Ты меня с кем-то спутала, дорогая.

Если ты чем-то болен, скажи мне. Я хочу знать.

Я не болен. По крайней мере, сейчас. У меня ремиссия.

Ремиссия? Ты о чем?

Поцелуй меня!

Незадолго до Эквадора Джессалин заметила прозрачный пластырь у Хьюго на локтевом суставе. Он тогда пояснил: сегодня сдавал донорскую кровь в медицинском центре.

Вот как! И часто ты это делаешь?

Вместо ответа Хьюго сорвал пластырь. Виден след от укола, никакого воспаления. Он не любил допросов и предпочел не вдаваться в подробности.

Ну и Джессалин, конечно, умолчала о положительном (ошибочно) диагнозе маммографии. Если бы у нее обнаружили опухоль, она бы не стала рассказывать. В ее личной жизни много такого, о чем она ему не говорила. Например: Я не только твоя жена, но и чужая вдова. Замужняя вдова. Постарайся меня понять!

Он бы понял. Человек, почти доживший до шестидесяти, наверняка терял близких.

Чем ты старше, тем больше у тебя секретов. И тем меньше людей, с кем хочется поделиться. А зачем?

Жизнь коротка, а печаль бесконечна. Поцелуй меня!

Они держатся за руки, разглядывают луну. Облачка пролетают, как шальные мысли. Не успеваешь зафиксировать.

Вдова старается не думать о том, что они будут, должны быть наказаны за шальное счастье, ни капельки им не останется. Это была ошибка – махнуть в такую даль с мужчиной, которого я практически не знаю… а теперь он к тому же мой законный муж. Я никогда не вернусь домой. Меня похоронят в море, и я это заслужила. Остается принять свою судьбу, как ни ужасно быть поглощенной морскими чудищами.

Одна надежда на то, что ее бросят за борт уже мертвую.

Хьюго на нее тревожно посматривает.

– О чем ты думаешь, mi hermosa esposa? У тебя такое печальное лицо.

Джессалин натужно смеется. Она пытается все обратить в шутку:

– Я подумала: если кто-то умирает в море, его или ее опускают за борт? «Морское погребение» существует? Ведь пересылать мертвое тело отсюда в Северную Америку – это так дорого…

Хьюго встречает ее пассаж нервным смешком:

– Господи! Да кого тут будут бросать за борт? Это же не пиратская шхуна и не корабль с невольниками. Выше нос, дорогая!

Хьюго заметно испуган. Уайти тоже испугался бы. Джессалин уже сожалеет о сказанном.

– Ну конечно. Болтаю всякие глупости. Не слушай меня, Хьюго.

Они вместе смеются. Джессалин вспоминает, как ее дети дружно смеялись над дорогой и глупой мамочкой, сказавшей что-то невпопад.

Сумерки сгущаются. Ветерок вместе с прохладой принес запахи цветов.

Не слушай. Все, что я говорю, не имеет значения.

Все, что мы говорим, не имеет значения.

Их окружает бескрайнее пространство, заполненное гуляющими волнами. Иногда долетают брызги – океан как будто плюет им в лицо.

Что значат их крошечные жизни? Мудрость Галапагосов сводится к брутальному выживанию. На короткое время. А дальше – вымирание. Но есть и слабое утешение: люди так мало значат, но зато как крепко они держатся друг за друга.

Джессалин обещает. Она будет держать выше нос!

Ее седые заплетенные волосы ерошит сильный ветер, от которого слезятся глаза.

В кипящих бурных волнах яркая луна отражается, словно лик безумца. Есть что-то зачаровывающее в том, что ежесекундно этот светящийся лик распадается в пестрой зыби, образуя новые композиции, вроде птичьей стаи, прилетевшей и тут же пропавшей из виду. С каждым ударом сердца все меняется. Незыблема только теплая сильная мужская рука, сжимающая твою до боли.

Никогда ее не отпускай! Я тебя люблю.

Хьюго вдруг оживился. Над горизонтом, за которым несколько минут назад скрылось солнце, появилось нечто вроде крема после загара, такое матовое послезакатное пятно.

– Смотри! Вон там, видишь? Что это? Оптическая иллюзия?

– Д-да…

Джессалин не уверена, чтó там она разглядела. Пытается сморгнуть слезу.

На какой-то миг она (почти) запамятовала имя мужчины рядом, хотя помнит, что это ее муж. Их пальцы крепко сплелись, что вселяет уверенность на раскачивающемся корабле. Это твой любящий муж, он тебя обожает и будет защищать до последней минуты, и только тогда вы расцепите пальцы. А пока ты не спускаешь глаз с размытого пятна на горизонте – мерцающей надежды, подобной отражению луны на темной водной ряби.

Примечания

1

Свершившийся факт (лат.).

2

Отсылка к десятине израильтян, отчислению десятой доли дохода в пользу священников-левитов, которые были призваны отдавать ее Богу.

3

Отсылка к одноименному эссе американского писателя Амброза Бирса (1842–1913) «Философ-ворчун».

4

Уильям Блейк. Прорицание невинного. Перевод С. Маршака.

5

Уильям Блейк. Изречения невинности. Перевод Гоблина (псевдоним).

6

Ср.: «Если человек не шагает в ногу со своими спутниками, может быть, это оттого, что он слышит звуки иного марша?» (Г. Д. Торо. Уолден, или жизнь в лесу. Перевод З. Александрова).

7

Компьютерная литература.

8

Руб Голдберг (1883–1970) – американский карикатурист, рисовавший машины, которые сложным способом помогают человеку выполнять простейшие задачи: например, есть суп.

9

175 сантиметров.

10

Около 19 градусов по Цельсию.

11

Говорящая фамилия: Всадник.

12

Ред Баттонс (1919–2006) – американский комедийный актер, лауреат премии «Оскар».

13

Перебор (фр.).

14

Около 9 килограммов. – Примеч. ред.

15

67 килограммов.

16

Примерно 980 градусов по Цельсию.

17

Дело сделано (фр.).

18

Dutchtown (англ.) – голландское поселение.

19

105 килограммов.

20

Также известный как «Умирающий гладиатор» – сохранившаяся на Капитолии мраморная римская копия с пергамского оригинала (вероятно, бронзового), который был изготовлен по заказу царя Аттала I в память о его победе над кельтами-галатами.

21

Художник (фр.).

22

Морг (исп.).

23

Price (англ.) – цена.

24

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891) – американский антрепренер, известный своими мистификациями, хозяин цирка.

25

Время лечит любые раны (исп.).

26

Дружище (исп.).

27

Перевод Н. Фоминой.

28

Чертов ублюдок! (исп.)

29

Да ладно, все знакомо! (исп.)

30

Иначе – вирус иммунодефицита кошек, ВИК. – Примеч. ред.

31

Отсылка к песне Боба Дилана «Like a Rolling Stone».

32

Серия работ английского художника-экспрессиониста Фрэнсиса Бэкона (1909–1992) «Кричащие папы» была вдохновлена портретом папы Иннокентия X кисти Веласкеса.

33

День независимости.

34

Нога. То есть готовая затоптать пациента.

35

Встряска (фр.).

36

157 сантиметров.

37

170 сантиметров.

38

183 сантиметров.

39

Гибель богов (нем.). Отсылка к опере Вагнера.

40

Эмилиано Сапата – предводитель восстания крестьян 1910 года против диктатуры, национальный герой Мексики.

41

Фредерик Ремингтон (1861—1909) – американский художник, иллюстратор и скульптор, известный своими произведениями на темы Дикого Запада.

42

Известный американский спиричуэл.

43

Александр Колдер (1898—1976) – американский скульптор, получивший всемирную известность благодаря замысловатым фигурам из проволоки и так называемым мобилям – кинетическим скульптурам, которые приводятся в движение электричеством или ветром.

44

Стихотворение У. Б. Йейтса «Выбор» в переводе Григория Кружкова.

45

Moody (англ.) – угрюмый, печальный.

46

16 фунтов и 4 унции – почти 8 килограммов, 20 фунтов – около 9 килограммов.

47

Спасибо (исп.).

48

Пожалуйста (исп.).

49

Созвучие двух слов: intestate (без завещания) и testes (яички).

50

Потрясающий (исп.).

51

Пять градусов и семьдесят два градуса по Фаренгейту – это -14,4 и 22,2 градуса по Цельсию соответственно.

52

40,6 градуса по Цельсию. – Примеч. ред.

53

Моя красавица-жена (исп.).

54

Моя супружница (исп., шутл.).

55

Здесь: морская птица.

Content

Джойс Кэрол Оутс
Ночь, сон, смерть и звезды

Пролог 18 октября 2010

I. Бдение Октябрь 2010

Музыка ветра

Ударен молнией

Жестокая сестра

Еще живой

Рукопожатие

Бдение

«Наследник»

Семя

«Свидетельство»

Пловец

Вечеринка

Мутант

Возвращение Уайти

Благословение уже не действует

Твердая рука

Возвращение домой

II. Осада Октябрь 2010 – апрель 2011

«Что ты сделала с папой?»

Сильная

Последняя воля и завещание Джона Эрла Маккларена

Электрошокер

Выгодоприобретатель

Вдовий разгул

Дрожащая рука

Лунатик

III. Без имени: Вдова Апрель – июнь 2011

Мэкки-Нож

Дразнилка

Ярость

Волна

Демон Ракшаса

Навязчивые сны Маккларенов

Майская жара

На голландском рынке

Кезиахайя

Без имени: Вдова

Дорогой Хьюго

IV. Звезды Июнь – декабрь 2011

Враги

Игральные кости

Дорогой Хьюго

Осы

Черная лихорадка

Рукопожатие

Коса

Последняя воля и завещание Вирджила Маккларена

Предупреждение

Кровожадное сердце

Справедливость

Поцелуй

Был и нету

День благодарения 2011

Музыка ветра

V. Галапагосы Январь 2012

Примечания