Тиа Уильямс

Семь дней в июне

Посвящается КК и ФФ, моим любимым

Tia Williams

SEVEN DAYS IN JUNE

Copyright © 2021 by Tia Williams

© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

В год Господа нашего 2019 тридцатидвухлетняя Ева Мерси чуть не задохнулась, подавившись жвачкой. Она пыталась мастурбировать, когда жвачка застряла у нее в горле, перекрыв доступ воздуха. Медленно теряя сознание, Ева представляла, как ее дочь, Одри, находит ее в рождественской пижаме, сжимающей в руках тюбик лубриканта с клубничным ароматом и фаллоимитатор под названием Quarterback (который вибрировал на гораздо более высокой частоте, чем рекламируемая частота жевательной резинки). В некрологе можно будет написать «Смерть от фаллоимитатора». Чертовски хорошие воспоминания оставит она о себе осиротевшему двенадцатилетнему ребенку.

Однако Ева не умерла. В конце концов она выкашляла жвачку. В ужасе и оцепенении она спрятала Quarterback в ящике, забитом футболками с хип-хоп-концертов, надела старинное кольцо с камеей и пошла к Одри, чтобы разбудить – пора было собираться в Хэмптон на день рождения ее лучшей подруги. Размышлять о краткой встрече со смертью времени не было.

Ева считала себя чертовски хорошей матерью и неплохой писательницей, однако истинным ее талантом была способность отбросить в сторону все странное и непонятное и жить дальше. На этот раз она сделала это слишком хорошо и упустила очевидное.

Когда Ева Мерси была маленькой, мама рассказывала ей, что креольские женщины видят знаки судьбы. В то время для Евы слово «креольский» было связано с Луизианой и чернокожими французскими фамилиями. Только в средней школе она поняла, что ее мама была… как бы это помягче сказать… эксцентричной и придумывала «приметы», чтобы оправдать свои прихоти. (Мэрайя Кэри выпустила альбом под названием «Браслет с амулетами»? Давайте потратим деньги, отложенные на оплату жилья, на подвески-амулетики из фианита в Zales[1]!) Суть в том, что Ева была настроена верить, что Вселенная посылает ей знаки.

А потому ей следовало ожидать, что после жвачки Trident случится драма, которая изменит ее жизнь. В конце концов, она уже бывала на волосок от смерти.

И в тот раз, как и в этот, ее жизнь изменилась навсегда.

Воскресенье

Глава 1. Укуси меня

– Тост за нашу богиню секса Еву Мерси! – кричала женщина-херувим, поднимая бокал с шампанским. Ева, в горле которой все еще першило после вчерашнего случая со жвачкой, фыркнула в ответ на выражение «богиня секса». Сорок женщин, столпившихся вокруг длинных обеденных столов, громко аплодировали. Они были в восторге. Члены книжного клуба, шумные белые женщины на пороге пятидесятилетия, принадлежащие к верхушке среднего класса, приехали из Дейтона, штат Огайо, в Манхэттен на поздний завтрак, чтобы поздравить Еву и отпраздновать ее успехи. Поводом послужила пятнадцатая годовщина выхода ее бестселлера (ну, бывшего бестселлера) эротической серии «Проклятые».

Лейси, президент отделения клуба, поправила свою фиолетовую ведьмовскую шляпу и повернулась к Еве, которая сидела во главе стола.

– Сегодня, – звучно провозгласила она, – мы празднуем волшебный день, в который некогда повстречали нашего бронзовоглазого вампира Себастьяна и его настоящую любовь, решительную развеселую ведьму Джию!

Гости за столиками разразились визгом. Ева почувствовала облегчение от того, что безумно эффектный ресторан на Таймс-сквер, оформленный в тематике садомазо, предоставил им отдельный зал. И какой зал! Потолок задрапирован красным бархатом, стены украшала паутина из веревок для бондажа и стэков. Готические канделябры опасно низко нависали над черными лакированными столами.

Меню «Боль/Удовольствие» было настоящей туристической достопримечательностью. В зависимости от выбора клиента официанты в непристойной одежде могли слегка выпороть заказчика, поерзать у гостя на коленях и так далее. Кто что пожелает.

Ева не желала. Но она была душой компании, а «Настоящие домохозяйки» из Дейтона проделали долгий путь. Это были ее поклонники – потрясающий фандом, который поддерживал ее на плаву. Особенно в последнее время, когда феномен вампиров уже не пользовался такой популярностью (и продажи ее книг, соответственно, тоже упали).

Поэтому Ева выбрала в меню «Наручники + печенье». И теперь восседала на готическом троне, руки ее были закованы в наручники, а скучающая официантка в кожаном корсете кормила ее печеньем «Сникердудлс».

Было 14:45.

Ей бы чувствовать себя униженной и оскорбленной, но она и не такое знавала. В конце концов, Ева писала порноновеллы, продававшиеся в супермаркетах возле кассы. В то время как большинство авторов выступали в книжных магазинах, университетах и шикарных частных домах, мероприятия Евы были, скажем так, более извращенными. Она давала автографы в секс-шопах, клубах бурлеска и на тантрических семинарах. Она даже продавала книги на афтепати «Феминистки в кино для взрослых» (FAFFIES) в 2008 году.

Такая себе работенка. Она снисходительно улыбалась, пока ее читатели до обморока поглощали приключения двух озабоченных, неблагополучных, вечно девятнадцатилетних оболтусов, которых она придумала, когда сама была озабоченной, неблагополучной девятнадцатилетней оторвой.

Ева никогда не думала, что ее имя будет звучать в одном ряду с ведьмами, вампирами и оргазмом. Достигая в колледже высот в литературном творчестве и меланхолии, Ева случайно ступила на этот путь. Второй курс, зимние каникулы. Ехать ей было некуда. Вот она и затаилась в комнате в общежитии и излила бумаге свои подростковые фантазии, сдобренные мечтами фанатов ужастиков о безумной вакханалии. А соседка по комнате тайком отправила рассказ на конкурс журнала Jumpscare «Новая проза». Ева получила первый приз и литературного агента. И спустя три месяца бросила колледж, получив контракт на издание нескольких книг с шестизначным гонораром.

Она зарабатывала себе на жизнь книгами об эротике и сексе. И в то же время не могла припомнить случая, когда в последний раз раздевалась при ком-то – будь то нежить или человек.

Разрываясь между писательской карьерой, гастролями, воспитанием в одиночестве дочери-подростка, напоминавшей характером маленький ураган, и борьбой с хронической болезнью, которая то отступала, то изводила ее до полной потери сил, она была слишком истощена, чтобы завести роман с пенисом в реальной жизни.

И это было прекрасно. Когда на Еву нападал зуд, она разбиралась с ним в своих книгах. Как боксер, воздерживающийся перед ответственным поединком, она использовала свою бессознательную похоть, чтобы придать истории Себастьяна и Джии дикую остроту. Такой у нее был боеприпас для литературных творений.

Однако в эпоху социальных сетей никто не хотел представлять своего любимого автора эротических триллеров, обдолбанного обезболивающими и пускающего слюни на диване по вечерам к 9:25. Поэтому на публике Ева выглядела соответственно. У нее был свой мальчишески-винтажный взгляд на сексуальность. Сегодня на Еве было мини-платье из серой футболки, Adidas, винтажные золотые серьги-обручи, а глаза она подвела широкой растушеванной черной линией. С ее фирменными очками сексуальной секретарши и локонами чуть ниже плеч любой оставался в полной уверенности, что она – женщина-вамп.

Притворяться Ева умела великолепно.

– …и благодарим тебя, – продолжала Лейси, – за то, что ты вселила в нас веру в страсть, хотя Джия и Себастьян и вынуждены из-за древнего проклятия просыпаться на разных концах света, испытав оргазм. Ты объединила нас. С тобой мы – фандом. Ждем не дождемся, когда же выйдет пятнадцатая книга «Проклятых»!

Под аплодисменты Ева ослепительно улыбнулась и попыталась подняться. К несчастью, она забыла, что прикована наручниками к стулу, и на полпути ее резко дернуло вниз. Все охнули, глядя, как Ева плюхнулась на пол. Ее официантка-доминатрикс спохватилась спустя пару секунд и отстегнула упавшую писательницу от опрокинутого стула.

– Ух ты, многовато мерло, – хихикнула Ева, поднимаясь. Это была ложь; алкоголь был ей противопоказан. Два глотка – и она окажется в реанимации.

Ева подняла бокал с минералкой над морем счастливых пьяных бумеров. Большинство из них, как и Лейси, были в фирменных фиолетовых шляпах ведьмы Джии. У некоторых на блузках от Chico’s блестели кулоны с буквой S.

Это была буква S в честь Себастьяна, напоминание о нацарапанной подписи вампира ($29,99 на сайте evamercymercyme.com).

У Евы такая же буква S красовалась на предплечье. Решение, достойное сожаления, принятое много лет назад размытой ночью размытой девушкой.

– Я не нахожу слов, чтобы выразить вам благодарность, – промурлыкала она. – Только благодаря вашей поддержке мир «Проклятых» жив. Надеюсь, пятнадцатая книга оправдает ваши ожидания.

«Если я когда-нибудь ее напишу». Рукопись нужно было сдавать через неделю, а Ева, парализованная творческим кризисом, едва накропала пять глав.

Она быстро сменила тему.

– Итак, кто-нибудь читает журнал Variety?

Собравшиеся отдавали предпочтение Redbook и Martha Stewart Living – так что нет.

– Вчера появились потрясающие новости. – Ева отставила бокал и сцепила наманикюренные пальцы под подбородком. – Наше желание исполнилось. «Проклятых» экранизируют!

Раздались крики. Кто-то подбросил в воздух ведьминскую шляпу. Раскрасневшаяся блондинка достала айфон и записала речь Евы, чтобы позже разместить ее на фан-странице «Проклятых» в Facebook[2]. Наряду с несколькими фан-аккаунтами на Tumblr и Twitter, Facebook был для Евы очень важной платформой для продвижения книги, где ее читатели делились фан-артом, сплетничали, писали непристойные продолжения историй и обсуждали выбор актеров для фильма, о котором они фантазировали годами.

– Я нашла женщину-продюсера, – «чернокожую женщину-продюсера, слава тебе, Господи», – которая действительно понимает наш мир. Она сняла горячую короткометражку для фестиваля «Сандэнс»[3] об агенте по недвижимости, соблазняющем оборотня! Сейчас мы проводим собеседования с режиссерами.

– Себастьян на экране! Представляете? – взвизгнула крашеная рыжеволосая гостья. – Нам нужен чернокожий актер с бронзовыми глазами. Который хорошо кусается.

– Ева, как мне попросить мужа укусить меня? – прохныкала похожая на Мерил Стрип дамочка. Разговор всегда сводился к сексу.

– Возбуждение через укусы – это вещь, знаете ли. Называется «одакселагния», – поделилась знанием Ева. – Просто скажи ему, что тебе хочется этого. Шепни на ушко.

– Одакселагнируй меня, – пролепетала Мерил.

– Остроумно, – подмигнув, одобрила Ева.

– Я так хочу увидеть Джию на экране, – прохрипела брюнетка. – Она такая бесстрашная воительница. Себастьян устрашающий, но она убила армии охотников на вампиров, чтобы защитить его.

– Ведь верно? Сильнейшая страсть девочек-подростков может привести в движение целые страны. – Поблескивая глазами, Ева начала мини-монолог, который отточила много лет назад. Эта часть встреч ее все еще развлекала. – Нас учат, что мужчины состоят из животных импульсов и самомнения. Но девушки взрослеют раньше.

– А потом общество их затаптывает, – сказала брюнетка.

– Я скажу так. – Ева знала, что боль приближается.

Невидимая маска соскользнула, и показался уголок Тьмы.

– Вспомним историю, – продолжала Ева, потирая висок. – Роксана Шанте[4] обыграла взрослых мужчин в состязании по рэпу в четырнадцать лет. Серена[5] выиграла US Open[6] в семнадцать лет. Мэри Шелли[7] написала «Франкенштейна» в восемнадцать. Жозефина Бейкер[8] покорила Париж в девятнадцать. Школьный дневник Зельды Фицджеральд[9] был настолько великолепен, что ее будущий муж украл оттуда целые абзацы, когда писал «Великого Гэтсби». Поэтесса восемнадцатого века Филлис Уитли опубликовала свое первое произведение в четырнадцать лет, находясь в рабстве. Жанна д’Арк. Грета Тунберг[10]. Девочки-подростки перестраивают этот гребаный мир.

В зале воцарилась наэлектризованная тишина. Но Ева тонула. Стук в висках усиливался с каждой миллисекундой. Сахар всегда приводил к ухудшению самочувствия, а ее насильно кормили печеньем. Она знала, что так нельзя, но пришлось надеть наручники.

Ева рассеянно щелкнула резинкой, которую всегда носила на правом запястье. Это отвлекало от боли. Старый трюк.

– Помните, как Кейт Уинслет спаслась с «Титаника»? – спросила брюнетка. – А потом прыгнула обратно, чтобы быть с Лео? Это девичья страсть.

– Я бы и сегодня поступила так же, чтобы попасть к Лео, – призналась Лейси, – хотя мне сорок один.

Ей было пятьдесят пять.

– Прямо как Джия, – вздохнула миниатюрная женщина с узлом-шиньоном. – В каждой книге она борется за возвращение к Себастьяну, зная, что когда они займутся сексом, то снова потеряют друг друга – таково проклятие.

– Это метафора, – сказала Ева. В глазах расплывалось. – Каким бы опасным ни было путешествие, для настоящих родственных душ оно никогда не заканчивается. Кто не хочет любви, которая горит вечно, несмотря на расстояние, время и проклятия?

Она не хотела. Мысль об опасной любви вызывала у нее тошноту.

– Признаюсь, – прошептала раскрасневшаяся блондинка, выпив четвертый бокал розе. – Мой сын играет в баскетбол за команду штата Огайо, и я так возбуждаюсь во время игр. В каждом игроке, чернокожем красавце, я вижу Себастьяна.

Ева, потеряв дар речи, глотнула минералки.

«Вот оно, мое наследие, – подумала она. – У меня есть друзья, организующие митинги протеста и пишущие эссе о расах в Америке для журнала New Yorker, достойные Пулитцеровской премии. Моя дочь настолько воинственна, что умоляла полицейского арестовать ее на школьной демонстрации в Мидтауне. Но моим вкладом в эти смутные времена будет подстрекательство белых женщин определенного возраста к сексуальным мечтам о чернокожих спортсменах школьного возраста, которые всего-то хотят попасть в НБА[11].

Потом в Евиной голове раздался громовой грохот. Она вцепилась дрожащими пальцами в край кресла, готовясь к следующему удару. Мир помутнел. Черты лиц женщин в зале таяли, как часы Дали; от перемешанных запахов парфюма свело живот, а потом молоток стал бить ее в лицо все сильнее и все быстрее, стремясь покалечить, а звуки теперь доносились на запредельных децибелах – шум кондиционера, звон столового серебра, и, Боже милосердный, неужели в Коннектикуте кто-то зашелестел фантиком от конфеты?

Приступы всегда доходили до предела невероятно быстро – эти безжалостные мигрени. Они мучили ее с детства и ставили в тупик самых лучших специалистов Восточного побережья.

Веки Евы начали опускаться. Хорошо отработанным приемом она подняла брови, чтобы выглядеть нормально, и ослепительно улыбнулась аудитории. Глядя на этих развратных дамочек, она ощутила низкопробную зависть, которую всегда испытывала среди людей. Они были нормальными. Они могли делать все что угодно.

Обычные вещи. Например, нырнуть с головой в бассейн.

Поддерживать разговор более двадцати минут. Жечь ароматические свечи. Напиваться. Ехать в поезде F, пока саксофонист на протяжении девяти остановок выкрикивает Ain’t Nobody. Наслаждаться сексом в невероятных позах. Искренне смеяться. Громко плакать. Слишком глубоко дышать. Слишком быстро идти.

Жить, и точка. Ева готова была поспорить, что эти женщины способны сделать большинство из перечисленного без мучительной агонии, поражающей их, как наказание, которое насылает разгневанный бог. Каково это, жить без боли? Какая роскошь!

«Я инопланетянка», – подумала Ева. Ей всегда казалось, что она выдает себя за человека, и она смирилась с этим. Но она никогда не перестанет фантазировать о том, что не больна.

– Извините, я на секундочку, – выговорила Ева. – Мне нужно позвонить дочери.

Спокойно прихватив сумку, она выскочила через красную бархатную дверь отдельного зала. Пробираясь через столики приехавших из пригородов театралов, восторгающихся «Гамильтоном»[12], она заметила дамскую комнату отдыха за зоной хостес. Ева бросилась вперед, ворвалась в кабинку для инвалидов, где была еще и раковина, и ее вырвало в унитаз.

Потом Ева несколько секунд стояла, глубоко дыша, преодолевая боль, как ее научили неврологи, акупунктуристы и восточные целители. Ее снова вырвало.

Покачиваясь, она ухватилась за бортик раковины, чтобы не упасть. Ее подводка размазалась. Вот почему она всегда красила глаза ярко и неаккуратно. Никогда не знаешь, где случится приступ, а с макияжем в стиле полночной Рианны можно притвориться, что так и задумано.

Ева достала из сумки коробку с одноразовыми обезболивающими инъекциями. Задрав платье, она обнажила покрытое шрамами бедро, воткнула иглу, а после – выбросила в мусорное ведро. Для пущей уверенности она взяла жестянку из-под леденцов «Альтоидс» и достала жевательную мармеладку в виде медвежонка с медицинской марихуаной (прописанную лучшим специалистом Нью-Йорка по обезболиванию, большое спасибо). Откусила медвежонку ухо. «Ну и хрен с ним», – подумала она и закинула в рот остатки конфеты. Это снимет боль до вечера, и она сможет сделать все что положено, забрав дочь из школы, а потом завалиться спать.

Ева осторожно прислонилась спиной к кафельной стене. Ее веки сомкнулись.

Болезнь ничуть не сексуальна. А ее увечье было невидимым – она не лишилась конечности и не была в гипсе. Ужас ее страданий казался людям непостижимым. В конце концов, у всех иногда болит голова, например, если отказаться от кофе или заболеть гриппом. Поэтому Ева все скрывала. Люди знали лишь, что она часто отменяла договоренности («Занята. Пишет!»). И была склонна к обморокам, как на свадьбе Дениз и Тодда («Слишком много просекко!»). Или забывала слова на середине предложения («Извините, просто отвлеклась»). Или исчезала на несколько недель подряд («Писательский ретрит!» – а вовсе не стационарное лечение в отделении обезболивания в больнице МаунтСинай).

Солгать проще, чем сказать правду.

Вот пример: что бы подумали оргазмирующие жительницы Огайо, если бы узнали, что она мечтает задушить Себастьяна и Джию? Отправить их туда, куда отправились эти ублюдки из «Сумерек»?

Сначала она любила свои книги. Она писала, чтобы пощекотать нервы, идеи вспыхивали, как лесной пожар. Потом она писала для читателей. Теперь же заимствовала сюжетные ходы из комментариев фан-сайтов «Проклятых» – отвратительнейшее мошенничество для любого писателя.

Ева просто не могла больше производить «мучительную романтику». Много лет назад она считала, что любовь не настоящая, если от нее не льется кровь. Себастьян, Джия и Ева когда-то были подростками, с одинаково извращенным мозгом. Себастьян и Джия не выросли. В отличие от Евы.

Она хотела, чтобы «Проклятые» умерли, но сериал обеспечил Одри стабильную, безопасную жизнь. Ева сражалась с драконами, чтобы избавить своего ребенка от того детства, которое было у нее. И она победила. Она просто хотела вернуть вдохновение. Возможно, фильм поможет.

В глубине души Ева надеялась, что сможет начать все с чистого листа. Получив свою долю от продажи книг для экранизации, она наконец-то позволит себе сделать перерыв в написании «Проклятых» и поработает над книгой своей мечты, той самой, которая давно не давала ей покоя. Увлечется чем-то значительно большим, чем ее глупый, откровенный роман (по крайней мере, она надеялась, что это так). Пришло время все доказать самой себе.

Почувствовав себя немного лучше, Ева промыла рот средством для полоскания из припасенной бутылочки. Почти бессознательно она поднесла средний палец левой руки, на котором всегда носила винтажное кольцо с камеей (без него она чувствовала себя голой), к носу и вдохнула. Это была старая привычка – едва уловимый аромат духов какой-то давно ушедшей женщины всегда ее успокаивал.

Наконец, придя в себя, она решила проверить новые сообщения в телефоне.

Сегодня, 12:45

Королева Сиси

МЭЭМ. Где вы? Как твой редактор, я НАДЕЮСЬ, что ты пишешь. Как твоя лучшая подруга, я ТРЕБУЮ, чтобы ты сделала перерыв. ОЧЕНЬ ВАЖНЫЕ НОВОСТИ. Еще напишу.

Сегодня, 13:11

Продюсер Сидни

Пытаюсь дозвониться до тебя уже 3 часа! Кажется, нашелся режиссер! Позвони мне.

Сегодня, 14:40

Мой ребенок

ты принесла мне перья для худ проекта #feministicon Мне они нужны для бабушкиного портрета то есть для ее волос, они такие пушистые спс мама веселись на своем ужасном секс-ланче xo

Сегодня, 15:04

Джеки, странная няня-ипохондрик, которую я приглашаю только в экстренных случаях

Одри вернулась домой после обеда с пиццей и командой «Дебатов». И привела с собой 20 детей. На моей странице на ChildCare.com указано, что я не работаю с большими группами (агорафобия, гермафобия, клаустрофобия).

– Господи, Одри, – простонала Ева.

Чувствуя, как кружится голова от коктейля из мармеладного мишки и инъекции, она вызвала Uber, принесла свои извинения дамам из Огайо и уже через шесть минут была на пути в Бруклин.

Глава 2. Мать-одиночка – супергерой

– Джеки! Где Одри?

Задыхаясь, Ева стояла в дверях своей квартиры. Она пробежала взглядом по яркому, эклектичному пространству. Ее индонезийские (купленные в HomeGoods) подушки и ковры лежали на раз и навсегда заведенных местах. Ни одна книга не покосилась на полках в библиотеке, занимавшей все пространство от одной стены до другой за фиолетовым гардеробом, который она купила, когда распродавали обстановку после смерти Принса. Ее дом в Парк-Слоуп, вдохновленный картинками с Pinterest, был именно таким, каким она его оставила.

Парк-Слоуп был бруклинским хипповым районом, густо подправленным состоятельными семьями либералов. Большинство пар завели детей, когда им было за тридцать, сделав карьеру в новых медиа, рекламе, издательском деле или, как в одном известном Еве случае, в написании песен для мультфильма «Холодное сердце». В основном здесь жили белые, однако район казался многоликим благодаря однополым родителям и детям от смешанных браков (преимущественно азиатско-еврейским, чернокоже-еврейским или азиатско-черным).

Ева и Одри выделялись тем, что а) Ева была на десять лет моложе прочих мам; б) она была не замужем; в) у Одри была черная мать и черный отец (а не еврей или вьетнамец). И место отца не заняла женщина.

– О, привет.

Джеки, няня, прохлаждалась на диване, положив ноги на пуфик в стиле бохо.

– Джеки, я работала! Я примчалась сюда с Таймс-сквер!

– Пешком? – Джеки, студентка богословского факультета Колумбийского университета, все понимала очень буквально. Ева уставилась на нее.

– Одри в своей комнате с другими детьми. Сидят в Snapchat.

Ева зажмурила глаза и сжала кулаки.

– Одри Зора Тони Мерси-Мур!

Из спальни Одри, расположенной недалеко, донеслось бормотание. Потом грохот. Хихиканье. Наконец Одри распахнула дверь и с виноватой ухмылкой выскользнула наружу.

В двенадцать лет Одри была ростом с Еву, с ее ямочками, кудряшками и насыщенным ореховым цветом лица. Но стиль она копировала у Уиллоу Смит[13] и Яры Шахиди[14], отсюда и две космические булочки на голове, топик в цветочек и кроссовки Fila. Со своими ресницами длиной в милю и неказистой фигурой она выглядела как Бэмби на своем первом фестивале «Коачелла»[15].

Одри галопом подскочила к матери и крепко ее обняла.

– Мамочка! Это мои джинсы? Смотрятся очень мило.

Произносится «Мииии» и никакого «ло».

Ева вырвалась из объятий Одри.

– Разве я говорила, что ты можешь привести домой всю команду клуба дебатов?

– Но… мы просто…

– Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? – Ева понизила голос. – Ты взяла с них деньги?

Одри прыснула.

– Ты. Взяла. С них. Деньги.

– ЭТО НАТУРАЛЬНЫЙ ОБМЕН, МАМА! Я оказываю консультационные услуги, а они мне платят! Все в школе обожают мои лечебные сеансы в Snapchat. Именно я вылечила Делайлу от страха перед междугородними рейсами, помнишь? Я – легенда.

– Ты ребенок. И если толком не проснулась, вместо «завтрак» произносишь «затрак».

Одри застонала.

– Слушай, когда я стану знаменитым психотерапевтом и буду зарабатывать несколько миллионов в год, мы с тобой посмеемся над этим днем, попивая жемчужный чай.

– Я же велела тебе прекратить эти сеансы, – прошипела Ева. – Я не для того отправила тебя в модную частную школу, чтобы ты выманивала у белых детей деньги, которые им дают на обед.

– Возмещение ущерба, – сказала Джеки с дивана.

Ева подскочила. Она совсем забыла, что няня рядом. Почувствовав, что ей можно удалиться, Джеки выскочила за дверь под убийственным взглядом Одри.

Повернувшись к матери, девочка сказала:

– Я уже взрослая, мне не нужна няня! А Джеки – хуже всех, смотрит так угрюмо и под кроксы надевает носки.

– Одри, – сказала Ева, потирая висок, – что я всегда говорю?

– Сопротивляйся, упорствуй, настаивай, – сказала девочка.

– А еще?

– Ужасно хочется спать.

– А ЕЩЕ?

Одри вздохнула, признавая поражение.

– Я доверяю тебе, ты доверяешь мне.

– Вот именно. Если ты нарушаешь мои правила, я не могу тебе доверять. Ты наказана.

Две недели без компьютеров, планшетов и телефонов.

Одри вскрикнула. Этот звук тридцать секунд эхом отдавался в голове Евы.

– БЕЗ ТЕЛЕФОНА? Что я буду делать?

– Откуда мне знать? Читай «Ужастики»[16] и пиши стихи Ашеру[17], как я в твоем возрасте.

Ева протопала в коридор и вошла в комнату Одри. Двадцать девочек теснились на двухъярусных кроватях и на полу – смешение загорелой кожи и топиков весеннего сезона.

– Привет, девочки! Вы знаете, что вам всегда здесь рады, если Одри спросит моего разрешения. Но она этого не сделала, так что… вам пора. – Ева сияла, стараясь не разрушить образ «крутой мамы», который не должен был иметь значения, но все же имел.

– Скоро мы пригласим всех на ночь, – пообещала Ева. – Это будет зажигательно!

– Только не говори «зажигательно»! – крикнула Одри из гостиной.

Одна за другой девочки выходили из спальни. Одри стояла ссутулившись у входной двери, будто поникшая плакучая ива. Она достала из заднего кармана пачку денег и вручила каждой из выходящих ее законные двадцать долларов. Некоторые гостьи обняли Одри. Это было похоже на похоронную процессию.

– Стоп! – Ева заметила светловолосого мальчика, пытавшегося пробраться сквозь толпу. Он поднялся во весь рост – на целых три головы выше Евы.

– Ты кто?

– Боже, мама. Это сводный брат Коко-Джин.

– Ты сводный брат Коко-Джин? Почему ты такой высокий?

– Мне шестнадцать.

– Ты в старшей школе?

Ева посмотрела на Одри, которая пронеслась по коридору, вбежала в комнату и плюхнулась на нижнюю кровать.

– Да, но все в порядке. Меня приняли в программу для отличников в Далтоне.

– О, какое облегчение. Почему ты тусуешься с двенадцатилетками?

– Одри – очень талантливый специалист по психическому здоровью. Она помогает мне справиться с беспокойством, которое я испытываю из-за аллергии на глютен.

– Маленький вопрос. Это моя дочь диагностировала тебе аллергию на глютен?

– У него всякий раз прыщи после фокаччи или кростини! – крикнула Одри из своей спальни. – Как бы ты это назвала?

– Слушай, ты на вид хороший – то есть доверчивый – мальчик, но твое присутствие в моем доме без моего ведома строго запрещено.

– Невероятно, и ради этого я пропустил урок скрипки в стиле хип-хоп, – бросаясь к выходу, проворчал он.

Ева на мгновение прислонилась к двери, пытаясь решить, насколько серьезно она собирается выходить из себя. В такие моменты она жалела, что у нее нет матери, к которой она могла бы обратиться за советом.

Был бывший муж, но и к нему обратиться за советом она не могла. У Троя Мура, аниматора компании Pixar, было два режима восприятия реальности: веселый и очень веселый. Сложные эмоции нарушали его мироощущение. Потому-то Ева в него и влюбилась. Он был лучом света, когда в мире Евы царил мрак.

Она буквально споткнулась о него в вестибюле больницы Маунт-Синай. Трой был волонтером и делал наброски портретов для пациентов. Она поняла, что он ей нравится, когда пыталась скрыть синяки от капельниц на руках (результат ее недельного пребывания в палате). После шести недель романтически милых свиданий они сыграли свадьбу в мэрии. Одри родилась через семь месяцев. Но к тому времени они разбежались. Девушка, в которую влюбился Трой и которая не чуралась кипучей спонтанности на свиданиях и эротичных ночей, в домашней жизни оказалась другой. Оцепеневшей от боли и таблеток. И вскоре ее болезнь захлестнула жизнь Троя, убивая терпение, задушив любовь.

Трой принадлежал к церкви «Просто думай о хорошем». Даже становясь свидетелем страданий Евы, наблюдая, как ночами она во сне бьется лбом об изголовье кровати или как падает в обморок на фильме «Двойной форсаж» в «Блокбастере», он считал, что настоящая проблема заключается в ее мировоззрении. Разве Ева не может помедитировать? Послать во Вселенную положительную энергию? (Это всегда озадачивало Еву. Вселенная – это где? Нельзя ли указать точный перекресток? Будет ли кто-то приветствовать положительную энергию, когда она приземлится, и будет ли ее встречать Глинда из сказки о волшебнике Изумрудного города в исполнении Лены Хорн, как она себе представляла?)

Однажды, поздно вернувшись из Pixar, Трой лег в постель рядом с женой в позе эмбриона. Она только что сделала себе укол торадола в бедро, и немного крови просочилось сквозь пластырь на их голубовато-серые простыни. Двигаться было мучительно, поэтому Ева просто лежала. Сквозь едва приоткрытые глаза она видела на лице мужа отвращение и муку.

Она была отвратительной. Симпатичные девушки не должны были быть противными. Трой тихонько уходил спать на диване и никогда не возвращался в супружескую постель. На их единственном сеансе у консультанта по браку он признался.

– Я хотел жену, – рыдал он. – Не пациентку.

Трой был слишком вежлив, чтобы положить этому конец. Поэтому она его отпустила. Одри исполнилось девятнадцать месяцев; Еве было двадцать два года.

Трой был счастлив со своей второй женой, йогиней по имени Афина Мэриголд. Они использовали слова вроде «палео» и «кустарный» и жили в Санта-Монике, где Одри проводила лето. В следующее воскресенье она улетала в «Папафорнию»[18] (так Одри называла свои поездки на Западное побережье), где Трой преуспел в роли беззаботного папаши на лето.

Но всякие сложности? Если подросток, сводный брат Коко-Джин, почти мужчина, вдруг оказывается в комнате Одри – с этим Трой разбираться не станет.

Ева, пошатываясь, подошла к дивану. Она никогда не могла ясно мыслить в джинсах, поэтому выпуталась из них. Сидя в трусиках «Чудо-женщины», она погуглила в телефоне советы по дисциплине для подростков. В первой статье предлагался «контракт о поведении». У нее не было ни юридических знаний, ни сил, чтобы составить контракт! Тяжело дыша, она отбросила телефон и включила Apple TV. Когда жизнь становилась слишком сложной, Ева включала сериал «Белая ворона»[19].

– Мамочка?

Ева подняла глаза и увидела Одри в обрамлении стодвадцатилетней арки. Ее лицо опухло и было мокрым от слез. Она дополнила наряд черной шалью и огромными очками Ray-Ban.

Ева старалась ответить строгим взглядом. Такое трудновато дается без штанов.

– Одри, что на тебе надето?

– Стиль «Эксклюзивная грусть».

– В точку, – признала Ева.

Одри прочистила горло.

– Психотерапия – мое призвание. Но я должна была закрыть практику, когда ты этого потребовала. Я прошу прощения за это и за то, что пригласила брата Коко-Джин. Хотя это гетеротипично с твоей стороны – считать, что только потому, что он мальчик, мы ведем себя… странно.

Гетеротипично. Бруклинские частные школы выпускали ультрапрогрессивных учеников. Эти дети протестовали против запрета абортов и выходили на демонстрации за контроль над оружием. В прошлом месяце седьмой класс, в котором училась Одри, прошел с ведрами с водой две мили через Проспект-парк, чтобы выразить сочувствие бедственному положению женщин из стран южнее Сахары.

Преимущества? Высококлассное гуманитарное образование. Недостатки? Дети с трудом делили десятичные дроби или вряд ли могли назвать столицу штата.

– Дорогая, пожалуйста, оставь меня ненадолго в покое. – Ева вздохнула, закрывая глаза. – Мне просто нужно подумать.

Одри знала, что «подумать» означает «прилечь», и, надувшись, вернулась в свою комнату. Наблюдая за ней через один открытый глаз, Ева ощутила подступающую тоску. Одри была самым замечательным, самым восхитительным ребенком. Теперь же она становилась воплощенным раздражением. Ей скоро тринадцать, и кто знает, каких ужасов тогда ждать? Возможно, Одри будет сбегать из дома, или выучиться лгать, или пристрастится к травке. Но не к Евиной, которая была надежно спрятана в ящике с фаллоимитатором.

В этот момент зажужжал телефон. Звонила Сиси Синклер, лучшая подруга Евы и самый известный редактор издательства «Паркер + Роу».

Ева ответила измученным «Что-о-о-о-о?».

– Ты жива!

– Согласно данным моего Fitbit[20], я мертва уже несколько недель.

– Неправда. Я слышу Иссу Рэй по телефону. Я снаружи – сама открою.

Через несколько секунд в дверь ворвалась Сиси. Она была ошеломляющей во всех отношениях – шесть футов ростом, кремовая кожа цвета какао, белокурые локоны. Результат муштры в колледже Спелман, лета на Виноградниках и котильонов в белых перчатках с Талантливой Десяткой – самыми образованными и состоятельными афроамериканцами. Сиси одевалась исключительно в винтажные вещи от Halston и всегда казалась сошедшей с обложки Vogue 1978 года. Или, по крайней мере, была знакома с Пэт Кливленд[21].

Вообще-то, она была с ней знакома. Сиси знала всех. В свои сорок пять лет она уже давно была одной из самых известных редакторов в издательском мире, но ее неофициальный титул звучал так: Королева общества чернокожих литераторов. Она собирала авторов, лелеяла их и шептала советы по сюжету за коктейлями, а ее вечеринки, которые проводились только для вхожих в миры книг, искусства и кино, были легендарными. Ева быстро узнала обо всем, выиграв конкурс рассказов и заполучив Сиси в редакторы.

На первом обеде в кампусе Принстона Сиси бросила взгляд на «глаза лани и беспорядочные локоны поэтессы из кофейни» (это описание она потом часто повторяла), и ее душа закричала: «Нашла!»

Не успела Ева оглянуться, как у нее появилась заботливая старшая сестра. Сиси помогла ей переехать в Бруклин, избавиться от пороков, научиться искусству ухода за локонами и ввела в круг общения молодых писателей.

Сиси была чертовски властной, но она это заслужила. Без нее не было бы Евы.

Напевая, гламазонка-прелестница исчезла на кухне и появилась через несколько секунд с бокалом пино гриджо и пакетом со льдом, который Ева хранила в морозилке. Сев рядом с хозяйкой дома, Сиси с размаху водрузила пакет со льдом на голову Евы, словно корону.

Сиси была одной из немногих, кто знал правду о состоянии Евы, и помогала чем могла.

– Я пришла, – торжественно объявила она, – чтобы обсудить выступление на тему «Состояние черного автора».

– Мероприятие в Бруклинском музее, которое ты ведешь завтра вечером? Белинда участвует?

Знаменитая поэтесса Белинда Лав была их близкой подругой.

– Тетя Сиси! – Одри появилась снова, в третий раз переодевшись: теперь на ней был неоновый комбинезон с единорогом.

– Одри-медвежонок! Я давно собиралась написать тебе, спросить совета по борьбе со стрессом. Ремонт на кухне съел все мои силы.

Одри плюхнулась на колени Сиси.

– Попробуй шоколадную медитацию. Засунь в рот шоколадку «Поцелуй Херши» и сиди тихо, дай ей растаять. Не жуй. Это момент осознанности.

– Я не сомневаюсь, что это поможет, куколка, но есть ли вариант без сахара?

– Сиси, сосредоточься, – простонала Ева, прижимая пакет со льдом к виску. – Выступление?

– А, ну да. Одна писательница выбыла. Она заразилась сальмонеллой, купив что-то в кафе на колесах Британской Колумбии.

Одри нахмурилась.

– В Колумбии есть британский регион?

«Бруклинские школы наносят новый удар, – подумала Ева. – Никакого понятия о географии, но хотя бы внимательно слушать научилась».

– Британская Колумбия находится в Канаде, солнышко, – сказала Ева.

– Как интересно. Я могла бы почитать об этом месте, если бы у меня был телефон. Надувшись, Одри поднялась и скрылась в своей комнате.

– Короче говоря, – продолжила Сиси, – я предложила тебя на замену.

– Ты участвуешь в обсуждении! – Она пожала плечами, довольная своим могуществом. – Приглашены все соответствующие СМИ. Будет трансляция в прямом эфире. Карьерный взлет, который тебе так нужен.

Кровь отхлынула от лица Евы.

– Я? Нет. Я не могу… Я не имею права рассуждать о вопросах расы в Америке. Ты знаешь, как это будет напряженно. Каждое мероприятие, посвященное чернокожим и их книгам, после выборов заканчивается потасовкой.

– Ты назвала своего ребенка в честь известного борца за гражданские права. Разве это не активная позиция?

– Я активничаю на досуге. Белинда и другие участницы дискуссии настоящие активисты, профессионалы. У них есть награды Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, и они участвуют в ток-шоу! Кто это там отравился не вовремя?

Сиси помолчала.

– Зэйди Смит[22].

Поморщившись, Ева приложила пакет со льдом к глазам.

– Сиси, это обсуждение в Бруклинском музее спонсируется «Нью-Йорк таймс». Я несерьезный автор. Мои книги покупают в аэропорту в последнюю минуту перед вылетом.

Сиси нахмурилась.

– Будем предельно откровенны. Ты целую вечность пыталась получить контракт на съемки. У тебя наконец-то появился продюсер, а теперь хорошие режиссеры не клюют, потому что «Проклятые» – это слишком жанровая история. Покажи Голливуду свою силу! Это будет золотой пиар. Ну, плюс премия Лучшему чернокожему писателю 2019 года, которую ты получишь в воскресенье.

– Думаешь, я выиграю?

– В четырнадцатой книге «Проклятых» есть сцена секса втроем вампир – ведьма – русалка, – заметила Сиси. – Ты выиграешь приз хотя бы за смелость.

Ева застонала в подушку.

– Я не могу.

– Ты нервничаешь, что придется выступать на одной сцене с Белиндой? С дочерью парикмахера?

Ева посмотрела на подругу.

– Бейонсе – дочь парикмахера.

– Отлично. Иди и объясни Одри, почему ты боишься пробовать новое.

Ева вскинула руки. Конечно, с дочерью Сиси ее подловила. Каждый раз, делая важный шаг, Ева думала о том, как это воспримет дочь.

Воспитание Евы не было одобрено блогами для мамочек. Они часто заказывали пиццу на ужин и засыпали за просмотром сериала «Наследники»[23], а поскольку уход за детьми был роскошью, Одри посещала слишком много мероприятий для взрослых. Кроме того, в дни плохого настроения Ева разрешала Одри сколько угодно сидеть в TikTok, конечно, выполнив домашнее задание, выторговывая себе время на отдых.

Ева позволяла себе не думать о таких вещах. Когда речь шла о материнстве, для нее было важно подавать пример. Когда Одри будет предаваться воспоминаниям, Ева хотела остаться в мыслях дочери смелой женщиной, которая придумала свою жизнь с нуля. Ни мужчины, ни помощи, ни проблем.

«Миф о супергерое матери-одиночке, – думала Ева, – это ловушка».

Ева зажала глаза ладонями.

– Что мне надеть?

Сиси усмехнулась.

– У меня уже есть для тебя платье от Gucci. Ты очаровательна, но одеваешься так, будто ведешь хип-хоп подкаст, – сказала она со вздохом. – Это будет приключение! Писателям нужна встряска. Не может быть, чтобы ты целыми днями читала положительные отзывы на Amazon.

– Я больше так не делаю, – буркнула Ева.

– Кстати, о встрясках… Не заглянуть ли тебе в Tinder? Когда ты в последний раз встречала мужчину, который не превращался в призрака после трех свиданий?

– Уходя, я делаю им одолжение. – Ева указала на свои трусики Чудо-женщины. – Ты бы хотела трахнуть это?

– На все найдется свой фетиш, – великодушно сообщила Сиси.

Ева усмехнулась.

– Когда мне одиноко, я листаю Tinder и напоминаю себе, чего лишилась. Там сплошь чуваки с бородами, смазанными кокосовым маслом, все позируют возле одной и той же исписанной граффити стены в Дамбо, а описания характера и ожиданий у них от начала до конца составлены из эмодзи. И я вспоминаю, что не одинока. Я одна. Когда я в коме от писательства и материнства, когда мне слишком больно, чтобы готовить, разговаривать или улыбаться, я сворачиваюсь калачиком с «одиночеством», как с любимым детским одеялом. «Одиночество» не злится, что я не брею ноги зимой. «Одиночество» никогда не разочаровывается во мне. – Ева вздохнула. – Это лучшие отношения, которые у меня когда-либо были.

– Ты рассуждаешь метафорически, – заинтересовалась Сиси, – или встречаешься с мужчиной, которого зовут Одиночество?

– Ты же не всерьез?

– Мой швейцар – рэпер с SoundCloud[24] по имени Чистосердечный. Никогда не знаешь, что бывает.

– Мне нравится быть одной, – тихо продолжила Ева. – Я не хочу, чтобы кому-то приходилось видеть меня настоящей.

Они посидели в тишине, Ева лениво щелкала резинкой на запястье.

– Мне страшно, – призналась она наконец.

– Ну ладно. – Сиси поцеловала ее в щеку. – Я видела, что ты придумываешь, когда тебе страшно.

Глава 3. Романтическая комедия 2004

– Милая, ты встала?

Луизианский говор Лизетт был одновременно текучим и легким, как шепот. Ни у одной мамы не было такого голоса.

– Ты проснулась? Женевьева? Моя Еви Сладкая? Моя Ева Дива? Ты проснулась?

Женевьева, она же Ева Дива, проснулась. Одеяло было натянуто до бровей, и она лежала в позе эмбриона на старом, узком пружинистом матрасе. Ровно четыре дня назад, когда Женевьева Мерсье приехала с мамой из Цинциннати в Вашингтон, они затащили матрас на пятый этаж и бросили его на грязный ковер на полу спальни. Там он и остался. Женевьева и Лизетт были одинаково бедны и не могли позволить себе грузчиков, и потому после того, как они с трудом пронесли матрас Женевьевы и матрас ее мамы, а также маленький кухонный стол и два складных стула по бесчисленным лестницам в палящую июньскую жару, кочующий дуэт матери и дочери решил, что другая обстановка им не нужна.

Женевьева приоткрыла один глаз и осмотрела маленькое пространство. Ей было семнадцать, и это была новая спальня, но комната могла быть любой из тех, в которых девушка просыпалась в любом из городов, где жила в пятнадцать, двенадцать или одиннадцать лет. Комната была невзрачной, незапоминающейся, за исключением одной детали – чемодана, который точно принадлежал ей: клетчатый чемодан, набитый одеждой, баночками с таблетками и книгами. Она прищурилась на будильник из магазина «Все за доллар» на голом подоконнике. Было 6:05 утра. Как раз вовремя.

Лизетт всегда возвращалась домой, когда Женевьева просыпалась, чтобы собираться в школу. Ее мама жила исключительно по ночам. Можно подумать, их личности занимали слишком много места, чтобы существовать одновременно, поэтому мать взяла себе ночь, а дочь – день.

Дневное время было для ответственных людей, а Лизетт была хрупкой, рассеянной женщиной, слишком слабой, чтобы разобраться в деталях взрослой жизни. Например, готовить. Платить налоги. Убирать жилье. (Однажды Женевьева целый час наблюдала, как ее мама пылесосит, прежде чем поняла, что пылесос не включен в розетку.) Красота Лизетт помогала им держаться на плаву – тяжелая работа, это Женевьева знала и потому взяла на себя остальное. Она подделывала подписи Лизетт в банках. Следила за количеством ее таблеток валиума в упаковках. Поджаривала тосты для Лизетт. Укладывала волосы Лизетт валиком перед ее «денежными свиданиями». (Ты продаешься – так и скажи, черт возьми…)

Они переезжали несколько раз с тех пор, как Женевьева себя помнила. Каждый раз разные мужчины манили их, обещая Лизетт ослепительную жизнь. Они всегда давали ей жилье, оплачивали расходы. И раньше это было приключением. В первом классе Женевьева жила в оригинальном коттедже в Лорел-Каньон, арендованном для них известным поп-продюсером, который купил ей попугая по имени Аланис. За год до того один нефтяной воротила поселил их в шале в Санкт-Морице, где повар научил ее просить «Бирхермюесли»[25] на безупречном швейцарском немецком. Но по мере того как Лизетт выходила из возраста «горячей юной штучки», ослепительность блекла. Постепенно, а затем и внезапно, города стали грязнее, квартиры – более обшарпанными, а мужчины – более грубыми.

Этот последний парень не платил за квартиру. Но он дал Лизетт работу хостес в своем коктейль-холле «Ловушка Фокс». И он платил ей двойную зарплату. За что – Женевьева не хотела знать.

Лизетт забралась под одеяло, все еще в платье, как в клипе Бейонсе, и прижалась к дочери. Она поцеловала Женевьеву в щеку густо накрашенными губами и сжала ее руку. С покорным вздохом Женевьева погрузилась в душистые мамины объятия. Лизетт всегда пользовалась духами «Белые бриллианты» от Элизабет Тейлор, и Женевьева считала этот аромат подавляюще гламурным, но в то же время успокаивающим.

Это была ее мама – в двух словах. Белые бриллианты. И черная драма.

– Оцени уровень боли, порождение моих чресл, – приказала Лизетт со своим возмутительным юго-западно-луизианским акцентом.

Женевьева подняла голову с подушки и слегка встряхнула ею. Она делала это каждое утро, чтобы понять, насколько все плохо, и определить, сколько обезболивающих ей нужно принять. К счастью, она не мучилась. Слышался просто медленный, равномерный стук в дверь. Она все еще могла дышать между ударами.

– Жить буду, – сообщила она. – Хорошо, тогда расскажи мне что-нибудь.

– Я сплю!

– Неправда. Ну же, ты знаешь, что я не могу заснуть без сказки.

– Разве мы не можем вернуться к тому времени, когда ты рассказывала сказки?

– Я бы с радостью, но ты отказалась от моих сказок пять лет назад, маленькая засранка, – ворковала она, и ее дыхание пахло бурбоном.

Много лет назад Лизетт приходила домой по утрам и рассказывала Женевьеве истории, прежде чем та вставала, чтобы идти в школу. Их любимые истории были связаны с давними скандалами в родном городе Лизетт в Луизиане, Белль Флер. И хотя Женевьева никогда там не бывала, она знала это место как свои пять пальцев.

Белль Флер – это крошечный байю, где жили представители всего восьми семей, раса – чернокожие, культура – креольская, и каждый мог проследить свою родословную до одной и той же пары XVIII века: французского владельца плантации и рабыни-африканки. Со временем их потомки смешивались с повстанцами времен Гаитянской революции[26], коренными народами и испанцами, в результате чего возникла богатая, замкнутая культура с ароматами острых специй, одновременно глубоко религиозная и глубоко суеверная. И в высшей степени красочная.

Самыми яркими представителями городка, однако, были мать и бабушка Лизетт. Их судьбы были столь же бурны и драматичны, как и имена – Клотильда и Дельфина. Их жизнь была отмечена убийствами, безумием и таинственной яростью. Поразительные тайны и полное отсутствие отцов. Казалось, что весь матриархальный род Женевьевы однажды появился из инопланетных капсул.

В детстве Женевьева полагала, что это небылицы, полуправда. Но рассказы ее бабушки и прабабушки ошеломляли. Лизетт не была сентиментальной. Для нее имело значение лишь настоящее. Однако она всюду возила с собой тонкий, потрепанный альбом, который Женевьева обнаружила однажды при переезде в картонной коробке. На последней странице были две черно-белые фотографии размером четыре на шесть, под которыми ученическим почерком Лизетт было выведено: «Дельфина» и «Клотильда». Женевьева смотрела и смотрела на их лица, пока ее глаза не затуманились и фотографии не слились одна с другой. Время словно вздрогнуло. И она поняла, что истории Лизетт были правдивыми.

Дельфина и Клотильда выглядели затравленными, напряженными, сумасбродными. Они выглядели как женщины, которые родились с неправильным взглядом на мир в неправильное время. Они были похожи на маму. Они были похожи на нее.

И вдруг женщины на фотографиях перестали казаться сказочными. Они стали печальными, опасными и саморазрушительными. И это было слишком знакомо.

Порой Женевьева приходила в ужас от своих мыслей. Она была бесприютной и беспокойной, и всем ее существом управляла боль. В лучшие дни ей казалось, что она буквально цепляется за рассудок ногтями. Если ее прабабушка, бабушка и мама были сумасшедшими (о да, ее мама определенно была сумасшедшей), то она шла за ними по пятам.

Женевьева хотела быть обычной. Поэтому она решила рассказывать сказки. Поскольку придумать что-то оригинальное ранним утром бывало трудно, она просто вставляла Лизетт в сюжеты фильмов.

– Жила-была, – начала она, – милашка-неудачница по имени Лизетт. Она носила сапоги до бедер и платиновый парик и работала… на Голливудском бульваре. В отделе кадров. Однажды ночью она встретила лихого, богатого дельца. Ему было плевать, что она не умеет правильно есть омаров…

– Красотка, – вздохнула Лизетт. – Ричард Гир – чернокожий, я чувствую.

– Тебе кажется, что все чернокожие, пока не доказано обратное.

– Я не успокоюсь, пока не увижу его родословную.

Лизетт считала, что, поскольку в Белль Флер было много черных, которые выглядели белыми, цифры говорят о том, что многие белые могут быть черными. На Юге в этом смысле была очень тонкая грань, сказала бы она. Учитывая, что у этих грешных владельцев плантаций, насиловавших рабынь, рождались как белые, так и черные дети, каждый мог оказаться тем или другим. Именно это больше всего пугало белых южан.

Лизетт отпустила руку Женевьевы и по-кошачьи потянулась.

– Не спится. Дорогая, не заварила бы ты мне немного «Липтона»?

Женевьева механически кивнула. Было 6:17, и хотелось спать. Но это была ее работа. Она отвечала за дневное время. Поэтому, высвободившись из объятий Лизетт, она зашаркала по короткому коридору на кухню. В коридоре было темно, но на кухне горел свет. Очень странно.

Лизетт никогда не включала свет без крайней необходимости, для настроения. Только так можно было получить разумный счет за свет.

Женевьева замерла, в ее груди волной поднялась тревога.

Нет. Только не сегодня.

Она умоляла маму не приводить парней домой. Лизетт всегда уверяла ее, что однажды так и будет, их дом станет «пространством без мужчин». Но к концу долгой, пропитанной алкоголем ночи Лизетт забывала о своих обещаниях. Или о том, почему она вообще их дала.

Женевьева почувствовала его запах раньше, чем увидела. «Хеннесси»[27] и «Ньюпортс»[28]. Вот он, маленький круглый мужчина лет шестидесяти, сгорбившийся над крошечным кухонным столом из магазина Армии спасения, прерывисто храпит. На нем был дешевый костюм – блестящий на локтях и коленях – и пышный, вьющийся черный парик, настолько же кривой, насколько и бесстыдный.

Женевьева нерешительно шагнула в кухню, на линолеумный пол, который тихо прошелестел под ее ногами. Наклонившись к спящему, она пощелкала пальцами перед его лицом. Безрезультатно.

«Хорошо, – подумала она. – В отключке он безвреден».

Затаив дыхание, она на цыпочках прокралась мимо мужчины к шкафчику над раковиной. Потянувшись за «Липтоном», опрокинула блинную муку. Коробка с глухим стуком ударилась о столешницу, выпустив облако белого порошка.

– Женевьева, – невнятно произнес он. Его голос звучал тоньше, чем следовало. И с хрипотцой от двух выкуренных пачек в день. – Как дела, Женевьева? Так тебя зовут, да?

– Так, – ответила она, поворачиваясь к нему. – Мы познакомились вчера.

Он улыбнулся, показав пожелтевшие зубы.

– Я помню.

– Еще бы, – пробормотала она и прислонилась спиной к столешнице, сложив руки на груди. Усмехаясь, он высвободился из куртки и бросил ее Женевьеве.

– Повесь куда-нибудь, детка. – Это прозвучало как «Повисикудадет».

Она посмотрела на куртку с крайним отвращением.

– У нас нет вешалок.

С лающим смехом он пожал плечами и бросил куртку на пол.

Потом откинулся на стуле и медленно вытянул одну за другой ноги. Усаживаясь, он не сводил глаз с Женевьевы, рассматривая ее от макушки пышного высокого хвоста до носков.

Женевьева была одета в безразмерную мужскую футболку Hanes и широкие пижамные штаны; он определенно не увидел бы ни единого изгиба ее тела. Впрочем, это не имело значения. Просто хотел запугать. Насладиться властью.

Можно было бы позвать маму, которая наверняка уже уснула. Однако Лизетт ничем бы не помогла. В последний раз, когда она рассказывала маме о стычке с одним из ее парней, тень… странная тень… скользнула по лицу Лизетт, а потом она просто отмахнулась.

– Ох, девочка моя, Бог его уже не простит, – сказала она, улыбаясь как кинозвезда. – Тебе нравится, когда тебя одевают и кормят?

Женевьева, оцепенев, кивнула со слезами на глазах.

– Ну что ж. Будь умницей. Веди себя хорошо, – предупредила она, все еще улыбаясь. – Кроме того, ты слишком умна, чтобы угодить кому-то в лапы.

«В отличие от меня», – эти слова Лизетт вслух не произнесла. Когда дело касалось мужчин, мама действительно не могла похвастаться большим умом. Каждый раз, когда ее бросал ухажер, она бывала растеряна и ошеломлена. А потом с новой надеждой бросалась к очередному придурку. Лизетт слишком доверилась надежде. Она была как ребенок перед автоматом с игрушками в детском игровом центре. Коготь никогда не захватывает игрушку, сколько ни целься, – все подстроено. Но малыш пытается из раза в раз, потому что надеется, что наконец-то получится.

– Ты красивая, – сказал парень, белки его глаз покраснели. – Прямо как твоя мама. Тебе повезло.

– Да, – сухо ответила она. – До сих пор мне везло.

Женевьева смотрела на этого дурака – на его безумный шиньон, обручальное кольцо – и уже не в первый раз жалела, что не родилась мальчиком. Будь она мальчишкой, врезала бы так, что отправила бы его из этой жизни в следующую за один только тон. И еще за то, что он женат. И еще за то, что позволил маме пить на работе, ведь знал, что только так она согласится предлагать VIP-клиентам дорогие услуги помимо меню.

«Будь хорошей. Будь умницей».

– Но так ли это? – спросил он.

– Что – так?

Он погладил блестящую ткань на своем мясистом бедре.

– Такая ли ты, как твоя мама?

– В… каком именно смысле? – Женевьева тянула время, пытаясь придумать, как будет защищаться, если до этого дойдет. – Вы имеете в виду, например, хобби и интересы? Астрологические знаки? Любимый близнец инь-ян?

Он снова рассмеялся и погрозил ей пальцем.

– Ты умница.

Он поднялся с раскладного кресла, подошел к Женевьеве и остановился в футе от нее. Несмотря на ее смущение, она старалась держаться неприступно.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Семнадцать.

– На вид меньше, – сказал он, придвинувшись чуть ближе.

«Господи, он один из этих», – подумала Женевьева, пытаясь собраться с мыслями. Мужчина был на сотню фунтов тяжелее ее, но пьяный и неповоротливый, а она ловкая. В отчаянии она обвела глазами крошечную кухню. Под рукой не было ничего твердого, чем можно было бы его ударить, – ни сковородки, ни чайника. Ничего, кроме коробки овсяных хлопьев, пластиковых вилок и пакетиков с соком.

«Мой перочинный нож в спальне – слишком далеко!»

Она хотела причинить ему боль, прежде чем он причинит боль ей. Но потом замерла в нерешительности. Этот парень был нужен маме. Он нашел им эту дерьмовую квартиру. Дал маме работу. Он поддерживал их. Они с мамой были заодно, всегда вместе.

«Будь хорошей. Будь умницей».

– Сколько тебе лет? – спросила она, цепенея.

– Пятьдесят восемь. – Он наклонился ближе, неустойчиво покачиваясь. После долгого дня в клубе от него противно пахло. – Но я выносливый.

Ухмыляясь, он шлепнул ее липкой ладонью по руке. И тут часть ее мозга, всегда думавшая о Лизетт, отключилась. Женевьева замерла как статуя. Прищурилась. Чувства обострились.

– Хочешь шутку? – резко спросила она с милой улыбкой.

– Шутку? – Этим вопросом она застигла его врасплох. – Ой. Ладно, я люблю шутки.

– Что сказал Сатана, когда потерял все волосы?

– Не знаю. Что?

Она слегка хихикнула.

– Правда хочешь узнать?

– Хватит! Говори ответ!

Она посмотрела на парик на его голове.

– Кому-то достанется адский парик.

Он широко раскрыл рот.

– Ч-что? Ах ты, маленькая дрянь.

И бросился на нее. Женевьева подалась влево, увернулась. Потеряв равновесие, он пьяно повалился на пол – громоздкий, медленно ворочающийся чан с салом. Будто парализованная, она так и стояла, тяжело дыша, а он внезапно схватил ее за лодыжку и дернул. Она рухнула на пол. Голова разлетелась на тысячу осколков острого, как бритва, стекла.

– Сволочь! Ты! – завопила она, прижав ладони к лицу. А потом, рефлекторно, от боли, отпрянула и с силой ударила его по ребрам.

Пока он ревел, Женевьева выскочила из кухни на четвереньках и помчалась в ванную. Первым делом захлопнула дверь и заперла ее дрожащими руками. Одну руку она прижала к лицу и, слыша ужасный грохот в голове, схватила бутылочку «Перкоцета» из шкафчика над раковиной, забралась в ванну и задернула занавеску. И только тогда перевела дух.

Через дешевую фанерную дверь ванной Женевьева услышала, как парень выкрикивает имя Лизетт. А потом звонко простучали ноги Лизетт, которая бежала по коридору на кухню, недоуменно выкрикивая всякие глупости.

Женевьева по опыту знала, что такое лучше переждать в ванной. Она положила в рот две таблетки и разжевала их. (Лекарство ей прописал врач из Цинциннати, который, как и бесчисленные врачи до него, решил ее неразрешимую проблему с помощью опиоидов.) Пока Лизетт и ее парень разыгрывали на кухне сцену из жизни чернокожих, Женевьева свернулась калачиком на боку, ожидая, когда утихнет боль.

Лизетт больше не кричала. Теперь она ворковала. Потом Женевьева услышала шаги, направляющиеся к хозяйской спальне, – фея Лизетта Динь-Динь едва касалась пола, мужчина топал тяжело, медленно. Женевьева знала, что так мама ее защищает: выманивает его и запирает дверь. Конечно, выгнать его Лизетт никогда не приходило в голову. Или порвать с ним. Позвонить в полицию. Стать хоть на минуту одинокой, если уж на то пошло. Найти работу. Зарабатывать на жизнь. Взять ответственность на себя, не надеясь на ужасных мужчин, которые сделают это за нее.

«Ты такая же, как твоя мама?»

Женевьева свернулась калачиком, пытаясь стать меньше. Она измучилась. Как же хотелось выбраться из этого бесконечного ада.

Ее глаза закрылись. Оставалось всего несколько минут, чтобы собраться с силами. Нужно было подготовиться.

Приближался ее первый день в новой школе.

Понедельник

Глава 4. Мантра

– Позвольте мне поговорить с Таем, директор Скотт.

Озадаченная женщина подалась вперед над столом, заваленным бумагами.

– Мистер Холл, когда вы в последний раз «поговорили» с Таем, я обнаружила его сидящим на подоконнике пятого этажа, свесившим ноги наружу.

– Он пишет плоско. Ему нужно было изменить перспективу.

– Ему тринадцать лет. Вы подтолкнули ребенка к потенциально смертельно опасному поведению.

– Тай провел прошлый год в центре содержания несовершеннолетних строгого режима. Думаете, это окно было самым ярким моментом в его жизни?

Он вежливо улыбнулся, стараясь скрыть панику, которая охватила его на самом деле.

Шейн Холл был не там, где должен бы находиться. Согласно маршруту, составленному рекламным отделом его издательства, пять минут назад он должен был прибыть в аэропорт. Но Тай был его любимым учеником. А здоровые, работоспособные люди не уезжают надолго, не попрощавшись.

В тридцать два года Шейн не привык быть здоровым и работоспособным. Когда двадцать шесть месяцев и четырнадцать дней назад он проснулся трезвым впервые с тех пор, как был ростом ниже пяти футов, то понял, что наконец-то научился жить без алкоголя. Однако как стать ответственным взрослым, пока не понял. Можно было бы обратиться к психотерапевту, но, черт возьми, нет! Он был писателем – зачем ему отдавать свое дерьмо бесплатно? Вместо этого он бегал по пять миль в день. Пил столько, сколько весил. Добавлял семена чиа во все блюда. Не ел красного мяса. И сахара. Не ходил к проституткам.

Он терпеливо ждал того дня, когда наконец в результате почувствует себя нормальным.

Единственное, что Шейн умел делать хорошо, – это писать, но он делал это только пьяным. Пьяным он стал любимцем критиков. Он разбогател, будучи постоянно пьяным. Он выпустил четыре «гипнотические, экстатические элегии разбитой молодости» – как написали в «Нью-Йорк таймс» – в пьяном виде. Он выиграл Национальную книжную премию, будучи пьяным. Он не написал ни одного предложения трезвым, и, честно говоря, ему было страшно даже пытаться. Поэтому писательство он пока отложил. И начал делать то, что делает каждый не пишущий писатель, – преподавать. Поскольку его имя открывало двери (и привлекало спонсоров) в высокооплачиваемые частные школы, он стал востребован в кругу «приглашенных авторов-стипендиатов».

Шейн преподавал литературное творчество маленьким засранцам в элитных школах в Далласе, Портленде, Хартфорде, Ричмонде, Сан-Франциско – и теперь в Провиденсе, Род-Айленд. Обычно его нанимали только на семестр. Достаточно времени, чтобы встряхнуть детишек, пробить бреши в их привилегированном мировоззрении, прежде чем они снова потонут в самодовольстве. Это все замечательно, но то были не настоящие причины, по которым он устраивал преподавательские туры.

Каждый раз, когда Шейн приземлялся в новом городе, он спрашивал у водителя Uber, где находится самый плохой район. Потом отправлялся туда и находил самую неблагополучную школу в этом районе – такую, где семиклассников заставляли стоять в очереди на холоде с семи утра, чтобы пройти контроль безопасности, на который уходил почти час, из-за чего ученики опаздывали на занятия, а потом их исключали за опоздание. Школу, в которой закрывали глаза на охранников, лупивших детей дубинками за «непристойные выражения». Школу, которая позволяла отправлять несчастных, обиженных, голодных, неухоженных, часто бездомных детей в детские тюрьмы за выдуманные проступки.

В колонии они получали настоящее образование. А к восемнадцати годам понимали, что больше всего им нравится роль заключенных.

Шейн находил такую школу в каждом городе и буквально бросался к директору, предлагая услуги репетитора и наставничество после уроков, что угодно. Шейна неудержимо тянуло помочь этим детям. Он даже не был уверен, кто кому больше помогает.

Шейн стоял по другую сторону стола директора Скотта, осматривая затхлый кабинет размером с чулан. И вдруг его взгляд задержался на пожелтевшем плакате, приклеенном к блевотно-зеленой стене:

Запрещенные предметы: электроника, солнцезащитные очки, одежда цветов бандитских группировок.

«Цвета бандитских группировок» было написано красными чернилами, вероятно, для того, чтобы достучаться до группировки «Кровавых», вынашивавших грандиозные планы. Шейна поразила такая некомпетентность. Неужели это придумала лично директор Скотт? Возможно, двадцать лет назад она согласилась на эту работу, полагая, что спасет молодежь, как Морган Фриман в фильме «Держись за меня». Но сегодня она рассталась с прошлыми надеждами – к тому же на ее скуле красовался фиолетовый синяк от удара канцелярской точилкой, которую швырнул в нее ученик. Шейн видел, как это произошло.

– Мистер Холл, – устало произнесла она, – вы бы проделали этот трюк с окном с учениками частной школы?

– Нет, потому что мне на них наплевать. – Осознав, что у него вырвалось, Шейн замер. Господи, надо держать себя в руках, чтобы не проболтаться, о чем бы он ни думал. – То есть я имею в виду… Мне не все равно. Я просто не так сильно заинтересован. Дети в школах Лиги плюща принимают эстафету от старшего поколения; они и так хороши. Меня же там используют для рекомендательных писем и селфи.

– Вы делаете селфи с учениками?

Может быть, это неэтично? Шейн не разбирался в социальных сетях, он на самом деле ничего о них не знал. В вопросах современного цивилизованного поведения у него оставалось много белых пятен. Шейн недалеко ушел от того, кем был, когда отключился на плече Гейл Кинг[29], пока Джесси Уильямс объявлял, что он выиграл премию Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения 2009 года за выдающееся произведение художественной литературы.

Поклонники считали его загадочным – он всех сторонился, не подписывал книги, не читал отрывки из своих произведений, не появлялся в литературных кругах, потому что был хулиганом, которому все до хрена. Но на самом деле Шейн просто запутался в противоречиях. И не хотел выносить свою «противоречивость» на публику. Поэтому, как только он смог позволить себе кочевать, где вздумается, влача существование втайне ото всех, в далеких уголках земного шара, он так и поступил.

На Тобаго[30] он делил хижину на пляже с соседом, которого не шокировали его неумелые манеры поведения за столом или режим сна, как у младенца, потому что его соседом была черепаха. Шейн с удовольствием делился безумными признаниями с барменшей в Картахене, потому что она говорила на четырех языках, и ни один из них не был английским.

Хотя Шейн Холл добился огромного успеха благодаря своей писательской деятельности, написал все это человек, который никогда не должен был стать знаменитым.

И в традиционном, полном условностей литературном мире присущие ему качества только окрепли.

Взглянув на часы, он понял, что вот-вот опоздает на самолет. Шейн задумчиво нахмурился. Потом почесал бицепс под футболкой с короткими рукавами. И рассеянно потянул себя за нижнюю губу. Нервный тик, бывает. Но Шейн почувствовал, что настроение в кабинете изменилось. Взгляд директора из усталого превратился в… настороженный.

Шейн часто делал что-то бессознательно (это он тоже понял недавно, когда стал все чувствовать). Однако привлекать внимание к его рту, руке, чему угодно было нечестно. Он знал, женщины в его присутствии не остаются безразличными. Впервые он это понял, когда был не намного старше Тая. Тогда Шейн не знал, почему он вызывает такую реакцию, да его это и не волновало. Он просто был благодарен за то, что у него есть карта, которую можно вытащить и использовать, когда ты в отчаянии, голоден и одинок.

«Тебе кажется, я похож на ангела? Хорошо, тогда позволь мне постоять здесь, у кассы, пока сходишь за моей любимой газировкой в подсобку. Думаешь, я бандит? Хорошо, тогда найми меня ограбить твоего бывшего. Думаешь, меня можно трахать? Хорошо, тогда предоставь мне жилье на месяц».

Шейн одернул себя. Здоровые ответственные люди так не поступают.

– Я оплачу вам обеды на месяц вперед, – выпалил он.

– Что, простите?

Вот вам и «так не поступают».

– Вы принимаете банковские карточки? Я не ношу наличные – плохо контролирую импульсные покупки.

Вяло усмехнувшись, она сказала:

– Идите к нему. Он в комнате для наруши…

Прежде чем она закончила фразу, Шейн выскочил в коридор.

* * *

Шейн нашел Тая за партой в пустом классе. Мальчик отрешенно рисовал на обложке тетради. Он так исписал страницу, что рисунков было не разглядеть. Но если провести по ней пальцами, то можно ощутить бороздки от шариковой ручки. Шейн неделями наблюдал за этим его занятием. Должно быть, мальчика это успокаивает.

Тай был огромным для своего возраста – весил больше ста килограммов при росте метр восемьдесят четыре, то есть на полголовы выше Шейна. Угрюмо-застенчивый, он мгновенно разъярялся при малейшей угрозе или от смущения. Но Шейну он доверял. Шейн не ругал его за одни и те же треники и толстовку каждый день. Шейн знал, что Тай живет с тетей в наркопритоне, которым заправляет португальская банда (и что его маму и сестру в последний раз видели в Хартфорд-парке), но никогда об этом не упоминал. Шейн разговаривал с Таем так, будто они были равны.

Шейн встал напротив мальчика, прислонившись к учительскому столу, и сообщил, что уезжает из Провиденса.

Тай не поднимал глаз.

– Куда поедешь.

– В Бруклин. Там в воскресенье будут вручать премию Littie Awards, – объяснил он. – Я ведущий. И это странно, потому что обычно я не хожу на церемонии награждения.

– Почему.

– Ты слышал о Гейл Кинг?

– О ком?

– Неважно, – пробормотал Шейн. – Я туда не хожу, потому что это бессмысленно. В две тысячи тринадцатом году году Национальная ассоциация критиков присудила премию за лучшее художественное произведение Чимаманде Нгози Адичи[31], а не мне. Считаю ли я, что она пишет лучше меня? Нет. Но это все субъективно.

Тай приподнял уголок губ.

– Ты злишься.

– Да, черт возьми, злюсь, – ответил Шейн. – Потому что мне не все равно. Потребовалось нажить и потерять состояние, выслушать гадателя на картах Таро и посетить кучу заседаний Анонимных алкоголиков, чтобы наконец набраться ума и сил, чтобы произнести эти слова. Мне не все равно.

Тай понял, что его подводят к какой-то мысли.

– Ты все это говоришь, ты зачем это говоришь.

– Тай, почему все твои вопросы звучат как утверждения?

– Ни фига это не значит.

– Слушай, я признаю, что меня волнуют награды. А что волнует тебя?

– Ничего. Я не размазня, ниггер.

– Здесь нет ниггеров.

Тай удивился.

– Ты доминиканец?

– Что? Нет. К тому же доминиканцы – ниггеры. Погугли «африканская диаспора», хоть что-нибудь узнаешь. Господи. – Шейн покачал головой. Время шло. – Слушай, если тебя что-то волнует, ты не размазня. А просто живой человек.

Тай пожал плечами.

Шейн серьезно посмотрел на Тая. Тай ответил на взгляд, будто бросая ему вызов.

– Тайри.

– Да.

– Выслушай меня.

– Да.

– В этой школе не учат. Она готовит вас к тюрьме. Каждый ваш шаг ведет к преступлению, так устроено. В большинстве школ детей не исключают за слово «мудак», не бьют электрошокером за опоздания и не сажают в карцер за пропуск одного урока. В большинстве школ восьмиклассников так не терроризируют. Им позволяют быть детьми, у которых на уме только девчонки и Roblox[32].

Тай снова сосредоточился на блокноте. Он с болью осознавал, что Шейн говорит о нем. Его отправили в колонию для несовершеннолетних за то, что он не высидел положенные часы в школьной комнате для наказанных.

– Ты злишься? Хочешь кому-нибудь врезать? Ничего удивительного. Тебе скажут, что ты животное, но это не так. Ты здравомыслящий человек, реагирующий на безумие происходящего вокруг. Я знаю, потому что был на твоем месте. Мне потребовалось трижды попасть за решетку к выпускному классу, чтобы усвоить урок, который ты выучишь сегодня.

Шейн вздохнул, понимая, что говорит так быстро, что его слова звучат неразборчиво.

– Я тоже боролся. Так же, как и ты.

Ну, не совсем. Как и у Тая, в личном деле Шейна с начальной школы стояло клеймо «жестокий и непредсказуемый». В отличие от Тая, насилие у Шейна не было связано с яростью. Он даже не боролся, чтобы победить. Его целью было причинить себе боль, успокоить свою тягу к саморазрушению – пораниться, раздробить кости, захлебнуться кровью. И именно это заставляло его метаться от приемных семей к детским домам и наконец привело в пустоту, потому что никто не хотел брать в семью чернокожего мальчика с пустыми глазами, тревожными навязчивыми идеями и тревожной… красотой… которая казалась такой странной для неблагополучного ребенка.

– Никто не придет тебя спасать. Ты должен сделать это сам. – Шейн понизил голос, желая, чтобы Тай прислушался, приложил усилия. – Не реагируй на школьных охранников. Не дерись. Не высовывайся, учись, окончи школу и убирайся из этого города на хрен. И не возвращайся, пока не будешь в состоянии помочь такому же ребенку, как ты. Ты меня понял?

Тишина.

– Тай. – Шейн шагнул вперед и ударил кулаком по столу. Мальчик подпрыгнул. – Ты меня понял?

Тай потрясенно кивнул. Шейн всегда казался ему веселым дядюшкой. Он никогда не видел учителя таким серьезным. Поколебавшись, мальчик сказал:

– Я так распаляюсь. Не могу успокоиться.

– Можешь. – Шейн чуть расслабился. – Верь.

– Ну да. Церковь.

– Если тебе это подходит. Но я имел в виду веру в себя. Что тебе нравится?

Тай пожал плечами.

– Наверное… планеты.

– Почему?

– Нравится… что там есть что-то еще. Я не знаю. Мне нравится думать о других мирах. – Он растерянно пытался описать то, о чем никогда даже не думал. – Я… Я рисовал планеты, когда был маленьким ниггером. Глупо.

– Неплохо. – Шейн достал из кармана упаковку жевательной резинки и сунул два кусочка в рот. Потом бросил один Таю, который поймал подарок одной рукой. – Есть восемь планет, так? Я не помню всех названий. А ты?

– Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун.

Шейн сложил руки на груди.

– Когда захочешь подраться, произнеси их в голове. Это называется мантра. Мантра – это как магическое заклинание для твоего мозга, приказывающее ему остыть.

– Глупо.

– Разве? Тебе ведь нравится «Игра престолов»?

– Нет.

– Ты сам выучил дотракийский[33]. Я видел, что ты пишешь в этой тетради.

Тай снова пожал плечами, его подбородок утонул в складках шеи.

– Что делает Арья[34]? Когда она в опасности? Она произносит имена людей, которым хочет отомстить. Это ее мантра, и это помогает ей выжить. Планеты будут твоей мантрой.

Тай едва мог скрыть свой восторг и унижение от того, что его сравнивают с Арьей Старк, и его голова еще больше спряталась в шее, а складки кожи проступили под щеками.

– У тебя есть мантра?

Тай действительно задал этот вопрос с правильной интонацией.

– Да.

– Какая?

– Моя, – коротко ответил Шейн.

У него действительно была мантра. Подарок от девочки, когда он был еще мальчиком. И когда поддержка понадобилась, мантра сработала.

Он посмотрел на часы. Пора было ехать в Нью-Йорк.

– Тебе надо заниматься, – сказал Шейн. – Учитель естественных наук сказал, что ты любишь астрономию. Поэтому я записал тебя на стажировку в планетарий Провиденса. Кроме того, каждую пятницу в три тридцать ты будешь помогать с уроками по естественным наукам отстающим. И не забывай: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун.

– Подожди. Ты знал, что мне нравятся планеты?

Шейн ухмыльнулся и от души ткнул Тая в плечо.

– И ты сказал, что не можешь их назвать, но только что это сделал!

– Конечно, я знаю названия планет, – сказал Шейн, похлопав по карманам джинсов, убеждаясь, что бумажник на месте. – Я тебя обманул.

Рот Тая открылся.

– Это твоя мантра, не моя. Ты должен был произнести ее вслух, чтобы придать ей силу.

– Я тупица, – в восторге прошептал Тай.

Шейн усмехнулся. Ему будет так не хватать Тая. Он хотел обнять мальчика, но в личном деле ученика говорилось, что он не любит, когда к нему прикасаются. Шейн все понимал; он тоже не любил, когда его трогали.

Он уже направился к двери, когда его остановил голос Тая.

– Ты…. Может, тебе нужна помощь? В Нью-Йорке?

Шейн обернулся.

– Помощь?

– Можно мне поехать с тобой? – робко пробормотал Тай. – Я могу быть твоим помощником.

Шейн чуть ссутулился.

– Если я тебе понадоблюсь, сразу вернусь. В любое время. По любой причине. Обещаю.

Тай несколько раз моргнул и опустился на стул.

– Ты не успеешь по мне соскучиться, парень. Я буду писать тебе целыми днями.

Мальчик кивнул.

– Мне пора. Будь умнее. Просто… веди себя хорошо, – сказал Шейн и выскочил за дверь. У него закончились слова. И он опаздывал. В горле стоял комок, а глаза слезились. Но плакать он не собирался. Он не плакал с тех пор, как ему исполнилось семнадцать.

Шейн скользнул на водительское сиденье взятой напрокат «ауди», включил кондиционер и помчался по шоссе № 1 в сторону аэропорта Грин. Он слишком сильно полюбил этого ребенка. Он не знал, как учить, не любя. Возможно, это было вредно для здоровья.

Он знал, что Тай, скорее всего, не попадет на стажировку в планетарий.

Просто не попадет, и точка. Шейн не мог контролировать каждый его шаг, но будет оставаться на связи. Он всегда так делал. В каждом городе у него был свой Тай, или Деймонд, или Марисоль, или Рашад. Он сохранит им всем жизнь силой воли.

Новый Шейн не затем любил, чтобы исчезать.

Так он поступил с ней. Потому и летел теперь в Нью-Йорк.

Шейн ничего не хотел и не заслуживал от нее. И ему была ненавистна мысль о том, чтобы вторгаться в ее жизнь или копаться в прошлом. Но он должен был объяснить то, что не смог объяснить раньше. А потом уйти.

Справедливости ради, он знал, что это ужасный план. И все равно собирался так поступить, даже себе во вред.

Так было нужно. Шейн не мог притворяться, что принимает новую жизнь, убегая от старой.

Она была огнем, который он разжег много лет назад, и слишком долго он позволял ему тлеть. Пришло время потушить пламя.

Глава 5. Веселое черное дерьмо

Мероприятие «Состояние черного автора» было ошеломляющим. Обсуждение проходило в просторном зале «Кантор аудиториум» Бруклинского музея и оформлено было идеально. Чтобы найти этот зал, нужно было преодолеть множество комнат, в которых демонстрировалась самая модная выставка в городе: «Никто не обещал, что завтра наступит. Искусство через 50 лет после Стоунволла». Каждый хипстер притворялся, что посетил эту выставку. Осмотрев все великолепно подобранные экспонаты протестного искусства, толпа гостей вошла в зал, предвкушая бурную беседу.

Помещение было строгим, по-индустриальному современным, с двумя сотнями мест для публики и массивным окном, выходящим на Восточный бульвар, полный карибских ароматов. Гости оделись в разноцветное. Наступила жара, и сарафаны, яркая помада и естественные прически вошли в моду. В толпе смешались представители высокой и низкой литературы: писатели старой гвардии (чей расцвет пришелся на 70-е и 80-е годы); эссеисты, романисты и журналисты-миллениалы, писавшие о культуре; горстка перепуганных книжных блогеров в очках; студентки из Колумбийского и Нью-Йоркского университетов в футболках со слоганами и модных биркенштоках[35], по которым безошибочно определяют изучающих «феминизм и его направления». Повсюду сновали репортеры цифровых изданий и фотографы, рассматривая бирки «Здравствуйте, меня зовут…», чтобы отыскать тех, кто достоин интервью.

Ева держала в руке бокал минералки с веточкой базилика. Она старательно пыталась скрыть, что борется с приступом паники. Хоть ей и удалось убить время, болтая с несколькими знакомыми ветеранами издательского дела, она быстро поняла, что большинству собравшихся Ева Мерси была неизвестна или, в лучшем случае, известна лишь как «имя» в жанре, который привлекает очень глупых фанатов. А через несколько минут ей придется со знанием дела говорить перед собравшимися о серьезных вещах.

«Остынь, женщина», – сказала она себе, крутя на пальце винтажное кольцо с камеей. Это был ее счастливый талисман, и Ева рассчитывала с его помощью пережить сегодняшний вечер. Кольцо всегда ее успокаивало. На нем были пятна и зазубрины, возможно, кольцу было лет сто. Ева понятия не имела, какой женщине Викторианской эпохи оно принадлежало, но несколько десятков лет назад она обнаружила его у матери в шкатулке. Скорее всего, кольцо подарил ей кто-то из парней. Однако Лизетт ненавидела старинные украшения – она требовала в подарок совершенно новые бриллианты, милочка, – поэтому никогда не носила это кольцо. Ева же дорожила старыми вещами. Однажды, когда она была одинокой, прыщавой и тринадцатилетней, Ева украла кольцо из шкатулки. Лизетт ничего не заметила. Мама никогда ничего не замечала.

– Сестренка!

Услышав знакомый голос, Ева обернулась и с облегчением расплылась в улыбке. Это была Белинда Лав, поэтесса, удостоенная Пулитцеровской премии, которой предстояло выступать вместе с Евой. В своих поэтических сборниках Белинда буквально впрыгивала в мозг чернокожих исторических личностей и писала лирические стихотворения о современной жизни с их точки зрения. Ее произведение, с точки зрения Лэнгстона Хьюза[36], «Не все хэштег» стало культовым.

Много лет назад Ева с первого взгляда влюбилась в Белинду, когда они оказались вместе на одной из эксклюзивных вечеринок Сиси. Воспитанная в скромности родителями-парикмахерами в Сильвер-Спринг, штат Мэриленд, Белинда выиграла стипендию и окончила престижную школу Сидвелл вместе с Челси Клинтон[37], а потом десять лет работала консультантом по диалектам на киностудии, редактируя фильмы о рабстве и чернокожих времен Джима Кроу[38] (кстати сказать, без работы она сидела редко). Престижное резюме, ничего не скажешь, однако Белинда излучала очарование этакой свойской мамочки с девизом «Ближе к земле!» и одновременно подружки-соседки. Ей нравились исцеление рэйки[39] и шаманские чтения, но она не сторонилась и откровенных мемов и соблазняла молодых людей из сферы обслуживания. Она только что рассталась с чилийским красавцем, с которым познакомилась, когда он раздавал флаеры перед магазином MetroPCS.

– Привет, Белинда.

Ева осторожно обняла ее, чтобы не потревожить гроздь ожерелий с уличной ярмарки. Фирменные косы Белинды выбились из-под ее головного платка с этническим принтом и свисали до круглой попы. Просто сексуальная доула.

– Вот это платье! Вот это тело!

– Честно говоря, очень трудно двигаться, – прошептала Ева. На ней было черное платье-футляр от Gucci без рукавов, с большим вырезом и алые ботильоны на шпильке. Грудь была поднята до подбородка, а волосы распущены до плеч.

– Ты. Не пришла. На игру. В понедельник. Вечером. – После каждого слова Белинда резко покачивалась вперед.

Ева затеребила подол платья.

– Я чувствую себя офисной мегерой, как в сериале о сексуальных адвокатах.

– Меган Маркл образ удался. Пойдем пообщаемся.

Белинда взяла Еву за руку, и они, болтая, стали пробираться сквозь толпу.

– Подруга, – начала Ева, – хочу тебя кое с кем свести. Он милый-премилый. Проверьте его страничку @oralpro[40].

Белинда открыла рот.

– За что мне такое счастье?..

– Расслабься, он ортодонт. Прекрасно поработал с Одри.

– Я пас. Уже нацелилась на жгучего красавца из продуктового отдела в Trader Joe’s по соседству. Я там покупала продукты для курса веганской выпечки. Его ведет женщина, которая впервые приготовила бриошь из вагинальных дрожжей.

– Вагинально-дрожжевая бриошь, – повторила Ева.

– Это ее коронное блюдо.

– Неужели кому-то пришло в голову прославиться, приготовив вагинально-дрожжевые бриоши?

– В любом случае не пытайся меня подставить. Моя сексуальная жизнь интересует тебя только как источник вдохновения. Почему бы тебе самой не встречаться с @oralpro? Выходи на люди! Хватит прятать красивые ноги и свежий цвет лица.

– Знаешь, почему у меня такой свежий цвет лица? – Ева подмигнула. – Потому что ни один мужчина меня не напрягает.

Тут же непонятно откуда появилась Сиси, просунув голову между ними.

– Спроси ее про Одиночество, – потребовала она, выхватила у Евы выдохшуюся минералку, сунула в руку другой бокал и исчезла обратно в толпу.

Белинда ахнула.

– Как ей удается вот так материализоваться? И о чем она говорит?

Прежде чем Ева успела ответить, в объятия Белинды бросилась девушка с крашеными светлыми локонами и в обтягивающем топике.

– Ваша поэзия – единственное, что помогает мне справиться с экзаменами в Нью-Йоркском университете! Подпишете книгу? – Она протянула Белинде потрепанный экземпляр.

– Конечно! – Белинда подписала титульный лист и ткнула локтем в Еву. – Это Ева Мерси. Вы, должно быть, слышали о «Проклятых»?

– Моя мачеха читает эту серию, – сказала она, прежде чем быстро сфотографироваться с Белиндой. – Но я избегаю текстов с описаниями откровенного цисгетеропатриархального секса. Извините.

Девушка вскинула вверх кулак – знак движения Черной Силы и подпрыгнула. Снова материализовавшаяся Сиси уставилась на нее.

– Кто впустил сюда эту обесцвеченную крестьянку? – Сиси была королевой полицейского надзора за женщинами с прической, как у нее. То есть половины жительниц Бруклина. – На ней джинсы из Walmart?

– Ты когда-нибудь была в Walmart? – спросила Ева.

– Телом – да. Душой – нет. – Она крутанулась на пятке. – На сцену! Представление начинается!

Белинда схватила Еву за руку, и они, как утята, протащились за Сиси сквозь толпу.

На сцене была создана интимная обстановка: ряд из четырех элегантных кресел для Сиси, Евы, Белинды и Халила. Халил появился только после вводной речи Сиси из-за недоразумения с водителем Uber. Недоразумение заключалось в том, что Халил угнал чужой Uber, и водитель его вышвырнул.

Это был тридцатисемилетний доктор культурологии, предпочитавший пастельные брюки Ralph Lauren и галстуки-бабочки. Халил был известен тем, что писал тома о системном расизме и жил с шестидесятилетней шведкой, наследницей большого состояния, которая финансировала брюки и галстуки Ralph Lauren.

Летом после развода Евы, когда Халил был обозревателем Vibe, он безуспешно добивался ее в течение нескольких вечеринок на крыше Клинтон-Хилл. Термин «любитель поучать» еще не вошел в обиход, но вполне бы пригодился.

Заполненный зал увлекся оживленной дискуссией – гости кивали, хихикали и записывали видео на смартфоны. Ева сидела прямо, женственно скрестив ноги в ботильонах на шпильках.

Получалось потрясающе.

Да, когда она заговорила в первый раз и во второй, некоторые смотрели на нее с выражением «кто это такая?», но постепенно она завоевала аудиторию. И настолько, что ей самой стало интересно, чего же она опасалась.

Отвечая вместе с Белиндой и Халилом на наводящие вопросы Сиси, они раскрывали свои роли: Белинда была «Честной сестренкой», Халил – «Самодовольным наглецом», а Ева – «Безнадежно пьяной от неожиданного успеха».

– И вот что действительно хорошо, – говорила Белинда, – издательская индустрия с трудом принимает чернокожих персонажей, если они не страдают.

Кивки и ропот аудитории.

– Ожидается, что мы будем писать о травмах, угнетении или рабстве, потому что это легко продаваемые символы чернокожих. Издатели не в состоянии увидеть в нас те же банальные, смешные, причудливые переживания, которые есть у каждого человека…

– Потому что это означало бы, что мы люди, – перебил Халил. – АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ЗАВИСИТ ОТ НЕОБХОДИМОСТИ ДЕГУМАНИЗИРОВАТЬ, УНИЗИТЬ И ОТРИЦАТЬ ЧЕРНОКОЖИХ.

Белинда проигнорировала его.

– Мой первый роман был об архитекторе и шеф-поваре, которые становятся свидетелями убийства в переулке во время отключения электричества две тысячи третьего года и занимаются бурным сексом, по пути разгадывая тайну. Его везде отвергали. Я постоянно слышала: «Милая история, но нельзя ли рассказать поподробнее о борьбе чернокожих героев в преимущественно белой профессиональной среде? – Белинда вздохнула. – Можно подумать, черт возьми, в литературе нет места для веселого черного дерьма? Почему я не могу заработать миллионы на «Девушке в поезде»[41] или «Пятидесяти оттенках»[42]?

– «Пятьдесят оттенков» – это нормально, – фыркнула Сиси. – Хотя я бы очень хотела, чтобы Ана побрила ноги. Но все верно. Белые авторы вольны рассказывать хорошую историю ради хорошей истории.

– Представьте, что было бы, попытайся кто-то из нас опубликовать «Девушку в поезде», – сказала Ева. – «Для цветных девушек в поезде, когда самоубийства недостаточно».

Толпа разразилась хохотом, а Ева засияла так, словно попала к райским вратам. Из ее ушей вырвался солнечный свет, а зрачки превратились в сердечки эмодзи.

– В детстве и отрочестве я была одержима ужасами и фэнтези, – продолжила она. – Но чернокожих персонажей в этих историях не встречала. Почему я не могла попасть в Нарнию или Хогвартс? Когда я написала о чернокожей ведьме и вампире, издатели были шокированы. Типа, могут ли паранормальные существа вообще быть небелыми? И это несмотря на богатую традицию чернокожих вампиров – вспомним Блэйда, Блакулу, фольклор Луизианы. И не надо мне рассказывать о черных ведьмах, таких как Бонни в «Дневниках вампира» или Наоми Харрис в «Пиратах Карибского моря» … – Она замолчала, понимая, что зазналась и теряет аудиторию. – Как бы то ни было, лишь немногие из нас преуспели в этом жанре, потому что представить себе мир, даже фэнтезийный, где все власть имущие – темнокожие, очень трудно. И с комиксами то же самое. Кто-нибудь бывал на Комик-Коне[43]?

Только один человек, сидевший в последних рядах, поднял руку. Она прищурилась сквозь очки, чтобы разглядеть его лицо, и увидела мужчину лет сорока, накрашенного мерцающими тенями для век и в фиолетовой шляпе ведьмы Джии. Фанат «Проклятых». Помимо пьющих дам, мужчины-педики поколения X были ее самыми активными читателями и преданно писали на фан-страничках в социальных сетях.

Что смертельно льстило Еве.

Но шляпа ведьмы? Здесь? Когда она пыталась выйти в образе серьезного автора?

– Я осуждаю культуру комиксов, – фыркнул Халил. – Даже Черную Пантеру. Настоящий герой – Эрик Киллмонгер. Но, конечно, Голливуд СТРАТЕГИЧЕСКИ ЭМАСКУЛИРУЕТ БОЖЕСТВЕННОГО АЗИАТА-ЧЕРНОКОЖЕГО, чтобы угодить евроцентристской аудитории.

– Вы получаете материал из генератора слов Hotep? – спросила его Белинда, оторвавшись от микрофона.

– Отвали к чертям, Белинда, – прошипел он и продолжил: – Послушайте, я чувствую, что неправильно использую свой дар, если не затрону тему маргинализации чернокожих мужчин. Не скажу О ДУАЛЬНОСТИ одновременного ПОТРЕБЛЕНИЯ и УНИЧТОЖЕНИЯ чернокожих мужчин.

Белинда с досадой фыркнула.

– Я просто думаю, что это очень старо и серо, – то, как вы подчеркиваете участь только чернокожих мужчин. А чернокожие женщины в вашем мире существуют?

– Халил, это проявляется твое женоненавистничество, – сказала Ева, вызвав еще больше смешков в зале. Она была в ударе.

– Я лишь хочу сказать, что, если чернокожие не пишут с намерением УНИЧТОЖИТЬ БЕЛОЕ СУПРЕМАТИСТСКОЕ ХУЛИГАНЬЕ, тогда мы зря рвем здесь глотку. – Он поправил галстук-бабочку. – Тем не менее такие книги, как у Евы, тоже важны. Девчоночьи глупости позволяют отвлечься.

– Глупости? – Ева обиделась.

– Возможно, мне следовало сказать «легкое чтиво», – поправил себя Халил.

– Возможно, нам стоит двигаться дальше, – перебила Сиси, которая внезапно замолчала. Оглядев аудиторию, она хрипло охнула, схватившись за подтянутый пилатесом живот. Поскольку шокировать эту женщину было невозможно, Ева поняла, что произошло нечто катастрофическое. Неужели в зал пробрался стрелок в маске? Неужели Зэди Смит все-таки явилась?

Писатели на сцене проследили за взглядом Сиси. В тени в дальнем углу зала в дверном проеме стояла высокая мужская фигура.

С узнаваемым лицом.

– Шейн… – начала Сиси.

– …Холл, – закончила Белинда.

Зрители начали оглядываться, их взгляды метались по залу. Шквал восклицаний полетел с мест.

– Что? ГДЕ? Стойте!

Ева ничего не сказала.

Когда героиня фильма ужасов видит призрака, она издает пронзительный крик. Хватается за щеки. И спасается бегством. Ева была на сцене на виду у литературного сообщества Нью-Йорка, поэтому она не сделала ничего из перечисленного. Вместо этого ее руки совершенно ослабли, а микрофон с тяжелым стуком упал на пол.

Никто этого не заметил, потому что все взгляды были устремлены на него.

– Шейн, – крикнула Сиси, – это ты?

Он оглянулся, смущенно скривившись.

– Нет, – ответил он.

– Да! – крикнул кто-то.

– Поднимайся сюда, – приказала Сиси.

Он покачал головой, в его глазах читалось отчаяние. Он будто бы говорил: «Пожалуйста, не заставляй меня это делать».

– Как это понимать? Я обнаружила тебя, когда ты убирал номера в отеле «Беверли Уилшир», парень, – так что топай к нам. Ты должен это сделать перед всеми в этом зале, всеми, кто способствовал твоей популярности, несмотря на то, как небрежно ты с нами обошелся.

Шейн оглянулся, как бы оценивая, сможет ли убежать. И нехотя направился к сцене.

Ева редко видела происходящее в четком фокусе. Даже в очках. Мигрень всегда размывала окружающее. Но когда Шейн шел по проходу к участникам дискуссии – к ней, – каждая деталь в комнате становилась нестерпимо четкой. Она мучительно осознавала все вокруг и каждую частичку себя.

Этого не могло быть. Но она знала, что все так, потому что тело отозвалось само собой. Дыхание стало поверхностным. Пульс грохотал. Она задрожала всем телом, попав под перекрестный огонь миллиарда сильных, противоречивых эмоций. Ева не была особенно религиозной, но всегда чувствовала, что есть… что-то… извне, что наблюдает за ней. По многим причинам, но в основном потому, что она никогда не сталкивалась с Шейном Холлом. Никогда. После стольких лет это было удивительно, учитывая, что они оба были ровесниками, чернокожими авторами, которые добились успеха одновременно. Если это не божественное вмешательство, то она не знала, как это назвать.

И теперь он был здесь, из плоти и крови. Настал момент, которого она всегда боялась. Но в глубине, в тайниках ее подсознания, разве не предвидела она эти мгновения? Она их планировала? Даже мечтала об этом?

Может быть. Но не так. Не на людях. И совершенно неготовой.

Оглушительные аплодисменты вызвали легкую пульсацию в висках и напомнили Еве, где она находится. Зал захлебывался в восторге. Шейн был литературной звездой. Он написал всего четыре романа: «Восемь», «Пила», «Ешь на кухне» и «Запри дверь на входе». Но они стали каноническими. Местом действия всегда был один и тот же безымянный район, где жили страдающие от убийственной бедности люди.

Его персонажи были причудливыми, яркими, практически мифологизированными типажами. И благодаря самозабвенному вниманию к деталям, эмоциям и нюансам он искусно манипулировал читателями, заставляя их настолько вживаться в каждую мысль своих персонажей, что, прочитав пятьдесят страниц, они вдруг понимали, что сюжета нет. Никакого. Просто девочка по имени Восьмерка потеряла ключи. Но они плакали от красоты написанного. Восьмерка могла увидеть, как на улице застрелили чувака, пока она сидела взаперти, но читателей волновала только девочка.

Шейн обманывал читателей, заставляя их видеть человечность, а не обстоятельства. Его книги закрывали, будучи ошеломленными, удивляясь, как писателю удалось завоевать сердце читателя прежде, чем тот понял, что происходит.

Приблизительно раз в пять лет он выпускал книгу, давал несколько рваных, невразумительных интервью, дулся в программах новостей MSNBC, срывал сезон наград (если только не противостоял Хуноту Диасу[44]); получал огромный грант, чтобы уехать куда-нибудь и написать еще больше классического дерьма; а затем снова исчезал.

Конечно, полностью он не исчезал никогда. Его видели. Три весны назад он посетил прием по случаю открытия выставки Кары Уокер[45] в Амстердаме, но, когда пришло время читать предисловие, которое он написал для выставки, исчез (как и пышнотелая рекламная агентша Кары Клаудия). В 2008 году он пошел на ужин корреспондентов Белого дома, но провел время, вытирая посуду с грузчиками на кухне. Он точно присутствовал на свадьбе Джея Коула[46] в Северной Каролине, где сказал одному из гостей, что единственное, что ему нравится на Юге, – это Bojangles[47], что мгновенно попало в Twitter.

Много лет назад один из редакторов LA Times пустил слух, что Шейн – мистификатор. И его книги пишет кто-то другой. Потому что Шейн никогда не вел себя как автор из списка «А» и, честно говоря, не был похож на писателя. У него была массивная челюсть, пухлые губы и ошеломляющие ресницы – лицо, которое выделило его из толпы прежде, чем он доказал свою уникальность.

Шейн Холл был устрашающе красив. И все же в редких случаях, когда он улыбался, улыбка была такой лучезарной, такой теплой. Как будто смотришь на чертов солнечный луч. Улыбка сбивала с толку. Хотелось либо ущипнуть его за щеки, либо умолять его о жестком сексе на мягком матрасе. Хотелось забрать все, что у него было.

Ева знала это лучше, чем кто-либо другой.

По крайней мере, раньше она его знала. Она не видела его с двенадцатого класса[48].

Глава 6. Ведьма кроет монстра

– Он вернулся.

Ева не осознавала, что произнесла это вслух, пока Халил и Белинда не повернули головы в ее сторону.

– Что? – спросил Халил.

– Куда вернулся? Ты его знаешь? – прошептала Белинда, прикрывая рукой микрофон. Аудитория была в полном восторге. А Шейну потребовалась целая вечность, чтобы пробраться на сцену, потому что по пути были руки, которые нужно было пожать, и сувениры, которые нужно было подписать (программы мероприятий, книги, предплечье одной кокетливой девушки…).

– Я просто имела в виду, что не могу поверить – он появился на публике, – пробурчала Ева.

– Ты ведь встречалась с ним, верно?

– Да, мы оба получили Фулбрайта[49] в 2006 году. Провели лето за письменными столами в Лондонском университете, – прошептала Белинда. – Но я его почти не видела. Скажем так: в Восточном Лондоне на каждом углу есть паб.

– Перехваленный, – сказал Халил. – Однажды я должен был взять у него интервью для Vibe. Он заставил меня ждать в Starbucks в Западном Голливуде четыре часа, потом появился, минут десять поболтал о черепахе и исчез. Ничего не вышло. Клоун. Вот почему неграм не достается ничего хорошего.

– Ненависть в нем сильна, – язвительно сказала Белинда. Он посмотрел на нее.

– Ты меня достала.

Ева больше не слушала. Потому что там стоял Шейн. На сцене вместе с ними, утонувший в собственнических объятиях Сиси под звуки тысячи снимков, сделанных на айфоны. Наконец Сиси отпустила его, и участники дискуссии встали (Ева, разволновавшись, неустойчиво покачивалась на своих каблуках). Шейн стукнулся с Халилом кулаками и обнял Белинду, а потом остались только он и Ева.

Она неудержимо дрожала. Она никак не могла его обнять. Или хоть чуть-чуть приблизиться к нему. Вместо этого она протянула ему руку – такой странный придаток, – и он пожал ее.

– Я Шейн, – сказал он, не выпуская ее ладони. – Мне нравится ваша работа.

– Спасибо. Я… Ева. – Ева неуверенно произнесла свое имя. Он слегка сжал ее руку, доверительным жестом предлагая расслабиться. Она тут же выдернула пальцы из его хватки.

Стажер «Нью-Йорк таймс» выскочил из кулис с дополнительным стулом, придвинул его между Сиси и Белиндой и вручил Шейну микрофон. Все сели. Халил был в ярости.

– Ну, – начала Сиси, – этот гость, я уверена, в представлении не нуждается. Давайте тепло поприветствуем Шейна Холла, хорошо? Шейн, ты ведь согласишься присоединиться к нам на пару минут?

Сиси одарила его ослепительной улыбкой гордой мамочки. Так Диана смотрела на Майкла: «Я чертовски гениальна; я открыла этого единорога».

– А что, иначе никак? – спросил Шейн с забавной усмешкой в голосе.

Он вырос в юго-восточном Вашингтоне, округ Колумбия, и переливы акцента до сих пор слышались в медленном южном говоре. Ему понадобилось десять лет, чтобы избавиться от привычного «А-а-а-а что-о-о-о».

– У тебя нет выбора. Расплата за то, что позволил редактору «Рэндом Хаус» украсть тебя у меня.

Сиси жестом указала в сторону Евы и компании.

– Но я… э-э-э… Оратор из меня неважный. Я действительно пришел просто посмотреть и послушать. Неловко получается. – Он смущенно посмотрел в толпу. – Но если Сиси Синклер велит что-то сделать, значит, надо слушаться. Я не сумасшедший.

– Это не точно, – пробормотал Халил.

Прежде чем Шейн успел ответить, молодая женщина в зале подняла руку. На ней была кепка с надписью «Сделаем Америку Нью-Йорком». Лицо под кепкой было свекольно-красным.

– Мистер Х-Холл, – заикаясь, пролепетала она. – Не сочтите за грубость, но я люблю вас.

Он улыбнулся.

– Грубо было бы сказать: «Я вас ненавижу».

Она слишком громко расхохоталась.

– Не верю своим глазам. Я непременно должна вам сказать, что Восьмерка и есть та причина, по которой я пишу. Восьмерка, персонаж, – это я. В поп-культуре вы никогда не увидите злых, мрачных чернокожих девушек. Нет ни «Нации черного Прозака»[50], ни «Прерванной жизни»[51]. Мне нравится, что в каждой книге она ведет повествование.

– Спасибо. – Он чуть поерзал на стуле. – Мне она тоже нравится.

– Основан ли образ Восьмерки на реальном человеке? Вы описываете ее так интимно. Я будто подглядываю за тем, чего не должна видеть.

– Как вы думаете, Восьмерка реальна?

– Несомненно, – кивнула она.

– Значит, она есть.

– Это не ответ.

– Я знаю. – Он усмехнулся.

И тогда Еве пришлось это сделать. Наконец она набралась смелости и посмотрела на него – и тут же пожалела об этом.

С возрастом кожа вокруг его глаз стала более морщинистой. Ева забыла о шраме, пересекающем его нос. У него везде были шрамы. Однажды, когда он спал, она пересчитала их. Прошлась по ним губами. А потом назвала их как созвездия.

Идеальные джинсы; грубые ботинки; дорогие часы; худощавое телосложение; двухдневная щетина; простая белая футболка. Возможно, фирмы Hanes или Helmut Lang. К черту его – эти вещи она и сама хотела бы надеть.

Как я это переживу?

Белокурая журналистка, которую Ева знала по изданию Publishers Weekly, подняла руку. Сиси кивнула, разрешая задать вопрос.

– Если говорить о Восьмерке, – начала блондинка, – вы получали нарекания за то, что пишете исключительно с женской точки зрения. Это справедливо? Как мужчина, считаете ли вы себя вправе говорить с женской точки зрения?

В этот момент Ева, Белинда и Халил были фактически забыты. Шейн пожевал нижнюю губу и уставился на свой микрофон, как будто в нем были ответы на все загадки.

– Я думаю… Я не слишком много думаю о том, достаточно ли я компетентен, чтобы что-то делать. Я просто делаю.

– Но это смелый шаг для вас, мужчины, исследовать переживания юной женщины таким интимным способом.

– Я не исследую женские переживания. Я просто… создаю персонаж! У которого есть проблемы. – Он смущенно потер руки о джинсы. – Писатели должны выходить за рамки своего опыта, верно? Если я не могу адекватно говорить женским голосом, то, вероятно, я занимаюсь не той профессией и должен пересмотреть свой профиль на LinkedIn[52].

– О! У вас есть профиль на LinkedIn?

– Нет, – ответил он, и в его глазах заблестели игривые искорки. Обернувшись к Сиси, Шейн прошептал: – Я же говорил, что у меня это плохо получается.

И в этот момент все силы, сдерживавшие Еву, испарились. Внезапно она почувствовала себя оскорбленной самим его существованием. Она доводила себя до исступления, готовясь к этому событию, репетируя ответы с Одри и втискиваясь в это платье, а Шейну позволялось просто быть самим собой. Всю жизнь он делал все, что хотел, – прятался от интервьюеров, исчезал с лица земли, ходил сонный по мероприятиям, на которые Ева так хотела попасть, что убила бы за приглашение, – и был вознагражден за свое ужасное поведение так, как за всю историю творчества не доставалось ни одной женщине-творцу. Женщины не могут быть плохими мальчиками.

– Я не думаю, я просто делаю.

У Шейна все выглядело так легко. Все, что делала Ева, требовало усилий. И что хуже всего? Это должен был быть ее день, она пришла чтобы доказать: она серьезный автор, сила, с которой нужно считаться. И все пошло прахом, как только появился Самый Важный Гость. Неужели это ее жизнь или постановка Моны Скотт-Янг[53]?

По всем этим причинам – а также по более давним, более мрачным – она должна была что-то сказать.

– Я понимаю, что хочет сказать журналист, – проговорила Ева, медленно, чтобы подавить дрожь в голосе. – Вы используете опыт, о котором ничего не знаете. У Восьмерки проблемы. Она занимается членовредительством. Она склонна к суициду. А вы идеализируете ее, делая из нее очаровательную, грустную девчонку. Депрессия – это не «катастрофа для девушки», которая плачет единственной красивой слезой, выглядывая из залитых дождем окон и бросая односложные фразы. Депрессия – это трагедия. Восьмерка – это трагедия. И писатель-мужчина, романтизирующий женскую психическую болезнь, неуместен.

– Ты права, – сказал Шейн. Он медленно почесал подбородок, размышляя, а потом перевел взгляд на Еву. Впервые она посмотрела ему в глаза. Что было ошибкой.

Воздух сгустился. Они оба моргнули. Раз, два, а потом так и застыли, глядя друг на друга. Не просто глядя. Пожирая друг друга взглядом. С такой сосредоточенностью, что толпа была забыта. Обсуждение было забыто.

Белинда и Халил сидели между ними, переводя взгляд с одного на другого, как будто находились на трибунах Уимблдона. Глаза Сиси увеличились до мультяшных размеров. Что творится у них на глазах?

– Это правда. Я не женщина, – начал Шейн.

– Именно.

– И ты не вампир. И не мужчина.

– Хороший удар, – пробормотала Белинда.

– И все же – что Себастьян? Его образ одно из самых ярких, правдивых изображений мужественности, которые я когда-либо встречал на страницах книг. Особенно в третьей и пятой книгах. Себастьян в прямом и переносном смысле высасывает жизнь из всего, что его окружает. И однажды он высасывает и Джию – он знает, что высасывает, но не может остановить себя и отказаться от любви к ней. Может быть, это потому, что он знает, что в конце концов она переживет его. Он знает, что Джия выносливее. В силу того, что она женщина, она сильнее. Девочкам дана вся тяжесть мира, но некуда ее опустить. Сила и магия, рождающиеся в этой борьбе? Это так пугает мужчин, что мы придумали причины сжигать вас на костре, лишь бы наши члены оставались твердыми. – Он сделал паузу. – Ты сделала волшебную метлу Джии в десять раз сильнее, чем клыки Себастьяна. Ведьма превосходит монстра. Вот и все, что нужно знать о том, почему мужчины боятся женщин.

Ева была слишком ошеломлена, чтобы дышать. Вопреки здравому смыслу, ее глаза снова встретились с глазами Шейна. Что бы он там ни увидел, это заставило его на мгновение замешкаться. Но потом он продолжил.

– Ты не мужчина, – продолжал он, – но ты пишешь, мать твою, об амбивалентной мужественности. Ты не мужчина, но это не имеет значения, потому что ты пишешь пронзительно и замечаешь незамеченное, а твоя творческая интуиция настолько сильна, что способна убаюкать любое повествование. Ты видишь. И пишешь. С Восьмеркой я делаю то же самое. – Он посмотрел на нее знакомым взглядом. – Просто я пишу не так хорошо, как ты.

Белинда наклонилась к Халилу и прошептала:

– Хочешь вернуться к разговору о «девичьих глупостях» или передумал?

У Евы слегка отвисла челюсть. Она кивнула медленно и бездумно. Она не хотела, чтобы он понял, как она поражена. И не позволила ему оставить за собой последнее слово.

– Что ж, – нашлась она. – Неплохая интерпретация.

– Неплохое чтиво, – низким голосом произнес он.

– Твое… тоже.

– Благодарю.

Ева наконец оторвала взгляд от Шейна. И только тогда он, казалось, вспомнил, что находится на сцене, и тихо вздохнул.

Аудитория гремела абсолютной тишиной. Никто не произнес ни слова; все застыли. За более чем десятилетие Шейн Холл едва ли произнес пять (понятных) фраз для публики. И вдруг оказался здесь и произнес чисто феминистский монолог. О Еве Мерси? Это была потрясающая случайность. И, как ни странно, ошеломляюще восхитительная. Вряд ли кто-то в аудитории читал до сегодняшнего вечера серию «Проклятые», а теперь все спешили открыть приложения Amazon.

Ева забыла об аудитории. Осталась только она, в ловушке между словами Шейна и тем, чего он не сказал.

Ева нервно крутила на пальце кольцо с камеей.

«Он прочитал всю мою серию, – подумала она, судорожно теребя кольцо. – Каждое слово».

В этот момент единственный фанат «Проклятых» в зале разразился аплодисментами, его фиолетовая ведьминская шляпа закачалась. Он воскликнул:

– Эй, подруга-фанатка! У тебя есть эмблема Себастьяна?

– Нет, она распродана, когда бы я ни зашла на сайт EvaMercy – MercyMe.com.

Лицо Евы пылало. Он пытался купить эмблему? Он знает мой сайт?

– Еще один вопрос, и мы отпустим мистера Холла, – сказала Сиси, разбивая заклинание тишины изящным покашливанием.

Ей пришлось произнести эти слова, потому что Халил так обиделся на забывшую о нем аудиторию, что у него чуть ли пар не шел из ушей.

Встал рыжеволосый парень лет двадцати с небольшим. Он был похож на принца Гарри, если бы принц Гарри жил в Ред-Хуке.

– Привет, я Рич из Слейта. Бренда, Халил и Шейн, ваши работы очень мощные. Ева, я не был знаком с вами до этого вечера, но Шейн прекрасно о вас сказал.

Ева слабо улыбнулась, как женщина на смертном одре, пытающаяся быть храброй ради близких.

– Не могли бы вы рассказать о проявлениях явного расизма, с которыми вы сталкиваетесь как чернокожие авторы? Шейн?

– Я? Э-э… Нет.

– Нет?

Шейн повторил:

– Нет.

– Разве не для этого мы здесь? – спросил Халил.

– Вы здесь для этого, – сказал Шейн.

«Хорошо, но почему ТЫ здесь?» – мысленно закричала Ева. В висках запульсировало, и она бессознательно щелкнула надежной резинкой на правом запястье.

Словно услышав ее мысли, Шейн бросил на Еву быстрый взгляд. Когда он увидел резинку, по его лицу скользнула тень беспокойства. Он замолчал, словно забыв, что хотел сказать дальше. Этот взгляд она помнила отчетливо. Ева опустила руку.

– Хочешь услышать правду, Рич? – спросил Шейн.

– Да, пожалуйста. – Его глаза загорелись так, как загораются у многих белых либералов после выборов. Как будто они жаждут, чтобы им сказали, как все плохо, как они плохи, и чувство вины превратило их в мазохистов. Большой палец Рича навис над приложением диктофона в его телефоне. – В этой обстановке важно делиться свидетельствами. Давайте привлечем Америку к ответственности. Давайте отнесемся к ее преступлениям серьезно.

Шейн задумчиво выпятил нижнюю губу.

– Я не воспринимаю Америку всерьез, – сказал он с легкостью человека, которому никогда не нужно было заботиться о политической корректности. Или о корректности вообще. (Отдел рекламы «Рэндом Хаус» подготовит пресс-релиз с извинениями к 8:00 утра следующего дня.)

На первый взгляд он выглядел непринужденно. Никто, кроме Евы, не заметил, что с их бурного обмена репликами рука Шейна так крепко сжимала микрофон, что кончики пальцев побелели. Только это его и выдавало.

Это – и дрожащий микрофон.

– Слушай, хочешь поговорить о так называемом социально-политическом климате? Я давно в нем живу. Я противостоял Трампам, Пенсам[54] и Грэмам[55] с незапамятных времен. Первым из этой когорты был охранник, с которым я остался один на один в тюремной камере. Мне было восемь лет. Никаких законов, никаких видеокамер, никакой пощады. То, что произошло за тот час, навсегда убедило меня в том, что я не обязан обсуждать расизм с белыми. – Он пожал плечами. – Не я должен объяснять это, Рич. Это бремя лежит на вас – вы должны все исправить. Удачи.

Шейн говорил с таким безразличием, что было непонятно, волнует ли его это в высшей степени или не волнует вовсе. Как бы то ни было, он произнес чертовски интересную речь. Отказавшись пролить свет на «Борьбу», он сделал именно это, и одна короткая история из жизни вызвала больший резонанс, чем целый час разглагольствований Халила.

– Понятно, – ответил Рич.

Слегка прищурившись, Шейн посмотрел на бейджик с именем на рубашке Рича. На его лице появилось лукавое выражение, и он плавно сменил тему:

– Однако мне вдруг захотелось обсудить морковные тальятелле.

Рич охнул.

– Вы… вы читали мои…

– Ты Рич Морган, верно? Иногда пишешь о еде в Slate? Та статья стала для меня откровением. Я и не знал, что из овощей можно приготовить лапшу.

– Я предлагаю воспользоваться спирализатором с пятью лезвиями с Amazon Prime, – восторженно сообщила Белинда.

– Я купила себе именно такой в прекрасном магазине для кухни и дома на озере Комо, – добавила Сиси.

Ева закрыла глаза, размышляя, не подсыпал ли кто кислоты в ее минералку. Разговор стал просто смешным. Шейн в одно мгновение изменил настроение в зале. Когда он успел стать таким раскованным? Таким болтливым? Она никогда не слышала, чтобы он говорил несколько слов кряду, не ворча при этом, общаясь с кем-то, кроме нее.

– Ясно, закажу это дерьмо, – сообщил Шейн. – Я новичок в здоровом питании. Например, я застрял на тостах с авокадо. Рич, спасибо за помощь.

Засиявший Рич опустился на свое место.

Халилу было противно.

– Помогите мне понять, что происходит. Вы не хотите говорить о расизме, но открываете дискуссию о хипстерских макаронах?

Шейн пожал плечами.

– Здоровье – это богатство.

Сиси широко повела рукой, указывая на гостя.

– Шейн Холл, дамы и господа!

Шейн передал Сиси микрофон, вытер влажные ладони о джинсы, даже не взглянув на Еву, и вернулся к бурно аплодирующей аудитории.

До конца обсуждения оставалось еще двадцать минут, но дискуссия была фактически закончена. Шейн увел ее у них из-под носа.

И Ева была разбита.

Глава 7. Ты первая

Спустя полчаса гости еще толпились вокруг участников дискуссии, болтали с ними, просили Белинду и Халила подписать потрепанные книги в мягких обложках, которые несли в сумках. Никто не принес Еве на подпись ни одной книги из серии «Проклятые», но на нее внезапно обрушился поток жаждущих узнать как можно больше о ее книгах в жанре «феминистского фэнтези». Тем временем восхитительный фанат «Проклятых» в шляпе превратился в команду поддержки Евы, перескакивая от группы к группе, распространяя священный сюжет о Себастьяне и Джии.

Ева на такое и не надеялась. Она внезапно попала в поле зрения совершенно новой категории людей, покупающих книги. Увлеченные литературой. Они станут писать о ней в Twitter, Snapchat и Instgram[56], шумиха разрастется, и (скрестим пальцы) она превратится из популярного в своей нише автора в крупную персону в книжном мире. Лидер мнений! Некто, на чей фильм о межвидовом сексе вы бы купили билет!

Но в тот момент она не могла этого почувствовать.

И Белинда, и Сиси с жадным блеском в глазах несколько раз пытались заманить ее в угол. Но Ева каждый раз оказывалась втянутой в новый разговор. Она не могла встретиться с ними лицом к лицу. Пока не могла. С чего ей вообще начать?

Сердце колотилось, она взглянула на Шейна с другого конца зала.

Явно чувствуя себя неуютно в толпе окруживших его фанатов, он каким-то образом скрылся в дальнем углу. (Шейн 2019 года чувствовал себя более комфортно среди людей, чем Шейн 2004 года, но все же не стал любителем тусовок.) Он делал вид, что разговаривает по телефону. Ева знала, что он притворяется, потому что он держал телефон у уха, но ничего не говорил. И она знала это, потому что смотрела на него.

И он тоже украдкой поглядывал на нее. Раз, другой, а потом, словно не мог удержаться… очень часто. От этих взглядов у нее кружилась голова. От всего у нее кружилась голова. От тупой пульсации в висках. Невозможные каблуки! Платье сексуальной красотки. Оно стало еще теснее, обтягивая ее, как пленка. Ева продолжала одергивать подол. На ней было платье размера 2, который на самом деле был 0, а Ева носила размер 4, но во время ПМС – 6. Из-за всего этого и из-за грубого столкновения ее прошлого с настоящим она уже несколько часов толком не могла вздохнуть.

Ее телефон разрывался от шквала сообщений – Одри ругала ее за то, что она забыла купить все, что нужно для финала художественного конкурса «Икона феминизма»:

Сегодня, 19:35

Мой ребенок

Мамочка, ты забыла купить мне материалы для портрета бабушки Лизетт! Он должен быть готов в пятницу! Я не могу закончить, пока у меня не будет перьев для ее волос, но нет, все круто, продолжай ставить под угрозу мое художественное творчество! ХОХО

На этот раз Ева решила проигнорировать дочь. И точно так же отодвинула в сторону стыд, который испытывала, потому что из-за нее Одри верила: ее бабушка была иконой феминизма. В лучшем случае – это пересмотр истории. В худшем – откровенная ложь.

Ее телефон снова пискнул – пришло уведомление о новом сообщении из фан-группы «Проклятые» на Facebook. Модератором в группе была энергичная домохозяйка из Вермонта, чей богатый муж, дистрибьютор рождественских елок, финансировал ее поездки со всеми турне Евы. @GagaForGia была ее самой большой поклонницей. И самой находчивой.

Группа «Проклятые»

Поступили сплетни с какого-то авторского мероприятия в Бруклинском музее. Наша Ева (плюс другие) выступала на панели о расизме или о чем-то в этом роде. Источники говорят, что ОДИН из наших был на сцене! Это Знаменитый Автор™ по имени Шейн Холл? И он восторженно отзывался о «Проклятых». А также вам известно, что у Евы есть автограф Себастьяна на запястье? Зигзагообразная буква S?

У Шейна на запястье буква G. ТО ЖЕ МЕСТО, ТОТ ЖЕ ЗИГЗАГООБРАЗНЫЙ ШРИФТ. G – это Джия, очевидно. Он одержиммм.

Но сюжет закручивается, друзья. Мы все знаем, что Джия не пишет финикийским алфавитом. И ее подпись даже не упоминается в «Проклятых».

И это еще не все. У Шейна Холла БРОНЗОВЫЕ ГЛАЗА. Как у Себастьяна.

Как всегда, оставляйте свои предсказания о сюжете пятнадцатой книги в комментариях. И #staycursed[57]

У Евы упало сердце.

Всего за сорок пять минут ее очень личная жизнь превратилась в публичную мыльную оперу.

Ева понятия не имела, почему Шейн ворвался в ее жизнь в понедельник вечером, но она знала одно: он должен уйти. Не просто сейчас, а прямо сейчас.

Срочность была связана вовсе не с Шейном. Ева испугалась того, какой она была с ним: неуправляемой. Безответственной. Превращалась в один большой, яростный всплеск. Ей пришлось напрячь все силы, чтобы похоронить того беспокойного подростка. А теперь он явился, вытаскивая на свет прошлое.

Через два года после истории с Шейном она приехала в Нью-Йорк с новой книгой, новыми деньгами и новым именем. Женевьева Мерсье превратилась в Еву Мерси. И Ева Мерси посвятила себя тому, чтобы построить жизнь, которая была бы безопасной и предсказуемой, как диснеевский фильм. Она вышла замуж за самого незамысловатого мужчину на земле, а потом развелась самым дружелюбным образом. Она жила в самом семейном районе Бруклина. Конечно, серия «Проклятые» была развратной, но почему она отказывалась попробовать что-то новое? Потому что и так была на пике безопасности.

Иногда она все же думала о нем. Лежа в одиночестве на больничной койке в два часа ночи или во время приступов писательского застоя. Он появлялся на задворках ее мыслей – без лица, просто ощущение. Вспоминался его теплый, мятно-ванильный запах. Шероховатая мягкость его кожи, словно бархат, обработанный против ворса.

Они не приближались друг к другу целых пятнадцать лет. Ева должна была выяснить, почему он приехал сейчас. Она была готова предложить свои баллы American Express, чтобы оплатить его обратный рейс. Ей нужно было, чтобы Шейн исчез.

Ева снова почувствовала на себе его взгляд. Неопределенно наклонив голову, он пригласил ее в свой угол комнаты. Она же, нахмурившись, жестом попросила его подойти к ней. Ситуация и так сложилась трудная, не хватало еще ковылять через всю комнату на ходулях.

Шейн кивнул. Поколебался. Потом засунул кулаки в карманы и направился к ней.

Ева убрала телефон в клатч. Когда она подняла голову, он стоял перед ней. Прямо перед ней.

В зале жужжали разговоры. Но для Евы все внезапно стихло до неясного гула. Боже, неужели он стал выше ростом? Так спокойно держится. Такой широкоплечий, такой… большой. Его слишком много.

Ева напомнила себе, что нужно дышать. Она не собиралась делать это сейчас. Смотреть на него вот так, на людях. После их маленького представления на сцене у них сложилась аудитория.

– Привет, незнакомец, – сказала она и всем телом вздрогнула.

– Привет.

Глаза Шейна остановились на ее глазах. Ее желудок сжался.

«Ты в порядке. Просто скажи, что нужно сказать, и быстро уходи. Давай, прямо сейчас…»

– Ты можешь…

– Ты хочешь…

– Извини, ты первая.

– Нет, ты.

Ева сосредоточилась, расправила плечи и попробовала еще раз. Это было мучительно.

– Ты можешь встретиться со мной в кафе «Костюшко», недалеко от Восточного бульвара? Завтра утром, в десять?

Шейн редко делал то, что ему говорили. Но на это предложение энергично кивнул.

– Да, давай так и поступим.

– Хорошо, – сказала Ева и бездумно забормотала: – Я бы… э-э… встретилась сейчас, но мне… Мне нужно купить кое-что для художественного проекта дочери. Перья. Хэштег – мамины хлопоты! А еще мне нужно вылезти из этого платья.

Она сунула ему в руку клочок бумаги. Это был номер ее телефона, нацарапанный на чеке из ресторана Hale and Hearty, который нашелся в сумочке. – На всякий случай, вдруг пригодится…

Шейн положил его в карман джинсов и, задумавшись, сказал:

– Слушай. Я не знал, что ты будешь здесь.

– Давай потом.

– Честно говоря, тебя не было в списке приглашенных. Я бы не пришел вот так…

– Все потом.

Еве нужно было выйти из зала, но она не могла пошевелиться. Так и стояла – в висках стучало, сердце колотилось. Гости выходили из зала, строили планы на остаток вечера, фотографировались, смеялись. Все было нормально. А Шейн и Ева застыли посреди всего этого. Были кем угодно, но только не такими, как остальные.

Повинуясь импульсивности, с которой, как Ева надеялась, рассталась навсегда, она смело подалась к Шейну, сокращая расстояние между ними. Они стояли близко. Слишком близко.

– Только вот что, – прошептала она, чуть ли не касаясь губами его подбородка. Она не хотела, чтобы их услышали. – Пока не забыла.

– Что?

– Перестань писать обо мне.

Только Ева могла заметить перемену в его выражении лица. Она увидела, как он слегка поморщился. Его губы медленно изогнулись в довольной улыбке. Бронзово-янтарные глаза вспыхнули, будто он годами ждал этих слов. Словно девочка, чьи косички он дергал на перемене целый год, наконец-то дала ему отпор. Он был доволен.

Голосом, одновременно хриплым и низким, и таким знакомым, Шейн ответил:

– Ты первая.

Глава 8. Так с поцелуем я умру 2004

В висках Женевьевы безумно пульсировало. После утреннего столкновения с дружком-педофилом Лизетт голова раскалывалась. И от яркого солнечного света, заливавшего школьный двор, становилось только хуже.

Это был первый понедельник июня и ее первый день в этой средней школе Вашингтона, округ Колумбия.

Признаться, являться в класс новенькой в конце года было неловко. Но Женевьева профессионально умела не вписываться в коллектив. В четырех предыдущих школах она либо становилась лакомой добычей для заурядных злюк, либо ее просто не замечали. Но каждый вечер, в заведенный час, она доставала блокнот и все исправляла. Она переписывала день в свою пользу. Превращала себя в супергероя. Уносила одноклассников в художественную литературу.

«Я сама виновата. Кто захочет со мной дружить?»

Ее лицо обычно искажалось гримасой боли. Разговоры она вела двумя способами: язвительно-прямо или глубоко саркастически. Она не хихикала. Женевьева не хотела никого отталкивать, но, как и сегодня, до появления в школе она обычно проживала пять жизней. Она еще не научилась надевать на себя маску, притворяясь, что все в порядке, не показывая личных катастроф.

И пока что двенадцатый класс превращался в катастрофу. Ей всегда удавалось получать высший балл по всем предметам. Но в этом году мигрень жестоко захватила новые территории. Из-за сильных болей Ева начала прогуливать школу, проводя день за днем в постели – то в парализующей агонии, то под кайфом от обезболивающих, то в тошнотворной комбинации того и другого. Пятерки превратились в двойки с минусом, и Принстонский университет отказал ей в приеме. Принстон должен был ее спасти. Что же спасет ее теперь?

В то утро в ванной Женевьева прозрела. Пришло время завести друга. Она хотела узнать чьи-то секреты. И поделиться своими.

Вашингтон, округ Колумбия, мог стать новым стартом. Она просто выберет кого-нибудь и погрузится в работу. Разве это трудно? У самых ужасных людей были друзья. У О. Джей Симпсона[58] были друзья.

В ее последней школе, в Цинциннати, было трудно. Но школа Вест-Трумен оказалась намного сложнее. Школьный двор был запружен детьми, а учителей не было видно. Толпа будто явилась из рекламных видеороликов – ностальгические свитера, тимберленды и кофточки конфетных расцветок. Из колонок доносились неистовые удары, а половина школы была в футболках Madness[59].

Женевьева следовала образу «девчонка-сорванец» и «мне плевать». На ней была старая футболка с концерта Nas Illmatic[60], треники, из которых она сделала шорты, и кроссовки Air Force 1[61]. Кудрявые локоны собраны в конский хвост на затылке. Как обычно, она прятала тощую фигурку под безразмерной мужской рубашкой работяги.

Ева расположилась у спортивных трибун, на кладбище сигарет. Перспективы операции «Друг» выглядели мрачно. Толпа на школьном дворе казалась непроницаемой, единой группой. Правда, на трибунах сидели несколько одиночек. Прищурившись от солнца, Ева оглядела ряды в поисках дружелюбного лица.

Он сидел в верхнем ряду трибун, прислонившись к кирпичной стене, заклеенной объявлениями. Белая футболка и тимбы. На его коленях лежала книга, и он читал ее, сосредоточенно нахмурив брови и прикусывая губу. Он выглядел так, будто жил словами.

«Я тоже так читаю», – подумала она.

Он перевернул страницу, и Ева мельком увидела его блестящие золотистые волосы, каштановые глаза. В солнечных лучах они засияли бронзовым светом. Может быть, это игра света? Этот мальчик излучал такое спокойствие. Ангел среди смертных.

Женевьева доверяла красивым мальчикам. С ними она была в безопасности, потому что им были нужны королевы бала, а не она. Беспокоиться стоило из-за других парней, равных ей, из ее лиги.

Она направилась вверх по шатким трибунам. Именно тогда она заметила истрепанный гипс на его левой руке. Никаких подписей. Подошла чуть ближе и увидела свежий шрам, рассекший его нос. Еще шаг – и она увидела на костяшках его пальцев (на обеих руках) фиолетовые и зеленоватые синяки. А зрачки его глаз были очень, очень расширены.

Ладно, вблизи вид у него был уже не такой ангельский. Но теперь, когда она стояла перед ним, поворачивать было слишком поздно. Он посмотрел на нее с легким любопытством и вернулся к книге. Джеймс Болдуин «Другая страна»[62].

– Привет, – сказала она. – Можно я здесь посижу?

Тишина.

Не выдержав, она опустилась рядом с ним.

– Я Женевьева Мерсье. – Она произнесла это как Джон-Ви-Эв Маре-Си-Эй[63].

Он хмуро взглянул на нее.

– Французское имя, – добавила она.

Он бросил на нее взгляд, говоривший: «Да ладно».

– Ничего, что я здесь сижу?

– Нет.

– Ты что, придурок?

– Oui[64].

Социальный эксперимент провалился. Женевьева всегда знала, что нельзя отождествлять красоту с совершенством. Она жила с бывшей «Мисс Луизиана», которая выглядела безупречно, но однажды протерла всю квартиру салфеткой для лица Neutrogena.

До звонка оставалось еще пятнадцать минут, а тем временем солнце уже вовсю трудилось над ее головой. Неуклюже порывшись в рюкзаке, она достала роликовый пузырек лавандово-мятного эфирного масла и втерла каплю в виски. Масло приятно пощипывало.

Женевьева заметила, что мальчик наблюдает за ней, отложив книгу.

– У меня бывают мигрени, – объяснила она. – Такие ужасные, что головы не повернуть. Например, если я хочу посмотреть направо, мне приходится поворачиваться всем телом. Вот так.

Она повернулась к нему. Он смотрел на нее недоверчиво и растерянно.

– Это подстава? Кто-то собирается на меня напасть? – Его голос был сонным и скучающим. – Ты дилер? Каюсь, если я должен тебе денег.

– По-твоему, я похожа на дилера?

– У меня были девушки-дилеры. – Он пожал плечами. – Я феминист.

– Я бы не стала подставлять тебя под удар. Я бы все сделала сама.

Он обежал взглядом ее миниатюрную фигуру.

– Ты ростом и комплекцией – леденец «Веселый ранчер».

– У меня комплекс Наполеона.

– У девочек такого быть не может.

– Ладно, феминистка. – Женевьева закатила глаза, отчего в висках взвилось небольшое торнадо. Мимо прошли две девушки, посмотрели на них и захихикали, прежде чем убежать.

Он нахмурился.

– Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь завести друзей, – сказала Женевьева.

– У меня нет друзей.

– Не представляю почему.

– Я не знаю, что говорить людям. – Он воткнул ластик в свой гипс и провел им туда-сюда будто в режиме замедленной съемки. – О чем говорят нормальные люди? О выпускном? Об убийствах и гангстерах?

– Да хрен его знает, – призналась она. – Но это даже хорошо! Мы можем посидеть в тишине.

– Отвянь.

Он вернулся к книге.

Не очень приветливый. Но теперь она хотя бы познакомилась с кем-то в этой огромной, страшной школе. Не представляя, что теперь делать, она прикрыла рукой глаза от солнца и втерла в виски побольше масла.

Женевьева почувствовала, что парень за ней наблюдает. Она уже собиралась объяснить ему, как лаванда снимает напряжение, когда он вынул из кармана джинсов очки Ray-Ban и протянул ей. Она надела их, ошеломленная щедростью. Потом он выдохнул (с покорностью?), закрыл книгу и прислонился спиной к кирпичной стене, закрыв глаза.

Женевьева не могла отвести от него взгляд. Она никогда не видела такого лица, как у этого парня. Сердце слегка дрогнуло, и она прикусила губу. Нет. Она не могла влюбиться. Она не доверяла себе; всегда заходила слишком далеко.

Но посмотреть на него не помешает. Она изучала его мечтательное, отрешенное выражение лица, гадая, что он принимает.

– Морфин? – спросила она. – Кетамин?

Он приоткрыл один глаз.

– Ты точно не дилер?

– У меня есть рецепты от врачей. По сути, я целая аптека. – Она помолчала. – «Аптекарь! Быстро действует твой яд…»[65]

– Вот так я умираю с поцелуем, – тут же ответил он. – Китс?

– Шекспир! – воскликнула Женевьева. – Помнишь, из какой пьесы?

– «Ромео и Джульетта», – проворчал он.

– Ты писатель? Или просто ходишь на курс английского для ботаников?

Он пожал плечами.

– Я пишу. У тебя получается?

Он опять пожал плечами.

Она ухмыльнулась.

– Я лучше.

А потом он усмехнулся. И это было неправдоподобно, удивительно, как если бы вас затоптали единороги в Нарнии. Господи, как же его много. Ей нужно было отвлечься.

– Я… хочу есть, – неловко пролепетала она. – Хочешь персик? У меня с собой два.

Он покачал головой. Женевьева расстегнула рюкзак, достала персик и тонкий, острый как бритва перочинный нож. Опираясь локтями о колени, она щелкнула лезвием и провела им вдоль персика. Это всегда было так приятно – чувствовать натяжение кожицы под лезвием. Напряжение. Она нажала чуть сильнее, кожица лопнула, и сок вытек наружу. Она поймала его языком. Потом отрезала кусочек, прижав большой палец, и отправила дольку в рот.

Поеживаясь, Женевьева взглянула на своего нового друга. Он смотрел на нее так, будто впервые в жизни увидел настоящую радугу.

– Так вот как ты ешь персики?

– Мне нравятся ножи.

Он моргнул. Один раз. Дважды. Затем быстро потряс головой, как бы встряхивая и перераспределяя мозг.

– Не, детка, – сказал он. – Давай отсюда. Я пытаюсь держаться подальше от неприятностей.

– Неприятностей? Но…

– Ты опасная. А я еще хуже. Я буду опасен для твоего здоровья.

– Я и так опасна для здоровья. – Женевьева сорвала солнцезащитные очки для пущей убедительности. – Мы теперь друзья! Ты говорил, что не умеешь разговаривать с людьми, но ты разговариваешь со мной!

– Я сказал, что не могу разговаривать с нормальными людьми. – Он посмотрел на нее. – Ты не нормальная.

Она не была уверена, но это было похоже на комплимент. Она чувствовала, что ее понимают. Это было что-то новое. В животе затрепетало.

– Откуда ты знаешь, что я ненормальная? Мы только что познакомились.

– Тогда кто ты?

Женевьева положила подбородок на руки, уперев локти в бедра. Она не знала, как ответить. Кто она?

Она устала. Устала болеть, устала от того, что от ее болтовни одни неприятности, устала переезжать, устала отбиваться от мужчин, которые считали, что мать и дочь – это двойная сделка, и устала ненавидеть себя такой, какая есть.

Может быть, не стоит говорить ему правду. Слишком это некрасиво. Но, возможно, честность-то и нужна, чтобы обрести настоящего друга.

Будь хорошей. Будь умницей.

– Я не хорошая, – тихо призналась она. – И не умница.

Он медленно кивнул. Опустив взгляд на тимбы, почесал подбородок.

– Я тоже.

Так все и началось. С маленького признания. Женевьева никогда никому не говорила, что с ней не все в порядке, и, похоже, он тоже не говорил. Она повернулась к нему, собираясь заговорить. И замерла. Потому что он смотрел на нее во все глаза.

Что-то вспыхнуло между ними – понимание, взаимное притяжение, и это было так необычно, так безотчетно, что Женевьева чуть не задохнулась. Ошеломленная, она слегка раздвинула губы. А потом совсем перестала дышать, потому что он медленно перевел свой сонный, одурманенный взгляд с ее глаз на рот и снова на глаза. На его лице заиграла уверенная, довольная улыбка. Она нерешительно улыбнулась в ответ.

И все закончилось. Он вернулся к своей книге, как будто не было этого невероятно интимного взгляда. А мир Женевьевы сбился с оси. Но в одном она была уверена.

«Мне обязательно нужно с ним подружиться», – подумала она.

– Ну и, – вздохнула она, – как тебя зовут?

– Я же сказал, у меня нет друзей. Дай мне спокойно подумать.

– Не бойся. Откуда гипс?

Он вздохнул.

– Я все время ломаю руку.

– Черт. Недостаток кальция?

– Нет. Я делаю это специально.

Женевьева вытаращилась на него. Прозвенел звонок. Низкий голос прокричал что-то в громкоговорители, и ученики шумной толпой вошли в здание из красного кирпича. Они же не шелохнулись.

– Ты не ломаешь себе кости, – прошептала она, – ты просто не хочешь разговаривать и пытаешься меня напугать, чтобы я ушла.

– Получается?

– Нет. – Женевьева была поражена. – Что с тобой?

Он вздохнул.

– Много всякого.

– Не могу себе представить, что совершу такое безумие.

– Нет?

Она проследила за его взглядом, который сосредоточился на ее правой руке. Мужская рубашка сползла с ее плеча. И стали видны ряды неглубоких горизонтальных порезов у плеча. Некоторые были заклеены пластырем, остальные засохли струпьями, а некоторые стали шрамами. Женевьева всегда носила безразмерную рубашку, чтобы скрыть эти отметины, но несколько раз в школе рубашка сползала. Всегда можно было сказать, что это экзема. Никто никогда не спрашивал.

Женевьева поддернула рукав.

– Ты не знаешь, что у меня за жизнь, – прошипела она.

– Попробуй расскажи, – предложил он, его галактические глаза пожирали ее заживо.

Ее будто ударило током, она ощутила нечто первобытное, грязное, отчаянное, сбивающее с толку. Неужели ее увидели такой, какая она есть на самом деле? Заметили? Это было пьяняще и пугающе. Женевьева надеялась, что ей будет с кем поделиться секретами. Но не рассчитывала, что кто-то окажется еще более сумасшедшим, чем она. И не надеялась, что этим человеком окажется мальчик – мальчик, который вот так выглядит и так на нее смотрит.

Каким-то образом он пробрался в ее голову и вонзил клыки в ее мозг, отравляя надеждой. Жестокая шутка.

Женевьева рванулась вперед и схватила его футболку в кулак, притянув его до уровня своих глаз.

– Перестань смотреть на меня так, будто твой член у меня во рту, – сказала она, задыхаясь, все еще сжимая персик в левой руке. – Я тебе нравлюсь? Думаешь, это так оригинально? Парням нравится мучить странную девчонку, уродку. Но знаешь что? Я и так рассыпалась на кусочки, так что…

С невероятной быстротой он вырвался и зажал ее руку за спиной. Женевьева выгнулась дугой, переводя дыхание. Ее пронзила восхитительная дрожь.

Он держал ее так несколько секунд, а потом склонился к ее уху:

– Не надо.

– Ч-что – не надо?

– Не называй себя уродиной.

Он отпустил ее. Выхватил из ее руки персик и намеренно снисходительно вгрызся в сочную мякоть. Вытер рот рукой.

– Я Шейн, – сообщил он с триумфальными искрами в глазах. И ушел.

* * *

Женевьева нашла свой класс. За дверью царил хаос. Несколько учеников сцепились, одна девочка распускала волосы, а мальчик стучал партой об пол. Четверо дремали на стульях, еще один – прямо на полу. На доске учитель объяснял понятие фотосинтеза, который Женевьева изучала в частной школе в пятом классе.

В дальнем углу, откинувшись слишком далеко назад на стуле, сидел Шейн.

Она не была готова увидеть его после того, что они только что пережили. С трибун она спускалась пошатываясь, словно угодила в торнадо.

Она покрутила на пальце поцарапанное старинное кольцо с камеей, которое когда-то украла из шкатулки Лизетт. Обычно это успокаивало. Но не сейчас.

Глубоко вздохнув, она вошла в комнату. В классе постепенно воцарилась настороженная тишина. Тридцать пар глаз следили за Женевьевой, когда она шла до пустой парты в первом ряду. Она села.

В ответ на внезапную тишину учитель обернулся.

– Кто вы?

– Женевьева Мерсье. Извините, я… потерялась.

– Мы все потерялись. – Мистер Вайсмюллер был худым и бледным. Как будто у него мононуклеоз. – Класс, поприветствуем Женевьеву.

– Что за имя? – крикнула какая-то девушка.

– Янг, почему у нее имя как у Пепе ле Пью?[66]

Женевьева сползла со стула. Мистер Вайсмюллер повернулся к классной доске.

– Эта сучка думает, что она Алия[67], потому что у нее полчашки волос.

– И те не ее, – сообщила высокая девушка в джинсах «Эппл Боттом»[68], сидящая позади Женевьевы.

Она повернулась к говорящей. Из своего угла в конце класса Шейн поймал ее взгляд. И покачал головой. Предупредил, но Женевьева его проигнорировала.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что волосы не твои, ха. И что?

– Да, и что? – повторил невысокий мальчик, материализовавшийся рядом с Эппл Боттом. Вероятно, ее бойфренд. На Женевьеву смотрел весь класс. Она была окружена. Единственный знакомый сидел в четырех рядах от нее. Ей не победить.

– Ничего, – пробормотала она.

– Я так и думала, – ответила Эппл Боттом, и класс вернулся к своим занятиям.

Женевьева услышала, как Бойфренд шепнул Эппл Боттом: «Да, сделай это дерьмо».

Настала наэлектризованная тишина. Внезапно шея Женевьевы дернулась назад, а голова стала жутко невесомой. Она обернулась и увидела, что Эппл Боттом в одной руке держит три четверти хвоста Женевьевы, а в другой – ножницы. Парень гоготнул.

– Я позову директора Миллера, – провозгласил мистер Вайсмюллер и бесстрастно, не торопясь, вышел из класса.

Женевьева пощупала за шеей, где больше не было волос. В ней вспыхнула красная ярость, и она с силой толкнула парту Эппл Боттом, отбросив ее назад. Эппл Боттом вскрикнула. Она не ударилась, но лежала под стулом.

– Убить эту новенькую сучку! – крикнул ее парень, обращаясь ко всем.

– Нет, – заявил Шейн, вставая. – Ты. Бейся со мной.

Все посмотрели на парня Эппл Боттом. Он явно не хотел драться.

Какая-то девушка сказала:

– Ну все. Если Шейн взялся за свое дерьмо, я ухожу. Я не собираюсь из-за вас вылететь из школы прямо перед выпускным.

Подхватив рюкзак, она быстро вышла.

– Дерись со мной, ниггер, – повторил Шейн. Теперь они стояли нос к носу. Толпа образовала вокруг них широкий круг.

Бойфренд слабо ударил Шейна по носу. Шейн приложил сломанную руку к груди. Парень ударил Шейна сильнее. Шейн что-то шепнул противнику на ухо, отчего тот размахнулся и треснул Шейна в висок. В классе раздались крики: «Врежь ему, врежь ему!», и Бойфренд толкнул Шейна на землю, размахивая кулаками. Из носа и губы Шейна текла кровь, но он не сопротивлялся.

– Хватит! – крикнула Женевьева. – Господи, Шейн, это всего лишь волосы!

И вдруг Шейн скинул с себя парня и встал. Он дышал неровно, прерывисто. Подняв больную руку, ту, что была в гипсе, он сильно ударил Бойфренда по скуле. Раздался тошнотворный стук. Парень упал.

Шейн прижимал к груди больную руку, кость снова была сломана. Он стоял, дрожа, стиснув зубы, его сияющее лицо блекло. Одарив Женевьеву кровавой улыбкой, он рухнул на пол. Это было самое ужасающее и потрясающее зрелище, которое она когда-либо видела.

– Кто-нибудь, помогите. Он…

Последнее, что увидела Женевьева, был кулак Эппл Боттом в нескольких сантиметрах от ее носа, а потом – миллион ярких огней.

Шесть часов спустя Женевьева и Шейн лежали на кроватях рядом в отгороженном занавеской помещении отделения неотложной помощи Объединенного медицинского центра. Они пролежали там весь день, а школьный психолог, мисс Гузман, расположилась между ними на раскладном стуле. Бойфренда выписали, и он отправился домой с переломом скулы под присмотром бабушки. Эппл Боттом ушла с тетей и ушибленным плечом. На руку Шейна наложили новый гипс, а между верхней губой и левой бровью наложили в общей сложности четырнадцать швов. Женевьева отделалась легче всех, с жутким синяком под глазом и еще более жуткой стрижкой боб.

Ее с Шейном отстранили от занятий, но домой не отпускали, потому что несовершеннолетних могли передать только родителям или опекунам. Мисс Гузман не смогла связаться с Лизетт, что было неудивительно.

Опекуна Шейна мисс Гузман тоже найти не смогла. Очевидно, он жил в приюте для приемных детей, и ни с кем из администраторов связаться не удалось.

Вот они и лежали. И ждали. А мисс Гузман пошла на улицу на тридцать седьмой перекур.

Женевьева мучилась от невыносимой боли. Удар будто разбил ее череп. Врачи скорой помощи обработали глаз, но, несмотря на ее все более настойчивые мольбы, Женевьеве дали лишь обычное болеутоляющее.

При ее мигрени адвил был не полезнее конфет M&M’s.

Сильно дрожа, она свернулась в клубок, впиваясь ногтями в предплечье, чтобы отвлечься.

– Женевьева? – прошептал Шейн со своей койки.

– Джон-Ви-ЭВ, – простонала она сквозь стиснутые зубы.

– Ты в порядке?

– Нет.

Он выглянул в коридор и задернул занавеску. Покопавшись в кармане джинсов, Шейн вытащил упаковку с таблетками и взял стаканчик с водой. Протянул ей и то и другое.

– Оксиконтин поможет?

– Разотри таблетку, – прохрипела она.

Шейн достал из своего волшебного кармана пластиковую карточку (название банка осталось неизвестным) и растолок таблетки на металлическом медицинском подносе на четыре кучки крупного порошка. Потом осторожно поднес порошок к ее носу, поддерживая затылок здоровой рукой, и Женевьева втянула носом бороздки. Это было грубо, но действовало быстро: боль притупилась, лицо расслабилось, мышцы обмякли. Хорошо. Оксиконтин не убивал боль, просто делал ее незаметной.

Шейн откинул ее растрепанные локоны с лица. Она подложила его руку под щеку. Теперь он был весь ее.

– Ты мой самый-самый-самый лучший друг, – полубессознательно и мечтательно вздохнула она.

– Тогда мне надо научиться правильно выговаривать твое имя.

– Мне все равно, как ты меня называешь, – пролепетала она. – Просто называй.

Шейн улыбнулся.

– Пойдем.

– Куда?

– Я знаю одно место. Всем наплевать, где я. У тебя есть родители, которым не наплевать?

Женевьева подумала о Лизетт, которая ждет, когда дочь придет и разбудит ее, чтобы отправиться на работу в салон ее отвратительного бойфренда.

Ответ был очевиден.

Они шли по коридору, спокойные, невозмутимые. Но, едва оказавшись на улице, взялись за руки и побежали. Куда бы Шейн ни шел, она следовала за ним.

Вторник

Глава 9. Словесный румянец

Шейн пришел на двадцать пять минут раньше в кафе «Костюшко», которое было вовсе не кафе. Это была немодная шестидесятилетняя закусочная, оставшаяся с тех времен, когда Краун-Хайтс еще был польским районом. Декор остался с 1964 года: столы из формайки, яркие флуоресцентные лампы, блестящие красные виниловые кабинки и вентиляторы на потолке вместо кондиционеров. Бегло изучив комментарии о заведении на Yelp, Шейн выяснил, что лучшим блюдом «Костюшко» была лазанья. Однако он был слишком взволнован, чтобы есть.

Шейн вообще был слишком взволнован, и сил у него хватило, только чтобы устроиться в кабинке у окна. И ждать. И успокаивать свое колотящееся сердце просмотром видео на YouTube о встречах в аэропорту. (Не считая бега, эти видео лучше всего помогали ему справляться с трудностями.)

В 10:02 в кафе ворвалась Ева. Она направилась к стойке хостес, ничуть не похожая на вчерашнюю гламурную амазонку. Сегодня она выглядела очень просто: растрепанные локоны, облегающая майка, джинсы-бойфренды Jordans. Неподходяще сексуальные очки. В этом образе она была еще более опасной – если такое вообще возможно.

И Шейн превратился из взрослого состоявшегося человека в озабоченного подростка. Женевьева. Это действительно она, совсем взрослая. Ева. Но и определенно Женевьева. Мысли Шейна путались. Как обычно, он толком не спланировал вчерашний вечер. Он и представить себе не мог, что Женевьева окажется на том мероприятии. Его единственной целью было связаться с Сиси и незаметно выяснить у нее, как найти Женевьеву. А если бы Сиси спросила – зачем ему это? Он не был уверен, что ответил бы.

Задумайся он обо всем этом, вовсе бы не пошел. Шейн наблюдал за Женевьевой (Евой – он должен был привыкнуть к ее новому имени), которая что-то говорила хозяйке. Она еще не видела его, и он украл это крошечное, тайное мгновение, чтобы поглотить ее целиком. Чтобы попытаться соединить образ девушки с образом женщины.

В детстве она была угловатой, резкой, жилистой, непредсказуемой. Немного пугающей. Захватывающей. Она общалась в формате HD – каждое слово проявлялось на ее лице. А еще у нее была ямочка, чертовски очаровательная ямочка на правой щеке. Она появлялась, когда Женевьева улыбалась; появлялась, когда говорила; появлялась, когда дышала. На левой щеке тоже была ямочка, но не такая заметная. Как будто после того, как бог так мастерски придумал правильную вмятинку, он сказал: «Я устал, сойдет и так».

Девушка была неотразима. Женщина была совершенно другой. Ее резкость смягчилась. Она держалась прямее и говорила уверенно. Она стала крутым писателем, с девятнадцати лет пользовалась успехом среди издателей и прекрасно со всем справлялась. Ее подростковая ярость переросла в нечто иное – в силу.

Хозяйка указала на Шейна, и Ева подошла к нему. Строгая и великолепная.

И он понял, что ему конец.

Женевьева скользнула на сиденье напротив, положив рядом сумку с надписью: «Начитанная чернокожая девушка». И вот они наконец-то остались одни.

Ева, чьи письменные обращения были достаточно смелыми, чтобы вдохновить мам из школьного родительского комитета на мечты о том, как вскочить на метлу (или горячего чернокожего парня) и сбежать из этой жизни, сказала:

– Ну. Хм. Привет.

Шейн, который мог писать так лирично, что мрачному совету Пулитцеровской премии хотелось в полном составе свернуться калачиком, включить альбом Damn[69] и поразмышлять о парадоксальных тайнах бытия, сумел произнести:

– Очки. Мило.

– О. Правда? Спасибо, – ответила она. – Я… узнала, что у меня близорукость, когда начала писать, ну и сделала лазерную коррекцию LASIK[70]. И у меня было идеальное зрение, но пару лет назад, в 2017-м… нет, в 2015-м… опять стало портиться. И мой замечательный офтальмолог, доктор Штейнберг, сказал, что это астигматизм. И вот – очки. Теперь я их ношу.

Шейн попытался сдержать улыбку и не смог. Ее слова были словесным румянцем.

– Слово «астигматизм» какое-то неправильное, – сказал он. – Наверное, должно быть что-то вроде «у меня стигматизм».

– Опоссум – тоже странное слово. Я всегда думаю, что это «О! Поссум».

– Значит, здесь никаких неловкостей.

– Абсолютно нормально, – сказала Ева, выпив одним глотком стакан воды.

– Я… У меня нет слов, – заикаясь, потрясенно произнес он. – Ты такая же, но совсем другая.

– Вчера Сиси заставила меня надеть то платье. И выпрямить волосы. – Она нервным движением распушила челку. – Вот такая я на самом деле.

– Я знаю, какая ты на самом деле, – напомнил он.

Ева слегка поерзала и взяла ламинированное меню.

– Ты тоже изменился, – начала она.

– И какой же я?

– Глаза открыты.

– Я не пью.

– Я… в шоке.

– Я тоже.

– Давно?

– Два года и два месяца.

– Получается?

– Расскажу через пару лет.

– Ты справишься.

В его груди вспыхнул жаркий сгусток, но Шейн сделал вид, что ничего не заметил.

– Ну и? Тебе пришлось сделать меня злым вампиром, да?

– Раз уж клыки подошли… – ответила она. – А тебе обязательно было делать из меня очаровательную беглянку с золотым сердцем?

– Я ничего не делал. Ты и была такой.

Ева взяла из корзины половинку горбушки многозернового хлеба и стала беспокойно ее крошить. Что бы она ни чувствовала, он не хотел, чтобы она была в этом одинока. В знак солидарности он тоже взял булочку.

Официантка появилась очень вовремя, чтобы принять их заказ. Это была женщина лет шестидесяти, с кружевной повязкой цвета фуксии и восточноевропейским акцентом.

– Просто воду, – чопорно сказала Ева. – Нет, пожалуй, я буду шоколадный молочный коктейль.

– Две трубочки? – спросила официантка, подмигнув Еве и смерив взглядом Шейна. – Ты прям шоколадный пончик!

– Одну трубочку, – сказала Ева.

Шейн пробежал взглядом меню и остановил выбор на натуральных соках, постоянно помня о своем новом, здоровом образе жизни.

– Мне, пожалуй, сок. Чистый, зеленый, с мятой и капустой-кале.

– Похоже, вам не очень-то этого хочется, – заметила официантка и кивнула.

– Выходит, – начала Ева, – ты прочитал всю мою серию.

– До последней строчки. – Он положил в рот кусок хлеба. – А ты прочитала мои книги.

– С хайлайтером.

– Я действительно имел в виду то, что вчера сказал, – сообщил он. – Я твой самый преданный поклонник. Я работаю учителем английского языка, и пока мои ученики читают на уроках Готорна, я читаю тебя.

– Ты преподаешь? – В голосе Евы звучал явный скептицизм. – Какая школа подпустила тебя к ученикам?

– Я изменился. – Пожалуй, уверенная улыбка придавала его заявлениям правдоподобия. – Наверное, писатели называют это эволюцией персонажа.

– Понятно. – Ева склонила голову набок. – Кстати, о писателях. Твоя маленькая речь о «Проклятых»? Это было… как… Откуда это взялось?..

Шейн поморщился. Он никогда бы не подумал, что придет время, когда они не будут знать, как разговаривать друг с другом. Много лет назад у них был чисто инстинктивный ритм. Бессловесная связь, настолько открытая, что через несколько минут после встречи они набросились друг на друга. Но рационально мыслящие взрослые не принимали таких вольностей.

Конечно, Шейн не умел быть взрослым, не научился.

– Просто скажи, что считаешь нужным, – попросил он. – Что бы там ни было, я переживу.

– Отлично. – Она сдвинула очки на переносицу самым неэлегантным и неотразимым образом. – Твоя речь о «Проклятых»? Это было слишком. Ты не можешь просто перепрыгнуть из две тысячи четвертого года в две тысячи девятнадцатый, перепугать меня до смерти и поразить… восторженной речью, достойной докторской диссертации, о сверхъестественной эротике. Эти книги – мои дети, и даже я знаю, что они не так уж хороши. Ты сам слышал, что вчера сказал? Ты? После пятнадцати лет? Я забыла, как дышать. – Она запыхалась. – Зачем ты вышел на сцену вчера вечером?

– Сиси меня заставила.

– Ты мог бы отказаться.

– Это верно. А ты могла бы надеть джинсы.

– Ладно, признаю. Мы все подчиняемся Сиси.

– Честно? Я был потрясен. – Шейн потянулся за хлебом. – Я не ожидал тебя увидеть. Следующее, что я помню, мы на сцене, рядом, и ты заговорила о Восьмерке, а я просто… растерялся и наговорил лишнего.

– На самом деле мы говорили не о книгах, Шейн. Все всё поняли.

– Я знаю. Черт. Я получил сертификат лучшего специалиста по общению в Анонимных алкоголиках. Как я умудрился так вляпаться?

– Хороший вопрос, – с намеком заметила она.

Официантка подошла к их столику с потрясающей точностью – явилась с радиоактивно-зеленым мятно-капустным соком Шейна и молочным коктейлем Евы.

Шейн сделал глоток и тут же пожалел об этом. Мята была ужасной. На вкус пойло напоминало коктейль с «Листерином»[71]. Он сглотнул, щеки надулись – какая гадость. Ева щедро протянула ему свой молочный коктейль.

– Спасибо, – сказал он, делая глоток. Он ненавидел здоровый образ жизни. – Я приехал, чтобы выступить на церемонии вручения наград Little Awards в воскресенье.

– Нет. Ты не проводишь церемонии награждения. И в обсуждениях не участвуешь. И ты никогда не бываешь в Бруклине. Ты очень старался меня избегать.

– Я вообще избегаю жизни. – Ева экстравагантно закатила глаза.

– Это правда! – настаивал Шейн. – Между тем у тебя все получилось. Ты поступила в Принстон. Вышла замуж, родила прекрасную дочь.

– Откуда ты знаешь? Тебя нет в социальных сетях.

– Нет уж, люди и в реальной жизни достаточно странные. Мне не нужно просматривать их психику через фильтр сумасшествия, – нахмурился он. – Но да, признаю, в моменты мазохизма я тебя искал. Вы с Одри похожи на Тельму и Луизу, мать и дочь, с вашими музеями, поездками и митингами. Трэвис Скотт[72] в Радио Сити.

Ева самодовольно улыбнулась.

– Одри – отличный ребенок. Она взяла лучшее от меня и от своего отца.

– Какой он? – Шейн знал, что заходит слишком далеко.

– Трэвис Скотт?

– Отец Одри.

Ева тяжело откинулась на спинку скамейки. Скорчила гримасу и помассировала висок костяшками пальцев.

– Он нормальный.

Шейн пошел дальше:

– Где он?

– Вот ты мне и скажи. Куда уходят мужчины, когда заканчивают с нами? – Глаза Евы вспыхнули. – Это не твое дело. Ты меня больше не знаешь.

– Я знаю слишком много, – сказал он, его слова были наполнены застарелой болью. Такой, которая навсегда поселилась на задворках мыслей.

– Нет, – вздохнула она. – Я не та, кем была. И когда я оглядываюсь назад, то прихожу в ужас.

– Ты просто пыталась выжить, – сказал Шейн. – Когда тонешь, ради глотка воздуха пойдешь на все.

Ева печально склонила голову, изучая черный маникюр, по ее лицу ничего нельзя было прочесть. И тут мозг Шейна приказал ему произнести самую глупую фразу в жизни.

– Я хотел тебе позвонить.

Услышав эти слова, Шейн понял, что заслужил недоверчивый взгляд Евы, которая возмущенно подняла брови. Судя по выражению ее лица, она с равной вероятностью могла перевернуть стол или умереть от смеха.

– Захватывающе, – произнесла она. – Я давно хотела попробовать нарастить ресницы.

Шейн попытался еще раз:

– Я не мог позвонить тебе, потому что был слишком пьян, чтобы принимать рациональные решения. Мне было очень плохо много лет подряд.

– Пожалуйста, не надо, – усмехнулась она, – ты один из самых знаменитых писателей нашего поколения.

– И один из самых пьяных, – сказал он. – Слушай, слава никого не спасает. Фанаты пытаются взломать твой аккаунт на Pornhub, чтобы получить информацию о твоей кредитной карте, отследить твое местонахождение и заявиться в твой новозеландский Airbnb в откровенном клубном прикиде.

– В откровенном клубном прикиде? Я с трудом понимаю ваши образы.

– У вас тут взрослые мужики разгуливают в ведьминских колпаках. Какая наглость.

– А почему бы тебе просто не смотреть Pornhub, как цивилизованному человеку?

Шейн оскорбленно надулся.

– Вирусы.

– А.

– В любом случае, – сказал он, хрустнув костяшками пальцев, – по программе Анонимных алкоголиков принято пройти через искупление вины. Я хотел окончательно завязать, прежде чем найти тебя снова. Теперь я готов.

– О, так ты нашел меня, когда решил, что готов? И считаешь, что я буду счастлива тебя видеть и говорить с тобой? Ну и наглость!

Шейн посмотрел ей прямо в глаза.

– Да. Я такой.

– Пошел ты. – Ева схватила сумку и встала.

– Не уходи, – попросил он, остановив ее умоляющим взглядом. – Пожалуйста. Я знаю, что мой поступок непростителен. Я нарушил нашу клятву. И теперь я могу объяснить, почему.

– Нет. Мне и так хорошо!

Ей не было «и так хорошо». Она дрожала, и это убивало его – потому что он знал, что страдает она по его вине.

«Так было всегда», – подумал он.

– У нас остались незаконченные дела, – сказал он. – Сама знаешь. Мы сделали на этом карьеру.

Ева села обратно. Напряжение пульсировало между ними, заряжая воздух. Секунды тянулись будто часы. Шейн молился, чтобы она заговорила, но Ева просто сидела насупившись и уставившись в стол. Потом медленно принялась рвать салфетку на кусочки, ее рот сжался в узкую, твердую линию.

Когда она наконец посмотрела на него, ее взгляд пылал.

– Мы не сделали карьеру. Я сделала карьеру, – прошептала она. – Ты по пьяни написал четыре романа, ставшие классикой жанра? Мне приходится писать по одной дерьмовой книге в год, чтобы выжить. Тебя не беспокоят гастроли? Мне приходится постоянно заниматься продвижением книг. Ты выступаешь против социальных сетей? Я должна выпускать заметки каждый день, чтобы оставаться на виду. Тебе повезло, что я не делаю с тобой селфи ради лайков!

– При таком освещении?

В Анонимных алкоголиках Шейна научили разряжать атмосферу шуткой. К счастью для него, Ева слишком увлеклась своей тирадой, чтобы услышать его.

– Я никогда не была в Новой Зеландии! Я трачу все время на «Проклятых»! Я задолжала Сиси продолжение цикла, и у меня нет ни единой мысли, о чем написать, и теперь я разорюсь. А знаешь, что самое ужасное? Я все время откладываю книгу своей мечты!

– Какая она, книга твоей мечты?

– Неважно, – огрызнулась Ева. – Суть в том, что я вкалываю как проклятая. В то время как ты, приложив минимум усилий, стал легендой.

– Я легенда только потому, что я загадочный.

– Ты легенда, потому что пишешь обо мне. – Она схватила свой молочный коктейль, пролив немного на руку, и рассеянно слизнула каплю.

На несколько мучительных мгновений мозг Шейна забыл об их разговоре.

– Ты нажился на моей травме, – бушевала она. – На времени, когда мне было плохо. Я не была милашкой, которую хочется любить. Не была Восьмеркой.

Шейн уставился на нее, совершенно растерянный. «Не была милашкой, которую хочется любить». Ева не представляла, какой эффект она производила на него. Какой он видел ее. Как она могла этого не знать?

– Восьмерка любима, потому что была любима. – Его голос звучал твердо, определенно. – Ты не представляешь, какой ты была тогда.

– Я знаю, какой я была.

– Нет. – Шейн стал убийственно серьезным. – Ты взорвала мое одиночество, требуя, чтобы тебя увидели. Ты была ошеломляющей. Просто дикой, странной и потрясающей, и у меня не было выбора. Мне нравилось в тебе все. Даже то, что пугало. Я хотел утонуть в той чертовой ванне, в которой ты мылась.

Ева открыла рот, чтобы заговорить. Он покачал головой, заставив ее замолчать.

– Я идеализирую тебя в художественной литературе, потому что я идеализировал тебя в реальной жизни, – продолжил он. – Это мужской взгляд, ты права. И я сожалею. Но я могу писать свое дерьмо только по-своему.

– Это мое дерьмо! – Ева стукнула кулаком по столу. За соседним столиком семья оторвалась от меню.

– Ты решаешь, что кому принадлежит? – спросил Шейн, повышая голос. – Я написал четыре романа. – Ты написала четырнадцать! Целую серию, в которой наложила на меня креольское заклятие.

Она разразилась невеселым смехом.

– Если бы я могла тебя заколдовать, думаешь, я бы остановилась на том, чтобы поджарить тебя в книгах?

– Если я вампир, то позволь мне хотя бы совершать подвиги! Я всю серию прячусь в замках, в то время как моя родственная душа, воплощенное сочетание Серены Уильямс и ведьмы Чудо-женщины сражается за правду и справедливость. Единственное, в чем Себастьян хорош, – это…

– Стоп! – перебила она. – Эти сцены оплачивают мою ипотеку.

Шейн ничего не сказал и спокойно сделал глоток воды. За стеклом стакана показалась его дьявольская ухмылка.

– Я брошу в тебя этот молочный коктейль прямо сейчас – думаешь, не брошу?

– Я ничего не сделал!

– Послушай, – сказала Ева, ее щеки пылали. – Никто не должен был читать «Проклятых». Я написала рассказ для себя, чтобы забыть тебя. Я изобразила себя супергероиней, чтобы придать себе сил, которых не чувствовала. И сделала тебя бесполезным мальчиком для секса, потому что такая я мелочная. Но это превратилось в работу и карьеру, и у меня нет выхода.

– Разве? Вампиры постоянно умирают. А как же колья, солнечный свет и прочее?

– Мои вампы, – начала она надменно, – могут умереть только от серебряных скальпелей, замаринованных в чесночной пасте и вине с очень специфической лозы во время летнего солнцестояния в високосный год.

– Именно. – Шейн усмехнулся уголками губ. – Никогда не задумывалась, почему тебе было так трудно меня убить?

– Потому что есть частная школа, за которую нужно платить! Почему ты продолжаешь писать обо мне?

– Разве это не очевидно?

– Очевидно, нет.

– Я не просто пишу о тебе, – сказал Шейн. – Я пишу для тебя.

Его слова на мгновение повисли в воздухе – смелые и более чем определенные… Он колебался, гадая, как она отреагирует. Говорить правду – он всегда так и поступал, не обращая внимания на то, как его воспримут. Но Ева и ее мысли имели значение.

– Я писал свои книги так, как будто ты была единственной, кто их прочтет, – осторожно продолжил он. – Мои книги делали то, что не мог сделать я.

Дыхание Евы замедлилось.

– Что именно?

– Поговорить с тобой, – сказал он. – И когда я читал твои книги, то знал, что ты читаешь мои. Ты вставила так много подсказок. Например, Джия должна восемь раз ударить врагов метлой, чтобы убить их. – По его лицу скользнула тень улыбки. – Даже когда ты разрывала меня на куски, мне было приятно. Как будто у нас были общие секреты.

Рот Евы слегка приоткрылся, брови сошлись вместе. А Шейн начал слегка почесывать свои бицепсы, щетину на линии подбородка. Никто из них не был эмоционально готов к этому признанию.

Когда он почувствовал, что Ева наблюдает за ним, Шейн замер. Он смело встретил ее взгляд и задержал его, затаив дыхание. Между ними вспыхнул разряд, замерцал и угас.

«Есть альтернативная вселенная, в которой я никогда не уезжал», – подумал он.

– Можно мне сказать правду? – спросила Ева.

– Пожалуйста, говори.

– Когда я узнала, что у меня будет дочь, я плакала две недели. – Ее голос был едва слышен. – Я боялась, что она будет похожа на меня. Моя единственная цель – сделать так, чтобы в мире Одри веселились единороги и сияла радуга. И это так. Когда ей грустно, она читает книгу Шонды Раймс «Год, когда я всему говорила ДА», слушает саундтрек к «Гамильтону» и идет дальше. Ей не больно, как мне. Как мне было больно, – поправила себя Ева. – Моя мать, моя бабушка, моя прабабушка? Все они сумасшедшие, и это передается. Но на мне это закончилось.

Ева помолчала.

– Никто не знает о моей жизни до Нью-Йорка. Ты появляешься вот так… Это как спусковой крючок.

– Я понимаю, – согласился Шейн. – И скоро уеду. Но не могла бы ты сказать мне одну вещь?

Ева неопределенно пожала плечами.

– Ты счастлива?

Она ответила встревоженным взглядом. Как будто никто никогда не спрашивал ее об этом, или это было что-то, о чем она никогда не думала. Или и то и другое.

– Со мной все в порядке.

– Как твоя голова?

– Я сказала, что со мной все в порядке, – резко ответила она, ее глаза налились кровью. Она снова уткнулась костяшками пальцев в висок, боль было не скрыть.

– Так плохо? До сих пор?

Молчание Евы было достаточным ответом. И ее слезы, грозящие пролиться. Черт. Шейн откровенно встревожился.

– У вас тут есть хорошие врачи? У тебя есть…. мужчина или кто-то, чтобы помогать? Заботиться о тебе?

– А кто-нибудь заботится о тебе? – взорвалась она.

– Ну, как бы нет.

– Тогда почему ты предполагаешь, что мне нужна помощь?

Ева защелкала резинкой, опоясывающей запястье. От резких щелчков покраснела кожа. Он заметил, как она делала это раньше, в Бруклинском музее. Наблюдая за тем, как она безотчетно водит резинкой по коже, он встревожился еще сильнее. Хотел спросить, что она делает и зачем.

«Но я уже знаю ответ, не так ли?»

– Я не хотел тебя расстраивать, – сказал Шейн. – Просто надеялся, что у тебя есть поддержка.

– Ну, я не знаю. Боже, зачем ты пришел сюда?

Ошеломленный ее реакцией, он проговорил:

– Чтобы извиниться.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала она. – Я не могу говорить о той ночи…

И тогда пролилась слеза. Шейн выпрямился на скамье. Протянув руку через стол, он осторожно взял ее за запястье.

– Женевьева, – сказал он. И она начала всхлипывать.

– Не ходи за мной.

Схватив сумку, она выбежала из закусочной.

Шейну потребовалась сила воли, о которой он и не подозревал, чтобы не побежать за ней.

Вместо этого он смотрел из окна, как она несется по тротуару Восточного бульвара, становясь все меньше и меньше, пока не свернула за угол и не исчезла. С каждым ее шагом годы таяли. Шейн стремительно возвращался назад, в свой подростковый возраст без книг, успеха, путешествий. Возвращался в темные века, когда одиночество было подобно зыбучим пескам, когда он готов был уничтожить себя, чтобы остановить время, и единственным светлым пятном во всем этом была любовь к прекрасной девушке, одержимой демонами, достаточно свирепыми, чтобы уничтожить его самого.

Семь дней, миллион июней назад.

Глава 10. Женщины

– Прошу прощения? – задыхалась Сиси, прижимая к груди лавандовый латте со льдом. Конденсат осел огромным мокрым пятном на ее шелковую блузку Gucci.

Ничего страшного, блузка была не по сезону. Кроме того, что могло быть важнее, чем невероятная история Евы.

Ева, Сиси и Белинда теснились на деревенском диванчике в Maman Soho, кафе, которое славилось атмосферой юга Франции, то есть голубым кафельным полом, светильниками на веревочках и причудливо красивыми бариста с челками и вчерашней помадой на губах. Ева не была настроена на внеплановый ланч с девочками, особенно после Шейна. Но с этими двумя спорить было невозможно.

– Шейн был твоим возлюбленным в школе? – ахнула Белинда.

Ева обессиленно привалилась к спинке скамьи. Две ее лучшие подруги стали свидетельницами разоблачительной перепалки с Шейном на сцене во время вчерашней дискуссии – от них невозможно было скрыться. Поэтому она рассказала им сокращенную версию случившегося давным-давно. Поведала, что в школе у них с Шейном было несколько свиданий. Ничего серьезного.

– Шейн не был ничьим возлюбленным, – сказала она. – Он был проблемой.

– Итак, Шейн был Шейном, – сказала Сиси. – А ты?

– Не очень хорошо соображала, – пробормотала Ева. – Слушай, у нас просто был этот мгновенный… удар. А потом все перегорело. Ничего особенного.

– Нет. – Белинда ткнула указательным пальцем в сторону Евы, ее браслеты рэйки звенели. – Это не то. Подробности, пожалуйста.

– Я почти ничего не помню! – Ева надеялась, что ее голос звучит убедительно. – У Шейна, наверное, тоже все как в тумане.

– Никакого тумана, мэм, – сказала Белинда. – Как он смотрел на тебя! У меня трусы расплавились.

Ева вздохнула. Хотелось объятий, поспать и съесть упаковку мятных конфет.

А не вот этого.

– Ева, дорогая, – сказала Сиси с преувеличенным спокойствием. – Ты Восьмерка?

– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, – ответила она.

Сиси угрожающе изогнула брови.

– Отлично. Я – Восьмерка, – призналась Ева.

– А он Себастьян?

Сделав большой глоток латте, она сказала:

– Вроде того!

Белинда вскрикнула, прикрываясь соломенной шляпой.

– Я все слышу, – начала Сиси, – то есть ты и Шейн Холл… мой Шейн Холл, который всплывал в бесчисленных разговорах в книжном мире на протяжении многих лет, в разговорах, в которых ты делала вид, что не знаешь его… Вы двое были любовниками в выпускном классе? Тайными родственными душами, которые были настолько вдохновлены друг другом, что общались посредством искусства сквозь расстояния, десятилетия и годы страстных воспоминаний? – Она хлопнула цветастой чашкой по выбеленному столу. – Боже мой, как вы могли держать эту теленовеллу в секрете?

Бариста с глазами нежной лани бросила на них острый взгляд. Ева одарила ее ослепительной улыбкой и понизила голос до шепота:

– Потому что я едва пережила Шейна Холла. Я едва пережила себя. Это было темное время. У меня дома творилось неизвестно что. Я была потерянным в хаосе, злым ребенком. К чему вспоминать то время?

– На самом деле это многое объясняет в том, какой ты была, когда мы встретились, – заметила Сиси. – Совсем дикая. Помнишь, как тот бармен назвал тебя малышкой? Ты затушила сигарету о его руку! И сказала: «Прими мой заказ или поцелуй меня в задницу, выбор за тобой».

– Нет, я сказала: «Прими мой заказ или отсоси», – поправила Ева.

Белинда фыркнула.

– Так почему вы расстались?

– Не имеет значения. – Ева пренебрежительно махнула рукой. – С тех пор я прожила целую жизнь.

– Это точно. – Белинда скрестила ноги, ее марлевые брюки палаццо развевались. – Мужчины не определяют нашу судьбу-путешествие. Речь идет о почитании нашего права на королевство. О вибрациях на нашем божественном уровне.

Сиси закатила глаза.

– Расслабься, Баду.

– Когда я думаю об этом, а я никогда этого не делаю, – начала Ева, – я прихожу в ужас от того, как быстро и бурно все развивалось.

– Однажды у меня была такая страсть, – задумчиво сказала Белинда. – Помнишь Кая, вышибалу из кальянной в Бушвике? Однажды вечером он вытряс из меня душу в постели, а я перевернулась и написала сонет под названием «Небоскребы, пронизывающие ночное небо».

– Это напечатали в «Парижском обозрении»! – вспомнила Ева. – Я восхищаюсь твоей способностью так лирично писать о пенисах. Это сложная часть тела. Одно неверное прилагательное – и получается опухоль.

Белинда подтолкнула Сиси.

– А ты когда-нибудь переживала дикую любовь?

– Хм. – Сиси перемешала трубочкой латте. – Я бы умерла за своего парикмахера.

Мы все видели, что Лайонел делает с волосами 4С[73].

– Ты готова умереть за Лайонела, – сказала Ева, – но не за своего мужа, с которым прожила двадцать лет?

Сиси была знакома со своим невероятно сдержанным мужем, пластическим хирургом Кеном, с дошкольного возраста. Его внешность наводила на мысль, что бог силился вспомнить, как выглядел Билли Ди Уильямс в фильме «Красное дерево», и почти угадал. Они были идеальной парой. Спелман[74]. Морхаус[75]. AKA. Альфа[76]. Их дедушки были лучшими друзьями в Говарде, в классе 46-го года. То, чего им не хватало в страсти, они компенсировали повседневностью.

– Я обожаю Кена, но я не создана для романтической страсти. Мужчины – такие дети. Я недавно прочитала статью о нехватке женщин в материковом Китае. Взрослые мужчины живут в одиночестве, в грязи и преждевременно умирают, потому что нет женщин, чтобы записать их на прием к врачу.

– Кстати, о врачах, – сказала Белинда, – мой гинеколог только что провела ритуал богини над моим влагалищем. Она распарила его, намазала, а затем влила слова мудрости в мою промежность.

– Интересно, мудра ли моя вагина, – задумчиво пробормотала Сиси.

– Моя – тупая, судя по ее выбору, – сказала Белинда.

«Я что, возлагаю свои тяготы к ногам этих марионеток?» – вдруг подумала Ева.

– Мне пора, – сказала она. Но так и осталась сидеть с затуманенным взглядом.

Белинда и Сиси переглянулись. В истории Евы было что-то еще.

И они знали, что никогда этого не услышат.

Эти три знали, что каждая их них заказывает в пиццерии Roberta’s, знали размер обуви и любимые плей-листы Spotify. Но Сиси и Белинда ничего не знали о жизни Евы до Бруклина. Она упоминала о кочевом детстве. Но разве это подробный рассказ? А выходные и праздники? Забудьте. Она никогда не ездила домой на каникулы. А где вообще был дом? Белинда и Сиси этого не знали, но уважали право Евы на личную жизнь. Таинственное прошлое не было необычным для переехавших отовсюду жителей Нью-Йорка. Переезд в Нью-Йорк означал перерождение. Если вы этого не хотели, вы оставались в Кеноше, штат Висконсин.

Перейдя мост Верраццано, можно свободно сбрасывать кожу. Далласский казначей становился хипстером из Ред-Хука. Деревенщина из Теннесси превращался в удачно женатого дегустатора. В Нью-Йорке вы были тем, за кого себя выдавали.

Ева не любила говорить о личном. Но ей явно приходилось нелегко.

Сиси притянула Еву в объятия. Белинда обняла их обеих. Сидящая неподалеку аспирантка оторвалась от ноутбука и сделала снимок для сторис (#Heartwarming #GirlPower #NeverthelessShePersisted[77]).

– Тогда я чувствовала себя ущербной, – сказала Ева, осторожно высвобождаясь. – Как инопланетянка. Мне было так больно, что это прожигало все – мои мысли, мою личность, мои эмоции, все. До Шейна.

– Ты встретила другого инопланетянина, – предположила Сиси.

– И магия никуда не делась! Какой у него знак зодиака? – Белинда погуглила его день рождения на телефоне.

– У нас никогда не было магии, – солгала Ева, проглотив таблетку болеутоляющего. – Просто гормоны. Честно говоря, надо бы запретить подобные оргазмы до двадцати одного года. Это разрушает мозг.

– Тридцатое марта. – Белинда поморщилась. – Черт, он же Овен. Зодиакальные шлюхи.

– Беги, – посоветовала Сиси.

– Вообще-то, тебе может понадобиться терапия воздействия, – размышляла Белинда, откусывая нетронутую булочку Евы. – Проводите с ним много времени, пока не разберетесь с его памятью. Как будто ешь пятнадцать пончиков за один присест, чтобы вылечить сахарную зависимость.

– Но у меня нет времени поедать Шейна! – простонала Ева. – Только сегодня у меня встреча с потенциальным режиссером и родительское собрание…

– И книга, которая должна оказаться в моем почтовом ящике в понедельник, – напомнила Сиси.

– О. Ну, сначала главное, потом остальное, – поддержала ее Белинда.

Ева потянулась за сумкой. Она чувствовала себя легкой, тело покалывало от обезболивающих, головная боль перешла в легкую волну.

– Всех люблю. Если переживу этот день, напишу вечером.

* * *

Вскоре Ева снова оказалась между двумя уверенными в себе женщинами в известном местечке в Сохо. Но на этот раз – в отеле Crosby Street, и с Сидни Грейс, продюсером «Проклятых», и Дэни Акоста, шумным режиссером, заинтересованным в съемках.

Вестибюль отеля, расположенного на тихой мощеной улочке, напоминал сюрреалистический потайной сад, где скульптуры собак и стулья в стиле рококо соседствовали с пышной зеленью. Что может быть лучше для обсуждения воплощения в жизнь сказки Евы для взрослых?

И все шло потрясающе хорошо, учитывая, что Ева оказалась в эпицентре кризиса. За восемь месяцев, прошедших с тех пор, как Сидни купила права на фильм, целый поток известных режиссеров отклонил ее предложение. Дэни Акоста была последней надеждой Евы. Ее последний инди-фильм «Леди пришла играть», ставший хитом Международного кинофестиваля в Торонто, рассказывал о скрипачке, которую преследует призрак, занимающийся с ней невидимой любовью во время исполнения. Губы Дэни в расшитой блестками блузке были накрашены темно-синей помадой – и единственное, что превосходило ее энтузиазм по отношению к «Проклятым», – это энтузиазм Евы от встречи с ней.

– …и я вижу пышные зловещие образы с эротическим подтекстом – вы меня понимаете? Дэни выросла в Восточном Гарлеме, и ее голос обладал роскошным «нуйориканским»[78] призвуком.

– Как «Дракула» Брэма Стокера! – ахнула Ева.

Опьяненная творческой синергией, Дэни подняла руки к потолку, с которого свисала люстра в форме человеческой головы.

– Мы с тобой родственные души.

– Точно. – Сидни произнесла «точно» так же, как сказала бы: «Сочувствую вашей утрате». Она училась в школах Лос-Анджелеса вместе с Ричи и Джонсами и выработала невозмутимую тональность, которой никогда не изменяла. Дочь гитариста группы Earth, Wind & Fire[79] и актрисы ситкома, принадлежавших к разным расам, она могла похвастаться хорошими связями и была гораздо умнее, чем сама о себе заявляла. В двадцать семь лет она уже сняла два документальных фильма для Netflix.

Сидни отчаянно пыталась снять художественный фильм. Дэни отчаянно пыталась доказать, что она не одноразовая звезда. А Ева была просто в отчаянии.

– Дэни, я смотрела «Леди пришла играть» дважды, – сказала Ева. – Что вдохновило тебя на создание образа невидимого любовника?

– Я занималась любовью с призраком, – прошептала Дэни. – Я отдыхала в причудливом старинном отеле в Стамбуле. Однажды ночью дух забрался ко мне под одеяло, и мы совершили мистический половой акт. Призрачные руки ласкали меня повсюду.

– Проехали. – У Сидни не было времени на эти девичьи мечты. – Что насчет деталей производства? Бюджеты, места съемок, таланты.

– Кто был тот призрак? – Ева широко раскрыла глаза.

– Оказывается, у меня случились галлюцинации от сильного турецкого гриппа, – рассмеялась Дэни. – Меня бурно ласкали мои же руки!

Ева хихикнула.

– Я потеряла хватку. Простите за каламбур.

– Ты мне нравишься. – Дэни наклонилась вперед, кофейно-коричневые глаза буравили Еву. – И мне нравится твоя смелая ведьма. Давай творить волшебство.

Ева взглянула на Сидни, которая бесстрастно кивнула.

– Дэни Акоста, – объявила Ева, – я думаю, что вы идеальный режиссер для «Проклятых».

– Сеза-а-ам, откройся, – пробурчала Сидни, которая приняла решение сорок минут назад. – Давайте поговорим о кастинге. Новички? Зендея[80]? Эти милашки из «Дорогих белых»[81]?

– Я подумываю о настоящих белых людях, – сказала Дэни.

– О настоящих? – спросила Ева.

– Чтобы получить реальную поддержку и финансирование, фильму нужны белые персонажи. Но… они же черные, – проговорила Ева, отчасти недоверчиво, отчасти смятенно.

– Они – плод фантазии, – ответила Дэни. – Ваканда[82] – это плод фантазии, но она находится в Африке!

– За Вакандой стоит сила Marvel, – напомнила ей Дэни. – Два чернокожих исполнителя главных ролей подорвут потенциал «Проклятых». Вам не нужен черный фильм, вам нужен большой фильм. Я вижу в роли Себастьяна Человека-паука, Тома Холланда, как вам? А Кендалл Дженнер сыграет Джию.

Ева пораженно застыла.

– Она едва может играть саму себя. Ты видела ее на подиуме? Ходит как по доске!

Ее охватила холодная паника. Чернокожие существовали и процветали во всех пространствах, сферах, мирах. И Ева прописала образы Джии и Себастьяна так хорошо и искренне, что читатели всех рас приняли их за чистую монету. Триумф в любом жанре.

«Проклятые» были протестной литературой в исполнении Евы. Обеление ее персонажей перечеркнуло бы ее карьеру.

– Вампиры и ведьмы уже другие, – рассуждает Дэни. – Если они еще и черные, то слишком специфические. Подумайте, где найти аудиторию для фильма о тайваньском оборотне и фее.

– А я бы посмотрела! – У Евы на коленях зажужжал телефон, прервав течение мыслей. Это было сообщение от Сидни.

БУДЬ УМНИЦЕЙ. Дэни – наш последний вариант, не относящийся к списку D. Мы разберемся с перегибами позже. Скажи «да».

– Да, – сказала Ева с замиранием сердца. – Кендалл. Человек-паук. Гений.

Через несколько минут она уже ехала в метро, направляясь на родительское собрание к Одри в Бруклин. Стук сердца отзывался в висках. Как она позволила этой встрече выйти из-под контроля? Где была ее честность? Может, ее и не было вовсе. Только продажная женщина стала бы делать белыми и осветлять своих вымышленных детей ради зарплаты. Нет. Сама мысль об этом была унизительна. Из чувства самосохранения Ева прогнала ее на задворки сознания – она не могла сломаться сейчас, не было времени.

По крайней мере, Одри была лучшей в своем классе. Не о чем беспокоиться.

И с легким сердцем она вошла в Чеширскую подготовительную школу. Здесь, как нигде, Ева знала, что все в мире хорошо. Она шла по коридорам разросшегося викторианского особняка с самодовольством женщины, чья дочь была королевой седьмого класса.

Ева втайне гордилась популярностью Одри. Ее дочь была лидером среди сверходаренных, конкурентоспособных, уверенных в себе детей из респектабельных полных семей, наследников крупных состояний. Чтобы владеть этой толпой, нужна уверенность в себе. И Одри добилась этого, будучи дружелюбной, сочувствующей и не засранкой.

«Мой золотой ребенок», – подумала Ева, входя в кабинет директора школы Бриджет О’Брайен. Улыбнувшись, она поцеловала дочь в щеку и села рядом с ней за стол Бриджет. Кабинет видел 150-летнюю историю Чеширской подготовительной школы и до сих пор мог похвастаться клубными стульями 1920-х годов и эдвардианскими газовыми лампами.

Сама Бриджет тоже жила немного в прошлом. Высокая и стройная пятидесятипятилетняя женщина напоминала хичкоковскую блондинку с ее зачесанным назад платиновым бобом и платьями Burberry с поясом. В жизни ее интересовали две вещи: удаление лазером проступающих синих вен на ногах и обеспечение того, чтобы школа под ее управлением стала лучшей частной школой Нью-Йорка до ее выхода на пенсию в 2021 году. И поэтому она отдавала предпочтение ученикам, которые завоевывали награды.

Одри заработала золотые медали на чемпионате штата по дебатам, а также первое место на региональном конкурсе по изобразительному искусству. Ева получила постоянное приглашение на ежегодный праздничный ужин Бриджет в ее доме в Коббл-Хилл.

– Одри отстранена от занятий, – сказала Бриджет.

– Простите, что?

– Я отстранена от занятий, – прошептала Одри.

– Я слышала! – огрызнулась Ева, которая только сейчас заметила припухшие красные веки Одри. И кольцо с камеей Евы на ее левой руке. Потрясенная, она посмотрела вниз на свой голый палец. Утро было таким суматошным, что она не заметила, как не надела кольцо.

Ева уставилась на Одри.

– Что ты сделала?

Одри закатила глаза к золотому филигранному потолку. Как будто вопрос Евы, а не то, что ее выгнали из школы, привел ее в истинное возмущение.

– В начале года мы говорили с вами о видеоматериалах Одри по консультированию сверстников. – Нежный голос Бриджет лишь слегка маскировал ее бостонско-ирландские корни синих воротничков. До первого курса в колледже Вассар она говорила, как весь актерский состав фильма «Отступники».

– Но она перестала записывать эти видео, – поспешно вставила Ева.

– Да, и видео в Snapchat исчезает через двадцать четыре часа. Но скриншот остается навсегда. – Бриджет достала из ящика стола папку. – Несколько недель назад Одри выложила видео своего сеанса с Клементиной Логан.

– Клементина Логан. – Ева с ужасом ждала продолжения. – Ее мама – Кэрри Логан, декан по делам студентов?

– Бинго, – вздохнула Бриджет. Она протянула Одри распечатку через стол. – Клементина на видео сообщила нечто, вызывающее озабоченность о своей матери. Один из учеников сделал скриншот, создал мем, и он пересылался всю неделю.

Ева взглянула на распечатку мема. На ней Клементина была в полуобморочном состоянии с залитыми слезами щеками. Изображение было размытым, но надпись – четкой:

ТЧК ТВОЕЙ МАМЕ СНОСИТ КРЫШУ ТВОЙ УЧИТЕЛЬ АНГЛИЙСКОГО

У Евы отвисла челюсть. Одри фыркнула.

Замороженные ботоксом брови Бриджет нахмурились.

– ТЧК означает…

– То чувство, когда, – сказала Ева. – Я знаю.

– У мамы двадцать четыре тысячи подписчиков в Instagram. – Одри сказала это дрожащим голосом, но с гордостью. – Она знакома с лингвистическими особенностями социальных медиа.

Бриджет почувствовала облегчение от того, что ей не придется переводить «снесло крышу».

– Значит, учитель английского – не ее муж? – спросила Ева с замиранием сердца. – Господи, Одри.

– Я опубликовала это гораздо раньше, чем вы заставили меня прекратить! – запричитала Одри, ее щеки дрожали. – И я понятия не имела, что мама Клементины Логан была обманщицей!

– Мистер Гэлбрейт, учитель английского языка, уволен, – объявила Бриджет.

– Бриджет, я прошу прощения. Но Одри никогда не хотела никого обидеть.

– Возможно, но она отстранена от занятий до конца недели. – Бриджет пригладила пуленепробиваемую прическу пальцами с французским маникюром. – И совет отличников еще не решил, приглашать ли ее снова на заседания в следующем году.

Из горла Одри вырвался жалостливый стон. Ева посмотрела на своего любимого ребенка, плод своих чресл, и ей захотелось задушить это создание.

– Одри, ты не могла бы подождать снаружи? – попросила Ева.

Обрадованная тем, что ее отпустили, Одри выбежала в коридор.

Бриджет подождала три секунды, прежде чем запереть дверь. Потом достала из сумочки пачку сигарет Parliament, открыла массивное окно и закурила. После первой затяжки ее плечи расслабились.

Только перед избранными родителями Бриджет сбрасывала стильную маску и переходила прямо к делу.

– Клянусь Христом, Ева, – пробормотала она на выдохе, – мне не нужна эта психосексуальная мелодрама прямо перед выходом на пенсию.

Ева подошла к ней и встала рядом у окна.

– Это была ошибка молодости. Как я могу ее исправить?

Она схватила директрису за предплечье, желая, чтобы Бриджет вспомнила, какой восхитительной она была на праздничном ужине.

Бриджет посмотрела на Еву – глаза у нее были цвета жидкости для чистки стекол. Когда она заговорила, то в ее голосе и акценте послышалось прошлое: она говорила, как дочь человека, который каждый вечер все ее детство кидал гири в подвале с командой местных тяжеловесов, надевая при этом футболку с надписью: «Я пришел сюда драться или трахаться, но не вижу твоей сестры».

– Подумай.

Кожа Бриджет была безупречной благодаря бесплатным инъекциям Restylane от доктора Риса Нгуена, предложенным в качестве платы за то, чтобы его девятиклассница осталась в школе после скандала с кражей в магазине Forever 21. А пышные волосы Бриджет были уложены в свежую прическу благодаря бесплатному посещению салона Оуэна Бланди – в обмен на то, что Бриджет позволила сыну Оуэна, не слезавшему с вейпов, окончить школу.

Бриджет О’Брайен можно купить. Но что Ева могла продать?

– Чем я могу помочь? – спросила Ева.

– Знаешь какого-нибудь преподавателя английской литературы? – затягиваясь, спросила она.

– Так сразу не скажу, но…

– Ева, я не могу оставить этот скандал школе в наследство. Мне нужно похоронить воспоминания о нем с помощью нового учителя. И быстро. Найди подходящую замену мистеру Гэлбрейту, и Одри вернется в восьмой класс.

Ева терпеть не могла, когда ей выкручивали руки. Бриджет была мошенницей, но и Ева не вчера родилась. К тому же речь шла о ее ребенке. Одри не могли исключить из школы. Еве потребовалось призвать все силы и самообладание, чтобы не перейти в режим Женевьевы и не сказать этой сучке, чтобы она отвалила по-хорошему.

– Дай мне пару дней, – отрывисто сказала Ева, крутанувшись на пятке. Положив руку на дверную ручку, она добавила: – Бессовестная ты, Бриджет.

– На кону будущее твоей дочери, – сказала Бриджет, затушив сигарету о подоконник. – Я делала и худшее за меньшие деньги.

– Ну хватит о твоей стрижке в стиле шлемофон, – огрызнулась напоследок Ева и, выходя, захлопнула дверь с такой силой, что затряслись петли.

* * *

Ева обнаружила Одри у стены с закрытыми глазами. Ноги в кроссовках Vans на ширине плеч, дыхание ровное, медленное. Дочь медитировала. Ева так и знала.

– Одри Зора Тони Мерси-Мур.

Глаза Одри распахнулись, и она прижалась к Еве, заключив ее в объятия.

– Мамочка, мне так жаль.

– Я стараюсь быть лучшей мамой, какой только могу. – Ева говорила больше с собой, чем с Одри. – Ну как мою дочь угораздило так вляпаться, что ее отстранили от занятий? Как?

– Прости! – прошептала Одри.

«Прости лампу не починит», – услышала она слова матери.

«Убирайся из моей головы!»

Ева схватила Одри за предплечье и повела ее в укромный уголок возле туалета для девочек. Она развернула ее так, что они оказались лицом к лицу.

– Я практически уверена, что ты разрушила чужой брак. Ты понимаешь последствия этого?

– Да! – воскликнула девочка. – Но мужья постоянно изменяют, и ничего. В каком-то смысле я как будто разрушаю патриархат?

– О, пора вылезать из пеленок. Дело не в патриархате.

– Ты говоришь, что всегда все дело в патриархате! – Одри заплакала. Слезы оставляли кляксы на ее конфетно-розовых румянах (единственный макияж, который ей разрешалось носить). Она выглядела совсем маленькой, как будто была первоклассницей, играющей с косметикой Евы.

– Ты понимаешь, что мне придется продать свою чертову душу, чтобы вернуть тебя в школу?

Кивая и всхлипывая, Одри заметила идущего по коридору одноклассника и быстро прикрыла глаза рукой.

– Я лишь прошу, – говорила Ева, – чтобы ты хорошо училась, преуспевала в искусстве, оставалась доброй и обнимала меня, когда мы смотрим ужастики. Разрушение твоей академической карьеры не вписывается в этот сценарий.

Блестящие от слез глаза Одри сузились. С головокружительной быстротой она перешла от грусти к ярости.

– Может быть, я хочу большего, чем хорошие оценки и ужастики, – сообщила она. – Я хочу быть бабочкой! Порхать, следуя за своим сердцем. Знаешь что? Я даже не люблю всякие там искусства. И занимаюсь живописью только потому, что у меня классно получается и тебе это приятно, так я исполняю твою мечту. А моя мечта – стать знаменитым психотерапевтом. Возможно, завести еще сеть маникюрных салонов. И мою мечту ты никогда не одобряла, кстати говоря.

– Ты никогда не упоминала о маникюрном салоне!

– Ну, я о нем думала. – Одри шагнула в сторону, прижав кулаки к бедрам. – Слушай, я облажалась. Урок усвоен. Я не такая идеальная, как ты.

Ева вскинула руки.

– Ты знаешь, что я не идеальна.

– Идеальна! Потому что ты не живешь. Ты просто пишешь книги, которые ненавидишь, и одержима мной. У тебя нет бойфренда, ты не путешествуешь, не развлекаешься и не хочешь ничего сверх того, что имеешь. – Она вздохнула. – Ты пишешь о любви, но не хочешь ее обрести. Ты ничего не хочешь.

Еву пронзила мучительная боль.

– Как… ты смеешь обсуждать меня?

Распалившись, Одри не желала останавливаться:

– Вопрос: почему папа ушел? Он был недостаточно совершенным для тебя?

– Что?

– Ты не человек, – сказала Одри с презрением. – Ты робот.

Между ними воцарилась бесконечная, бьющая по вискам тишина. Еще один ребенок пронесся по коридору. На этот раз Одри отвернулась от матери, помахала рукой и улыбнулась. Но когда она встретилась взглядом с Евой и увидела ее выражение лица, то сникла. Ее бравада исчезла.

– Ты закончила?

Одри кивнула, охваченная сожалением.

– Ты права, – дрожащим голосом произнесла Ева. – Я робот. Робот, который устроил твою жизнь так, что у тебя есть свобода пробовать новое, устраивать черт знает что и все равно иметь дом, в который можно вернуться. Благодаря мне ты станешь бабочкой, неблагодарный… подросток.

Горячие слезы жгли ей глаза. Нет. Надо сохранять спокойствие.

– И еще! – воскликнула Ева, явно не в силах оставаться спокойной. – Когда мне ходить на свидания? Где взять время и силы? Я все отдаю тебе, малышка. Больше ни для кого не остается! Подумай об этом в следующий раз, когда облажаешься, а потом будешь с невероятно безрассудной наглостью критиковать мой жизненный выбор.

– Мамочка, я…

– Прости. Я знаю, – прошипела Ева. – У меня срок сдачи на носу. Мне надо идти, – сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти, но вдруг остановилась. – И верни мое кольцо, – сказала она, снимая его с пальца Одри.

Вот так Ева и оставила своего драгоценного ребенка в одиночестве в легендарных коридорах Чеширской подготовительной школы.

Едва оказавшись снаружи, на Парк-Слоуп, раскаленной, выложенной бурым камнем улице, она опустилась на школьные ступени. Идти домой было слишком больно. Поэтому она проглотила таблетку обезболивающего и задумалась.

Ева действительно хотела многого. Она хотела подарить дочери весь мир. Мечтала увидеть своих героев на экране, не жертвуя их расовой принадлежностью. А в глубине души – там, где она прятала свои самые сокровенные желания, – она хотела поехать в Луизиану и написать книгу своей мечты. Ту, которая перевернет их с Одри жизнь с ног на голову. Книга, которая раскроет правду о ее предках, о неисправимо неукротимых, непокорных женщинах Мерсье.

Ева хотела многого. Она просто забыла, как все это получить.

Раньше она была дерзкой. Куда пропала та девушка, которая сбежала от матери к Шейну, в Принстон, а потом в Нью-Йорк? Кем была та девушка?

Только один человек помнил об этом. И он писал ей с тех пор, как она сбежала из закусочной.

Дрожащими руками она достала из сумочки телефон.

Сегодня, 11:15

Ш.Х.

Позвони мне.

Сегодня, 11:49

Ш.Х.

Пожалуйста, Женевьева.

Сегодня, 12:40

Ш.Х.

Просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Пожалуйста.

Сегодня, 14:10

Ш.Х.

Ладно, я больше не имею права ничего о тебе знать.

Сегодня, 14:33

Ш.Х.

К черту, да, имею.

Сегодня, 14:35

Ш.Х.

Я остановился в Вест-Виллидж. Горацио-стрит, 81. Я буду здесь до воскресенья. Пожалуйста, приходи, если захочешь поговорить. В любой день, в любое время. Но если не захочешь, я пойму. И уйду и больше никогда тебя не побеспокою. Просто знай, что я желаю тебе самого прекрасного, странного и великолепного в мире, каждый день.

Ева уставилась на телефон. Казалось, если она будет смотреть на него достаточно пристально, он вспыхнет. И она навсегда от него избавится.

Прекрасного, странного и великолепного. Когда в последний раз она испытывала что-то из этого списка? Ева не знала.

Но она знала, что готова на все ради Одри.

И еще знала, что Женевьева всегда таилась на задворках ее личности – приглушенная материнством, карьерой, самосохранением и здравым смыслом, но она была там. Ева была старше, но под ее кожей белели те же кости. То же пламя, притушенное до уголька, ждало искры, чтобы снова разгореться.

И что самое главное? У нее был знакомый учитель английского языка.

Глава 11. Агрессивный акт личного переосмысления

Шейн Холл бежал, спасая свою жизнь.

Катастрофа в закусочной искалечила его мозг. Его сердце было разбито. Его желудок стянуло в узел. В прежней жизни он бы справился с этим состоянием опасным способом. Но благодаря недавнему агрессивному акту перестройки личности он больше не пил. Он стал бегуном. Бегуном с большой буквы, без дураков, потому что купил кроссовки Nike Vaporfly, которые чуть не запретили на Олимпийских играх, потому что они давали преимущество бегунам. И на нем были GPS-часы Garmin Forerunner 945, чтобы отслеживать темп бега, как у профессиональных марафонцев. Но самым примечательным были его компрессионные носки элитного качества, которые рекомендовал Усэйн Болт[83] в старом номере журнала Esquire, который Шейн прочел в VIP-зале авиакомпании JetBlue на Среднем Западе. Экипировка у него была просто огонь.

Шейн ничего не делал вполсилы. Он бегал так же усердно, как пил.

Неважно, что в Анонимных алкоголиках его предупреждали об опасности перекрестной зависимости – когда ты бросаешь пить и берешься за новое увлечение, например, евангелизм, изучение схем многоуровневого маркетинга или спасение питбулей. И конечно, Шейн знал, что его привычка бегать граничит с крайностью. Но какие новые пристрастия могли бы его напугать? Жизнь без алкоголя была мучением, и он с этим справился. Не найти ничего взамен было бы легко.

И вот Шейн бежал и бежал, пока ровный, гипнотический ритм его шагов и сбалансированное, сосредоточенное дыхание не вернули ему спокойствие.

Потому что у него выдался тот еще денек.

Солнце вот-вот должно было скрыться за горизонтом Верхнего Манхэттена, и Шейн пытался его обогнать. Он уже пробежал шесть миль от своего арендованного дома в Вест-Виллидже, спустился по Вестсайдскому шоссе и обогнул морской порт на Саут-стрит. Теперь он направлялся обратно. Сначала он взял слишком агрессивный темп, слишком быстрый, но в последние десять минут или около того начал замедлять шаг. Он был на грани изнеможения. Но именно это и заставляло Шейна идти вперед, это мерцание неуверенности, угроза перегореть.

И он должен был двигаться дальше, потому что хотел попасть домой до наступления ночи. Шейн не мог выйти из квартиры дольше, чем на час. Ведь он сказал Еве, чтобы она пришла, если он ей понадобится. И с тех пор, как она, плача, убежала утром из закусочной, он ее ждал. Возможно, она не ответит и не придет, но, если вдруг она захочет поговорить, он должен быть рядом.

Это он заставил ее плакать. Он всегда так поступал, уничтожая людей, которых любил больше всего, разбивая то, что приносило ему счастье. Увидев ее в слезах, понимая, что она расстроена из-за него, он впал в панику, которая всегда была с ним, запрятана слишком глубоко, чтобы избавиться от нее навсегда. Он должен был все исправить. Нельзя допустить, чтобы они расстались вот так, после такого свидания.

Опустив подбородок, устремив взгляд вперед, он мчался по беговой дорожке Вестсайдского шоссе – слева от него лениво извивалась сверкающая река Гудзон, а за ней простирался Нью-Джерси. Стояла густая жара, приносящая вялость и безразличие. Заметно уставшие туристы разлеглись на скамейках, а на дорожке толпились едва передвигающиеся пожилые бегуны и группы мамочек с модными колясками. Все, кроме Шейна, безмятежно наслаждались жизнью.

Эгоистично ли надеяться, что Ева уделит ему еще хоть секунду времени, когда из-за него ей так плохо? Возможно. Не безрассудно ли и ребячливо с его стороны посылать весь день сообщения? Да, черт возьми. Но он слишком много раз анализировал ситуацию и не знал, что еще сделать.

«Мне вообще не следовало приезжать», – подумал Шейн, едва не столкнувшись с парой двадцати с небольшим лет, они каким-то образом бежали рядом, сцепленные общими наушниками.

Но он приехал. Устроил еще один пожар. На этот раз он останется и потушит его.

Замедлив шаг, Шейн поднял голову, чтобы посмотреть на закат. Вечернее небо окрасилось волнами цвета фуксии и лаванды, и уже не в первый раз с тех пор, как он бросил пить, его поразило, сколько жизни в окружающем мире. Он вдруг стал таким внимательным. Таким он был в детстве, до того как вогнал себя в анестезию. Тогда он чувствовал все слишком глубоко, и это не приносило ему счастья.

Однажды, стоя в очереди в кассу магазина Kmart, пятилетний Шейн увидел, как какой-то парень украл вафельницу из тележки рассеянно отвернувшейся покупательницы. Его мысли завертелись, обдумывая увиденное. Что, если вафли – это все, чем она могла накормить своих тринадцать детишек-хулиганов, потому что их отец спустил зарплату банковского служащего на ставки фэнтези-футбола и лотерейные билеты? Что, если от этой вафельницы зависела ее жизнь? Он думал об этом несколько дней.

А змеи и вовсе приводили его в исступление. Одна мысль о них. Шейн не мог и думать о том, что эти нежные на вид рептилии изо всех сил ползают по лесу совершенно без ног. Это разбивало ему сердце! Как несправедливо их обделила судьба! Он постоянно рисовал змей с четырьмя ногами, пока ему не пришло в голову, что на самом деле он рисует ящериц.

Мир был слишком шумным для маленького мальчика Шейна. Он не знал, что учится, чтобы стать глубоко сопереживающим писателем – понимать нюансы эмоций, замечать человечность в неожиданных местах, пропуская очевидное. Он делал заметки на будущее, когда все это запишет. Каждую чертову подробность, которую разглядел. И слава богу, у него это хорошо получалось. Писательство, кроме всего прочего, помогало упорядочить хаос в его мозгу – даже если эта была потребность писать в виде всего четырех интенсивных всплесков за последние пятнадцать лет.

«Я уже думаю о своей карьере в прошедшем времени», – понял он, немного ускорив шаг.

Шейн писал книги, надеясь сгладить неровные края своей жизни. Что не совсем сработало. Если верить рецензентам, его романы могли изменить ход мыслей читателя, вызвать экзистенциальные прозрения. Но он никогда не мог достучаться до себя. На самом деле за его самыми грандиозными триумфами следовали самые грандиозные провалы. Какими бы головокружительными ни были его профессиональные вершины, Шейн просто не мог противостоять приливу, попутно сметающему его. Саморазрушение всегда было неизбежным.

Нет, если бы писательство было лекарством, последние пятнадцать лет сложились бы совсем иначе. Он протрезвел бы гораздо раньше. Возможно, выбрал бы постоянное место жительства, пустил бы корни. Вложил бы деньги в Seamless или Spotify. Он бы серьезно занялся делом всей жизни.

И давно бы нашел Еву.

Впереди простирался пирс 25. На площадке, выходящей на воду, роились семьи, фотографируясь или ожидая, когда можно будет запрыгнуть в арендованные байдарки. Шейн посмотрел на пап с малышами на плечах и на мам с мобильными телефонами, закусками, мягкими игрушками и коробками сока в руках. Все это было так экзотично. Он всегда ценил семьи на расстоянии, воспринимал их как увлекательный эксперимент: вся эта близость и домашний уют были ему чуждыми.

Возможно, дело в том, что Шейн рос как придется, не знал, как воспитать в себе чувство дома. Поэтому он отвергал его. Он всегда жил один, вдали от толпы и больших городов – особенно тех, которые напоминали ему Вашингтон, – предпочтительнее у океана, и редко задерживался на одном месте дольше шести месяцев. Жилье всегда снимал. В такой жизни, в чужих местах, была своя свобода. Шейн наслаждался оглушающей атмосферой ночлежек, квартир с Airbnb, чьих-то прибрежных хижин, далеких стран, где все было немного не так. Лампы вместо верхнего света. Простыни, сильно пахнущие незнакомым кондиционером для белья. Прыгающие потолочные вентиляторы и пыльные книжные полки со странной подборкой книг в мягких обложках 80-х годов (в основном исторические вестерны, с лошадьми на обложках или с грудастыми женщинами). Устроиться с комфортом в жилье, которое постоянно напоминает, что оно тебе не принадлежит, невозможно.

Он оставался неузнанным. Что было идеально. В свои потерянные годы он не хотел, чтобы люди видели, как его мотает. Конечно, когда он протрезвел, то увидел, что все люди немного не в себе. Просто его дерьмо плавало ближе к поверхности.

«Что с тобой?» – спросила Ева в тот первый день. Шейн задавал себе этот вопрос годами. Но, услышав его от Евы, впервые задумался. Она спросила с любопытством, не с осуждением.

Это была их первая встреча, и Шейн тогда признался, что специально сломал свою руку, но она не стала списывать его со счетов, осуждать или, что еще хуже, смеяться над ним. Она не пыталась убедить его измениться. Щедрость Евы была ошеломляющей – она просто хотела знать, почему.

И он бы рассказал ей. Но тогда он не мог сформулировать причины, по которым он так поступил с собой.

Не сбавляя темпа, Шейн пронесся мимо City Vineyard, ресторана на берегу реки с ослепительным видом на центр города и цифровыми кочевниками, потягивающими розе в пластиковых стаканчиках. Сладкий, перебродивший аромат бара доносился до него с сухим, горячим ветерком, побуждая бежать быстрее. С каждым тяжелым шагом, с каждым движением верхней части тела вперед кости его левого предплечья отзывались гулким эхом – достаточным, чтобы не дать ему забыть о старой привычке. И что, собственно, с ним было не так?

Первый раз это случилось, когда Шейну было семь лет, – ужасное событие, которое отправило его из одной приемной семьи в другую, где он узнал о новых преступлениях, новых депрессивных состояниях, новых способах отказаться от любви. Это была одна половина истории. Другая заключалась в том, что каждый раз, когда он ломал руку, было больно, но когда боль стихала, его пронизывало удивительное осознание самого себя. Только тогда он видел, кто он есть, кристально ясно.

Во второй раз он был третьеклассником в колонии для несовершеннолетних в Вашингтоне, в центре, и охранник нещадно пинал его за то, что он проспал обед. Шейн продолжал отбиваться, как безумный Майти-Маус[84], размахивая кулаками. Наконец охранник сбил его с ног быстрым, сокрушительным ударом в челюсть – и Шейн намеренно подставил руку, падая на пол. Кость сломалась.

«Ого, – понял он. – Я из тех, кто не знает, когда пора остановиться».

В другой раз он был двенадцатилетним подростком, и это случилось на школьном дворе. В школе, полной буйных, проблемных отщепенцев, Шейн уже имел репутацию самого сумасшедшего. На глазах у толпы какая-то девочка подговорила старшеклассника ударить его по голове бутылкой. Просто чтобы посмотреть, что сделает Шейн. В мгновение ока Шейн схватил того парня за голову, а затем швырнул их обоих о кирпичную стену, выставив локоть. Кость сломалась.

«Ого, – понял он, – я тот, на кого люди смотрят для развлечения».

Позже, в семнадцать лет, один крикливый болван издевался над новенькой. И чтобы спасти ее, Шейн ударил его по лицу своей загипсованной рукой. Кость сломалась.

«Ого, – понял он, – я тот, кто сделает все ради девушки».

До того как Ева так резко вступила с ним в разговор на трибуне, Шейн чувствовал, что идет по наклонной. И, конечно же, не было ни школьного психолога, ни родителей, ни обеспокоенного социального работника, которые вернули бы его на землю. Потом он встретил Еву, и она дышала тем же воздухом. Она прилипла к его костям, отпечаталась в мозгу – и основательно перестроила его мир, причем наилучшим образом.

«Перестань думать о прошлом. Начни думать о том, как собираешься объясниться с этой женщиной».

Шейн погрузился в эти мысли, когда его телефон завибрировал на руке (там, где он был закреплен в чехле-повязке Nathan, признанном лучшим аксессуаром 2019 года по версии RunnersWorld.com). Он мгновенно замер. В нескольких шагах позади Шейна группа усатых и мускулистых парней из Бушвика остановилась за секунду до того, как врезаться в него.

– На хрена, братан?

Шейн даже не заметил едва не случившейся аварии, потому что был слишком занят, молясь, чтобы это было то самое сообщение. Самый важный момент. Неужели Ева наконец-то захотела поговорить? Он безмолвно взмолился Вселенной, чтобы так и было, и достал телефон из повязки.

Это были Марисоль, Датуан, Реджинальд и Тай. Четыре его любимых ученика написали ему сообщения, одно за другим.

Вытирая пот со лба и борясь с разочарованием, Шейн зигзагами пробирался сквозь бегунов к небольшому участку травы Изумрудного города слева от тропинки. Найдя свободное место, он рухнул на спину, обессиленный и загнанный.

Ева по-прежнему с ним не разговаривала. Но получить сообщения от детей – это было еще лучше.

Как и в случае с Таем, Шейн обещал всем ученикам, над которыми он шефствовал, что всегда будет рядом. Это были дети из группы риска. Ни у кого из них не было настоящих родителей, и он с радостью занял это место.

Шейн сильно сомневался, что у него будут собственные дети. Он не доверял своей ДНК. А вопрос о том, кто были его биологические родители, – ну, у него было такое чувство, что лучше этого не знать. Но для мизантропического кочевника, не имеющего профессиональной подготовки в области воспитания подростков, чьи собственные подростковые годы могли бы стать вдохновением для леденящего душу сериала на канале Vice TV, эта роль была ему по плечу. Она слишком идеально подходила ему. Жизнь Шейна в качестве учителя была важнее и более плодотворной, чем попадание в список бестселлеров.

Возможно, он был слишком привязан к суррогатному родительству чужих детей. Было несколько моментов, например, когда Бри, его любимая ученица в Хьюстоне, была задержана полицейским после того, как сосед вызвал полицию на ее шумную, но невинную вечеринку в честь шестнадцатилетия, тогда его инвестиции вылились во что-то нездоровое. Отреагировал он бурно, и это был первый (и единственный) раз, когда он почувствовал себя уязвимым без алкоголя. Но он любил этих детей. Они нуждались в нем. И Шейн никогда не срывался, так что риск того стоил.

Сегодня, 19:57

Марисоль

МР. ХОЛЛ!!! Ядовит ли кошачий корм для людей?

Были допущены ошибки.

Сегодня, 19:59

Датуан

Прям хорошо. Смешное дерьмо. Директор Паркер думал, что ХЗ означает халявный зачет

Сегодня, 20:02

Реджинальд

прив расстался с Тажхой, она плохая девчонка, сказал ей, что ее поступки говорят громче, чем словаки

*словаки

*СЛОВА СЛОВА СЛОВА

Чертов автокорректор

Сегодня, 20:06

Тай

прив

Мне нравится планетарий

Брови Шейна удивленно поползли вверх. Таю ничего не нравилось! А если и нравилось, то он никогда этого не говорил. Он вообще почти ничего не говорил. Шейн специально записал его на стажировку в планетарий, чтобы увлечь хоть чем-то, показать ему, что значит заниматься своим делом. Шейн посмотрел на небо. Он хотел быть дома до наступления темноты, на случай, если Ева все же заглянет. У него еще оставалось время, чтобы позвонить.

* * *

– Тай! Как дела, старина? Я получил твое сообщение.

– Да.

– Тебе нравится в планетарии?

– Нормально.

– Расскажи поподробнее. Почему тебе там нравится?

Молчание.

– Тай?

– Я пожимаю плечами.

Шейн вздохнул. Нужно было поработать с Таем, научить его общаться.

– Ты написал: «Мне нравится планетарий». Это сильное заявление. Если высказываешь мнение, надо быть готовым подкрепить его жизнеспособными доказательствами. Тебе нравится планетарий – почему?

– Я не знаю. Просто прохладно. Типа, я не знаю почему. – Тай помолчал. – Я имею в виду, в небесном театре…

– Небесный театр!

– Так это называет мистер Джеймс. В небесном театре я как будто настоящий астроном. Как будто по-настоящему. Я могу увидеть путь Солнца с востока на запад. Посмотреть вблизи на Луну.

– Это невероятно, Тай. Я знаю, что Луна – это твое.

– Да, и сегодня мы учили о причудливых звездных объектах. Например, нейтронные звезды, пульсары, черные дыры. И там… там… там… одна девочка.

Шейн улыбнулся.

– О, даже так?

– Да. Она иногда там бывает. Рисует или что-то вроде того. Сегодня она нарисовала белого карлика.

Шейн снова уставился в небо.

– Но почему?

– Белый карлик – это звезда, которая исчерпала свое ядерное топливо.

– О-о-о. Как ее зовут? Ты с ней разговариваешь?

– Не-а. Я не могу с ней разговаривать.

– Она плохая, да?

Опять молчание.

– Тай, ты пожимаешь плечами?

– Да.

– Слушай. Ты умный. Ты верный. Ты один из самых интересных детей, которых я когда-либо встречал. Будем надеяться, что эта девочка ходит в планетарий каждый день и ждет, что ты с ней заговоришь. Просто попробуй.

– Могу я спросить тебя кое о чем.

Как обычно, вопросы Тая звучали как утверждения.

– Как узнать, когда действительно чувствуешь девушку.

Шейн слегка приподнялся, опираясь на локти. Влюбленность в девушку из планетария была огромным прорывом для такого неуверенного в себе ребенка, как Тай, и важно было действовать осторожно.

– Когда это будет по-настоящему, – заявил Шейн, – тебе даже не захочется задавать этот вопрос. Это будет как удар. Как выстрел.

– Выстрел, – повторил Тай с сомнением в голосе.

«Вот и вся осторожность», – подумал Шейн.

– Выслушай меня, – сказал Шейн. – Это как будто ты знаешь, что произошло что-то потрясающее. Но не понимаешь, как сильно тебя ударило, пока это не случится. Вот что такое – влюбиться. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Когда все по-настоящему, ты влюбляешься неосознанно. У тебя нет права голоса. Ты получаешь чертовски сильный удар, а потом перевариваешь его. Ясно?

Тишина.

– Я не хочу словить пулю, брат.

– Тай, это была метафора.

– Да, но я просто хочу спросить ее, не хочет ли она пойти со мной в «Колд Стоун» или еще куда-нибудь. Поесть мороженого, – ворчал Тай. – Ты слишком много надумал.

– Видишь, тебе даже не нужна моя помощь! У тебя есть план, – ободряюще сказал Шейн. – Просто пригласи ее завтра на свидание. И будь уверен в себе. Если поверишь, что ты тот самый чувак, она тоже поверит.

– Может, мне сначала спросить, нет ли у нее непереносимости лактозы.

– Ни в коем случае.

– Да, ты прав.

– Слушай, ты справишься, – сказал Шейн. – Напиши потом, дай мне знать, как все идет.

– Напишу. Пока, – сказал Тай и отключился.

Шейн засунул телефон обратно в повязку, светясь от надежды. С Таем все будет в порядке.

Солнце только что село, и все еще оставался шанс – ничтожный шанс, ничтожно маленький шанс, – что Ева придет. Он побежал по извилистым улочкам Вест-Виллиджа, возвращаясь к Горацио-стрит.

Быть может, в том кафе он в последний раз увидел Еву. Но он не мог не думать о других встречах. Увидев Еву, он понял, что его мир перевернулся, но в глубине души он чувствовал, что все хорошо. Слишком хорошо. Во время полета в Нью-Йорк Шейн представил себе миллион сценариев того, как пройдет их встреча. Он надеялся, что ничего не почувствует.

Но, как он только что сказал Таю, ты ничего не сможешь с этим сделать, не так ли?

Глава 12. Двадцать вопросов 2004

Уже стемнело, когда Шейн привез Женевьеву в огромный пустующий особняк на Висконсин-авеню. Как всегда, он не испытывал ничего, кроме презрения, к людям, которые владеют таким домом и даже не пытаются в нем жить. Если бы это был его дом, его пришлось бы выселить оттуда насильно.

Обстановка была как в музее. Повсюду золотые филигранные акценты и ковры из шкур животных. Сверкающие люстры. В фойе над диваном из конского волоса висела головокружительно абстрактная, пестрящая первоцветами картина. Диван был невыносимо колючим, сидеть на нем было невозможно.

Женевьева тут же опустилась на него.

Она не спросила, откуда Шейн знает код сигнализации. Или почему, несмотря на то, что дом был погружен в темноту, он знал дорогу. Завтра он объяснит, что в детстве здесь жила его подруга. А теперь она обитала в студенческом городке Джорджтаунского университета. Ее отец был послом в Корее, и поскольку ее родители жили в Сеуле, дом обычно пустовал. Подруга разрешала Шейну ночевать в доме, когда ему хотелось сбежать из приемной семьи. Он надеялся, что Женевьева не спросит, чем он отплатил за щедрость. Не то чтобы ему было стыдно. Он просто не хотел, чтобы она знала, до какого отчаяния он дошел.

Но потом Шейн вспомнил выражение ее лица в неотложке, когда он предложил ей сбежать. Это было отчаяние, разделенное с безотчетной тревогой. Она будто вспыхнула, потому что другой путь казался ей немыслимым.

Эта девушка понимала, что такое отчаяние.

Шейн провел ее через кухню, выложенную мексиканской плиткой, к лестнице для прислуги и к апартаментам на третьем этаже. Когда-то это была шикарная спальня девочки-подростка, но сегодня ее превратили в склад для хранения ненужного. Фотоальбомы, куклы, старые журналы, хрустальные шары и фужеры были аккуратно сложены. Две массивные стеклянные двери выходили на террасу с видом на зеленый двор с овальным бассейном. Взяв Женевьеву за руку, Шейн медленно подвел ее к кровати с балдахином, застеленной бледно-розовым бельем.

А потом залез под кровать и вытащил низкий ящик с огромными пакетами, в которых было бесконечное количество травы, таблеток, шприцев и порошков. Они были подписаны: кома (валиум), озноб (травка), вечеринка (кокаин), экзамены (аддерал), шлюха (экстази), оцепенение (перкоцет) и так далее.

Девушка из Джорджтауна была капризной наркоманкой. А он – ее дилером.

Шейн снял майку и рухнул на одеяло рядом с Женевьевой. Они курили самокрутку, пока она не закончилась. В какой-то момент они прижались друг к другу, Женевьева уткнулась лицом в шею Шейна, а его пальцы запутались в ее кудрях. Это было туманное, блаженное чувство – держать ее так близко, так невинно.

Никогда в жизни он не спал так крепко.

* * *

Около 10 часов вечера Аннабель Парк вошла в родительский дом. На ней было мини-платье Juicy Couture детски-розового цвета и бриллиантовые шпильки. В переноске Louis Vuitton сидела чихуа-хуа по имени Николь Ричи[85].

Аннабель знала, что Шейн был там. Он звонил. Конечно, ему и его прекрасному члену всегда были рады. К тому же с ним было хорошо, потому что он всегда молчал. Она сплетничала о столичных элитах, а он лежал рядом, обманчиво внимательный. Ухмыляясь, она взбежала по лестнице.

Аннабель распахнула дверь своей старой спальни. Ее мгновенно обдало декадентским ароматом дорогой травы, и она увидела Шейна, лежащего в ее постели в обнимку с какой-то цыпочкой. Грязный ублюдок! Первым желанием было его выгнать, но… она же не чудовище. Куда ему идти?

За десять месяцев она узнала о Шейне только три вещи. Первая заключалась в том, что он жил в каком-то детском приюте имени мисс Ханниган. В Интернете сообщалось, что это приют, куда отправляют несовершеннолетних, которых не удается пристроить в 20 приемных семей. «Хорошие» детки без возражений принимали нейролептики, отупляющие мозг, а плохих сажали в одиночку, привязывали к батареям, все, как положено по викторианским дерьмовым традициям. Она не могла отправить его обратно.

(Кстати, Аннабель ощутила укол ревности. Но это пройдет. В конце концов, она планировала свадьбу с доктором Джонатаном Кимом за 125 000 долларов в отеле Four Seasons в Джорджтауне.)

Когда дом родителей Аннабель пустовал, он становился местом ночлега для ее друзей и их друзей. Мало что в жизни она ценила меньше, чем дом своих родителей. Шейн и девчонка с неудачно подстриженными волосами могли остаться. Прислуга в любом случае вернется в следующий понедельник, чтобы все убрать.

Аннабель подкралась, чтобы посмотреть на лежащих поближе. Она вцепилась в руку Шейна, как будто ее унесло библейском штормом, а он был ее единственным якорем.

Аннабель посочувствовала девушке. Шейн не мог стать никому якорем. Он любил только саморазрушение.

Второе, что она знала о Шейне, это то, что, несмотря на то что его преследовали сильные демоны, он всегда оставался невредимым.

Но Аннабель подозревала, что девушке, которая влюбилась в него, такое везение не светит. Когда все закончится, она уйдет, пошатываясь, со шрамом на всю жизнь.

Аннабель на цыпочках спустилась по лестнице на кухню для прислуги. Взяла два пакета замороженного горошка и охлажденную бутылку водки Polugar. Вернувшись наверх, она осторожно положила замороженные пакеты на лица спящих (от синяков). Потом поставила водку на тумбочку. Шейн без водки не просыпался. Это было третье, что она знала о нем.

Самодовольно откинув волосы, она подхватила Николь Ричи, покрутилась на шпильках Choos и ушла. Ненавистники Аннабель считали ее злобной кокаиновой шлюхой со сделанными скулами – да, скулы ей действительно сделал пластический хирург, но сердце у нее было настоящее.

Аннабель Парк, которая вскоре станет Аннабель Ким, было двадцать два года, и она была благодарна за то, что стала взрослой. Взрослые женщины не привязывались к бомбам замедленного действия. Девочки-подростки неудержимо стремились к гибели.

* * *

Когда Шейн проснулся, то не мог сообразить, сколько сейчас времени, какой сегодня день и где он находится. Все, что он знал, – это то, что он проснулся постепенно. В полете. Умиротворенным.

И по мере того как сознание возвращалось, Шейн постепенно обнаружил, что ласкает необыкновенно мягкую, нежную кожу девушки. И что он ласкает эту девушку, и это была Женевьева. И тут он вспомнил все. Школа, больница, бешеный бег к дому, где они долго курили, а потом уснули.

В памяти всплыли смутные воспоминания о прошедшей ночи. Он вспомнил, как очнулся от сна, понял, что она слишком далеко, и бездумно притянул ее к себе с таким чувством, которого никогда раньше не позволял себе испытывать. В какой-то момент, во время краткого проблеска сознания, он понял, что они яростно прижимаются друг к другу, душат друг друга так, что едва дышат, но это было так хорошо, что перед тем, как снова отключиться, он подумал: «К черту, если умирать, то только вот так».

Шейн открыл глаза. Голова Женевьевы лежала на его здоровой руке (которая полностью онемела), а его загипсованная рука покоилась на ее бедре. Он оглядел просторную девичью комнату с пологом над двуспальной кроватью, который заслонял их от солнца, лившегося сквозь стеклянные двери террасы. Часы на стене показывали 14:00. Они проспали тринадцать часов.

Слегка застонав, он ощутил обычную утреннюю дрожь, неконтролируемую тряску, которая предупреждала его о том, что пора выпить. Поскорее. Но не прямо сейчас. Сейчас ему нужно было зарыться лицом в тепло волос Женевьевы, пахнущих кокосом. То, что она стала так важна для него всего за один день, было необъяснимо.

Но с ним и прежде случались необъяснимые вещи, и Шейн смирился со странностями жизни. Он не знал, делает ли это его авантюристом или идиотом, но одно он знал точно – ничто интересное никогда не приходит по четкому рациональному пути.

На трибунах у школы ему хотелось лишь наслаждаться водкой и кетамином, читая книгу, которую он перечитывал уже четырнадцать раз. Шейн знал, какие слова прозвучат через минуту, и это его успокаивало. И именно это было необъяснимо в Женевьеве. Казалось, что она должна была прийти вот так. Как будто глава уже была написана и они просто заняли свои места. Как будто он уже знал ее наизусть.

Шейн, смакуя, вдохнул ее аромат. Что может быть лучше, сонно подумал он. И заметил водку на тумбочке.

Проснувшись окончательно, Шейн перевел взгляд с бутылки на идеальное миндально-коричневое плечо Женевьевы, а затем снова на бутылку. С кристальной ясностью он решил, что две самые срочные вещи во вселенной – это: а) удержать ее в своих объятиях и б) достать водку. Как ему добраться до бутылки, не разбудив Женевьеву, было вопросом логистики.

Осторожно, не вытягивая здоровой руки из-под Женевьевы, он протянул над ней свою загипсованную руку, но пальцы остановились в дюйме от бутылки. Он немного подался вперед и, приложив неимоверные усилия, схватился за горлышко. Зубами открутил пробку и сделал три больших глотка.

Когда он сделал вдох и еще глоток, тряска замедлилась, и он почувствовал себя лучше.

Шейн потянулся через Женевьеву и поставил бутылку обратно на тумбочку. Уставился в потолок. Потом перевернулся и снова потянулся к бутылке.

– Сколько раз мы будем это делать? – глухо, уткнувшись в подушку, спросила Женевьева.

– У-ла-ла! – воскликнул он. – Ты проснулась?

– Теперь – да.

Она взяла бутылку и протянула ему, повернувшись так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Боже, она выглядела очаровательно в его футболке, с растрепанными волосами и следами от подушки на щеках.

– Привет, – сказал он с улыбкой.

Женевьева улыбнулась в ответ, но быстро помрачнела.

– Что случилось?

– Нет, я просто… Я запуталась, – заикаясь, потерянно пролепетала она. – Что случилось? Где я? И… кто ты?

Глаза Шейна расширились. Может, она ударилась головой, когда упала? У нее потеря памяти из-за сотрясения мозга? Нет. Нет. Он велел себе не паниковать.

– Что последнее ты помнишь? – спросил он.

Женевьева зажмурилась.

– Цинциннати.

– Цинциннати?

– Это в Огайо, – сказала она.

– Ты серьезно? – Шейн сел, опираясь об обитую бархатом спинку кровати. Он уронил голову на руки. – Нет, нет, нет, нет…

Губы Женевьевы задрожали, ее глаза сощурились, и она разразилась смехом.

– Ты такой доверчивый!

– К чертям, – вздохнул он.

Несмотря на все, его рот искривился в ухмылке, а вскоре он затрясся от смеха.

– Я действительно думал, что у тебя амнезия.

С гордым видом Женевьева села рядом с ним, плечом к плечу.

– Убедительно, да? Я выросла на сериале «Дни нашей жизни».

– Ты очень странная, – сказал он с восхищением.

Кивнув в знак согласия, она склонила голову на его плечо.

– Нет, правда. Ты ведь помнишь, как мы сюда попали? Тебе не страшно?

– Меня ничем не испугать, – уверенно заявила Женевьева.

Однако Шейн не совсем ей поверил, потому что в этот момент в ее рюкзаке завибрировал телефон. Она прижалась к нему. Телефон жужжал и жужжал, но она не сделала ни единого движения, чтобы ответить. Ему стало интересно, кто звонит. Обняв ее за плечи, он притянул ее ближе, желая избавить от беспокойства (или хотя бы выжать из нее тревогу). Женевьева довольно вздохнула, вздох перешел в легкий стон. И ему потребовались все силы, чтобы не поцеловать ее.

Шейн не мог. Он не мог этого сделать. Учитывая все, что произошло за последние двадцать четыре часа, поцелуй не должен был быть ничего не значащим. Но с Женевьевой это было бы нечто. С ней это было бы обещанием.

– Я тебя даже не знаю, – пробормотала Женевьева, проводя указательным пальцем по старому шраму на его груди. – Почему мы не чувствуем себя чужими?

– Не спрашивай, – сказал Шейн. – Потянешь за ниточку, и все дерьмо распутается.

Ее телефон снова завибрировал. На этот раз она посмотрела на свой рюкзак, который лежал на плетеном кресле. Ее лицо было затуманено тревогой и страхом, но она снова не ответила на звонок.

Только прикусила нижнюю губу.

– Эй. Хочешь пойти куда-нибудь и поразвлечься?

– Просто повеселиться как несовершеннолетние? Или довеселиться до ареста?

– Мне нельзя в тюрьму. У меня все лицо в синяках. Представляешь, какой мне составят фоторобот?

– Очень достоверный.

Потянувшись, он задел ногой что-то холодное. Шейн покопался под простыней и обнаружил пакет с размороженным горошком.

– Мы спали с горохом? Это твое?

– Нет. Все ненавидят горох.

– Хм.

Шейн задумчиво глотнул из бутылки. Что-то произошло в его мозгу, и он почувствовал себя как следует пьяным. Хорошая водка. Он придирчиво изучил этикетку.

– А это чье?

– У тебя амнезия? – усмехнулась Женевьева.

– Ну как бы, – сказал он, – хреновая кратковременная память. Кетамин – ужасная привычка. Жизнь – ужасная привычка, – сказал он с бесшабашным блеском в глазах. – Хочешь спуститься к бассейну и напиться?

Прежде чем она успела ответить, телефон Женевьевы снова зажужжал.

– Да, пойдем купаться! – быстро сказала она. – А как же твой гипс?

– Возьму пластиковую пленку, – сказал он, пожав плечами. – Не повредит ли плавание твоей голове? Я не хочу усугублять ситуацию.

Женевьева положила подбородок на его руку. Она нежно смотрела на него, на ее губах играла улыбка.

– Никто никогда меня об этом не спрашивает, – тихо сказала она. – Со мной все будет в порядке. Но как сильно мы собираемся напиться? Что, если мы утонем?

Шейн не мог ответить. Он утонул в ее глазах. Совершенно потерял нить разговора, безнадежно очарованный ее ониксовыми глазами, ее томной силой, нежным теплом ее кожи, касающейся его руки.

«Что, если мы утонем?»

Он уже утонул.

Телефон Женевьевы снова зажужжал. На этот раз она бросила на Шейна извиняющийся взгляд и достала мобильный из рюкзака. С кровати Шейн увидел, как на экране мелькнуло имя Лизетт. Она выключила телефон и бросила его на стул. И встала, потирая виски костяшками пальцев. Ее настроение изменилось. Она излучала беспокойство.

– У твоей подруги есть что-нибудь от боли? – Ее голос прозвучал будто издалека. – У меня нет с собой таблеток.

Шейн полез под кровать за заначкой Аннабель и протянул Женевьеве пакет с надписью «онемела».

– Да, я продал ей большую часть этого дерьма. Пополню запасы позже.

– Спасибо.

С опущенными глазами она выхватила из рюкзака перочинный нож, переступая с ноги на ногу, и принялась сосредоточенно чесать внутреннюю сторону руки, кожа на которой пылала красным.

– Женевьева! Ты в порядке? – спросил он, придвигаясь ближе.

– Нет! Она подняла руку, останавливая его. – То есть да. Мне просто… нужно… в туалет. Подожди минутку.

Кивнув, он сказал:

– Конечно, сколько угодно.

Женевьева прошла по отполированному до блеска деревянному полу в смежную ванную комнату, отделанную обоями с принтом Burberry и золотыми светильниками. Она закрыла за собой дверь.

Он знал, что она там делает. Хотел остановить ее, но это было не его дело. С одной стороны, они жили под одной крышей. Но с другой стороны, это же лицемерие – диктовать, что уместно, а что нет.

Сжимая в руках бутылку водки, Шейн постучал в дверь ванной.

– Можно я просто постою здесь? По эту сторону двери?

Тишина длилась слишком долго. Шейн подумал, сможет ли он выломать дверь, если придется.

– Зачем? – Голос Женевьевы звучал слабо.

– Чтобы ты не была одна.

– Правда? – Она замолчала. Когда заговорила снова, ее голос зазвучал ближе: – Да, наверное.

Шейн прислонился спиной к двери. Почесал подбородок, пощипал нижнюю губу, хрустнул костяшками пальцев.

– Ты хочешь поговорить или…

В этот момент он почувствовал, как с другой стороны двери на него навалилась Женевьева.

– Хорошо. – Судя по голосу, она была очень близко, только руку протяни. – Давай поговорим.

– Двадцать вопросов, – сказал он, прочищая горло. – Я задам первый. Из каких ты французов? Гаитяне? Алжирцы?

– Луизиана.

– Твой отец из Луизианы?

– Я не знаю, кто мой отец.

– А я не знаю, кто мой.

– Никогда не задумывался, кто он?

– Нет, и так нормально. Просто понятие «отец» кажется выдуманным, как Санта или Пасхальный кролик. – Шейн постучал бутылкой по ноге. – Я тоже никогда не верил в этих ниггеров.

– Когда я была маленькой, – сказала Женевьева, – я хотела, чтобы он был Муфасой.

Шейн помолчал.

– Я сейчас скажу кое-что странное.

– Только не говори, что не смотрел «Короля Льва».

– Просто… историю пишут победители, верно? Что, если Муфаса был плохим парнем? А мы не знаем, потому что он – звезда истории? «Круг жизни» – пропагандистская песенка, чтобы поставить животных рабочего класса на место. Типа, заткнитесь на хрен, вы предназначены для того, чтобы вас ели. Может быть, это у меня глюк.

– Ты не глючишь, ты психопат, – сказала она, но он понял, что она улыбается. – Моя очередь. Ты знаешь, кто твоя мать?

– Не-а. Сирота. А у тебя есть мама? – Ее молчание казалось тяжелым.

– Иногда.

– Лучше, чем ничего, верно?

– Спорно, – вздохнула она. – Моя очередь. Есть скрытые таланты?

Шейн потрогал нижнюю губу, размышляя, признаться ли.

– Я умею петь, – нехотя выдавил он. – По-хорошему – петь. Прям как на дерьмовых каналах поют. Неважно, какая песня – хоть «С днем рождения», у меня голос, как у титулованных певцов. Чертовски стыдно.

Женевьева застонала от смеха.

– Спой что-нибудь! Известную песню, например, End of the Road, The Thong Song, Beautiful Агилеры.

Он криво усмехнулся.

– Ты хочешь, чтобы я унижался перед тобой?

– Нет, я хочу, чтобы ты захотел унижаться передо мной.

Они рассмеялись и замолчали. Шейн ритмично глотал, а Женевьева молчала.

У Шейна двоилось в глазах. Он закрыл один глаз, и его зрение восстановило равновесие.

– Эй, – начал он. – Зачем ты это делаешь?

– Не знаю. Я впадаю в оцепенение. – Голос снова стал далеким. – После этого наступает облегчение.

– Это больно?

– В этом-то и дело.

– То же самое с моей рукой, – признался он. – Больно, но она мне нужна. Как будто это клей, который собирает меня в одно целое.

Она сказала что-то невнятное. А потом:

– Сейчас сяду.

Шейн почувствовал, как ее тело привалилось к двери. Он тоже сел. Он не знал, сколько времени они так просидели. Шейн отключился. Наверное, он спал крепко, потому что, когда Женевьева наконец открыла дверь, он с глухим стуком упал на спину.

– Пойдем в бассейн! – Голос у нее был сильный, бодрый.

Шейн смотрел на нее с пола. Женевьева лучезарно улыбалась, словно таблетки подействовали и то, что причиняло ей боль, ушло. Она была вся мокрая, с волос капало. Неужели она принимала душ в одежде?

Единственным признаком того, что она порезалась, был незаметный пластырь на внутренней стороне предплечья.

Шейн ошеломленно уставился на свою промокшую футболку, прилипшую к ее коже, ее лифчик, трусики – и застыл между беспомощным всплеском возбуждения и тревожным восхищением. Как будто ничего не произошло. Она не выглядела обиженной. Она стояла как воплощенный триумф. Сила природы.

На какое-то пьяное мгновение Шейн подумал, что все это ему привиделось.

Но она уверенно перешагнула через него, капая повсюду, и вышла из комнаты.

– Вставай! – крикнула она через плечо.

Не задумываясь, он так и сделал.

Среда

Глава 13. Довольно сентиментальная

На следующее утро отношения между Евой и Одри оставались невыносимо неловкими. Желудок Евы скрутило в узел. Дело было не столько в ссоре, сколько в том, как они разговаривали друг с другом. Они никогда не говорили друг другу нарочито обидных вещей. Другие матери и дочери говорили. Но не они.

В молчании Одри выскользнула из дома, даже не позавтракав.

Ева была уничтожена – она действительно была уничтожена. И все же она знала, что должна это сделать. Как только Одри ушла, Ева надела короткое, но простенькое платье, уложила локоны в пышную прическу и быстрым шагом направилась к поезду F. За три квартала до метро ее крошечная мигрень переросла из тупой в жестокую (июньская влажность!) и грозила пробить брешь в ее бесстрашии. Она забежала в туалет винного погребка и вколола себе в бедро обезболивающее. К тому времени, когда она вышла в Вест-Виллидж, бедро у нее онемело, мысли затуманились, локоны поникли, но она оставалась сосредоточенной. Взяв два кофе со льдом в обшарпанном кафе на Восьмой авеню, Ева помчалась по лабиринту мощеных улиц, пока не нашла адрес.

Горацио-стрит источала дизайнерский шарм и великолепие старого Нью-Йорка. Затененный пышными, разросшимися деревьями, дом № 81 был предпоследним в квартале, таунхаус из красного кирпича XIX века. Он был на один этаж выше остальных, с величественным крыльцом, ведущим к эффектной лазурно-голубой парадной двери.

Ева поднялась по величественному крыльцу городского дома и, тяжело дыша, остановилась на верхней ступеньке. Руки замерзли, ледяной кофе капал на кроссовки Adidas.

Руки были заняты, и она легонько пнула дверь ногой.

Ничего не произошло. Она пнула еще раз. По-прежнему ничего. А потом дверь открылась.

Шейн стоял в дверях, разочаровывающе широкоплечий, ясноглазый и изысканный – помятая белая футболка и серые джоггеры (порнография какая-то) – на его лице читался чистый, нескрываемый ужас.

– Ты здесь, – вздохнула Ева.

– Ты пришла, – выдохнул он. – Пришла.

Ева кивнула.

– Я пришла.

Он выпятил нижнюю губу, стараясь не улыбнуться.

– Почему?

– Принесла тебе кофе, – сказала она, потому что не знала, как сказать правду. Она вложила стаканчик ему в руку.

– Спасибо! – смущенно ответил он. – Эм. Ну так. Я переборщил с эсэмэсками. Прости. Просто ты ушла. Я волновался.

– Не нужно. Я в порядке.

Она поймала свое крайне нервное, суетливое отражение в окне. Так не выглядят, когда «в порядке». Вид у нее был как после пятой чашки латте.

– Хочешь зайти?

– Не стоит.

– Ну. – Шейн немного замешкался, прежде чем добавить: – Хочешь, я выйду?

Ева слегка покачнулась, внезапно выбитая из колеи. Вот она, стоит… перед ним, перед этим большим, красивым старым домом, и еще не до конца разобралась, как начать разговор.

– Ты у меня в долгу, – сказала она.

– Я у тебя в долгу, – повторил он.

– Да.

Переступив с ноги на ногу, он сунул руку в карман.

– За кофе?

Как же тяжело.

– Нет, я имею в виду… Послушай, я здесь не для того, чтобы говорить о прошлом. Но после того, как мы расстались… Тогда… Ты знаешь, что в долгу передо мной.

– Ох, – выдохнул он, поняв, о чем она. – Да, черт возьми, я твой должник.

– Окажи мне услугу.

– Все что угодно.

– Правда?

Медленно кивнув, он поймал ее взгляд.

– Что тебе нужно?

«Сосредоточься».

– Ты сможешь стать учителем английского в школе, где учится…

– Да, – перебил он.

– …моя дочь? Я не знаю, надолго ли ты приехал. Но директору школы отчаянно нужен учитель английского языка на следующий учебный год. Это вроде как срочно.

– Да.

– Разве ты не хочешь знать, с чего такая срочность?

Сверкнув глазами, он сказал:

– Расскажешь потом.

– Смело с твоей стороны предполагать, что будет «потом».

– Смело с твоей стороны полагать, что его не будет.

Брови Евы поднялись до линии волос.

– Что, прости?

– Платоническое потом. – Шейн жестом показал на кофе. – Ты говоришь, что прошлое действительно в прошлом, так?

– Верно.

– Так давай начнем сначала. Будем друзьями. Ты торопишься?

Нахмурившись, она взглянула на часы.

– Да. Моя жизнь… Ну, разваливается на части.

– Хочешь об этом поговорить?

Она покачала головой.

– Нет. Я лучше пойду.

– Хорошо. – По лицу Шейна было невозможно догадаться, о чем он думает. – Пока.

Ева непроизвольно охнула от удивления.

– Пока?

Прислонившись к дверному косяку, Шейн добавил:

– Ты хочешь, чтобы я убедил тебя все бросить? Если хочешь это сделать, делай. Ты уже выросла.

– Хорошо. – Она наклонила голову, как бы оценивая его. – С тобой по-прежнему опасно связываться?

Он хихикнул.

– А с тобой?

– Я мама. Я пишу письма директорам школ, требуя оформить энергосберегающие классы.

– А я подыскивал тихий дзен-ретрит за пять минут до твоего появления. Мы теперь такие скучные. В какие неприятности мы можем попасть?

Прикусив нижнюю губу, он поднял чашку с кофе, будто салютуя ей.

– Один час, – сказала она, касаясь своей чашкой края его. – Максимум.

Он самоуверенно улыбнулся. У нее никогда не хватало сил противостоять его улыбке.

* * *

Прежде всего Ева должна была сообщить Бриджет О’Брайен хорошие новости. Когда она поспешно отправляла Бриджет письмо по электронной почте, ее пальцы взволнованно летали над телефоном. Еву охватило чувство радостного облегчения. Место Одри в Чеширской подготовительной школе – и все, ради чего она работала, – никуда не денется. Академическая карьера ее ребенка спасена! Спасибо Господу за Шейна.

И потом, так же быстро, как и пришло, облегчение начало растворяться в чем-то другом – медленно подступающем осознании того, что Шейн остается. Шейн будет жить в ее городе. Он проникает в ее мир.

Это была небольшая цена за академическую карьеру Одри. Ева решила пока отложить переживания по этому поводу. Вместо этого она чувствовала только благодарность.

Янтарное солнце светило жарко, но дул и великолепный ветерок – идеальный день для бесцельного блуждания. Поэтому, когда Шейн предложил прогуляться по Хай-Лайн, она осторожно согласилась. Отличная прогулка для пары старых… друзей? Кем бы они ни были, Шейн и Ева поднялись по незаметной лестнице на Хай-Лайн, расположенной сразу за переполненным туристами Музеем Уитни. Приподнятая набережная, соединяющая Вест-Виллидж с Челси, была заполнена тележками с едой, фонтанами и тенистыми садами с видом на город. Пройдя немного, они нашли мини-амфитеатр со стеклянной стеной, выходящей на Десятую авеню.

Ева нервничала, но в присутствии Шейна чувствовала себя на удивление спокойно. Немногочисленная толпа на ступеньках излучала заразительное спокойствие безмятежного дня: кормящая мама, выгуливающая собаку девица, загорающая с четырьмя йорками, пожилая пара, потягивающая лимонад. Ева и Шейн выбрали место и беззаботно начали нерешительную светскую беседу. О погоде. О продаже книг. О втором сезоне «Атланты»[86].

Вскоре, воспользовавшись перерывом в бесконечной бессмысленной болтовне, Ева приступила к делу.

– Итак, – начала она. – Номер восемьдесят один по улице Горацио.

– Мой адрес. Что с ним? – Он взболтал кофе, растопив лед.

– Это был дом Джеймса Болдуина.

– Как указано, – заметил он, – на табличке на двери.

– Нет, я буквально одержима Болдуином. Я знаю, что он жил там с тысяча девятьсот пятьдесят восьмого по тысяча девятьсот шестьдесят первый год. – Она выразительно подняла брови. – Он написал «Другую страну» в этом доме.

– Неужели?

Скрестив руки, Ева окинула его прищуренным взглядом.

– Это тот роман, который ты читал на трибуне. Когда мы познакомились.

Он сложил руки и встретил ее взгляд.

– Поэтическое совпадение.

– Шейн.

Он сиял.

– А ты сентиментальный парень, – сказала она.

– Ты запомнила книгу. Значит, и ты тоже.

С улыбкой, расколовшей его лицо, Шейн сел, опершись на локти и скрестив ноги перед собой. Солнце отражалось от его кожи. Она находила его глупо неотразимым.

– Если можно придать моменту значимость, почему бы этим не воспользоваться? – продолжил он. – Я мог бы остановиться в гостинице Ramada Inn с унылыми администраторами, медленно умирающими от скуки. Или я мог бы снять дом своего любимого автора и, надеюсь, черпать вдохновение в обстановке, чтобы написать что-то новое. Если не получится, то я, по крайней мере, буду наслаждаться целую неделю символизмом полного круга.

– Как это?

– Символизм полного круга? Ну, мы снова сидим на трибунах, пятнадцать июней спустя, так что я бы сказал, что все идет довольно хорошо.

Они молча переглянулись. Ева отвернулась первой.

– Я имела в виду творчество, – серьезно сказала она.

– Я больше не могу заставить слова делать то, что я хочу, – с покорностью судьбе признался он.

Ева отставила свой кофе.

– Так бывает, когда люди получают серьезную травму головы, впадают в кому и просыпаются, говоря на другом языке. Я представляю, на что это похоже. Писать трезвым в первый раз.

– Да, – сказал Шейн, обдумывая ее слова. Потом грустно усмехнулся. – Примерно так. Как будто я проснулся однажды и не знаю английского. Я пытаюсь писать на языке, которым больше не владею. – И добавил: – Я не могу писать трезвым. До сих пор я не говорил об этом вслух.

Ева откинулась назад, и они оказались почти плечом к плечу.

– Не то чтобы я просмотрела все съемки, на которых ты засветился за эти годы, – она улыбнулась ему, – но мне никогда не казалось, что ты мертвецки пьян. На вид ты был просто сонным.

– Боже, это из-за той премии?

– Я просто говорю, что ты хорошо притворялся.

– Вести себя трезво – это целое искусство, – объяснил он. – Фокус в том, чтобы говорить очень мало и быть очень спокойным. И если делать это слишком хорошо, неизбежно проваливаешься в сон.

– Я где-то читала, – сказала Ева, – что перед съемками пьяных сцен актеры вертятся вокруг своей оси. Так что у них кружится голова и они теряют равновесие.

– Умно, – сказал он, снова взбалтывая лед в стакане – льдинки бились с нежным, успокаивающим перезвоном. – Знаешь, что делают статисты в массовых сценах, чтобы выглядеть так, будто они разговаривают? Они повторяют «горох и морковь, горох и морковь». Но при этом жестикулируют, как будто они действительно несут всякую хрень.

– Правда? – Она подтолкнула его плечом. – Давай, покажи, как ведет себя сумасшедший.

Сморщив красивое лицо в угрожающую гримасу, он прорычал:

– Горох и морковь, горох и морковь.

Он был похож на разъяренного золотистого ретривера.

Ева разразилась смехом.

– Что смешного?

– Шейн Холл, ты больше не страшный.

– Я знаю. Я стал мягче.

Они хихикали, пока не забыли, над чем смеются. В конце концов они погрузились в приятную тишину, наслаждаясь солнцем. Когда зазвонил телефон Шейна, он лениво посмотрел на экран и увидел, что пришло сообщение от Тая. Селфи. Его круглое улыбающееся лицо рядом с симпатичной девушкой с косами, оба держат рожки́ с мороженым.

«Идеальный день, – подумал он, чувствуя, что голова начинает кружиться. – Все идеально».

– Я не могу понять, сколько ты сбросил, – сказала Ева, вглядываясь в выражение его лица. – Можно спросить, как ты остановился? С помощью Анонимных алкоголиков?

Шейн задумался, складывая обертку от соломинки в маленький квадратик.

– Нет, я ненавидел АА. Бесконечное общение и групповая терапия. Все для того, чтобы выяснить, почему ты пьешь. Я всегда знал, почему, и это никогда меня не останавливало. Я стал трезвым, потому что хотел этого. Остановись или умри. Вот до чего дошло. – Он повернулся, чтобы посмотреть на Еву. – Я слишком самовлюбленный, чтобы умереть.

– Ха. Ты уверен, что терапия не помогла?

Шейн уже готов был ответить, но тут его отвлекло солнце, сверкающее на ее обнаженных руках. Его взгляд прошелся по ее коже – уже без шрамов, но с нежными черными татуировками. Полумесяц, символ штата Луизиана, перо, чья-то дата рождения, выгравированная в мечтательной, усыпанной цветами лозе, опоясывающей запястье. Искусство как прекрасный отвлекающий маневр.

Никогда не узнаешь, что под ним.

– Как ты остановилась, Женевьева?

– Ева, – мягко напомнила она.

– Я знаю, – сказал он после паузы. – Мне трудно это выговорить.

– Ничего. Все в порядке, – сказала она, и так оно и было. – После… нас я попала в принудительный психиатрический центр, за членовредительство.

– Мама отправила?

– Нет, полиция, – сказала она, не добавив подробностей. – В центре я узнала, что порезы – это реакция на чувство беспомощности. Они давали мне ощущение контроля. – Она провела ладонью по левой руке, как бы защищаясь от жгучих воспоминаний. – До тех пор я видела в этом божественный ритуал. Майя верили, что при рождении боги одаривают людей кровью, и ты режешь себя, чтобы вернуть ее. Как духовное очищение.

– Ты по нему скучаешь? – спросил Шейн.

– Иногда, – призналась она чуть слышно. – Обычно в ду́ше. Я скучаю по жжению, когда вода попадает на порезы. Безумие, да?

– Мне так не кажется, – сказал он без всякого осуждения.

Ева погрузилась в эту энергию, немного расслабилась, благодарная за понимание.

– Я не скучаю по выпивке, – продолжил он. – Но я скучаю по поддержке. Поначалу я смотрел на трезвых людей так: «Черт, вы действительно все это чувствуете?»

– Да. Мне не хватает возможности отключить звук.

– Я скучаю по порокам.

В молчании они сидели плечом к плечу на расстоянии дюйма, тела отражали друг друга, но не касались.

– Ты все еще носишь кольцо, – сказал он.

Она не заметила, что он смотрел на нее. Сердце затрепетало, Ева подняла руку, щурясь на старое кольцо с камеей, блестевшее на солнце.

– Оно дает мне защиту – не знаю, почему так. У тебя есть что-нибудь подобное? Что-то вроде защитного одеяла?

– Нет. – Шейн посмотрел на улицу. – Нет, больше нет.

Ева заправила локон за ухо, наблюдая, как хипстеры покидают пиццерию «Артишок Базиль» на Десятой авеню. Одарив Шейна застенчивой улыбкой, она встала и направилась вниз по трибунам к стеклянной стене.

Стоя там, Ева наклонилась вперед и прижалась лбом к прохладному стеклу. Ощущение было невероятным, словно она зависла в воздухе над улицей внизу. Как будто мир остановился и начался снова. Ее глаза закрылись, и она почувствовала, что Шейн стоит рядом с ней.

– Однажды я пришла сюда с Одри, – сказала она ему. – Ощущение, что паришь, да? Закрой глаза.

Они стояли так мгновение, или два, или три, прежде чем она взглянула на Шейна.

Глаза Шейна вовсе не были закрыты. Он впивался в нее завораживающим открытым взглядом. На солнце его глаза блестели тусклее, чем обычно. Ева помнила этот цвет, этот золотисто-медовый оттенок. Она помнила все. Как легко она влюбилась в него. Вот – она есть, а вот – уже исчезла.

– Пойдем, – сказал Шейн, разрушая чары.

Ева моргнула.

– Куда?

– Искать новые пороки. Неопасные.

– Сто́ят ли они того, – спросила Ева, – если они не опасны?

– Не знаю. – А потом с мальчишеским восторгом он добавил: – Давай выясним.

* * *

Шейн и Ева нашли первое невинное удовольствие в киоске джелато на Литтл-Вест и Двенадцатой авеню. Они заказали по три шарика и отправились обратно на тенистые, похожие на лабиринты улицы Вест-Виллиджа.

В рожке́ Шейна было мороженое с оливковым маслом, а в рожке́ Евы – джелато с корицей и капучино. Это было восхитительно. Весь день был восхитительным – настолько, что Шейн начал ностальгировать по нему прежде, чем он закончился.

Как будто пространственно-временной континуум остановился и они никогда не знали друг друга. Они были легки, как воздух, в восторге от своей возрожденной дружбы. Шейн не посмел бы искушать судьбу, прося большего. Этот момент был достаточно совершенен. Только это. Только Ева. Афродита в Adidas. Его потрясающая, головокружительно сексуальная Ева, которая едва притронулась к своему джелато, потому что последние семь кварталов подробно разбирала феминистский подтекст в «Стражах Галактики-2»[87].

Шейн, никогда не любивший супергероев, был мгновенно обращен в истинную веру. Страсть Евы была заразительна. Ее смех казался невесомым. Ее речь была такой… властной. В какой-то момент, вещая, она подняла очки надо лбом вроде ободка, откинув волосы назад, и Шейн увидел, как один завиток вырвался и упал ей на лоб. В мучительно медленном темпе.

«Я готов рискнуть всем ради одного-единственного локона».

Шейн понимал, что сходит с ума. Ходить, разговаривать и есть мороженое одновременно было почти невозможно. К счастью, Ева опустилась на скамейку возле аптеки девятнадцатого века. Когда она наконец принялась за тающее мороженое, он задал вопрос, который не давал ему покоя с самого утра.

– Смена темы, – неуклюже сказал он. – Почему ты сказала, что жизнь разваливается?

Испустив драматический стон, Ева рассказала о скандале с Одри.

– …а у Одри – мечта. Но она думает, что знает о мире все. Она отчаянно хочет быть взрослой. Это страшно! Воспитывая ее, я иногда чувствую себя такой потерянной. Мой единственный пример – мама, которая играла много ролей, но матерью по-настоящему не была.

Прежде чем Шейн успел ответить, он увидел, что через дорогу, на углу, на них смотрит смуглая двадцатилетняя девушка с розовым хвостиком. Она усмехнулась, набрала что-то на экране телефона и захихикала. К счастью, Ева девушку не заметила.

«Черт возьми», – подумал он, опустив голову. Юные фанатки просто дикие. Особенно такие, с надписью «Восемь» на восьми разных частях тела.

– Ты никогда не рассказывала мне о маме, – сказал он, отвернувшись от девушки.

– Хм. Ева лизнула джелато. – Ну что сказать. Она родилась в крошечном городке Белль Флер. Пока росла, люди называли ее Мэнди – прозвище для богомола[88]. Потому что она родилась, сложив руки, будто в молитве. В байю, – сказала она с маминым луизианским акцентом, – имя – это не навсегда. – Она улыбнулась. – «Лизетт» подошло ей больше.

– Звучит хрупко и трагично.

– Вот такая у меня мама, – кивнула Ева. – Ее не готовили ни к чему, кроме победы в конкурсах красоты. Она дошла до «Мисс Вселенной» в 1987 году, но была дисквалифицирована.

– На каком-то дерьме, вроде Ванессы Уильямс[89]? – спросил Шейн.

– Нет, потому что не могла участвовать в конкурсе купальников, будучи на большом сроке. – Она усмехнулась. – Когда я родилась, мы переехали в Лос-Анджелес, но она была слишком маленького роста для модели, а ее акцент был слишком сильным, чтобы играть в кино. Спасением стали богатые мужчины. Она превратилась в своего рода… профессиональную любовницу. Это было прибыльно на какое-то время. Дома, одежда, школы – все по высшему разряду. Знаешь, я не помню обстановку квартир, в которых жила в детстве. Только вид из окон спальни. Рукотворное озеро с мраморным фонтаном-русалкой в Вегасе. Задняя часть шикарного персидского ресторана в Чикаго. В Атланте это был тупик с бездомными кошками, которых я назвала в честь членов группы Wu-Tang[90].

– Это очень много кошек.

– После каждого разрыва мы переезжали. К тому времени, когда я стала подростком, города становились грязнее, а мужчины, которых она выбирала, ужаснее. Но она никогда не предвидела неприятностей, понимаешь? Она была ребенком, – сказала Ева. – Она спала весь день, а ночью уходила, и я оставалась одна. – Ева сделала паузу, ее брови опустились. – Лизетт была чокнутой. Но если честно, ее мама, моя бабушка Клотильда… тоже была не в себе.

– Она тоже была профессиональной любовницей?

– Нет, убийцей.

– У… что?

– У бабушки Клотильды бывали припадки. Обмороки, хандра и… – Ева резко остановилась.

– И что?

– Жуткие головные боли.

Шейн уставился на нее, не мигая.

– В городе думали, что она одержима. Особенно потому, что у нее начинались мучительные головные боли после того, как она пила кровь Христа каждое воскресенье на мессе. Конечно, кровь Христа была всего лишь дешевым красным вином, от которого часто бывает мигрень. Но в пятидесятые годы никто об этом не знал. – Ева тихо рассмеялась. – Все думали, что она…

– Ведьма, – с недоверчивым взглядом перебил Шейн. – Ведьма с мигренью.

У Евы появилась ямочка на щеке.

– Однажды мой дедушка пел в сарае таким громким баритоном. Легенда гласит, что у бабушки были болезненные месячные и она не могла выносить шума, поэтому сошла с ума и застрелила его. Шериф слишком перепугался, чтобы возбудить дело, но бабушку выгнали из города. Она оставила Лизетт с тетей и начала все заново в Шривпорте. О! И она стала предпринимателем. Говорят, готовила вкусную джамбалайю[91]. Она нажилась на образе ведьмы. Продавала свою стряпню на ярмарках. «Ведьмино варево Кло: специи, поцелованные самим Сатаной». Ее этикетки ручной работы иногда встречаются на Pinterest в разделах южной эстетики. Все это мне рассказала мама. Она была чертовски хорошим рассказчиком. Это единственное, в чем мы с ней похожи.

Шейн прислонился спиной к скамейке.

– Это твоя родословная? Какое-то удивительно темное, фантастическое дерьмо!

– Будет еще темнее. – Ева хранила эти истории всю свою жизнь и была в восторге от того, что пришло время выпустить их из клетки. – Когда Кло была еще младенцем, ее мать, Дельфина, сбежала однажды ночью. Без предупреждения, просто сбежала в Новый Орлеан и выдала себя за сицилийку. Сменила фамилию Мерсье на Мичелли, стала шоу-герл, вышла замуж за генерального прокурора, родила белого сына, покорила общество тысяча девятьсот тридцатых годов, а когда ее муж через несколько лет умер, унаследовала его дом. Чернокожая женщина владела лучшим особняком в очень, очень расистском районе Гарден.

– Представляешь, как она боялась, что ее разоблачат, – сказал Шейн.

– Вряд ли. В сорок лет она утопилась в ванне во время ежегодной рождественской вечеринки, когда дом был полон новоорлеанских аристократов. Она написала Passant blanc[92] губной помадой на кафеле. Сама себя разоблачила. – Ева неопределенно пожала плечами. – Историю, видимо, похоронили. У меня есть белые кузены, которые не знают, кто они такие. Я нашла их на Facebook. Они очень белые. Белые республиканцы.

– Среди членов вашей семьи есть ложные итальянцы?

Шейн жаждал продолжения. Когда Ева говорила, она преображалась – ее руки парили в воздухе, словно выхватывая куски истории, ее голос был плавным, меняющим форму. Как будто она сама прожила эти истории.

Ева была всеми этими женщинами.

– Целая книга, – сказал Шейн. – Пожалуйста, напиши ее.

– Ну да, и какое взять название? «Безумные матери и забытые дочери»? – Казалось, Ева думала об этом. Часто. – К тому же я должна написать пятнадцатую книгу, прежде чем начну что-нибудь еще.

– Об этой книге ты упоминала в кафе, – сказал Шейн, что-то припоминая. – Ты еще сказала, что ее никто не будет читать? Ты ошибаешься! Это история черной Америки, рассказанная сквозь призму очаровательных злодеек.

– Слушай, Одри ничего об этом не знает. Она думает, что Лизетт – героиня. Я… немного подправила историю, потому что хочу, чтобы она гордилась тем, кто она есть, – сказала Ева. – Я даже никогда не была в Белль Флер.

– Так поезжай. – Шейн вдохновенно повернулся к ней всем телом. – Поезжай.

– Не могу. – Ева покачала головой. – Мне придется заглянуть в свою душу.

– Что же тебя останавливает?

– Там бардак, – сказала она в пустоту.

Ему стало интересно, когда в последний раз она так раскрывалась перед кем-то.

– Но это хорошо, – настаивал он. – Это ты.

– Я не могу позволить себе развалиться на куски, – сказала она.

Ева встретилась с ним взглядом. И Шейн почувствовал, как она изголодалась. Его охватило желание защитить ее. Схватить Еву и сбежать. Что, памятуя о прошлом, ничем хорошим не закончилось бы.

– Шейн, – тихо сказала она, – почему ты не назвал меня по имени?

Шейн вздрогнул, застигнутый врасплох. Так трудно быть между тем, что чувствовал тогда, и тем, что чувствуешь сейчас. Если Шейн произнесет ее новое имя, то она перестанет быть воспоминанием. Она станет осязаемой. И ему придется признать реальность. А Ева Мерси будто разматывала его, медленно и верно, словно дергая за нитку.

Шейн приехал, чтобы признаться и уйти. Влюбляться в нее не входило в его планы.

– Я не могу произнести твое новое имя.

– Почему?

Подыскивая слова, он выговорил:

– Я тоже не могу позволить себе развалиться на части.

Шейн уловил тоненький вздох Евы и увидел, как разошлись ее губы, но не услышал ответа – потому что перед ними уже стояла розовохвостая девчонка. Загораживая солнце. Она махала руками, как будто находилась очень далеко.

Они смотрели на нее растерянно (Ева) и раздраженно (Шейн), вынужденные оторваться от важного момента.

– Приветики! – крикнула она. – Я Ширли. С двумя «и».

– Ни за что бы не догадались, – пробормотал Шейн.

– Вижу, что у вас, ребята, напряженная атмосфера? Я подумала, что вам нужно расслабиться, поэтому я приглашаю вас! Но поторопитесь, мы закрываемся в пятнадцать ноль-ноль.

– Куда? – спросила Ева.

– В «Дом снов». Я привратница. – Розовый Хвостик жестом указала на неприметный городской дом через дорогу. Там была черная дверь с вывеской «Дом снов», написанной белыми печатными буквами. Женщина из корпоративного центра Мидтауна в отрезном платье от Ann Taylor вышла, удовлетворенно зевая.

– Ох-х-х, – вздохнула Ева, повернувшись к Шейну. – Я читала об этом месте на Refinery29. Это арт-инсталляция, которая похожа на детский сад, только для взрослых. Ты приходишь сюда, медитируешь, спишь, отдыхаешь. А потом возвращаешься на работу обновленным.

Шейн был настроен скептически. Двадцать лет назад он ограбил бы всякого спящего идиота в этом доме.

– Безопасно ли дремать рядом с незнакомцами? – спросила Ева, почти читая его мысли.

– У нас серьезные правила, – настаивала Розовый Хвостик. – Итак, «Дом снов» – это звуковое и световое погружение. В комнатах темно, мягкий сиреневый свет, благовония и гипнотическая музыка – слышатся разные тона, в зависимости от того, стои́те вы, сидите или лежите, – пояснила она. – Снаружи – хаос, глобальное потепление, Майк Пенс. Там – мир, искусство, свобода. Это как безопасное психоделическое путешествие!

Кайф без наркотиков? Ева посмотрела на Шейна. Шейн посмотрел на Еву.

* * *

Через десять минут Шейн и Ева оказались в комнате, похожей на утробу матери, и поплыли в неизвестность.

К тому времени «Ширли с двумя “и” Санчес уже выложила фотографию Шейна и Евы с айфона модели Х в группу «Проклятые» с подробным описанием увиденного. В роли координатора мероприятий довольно ограниченной ассоциации «Ведьмы-латиносы» в Квинс-колледже она была большой поклонницей ведьмы из книг Евы, но, давно обитая в Нью-Йорке, она была слишком самонадеянна, чтобы сообщить об этом Еве.

Глава 14. О девушках

– Спэрроу всегда так делает, – причитала Парсли Катцен, которая уже десять минут вещала в обличительном тоне. – Она так хочет пить. Такая старательная.

Одри была не в настроении выносить эту трагедию. Парсли была в состоянии говорить только о Спэрроу Шапиро. И о Ривердейле. А теперь Одри придется сидеть рядом с ней целый час. Как будто содержание под стражей может быть намного хуже.

– Вчера я надела новые ботильоны на платформе, – начала Парсли, – а Спэрроу говорит: «О, я заказала такие же в Urban Outfitters в прошлые выходные». Сучка, нет, не заказывала. Тебе просто нужно алиби на случай, если ты придешь в школу в моем дерьме.

Запрещая себе закатывать глаза, Одри дала самый мягкий ответ, на который была способна:

– Может, она их и купила. Мы все покупаем одни и те же вещи. Смотри, мы обе носим кроссовки Keith Haring Vans.

– Наши вансы вездесущи, – усмехнулась Парсли, которая, как подозревала Одри, не знала, как пишется слово «вездесущи».

«Дело не в том, что Спэрроу украла твои сапоги, – подумала Одри. – Дело в том, что она украла твою вступительную песню на бат-мицве. Можно подумать, у кого-то монополия на песню Old Town Road».

Одри не хотела больше это обсуждать. Ладно еще, что отвлечь Парсли легко.

– У тебя очень красивые брови. Ты сделала микроблейдинг?

– Да! В Bling Brows. Здорово, да?

– Идеально.

Одри подавила зевок.

Парсли завизжала и уставилась на свое отражение в айфоне. Она высунула язык, изобразила знак мира и сделала селфи.

– Я такая милая, ух!

Прекрасно. Теперь Одри могла спокойно хандрить.

Весь день она сдерживала слезы. Но поскольку ее образ в школе был «Сама серьезность», никто из четырех наказанных в Чеширской подготовительной школе ничего не заметил.

Одри могла по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз она приходила в школу не в духе. Или произносила действительно гадкое ругательство, например, «дерьмо». Или обругала подругу за ее спиной. Никто никогда не знал, что она чувствует на самом деле.

В конце концов, Одри Зора Тони Мерси-Мур была лидером! И в неумелых руках эта власть над обществом могла вдохновить на кликушеские замашки. Поэтому Одри всегда старалась казаться уверенной, спокойной, здравомыслящей. Если выпадал неудачный день, она просто шла домой, рисовала что-нибудь, читала книгу «Будь дерзким! Перестань сомневаться в своем величии и сделай жизнь грандиозной»[93] и обнималась в постели с мамой.

С эмоциями Одри должна была справляться сама. Другие дети всегда говорили только о себе. Если позволить им такие мелочи, не мешая, они проникнутся к вам доверием. Кроме того, психотерапевты никогда не должны давать волю эмоциям на приеме. (Одри узнала об этом в третьем классе, когда читала книгу Фрейда «Введение в психоанализ».)

Поэтому, несмотря на то что она, совершенно опустошенная, застряла в классной комнате с другими наказанными, Одри сохраняла спокойствие. Не то что за день до этого, когда мама намекнула, что это из-за Одри у нее не было ни жизни, ни любви. Ни настоящего счастья.

«Я робот, поэтому ты можешь быть бабочкой».

Всегда ли она чувствовала, что Одри сдерживает ее? Было ли ее рождение ошибкой?

Одри никогда раньше не ругалась с мамой. Они, бывало, ссорились, но по пустякам. А вчера, в главном коридоре Чеширской подготовительной школы, мама смотрела на нее так, словно из-за Одри случаются все раздоры и неприятности в мире.

«Я разрушаю ее жизнь, – думала Одри. – Я могу излечить всех, кроме нее».

И это ранило, потому что Ева была ее лучшей подругой. Конечно, Одри обожала своего отца и его большую, шумную калифорнийскую семью. В воскресенье она улетала, чтобы провести лето в Папафорнии, и заранее знала, что там будет здорово. Каникулы Одри проводила у отца, но ее дом был с Евой.

Они всегда были только вдвоем. Девчонки, придумывающие бессмысленные ритуалы. Прогулки с приключениями каждую субботу. Смотрели по вечерам в среду мюзиклы середины века. Гадали, кто получит Оскара. Ходили на Пасху в «Бинго» с головой дракона. Каждый год перед отлетом Одри в Калифорнию они заказывают все меню июньского позднего завтрака в «Ладурэ» (стейк, макаруны, шоколадные эклеры, лавандовый чай и таблетки от несварения желудка!).

Подростки должны были ненавидеть мам, потому что большинство матерей забыли, как это трудно и непонятно – быть двенадцатилетним, тринадцатилетним, четырнадцатилетним. Как бессмысленно и беспомощно ты себя чувствуешь. Но Ева поняла ее. Она одобряла ее мысли, ее мнение. Кроме того, она не была похожа на других мам. Она была похожа на молодую, забавную актрису ситкома. К которой бежишь, когда твоя настоящая мама слишком устала, чтобы обсуждать план Б.

Одри боготворила Еву.

Когда Одри было четыре года, она пыталась запрыгнуть в тень, которую Ева отбрасывала на стены. Чего бы она только не отдала, чтобы примерить ее на себя.

На свое шестое Рождество она попросила Санту сделать Еву одного с ней возраста, чтобы они могли стать лучшими подружками.

Во втором классе она подкралась к дремлющей Еве и измазала все ее предплечье хайлайтером. Потому что мама была особенной.

В дни, когда Ева была слишком занята, Одри тайком брала старинное кольцо и надевала его. Чтобы быть похожей на Еву и чувствовать себя под защитой маминой магии.

И по сей день страдающая бессонницей Одри забирается к ней в постель, каждую ночь около трех часов, а Ева, обычно положив ей на голову пакет со льдом, укладывает ее спать, теплой рукой поглаживая щеку. Евины простыни всегда пахли мятным и лавандовым маслами, которые она втирала в голову на ночь. Одри нравилось погружаться в этот аромат. А если Еве не было слишком больно, она пела ей старинную колыбельную:

Dors, dors, p’tit bébé

’Coutes le rivière

’Coutes le riviere couler[94]

Ева не говорила по-креольски, поэтому и пела, неправильно выговаривая слова. Dough-dough, tee-bay-bay[95]. Ни мать, ни дочь не знали, что означает эта песня, но это не имело значения. С песней приходил крепкий сон. Сон с перечной мятой и лавандой, мягкий, глубокий сон.

Мысли Одри медленно переходили от жалости и сожаления к возмущению. «Она считает меня обузой».

Как будто это так просто – быть дочерью Евы. Няня для двенадцатилетнего ребенка? Постоянная проверка, даже если она просто шла к подруге? А потом еще и вся эта история с «Проклятыми». Когда Аттикус Сейдмен отправил всему классу эсэмэс с отвратительной сценой из шестой книги, Одри пришлось подыгрывать, хотя в душе у нее все клокотало.

Сам секс ее не пугал. Одри была воспитана мамой, которая использовала правильные слова для обозначения интимных частей тела, была неизменно честна в вопросе о том, откуда берутся дети, и выступала за мастурбацию (самолюбие превыше всего!). Секс был естественным, но то, что ее мама писала о нем, – нет. Мерзость. Она была такой асексуальной! Она была просто… мамочкой. Ласковой и милой. А ее книги – как будто Пикачу принялся писать порно…

Ранее в том же году мама Офелии Грей запретила ей прийти на день рождения Одри, потому что Ева «торговала развратом». Одри, несмотря на смущение, защищала Еву до последнего. Она сказала Офелии, что ее мама подавила в себе сексуальность, и предложила ей попробовать фаллоимитатор под названием Quarterback, о котором она прочитала на сайте BitchMedia.org. Ева тогда ужасно рассердилась. Но после сна Одри слышала, как Ева повторяла эту историю тете Сиси и смеялась до слез.

Одри безоговорочно гордилась мамой. Но из-за единственной ошибки Ева перестала гордиться Одри.

Что еще она могла сделать, чтобы угодить этой женщине? Она была образцовой ученицей. Никогда не целовалась с мальчиками. Да, она попробовала электронную сигарету на вечеринке в Brooklyn Bowl, но почти ничего не почувствовала – пока не пришла домой и не съела весь пакет конфет, предназначавшийся для Хеллоуина, во время шестиминутного урока по контурированию лица на YouTube.

Ева не знала, как ей повезло, что у нее есть такая дочь. Если Одри не смогла сделать ее счастливой, то ничто не сможет. Если ей достаточно жить пресной жизнью без знакомств, то и ладно. Но Одри не виновата. Она не просила ее рожать. Она усвоила этот урок из программы по психоанализу, посвященной созависимости, на тему: «Исправь мою жизнь».

К тому же, если ее исключат из школы – это еще не конец света. Одри и так уже сомневалась насчет своей частной школы. Здесь все было понарошку. Втайне она мечтала попасть в государственную школу, чтобы испытать настоящее притеснение. Там она могла бы добиться наибольших перемен.

«Как я могу говорить, что приобщилась к культуре, когда меня окружает столько бесполезного изобилия? – думала она. – Частная школа – это устаревшая, классовая концепция».

В Чеширской подготовительной школе Одри задыхалась. И, возможно, в этом была разница между Евой и Одри. Ева смирилась с тем, что ее душат. Но Одри хотела чувствовать вкус жизни, чувствовать весь мир, делать что-то, ходить куда-то. Быть авантюристкой. Как тетя Сиси! Или бабушка Лизетт.

Одри хотела бы получше познакомиться с бабушкой Лизетт. Они общались по видеосвязи в дни рождения и праздники, но в Бруклин она приезжала всего пару раз. Ева сказала, что Лизетт боялась летать на самолете, к тому же они всегда были слишком заняты учебой и работой, чтобы много путешествовать, но Одри всегда удивлялась, почему бабушка Лизетт не занимала в их жизни больше места.

Ева рассказывала о Лизетт удивительные истории. Слишком красивая, слишком уникальная, слишком сильная для этого мира. Когда преподаватель современного искусства Одри задал им последний проект – нарисовать икону феминизма, она сразу решила, что нарисует ее. Бабушку. Лизетт, которая выиграла миллион титулов в печально известной расистской, женоненавистнической индустрии конкурсов красоты и, не имея ни образования, ни средств, начала карьеру модели и путешествовала по миру вместе с дочерью. Ева часто рассказывала о годах, проведенных в Швейцарии. А потом бабушка Лизетт умудрилась отправить дочь в Принстон! Разве не все было ей подвластно?

Бабушка Лизетт была воплощением настоящей американской истории успеха.

«Она бы любила меня», – размышляла Одри, мысленно заглушая тирады Парсли.

В то время как Одри грустила, наблюдающий за ней администратор, мистер Джош, тихо выходил из себя. Его белокурый высоко взбитый чуб вспотел у линии роста волос, а персиково-кремовый цвет лица стал румяным. Весь день он как приклеенный следил за сообщениями в телефоне на канале Book Twitter, читая сплетни со ссылками из Lit Hub, LiteraryGossipBlog, BookBiz и так далее.

Теперь он расхаживал взад-вперед перед доской, ожидая возможности прервать девочек. Наконец Парсли сделала паузу, чтобы перевести дух. И тогда, собрав все свое обаяние, благодаря которому он держался на плаву в Вандербильте, хотя на самом деле хотел отрастить волосы до колен, взобраться на гору Килиманджаро и написать об этом путешествии, как Шерил Стрэйд[96], только с мужской точки зрения, подошел к стулу Одри.

– Здравствуйте, девочки. Как дела?

– Мы в порядке, мистер Джош, – сказала Одри. – Мы не слишком много болтаем?

– Нет, нет, все в порядке! Одри, могу я поговорить с тобой минутку?

Ее сердце упало. Боже, что делать? Натянув улыбку, она ответила:

– Конечно. Все в порядке?

– Нет, нет! Ты замечательная. Просто… простите, я нервничаю. – Он затрясся всем телом, как мокрая собака, и начал сначала: – Одри, твоя мама знает Шейна Холла?

Нахмурившись, она спросила:

– Кого?

– Шейн Холл, такой романист. Он написал «Восемь» и «Пилу».

– А, его. – Она сморщила нос.

Шейн Холл писал книги, которые она называла книгами из поезда F: твердые обложки, которые взрослые берут с собой в метро, чтобы притворяться, будто читают важную и культурно значимую книгу. Одри читала запоем, но не увлекалась книгами из поезда F. Однако об этом писателе она кое-что знала.

– Его, кажется, привлекали за вождение в нетрезвом виде или что-то в этом роде? – спросила Одри. – Вроде показывали в новостях. Моя мама не водит компанию с такими писателями.

– Шейн Холл, – задумчиво сказала Парсли. – Его имя звучит как название общежития.

– Мне кажется, твоя мама определенно с ним знакома, – сказал мистер Джош, поднося айфон к лицу Одри.

На экране была мама Одри, прижавшаяся к Шейну Холлу на скамейке. Она ела мороженое. Выглядела счастливее, чем Одри когда-либо такой ее помнила. Счастье другого рода. Счастье, которое говорит о том, что человек переживает лучшие мгновения. Счастье, которое совсем не сдерживается надоедливой дочерью.

«Мама встречается с этим мужчиной? – задалась она вопросом, в голове закружился вихрь смятения и обиды. – Она влюблена? К чему тогда была эта речь и рассуждения на тему “у кого есть время на свидания”? Почему она мне солгала? Она где-то там, счастлива, а я чувствую себя виноватой?»

– Как бы то ни было, – продолжал мистер Джош, о присутствии которого Одри забыла, – Шейн Холл – мой любимый автор. И у меня есть рукопись, которую я мечтаю ему показать. Убить готов ради этого. Рукопись у меня на флешке. Как ты думаешь, если я дам ее тебе, ты сможешь передать файл своей маме?

И тогда, впервые за все годы в школе, Одри забыла о приличиях.

– Можно один вопрос, мистер Джош?

– Да?

– ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА ДЕРЬМОВАЯ У МЕНЯ ЖИЗНЬ? – простонала Одри.

Потом сразу извинилась. И разрыдалась.

Глава 15. «Дом снов»

Для двух циничных скептиков, таких как Ева и Шейн, на входе «Дом снов» показался слишком серьезным.

ПРАВИЛА «ДОМА СНОВ»

Добро пожаловать в «Дом снов». У нас не разрешается курить, есть, пить, пользоваться мобильными телефонами, фотографировать, разговаривать шепотом, прикасаться друг к другу или обмениваться биологическими жидкостями. Это безопасное пространство, не делайте его неприятным. Пожалуйста, оставьте ценные вещи в шкафчике. Если вы находитесь в ПРИВАТНОЙ комнате, не стесняйтесь закрывать дверь, но замков у нас нет. Каждый гость получает свежевыстиранную подушку и одеяло (выстирано в нашей экологичной прачечной!), по окончании сеанса, пожалуйста, бросьте их в корзину для белья. По истечении времени сеанса ваш гид по сну слегка подтолкнет вас. Пожалуйста, не бейте гида по сну, он/она просто выполняет свою работу.

А в чем заключается ваша работа, спросите вы? Сделать три вещи: Расслабиться! Восстановиться! Подзарядиться!

«Спи, убаюкан пеньем херувимов!» Гамлет[97]

Когда они вошли, похожий на газель гид вручил им свежевыстиранные плюшевые подушки и одеяла. Предположив, что они вместе, гид провел их в отдельную комнату. Расположенный на первых двух этажах классического эдвардианского особняка коридор, от которого расходились комнаты, действительно превратили в чертог сна. Соблюдать полную тишину не требовалось, поэтому то и дело слышался легкий шепот под трудноуловимое звуковое сопровождение. Дымно-сладкий аромат благовоний ненавязчиво тек по коридорам, комнаты были погружены в темноту, лишь на стенах светились навевающие дремоту картины. В одной комнате мягко пульсировали голубые точки. Другая комната светилась желтоватым огнем из-за образа костра на стене – настолько реалистичного, что Ева, проходя мимо, почти ощущала его тепло.

Люди дремали на полу, на массивных подушках, их кожа светилась разными цветами. В одной комнате тихо храпела женщина. Рядом с ней лежал парень в плохо сидящем костюме, губы его шептали беззвучный напев. Или молитву. Может быть, он читал слова песни Lizzo – Truth Hurts. Кто знает? Главное, что он был спокоен.

Ева и не надеялась заснуть в течение следующего часа. Засыпала она после пяти миллиграммов снотворного, положив на голову пакет со льдом, сделав укол обезболивающего и включив белый шум. Но хипповая атмосфера успокаивала. Она была почти возвышенной. Самое приятное, что это был неожиданный поворот. Как у Алисы, спустившейся в кроличью нору, или у Дороти, заснувшей в маковых полях страны Оз. Когда Ева отправилась на встречу с Шейном сегодня утром, она определенно не предполагала, что окажется в туманном, гипнотическом доме развлечений. В 14:50.

Помня о дочери, карьере и разорванной в клочья жизни, Ева не собиралась терять ни часа в этом месте. Но вот она здесь, и никто ее не найдет. Казалось, что то, что произойдет здесь, не имеет никакого значения в реальной жизни.

А рядом был Шейн.

Она не была готова снова прощаться. Она страстно желала, чтобы этот день тянулся бесконечно. День с Шейном, пусть и проведенный так дружески, стал самым страстным приключением за многие годы, и отрицать это было невозможно. Это было так легко. И просто страшно.

Рядом с ним Ева ощущала новый импульс к жизни. Шейн возвращал ее к ее настоящей сути; все глупые, случайные, постыдные, мрачные моменты, которые она обычно скрывала, были выставлены на всеобщее обозрение. И он упивался всем этим. Упивался. И тем, что заманивали его, и тем, что позволял заманивать себя: Боже, это было потрясающе. Она забыла, как они сосуществовали в пространстве друг друга. Воздух между ними по-прежнему искрил и потрескивал, как раньше.

У Евы кружилась голова от Шейна, хотелось втянуть его в себя целиком. Она чувствовала себя дерзкой и кокетливой – она словно очнулась после долгих лет и больше не боялась чувствовать. И если после сегодняшнего дня она больше никогда не увидит Шейна, все будет в порядке. Сегодняшнего дня достаточно.

«Слушайте эту историю и прочее вранье на Fox News в восемь часов», – подумала она.

Когда они пришли в свою комнату, Ева расстелила одеяла на матовом полу, Шейн взбил подушки, и они легли. И вот тогда два циничных скептика очень, очень захотели спать.

Чувствуя, как тяжелеют веки, Ева оглядела уютную (хотя и очень маленькую) комнату. Она была размером со скромную гардеробную. Неоновые лампы с ночником украшали потолок, пульсируя слабым, туманным фиолетово-синим свечением. Четыре удара сердца – включено, четыре удара сердца – выключено. Цвет придавал их коже сюрреалистический, успокаивающий фиолетовый оттенок.

Ева повернулась лицом к Шейну, расправив подушку под щекой. Он лежал на спине, закинув руку за голову. Она смотрела, как он следит за мелькающими словами – вскоре его веки сомкнулись и ресницы коснулись скул.

– Мне нужна такая комната в моем доме, – пробормотал он.

– Где твой дом?

– Ну, да, сначала мне нужно купить дом. – Он открыл глаза, повернув к ней голову. – Я никогда не мог решить, где хочу остаться. До того как начал преподавать, я переезжал дважды в год. Найроби, Сиаргао, Копенгаген, любое место у воды. Лаос. Однажды я отправился там в поход на мотоцикле. Во Вьетнаме самая впечатляющая местность. Джунгли, горы, водопады. Зеленая-зеленая трава, как в кино. Местность буквально захватывает тебя. Ты знаешь, что там они называют войну во Вьетнаме американской войной?

– Так и должно быть, – сказала Ева, уютно уткнувшись щекой в подушку. – Какое твое любимое место?

– Тагазут, судоходная деревня в Марокко, – ответил он без колебаний. – Там девятилетний ребенок научил меня серфингу.

– Твоя жизнь – сплошная фантазия, клянусь.

– Все правда! – настаивал он. – И у меня тогда получилось. Правда, на коралле я распорол себе живот. Наверное, надо было наложить швы, но не мог же я раскиснуть перед тем бесстрашным мальцом. Он занимался серфингом еще до того, как научился говорить. Без мизинца. Весь в татуировках. Чертов пират. В общем, я заклеил дыру скотчем, и все зажило.

– У тебя не было заживляющей мази? Покажи мне шрам.

В полной темноте Ева почувствовала, как Шейн ухмыльнулся.

– Ты просишь меня снять рубашку?

– Боже, нет. – Она прикусила губу. – Просто подними ее.

– Ты просишь или требуешь?

– Требую.

Он мгновение смотрел на нее огненным взглядом, потом потянулся за спину и полностью снял рубашку. В темноте она разглядела пухлый, неровный шрам на его животе. Еще ярче она увидела его сильные руки и грудь. И его мускулистый пресс, и всю эту гладкую кожу, сияющую, и дорожку вниз, к едва заметному пути счастья, исчезающему в джинсах. Иисус.

Еве нестерпимо захотелось присосаться к его коже там. Прямо над джинсами.

– Почему ты такой невероятный?

– Ты сама меня заставила! – прошептал Шейн в темноту, натягивая рубашку через голову. – Спи.

– Не могу заснуть, – пробормотала она. – Отвлекаюсь.

– На что?

Он повернул голову, чтобы встретиться с ней взглядом. И их глаза слились в безмолвном диалоге. Это было похоже на сон. Минуты таяли одна за другой. Они моргали все медленнее, оба улыбались сладкими, довольными улыбками.

Наконец Ева дала ответ, в который никто из них не поверил.

– Я пытаюсь запомнить эту комнату. Это хороший материал; возможно, этот образ появится в книге, – сказала она, сонно зевая. – Честно говоря, как бы ни было трудно писать, я не могу представить жизни без этого.

– Это пьянит, да? – пробормотал он, глядя на ее губы.

– Да, ощущаешь силу. Мы заставляем совершенно незнакомых людей смеяться, плакать, возбуждаться. Это лучше, чем секс.

– Разве?

– Вообще-то я не помню, – призналась она. – Я нахожусь на сексуальном эквиваленте дна. Уже целую вечность.

– Ты? Но ты же порнописатель.

– У меня порновоображение, – поправила она его.

«И иногда этого достаточно, – думала она. – Обычно я одна».

Когда-то Сиси поставила Еве диагноз «нехватка прикосновений». (Один из ее авторов написал об этом книгу по самопомощи.) Когда кто-то слишком долго обходится без прикосновений, он становится сверхчувствительным к малейшему прикосновению. В этом была своя правда. В прошлые выходные Ева едва не испытала оргазм, когда парикмахер мыла ей голову шампунем. А ее парикмахер была бабушкой шестерых внуков.

Ева сознательно весь день избегала прикосновений Шейна. Если бы он только прикоснулся к ней, она могла бы взорваться.

– Я тоже на дне, – сказал Шейн. – У меня никогда не было трезвого секса.

Ева задохнулась.

– Так долго? Почему?

Шейн не знал, как на это ответить. У него было много секса, со слишком большим количеством женщин, во все более развратных формах, во многом хорошего, в большинстве случаев – размытого, и он с облегчением остановился. Нормальные, здоровые люди не используют секс в качестве закуски к водке.

– Так и не дождался, – сказал он.

– Я не скучаю по этому, – сказала Ева, пренебрежительно махнув рукой. – Честно говоря, я снова практически девственница. Наверное, это было бы больно.

– Я так отстал от жизни, что все закончилось бы за две секунды.

– Хорошо, что мы не занимаемся сексом.

– Я, например, вздыхаю с облегчением, – сказал Шейн с коварной улыбкой.

Ева, не сдержавшись, хихикнула в ладонь.

– Почему с тобой так легко разговаривать?

Шейн смотрел на нее, пока блеск в его глазах немного не потускнел.

– Так было всегда. Просто мы такие, какие есть.

– Ты все помнишь? – прошептала она. – О нас?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы ответить.

– Забавно. Последнее десятилетие прошло как в тумане, но я помню каждую деталь той недели.

– Я надеялась, что прошедшие годы сама придумала, как все было романтично. Что на самом деле все было не так, – сказала она, и это прозвучало так искренне и выстраданно.

Слышались тихие гипнотические звуки, где-то играло фортепиано, мягко струились благовония. И Ева почувствовала знакомое притяжение. Как и в семнадцать лет, между ними не было пространства. Была непреодолимая потребность быть ближе, всегда.

Не задумываясь, Ева вложила свою руку в его. Шейн сжал ее пальцы и поднес к губам, впиваясь в ее ладонь затяжным поцелуем. Она перестала дышать, ее пронзило электрическим разрядом. Это было легкое прикосновение, но она чувствовала его повсюду.

Ева так долго жила в плену боли, что забыла, как приятно чувствовать себя хорошо. Она вздрогнула всем телом. Внезапно она ощутила себя – всю до последней клеточки. Сердце трепетало, сердце пульсировало.

«Нехватка прикосновений».

Шейн наблюдал за ней, прикрыв глаза. Он легонько провел губами по внутренней стороне ее запястья. Она издала тончайший стон, ее спина выгнулась дугой. Это было восхитительно.

Задыхаясь, смущенная своей реакцией, она села, зарывшись лицом в ладони. Нет. Они в общественном месте. За незапертой дверью. Она мать! А Шейн – Имя с Большой Буквы. Неужели их застигнут слившимися в объятиях, в тайном доме сна?

У входа было написано: «Запрещается прикасаться друг к другу!» Если их поймают, Twitter просто взорвется. Одри бросится в Ист-Ривер.

Но потом она открыла глаза. Шейн смотрел на нее, тот же потрясающий, безрассудный, неотразимый мальчишка, каким он был когда-то, но теперь с опытом и серьезностью взрослого человека, с суровым шрамом от серфинга в Северной Африке и самыми чертовски привлекательными морщинками вокруг глаз – и ничто не имело значения.

Не было такого ада, которым бы она не рискнула ради этого мужчины. И он это знал.

– Иди сюда, – сказал он.

Ева села на него сверху, ее локоны упали ему на лицо. Шейн провел руками по задней поверхности ее бедер и по ягодицам, а потом нежно, но уверенно обхватил ее и притянул к себе. Их губы остановились в нескольких дюймах друг от друга.

– Двадцать вопросов, – прошептал он.

– Начинай.

– Зачем ты на самом деле пришла ко мне?

– Чтобы попросить об услуге.

– Лгунья.

Шейн опрокинул ее на спину, прижав одной рукой ее запястья над головой. Инстинктивно она подтянула ноги, обхватив его за талию.

– Зачем ты пришла?

– К тебе. – Ее бедра уперлись в его бедра, отчаянно пытаясь прижаться крепче. – Хотела тебя.

– Ты меня поймала, – прохрипел он, оставляя горячие, засасывающие поцелуи на ее горле. – Твоя очередь.

Ева дрожала под ним, его губы мешали думать. Она не могла задать Шейну очевидные вопросы (Куда ты ушел? Почему ты ушел? Как ты мог?). За многие годы она приучила себя не задумываться над ответами на них. Кроме того, сейчас речь не о нем, а о ней. Поэтому она выбрала что-то попроще.

– Ты вспоминаешь обо мне?

Легкими движениями он провел языком по ее шее, вверх к уху, покусал мочку.

– Я так и не научился не думать о тебе.

– О, – выдохнула она. И дрожащим голосом добавила: – Твоя очередь.

– А ты? Романтизировала нас? – спросил Шейн, поймав ее взгляд. – Или мы были настоящими?

– Мы были настоящими, – прошептала она почти неслышно.

– Тогда? – Он прижался к ней, и она застонала.

– Д-да, – ахнула она. – Тогда. И сейчас.

Внезапно Шейн отпустил ее запястья и коснулся ладонями ее лица. Она скользнула руками по его спине, обхватив за плечи. Он медленно приблизился к ее лицу и замер. Он сдвинулся чуть ниже и остановился. Он ждал целую жизнь, чтобы заполучить ее вот так, такую, жаждущую его, отчаянно желающую его, и он хотел насладиться этим.

Но она издала нетерпеливый стон, впиваясь ногтями в его плечи, и Шейн уступил. Он впился губами в ее губы, увлекая в сочный, обжигающий поцелуй. Восхитительный шок заставил Еву замереть, но она тут же растворилась в нем, потерявшись в жаре его губ, скольжении его языка, дразнящем прикосновении его зубов, так и не сложив в голове ни одной связной мысли, кроме «да, хочу» и «Шейн-Шейн-Шейн». Он не останавливался, целуя ее до потери сознания. Постепенно поцелуи приостыли, потеряв интенсивность, и стали мягким, слегка обжигающим пламенем – достаточно горячим, чтобы выдержать этот жар.

Они остановились только для того, чтобы перевести дух.

– Еще один вопрос, – сказал он.

– Мы все еще играем? – Она облизнула губы влажным языком.

– Да. – Шейн посмотрел в сторону двери, затем снова на нее. Его глаза лукаво блестели в темноте. – Ты готова безобразничать?

– Да, – сказала она, не задумываясь, и потянулась вниз, чтобы обхватить ладонью его член, огромный и твердый. Она погладила его по всей длине, вызвав в ответ низкий стон. – А ты?

– Да, – сказал он, задирая платье и стаскивая с нее лифчик без бретелек. Опустившись ниже, он провел мягким, горячим ртом по выпуклости ее груди, зацепив зубами сосок. Прошелся языком вокруг него, с наслаждением посасывая, а затем, царапнув щетиной кожу, потянулся к другому соску. Ее беспомощные, содрогающиеся вздохи заставляли его так напрягаться, что он не представлял, как переживет эти минуты.

– Да, – прорычал он, уткнувшись ей в грудь. – Я готов хулиганить.

– Почему? Р-расскажи.

Шейн поднял голову, рассматривая ее. Ева выглядела сияющей и такой распутной: платье задралось до подмышек, выставив напоказ полупрозрачные трусики, кудри разметались по подушке, она задыхалась, дрожала, губы были мокрыми и распухшими от поцелуев. На ее бедре, там, где он ее схватил, расцвел синяк.

– Потому что я достаточно взрослый, чтобы понять, что к чему, – сказал Шейн, втягивая ее в быстрый, распутный поцелуй с языком. – Но я все равно это сделаю.

– Что сделаешь?

– Трахну тебя. Здесь.

А потом они впились друг в друга. В бешенстве Шейну удалось снять с одной ее ноги промокшие трусики, а Ева стянула с него джинсы и трусы – но времени на то, чтобы раздеться догола, не было. Он покопался в бумажнике в поисках старого презерватива (вознося безмолвную молитву нескольким божествам, чтобы он не порвался) и надел его. Затем, накрыв ее своим высоким, сильным телом, Шейн погрузился в Еву с мучительной медлительностью, стараясь не причинить ей боли.

Было больно, но жжение было восхитительным. Желая большего, Ева обхватила его, чтобы он вошел глубже. Она задыхалась, а Шейн тихо целовал ее, входя в нее ровными, глубокими толчками, и она могла лишь принимать его, качаясь на волнах наслаждения. Когда он почувствовал, что все ее тело стало содрогаться от его прикосновений, он просунул руку между их блестящими от пота, полуголыми телами и нащупал средним пальцем ее клитор. Он гладил ее медленно, но входил сильно – и это было так хорошо, так мощно, что ошеломило ее, заставив замереть.

И когда Шейн последовал за ней несколько секунд спустя, то приложил губы к ее уху и наконец сказал то самое слово.

– Ева, – прохрипел он, срывающимся голосом. – Ева. Ева.

Он произнес это имя как заклинание, как единственное имя, которое когда-либо имело значение, и Ева с сердцем, бьющимся о ребра, прижалась к нему в этой фиолетовой темноте. Одновременно потерянная и обретенная.

* * *

Позже Ева пожалела об этом. Не о сексе. Она пожалела, что оставила Шейна там, одного, в той комнате. Встала, накинула одежду, схватила сумку и сбежала, не попрощавшись. Но, если честно, чего он ожидал?

Ева приучила себя не думать о том, почему Шейн бросил ее. Вместо этого она восприняла это как урок. С того дня пятнадцать лет назад она больше никогда не позволяла себе быть брошенной. Муж, любовник, давно потерянный любовник. Это не имело значения.

Ева всегда уходила первой.

Глава 16. Небезопасный момент

Ева долгие годы пыталась забыть неделю, проведенную с Шейном тогда, давным-давно, еще в школе. И, честно говоря, многие детали действительно стерлись из памяти, потому что тогда она то пила водку, то глотала таблетки и курила травку.

Однако кое-что она помнила.

Она вспомнила, как стояла перед зеркалом в ванной, осторожно прикасаясь к своему потемневшему глазу. Перебирала взлохмаченные волосы. Со скорбным вздохом пыталась собрать их в хвост, но ничего не вышло. И тут в зеркале за ее спиной появился Шейн.

– Я похожа на пуделя, которого ударило током, – вздохнула она. Он сдержал улыбку.

– Давай, смейся, – предложила она. – Я выгляжу смешно.

– Нет, ты вообще смешная, – сказал он. – Слушай, хоть с волосами до пола. Хоть лысой. Даже если бы я был слепым. Ты все равно была бы красивой, Женевьева.

Он сказал это так, словно его мнение было неоспоримым фактом. Ее кожа пылала жаром, а ладони стали влажными.

Шейн отступил на шаг и прислонился к дверному косяку. Женевьева повернулась к нему.

– Ты правильно произнес мое имя, – сказала она.

– Я репетировал.

– Повтори еще раз.

– Джон-ви-ев, – сказал он с улыбкой. – Звучит приятно на вкус.

– Как слово может быть приятным на вкус?

– Синестезия. Это когда ты перевозбужден и чувства путаются. Ты видишь музыку. Слышишь цвета. Чувствуешь вкус слов.

– Ох.

У нее пересохло во рту. Она моргнула, и он оказался перед ней, совсем рядом. Спиной она коснулась раковины и затаила дыхание. Шейн нежно обхватил ее шею здоровой рукой, переводя взгляд с ее глаз на рот. И тогда он впервые поцеловал ее – затяжным, мягким поцелуем. Невинно. Потом поцеловал глубже, провел рукой по ее спине и прижал к себе.

– Ты действительно вкусная, – сказал он, немного отстранившись.

– Огромное… спасибо, – смутившись, пролепетала она.

Глаза Шейна мерцали, и он казался одновременно самодовольным и очарованным. А потом он снова склонился к ней, чтобы поцеловать еще раз.

Она помнила, что мама постоянно звонила ей целых два дня. Она ни разу не взяла трубку, но держала громоздкий телефон Nokia на зарядке, на всякий случай (на случай чего, она точно не знала). На третий день она перенесла его на кухню, чтобы не слышать жужжания.

Она вспомнила свой первый оргазм, полученный не самостоятельно. Они лежали на траве у бассейна в нижнем белье, жарясь в болотной жаре Вашингтона. Шейн слушал ее бредни о том, что «Кэрри» и «Изгоняющий дьявола» олицетворяют мужской страх перед женским половым созреванием.

– Я втайне хочу, чтобы у меня были месячные. Хотя бы раз, – сказал он, бросая в рот таблетку «шлюха» и нежно целуя ее в губы. – А почему ты зациклена на ужастиках?

– Это бегство.

Он провел поцелуями вдоль ее подбородка, вниз по шее. Остановившись у яремной вены, он прошептал ей:

– Говори, не останавливайся.

– Это безопасный способ… почувствовать…

– Что почувствовать?

– Остроту, – вздохнула она. – Острые ощущения без реальной опасности.

Он втянул в рот кожу над ее ключицей. И укусил ее. Горячо, влажно, сильно. Ее будто пронзило током, и она издала дрожащий крик. Глаза Шейна вспыхнули. Он легонько обхватил рукой ее горло. Проведя губами по ее губам, он сказал:

– Не бывает безопасных острых ощущений.

Он сжал ее горло, и она потеряла сознание. Господи. Она и не подозревала, что этого можно желать. Его рот без устали путешествовал по ее телу, вниз, туда, где она намокла. Потом он сосал ее, пока она не рассыпалась на кусочки, вырывая из земли траву.

Она вспомнила, как гуляла в Адамс-Морган на закате. Когда начался дождь, Шейн залез в припаркованный «шевроле» (с помощью той же загадочной банковской карточки), чтобы переждать непогоду. Он сидел за рулем, Женевьева – с ним рядом, и они нюхали порошок для вечеринок с экземпляра книги Пола Бейти White Boy Shuffle[98] в мягкой обложке.

Что-то не давало ей покоя, и она не знала, как об этом заговорить. Она несколько раз пыталась и терпела неудачу. Но теперь, наэлектризовавшись кокаиновой уверенностью, она принялась за дело.

– Я хочу спросить тебя кое о чем, – начала она.

– Да, в чем дело?

– Ты девственник?

– Девственность – это социальная конструкция, – с гордостью сказал он.

– Серьезно, – не отставала она, потирая горящий нос. – Девственник?

– Эм… нет. – Вид у него был смущенный. – А ты?

– Нет, – ответила она.

И значило это вот что: «Нет, Шейн, я не девственница, потому что прошлым летом я закрывала кассу в Marshalls и высокий парень с мертвым взглядом, который никогда не замечал меня на людях, попросил меня расслабиться, и мы выкурили по чашке в подвале его мамы, и я попросила его не вставлять, но он это сделал, а потом дал мне пять за то, что я не плакала. Нет, Шейн, я не девственница. Я из тех девушек, которые возвращаются за добавкой, потому что говорят себе, что их считают особенными. Я не девственница. Я королева заблуждений, и мальчики лгут, а я верю, так что, пожалуйста, о, пожалуйста, будь со мной осторожен…»

– …спросить? – Шейн что-то говорил.

– Прости, что?

– Я спросил, почему ты спрашиваешь?

Вместо ответа она прикусила губу, кокетливо пожав плечами. А потом схватила его за щеки и целовала до тех пор, пока это не переросло в отчаянный бесконечный поцелуй. В окно стучала похожая на Типпер Гор[99] прохожая, крича: «Идите домой!» Женевьева посмотрела на нее через плечо Шейна, щелкнула лезвием перочинного ножа и усмехнулась. Зажав в зубах бретельку лифчика, Шейн показал Типпер палец. Женщина схватилась за сумочку и поспешила прочь.

Они ненавидели всех, кто не был похож на них.

Она вспомнила, что иногда Шейн просыпался в драке. Он бил кулаками по воздуху, потел, путался в простынях. Инстинктивно она проводила кончиками пальцев по его груди, рукам, спине, по всем участкам кожи, до которых могла дотянуться, повторяя знак бесконечности снова и снова, маленькие восьмерки, пока он не засыпал.

Это было единственное, что его успокаивало.

Это воспоминание было самым слабым. Лишь спустя годы, когда Шейн опубликовал книгу «Восемь», оно вновь нахлынуло на нее.

Она вспомнила, как лежала в позе эмбриона на кровати, ее мозг вопил, ожидая, когда подействует коктейль из наркотиков. Закат заливал комнату теплым клубнично-янтарным светом. Шейн лежал лицом вниз в пыльном углу, играя сам с собой в «Эрудита». Нахмурив брови и надув губы, он бормотал:

– Черт. Меня так трудно победить.

Она смотрела на него до тех пор, пока он не поднял голову, на его лице сияли фиолетовые синяки.

– Ты прекрасен, – промурлыкала она.

С сонной ухмылкой он начал напевать балладу Кристины Агилеры. Она ахнула, а потом разразилась восхищенным смехом, потому что, черт возьми, он действительно пел потрясающе!

Застонав, Шейн с мальчишеским самодовольством свернулся калачиком, спрятав лицо в футболку. Как будто раньше он никогда не терял бдительности. Как будто его глупость (и потрясающий голосовой диапазон) были только для нее.

Она ушла в себя, беспомощная от страха, забыв, что она – украденная девушка, крадущая мгновения в украденном доме, и рано или поздно ей придется за все заплатить.

Она вспомнила, как около двух часов ночи забежала в 7-Eleven и тайком вынесла миллион лакомств. Вместе они доехали на автобусе до района Барри-Фарм на юго-востоке округа Колумбия, где находился дом Шейна, в котором он жил по решению суда. Детский приют Уилсона представлял собой одноэтажное здание в разрушенном квартале. Она не могла поверить, что там живут люди. Скорее здание напоминало заброшенный магазин Staples.

Под покровом ночи они пробрались внутрь через вход для уборщиц. Пока Ева ждала в пропахшем хлоркой и мочой коридоре, Шейн проскользнул в переполненные спальни, оставив каждому ребенку под подушкой по шоколадке. Потом они выскользнули наружу.

Спустя несколько минут они сели на скамейку на автобусной остановке неподалеку. Квартал освещал треснувший фонарь. Бесконечно выла сирена.

– Я бы хотел их защитить. Они ни в чем не виноваты, понимаешь? Вообще-то, Майк и Джуниор – чертовски опасны. Но в чистом виде.

– Ты чист.

Пожевав внутреннюю сторону щеки, он посмотрел на нее.

– Если бы ты узнала обо мне побольше, я бы тебе не понравился.

Положив подбородок на его плечо, она обхватила его руками.

– Откуда ты знаешь, что нравишься мне?

Его улыбка мелькнула и угасла.

– Когда-то у меня были родители, – тихо ответил он. – Приемные родители, с тех пор как я был ребенком и до семи лет. Я очень их любил. Они тоже любили меня в ответ. Однажды я натворил глупостей, надел плащ Супермена и спрыгнул с прилавка. Сломал руку. Приемная мама отвезла меня в больницу. Она испугалась, потому что была видна кость и я потерял много крови. Она проехала на красный свет и врезалась в другую машину на перекрестке. Она умерла. А я нет. С того дня мой приемный отец вел себя так, будто меня не существует. Потом вообще отослал меня. Кто захочет жить с ребенком, который убил его жену?

Женевьева, слишком пораженная, чтобы ответить, осторожно взяла его за руку. Она сжала ее, даруя прощение единственным доступным ей способом.

– Как бы то ни было… Те дети? Я не хочу, чтобы их заперли, как меня. Чем чаще ты туда попадаешь, тем труднее сказать себе, что тебе там не место. Тюрьма – это школа невыученного урока. – Он сделал паузу. – Возможно, я вернусь в третий раз.

– Я этого не допущу, – пообещала она. – Что ты любишь делать? Кроме как драться?

– Писать.

– Не дерись. Пиши. – Она прижалась теснее. – Вот. Мантра, чтобы уберечь тебя от неприятностей.

– Не дерись. Пиши.

– Точно.

Она поцеловала его, благословляя.

Она вспомнила, что они никогда не были трезвыми. Шейн пил, чтобы найти забвение; она оставалась под кайфом, чтобы победить боль. Они делали это вместе, но она резала руку в одиночестве. Ежедневно в ванной она стерилизовала лезвие спиртовыми тампонами, а потом прорезала несколько линий на верхней части бедра или на руке, в основном достаточно глубоких, чтобы бусинки яркого пунцового цвета выстроились в идеальный ряд. Когда она делала это, то впадала в диссоциативный транс: мир замедлялся, кожу жгло болью. Каждый раз это приносило благословенное облегчение.

Шейн видел ее порезы. «Я не осуждаю», – сказал он. Но вскоре его глаза стали задерживаться на ее изрезанной коже, затуманиваясь беспокойством. У них обоих были свои извращенные привычки, разные уголки одного и того же ада.

Однажды, правда, она проснулась от боли в лице и умоляла его надавить на ее порезы. Нехотя, но он сделал это. Когда Шейн сжал ее в объятиях, она почувствовала, что его грудь вздымается. А щеки были влажными от слез.

Она вспомнила, как лежала под тенистым деревом в парке Рок-Крик, уже ближе к концу всего этого. Круг их взлетов и падений начал действовать ей на нервы. И боль становилась все сильнее. Ее только что вырвало за деревом. Теперь ее голова лежала на коленях Шейна, а он растирал ей виски лавандовым маслом.

– Ты скучаешь по маме? – спросил он.

«Да».

– Нет, – ответила она. – Уйти от нее – облегчение. Она старается быть хорошей, но она… не заботится обо мне. И у нее дерьмовый вкус на мужчин.

– Она знает, как тебе плохо, Джи? Если бы мой ребенок был…

– Не говори о ней плохо! – Она ударила себя ладонями по лицу и разрыдалась так отчаянно, что это потрясло их обоих.

– Ладно. Я больше не буду. Прости – мне показалось, что она чокнутая. Не плачь.

Он осторожно притянул ее к себе на колени и прижал к груди.

– К черту, плачь.

В конце концов ровное биение его сердца убаюкало ее.

Через несколько часов и благодаря таблеткам она почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы вернуться в дом.

– Почему ты ненавидишь чуваков своей мамы?

– Они ее мучают, – ответила она прямо.

Мир гудел и свистел. Над ними пролетела стая голубей, пронзительно крича, но звук раздавался за много миль от них.

– Они причиняют тебе боль?

Она пожала плечами.

– Некоторые из них – да. Нынешний, ее босс из бара. Он попытался. Я оттолкнула его, и он упал, пьяный. Я могу постоять за себя.

– Как его зовут?

Она назвала ему имя.

– Как называется бар?

Она остановилась на тротуаре. Шейн тоже остановился, глядя на нее с выражением, способным расплавить камень. Она ему все рассказала.

Она вспомнила, как проснулась той ночью и увидела, что Шейна нет. Он не вернулся ни в ту ночь, ни на следующий день. Она ждала его, вытирала пыль с полок, драила ванную, принимала душ, резала руки, спала. Неужели он ушел навсегда? Он что-то с собой сделал? Господи, неужели он снова в тюрьме? Если да, то это она его туда отправила.

В ту ночь она проснулась от грозы, бушевавшей на улице. Она оставила дверь на террасу открытой, и половина комнаты вымокла. Как и Шейн, который прислонился к двери спальни. Тощий, изможденный, в мокрой футболке и с мокрым сломанным гипсом, со свежим порезом на шее. Она села в постели, а он не двигался, просто смотрел на нее широко раскрытыми глазами, его грудь вздымалась и опадала в неистовом стаккато.

– Он тебя больше не побеспокоит.

Именно так она поняла, что сошла с ума так же, как и он. Ее страх испарился, и осталась только извращенная, мощная пульсация, заставлявшая ее сжимать бедра. Он убивал драконов, а она не могла. Он был чертовым разбойником. И она хотела, чтобы эта сила была в ней.

Хорошие девочки должны мечтать о поцелуе на выпускном с полузащитником футбольной команды, а не о сексе с потрясным психопатом. Наверное, она не была хорошей, потому что оказалась на Шейне в считаные секунды, срывая с него промокшие джинсы и трусы, высасывая его, пока он не ослаб, а она не насытилась.

Она вспомнила, как стояла на террасе в сумерках и смотрела в бассейн тремя этажами ниже. Она знала, что приняла слишком много… чего-то, потому что находилась в состоянии одновременно сладчайшего удивления и ползучей истерии. Кроме того, боль была настолько яркой, что она едва могла уследить за собственными мыслями.

Но мысли кричали громко.

Все вышло из-под контроля. Ее зависимость от Шейна внезапно испугала ее. Когда он исчез, она почувствовала, что растворяется. Вдруг он не вернется? А что будет после? Этот дом, это приключение? Что дальше? Будет ли он хотеть ее, когда все закончится?

Она потеряла вещи. Она потеряла здоровье. Она потеряла Принстон. Теперь она точно потеряет маму. Она потеряет и Шейна. Парни уходят после того, как переспят с тобой. Именно поэтому она до сих пор не спала с Шейном.

Шейн был ее маяком. Если бы он исчез, она бы навсегда потерялась, ступая по черной воде.

«Я этого не переживу, – думала она, поглаживая гладкий пластик перочинного ножа. – Эта боль. Она слишком сильна».

Может быть, лучше его просто отпустить.

Она забралась на среднюю горизонтальную перекладину перил и перегнулась как можно ниже, ожидая, что гравитация возьмет свое.

Но тут она почувствовала, как жесткая, литая рука Шейна обхватила ее грудь, выбив из нее дух и втащив обратно в комнату. Он бросил ее на кровать и забрался следом, схватив ее за челюсть здоровой рукой.

– Какого хрена ты делаешь? – Он встряхнул ее.

Она рассеянно моргала. Ее глазницы болели от того, что она во сне давила на них костяшками пальцев, пытаясь унять настойчивую боль в висках. Она удивлялась, почему ее это беспокоит теперь.

– Не умирай, детка.

– Дай мне повод жить.

– Я, – прохрипел он. – Останься ради меня.

– Эгоист.

– Да. – Он просунул руку ей под плечи, прижимая ее к себе. – Ты нужна мне, поэтому я не разрешаю тебе умирать.

– Просто… просто отпусти меня.

С отчаянным стоном он уткнулся лицом в ложбинку ее плеча и взмолился:

– Останься. Я все сделаю. Все будет чертовски хорошо, Женевьева. Ты будешь так счастлива, я клянусь. Просто отдай мне свою боль; я заберу ее всю. Обещай остаться, и я никогда не уйду. Я и ты, навсегда. Обещай мне.

Ее ресницы затрепетали.

Она не хотела пустых обещаний.

Выпутавшись из объятий Шейна, оттолкнула его и уселась сверху. Потом достала свой нож, открыла его и взяла с тумбочки зажигалку. Нетвердыми руками она окунула лезвие в пламя.

Грудь Шейна резко поднялась, и он замер.

Она осторожно вырезала неровную, небрежную букву S[100] на своем предплечье, прямо под локтевой складкой. Порез вышел глубоким, и капельки крови пролились на грудь Шейна.

Шейн дотянулся до бутылки водки на тумбочке, отхлебнул и протянул ей руку. Она снова окунула лезвие в огонь и выцарапала кривую букву G[101] в том же месте на его руке.

Боль была сильной, но они так опьянели, что это доставляло им удовольствие. Просто новые ощущения. С диким рыком он перевернул ее, и дальше начался хаос – они жадно целовались, сосали друг друга, кусали, царапали, а потом Шейн погрузился в нее, наполняя так, словно давал ей повод жить. Он не останавливался, пока она не растаяла под ним, дрожа, всхлипывая и полностью принадлежа ему.

Она вспомнила, как проснулась в крепких объятиях. Знакомый запах обволакивал ее, и она прижалась к нему еще крепче. Когда туман бессознательного рассеялся, она узнала запах. Белые бриллианты. И черная драма.

Это была мама, из ее глаз, как у кинозвезды, текли слезы. При свете дня комната выглядела как место преступления. Простыни в беспорядке, пол завален пустыми бутылками, таблетки и порошок пылились на тумбочке. Она была вся в любовных укусах, царапинах и порезах, ее буква S была скрыта под марлей. Разъяренная американка корейского происхождения с сумкой Dior кричала что-то в мобильный телефон. Вокруг кровати копошились врачи и полицейские, а из ее локтя торчала игла для внутривенного вливания, подсоединенная к капельнице с физраствором. Она услышала, как кто-то сказал, что у нее передозировка.

– Вам повезло, что вы живы, – послышался бесплотный голос.

«Жива, да. Повезло, нет».

– Где Шейн?

– Кто такой Шейн? – рассеянно спросила Лизетт. – О, милая. Если я не могу их удержать, то и ты не сможешь. Женщины рода Мерсье прокляты. Прокляты.

Четверг

Глава 17. Вопрос без ответа

– Говорю вам, это чудовище наверху – не моя дочь. Ее уже показали всем чертовым психиатрам в мире, и они послали меня к вам, отец. Ей нужен священник. Вы не можете сказать, что экзорцизм не принесет ей пользы! Вы не можете мне этого сказать!

Было девять утра, и Ева, лежа в постели, смотрела «Изгоняющего дьявола» на экране телефона. Она проснулась часом раньше, намереваясь писать. Но когда прозвенел будильник (ее рингтоном была песня Сиси «Пиши свою, пиши свою книгу», мотив которой был слизан с песни Рианны Work), она решила посмотреть свой фильм-утешитель. Эта сцена всегда ее поражала. Двенадцатилетняя дочь этой женщины спит, гримасничая, точно одержимая дьяволом, а священник списывает все на депрессию. Неважно, что девочка набрасывалась на распятия и левитировала. Старая история. Женщины говорят правду, а им никто не верит.

«Депрессия, блин, – подумала Ева. – Как говорила бабушка Кло, это сам Сатана».

Ева знала каждое слово из «Изгоняющего дьявола», и эта предопределенность всегда ее убаюкивала. После «Дома снов» она проделала путь позора до своего дома, отпустила няню, заказала на ужин пиццу из La Villa и съела ее в тишине вместе с Одри, а потом они обе скрылись в своих спальнях. Она не могла смотреть дочери в глаза. Как она могла сделать все как обычно – задать вопросы о домашнем задании, проверить готовность задания по изобразительному искусству, когда она так безрассудно металась весь день по Вест-Виллиджу?

Сжавшись в комочек, Ева свернулась под белоснежным одеялом. Что, если бы их поймали? Она уже несколько раз набирала в поисковике «дом снов шейн холл ева мерси», но ничего не находила. На всякий случай она заранее записалась на прием в агентство по очистке истории поиска Google.

Она была потрясена своим безрассудством.

К тому же продолжалось ее молчаливое противостояние с Одри. Они никогда так не ссорились. Через несколько дней Одри летела на лето в Папафорнию, и Ева просто не могла расстаться с дочерью, не помирившись.

Перед тем как Одри проснулась, чтобы идти в школу, Ева поставила ее завтрак на стол, приложив записку: «Я люблю тебя, солнышко. Давай поговорим, когда ты вернешься домой». Потом прокралась обратно в свою спальню. Даже в таком неловком положении она хотела, чтобы дочь знала – она рядом. Но Еве тоже нужно было личное пространство. Ее все еще покалывало от прикосновений Шейна, его губ, его всего, и она хотела наслаждаться этим как можно дольше.

Ева прикусила губу, пытаясь сдержать виноватую, взволнованную улыбку. Шейн. Она все ему рассказала. Он вскрыл ее, и она вылилась наружу, медленно и сладко, как мед. Ей хотелось возненавидеть его за то, что она снова позволила ему войти в себя. Она была готова отдать ему все.

За годы, лениво грезя порой, она иногда позволяла себе фантазировать о том, как столкнется с ним. Но в ее мыслях они все еще были детьми. Она не могла представить, как они будут относиться друг к другу, став взрослыми. Что бы Шейн ни пробудил в ней, она думала, что уже переросла его. Но они не были такими, как раньше. Они стали лучше.

Она подтянула одеяло к подбородку, ее щеки пылали, и она прозрела. Шейна нельзя было перерасти. Он всегда подходил ей. Неважно, насколько она была стара или молода, искушена или груба. Неважно, сколько времени прошло.

Шейн был неизбежен.

* * *

«Мне нужно быть осторожной», – подумала она. Но с Шейном осторожности не существовало. Это было все равно что войти в горящее здание. Можно было надеть солнцезащитные очки и намазаться кремом от загара, но все равно вспыхнешь.

Со стоном она потерла висок и села, опираясь на три подушки. Все это было неважно, потому что она сбежала с места преступления. Она должна была извиниться. Но не было милого мема, который можно бы отправить после того, как ты занималась полупубличным сексом с бывшим, кончила так сильно, что слезы навернулись на глаза, а потом ушла с расстегнутым лифчиком, свисающим из проймы.

Ева думала, что почувствует себя сильной, если уйдет прежде, чем оставят ее. Но внутри у нее была только пустота. Больше она ничего не чувствовала. Она хотела остаться в его объятиях навсегда. Или, по крайней мере, до тех пор, пока их гид по сну не выпишет им штраф за нарушение правил.

Бегство не придавало сил. Женщина, наделенная властью, сделала бы то, что хочет.

«Сосредоточься, – сказала она себе. Шаг первый – написать ему. Шаг второй – признать свою вину. Шаг третий – сказать ему, что вы отлично провели время. Шаг четвертый – объяснить, почему дальше так не может продолжаться».

Она подняла трубку.

Сегодня, 9:30

ЕВА: Лол?

ШЕЙН: Серьезно?

ЕВА: Прости.

ШЕЙН: Нет, не извиняйся. Я заслужил это.

ЕВА: Да, но мне все равно жаль. То, как я ушла, было нелепо.

ШЕЙН: Нет, смешным был я, лежащий на полу, один, с высунутым членом.

ЕВА: На самом деле это было прекрасное зрелище.

ШЕЙН: …спасибо?

ЕВА: Без проблем.

ШЕЙН: Можно тебя увидеть? Мне нужно тебя увидеть.

ЕВА: Вряд ли это хорошая идея.

ШЕЙН: Но у нас был идеальный день.

ЕВА: ДА! Но… давай оставим все как есть. Мы наконец-то пришли к завершению. К концу.

ШЕЙН: Для тебя это было похоже на конец?

ЕВА: * паническое молчание

ШЕЙН: Не паникуй. Я тоже чертовски потрясен. Пожалуйста, мы можем где-нибудь встретиться?

ЕВА: По эсэмэс безопаснее.

ШЕЙН: Почему?

ЕВА: Когда вижу тебя лично, я забываю то, что должна помнить.

ШЕЙН: Это было хайку[102]?

ЕВА: Шейн.

ШЕЙН: Я хочу тебя УВИДЕТЬ. Ты дома? Я приду.

ЕВА: Ты не знаешь адрес.

ШЕЙН: Узнаю. Это легко. У меня есть номер Сиси, а ты знаешь, что она любит драму.

ШЕЙН: *молчу в надежде

ЕВА: Черт. 45 7-я авеню. Первый этаж.

ШЕЙН: Ты уверена? Если ты действительно не хочешь, чтобы я…

ЕВА: Приходи, пока я не передумала.

Ева откинула одеяло и вскочила с кровати. Ее телефон отлетел в сторону и приземлился на пушистый ковер. С этим она разберется позже. Она принялась вышагивать по комнате в трусах и футболке с концерта Bad Boy Family – Reunion Tour, костяшки пальцев впились в виски, а мысли металась по кругу.

«9:45 утра! Он хотел сказать, что придет сейчас или днем? Мне нужно накраситься, прибраться в гостиной – черт, у нас нет еды, кроме пары ресторанов навынос рядом. Купить вина? Нет, нет, нет, конечно, Шейн не пьет вино. Успокойся. Успокойся. Начни с душа. Есть ли у меня время, чтобы быстро записаться в салон? Черт. Дерьмо. Черт. Это безумие?»

Она распахнула дверь спальни и помчалась по коридору на кухню. Сначала кофе. Потом обезболивающее. Потом она разберется с остальным.

Слегка скользя в пушистых зимних носках (ноги постоянно мерзли, несмотря на почти летнюю погоду), она побежала на кухню.

– АХ!

Ева подпрыгнула на полметра в воздух и издала истошный вопль. Там была Одри, сидящая со скрещенными ногами на полу кухни. Она склонилась над портретом Лизетт. Ее окружал шквал перьев, красок, полосок ткани и блесток. Едва услышав крик Одри, она тоже вскрикнула, вскочила и взмахнула кистью, как мечом.

Потом они стояли по разные стороны кухни, тяжело дыша и глядя друг на друга. У Одри к щеке прилипло бордовое перо.

– Что ты здесь делаешь? – вскрикнула Ева, схватившись за голову. Этот крик взорвал ее мозг.

– Я здесь живу. – сказала Одри с абсолютным спокойствием. На ней были слишком широкие принстонские треники и Распределяющая шляпа из Хогвартса, которую она всегда надевала, когда работала над своими рисунками. – Черт возьми, мамочка!

– Как ты разговариваешь!

– О, моя вечная беда. Как правильно реагировать, когда ОДНО ТВОЕ присутствие ввергает мать в НАСТОЯЩУЮ ИСТЕРИКУ?

– Одри, – сказала Ева, пытаясь унять дыхание, голова и сердце бешено колотились. – Моя любовь. Почему ты не в школе? Пожалуйста, не говори мне, что Бриджет О’Брайен исключила тебя. Не говори. Не говори. Не говори. Мне. Об этом. Потому что я точно засужу эту школу. Она обещала мне…

– Меня не исключили! Боже. Сегодня предпоследний день в школе. У нас выходной. Как каждый год, чтобы учителя заполнили табели. Разве ты не получила письмо?

Ева не могла уследить за административной электронной почтой Чешира. Они рассылали письма обо всем на свете, начиная с уведомлений об эпидемии вшей и заканчивая занятиями по зумбе под руководством родителей.

Держа голову неподвижно, Ева осторожно опустилась на скамейку в уголке для завтрака. Одри наблюдала за ней, подмечая знакомые признаки. Охнув, она достала из морозильника свежий пакет со льдом и бросила его маме, которая поймала его одной рукой.

– Спасибо, – вздохнула Ева, прижимая пакет к левому виску. – Я забыла о сегодняшнем дне. Кажется, я схожу с ума.

– Без комментариев, – надувшись, сказала Одри.

Она опустилась на скамейку напротив Евы – пока еще не очень изящная девушка с длинными конечностями и не очень длинной шеей, которая в один прекрасный день станет очень элегантной. Но сегодня она казалась новорожденным жирафом.

Стараясь говорить непринужденно, Ева спросила:

– Как идет работа над портретом?

– Прекрасно.

– Прекрасно. Ты действительно уловила сущность своей бабушки, хотя это и абстрактная работа. Твой папа будет тобой гордиться.

– Папа был одним из разработчиков персонажей в «Корпорации Монстров» и «Храброй сердцем»[103], – пробормотала Одри. – Это ерунда.

– Хорошо, Одри, – сдалась Ева. – Ты видела мою записку сегодня утром?

– Да.

– У тебя есть ответ?

Одри пожала плечами, снимая волшебную шляпу. Ее волосы были уложены кольцами, такими же, как у Евы.

– Нет. То есть да. Думаю, нам стоит поговорить.

Нижняя губа Одри была выпячена, и она не моргала, потому что если бы моргнула, то потекли бы слезы. Ева не должна была так нервничать, начиная трудный разговор с собственным ребенком, но самооценка Евы во многом зависела от того, что думала о ней дочь. Она знала, что это неправильно и она перегибает палку, но такова была правда.

– Мы не можем вечно ходить на цыпочках вокруг друг друга, детка. Ты моя девочка. Ты – мое дитя. Я люблю тебя больше, чем…

– Я знаю, больше, чем Урсула в драматическом финале «Русалочки».

Ева говорила это Одри всю жизнь. Это была одна из их милых тайн. Но Одри не тронулась с места.

– Я скажу первая, – вздохнула Ева. – Мне жаль, что я накричала на тебя в школе. Это было не то место и не то время. Я просто была в шоке, понимаешь? Ты всегда такая последовательная. Меньше всего я ожидала, что приду на собрание и узнаю, что тебе грозит исключение.

– Ты ведешь себя так, будто я самая плохая дочь, – сказала Одри. – Ты знаешь, за что наказали Парсли? За текилу!

– Она принесла текилу в школу?

– Нет. Она пронесла тампон, пропитанный текилой, в своем влагалище, позволила ей впитаться в кровь и к четвертому уроку опьянела до потери сознания.

Ева ошеломленно уставилась на дочь.

– Понятно, – сказала она. – Послушай, я не считаю тебя ужасным ребенком. Мои ожидания высоки, потому что я хочу, чтобы у тебя были все возможности в мире. Возможности, которых не было у меня.

Ее дочь сидела в каменном молчании. В конце концов она оторвала бордовое перо от щеки и начала медленно кромсать его на столе.

– Одри. Скажи что-нибудь.

Одри наконец подняла взгляд, встретившись с глазами мамы.

– Ты жалеешь, что я у тебя есть? Я усложняю тебе жизнь?

– Нет! Откуда это взялось?

– Ты сказала, что я обуза, мама. Ты сказала, что у тебя нет места для настоящей жизни, потому что я поглощаю все твое время и энергию.

– Я этого не говорила!

Брови Одри поднялись к потолку.

– Да, я так сказала, – призналась Ева. – И это правда. Мне трудно ходить на свидания и совершать спонтанные поступки, которые делают другие одинокие женщины. Но я и не рвусь на свидания. Я люблю свою жизнь такой, какая она есть! Только я и ты, малыш.

– Только я и ты, да?

Ева покачала головой.

– Да. Кто же еще?

Одри нагло пожала плечами. Она вела себя странно. Это было больше, чем просто ссора. Она что-то скрывала.

– Кстати, – продолжала Ева, хватаясь за соломинку, – помнишь, ты назвала меня идеальной? Я далека от этого. И когда я была примерно в твоем возрасте, мне было очень тяжело.

– Ты училась в университете Лиги плюща! И написала бестселлер, едва повзрослев.

– Дорогая, я была больна. Даже сильнее, чем сейчас. Хочешь знать, как я попала в Принстон? Мои оценки так резко испортились в выпускном классе, что приглашение от университета на первый курс было отозвано. Мне пришлось писать эссе с больничной койки – психиатрическая палата, вот так, – умоляя университет принять меня обратно. Объясняя, что я тяжело больна.

– Правда? Можно мне прочитать? – робко спросила Одри, ее настроение немного изменилось. Ей всегда хотелось побольше узнать о детстве мамы. Когда Одри была маленькой, она постоянно задавала Еве вопросы. Какое твое самое смешное воспоминание? В тебя когда-нибудь влюблялись? А ты влюблялась в ответ? Какой самый страшный фильм ты смотрела в кино? На них Ева всегда могла ответить. На более глубокие вопросы она не могла.

– Да, милая, ты можешь его прочитать, – сказала Ева, вставая и переходя на сторону скамейки Одри, устраиваясь рядом с ней. Одри перекинула руку через руку Евы и положила голову на плечо матери.

– И ты боролась за то, чтобы тебя взяли в Принстон.

– Да, – сказала Ева.

– И убедила директрису, чтобы меня оставили в школе, – продолжила Одри. – Но как? Что ты сказала миссис О’Брайен, чтобы она передумала?

Одри посмотрела на нее своими огромными глазами нежной лани, и Ева растерянно замерла. Говорить о Шейне она была не готова.

– Я оказала ей услугу. Нашла учителя английского языка, чтобы заменить мистера Гэлбрейта. Его зовут Шейн Холл. Ты о нем слышала?

– О-о-о, я о нем слышала, – загадочно ответила Одри. – Как ты с ним познакомилась?

– Ну, он чернокожий писатель, – сказала Ева, целуя Одри в лоб. – Мы все более или менее знакомы.

– Насколько хорошо ты его знаешь?

– Ну, как бы…

– Он тебе, типа, нравится?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что я видела фотографии, на которых вы вместе. На улице, вчера. И это явно было свидание.

Ева отстранилась от Одри и уставилась на нее с открытым ртом, сердце колотилось, в висках стучало.

– Одри, – начала она, заставив себя небрежно рассмеяться. – Я не знаю, что ты видела. Но если бы я с кем-то встречалась, ты бы об этом знала. Честно говоря, разве Шейн Холл вообще мне подходит?

– Ты не ходишь на свидания, мамочка. Кто тебе вообще подходит, Человек-невидимка?

Это было слишком. За несколько секунд мигрень превратилась из раздражающей помехи в убийственную боль. В глазах затуманилось, Ева схватила сумочку со стола и нащупала пузырек с обезболивающими таблетками. Она проглотила две пилюли и напомнила себе, что нужно дышать. Эффект онемения накатывал на боль, как прилив, унося ее прочь, далеко-далеко – хотя бы до тех пор, пока через три часа эффект не исчезнет и боль не вернется.

Ева была рада любой передышке, какой бы мизерной она ни была. Только в двадцать с небольшим она нашла врача, который назначил ей эффективное обезболивание, и была ему бесконечно благодарна. Особенно сегодня. Для этого разговора она должна была быть в боевой форме.

– Я встречалась с Шейном, чтобы попросить его о помощи. Вот и все! Так что это не свидание! На самом деле это было унизительно – просить об одолжении того, с кем я не разговаривала целую вечность. Но для тебя я готова на все.

Одри вспомнила фотографии своей мамы с тем парнем. Настоящий постер к слащавому романтическому фильму. А ее мама улыбалась так кокетливо – Одри никогда не видела ее такой. «Она буквально бросалась на этого парня».

Ева утверждала, что у нее нет времени на мужчин. А потом, ни с того ни с сего, ее застали с очень привлекательным мужчиной? Делясь мороженым на романтическом дневном свидании? Одри глубоко погрузилась в Проклятый Twitter и обнаружила еще больше фотографий фанатов, на которых они смотрят друг на друга с горящими глазами по всему Вест-Виллиджу. Ева была с Шейном уже несколько часов. Либо ее мама была чертовски взбалмошной актрисой, либо великолепной.

Одри вскрикнула. Внезапно все обрело смысл. Одри обняла маму за плечи и расплакалась, причитая.

– Не-е-е-ет, мамочка! Скажи мне, что ты этого не сделала! О, я чувствую себя ужасно! Ты права, я ужасная дочь.

– О чем ты говоришь? – Внезапная истерика дочери ошеломила Еву.

– Я знаю, что для материнской любви нет границ. То есть совсем? Я читала «Выгорание мамы»[104]!

– Кто же это не читал? – сказала Ева, которая даже не видела это творение. – Одри, что, по-твоему, я сделала?

– Ты… ты… соблазнила того мужчину, чтобы я осталась в школе, не так ли? Ты занималась с ним сексом ради меня. И я никогда себе этого не прощу!

Ева была слишком поражена, чтобы сформулировать ответ. Да и времени у нее не было, потому что раздался звонок.

Она обо всем забыла. Час назад она только и думала, что о переписке с Шейном Холлом, но, едва увидев лицо дочери, совершенно позабыла обо всем.

Включая тот факт, что Шейн направлялся к ней. И вот он приехал.

Глава 18. Ряд необдуманных решений

У Сиси Синклер был отличный вкус. Об этом знали все. Она была самым влиятельным литературным редактором в самом влиятельном издательстве. Об этом тоже все знали. Еще она была безупречной хозяйкой, ужасающе сосредоточенно играла в парный теннис и, вероятно, являлась самым ярым защитником чернокожих и цветных писателей своего времени.

Она отдавала силы многому (некоторые с готовностью утверждали, что слишком многому), но только одно заставляло ее пульс учащаться, цвет лица сиять, а соки течь. Она соединяла точки. Вам нужен лучший портной по эту сторону Гудзона? Она вам поможет. Вам нужно в последнюю минуту заполучить танцующего кавалера на гала-вечер Музея-студии в Гарлеме? Она доставит к вашему порогу лихого безработного актера в смокинге из телесериала к 5:30 вечера. Вам нужен тренер? Донорская яйцеклетка? Встреча с Валери Джарретт[105]? Сиси Синклер – ваше спасение.

У Сиси не было ответов на все. Но она верила, что есть. И для Сиси было крайне важно, чтобы ее друзья и коллеги, литературное сообщество и лучшие чернокожие семьи на Восточном побережье и за его пределами тоже в это верили.

В данный момент она была погружена в глубокие раздумья в своем особняке на Клинтон-Хилл, сидя в домашнем кабинете, прекрасно обставленном в стиле середины века (в основном за счет зарплаты ее мужа Кена, занимающего пост генерального директора и главного хирурга в клинике пластической медицины). В своем повседневном субботнем наряде – платье с застежкой на талии от Proenza Schouler и туфлях-балетках Essie с цветными носами – она выглядела чертовски модно, но в то же время взволнованно. Потому что было две точки, которые она никак не могла соединить.

В истории Евы и Шейна не хватало нескольких эпизодов. Сиси видела зияющие дыры. За долгие годы она научилась мгновенно распознавать честные, подробные истории, без малейших белых пятен – и сейчас она видела нечто прямо противоположное. Сиси прекрасно понимала, что Шейн был не просто героем подросткового романа с ностальгическим флером в пастельных тонах. Никто не станет всю жизнь писать о простой интрижке.

Ева что-то скрывала. И это сводило Сиси с ума. Из Шейна ничего не выудить, потому что Шейн – загадка. Ева тоже не хотела ничего говорить, потому что и она была загадкой, окутанной тайной, завернутой в черные шторы.

БУМ! Звук гулко разнесся по квартире.

«Бедные мои нервы, – подумала она. – Сколько еще по милости Кена мне терпеть этот непрекращающийся грохот?»

Последние пять выходных Кен посвятил все свое время восстановлению обеденного стола. С помощью молотка. От стука у нее сводило зубы, но она старалась не показывать неудовольствия. Кен без устали трудился на работе. Домашние проекты были его отдушиной. Вот и прекрасно. Если бы только Кен нашел себе более спокойное хобби.

Стиснув зубы, Сиси резко встала и начала вышагивать по комнате. Кен всегда называл ее любопытной, и хотя она делала вид, что обижается, она и в самом деле была любопытной. А любопытных женщин раздражает, когда им отказывают в новых сплетнях. Тогда эти женщины становятся раздражительными и склонными к рискованным решениям, принятым от безысходности.

И под диктовку отчаяния Сиси решила устроить вечеринку. Завтра. Вечеринку перед вручением наград, чтобы начать воскресную церемонию вручения премии за лучшее художественное произведение чернокожего автора. Все заинтересованные личности и так уже собрались на премию Litties и искали неприятностей, в которые можно было бы ввязаться. В любом случае Сиси просто не терпелось устроить эксклюзивный вечер только для членов клуба.

Да, Ева утверждала, что «лучше умрет», чем окажется на одной вечеринке с Шейном. Но она также никогда не сходила со своего пути.

Сиси помнила Еву еще потерянной девятнадцатилетней девушкой. Она помогла ей вырасти и повзрослеть и теперь чувствовала ответственность за нее. Сиси, как никто другой, знала, что Ева погрязла в рутине – книжной, жизненной, во всем, – а смерть вдохновения для писателя губительна. Возможно, ей просто нужен был небольшой толчок, чтобы выйти из привычных рамок. Вырваться на свободу! Сиси подарит ей великолепные декорации, чтобы Ева могла как следует воссоединиться со своим возлюбленным и, вполне возможно, получить заодно новый источник вдохновения. А разве Сиси не помогает книгам рождаться, появляться на свет, и не должна ли она создавать атмосферу, располагающую авторов к творчеству?

Шейна она сделает почетным гостем. Литературные блоги гудели; все хотели увидеть его вживую. Времени на планирование вечеринки было не так много, но, к счастью для Сиси, ее гости не ожидали приглашений на мероприятия за месяц. Они любили и принимали спонтанность. А самое приятное заключалось в том, что Сиси наконец-то узнает ответ на давно мучивший ее вопрос. Шейн и Ева были ее детьми-писателями. И, как их мама, она имела право разобраться в их отношениях.

БУМ! «Кен замечательный муж. Но еще пять минут, и я капну яда в его любимую минералку La Croix».

Сиси сидела на своем письменном столе, ее мозг буквально вибрировал, обдумывая вечеринку. Она пригласит всех завсегдатаев. Придется разрешить прийти и детям, чтобы Ева не отговорилась отсутствием няни. Все будет в порядке; она загонит их в комнату для гостей, подаст лучшие бургеры из Shake Shack, найдет, кому присмотреть за детьми, и включит канал диснеевских мультиков.

Сиси собралась позвонить своей подруге, Дженне Джонс, чтобы та подыскала ей потрясающее платье. Дженна раньше была редактором модного журнала, а теперь вела вездесущий канал о стиле на YouTube под названием «Идеальная находка». В силу своего статуса королевской особы в мире моды она знала всех пиарщиков всех модных домов (даже маленьких, в инди-стиле, куда Сиси было не попасть). Дженна была секретным оружием Сиси во всем, что касалось моды.

Да, надо позвонить Дженне! Еще бы вспомнить, куда Сиси положила телефон… Из-за непрекращающегося грохота мысли разбегались.

Сиси выскочила из кабинета и пронеслась в столовую. В комнате царил хаос. Перевернутый стол лежал на полу, а Кен скрючился рядом с ним, вбивая ножку обратно.

– Кен. Ты. Меня. Убиваешь…

Потрясающий Кен, он же Билли Ди Уильямс Лайт, водрузил очки на нос и спросил:

– Как тебе кажется, ножки ровно стоят?

Экстравагантно выдохнув, Сиси разгладила платье и присела рядом с мужем.

– Почти ровно.

– Хорошо, – сказал он и продолжил стучать молотком.

– Дорогой, я буду слышать этот звук в аду.

– Ты не попадешь в ад, – пробормотал Кен, держа в зубах винт.

– О, не говори так. У меня там домик, – беззаботно ответила она.

Сжав его плечо, она встала и продолжила ходить по комнате. К завтрашней вечеринке многое нужно было подготовить.

Когда Сиси принимала гостей, она делала это от души, с той энергией, которую большинство женщин ее возраста вкладывают в детей. Но она никогда не хотела детей. Ее детьми были книги. Они прижимались к ней по ночам, согревали ее, успокаивали ее мысли, когда брак казался призрачным, выбор жизненного пути – бессмысленным, а работа – нудной. За поздним завтраком Белинда спросила, довелось ли ей когда-нибудь влюбиться безумно, глубоко. Сиси не знала, как объяснить, что ничего подобного ей просто не нужно. Она была счастлива и без слишком бурных эмоций. Ей было достаточно суперкомфортной жизни. Она предпочитала начало вечеринки, когда завязываются интриги и развиваются драмы, а не конец, когда все пьяные, разочарованные и мрачные. Давным-давно она узнала, что жизнь, если ей позволить, приносит горькие разочарования. Наносит удары и ставит подножки, но твоя задача – не терять интереса к происходящему вокруг.

Именно поэтому Сиси так ловко находила бестселлеры. Она читала рукопись только раз и, не вдумываясь, не позволяя словам произвести окончательное впечатление, сразу знала – да или нет. Едва перевернув последнюю страницу удачного романа, Сиси бросалась к «Паркер + Роу», убеждая купить на книгу права. И после сорока изданных бестселлеров никто не сомневался в ее чутье.

Даже Мишель из чикагских Робинсонов (с которой Сиси познакомилась в гольф-клубе Farm Neck на Винограднике, когда Саша и Малия были совсем крошками). На конференции Национального собрания чернокожих членов Конгресса в 2017 году, когда Мишель сообщила, что подумывает о мемуарах, Сиси не нужно было намекать дважды. Она с первого взгляда поняла, что ее ожидает.

– Саутсайд, дорогая, – прошептала она в усыпанное бриллиантами ухо Мишель. – Обязательно напиши о Саутсайде.

– Правда? Ты думаешь, кому-то захочется почитать о моем детстве?

– Я не думаю, Шелли, – мудро ответила Сиси. – Я знаю.

Точно так же она инстинктивно почувствовала в Еве и Шейне огромный потенциал. Их просто нужно… подтолкнуть. Сиси не терпелось увидеть, на какое сластолюбивое волшебство вдохновит почетных гостей ее вечеринка, и молилась, чтобы Ева выплеснула результаты этой одержимости на страницы своей новой рукописи. Может, она и покончила с «Проклятыми», но ее поклонники – нет, а издательство – тем более. Ева должна была написать новую книгу.

В этот момент Кен с усмешкой посмотрел на нее с пола, выложенного идеально-янтарным паркетом.

– Что смешного? – спросила она.

– Ты что-то замышляешь, Селия. Я вижу.

– Я не замышляю, я планирую.

Он хмыкнул про себя, не выпуская изо рта винт.

– Моя любопытная крошка.

Сиси усмехнулась. Она была любопытной, и она была его крошкой. И то и другое было правдой, к лучшему или к худшему.

– Поработай еще немного над левой ножкой, – сказала она и, поцеловав мужа, выпорхнула из комнаты.

* * *

На другом конце Бруклина Шейн прислонился к двери дома Евы. Он дважды позвонил – и ничего. Может, она передумала? Теперь он переосмысливал каждый поворот своей жизни, судьбоносные решения, принятые до этого момента.

Разумнее всего было бы уйти. Но что, если она не слышала звонка? Нет. Он подождет еще немного. Он пока не мог уйти.

Вчерашнего дня было и слишком много, и недостаточно. День будто завязал его в узел, и теперь Шейна трясло от пробирающего до костей желания быть рядом с ней. Он хотел смотреть, как она что-то делает, слушать, как что-то говорит. Держать ее за руку, заставлять ее смеяться. Трахать ее до изнеможения. Дать ей все, чего у нее так долго не было. Дать ей все лучшее, что есть в нем.

Согласно правилам Анонимных алкоголиков, заводить близкие отношения запрещалось до истечения двух лет трезвости. Правило разумное, но Шейн не мог предположить, что с ним произойдет.

«Школьные отношения не должны иметь большого значения, – рассуждал он. – Наши лобные доли даже не были толком развиты. Откуда мы знали, что все по-настоящему?»

Подростки не умеют отличать влюбленность от чего-то более глубокого, не говоря уже о том, что не умеют не ошибаться. В семнадцать лет Шейн ошибался во всем. Только не в ней.

В памяти промелькнул момент из пережитого в «Доме снов». Ева лежала под ним, задыхаясь и блаженствуя, ее рот пылал от поцелуев, а щеки горели от оргазма. И Шейн был глубоко, экзистенциально счастлив. Он приник лицом к ее шее и обнял ее, прижавшись так крепко, будто не собирался никогда отпускать.

В их объятиях, казалось, сливались все те, кем они стали за долгие годы. Круг замкнулся. Ева прижалась лицом к его шее и нежно провела губами по его подбородку.

– Мне тебя всегда не хватает, – выдыхая, сказала она.

Но прежде чем он успел произнести то же самое в ответ, она будто выскользнула из-под него. И исчезла.

Шейн понимал, почему она ушла. Но его это раздавило. Он вернул ее, чтобы снова потерять.

Шейна всегда мучили воспоминания о той неделе. Он видел все это так ясно. Каждую деталь, будто в ярком свете софитов. Никакие напитки не могли заставить его расстаться с памятью. Но на что он точно не рассчитывал, так это на то, что к нему вернутся, казалось бы, незначительные, но невероятно важные воспоминания о Еве.

«Так бывает, когда в Spotify вдруг заиграет песня, которую ты не слышал с детства, и она вдруг напомнит тебе о том, кто ты на самом деле. Когда хочется сказать что-то вроде: «О да, я знаю наизусть песню Уилла Смита Wild Wild West».

Когда Ева ушла вчера, Шейн решил оставить ее в покое. Было чертовски больно, но он это заслужил. Поэтому остаток дня он занимался собой. Пробежал шесть миль, отдохнул, не пил, что-то ел, не пил, пытался писать, не пил, а потом лег спать. Но Ева прислала эсэмэс. И вот он каким-то чудом сидит на ее крыльце и ждет, когда откроется дверь.

Телефон Шейна завибрировал, и он достал его из джинсов так быстро, что карман вывернулся наизнанку.

Это был Тай.

– Как жизнь? – сказал подросток.

– Это еще предстоит узнать, – ответил Шейн, заглядывая в окно Евы.

Шейн разговаривал с Таем вчера. И два дня до этого. Он обязался общаться со всеми своими подопечными дважды в неделю. Иногда просто голос человека, который в тебя верит, может осветить самый дерьмовый день.

– Тай, почему ты не в школе?

– Сегодня предпоследний день в году, – сказал он, не предложив никаких других объяснений.

– Как твоя знакомая?

– Хорошо.

И тогда Шейн начал быстро задавать вопросы, которые он задавал всем своим детям.

– Ты делаешь домашнее задание?

– Да.

– Ты занимаешься какой-либо незаконной или гнусной деятельностью?

– Что значит «гнусная».

– Криминал.

Тай сделал паузу, размышляя.

– Не?

– Ты дерешься?

– С тех пор как ты уехал, ни разу.

– Ты пьешь достаточно воды? Спишь по восемь часов?

– Спать иногда бывает жутко трудно. Мой мозг не отключается. Но ниггер пытается. Моя мантра помогает.

– Горжусь тобой, парень.

Шейн за тысячи миль почувствовал, что Тай улыбается.

– Мистер Холл? Могу я… Вы не могли бы дать мне двести долларов?

– Двести долларов США? Зачем?

– Парень моей сестры сдает в аренду студию или что-то вроде, и я подумал… Я просто хочу влезть в это рэп-дерьмо, хоть на минуту. Зайти на SoundCloud, заключить сделку.

Шейн расхохотался. Однако, не услышав смеха в ответ, быстро замолчал.

– Ну ладно. С каких пор ты стал эм-си[106]? Ты никогда не говорил о рэпе.

– Горел молча.

– Интересно. Тай, какое у тебя рэперское имя?

– Не решил.

– Нерешительный – это твое имя?

– Не-а, насчет имени не решил.

– Не пойми меня неправильно, – осторожно начал Шейн, – но тот факт, что у тебя даже нет рэп-имени, заставляет меня сомневаться в твоей искренности. Любой чернокожий придумывает себе к третьему классу рэп-имя.

Подросток молчал.

– Это твоя сестра познакомила тебя с тем парнем? Принцес?

– Да.

– Принцес живет в раздолбанном «крайслере», припаркованном на стоянке у такого же раздолбанного ресторанчика Tastee Freez. Тебе не кажется странным, что она встречается с парнем, у которого есть нормальная студия? Или, что более вероятно, тебя пытаются надуть?

Тай, загнанный в угол, прерывисто вздохнул.

– Мне надо выбраться из этой ямы, – заныл Тай. – Я соврал. Я не ел два дня. Ниггеры думают, что я ем, потому что я большой, но это не так. Принцес с мамой забирают все, что у меня есть. Может, рэп меня вытащит. Этот чувак знает менеджеров, продюсеров и все такое.

– Тай, я не дам тебе денег на это. Это очень странная идея. Мне пора идти, но мы еще об этом поговорим.

– Я думал, ты не врешь, – едва слышно сказал Тай. Судя по голосу, он был раздавлен. – Мир.

Телефон щелкнул, и Шейн прислонился к входной двери. Он, черт возьми, знал, что Тай не сможет сдержать честное слово. Может, Шейн был слишком строг к нему. Может, стоит послать ему денег? Одолеваемый противоречивыми мыслями, он сделал большой глоток из бутылки с водой как раз в ту минуту, когда мимо проходила высокая рыжеволосая девушка с крупным малышом, пристегнутым к груди. Девушка остановилась и удивленно на него взглянула.

– Боже мой. Вы – Та-Нехиси Коутс[107]!

– Не-а. Но он был бы рад услышать, что вы правильно произнесли его имя, – сказал Шейн, допивая воду. – Знаю по горькому опыту.

И вот наконец он услышал, как тяжелая дверь из красного дерева открылась. Шейн забежал в дом прежде, чем успел выбрать ощущение, на котором следовало сосредоточиться.

Глава 19. Гетеросексуальные мужчины любят меня

Еве понадобилась целая вечность, чтобы открыть Шейну дверь.

Она спорила с одаренной самым невероятным воображением, упрямой, готовой из всего сделать трагедию девушкой, которую когда-либо видел Бруклин. (За исключением, возможно, Барбры Стрейзанд.)

Одри была убеждена, что Ева продалась из-за нее. А поскольку Шейн ждал внизу, у Евы не было времени убеждать дочь в обратном. Она набросила что придется, что нашлось на полу в спальне, торопливо прихорашивалась, одновременно пытаясь разговаривать с Одри. К встрече Шейна с Одри она тем более не была готова и не представляла, что сказать ему после их свидания в «Доме снов».

Услышав стук в дверь, Одри и Ева помчались по коридору, но Одри пришла к финишу первой. Она открыла дверь и уставилась на Шейна, грозно нахмурившись и уперев кулаки в бедра.

Он подпрыгнул чуть ли не на шесть дюймов.

– Господи, что за хрень?!

– Шейн! Думай, что говоришь!

Ева вскочила в дверной проем в пушистых домашних носках и оттеснила Одри.

– Но это… Она…

– Неожиданно осталась дома, да, – задыхаясь, пролепетала Ева. Она боялась представить, насколько нелепо они обе выглядели. Ева в футболке Bad Boy Family и наспех натянутом джинсовом комбинезоне, с волосами, собранными на макушке в пышный ананас, и Одри в трениках и хогвартской шляпе. Они обе тяжело дышали, незавершенный спор будто повис между ними в воздухе.

– Шейн, это Одри. Одри, это Шейн. Нам надо поговорить.

Схватив ошеломленного Шейна за плечо, она изо всех сил толкнула его обратно в коридор и шагнула следом, закрыв за собой дверь.

– Я даю вам пять минут! – крикнула Одри, из-за двери ее голос прозвучал глухо.

Жестом приказав Шейну следовать за ней, Ева взбежала по лестнице на площадку второго этажа, к квартире этажом выше. Ей нужно было уйти туда, где ее не услышат.

С драматическим выдохом Ева привалилась к двухсотлетней стене, и Шейн сделал то же самое. Ей стало интересно, сколько еще тайных любовников видели эти стены.

Задыхаясь, она произнесла:

– Я не дышала с тех пор, как ты позвонил в дверь.

– Ты не сказала, что твоя дочь дома! – Шейн был не то в панике, не то взволнован. – Господи, что за прелестное дитя! И ты ее родила. Настоящего человека. И ты позволила мне с ней познакомиться?

– Я просто забыла, что у нее сегодня нет школьных занятий!

У Евы кружилась голова, она не могла поверить, что Шейн стоит рядом, на лестнице, прямо сейчас.

– О-о-о-ох. – Он потерянно замолчал. – Слушай, я пойду. Не хочу ставить тебя в неловкое положение. И ее тоже.

– Не уходи.

– Правда? – Он засиял.

– Ты должен помочь с алиби.

– А, понятно. – Его сердце сжалось. – С каким алиби?

– Одри видела наши фотографии в Интернете – мороженое, объятия на крыльце, – и мне кажется, вид у нас был… ну, ты понимаешь. – Она сделала мечтательное лицо. – Вот такой.

– Что, дурацкий?

– Сраженный наповал.

Шейн кивнул, медленно прикусывая нижнюю губу. Его взгляд лениво скользил по ее глазам, губам, груди, которую было отлично видно без бюстгальтера.

Ева приоткрыла рот. Шейн самоуверенно ухмыльнулся.

– Представляю, что там было, – сказал он.

– Неважно, – продолжала раскрасневшаяся Ева, – дело в том, что она решила, будто я соблазнила тебя, чтобы ее не выгнали из школы.

– Соблазнила? Она так и сказала? – Шейн спрятал лицо в ладонях, заглушая тихий смех. – О нет.

– У этого ребенка потрясающее воображение и способность из всего раздувать трагедии. Никогда таких не встречала. – Ева вскинула руки и театрально закатила глаза.

– Я встречал, – усмехнулся он.

– Ужасная неделя выдалась. – Голова Евы вдруг отяжелела, и она уткнулась лбом в грудь Шейна. И осталась так стоять, покачиваясь, просто желая, чтобы ее успокоили.

Шейн на мгновение замер, ошеломленный такой близостью. Даже после вчерашнего он не хотел делать поспешных выводов о том, на чем они остановились.

– Все в порядке, – мягко сказал он, не прикасаясь к ней. – Можно я тебя обниму?

– Да, пожалуйста, – вздохнула она, не отрывая лба от его груди.

Чуть подавшись вперед, он обхватил ее руками за талию и притянул к себе. Она встала на цыпочки, вцепилась в его рубашку и прижалась головой к ложбинке у шеи.

– Крепче, – застонала она, и он сжал ее. Шейн стоял бы так целую вечность, запустив пальцы в ее волосы и гладя ее голову.

– Ты здесь, – прошептала Ева, не борясь с головокружением, – потому что я хочу, чтобы ты был здесь.

Шейн издал тихий горловой звук, которого в других обстоятельствах бы постеснялся.

– Мы будем говорить о том, что мы сделали?

– Нет времени – моя дочь считает меня проституткой. Я должна все исправить.

– Я тебе помогу. – Он нежно провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, желая ощутить гладкость ее кожи. Она тихо вздохнула. – У Одри бурное воображение, что ничуть не удивительно, учитывая, кто ее мать. Я отлично лажу с детьми.

– Но это мой ребенок. – Ева подняла голову, чтобы посмотреть на него. – И я не хотела, чтобы ты с ней знакомился. То есть… я даже не думала о том, чтобы вас познакомить.

– Я понимаю, – сказал он, зарывшись лицом в ее кудри. Кокос и ваниль. Пьянящий аромат. – Мы просто скажем ей, что это была встреча старых друзей.

– И это не ложь, – прошептала она, скользнув руками по его шее и притянув к себе еще крепче. Он застонал и, не разрывая объятий, отвел ее назад, пока она не уперлась спиной в стену.

– Мы просто друзья, – повторил он.

– Да, – вздохнула она.

Наклонившись ближе, Шейн прижался губами к ее рту и мягко коснулся ее языка, увлекая ее в медленный, глубокий поцелуй. Он слегка прикусил ее нижнюю губу, и у Евы подкосились ноги.

– Хорошо, – прошептал он ей в губы, прежде чем резко отпустить и отойти. Она моргнула, слегка пошатнулась, но устояла.

Шейн с довольным видом ткнул пальцем в ямочку на ее щеке.

– Чпок! Пойдем, подруга.

* * *

Спустя несколько минут Ева, Шейн и Одри сидели за кухонным столом. Через выходящее в сад окно лился нежный свет, а из керамической вазы, которую Ева и Одри купили два года назад летом в Барселоне, торчали маргаритки. Стол был винтажным, Ева нашла его в одном из магазинов Вильямсбурга, который закрывался навсегда. Успела как раз до того, как Вильямсбург вошел в моду. Это было тонкое, изящное изделие из необработанного красного дерева на железных ножках. С годами на нем образовались странные бороздки и зазубрины, отпечатались следы лака для ногтей, пятна краски, каракули от фломастеров. Это была живая временная шкала Евы Одри. Никто из гостей никогда не сидел за этим столом.

«И судя по тому, как все идет, это будет в последний раз».

Шейн надеялся, что вразумить Одри будет проще простого. В конце концов, он успешно справлялся почти каждый день в среднем с двадцатью пятью детьми. Но этот случай оказался особенным.

– Для начала я хочу напомнить тебе, что я твоя мать, – сказала Ева. – Я не обязана оправдываться за свои поступки. Но поскольку я не хочу, чтобы ты проронила хоть слово об этой безумной истории кому-нибудь в школе, мы все проясним. Верно, Шейн?

Шейн сглотнул. Он никогда не был так напуган.

– Точно. Верно.

– Мистер Холл – старый друг, еще со школы, – продолжала Ева. – Он приехал в Нью-Йорк на неделю, и мы встретились, чтобы выпить кофе со льдом. Я не прибегала к женским хитростям, чтобы уговорить его преподавать в вашей школе в следующем году. Я даже не знаю, владею ли женскими хитростями. Может быть, когда-то я что-то и умела, но давно растеряла все навыки. В любом случае никаких хитростей вчера в ход пущено не было.

– Понятно. – Одри поправила волшебную шляпу и указала на Шейна. Самым официальным голосом капитана команды дебатов она сказала: – Вы можете говорить, сэр.

И Шейн произнес своим самым официальным голосом учителя английского языка из частной школы:

– Я знаю, что мы встречаемся впервые. И у тебя нет причин доверять мне. Но с твоей мамой у нас чисто платонические отношения. Это правда.

– Правда? Правда, Шейн Холл? – Одри произнесла его имя так, словно недавно нашла о нем в Google крайне нелицеприятную информацию. Что соответствовало действительности.

– Уверяю вас, я порядочный человек и не смог бы… сделать то… то, что вы предполагаете.

– Вас несколько раз арестовывали за вождение автомобиля в нетрезвом виде, верно? – Одри сложила руки на груди.

– Одри Зора Тони Мерси-Мур! Немедленно извинись перед мистером Холлом.

– Зовите меня Шейн, – сказал Шейн.

– Мистер Холл, простите за грубость, – извинилась Одри. – Но, мама, ты лицемеришь! Ты чуть не сошла с ума, увидев брата Коко-Джин, когда тебе пришло в голову, что мы ведем себя неподобающе. Можно подумать, я бы позволила себе влюбиться в клиента.

– В клиента? – удивленно спросил Шейн. – Какие услуги вы предоставляете?

– А теперь оказывается, мне запрещено высказывать свою точку зрения, когда ты ведешь себя неподобающе?

– Я. Твоя. Мама. – Ева хлопала в ладоши после каждого слова, чтобы подчеркнуть их значимость. – Я обязана тревожиться, если шестнадцатилетний парень близко общается с моим двенадцатилетним ребенком. Это мое дело. Но даже если я и оказывала сексуальные услуги, чтобы тебя не исключили из школы, это не твое дело.

– Но ты этого не делала, – сказал Шейн.

– Конечно, нет. – Ева схватила Одри за руку. – Как тебе вообще пришла в голову такая дурацкая мысль? Это потому, что я позволила тебе посмотреть «Империю»[108]? Честное слово, милая, ты можешь представить, что я способна на такое?

Одри посмотрела на Шейна, а затем снова на маму.

– Думаю, нет, – устало согласилась она. – Нет. Я, наверное, много всего додумала. Но представьте, как я удивилась! Ты говоришь мне, что ни с кем не встречаешься. А на следующий день бродишь по городу с каким-то парнем – и, как выясняется, тебе от него что-то нужно. Что-то здесь не сходится. Ведь ты сама сказала, что сделаешь все, лишь бы меня не выгнали из школы.

Шейн кивнул.

– Разумное умозаключение.

– Единственное, что запечатлено на этих фотографиях, – сказала Ева, – это встреча старых друзей.

– Хороших друзей, – добавил Шейн, который думал, что будет гораздо более полезным в этом разговоре, но в присутствии Евы и ее суперактивной дочери, которая обладала энергией любопытной тетушки, оценивающей соседские выходки со своего крыльца, у него язык прилип к нёбу. Это было восхитительно – видеть Еву такой. Вот это мать!

Он уже много лет не проводил время в кругу семьи. И теперь был ошеломлен. Одри же сидела, подперев рукой подбородок и переводя взгляд с Шейна на маму. Ее возмущение медленно превращалось в любопытство.

– Почему же ты никогда раньше не упоминала о Шейне? – спросила Одри. – И в каком городе вы вместе ходили в школу? Я знаю, что вы часто переезжали из-за бабушкиной работы моделью.

Бабушкина работа моделью. Ева вздрогнула, услышав, как Одри говорит об этом в присутствии Шейна. Он-то знал, кем была ее мать…

– Это была школа в Вашингтоне. Я жила там, когда пошла в выпускной класс. Это было очень давно, милая. – Ева встала и подошла к столешнице. Схватила банан. – Фух. Я рада, что мы все уладили! Кто-нибудь голоден? У меня есть штрудель – надо только подогреть!

– Мистер Холл, простите меня за поспешные выводы, – сказала Одри. – На меня столько всего свалилось. Мама никогда не общается с гетеросексуальными мужчинами.

– Неправда, – сказала Ева с набитым бананом ртом. – Гетеросексуальные мужчины любят меня.

Одри повернулась к матери.

– Почему вы не общались, окончив школу?

– Я была занята тобой, Одри. А Шейн всегда в разъездах.

– Но ты никогда не упоминала, что знакома с ним.

Одри говорила так, будто у Шейна не было имени и он не сидел прямо перед ней. Шейн почувствовал, что его оттеснили из разговора, но не возражал. Он был просто счастлив находиться рядом с Евой и Одри.

– Я просто… Я же говорила, что мы часто переезжали, – пролепетала Ева. – Я мало что помню.

«ПОМОГИ МНЕ», – одними губами сказала она Шейну незаметно для Одри.

Он прочистил горло и, не задумываясь, призвал свою единственную суперсилу. Он рассказал историю.

– Знаешь что, Одри? Наша с твоей мамой дружба трудно поддается линейной оценке.

«Линейные термины, – восхищенно подумала Ева. – Интересно, что еще мы сегодня услышим».

– Возможно, ты не сразу поймешь, к чему я расскажу то, что собираюсь, но просто послушай. Много лет назад у меня была черепаха. Я жил в маленькой хижине в Попойо, городке серфингистов в Никарагуа. Двери там не запирали, ничего не прятали. Однажды утром я проснулся, а у меня в кровати – огромная черепаха.

– Разве это гигиенично? – спросила Ева.

– Тс-с-с, мама, – прошипела Одри.

– В общем, черепаха выбрала меня, и это было охренительно. Я в нее влюбился. Заботился о ней. Выяснил, что черепахи любят есть, и дважды в день готовил для нее фруктовые салаты с живыми сверчками на гарнир.

– Мерзость! – Одри восхищенно посмотрела на Еву.

– Сверчков она особенно любила, – сказал Шейн. – В общем, бродила эта черепаха за мной по пятам, а поскольку двигалась она медленно, то и я перестал спешить, чтобы она не отставала. Мы шаркали по дому, как старик со старухой.

– Хм. Созависимость, – обронила Одри. – Продолжайте.

– Она стала моей лучшей подругой, понимаете? Я говорил с ней исключительно по-испански.

– Почему? – спросила Одри.

– Она была никарагуанкой, – не раздумывая, ответил Шейн.

– Подожди-ка, – вклинилась Ева. – Ты говоришь по-испански?

– Suficiente para hablar con una tortuga[109], – сказал он.

– Ты действительно сумасшедший, – усмехнулась Ева.

Шейн гордо улыбнулся.

– В общем, однажды я вернулся домой после серфинга, а черепахи нет.

– Куда она ушла? – спросила Одри.

– Пошла прохлаждаться с каким-нибудь другим пьяным писателем, я полагаю. Я был потрясен. Но однажды она вернулась. Я все бросил. В тот раз она осталась на целых полгода, а потом снова ушла.

– Очень медленно ушла, я полагаю, – сказала Ева.

– В глубине души я все еще надеюсь, что мы однажды встретимся.

– Что ж. Время покажет, – задумчиво произнесла Одри. – Мистер Холл, вам никогда не казалось странным, что вы так привязались к черепахе?

– Это было странно. И, как ты сказала, созависимо. – Шейн пожал плечами. – Но я принял этот опыт. Черепаха пришла – и мы сразу подружились. Мы встречались и расставались, но были привязаны друг к другу, несмотря ни на что. Вот и у нас с твоей мамой что-то вроде того. Мы всегда будем друзьями, сколько бы времени ни прошло.

– Понятно. Одну секунду. – Не говоря ни слова, Одри встала из-за стола и вышла из комнаты.

– Что я сделал? – прошептал Шейн Еве.

– Подожди, – прошептала она в ответ.

Через тридцать секунд Одри вошла на кухню в новом образе. Скромный черный комбинезон без рукавов и очки в роговой оправе.

– Дорогая моя, – начала Ева, – что это за наряд?

– Я доктор наук реалистичной психологии, – объявила Одри и опустилась на свое место. – Мистер Холл, из истории с черепахой ясно, что вам необходима терапия. Вот моя визитка. Я могу вам помочь, если моя мама не против.

– Это ненормально, – ахнула Ева. – Шейн, что бы ты ни делал, не давай ей денег.

– Могу я хотя бы задать еще пару вопросов? – Одри наклонилась через стол к Шейну и заговорщически спросила: – Какой была мама в старших классах? Подписывала ли она ваш выпускной альбом? В каких клубах вы состояли?

Шейн задумчиво сложил руки на груди.

– Честно? Она была самой умной девушкой, которую я когда-либо встречал. И бесстрашной. Она говорила все, что приходило ей в голову, как и ты.

Одри просветлела.

– Ты думаешь, мы похожи?

Шейн взглянул на Еву, которая наблюдала за ними, стоя возле столешницы.

И улыбнулся Одри.

– Да, вы похожи. Очень.

– Нет, я не могла найти свое место. – Ева села обратно на скамейку рядом с дочерью и поставила перед Шейном стакан с лимонадом.

– Мы оба были такими, – сказал он.

– В каком-то смысле, – сказала Ева, – ты мне помог. Я поняла, что не единственная сорвиголова в школе.

– Я никогда не осознавал, что одинок, – признался он. – А после встречи с тобой одиночество ушло.

Шейн и Ева остро почувствовали, что проваливаются в это мгновение, и на несколько затяжных ударов сердца забыли, что Одри рядом. Одри ощутила изменение в атмосфере. Она встала и перебралась к маме на колени.

Иногда Одри так делала. Когда Ева помогала ей с домашним заданием. Когда они смотрели одну за другой серии шоу «Холостяк». Несмотря на рост и вес, она хотела к маме на ручки. Но на этот раз Одри села на колени к Еве по-кошачьи, занимая территорию, как будто она уловила во взгляде Шейна что-то собственническое и хотела присвоить Еву себе.

Ева все поняла. Она обняла дочь за талию и трижды сжала ее руку – их секретный код «Я люблю тебя». Одри сжала руку в ответ и немного расслабилась.

– Дорогая, не пора ли тебе вернуться к работе над своим произведением?

– Да, уже иду, – сказала Одри, спрыгивая с колен мамы и подбирая с пола свои работы.

Шейн наблюдал за их бессловесной беседой с благоговением и трепетом городского жителя, впервые посетившего Большой Каньон. Он безмолвно охнул.

– Это ты сама сделала? Круто!

– Мне нравятся коллажи, – застенчиво призналась Одри.

– Это напоминает Ман Рэя[110], – сказал Шейн. – Или нет, как его там, чувака из Сиэтла, который делает коллажи из винтажных журналов? У него такой сюрреалистический взгляд на обычную жизнь. Как его зовут?

У Одри перехватило дыхание.

– Ты знаешь Джесси Трис? Ух ты, спасибо! Но я никогда не смогу приблизиться к его стилю.

– Ну и ладно, – сказал он. – Будь собой. Кто эта женщина, которую ты изображаешь?

– Моя дочь – великий художник, – промурлыкала Ева, прежде чем Одри успела ответить. – Давай покажем ему твои работы!

– Мама! Не-е-е-ет.

– Давай, позволь мне быть гордой мамой, пожалуйста.

Выпроводив их обоих из кухни, Ева показала дорогу в коридор рядом со своей спальней. На стене висели портреты Евы и Одри, нарисованные карандашом, акварелью или масляными красками со все возрастающей утонченностью.

Шейн замолчал, всматриваясь в работы Одри. Ее творения, чем бы они ни были написаны, были яркими, живыми, вызывающими. Но еще он заметил, что она освещала задний и передний планы меланхолично, вынося на обозрение увядшие цветы и старинные сувениры. Фарфоровые куклы и пыльные книги. Свидетелей другого времени. В этом проявлялась Ева. Одри была счастлива и жила без забот, ей не передались темные страдания матери, но она все равно впитала ее ощущение жизни, безотчетно.

Ева смотрела, как Шейн восхищается творениями Одри, и ее сердце замирало. Она ничего не могла с этим поделать. Шейн был в ее доме и непринужденно болтал с Одри, будто коллекционер с художником на выставке. Ева старалась не думать о том, как это восхитительно. Как по-домашнему. Потому что надежда впивалась в ее мозг, как змея, пронзающая плоть острыми клыками. Как тогда, когда она впервые встретила его, в тот день на трибунах.

«Пора повзрослеть, – сказала она себе. – Ты знаешь, чем это закончится».

Конечно, она знала. Но захватившие ее ощущения были настолько восхитительными, что ей было все равно.

– …коллаж выбивает из равновесия, пусть и немного, – объясняла Одри. – Знаешь, здесь элементы, которые должны быть рядом.

– Как в твоем портрете, да? С перьями и волосами из вельвета. Такое ощущение, что они развеваются на ветру.

– Именно! – Она улыбнулась Еве. – Кстати, это бабушка Лизетт. Она нонконформистка, как и ты. Ты ведь с ней познакомился, правда?

– Нет, эта честь не была мне оказана.

– Мы всегда тусовались в доме Шейна, – быстро сказала Ева.

– Бабушка Лизетт очень ценит искусство, – говорила Одри, поправляя кривую рамку. – Когда мама была маленькой, она водила ее в Музей Джорджии О’Кифф в Санта-Фе. И в Музей Пикассо в Париже.

Шейн быстро взглянул на Еву. Ее лицо застыло. И снова у Одри возникло отчетливое ощущение, что она переступила невидимую черту.

– Ну-у… – протянула она, собираясь уходить, – пойду закончу свою работу.

Шейн протянул ей руку. Она уверенно улыбнулась и пожала ее.

– Для меня было честью познакомиться с тобой, – сказал он. – Ты потрясающая личность.

– Попроси ее назвать столицу штата Мэн, – с ухмылкой предложила Ева.

– Мама!

Шейну Одри ответила:

– На самом деле я не такая уж потрясающая. Я просто дико многословна для своего возраста. Но спасибо. И не пропадай.

С этими словами она сунула свои работы под мышку и направилась в свою комнату. И тут же резко остановилась.

– О, – сказала Одри, оборачиваясь. – Только один вопрос.

– Что? – одновременно спросили Ева и Шейн.

– Кто из вас черепаха?

– Что? – повторила Ева.

– Кто из вас черепаха? Ну, тот, кто уходит, возвращается и снова уходит, а другой его ждет? – спросила Одри, крутанувшись на пятке. – Это метафора, писатели. Подумайте об этом на досуге.

Она оставила их наедине, ошеломленно глядящих в пространство. От взгляда друг на друга мог начаться пожар.

* * *

Потом они лениво прогуливались по тротуару перед ее домом. Это было уже после обеда, и на дорожках Парк-Слоуп, весь день переполненных детьми, которые не пошли в школу, постепенно все стихло. Солнце садилось в розово-лавандовые полосы неба. Одри осталась в своей комнате, работая над коллажем. Шейн и Ева уже не могли сдерживаться, они постоянно касались друг друга – клали руки на плечи, проводили пальцами по щекам, мимолетно обнимались – они перестали даже пытаться держаться на расстоянии. В мире воцарилась гармония.

Еве нужно было писать, поэтому Шейну пришлось уйти. Они прощались почти целый час.

– Ну, – сказал он, – это было главное событие недели. Или второе по значимости.

– Ты понравился Одри.

Ева пыталась справиться с головокружением. Ей казалось, что она сейчас взорвется прямо на Седьмой авеню.

– Вы с ней – волшебные, – восхитился он. – Она невероятная.

– Спасибо, – сияя, сказала Ева. – Друг.

– Всегда пожалуйста. Подруга.

Она слегка толкнула его плечом. Он легонько оттолкнул ее в ответ.

– Ну, – сказал он, хрустнув костяшками пальцев, – я пойду. Позволю тебе закончить гонку за мной в пятнадцатой книге.

– О, чуть не забыла, – нерешительно начала Ева. – Мне нужно твое мнение. Что бы ты почувствовал, если бы Себастьян был белым?

– Это просто адское колдовство.

– Нет, я серьезно. По «Проклятым» снимут фильм. Захватывающе, да? Но режиссер хочет сделать Себастьяна и Джию белыми. Ну, знаешь, для мейнстрима.

Шейн не мог удержаться от смеха.

– Я? Белый? Не, что за шутки?

– Поверь мне, это не шутка, – сказала она, заправляя выбившиеся пряди в пучок.

Заметив печальное выражение ее лица, Шейн понял, что Ева говорит серьезно.

– Ты не можешь дать им зеленый свет. Ну же. Ты слишком честная, чтобы сносить такую пакость.

– Но я хочу, чтобы фильм вышел. – Слегка пожав плечами, она прислонилась к низкой ограде. – Кроме того, персонажи мифологические. Они могут быть любой расы.

Шейн несколько секунд смотрел на Еву, пытаясь понять, верит ли она в то, что говорит. Или сама себя уговаривает.

– Ты знаешь, что не можешь этого сделать, – сказал он.

– Мне нужен этот фильм. Он даст мне передышку, и я смогу заняться другими делами.

– Твоя задача как художника, чернокожего творца, в том, чтобы говорить правду.

– Моя работа как творца и матери-одиночки заключается в том, чтобы зарабатывать деньги, – отметила она. – Это я знаю.

– Хм, – не слишком уверенно пробормотал Шейн. – Такое ощущение, будто ты пытаешься уговорить себя обелить персонажей. На самом деле ты не можешь этого хотеть. «Проклятые» – это ты, твоя сущность.

– Это просто история, – со спокойной решимостью сказала она.

Шейн прислонился к воротам рядом с ней и взял ее за руку.

– Могу я спросить тебя кое о чем? Ты действительно ездила с матерью в Париж? И в Санта-Фе?

– Отчасти это правда, – сказала она, радуясь теплу его кожи. – Моя мама однажды встречалась с торговцем картинами. В те времена, когда у нее были модные бойфренды. Он возил ее на аукционы. Они ходили по музеям. Только без меня.

Некоторое время они стояли молча. Держась за руки. Глубоко задумавшись, они гладили ладони друг друга. Их пальцы переплелись – это вышло совершенно естественно. Потом Шейн вытянул руку, так что его G и ее S оказались на одной линии.

– Как, – начала она, – ты объясняешь это людям?

– Я не объясняю.

– Так просто, да? – Ева была потрясена.

– Это наше, – сказал он. – Сокровенное.

– Хотела бы я, чтобы у меня все было так просто, – сказала она. – Мне пришлось придумать целую историю, чтобы объяснить это. Если бы S была буквой имени вымышленного персонажа, я бы смогла с этим жить.

Шейн кивнул.

– Это похоже на то, что ты сделала со своей мамой? Переписала ее историю ради Одри?

Ева крепко сжала его руку и вдруг отпустила.

– Есть нечто большее, чем то, что ты увидел, – мягко сказала она. – Между мной и Одри. Мы прошли через многое.

– Расскажешь мне об этом?

Она отступила от него, ее плечи поникли.

– Когда идет дождь, голова у меня болит гораздо сильнее. Из-за сильного ливня я могу попасть в больницу на неделю. Когда Одри была маленькой, эти приступы ее очень тревожили, и в конце концов у нее развилась фобия дождя. Одна капля с неба, и она теряла сознание. Во время урагана «Сэнди» она кричала так, что у нее полопались все капилляры на лице. Она боялась выходить из дома. Мне пришлось на некоторое время забрать ее из детского сада.

«Невозможно объяснить это чувство вины, – думала Ева. – Знать, что твой ребенок мучается и это только твоя вина».

– Я ходила к миллиону врачей. Отчаянно хотела вылечиться, стать нормальной. Ради нее. Какой-то псих даже посадил меня на метадон, который сейчас запрещен. Это опиоид. Я была под кайфом. Сиси практически переехала к нам на целый год.

– Боже, Ева.

– Дело в том, что я во многом воспитываю дочь, не вылезая из кровати. Заказываю ужин, проверяю домашнее задание, заплетаю ей волосы – все это в кровати. Физически я ограничена. Но я могу рассказывать истории. Превращать страшные вещи в волшебство. Мой ребенок боится грозы? Я говорю ей, что она чувствительна к дождю, потому что она фея погоды, как Импундулу в южноафриканской мифологии[111]. Ее бабушка социопат? В нашем доме она становится эксцентричной феминисткой.

Изображая уверенность, которой не чувствовала, Ева повернулась к Шейну. Выражение искренней печали на его лице резануло ее, как бритвой.

– Так что да, я искажаю правду. Но я создаю волшебный мир, чтобы защитить дочь от реального мира. – Она слегка пожала плечами. – Может быть, это нужно не только Одри. Может быть, я подправляю свои воспоминания о Лизетт, чтобы лучше спать по ночам. И ничего не могу с этим поделать. Я знаю, как было и есть на самом деле, но в глубине души не могу не восхищаться мамой.

Шейн притянул Еву в объятия. Она не сопротивлялась, прижавшись к его груди.

– Ты сильнее всех, кого я знаю, – сказал он. – Ты удивительно воспитываешь Одри, учишь ее стойкости, силе, творчеству. Ей очень с тобой повезло. Она прекрасно соображает и чувствует, и это результат твоего воспитания.

Ева стояла не шевелясь. А потом резко отстранилась.

– Хватит, – сказала она. – Прекрати.

Резко развернувшись, она открыла ворота и взлетела по лестнице на крыльцо. Ошеломленный этой внезапной переменой, он последовал за ней, перепрыгнув через две ступеньки.

– Что – хватит?

Ева вытащила ключи из кармана и попыталась вставить нужный в замок, но выронила всю связку. Шейн поднял их, и она с возмущенным выдохом повернулась к нему, протягивая руку.

– Дай мне мои ключи.

Он протянул ей связку.

– Что прекратить, Ева?

– Прекрати заставлять меня снова влюбиться в тебя!

Шейн вздрогнул.

– Как я заставляю тебя? Это происходит с нами обоими.

– Правда? Я не появляюсь в… где бы ты ни жил… и не врываюсь в твою жизнь из ниоткуда. Это ты приехал ко мне. Специально.

– Я не делаю ничего специально, – сказал он, добавив в голос нотки легкой насмешки над собой, пытаясь ее успокоить. – У меня не было никакого плана, никаких скрытых мотивов, кроме как извиниться. Так меня научили в Анонимных алкоголиках. Но я не сожалею, что сделал это.

– Я не могу, – сказала она, сдвигая брови. – Я не могу позволить тебе втянуть меня в эту игру. Ты же видел мою дочь. Я слишком многое теряю.

– Втянуть тебя… – медленно повторил он.

– Да!

– Как легко меня обвинить, верно?

– Что-то не так?

В сумерках глаза Шейна сверкнули огнем.

– Я появился в Бруклине без предупреждения. Да. Но давай обратимся к фактам. Ты пришла на Горацио-стрит. Ты убедила меня пойти в «Дом снов». И ты оставила меня там. Я знаю, что ты искажаешь историю, чтобы облегчить себе жизнь, но я никогда не заставлял тебя ничего делать. Ты когда-нибудь задумывалась о своей роли во всем этом?

– О моей роли? – Голос Евы взлетел на пять децибел. – О, пожалуйста, я для тебя даже не человек из плоти и крови! Просто выдумка, плод воображения.

– Не-а. Ты выдумала то, что выдумала.

Руки Евы зачесались от желания влепить ему пощечину.

– Мило. Иди домой.

– Обязательно. Но сначала вот что. Ты хоть помнишь тот дом? Ты напугала меня до смерти. Я ни разу толком не поспал, потому что боялся, что ты порежешься слишком глубоко. Или примешь слишком много таблеток. Ты поставила на всем клеймо. Ты сделала это. Из нас не кто-то один опасен для жизни. Мы оба. Мы одинаковые.

Слишком разъяренная, чтобы говорить, – зная, что слышит неудобную правду, – Ева повернулась спиной к Шейну и снова занялась замком. Когда она повернулась к нему, дрожа, то выплеснула разом всю ярость, которую хранила в душе долгие годы.

– КУДА ТЫ УШЕЛ?

Он ошеломленно покачал головой.

– Что?

– Куда ты ушел?

Она шагнула к нему, разъяренная, ключи впились ей в ладонь.

– Ладно, мы оба не идеальны. Но исчез тогда ты. Не я.

Она сердито смахнула с глаз слезы. Мимо проходили парочки и семьи, никто не обращал внимания на плачущую женщину и измученного мужчину, стоявших на верхней ступеньке крыльца.

– Вчера все было прекрасно, – продолжала она в ярости. – Сегодня – идеально. Все шло чертовски хорошо. До сих пор. Посмотри, сколько времени мы потеряли! Как ты мог бросить меня? Тем утром, когда я проснулась, а тебя… тебя не было рядом. Мне пришлось заново учиться жить без тебя. Ты это понимаешь?

Задыхаясь, Ева сделала паузу, чтобы перевести дух.

– Ты умолял меня остаться, обещал, что никогда не уйдешь. Но ты меня обманул. Ты даже не пытался связаться со мной. Даже чтобы узнать, выбралась ли я оттуда живой! Тебе доставляет удовольствие разрушать жизни и уходить невредимым? Ты больной или просто лжец? Я продолжила жить ради тебя. Но ты все равно меня убил.

– Ева…

– Я сказала себе, что мне все равно. – Она уже не скрывала слез. – Но мне не все равно. Ты нарушил свое обещание. Куда ты ушел?

Именно об этом Шейн хотел рассказать ей при встрече. Но все изменилось. Особенно после того, как он увидел портрет Лизетт, написанный Одри, и узнал, как Ева переписала историю своей матери.

«Я знаю, как было и есть на самом деле, но в глубине души не могу не восхищаться мамой».

Шейн не хотел становиться причиной разрыва Евы с матерью. Но он должен был все объяснить, и этот разговор он действительно планировал.

– Я тебя не бросал, – сказал он наконец.

– Что?

– Твоя мама ничего тебе не говорила?

– Нет, – сказала она, ее голос был надтреснутым, умоляющим. – Что случилось?

– Я не оставлял тебя.

Она в смятении молча смотрела на него.

– Я бы никогда не оставил тебя. Это была… твоя мама.

– Ты винишь в этом ее?

Ева дрожала от ярости, слепо сжимая кулаки.

– Очнувшись, я звала тебя. Она даже не знала, кто ты, Шейн.

– Как, по-твоему, она туда попала? – В дрожащем голосе Шейна смешались сожаление и боль. – Я нашел ее номер в твоем телефоне и позвонил. Когда она приехала, то вызвала скорую. И полицию. И отправила меня в тюрьму.

Кровь отхлынула от лица Евы.

– Нет.

– Спроси у нее сама, – мягко посоветовал он. – Спроси.

Пятница

Глава 20. Это был тот мальчик

Галвестон, штат Техас, пылал. Так было всегда, но конец июня был просто адским. Особенно в чердачной репетиционной студии Лизетт Мерсье. Кондиционер в ее шатком арендованном доме отказывался работать, включаясь (иногда) по воскресеньям, понедельникам и средам.

Для борьбы с изнуряющей жарой Лизетт расставила по периметру чердака, выкрашенного в розовый цвет, вентиляторы из Home Depot, отчего бумаги, боа, платья, халаты и прочая блестящая мелочь разлетались, словно подхваченные ураганом. Лизетт наслаждалась этим зрелищем. Иногда она даже бросала конфетти прямо в лопасти вентилятора, просто чтобы приучить девочек к помехам во время выступления. На сцене тебя всегда что-то отвлекает. Яркий свет, взгляд партнера, пристальный взгляд судей. Соперницы были готовы на что угодно, лишь бы испортить выступление, например, Эммалина Харгроув показала ей из-за кулис волосатую обнаженную фигуру Бёрта Рейнольдса[112] из старого Cosmo 70-х годов.

Когда это было, в 1983 году? Нет, в 84-м. Конкурс «Мисс Южная Луизиана Марди Гра». Эммалина Харгроув была мерзавкой. Но Лизетт отомстила. Сначала она выиграла шоу талантов (исполнила Brick House[113] на кларнете), а потом приперла к стенке отца Эммалины (судью Питера Харгроува). В том году Лизетт выиграла конкурс «Мисс Конгениальность». Это был не самый большой приз, но тем не менее она была довольна.

«Иногда маленькие победы важнее, – подумала она. – Очень удачная фраза. Надо будет напечатать ее на плакате, для девочек».

Все равно пора было заменить плакат, который висел у нее на задней стене: «Будь верен себе». После победы на конкурсе «Юная мисс лангусты»[114] одна из девочек Лизетт сделала для нее эту блестящую надпись. Это было десять лет назад, и блестки отвалились от буквы «е» в слове «себе».

Лизетт не была сентиментальной, но она любила принимать подарки от учеников – сладости, мягкие игрушки, букеты. Больше всего она любила благодарственные письма. Она была самым успешным тренером конкурсов в районе Галвестон-Бич. Это был подвиг, учитывая, что клиенты передавали информацию о ней буквально «из уст в уста». Никакого маркетинга. И уж точно никаких социальных сетей. Она ненавидела Instagram, а Facebook считала воплощением выпускного альбома из «Сумеречной зоны»[115]. Для Лизетт все эти удобства, которые должны были облегчить жизнь, на самом деле были просто техническим эквивалентом комаров, жужжащих в ушах. Она ненавидела комаров. И она ненавидела, когда ее беспокоили.

Кроме того, Лизетт не хотела, чтобы ее нашли. В Интернете не было места для людей с секретами.

Ее первой клиенткой стала дочь соседки, которую она увидела во дворе их общего двора, когда та репетировала для «Маленькой мисс Вечная красавица». Бодрая пятиклассница отрабатывала номер мажореток, но постоянно роняла палочку.

– Тебе нужна длинная палочка, дорогая, – крикнула она через облупившиеся железные ворота, разделявшие их лужайки. – Такая, под размах твоих крыльев!

Лизетт продолжала давать непрошеные советы по выступлениям – и когда Кайли завоевала на конкурсе все титулы, то поняла, что ее советы чего-то да стоят.

Сейчас она работала с Маккензи Фостер, танцующей чечетку, смертельно опасной демоницей. Лизетт подалась вперед в своем режиссерском кресле, вглядываясь в движения маленькой девочки. Лизетт по-настоящему училась танцам, она понимала, как важно «приковать взгляды публики». Когда она работала официанткой, один лишь ритм ее походки вносил хаос. Или, по крайней мере, вдохновлял пьяных, краснолицых белых мужчин кричать ей: «Холли Берри![116]» Лизетт совсем не была похожа на Холли. Белые люди просто видят красивое темнокожее лицо и заявляют, что оно похоже на первое красивое темнокожее лицо, которое приходит им на ум. Ее сравнивали с Тельмой из «Хороших времен»[117], Жасмин Гай из «Другого мира»[118] и черной девушкой из «Спасенных звонком»[119], которая сошла с ума. Ни на кого из них она не была похожа даже отдаленно.

«Еще один способ заставить чувствовать себя невидимкой», – подумала она. Лизетт знала, что единственный человек, на которого она похожа, – это она сама. И Кло Мерсье.

В целом прошлое ее не беспокоило. Ее вообще ничто не беспокоило. Она жила на облаке, одурманенная действием ксанакса, упрямо не поддаваясь тягостным эмоциям и мрачным дням. Когда появлялась депрессивная мысль, она от нее отмахивалась.

– Еще разок, милая моя Маккензи, – промурлыкала она, поправляя кимоно, чтобы оно красиво драпировалось вокруг ног. В свои пятьдесят пять лет, с глазами нежной лани и растрепанными волосами, спадающими до плеч, она выглядела так, словно управляла высококлассным борделем 1940-х годов, а не консультировала участниц детских конкурсов.

Когда Лизетт впервые услышала звонок своего Samsung Galaxy, то не обратила на него внимания. Телефон лежал на режиссерском стуле рядом с ее креслом, которое она подготовила для мамочек, помешанных на опеке детей и желающих наблюдать за репетициями. После того как телефон прозвонил раз шесть, Лизетт увидела, что на экране высветилось имя. Она вскрикнула и случайно раздавила банку диетической колы, которую держала в правой руке.

– Вот дерьмо, – сказала она, схватив телефон. – Стоп, стоп, стоп. Хорошо. Вот что, Маккензи. Продолжай тренироваться, куколка, а я спущусь на минутку. Мне нужно ответить на звонок.

– Хорошо… Мисс… Мисс Лизетт! – пропыхтела Маккензи, которая танцевала уже сорок минут подряд.

Лизетт спустилась вниз. Она посмотрелась в настенное зеркало, добавила еще немного помады CoverGirl Red Revenge на губы, изрезанные морщинками, и опустилась на белый кожаный диван.

– Привет, Женевьева, – проворковала она, призвав на помощь медовый тон и мягкий акцент.

– Привет, мам. Привет.

Голос дочери звучал неистово. И близко, как будто она кричала из соседней комнаты. Должно быть, это было срочно, если она вдруг позвонила ей в июне. Они разговаривали ровно четыре раза в год: два раза в апреле (в день рождения каждой из них), один раз в сентябре (в день рождения Одри) и на Рождество. Она не могла представить, что послужило поводом для звонка. Но ее дочь из всего могла устроить трагедию.

Лизетт почти не видела Женевьеву с тех пор, как та уехала из дома. Когда она вернулась из психиатрической клиники, куда ее отправила полиция (она никогда бы не согласилась, чтобы ее плоть и кровь предали суду, боже правый), Женевьева рассказала ей в долгом, слезливом полуночном разговоре, что врачи уверяют, будто бы ей нужно отстраниться. От матери. Для ее же блага.

Отстраниться! Она так и сказала тогда, на кухне, в их ветхой съемной квартире в Вашингтоне, округ Колумбия. Тот дом никогда не был похож на дом, он был лишь промежуточным чистилищем, пронизанным невезением. В Вашингтоне все рухнуло. Женевьева пропала. Пропал и любовник Лизетт, а потом, однажды ночью, он, ковыляя, вошел в свой бар, где она работала официанткой. Она вскрикнула, увидев его пухлую, квадратную фигуру, опирающуюся на костыли, и лицо в синяках.

Она неуверенно подошла к нему боком – видение в черном кружеве.

– Мои соболезнования твоему противнику, – промурлыкала она ему в волосатое ухо. Это была попытка воззвать к его (незаслуженному) тщеславию – но он никак не отреагировал. Просто смотрел сквозь нее. На самом деле это был не взгляд, это был отказ. Конец.

Тот поступок не должен был причинить такую боль. Ее и раньше бросали. Но ей виделось такое будущее! Лизетт познакомилась с парнем, работая официанткой в Вегасе. За бокалом «Кровавой Мэри» он пригласил ее пожить в Вашингтоне, обещая устроить в хорошее место и научить управлять его баром. Она надеялась, что он станет ее постоянным спутником. Она так устала начинать все сначала, каждый раз с новым мужчиной раз в пару лет, только для того, чтобы снова остаться брошенной. Когда плохое происходит снова и снова, значит, судьба подает знак. Бог говорит, что нужно измениться. Изменить отношение, прическу, адрес. Что-нибудь.

Поэтому она знала, почему Женевьева сбежала. И еще Лизетт знала, что, куда бы и как бы далеко ты ни ушел, от себя не убежишь. Но дочь выросла. Что она могла сделать? Она обняла ее, поцеловала и помогла собрать вещи, отправляя в общежитие. И решение «отстраниться» растянулось на годы. Пока однажды вечером Лизетт не взяла журнал Glamour в гримерке клуба, где танцевала, и не увидела профиль Женевьевы в разделе «Знаменитости». Так она узнала, что у дочери есть ребенок и бывший муж, с которым она незнакома.

Лизетт не видела Одри, пока той не исполнилось два года. Это было жестоко. Она не могла привить дочери такие отвратительные манеры. Но в конце концов, возможно, Женевьева была права, разорвав отношения. Женевьева теперь была Евой, и они с Одри преуспевали.

«Все складывается так, как должно быть», – подумала она.

– Что случилось, детка? – Лизетт достала сигарету из пачки, спрятанной под диванной подушкой, и прикурила. На выдохе она выговорила: – Наверное, неприятности.

– Ты куришь?

Лизетт глубоко затянулась и выпустила дым прямо в трубку.

– Нет.

– Ты сказала, что бросишь. Я отправила тебе электронные сигареты. Ты их получила?

– Иисус Мария Иосиф! Какое тебе до меня дело? Не раздражай меня – урок в самом разгаре. – Она посмотрела наверх, где над ней раздавалось постукивание Маккензи: ра-тат-тат-та.

– Мне нужно спросить тебя кое о чем. Это важно.

– Ты не в себе, – сказала Лизетт. – Ты плакала?

– Что произошло в то утро, когда ты нашла меня в доме на Висконсин-авеню?

Медленно, словно под водой, Лизетт поднесла пальцы к уголку рта. Они никогда не говорили об этом. Женевьева всегда настаивала, что не хочет больше никогда вспоминать то утро. Давным-давно она поставила точку. Почему же сейчас она задает именно этот вопрос?

– Мне не хочется думать о том утре, – сказала она. – У меня трудный день, Джи. Много девочек, мало времени, и я измотана. Ты бы видела маленькую Маккензи там, наверху. – Она жестом показала на потолок, затянувшись сигаретой. – Совсем крошка, но стремится к звездам.

От топота Маккензи сотрясался потолок. Хрустальная люстра Лизетт, давний подарок за отлично оказанные услуги, раскачивалась. Это было опасно. Она может упасть прямо на нее.

«Ну что ж, – подумала Лизетт, и ее веки сомкнулись. – Все мы от чего-то умираем».

– Мне нужно, чтобы ты рассказала все подробности, мама.

– Ну почему ты до сих пор ни о чем не спрашивала? Когда ты вернулась из психушки…

– Из психушки? Это было психиатрическое отделение больницы Университета Говарда, а не «Пролетая над гнездом кукушки».

– Ну, неважно. Ты запретила мне обсуждать то утро. Взяла с меня честное слово.

– Я была ребенком!

– Да, упрямым, навязчивым ребенком с бешеным темпераментом. Я не хотела тебя расстраивать, поэтому и сделала то, о чем ты просила. Кроме того, – надменно добавила она, – есть вещи, о которых мы просто не говорим. Таковы наши отношения.

– У нас есть отношения?

– Боже, какая драма.

– Скажи мне, – потребовала Женевьева. – Пожалуйста.

– О, прекрасно. – Лизетт откинулась на шелковые подушки. Снисходительно зевнув, она по-кошачьи потянулась всем телом, и ее кимоно затрепетало вокруг идеальных ног. Она скрестила ноги в лодыжках и зажгла одиннадцатую сигарету за день.

– Вспомни. Как…

Лизетт услышала, как голос ее дочери слегка надломился.

– Как что, Женевьева?

– Как ты добралась до того дома? – спросила она дрожащим, нерешительным голосом. Лизетт не была уверена, но, судя по тому, как она задала вопрос, казалось, что дочь уже знает ответ. Откуда она знала, Лизетт и вообразить не могла. Но предчувствия редко ее обманывали.

Ее пронзил холод. Лизетт знала, что ее осудят. Но понятия не имела, с чего начался этот допрос.

– Я не хочу об этом говорить, – жалобно проскулила она.

– Мне все равно.

Что ей терять? Дочь ее и так ненавидит. И если бы бог судил ее за преступления, ложь дочери, чтобы защитить ее, была бы наименьшим из ее грехов.

– Я постараюсь вспомнить, – вздохнула Лизетт. – Я звонила тебе всю неделю, а ты не отвечала. Представь, если бы Одри вот так сбежала?

– Она бы не сбежала, – безапелляционно заявила Женевьева.

Лизетт прочистила горло.

– Наконец в воскресенье утром у меня зазвонил телефон. Но это была не ты.

– Кто же?

– Тот мальчик.

– Шейн?

«Шейн». Лизетт закатила глаза к потолку при упоминании его имени, а потом поняла, что больше не слышит, как Маккензи отбивает чечетку наверху. Это неприемлемо. Она сняла фиолетовую туфлю на шпильке и бросила в потолок. Раздался грохот, а потом туфля приземлилась на журнальный столик, упала на поднос с розово-желтыми макаронами.

Лизетт обозревала эту картину в пастельных тонах, не вставая с дивана. Как обложка романа 90-х годов.

– Мам, ты меня слышишь? Тебе позвонил Шейн?

– Да! Сколько раз я должна это повторять? – Лизетт прижала подушку к груди. – Он был очень расстроен. Сказал, что ты в беде, и дал мне адрес. Я поехала туда так быстро, что получила штраф. Приехала, а ты… ты не дышала. Он плакал, говорил, что это все его вина. Так оно и было. Потому что там повсюду валялись наркотики. Таблетки, спиртное, просто разврат. И бритва! И у тебя были ужасные порезы! Я знала, что это все сделал он; ты была моей невинной маленькой девочкой.

– О, мама, – простонала Ева. – Господи, ты все неправильно поняла.

– Я вызвала скорую помощь, – гордо сообщила Лизетт. – А потом позвонила в полицию. А они позвонили китаезе, чей папа владел тем домом.

– Нельзя говорить «китаезе», – категорично заявила Ева. – Значит, это ты позвонила в полицию. Это была ты.

– Если бы я знала, что копы отправят тебя в психушку, я бы не стала этого делать. Но да, я позвонила в полицию! Этот мальчик тебя похитил. Ранил. У тебя была кровь. Любая мать поступила бы так же. Представь, если бы это была Одри. Кроме того, он знал, что виновен. Ты не представляешь… Он… он не отпускал тебя. Он держал твои руки в своих и просто не отпускал. А потом забрался в кровать и обнял тебя. Прямо передо мной. Такое неуважение. Представь, если бы это был твой ребенок? Он отказался двигаться. Когда приехали полицейские, им пришлось втроем оттаскивать его от тебя.

Лизетт не думала об этом уже много лет, но воспоминания о том дне до сих пор приводили ее в ярость. Как смеет этот мальчик, который явно был виноват, так расстраиваться? Она была матерью. Она должна быть расстроена. Мир Лизетт рушился, ее парень только что бросил ее, а тут этот мальчишка так втюрился в ее дочь, что его пришлось силой оттаскивать.

Женевьева была ребенком. Она не знала жизни. Почему ее так обожали, в то время как Лизетт никогда не любили? Это было неправильно. Это было несправедливо.

– Что случилось потом? – спросила Женевьева прерывающимся шепотом.

– Я заставила полицейских арестовать его и посадить в тюрьму. И счастливого пути пожелала. Думаю, он попал в колонию для несовершеннолетних. Мне сказали, что у него это в третий раз. Серийный преступник.

В трубке воцарилась тишина.

– Алло?

– Все эти годы… – Голос Женевьевы звучал как шелест тростника на ветру. – Все эти годы я думала, что он трус. Лжец. Я его ненавидела.

– Ну, кого же ненавидеть, если не его?

Ее дочь никак не отреагировала на этот вопрос. Ее молчание было таким глубоким и долгим, что на мгновение Лизетт подумала, что дочь повесила трубку.

– Ты никогда не замечала, как я резала руки? – спросила она нерешительно. – Ты должна была знать.

– Что? Ты была такой скрытной. Откуда мне было знать?

– Я знаю, когда Одри режет лист бумаги.

– Что ж. – Лизетт глубоко затянулась. – Займись своей жизнью, детка.

– Я порезала себя сама. Он этого не делал. И я принимала наркотики – твои наркотики, или получала их от твоих парней – всю свою жизнь. Я не была твоей невинной маленькой девочкой.

– Ты получала наркотики от моих парней? – Голос Лизетт стал холодным, резким. Она ненавидела, когда ей напоминали о ее неудавшихся любовных отношениях. И как тяжела была ее жизнь. И что она так и не смогла исправить то, что причинило боль ее дочери. Но Женевьева всегда казалась такой недосягаемой. Боль уводила ее туда, куда никто не мог последовать.

– Я заботилась о тебе всю свою жизнь, мама.

– Осторожнее выбирай слова.

– Я была в агонии. Мне нужна была помощь.

– Я знаю, что ты страдала, моя детка. Но что я могла сделать? Я молилась за тебя; я все еще молюсь за тебя. Но ты не можешь бороться с проклятием. Я говорила тебе, что нужно завести комнатные растения.

Многострадальный выдох Женевьевы разнесся по девяти штатам.

– Девочки всегда спрашивают, почему у меня так много мертвых растений. Я говорю им то же, что мне говорила мама Кло. Погибшие растения приносят удачу. Когда комнатное растение умирает, это означает, что оно впитало плохую энергию и джуджу[120]. Плохое джуджу предназначено для вас. Они – защита. – Высказав эту ценную мысль, она глубоко затянулась сигаретой. – У каждого свой недуг, Женевьева. Умственный, физический или духовный. Нужно просто помнить, что в тебе есть хорошего.

– Пожалуйста, не философствуй, мама. Тебе это не идет.

– Мне все идет, кроме рукавов-доломанов, – раздраженно ответила Лизетт. – Слушай. Я не знаю, что тебя разозлило и почему мы обсуждаем давние дела. Хочешь совет? Переживи свое детство. Я со своим справилась. Думаешь, у тебя все было плохо? Мне приходилось делать невероятное для судей конкурсов, только чтобы выиграть немного денег на продукты и поддельные джинсы «Джордаш» из магазина «Все за доллар».

Молчание Женевьевы было оглушительным.

– Они назывались «Гордаш», – грустно добавила Лизетт.

– Ты отдала им Шейна. – Женевьева говорила так, словно обращалась больше к себе, чем к Лизетт. – Он так боялся, что снова попадет в тюрьму. Я сказала ему, что сделаю все, чтобы он никогда туда не вернулся.

– О, Джи, – заворковала Лизетт, – этот мальчик охотился на тебя. Они все так делают! Они хотят красивую девушку, но потом завидуют твоей молодости и жизненной силе. Так они заманивают тебя на путь разрушения и ломают тебя.

– Завидуют молодости? Мы с Шейном были ровесниками!

– Ну, знаю, но я говорила о себе! – Лизетт разгладила на коленях кимоно.

После очередного продолжительного молчания Женевьева наконец заговорила:

– Ты ревновала.

– Я никогда в жизни никого не ревновала! Но вот что я тебе скажу. Женщины Мерсье прокляты. Мы прокляты. И если я не могу заставить мужчину остаться со мной, то ты тем более не сможешь. – Лизетт затянула поясок на своем кимоно. – Я не знаю, почему ты так решительно меня ненавидишь. Ты попала в лапы симпатичного маленького преступника, я тебя спасла, и я злодейка? Как это может быть?

– Ты действительно ждешь объяснений?

– Идите и судите меня, мисс. Я не боюсь ничего, кроме безжалостного взгляда Всевышнего. Ты можешь быть Дорогой Мамочкой[121] или Клэр Хакстэйбл[122] – неважно, какая ты мать; дочери всегда обвиняют матерей в любой неудаче. – Лизетт сделала последнюю затяжку и затушила сигарету в хрустальной пепельнице. Потом сказала себе под нос: – Через пятнадцать лет Одри отчитает своего психотерапевта.

– Ты ничего не усвоила из того, что с тобой произошло, не так ли? – устало спросила Женевьева.

– Оставь этот мрачный тон, Джи. У нас были очень веселые времена, когда ты была маленькой! Помнишь тех очаровательных певчих птичек?

– Они умерли от отравления свинцом.

– И это моя вина?

– Они умерли от отравления свинцом, потому что, когда они щебетали по ночам, ты бросала карандаши в их клетку.

– Ну, кто знал, что они станут клевать карандаши? Правда?

– До свидания, мама.

– Перестань злиться на меня! Знаешь, таким мальчикам, как Шейн, место за решеткой. – Лизетт хваталась за соломинку, пытаясь удержать Женевьеву у телефона. Женевьева всегда сбивала ее с толку. Когда ты беременна, то думаешь, что у тебя будет маленькая ты. Маленький человек с теми же мыслями, теми же чувствами. Но ее дочь вышла сама по себе. Самодостаточная, упрямая, слишком умная для всего мира и совершенно загадочная. Лизетт никогда не знала, как ее воспитывать, и, видит бог, Женевьева не давала никаких подсказок.

– Я спасла тебя от целой кучи неприятностей. Посмотри, кем ты стала! Ты… – Лизетт замолчала, потому что разговор прервался.

Ну что ж. То был не первый раз, когда ее дочь бросала трубку, и не последний. Она поднялась с дивана и поплелась наверх, к Маккензи, одной из десятков девочек, которых Лизетт вылепила идеальными, по своему образу и подобию. С каждой новой ученицей у Лизетт был шанс сделать все правильно. Сезон за сезоном, шоу за шоу, снова и снова.

Глава 21. Какое совпадение

Ева была слишком экономной, чтобы пользоваться услугами Uber. Кроме того, она жила прямо у входа в метро линии Q. Но сегодня ей было все равно. Ей нужно было добраться до Шейна, и как можно быстрее.

Сиси согласилась присмотреть за Одри. Она была очень рада провести вечер со своей любимой ненастоящей племянницей, но при одном условии: Ева должна была поклясться, что завтра придет к ней на вечеринку.

– Знаешь, просто устроим праздник для своих, чтобы отпраздновать награждение.

С поспешным «Все, что хочешь, конечно, да, я приду». Ева молнией выскочила за дверь.

Ева едва осознавала, на что она соглашается. В ее мозгу была только одна мысль.

«Он нужен мне», – думала она, заказывая Uber за тридцать семь долларов. «Он нужен мне», – думала она, мчась по Манхэттенскому мосту через центр города. «Нужен, нужен, нужен, нужен», – думала она, взлетая по лестнице на Горацио-стрит, 81.

На часах было 21:45, теплый, необычно ветреный вечер пятницы – совсем не похоже на вчерашнюю жару и так далеко от ее ссоры с Шейном. Дверь не открывали, но она слышала отзвуки веселья состоятельных выпускников, которые пили коктейли и веселились на открытом воздухе в «Биргартене» неподалеку.

Но здесь, перед вычурной хвастливой дверью Джеймса Болдуина, темнота была настолько полной, что ей казалось, будто она может поглотить ее целиком. Сердце гулко стучало в груди. Ева прислонилась к гладкой створке лбом и ладонями. Она позволила себе сделать несколько глубоких вдохов, просто чтобы приглушить стук в голове, который грозил взорваться с тех пор, как она повесила трубку, заканчивая разговор с Лизетт.

И вот, второй раз за два дня, Ева стучала в эту дверь. Но на этот раз она колотила изо всех сил. И Шейн сразу же открыл.

Она едва могла видеть то, что у него за спиной. Свет в доме не горел. Повсюду была тьма. Но она видела его, перед собой – и у нее захватывало дух. Высокий, сильный, крепкий. Ее.

Ева встретила его взгляд, и внутри у нее что-то дрогнуло.

– Я все знаю, – сказала она, желая казаться собранной, но заминка в голосе ее выдала.

– Входи.

Она не сдвинулась с места. Она должна была сказать то, ради чего пришла сюда. И слова хлынули из нее потоком.

– Мама мне все рассказала. А ты был юн, напуган и пытался быть крутым, и я обещала тебе, что ты никогда не вернешься туда. Я обещала. А она отправила тебя обратно. – Она судорожно сглотнула. – Шейн, мне так жаль. Прости меня за все, что я сказала вчера. Прости, что винила тебя все эти годы. За то, что ненавидела тебя. Я так сильно тебя ненавидела.

– Я знаю, – сказал он хрипло. – Заходи.

– Нет, послушай. Я ненавидела тебя только потому, что… – Ева сделала паузу. – Потому, что любить тебя было невозможно.

Шейн отвел глаза, его челюсти сжались.

– Почему ты мне ничего не сказал? – спросила она. – Почему?

– Я не мог, – ответил он. Он выглядел на много лет моложе, таким уязвимым.

– Мне столько всего нужно узнать.

– Потом.

– Но…

Шейн схватил ее за платье и втащил в темный коридор. Захлопнув дверь, он прижал ее к створке спиной. Единственный свет исходил от луны, тускло светившей через открытые эркеры по всей квартире.

Ева растерянно моргнула. Она остро ощущала все: его запах, его грубую шевелюру, мятую футболку, линию бицепса, его глаза. Шейн захлестнул ее. У нее кружилась голова от него.

Застонав, Шейн прижался губами к ее губам, целуя и вдавливая в дверь.

Он запутался рукой в ее кудрях, оттягивая ее голову назад, чтобы поцеловать еще глубже. Они наслаждались друг другом, их поцелуи были горячими и голодными.

– Черт, – сказал он. – Ты здесь.

– Я здесь.

Приоткрыв рот, он прижался губами к ее шее, просунул руку под ее короткое, тонкое платье в облипку и скользнул по внутренней стороне бедра. Как одержимый, сжал мягкую кожу. Под пальцами было мокро.

– Скажи, чего ты хочешь, – прошептал Шейн ей на ухо.

Она хотела, чтобы он был весь в ней, его запах, его рот, его язык, его руки, он весь, целиком. Она не хотела знать никого другого.

– Просто хочу тебя. Везде.

Шейн схватил ее за руку и потащил сквозь темноту в спальню. Ветер снова поднялся, дребезжа массивными окнами и завывая за стенами.

В перерывах между поцелуями они вслепую пробрались в спальню, залитую лунным светом. Постель была мятой, а обстановка интимной в тот дождливый день, пуховое одеяло хранило отпечатки изгибов тела Шейна. Они вместе упали на кровать, спутавшись руками и ногами, подушки полетели на пол.

Схватив ее за подбородок, Шейн втянул Еву в быстрый, грязный поцелуй. И сразу, без предупреждения, перевернул ее на спину.

Начав с лодыжки, он провел губами вверх по задней части ее икры, царапая ее своей щетиной, и оставил обжигающий поцелуй за ее коленом. Она застонала, сжимая простыни в кулаки, но он продолжал, оставляя влажные любовные укусы выше, медленно проводя языком вверх по позвоночнику. Распалившись, Шейн откинул в сторону ее потные локоны и стал целовать шею Евы.

– Повернись, – с вожделением приказал он.

Не задумываясь ни на мгновение, она так и сделала. Продвигаясь вниз по ее телу, он просунул руки под ее ягодицы, притянул ее к своему рту и приступил к делу – без дразнилок, без нарастания. Шок был восхитительным. Она вскрикнула. Выгнула спину. А потом он остановился.

С дразнящей ухмылкой он поднялся выше.

– Привет. – Он усмехнулся.

– Почему ты остановился?

– Захотелось тебя поцеловать. – Он так и сделал, целомудренно, в губы.

– Ты хуже всех. Трахни меня. Пожалуйста. Трахни меня на кровати Джеймса Болдуина.

Шейн засмеялся.

– Это не его кровать. Думаешь, у них кровати с современными матрасами?

– Ох. – Она схватила его за руки. – Ну, тогда трахни меня на этой кровати с современным матрасом.

– Сначала кончи. Потом я тебя трахну.

Не успела она ни о чем подумать, как он снова жадно впился в нее языком. И она будто разлетелась на части.

– Ева.

– Что? – простонала она, покачиваясь на волнах счастья.

– Ева.

– Что?

– Посмотри на меня.

Она смотрела на лицо Шейна, его злобный изгиб губ рядом с ее лицом – и о, это было непристойное, восхитительное зрелище. Как только их взгляды встретились, Шейн погрузил два пальца глубоко внутрь ее. Несколько раз осторожно двинул ими, и все. Она кончила, наслаждаясь каждым толчком.

Всплеск оргазма утих, но блаженство осталось. Несмотря на то что Шейн превратил ее буквально в желе, Еве удалось забраться на него сверху. Ухватившись за него, она осторожно опустилась вниз. С горловым стоном он схватил ее одной рукой за ягодицу, а другой – за грудь и позволил делать все что угодно.

– Давай, – прохрипел он, поймав зубами нижнюю губу. – Возьми свое.

Ева прижалась к нему, извиваясь бедрами. Их дыхание стало прерывистым, глаза зажмурились, он стонал ее имя, она – что-то бессвязно выкрикивала, он сжимал ее крепче, и наконец электрический разряд отправил их одновременно за черту реальности.

Ошеломленный, Шейн сел, притянул к себе Еву и обхватил ее руками. Ева скрестила ноги за его спиной. Они долго сидели обнявшись. А потом повалились на кровать, все еще связанные друг с другом.

Разве они не всегда были такими?

* * *

Потом она сидела с Шейном на полу террасы с видом на крытый сад на заднем дворе. Ночь была прохладной, и они завернулись в большое пляжное покрывало.

– На этой неделе, – начала она, – история повторяется?

– История не повторяется, – сказал Шейн. – Она рифмуется.

– Кто это сказал?

– Марк Твен.

– Ммм, – вздохнула она. – Великие философы, оба.

* * *

Спустя несколько часов они лежали, растянувшись на кровати. Ветер снова поднялся и дребезжал в окнах. Обессиленные после секса, они лежали в темноте, прижавшись друг к другу – она спиной к его груди, а он – зарывшись лицом в волосах. Наконец он рассказал ей, что произошло в то последнее утро в Вашингтоне.

– Ты никак не просыпалась, – сказал Шейн торжественным голосом. – Я не мог заставить себя дать тебе пощечину, как в кино. Но я тряс тебя, сильно, и ничего не помогало. Ты умирала. И это была моя вина. Я дал тебе наркотики.

Ева поднесла его руку к губам и поцеловала. А потом положила на нее подбородок.

– Я долго держал тебя на руках, просто, знаешь, плакал и пытался сообразить, что же делать. Потом вспомнил о твоем телефоне на кухне. Когда я достал его, то увидел чуть ли не тридцать пропущенных звонков от твоей мамы. И позвонил ей. И я знал, как это будет выглядеть, когда она приедет. Я проник в тот дом. Я привел тебя туда. Меня уже забирали в полицию. И за предыдущие восемь часов я опустошил бутылку водки и вынюхал черт знает сколько героина. Так что да, я знал, что для меня это кончится плохо.

– Почему ты не ушел? – спросила Ева. – Ты мог позвонить ей, спрятаться где-нибудь, а потом найти меня.

– Я не мог тебя оставить, – решительно сказал Шейн. – И я не мог ничего отрицать, когда твоя мама обвинила меня в том, что я причинил тебе боль. – Он помолчал. – Мне было почти восемнадцать, поэтому меня судили как взрослого. Но выпустили из тюрьмы через два года. За хорошее поведение.

– Тебя? За хорошее поведение?

– Да. Я стал другим, изменился. Я не высовывался. Не начинал драки. Помнишь мантру, о которой ты рассказала мне?

– Да. Не дерись, пиши.

– Это меня спасло. И я написал там «Восемь».

Ева повернулась к нему лицом.

– Мне так жаль.

– Нет, мне жаль. За этим я и приехал в Нью-Йорк, чтобы все тебе рассказать. Мне жаль, что я нарушил свое обещание. И мне жаль, что я не нашел тебя сразу после освобождения. Но к тому времени ты выпустила свою первую книгу. К тебе пришел успех, и я не хотел все испортить. Тогда я был убежден, что разрушаю все, к чему прикасаюсь.

Ева смотрела на него, вспоминая, что он открыл ей давным-давно: как он жил с приемными родителями, жил хорошо, счастливо, а потом потерял все. И обвинил себя.

– После того, как я случайно сломал руку и моя приемная мама… – Он помолчал, подвигал губами. – Когда я выжил в аварии по дороге в больницу, а моя приемная мама – нет, я начал специально ломать себе руку. Пил целыми днями. И решил, что не заслуживаю ничего хорошего.

Ева крепко его обняла. Это было все, что она могла сделать. Держать его достаточно крепко, чтобы навсегда задушить эту мысль.

* * *

Позже Шейн и Ева лежали на мягком ковре в гостиной, глядя в витражное окно на потолке. Шейн лежал на боку, проводя кончиками пальцев по ее лицу. Через бровь, вниз по переносице. Взяв ее лицо в ладони, он сжал щеки так, что ее губы собрались в трубочку. И ткнул пальцем в ямочку на ее щеке.

– Ну давай, скажи, – с улыбкой предложила Ева.

– Я никогда этого не говорил. Никому.

– Это не больно, вот увидишь.

Шейн ухмыльнулся – душераздирающе. Потом положил лицо на ее грудь и закрыл глаза.

– Готова слушать? – спросил он.

– Готова.

– Я люблю тебя, – сказал Шейн. – Бурно, неистово и навсегда. – Она поцеловала его в макушку, улыбаясь ярче солнца. – Я всегда тебя любил, – прошептал он.

– Какое совпадение, – прошептала она в ответ. – Я тоже всегда любила тебя.

* * *

Через некоторое время Ева и Шейн ели мятное джелато из банки на кухне, выложенной ярким кафелем. Она сидела на столешнице. Из одежды на ней были только трусы Шейна.

– …и я не могу снять этот фильм с белыми персонажами. Я не смогу жить с собой в мире, – сказала она. – Но я не знаю, что делать. Я даже не могу закончить пятнадцатую книгу.

– Разве тебе не нужно сдать ее редактору на следующей неделе?

– Я часто отвлекалась от работы. – Она улыбнулась, слизывая джелато с ложки.

– Я ухожу, – сказал он, делая вид, что уходит. – Я не намерен нести ответственность за крах твоей карьеры.

– Прекрати, все не так, – сказала она, схватив его за пояс. – Честно говоря, я просто больше не могу найти вдохновение. И единственное, что я хочу сделать, – написать историю моей семьи. Поехать в Луизиану, как мы и говорили. Изучить судьбу тех женщин и написать о них.

– Ты понимаешь, сколько в тебе сокрыто ценного?

– Ну да, – усмехнулась она, зачерпывая еще джелато. – Для литературного сообщества?

– Для меня.

Она посмотрела на него.

– Поедем со мной в Белль Флер, – промурлыкала она. – Завтра Одри улетает на три месяца. Ты начнешь преподавать только в конце августа. У нас есть время!

– Поедем, – сказал он с ухмылкой. – Я буду твоим научным ассистентом. Помимо всего прочего.

– Да? – Ева лениво слизала капельку джелато с нижней губы. – А кем еще ты хочешь быть?

Шейн молча наблюдал за ней. Потом поднял ее со столешницы и развернул так, что она оказалась спиной к нему. Просунул руку под резинку ее трусов и медленно погладил ее клитор. Голова Евы откинулась назад, к его плечу.

– Я хочу быть всем, – сказал он, прижавшись губами к ее уху. – Я хочу быть спичкой, от которой ты загораешься. Я хочу заставить тебя смеяться, стонать, сделать тебя счастливой.

Он продолжал гладить ее, а она лишь беспомощно дрожала.

– Я хочу быть мыслью, которая убаюкивает тебя во сне. Воспоминанием, от которого ты уходишь. Я хочу быть там, где заканчиваются все твои пути. – Он прикусил мочку ее уха. – Я хочу делать все, что ты делаешь со мной.

Он снова провел там пальцем, и она кончила с дрожащим криком.

– Ты принят, – вздохнула она.

Наконец перед самыми сумерками Ева задремала в объятиях Шейна. Они лежали на диване, а может быть, снова на кровати. Позже она вспоминала, как произнесла:

– Ты ведь знаешь, что ты черепаха? Тот, кто приходит и уходит, когда пожелает, пока я жду тебя?

Она так и не услышала его ответа, потому что погрузилась в глубокий сон, чувствуя себя в безопасности.

Суббота

Глава 22. Новость распространилась быстро

Счастливой субботы, замечательные люди! Вы сердечно приглашены в мою обитель сегодня в час дня. Приносите только свои ослепительные личности и самые скандальные сплетни. Как обычно, это частное мероприятие. Никаких телефонов. Но! Поскольку это дневная вечеринка – родители, приводите детей, не стесняйтесь. Я превращаю гостевую спальню на нижнем этаже в детскую страну чудес, где будут царить самые модные конфеты и гамбургеры, Dylan’s Candy Bar и Shake Shack. (Единственное, о чем хочу напомнить: я обожаю ваших детей, но, пожалуйста, не разрешайте им трогать ситцевый диванчик в гостиной. Это свадебный подарок от крестной матери моего мужа, Диаханн Кэрролл.) До скорой встречи!

Никто из приглашенных авторов, художников, веб-дизайнеров, режиссеров и модельеров из списка Сиси не удивился тому, что приглашение пришло всего за восемь часов до начала вечеринки. Такова была ее традиция – и это заставляло всех быть начеку. Будь готов, чтобы тебе не пришлось готовиться, – таков был один из ее многочисленных девизов.

Ее пентхаус изобиловал произведениями современного искусства, острыми углами и бесценными предметами искусства, но в то же время это было настоящее крытое и открытое пространство, с массивной, утопающей в зелени террасой и окнами ванной комнаты, выходящими на панораму Нижнего Манхэттена. Сиси долго работала с дизайнером интерьера Ли Миндел, чтобы сделать помещение не более чем шикарным фоном. Таким образом, когда она устраивала приемы, люди были украшением пространства. В такой обстановке каждый из ее гостей превращался в звезду. Они сияли как уникальные, особенные, яркие личности.

О, и они действительно были личностями. Среди них – самые яркие персоны литературного черного Манхэттена. Здесь была Джени, мемуаристка, рассказывающая истории. Крейг, плутоватый галерист. Тилли, задорная любительница графических романов. Кейша, гордый дизайнер ювелирных украшений. Рашид, невыносимо стильный литературный агент. Клео, модный фотограф, одержимая своими талантами. Ленни, редактор фильмов, который учился в Дьюке и хочет, чтобы вы об этом знали.

Все были на месте. Солнце ярко и тепло светило в окна Сиси. Шампанское лилось рекой. Красивые официанты подавали спаржу в беконе, крошечные крабовые тосты и пармезан. Веганам предлагали маленькие стеклянные кубики Iittala, наполненные свеженарезанными фруктами. Диджей (спрятанный на кухне) играл модные и веселые мелодии в стиле Соланж[123], Халид[124] и SZA[125]. Некоторые гости прогуливались по террасе, многие расположились на диванах, а родители веселились на всю катушку, потому что их маленькие Хлои и Джейдены были внизу в своих лучших костюмчиках от Zara Kids, благословенно скрытые от посторонних глаз и под присмотром.

Ева явилась в своем любимом летнем сексуальном образе: черный ромпер с топом-бюстье без бретелек (так ее ноги выглядели бесконечно длинными, а грудь – пышной). Она уложила локоны набок винтажной заколкой и сделала дымчатый макияж глаз. Она ощущала себя морской сиреной.

И еще она была чертовски пьяна после ночи без сна и бесконечных оргазмов. Ни ее мозг, ни ноги не работали должным образом, и она продолжала таять под неловкий, глуповатый смех.

Ева любила Шейна, а он любил ее. Все остальное не имело значения. И уж точно не то, что думают другие. Но с утра они все же попытались составить план на день.

Сегодня, 10:28

ШЕЙН: Ты идешь к Сиси?

ЕВА: Я должна, она меня перехитрила.

ШЕЙН: Тогда я тоже пойду. Я чертовски скучаю по тебе.

ЕВА: Ты видел меня сегодня утром

ШЕЙН: У меня ломка.

ЕВА: у меня x1000

ШЕЙН: Как мы ведем себя на публике?

ЕВА: Нормально!

ШЕЙН: Но что для нас нормально? Придем голые?

ЕВА: Хорошая мысль. Это странно.

ШЕЙН: Разберемся.

ЕВА: Ты ведь знаешь, что она не просто так устроила эту вечеринку?

ШЕЙН: Чертова Сиси. Ты собираешься ей сказать?

ЕВА: Мне не придется. Она все поймет.

И Сиси все поняла, едва взглянув на Еву. От нее веяло сексом, это было очевидно. Ева не могла вспомнить, когда в последний раз она чувствовала себя такой легкой. Такой беззащитной! Шейн разрушил все ее бастионы. И теперь она была как воздушный шарик. Восторженная. Сияла. Была готова упасть в обморок от счастья на виду у сорока пяти сплетничающих чернокожих. Но ей было все равно. Около 3:30 утра (после джелатогазма) она прозрела.

В ней что-то открылось. Слишком долго и во многом Ева сдерживала себя. Теперь она хотела понять, кто она, и стать ею, наслаждаться. Радоваться всему! Жить по-настоящему! Она поклялась себе быть честной с собой и со всеми. Больно? Признайся. Влюбилась? Признайся. Жизнь слишком коротка, чтобы быть кем-то, кроме себя.

«Только послушайте меня, – подумала она. – Получила в свое распоряжение мужской член и превращаюсь в диснеевскую принцессу с огромными глазами».

Она не осознавала, что рассмеялась вслух, пока Белинда и Сиси не посмотрели на нее, подняв брови. Они изо всех сил старались поддерживать разговор с последним бойфрендом Белинды из сферы услуг. Она поменяла своего парня из Trader Joe’s на Каина, меднокожего птенчика, которого наняла в TaskRabbit для сборки комода из IKEA.

Каину было двадцать четыре года, он был коренастым, сексуальным и говорил только односложными фразами.

– Итак, – начала Сиси, блистая в приталенном брючном костюме цвета фуксии и белом тедди, – это веселая вечеринка, верно?

– Кайф, – кивнул Каин.

– Каин – классное имя, – сказала Ева. – Оно библейское?

– Факт, – ответил он.

– У тебя есть брат Авель[126]? – Ева хихикнула над собственной шуткой. – Держу пари, ты слышишь это постоянно.

– Точно, – сказал Каин.

– Знаешь, я никогда не встречала ни Каина, ни Авеля, – размышляла Сиси.

– Настоящее имя рэпера The Weeknd – Авель, – сообщила Белинда.

– Твой брат из Weeknd? – спросила Ева у Каина. – Если да, то мне есть что сказать о его прическе.

– Клоунада, – усмехнулся Каин.

Белинда быстро перевела разговор.

– Зайчик, – сказала она, – расскажи им о своем процветающем диджейском бизнесе!

– Все дерьмово, – сказал Каин.

Этим он официально исчерпал терпение хозяйки дома.

– Зайчик, принеси мне еще минералки. – Белинда, как всегда великолепная в белом халтер-топе, цветочной макси-юбке и с длинными косами, похлопала Каина по заднице и отправила его в путь.

– Ой-ой, – сказала Ева, стараясь не хихикать.

– Ну и что, но ты видела, какой красавчик? – прошептала Белинда. – И он всего лишь первый в череде моих жарких летних приключений.

Как по команде, диджей включил трек Трэвиса Скотта Hot Girl Summer. Толпа издала коллективное «Ай-й-й-й!», и бокалы с шампанским взлетели вверх.

Гости вечеринки не были в детстве крутыми ребятами. Они провели отрочество, утопая в книгах по искусству, набрасывая стихи в блокнотах на переменах, придумывая истории. Утопая в художественном мире, многие забывали о том, как взаимодействовать с реальным миром. Они были слишком заняты изучением окружающей жизни, записывали события и впечатления, чтобы позже использовать их в романе, песне, сценарии, картине. Они были наблюдателями, а не участниками.

Став взрослыми, они наверстывали упущенное. Теперь они были группой знаменитых, получивших признание критиков тридцатилетних художников, которые вели себя как десятиклассники. Они сплетничали как сумасшедшие, целовались на домашних вечеринках и принимали по пьяни дурацкие решения. Пример тому: в другом конце комнаты Халил, муж-обличитель с панели Бруклинского музея, всухомятку тискал комнатное растение.

Сиси схватила своего мужа, Кена, за руку. Он разговаривал с известным титаном мира искусства.

– Дорогой! Видишь вон того человека, одетого как Карлтон Бэнкс[127]? Пожалуйста, подойди к нему.

Любезно улыбающийся Кен, который, казалось, спал с открытыми глазами, поцеловал титана в щеку и поспешил прочь.

– Дети же внизу, – проворчала Сиси. – Что не так с Халилом?

Белинда фыркнула.

– Сколько у тебя времени?

– На самом деле не так уж много, потому что я должна обойти гостей, – сказала Сиси. – Итак, пока я здесь, мадам, – она направила свой бокал с мартини в сторону Евы, – я предлагаю вам объяснить причину сияния ваших глаз. Неужели мне нужно устраивать целую вечеринку, чтобы получить объяснение?

Ева прикусила губу и пожала плечами.

– Я не потерплю этого загадочного дерьма, – сказала Белинда. – Хватит изображать Скорпиона с луной в Овне. Что случилось на этой неделе? Ты пропадаешь на несколько дней, а потом появляешься здесь с таким видом, будто тебя сбил членовоз?

– Кого сбил членовоз? – спросила известный книжный инфлюенсер с двумя миллионами подписчиков и огромным ухом для сплетен. Она промелькнула мимо, собираясь взять креветки с подноса.

– Она сказала – самосвал, – находчиво пояснила Сиси. – Музыка такая громкая.

Звезда соцсетей скорчила гримасу, принесла свои извинения и упорхнула.

Ева прижала подруг к себе. Одри была внизу с группой малышей, которые смотрели мультики «Щенячий патруль». Она была в безопасности.

– Я собиралась игнорировать Шейна, – прошептала она. – Но мы провели день вместе. И это было… это было весело. Действительно весело. Он увидел Одри! – Она жестом пригласила Белинду и Сиси придвинуться ближе. – Вчера вечером мы занимались сексом, кажется, во всех комнатах дома Джеймса Болдуина.

Подруги вытаращились на нее.

– Где? – спросила Сиси.

– Отличная работа! – одобрила Белинда. – Я всегда хотела раздеться и натереть себя по всей обители Лэнгстона Хьюза в Гарлеме. Ну, знаешь, чтобы проявить его дары.

– Нет, нет, нет, – сказала Ева. – Шейн на неделю снял квартиру, в которой жил Джеймс Болдуин.

– Это прекрасно, – выдохнула Сиси. – Два успешных автора воссоединяются, занимаются первым взрослым сексом, окруженные духом литературной легенды…

Ева сделала глоток минералки.

– Ну, это был не первый раз. Первый был три дня назад. На художественной инсталляции в центре города.

– Какого черта вы устроили? – сказала Белинда, надувшись и ревнуя. – Это я у нас извращенка!

– Безумие, понимаю, но все получилось так естественно. В детстве мы были слишком маленькие, мы просто не были готовы друг к другу. А теперь готовы.

Сиси излучала удовлетворение. Ева призналась в отношениях с Шейном. На ее вечеринке. Непомерно высокая цена стоила того.

– Так ты действительно думаешь, что сможешь продолжить там, где вы остановились, спустя пятнадцать лет?

Ева не ответила. Потому что она перестала слушать. Вместо этого она сияющими глазами смотрела в сторону входной двери.

Там был Шейн. Невероятно красивый, в темной футболке, темных джинсах и с трехдневной щетиной – и смотрел на Еву так, словно она сияла, как эта чертова луна. Ева улыбнулась еще шире, если это вообще было возможно. А затем, продемонстрировав ухмылку века, Шейн ткнул пальцем себе в щеку, как раз в то место, где у Евы была ямочка, смотревшая на него через всю комнату. Ева подмигнула ему, изобразив пальцами пистолет.

Белинда покатилась со смеху.

– Вы – самые сентиментальные придурки. Я в диком восторге.

– Вы только посмотрите на гостей! – воскликнула Сиси, восхищенная реакцией пирующих на появление среди них Таинственного Автора. Вечеринка только для членов клуба не была бы настоящей вечеринкой без неожиданного гостя. Вложив свой напиток в свободную руку Белинды, Сиси бросилась приветствовать своего знаменитого протеже.

Она была не единственной, кто устремился вперед. Прошло всего несколько минут, и Шейна обступили поклонницы. Перехватывая нежные взгляды, Ева читала на его лице смущение и недовольство. Он оказался в ловушке, принужденный к общению, когда хотел быть только с ней.

Ева желала того же. Еще секунда – и она бросится в его объятия. И все же она стояла на месте, излучая любовь. И постепенно, один за другим, гости вечеринки все поняли.

Новость распространилась быстро.

Подслушано у террасы:

– Ну и ну. Я никогда не видела, чтобы Шейн Холл улыбался, – сказала грудастая мемуаристка.

– Я никогда не видел Шейна Холла, и точка, – заметил эссеист из New Yorker.

– Кому он строит глазки? Еве Мерси?

– Они встречаются, – сказал эссеист. – Я вчера видел фотографии фанатов. Twitter Черной книги.

– Стоп! – воскликнула литературный агент. – Я всегда предполагала, что она – суперженственная лесбиянка. Разве вампиры не лесбиянки?

– Есть в ней что-то от Зои Кравиц[128].

– Зои Кравиц не лесбиянка.

– И Ева Мерси, видимо, тоже. Она смотрит на Шейна, как на шкворчащий фахитос.

Подслушано возле бара:

– Я трахалась с Шейном Холлом на BookExpo America в 2007 году, – прошептала похожая на газель романистка. – Он был таким милым!

– Значит, это был не он, девочка, – сказал ее агент.

Подслушано возле сырного столика:

– Ева чертовски спокойна, – сказал дизайнер кроссовок, который говорил голосом, каким в 90-е годы читали стихи. – Ее влюбленность в опасного типа не вдохновляет мое внутреннее «я».

– Он в полном чертовом порядке, – сказала хореограф театра Элвина Эйли[129] с разноцветным маникюром.

– Назовите мне прекрасного человека, который не несет с собой проблем.

– Верно. Красивые женщины – это нормально, но красивые мужчины – это кошмар.

– Говоря о низменном, – начал дизайнер, – с тех пор, как я стал встречаться с непривлекательными мужчинами, я буквально расцвел.

– Где вы их находите?

– Атлантик Центр в будний вечер. Между DMV, Applebee’s и Home Depot? Там можно найти что-нибудь вкусненькое и на первое, и на десерт.

Подслушано на диване:

– Не могу поверить, что Шейн Холл здесь. Он такой устрашающий, – прошептала, широко раскрыв глаза, начинающая писательница, только что выпустившая дебютный роман «Я пою о детях радуги».

– Мы такие же талантливые, – солгала ее подруга, известный писатель-призрак[130]. – И мы не горячие штучки.

– Говорят, он больше не пьет.

– Не верю. Я была на вечеринке в саду на Франкфуртской книжной ярмарке 2010 года и видела, как этот человек нюхал розовый куст, случайно вдохнул пчелу, ударил себя по носу и вырубился.

– Ты вечно врешь.

– Клянусь. Я еще подумала: как эта развалина написала «Восемь»?

– Так бывает. Посмотрите на Мэрайю[131]. Она не может пройти по сцене без помощи шестнадцати пуэрториканских мужчин-танцоров. Но она – голос целого поколения.

Подслушано возле книжного шкафа:

– Халил, почему ты надел зеленую рубашку и розовые брюки? – спросила его бывшая, язвительная сценаристка. – Ты тушь для ресниц от Maybelline?

– Как ты смеешь? На тебе широкополая соломенная шляпа и кружевная блузка. Ты похожа на Иду Б. Уэллс[132].

– Уважайте мою реальность Великой миграции[133].

– Говорят, что Ева встречается с Шейном, – проворчал Халил. – Ты думаешь, это правда? Почему с ним? Придурок.

– Я бы ему подрочила, – пробормотала она. – Они, должно быть, встречаются – посмотри, как близко стоят! Черт, Ева сияет. Вот это кожа.

– Да, – неохотно согласился Халил. – У нее цвет лица довольного младенца.

– А я слышала, что ее только что сбил самосвал, – прошептала она в ужасе.

* * *

Между тем возле портрета Кехинде Уайли[134], принадлежащего Сиси и Кену.

Шейн, измотанный так, будто пересек Атлантику на веслах, наконец-то стоял перед ней. Они глупо смотрели друг на друга, воздух между ними словно потрескивал.

– Привет, детка, – сказал Шейн.

У Евы свело живот. Она не была готова услышать «детка».

– Привет, – проговорила она.

Засунув руки в карманы, Шейн наклонился к ней и сказал:

– Все говорят о нас.

Ева окинула комнату беглым взглядом.

– Знаю. Это странно? Тебе не все равно?

Он рассеянно постукивал по нижней губе, на его лице мелькнула плутовская улыбка.

– Плевать.

С этими словами Шейн обхватил ее за плечи и поцеловал в висок. Она прильнула к нему и взяла его за руку. Они идеально подходили друг к другу, как два кусочка головоломки.

Вздох Сиси был слышен во всем мире. И вуаля, новые король и королева бала в мире Черной книги были коронованы. Она получила свою награду!

Сиси чуть не разразилась аплодисментами.

* * *

Одри было скучно внизу. Она застряла в большой, холодной от работы кондиционера спальне с восемью детьми – всем меньше шести лет. Они смотрели фильм «Лего» как нечто действительно захватывающее. Как будто это что-то хорошее, как детективный сериал.

Одри не могла общаться с маленькими детьми (даже когда сама была маленькой). Кроме того, случайное изучение демоверсии показало, что все они страдали психическими заболеваниями. Одри уже диагностировала у нескольких детей ОКР, СДВ и расстройство привязанности. Самым худшим был пятилетний Отис. Ходячий ужас. Одетый как маленький рэпер в узкие джинсы и джорданы, он поставил мусорную корзину на комод и постоянно кидал в нее детский баскетбольный мяч. После каждой пары бросков мальчик изображал Milly Rock[135]. А потом выбегал из комнаты.

«Если эти маленькие психи наследуют мир, – подумала Одри, – то будущее принесет нам мало хорошего».

Помощница по хозяйству, Лумузи, заснула в неудобном кресле двадцать минут назад, оставив Одри фактически за старшую в этом детском саду. Грубо. Она пришла на эту вечеринку не для того, чтобы работать бесплатной няней. У нее сложилось впечатление, что она будет настоящим гостем вечеринки! Станет потягивать коктейли на террасе тети Сиси и дяди Кена, беседуя с культурной элитой о политике, искусстве и мировых событиях!

Пентхаус тетушки Сиси был вторым домом Одри. Она не должна была прятаться внизу. До нее доносились запретные отзвуки взрослого веселья и радости, и она никогда не испытывала такого расхождения с реальностью.

Отис бегал по кругу с голой задницей, а Одри задыхалась. Она отказывалась тратить силы и сидеть в восхитительном наряде (вязаное мини-платье Free People) в этом высококлассном детском саду.

«С меня хватит», – подумала Одри и направилась наверх.

Глава 23. Ощущение семьи

– Ева Мерси!

Сиси бросилась к огромному книжному шкафу, возле которого ее дорогая подруга обнималась с неофициальным почетным гостем.

– Вот ты где, – промурлыкала она. – Я хочу тебя кое с кем познакомить.

– Прямо сейчас? Почему так срочно?

Еве не хотелось ни с кем встречаться. Вообще ей не хотелось делать ничего, что не было бы связано с этим мужчиной и его феромонами.

– Общение – это всегда срочно. – Сиси взяла Шейна под руку и холодно на него посмотрела.

– Шейн.

– Сиси.

– Я так зла на тебя.

– Ты всегда на меня злишься. – Он озорно улыбался ей. – Что я сделал на этот раз?

– Я нашла тебя. Дала тебе жизнь. И ни разу ты не намекнул, что был знаком с моей Евой в школе.

Ева едва слышала их разговор. Она искоса поглядывала на официантку с медно-рыжей шевелюрой, которая предлагала поднос с крабовыми пирожными стоящей рядом паре. Официантка смотрела на нее и Шейна. Смутившись, Ева неопределенно махнула ей рукой. Знала ли она эту женщину? Она не помнила.

– …и да, у тебя глаза Себастьяна, – пробормотала Сиси. – Или скорее у него твои глаза. Но с чего бы мне вообще думать, что она писала персонажа с тебя? Это так надуманно. Кроме того, чернокожие мужчины с карими глазами – не такая уж редкость. – Она помолчала. – Вообще-то, я не могу вспомнить ни одного. Но у Реджины Кинг – глаза карие.

Официантка не отходила. Сиси похлопала ее по плечу и громко откашлялась. Немного подпрыгнув, официантка скрылась. Ева прищурилась, пытаясь разглядеть ее лицо.

– Виноват, Сиси, просто не успел.

– Избавь меня от этих причитаний!

– Нет, это правда, – легко и весело рассмеялся он. Сиси никогда не видела его таким… свободным. Что Ева сделала с ним? – Школьные годы – это ад. Зачем об этом говорить?

– Сейчас все намного лучше, – добавила Ева.

– Да, – подтвердил он.

– Да. – Она улыбнулась.

Шейн с громким чмоканьем поцеловал ее в губы. Потому что он мог себе это позволить.

– Ох, – вздохнула Сиси. – Друзья, если это надолго, дайте мне знать, готовиться ли к свадьбе. Мне нужно привести в порядок свои бедра.

– Господи, свадьба? – Ева вздернула подбородок в сторону Шейна. – За тебя разве можно выходить замуж?

– Я немного завидую твоему первому мужу.

– Шейн Холл, вы просите меня стать вашей бывшей женой?

– Это будет честью для меня.

– Мне не хочется прерывать ваш флирт, – сказала Сиси, – но, Ева, ты должна познакомиться с Дженной. Шейн, я украду ее на секунду.

– А это обязательно? – Он помрачнел. – Я слишком неуклюж в общении, чтобы быть предоставленным самому себе. Что мне делать?

«Без выпивки, – подумал он. – Что я буду делать на вечеринке без выпивки?»

– Ты справишься, – заверила его Ева. – Просто стой с задумчивым и загадочным видом.

– Или расскажи какую-нибудь историю из личной жизни, – предложила Сиси.

Шейн пожевал нижнюю губу.

– Как в тот раз, когда я видел, как мертвый чувак ожил? Я возил катафалк на похоронах, и однажды этот труп сел прямо. Пробил крышку гроба. Черт, я орал до хрипоты. Потом мне сказали, что у него было особое заболевание позвоночника, из-за которого тот произвольно сгибался. Гробовщик забыл привязать его к деревяшке. Ну, знаете, чтобы держать позвоночник прямым.

Ева и Сиси потрясенно смотрели на Шейна.

– Ни с кем не разговаривай, – посоветовала Ева. – Просто притворись, что тебе звонят. Сиси утащила ее. И Шейн остался один.

* * *

Одри же в противоположном конце зала была в восторге от побега. Она подошла к бару и уверенно попросила спрайт с гренадином. Это звучало более изысканно, чем заказ Ширли Темпл.

Она осмотрелась. Пока ей удавалось не попадаться на глаза маме, тете Сиси и тете Белинде, которые отправили бы ее обратно в детскую, она была уверена, что все будет в порядке. Как только она шагнула в толпу, зазвучала не самая ее любимая версия песни Халида Talk, и ей неудержимо захотелось танцевать. Но надо было казаться взрослой. Ее свернутые в булочки косички не прибавляли ей лет, но она как-нибудь отыграет эту роль.

Пробираясь сквозь толпу, Одри с энтузиазмом подслушивала («Недооцененное занятие», – думала она).

Эта вечеринка ничем не отличалась от бар- и бат-мицв, которые она посещала весь год. Наблюдая за толпой, она выделяла крутых девчонок, позеров, ищущих парней, красавчиков, новичков. Ей было интересно, какой образ у ее мамы. И ей было интересно, где ее мама.

Позади Одри уловила обрывки разговора.

– Фу, почему я позволяю ему так себя захватить? – завопил высокий голос.

– Потому что ты Рак, дорогая сестренка. Ты чувствительный даритель. Но тебе нужно использовать свое сияние. Активировать свое божественное. И помнить обо всем, что ты даешь. – Наступила многозначительная пауза. – А теперь извини, мне пора домой, покормить котят, которых зовут Рост и Метаморфоза.

Даже не оборачиваясь, Одри знала, что это тетя Белинда. Потупившись, она прошла вдоль стены и оказалась у раздвижных дверей, выходящих на террасу. Это было любимое место Одри. Современная тропическая обстановка – белая мебель, изящный камин, пышная зелень – напоминала задний двор аргентинской виллы. Когда Одри была маленькой, она часами просиживала на террасе в махровом халате Сиси. Она притворялась мировой поп-звездой, отдыхающей в шикарном отеле после изнурительного турне. Это была очень увлекательная игра. Она потягивала невидимый мятный чай, чтобы успокоить измученные голосовые связки. Обнималась со своей невидимой собакой Тианой. И неоднократно спрашивала свою невидимую помощницу, Вирсавию, забрала ли та вещи из химчистки и записала ли ее на коррекцию бровей. Теперь, вспоминая об этом, Одри думала, что, должно быть, была малышкой не промах.

Утопая в воспоминаниях о детстве, Одри свернула за угол и увидела массивную композицию из белых лилий. От испуга она слегка вскрикнула. Потому что на самом деле она была не одна. Там был Шейн, развалившийся в белом мягком шезлонге.

– Здравствуйте, мистер Холл! – Затем она увидела телефон, прижатый к его уху. – О! Извините.

– Нет, нет, я притворяюсь, что звоню, – смущенно признался он и усмехнулся. Сияя, он встал и обнял ее одной рукой.

– А зачем?

– Такой я – антисоциальная личность, – извиняющимся тоном сообщил он.

– А. Тогда мне лучше уйти? – Прежде чем он успел ответить, она опустилась на шезлонг, подогнув ногу.

– Нет, оставайся! – Шейн сунул телефон в карман. В этот момент он зажужжал. Шейн проигнорировал звонок. – Мне нравится с тобой разговаривать.

– О чем будем разговаривать?

– Не знаю. Я не умею вести светские беседы с нормальными людьми. Меня тянет на странности. Завести бы разговор о дико беспочвенных теориях заговора. Или о лиминальных пространствах. О дермоидах.

– Это плечевые мышцы?

– Нет, то дельтоиды, – сказал Шейн, отхлебывая минералку. – Дермоид – это медицинское явление. Иногда эмбрион съедает своего близнеца в первом триместре. После рождения у него вырастают дермоиды, или кусочки другого ребенка, в самых непредсказуемых местах. Ногти, брови. Зубы.

Одри в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Представь себе, что ты всю жизнь живешь с мигающим глазным яблоком в печени, – сказал он, обрадовавшись интересу аудитории.

– У вас есть дермоид, мистер Холл?

– Нет, – грустно ответил он.

– В ситуациях, когда общения не избежать, мне не хочется быть странной. Меня тянет на глубокие рассуждения. Например, привет, я Одри, и я хотела бы поразмышлять о религии, запрете на трансвоенных, бездомных, коленопреклонении во время гимна…

Шейн был потрясен.

– Хорошо. Давай об этом поговорим.

– Да! – Она ударила кулаком по воздуху. – О религии?

– Религия. Хм. Думаю, это как огонь. В хороших руках огонь может принести пользу, например согреть. Разжечь костер. В плохих руках он сжигает ведьму на костре. Линчевать чернокожих. – Он пожал плечами. – Когда огонь используется во благо, религия – это круто.

– Хорошо сказано. Запретить трансов?

– Варварство.

– Бездомные?

– Испытал на себе. Не знаю, как это исправить.

– Справедливо. Признаете ли вы национальный гимн?

– В качестве чего, маркетинговой аферы? – Шейн покачал головой. – Майлз Дэвис[136] говорил, что есть две категории мышления: правда и белая чушь. Национальный гимн – это белое дерьмо.

– Ну и ну, хорошо. Ретвит. Экзамен сдан.

Телефон Шейна зажужжал в кармане в пятый раз. Извинившись перед Одри, он проверил пропущенные. Это был Тай, звонивший ему до упора, – что было чересчур, учитывая, что они разговаривали утром (это был изнурительный спор о гипотетической рэп-карьере Тая).

– Я тебе перезвоню, – написал Шейн.

– Мистер Холл, в чем источник вашей социальной тревоги? На этой вечеринке полно писателей. Это люди вашего круга.

– Ты так думаешь? Дело вот в чем. Они все меня знают, но я их не знаю. Или я их встречал, но не помню. Давным-давно я… – Шейн замолчал, понимая, что не может сказать Одри, как провел большую часть последних пятнадцати лет – в пьяном забытье. – С памятью у меня не все ладно. Поэтому я никогда не знаю, с кем уже встречался. Это дезориентирует.

– Очаровательно. Приведите пример.

Шейн задумался, прищурившись и поглаживая подбородок.

– Там есть чувак по имени Халил, который меня ненавидит. Без понятия почему.

– Даже не представляете?

– Честно говоря, я не могу вообразить, что когда-нибудь придется разговаривать с этим парнем. Он – человеческий эквивалент спама в электронной почте, – сказал он с отвращением. – Но я, наверное, что-то ему сделал. Кто знает? Раньше я был засранцем.

– Послушайте, я каждый день преодолеваю бурные воды Чеширской подготовительной школы, – сказала Одри. – Общение среди взрослых не может быть сложнее, чем в седьмом классе. Завести друзей несложно. Просто будьте активным слушателем. Если слушать достаточно внимательно, сможете понять, что человеку от вас нужно. И если дать ему то, что ему нужно, получите друга на всю жизнь.

Шейн не мог не усмехнуться над словами этой маленькой мудрой женщины.

– Ты ужасающе проницательна.

– Я знаю. – Одри усмехнулась, и ее ямочка заиграла на щеке, как у Евы. Со снисходительным вздохом она откинулась на подушки, устремив взгляд на заросший зеленью задний двор за террасой. – Это тяжело, если честно.

– Ты всех нас раскусила, да? Как будто ты готова поддерживать эмоционально всех приятелей на свете.

– Отличный слоган для психиатра.

– А есть ли у тебя приятель, который окажет эмоциональную поддержку тебе? Являются ли твои друзья такими же хорошими слушателями, как и ты?

Одри подумала о Парсли и чуть не расхохоталась.

– Нет. Я люблю своих подруг – не поймите меня неправильно. Но средняя школа – это так трагично. Общение по видеосвязи с мальчиками на ночевках, вейпинг на Балу губернаторов – это… глупо. Мои друзья глупые. Но я не глупая. Я уверена, что уже взрослая.

– Взрослая жизнь – это ложь, Одри. Мы все просто дети высокого роста.

– О, я в курсе. Я очень хочу сделать все правильно. Лучше, чем вы все.

Он посмотрел на Одри, невысокую девушку, оглядел ее с ног до головы и кивнул.

– Знаешь что? Я верю, что так и будет.

Шейн поднял свой стакан с минералкой, и Одри чокнулась с ним своим коктейлем Ширли Темпл. Они посидели еще минуту, наслаждаясь ароматным воздухом и мирным видом на задний двор с балкона Сиси. Если бы не два небольших, переплетенных между собой дерева магнолии, растущих на заднем дворе Сиси в бруклинских джунглях и дотянувшихся до самой террасы, можно было бы увидеть линию панорамы Манхэттена.

– Мама – моя эмоциональная поддержка, – призналась Одри. – Она – самое главное в моей жизни.

Шейн мягко улыбнулся.

– Родственные души.

Внезапно Одри повернулась всем телом, чтобы встретиться взглядом с Шейном.

– Вы с моей мамой не просто друзья, мистер Холл.

– Что? Но мы же…

– Пожалуйста, я не ребенок.

– Но ты же ребенок.

– Только с точки зрения прожитого времени. – Одри оскорбленно сложила руки на груди. – Вы ее не обидите?

– Не обижу!

Одри заглянула за угол, в направлении раздвижных дверей.

Шейн проследил за ее взглядом. Евы не было видно, значит, все чисто.

– Будьте с ней поласковее, – быстро и тихо сказала Одри. – Мама многое держит в себе, но я читаю ее мысли. Я знаю, что ей было страшно и одиноко. Она тяжело больна, но вы, наверное, сами знаете. Это барометрическое давление. Когда идет дождь или снег, или становится очень жарко или холодно слишком быстро, ей больно. Но алкоголь, стресс, громкие звуки и странные запахи тоже вызывают боль. Вы должны изучить ее триггеры. И, пожалуйста, будьте с ней терпеливы. Иногда ей приходится подолгу лежать. Вам может быть скучно, одиноко или даже тоскливо, но она не может не болеть. – Одри положила руку на плечо Шейна. – Мама чувствует вину за то, какая она есть. Сделайте так, чтобы она почувствовала себя счастливой.

Шейн кивнул, но промолчал. Слова рвались из него.

– Она не может накрасить губы, потому что ее руки сильно дрожат от боли, – рассказывала Одри. – Но она накрасила их сегодня. Для вас.

– Я все понял, – у Шейна получилось выговорить несколько слов, едва не скатившись в прерывистое кваканье. – Я понял.

– Вы плачете, мистер Холл?

– Нет, – сказал он, зажмурив глаза. Он не пролил ни слезинки с того утра в Вашингтоне тысячу июней назад. Он думал, что забыл, как это делается. – Нет, я не плачу. Я, к чертям, рыдаю.

– Ух, это я так влияю на людей. Но плакать – это нормально, – сказала она, протягивая ему коктейльную салфетку. – Дестигматизация мужской уязвимости – это первый шаг к восстановлению абсолютной разрухи, в которой натуралы оставили мир.

– Ужасно неуместно. Мне жаль. – С сильным выдохом Шейн провел рукой по лицу. Господи, эта девочка просто ниндзя общения. – Не волнуйся, я буду очень хорошо с ней обращаться.

– Пообещайте.

Теоретически он знал, что давать обещания детям – опасное занятие. Если не выполнишь обещание, разрушишь их систему безопасности. Но он все равно сделал это, потому что знал, что сдержит слово. Какой смысл в изнурительной работе по сохранению трезвости, если он не станет надежным? Шейн был суррогатным отцом/дядей/наставником для десятков ничейных детей, и он поклялся им всем, что будет на расстоянии звонка по видео, эсэмэс или даже во время полета. Что он и делал.

Это было нелегко. Постоянно дежурить по команде правонарушителей всей страны было чертовски напряженно. И отнимало много времени. Тай звонил ему каждый раз, когда набирал высокий балл в Roblox. Шейн понятия не имел, что такое Roblox, но если это позволяло Таю не попасть в комнату наказаний, то это было здорово. Шейн нес за него ответственность. Он дал клятву и поставил на карту все.

– Я обещаю, – решительно произнес он. – Хочешь правду? Я долго ждал, чтобы сделать твою маму счастливой. Пятнадцать лет показались мне тридцатью.

– Ну, вот глупо, почему вы не нашли ее раньше?

– Боялся.

– А сейчас?

– Все еще боюсь. Просто теперь мне все равно.

– У вас было много подружек?

– Несколько было, да. Но ни одной как твоя мама, – сказал он. – Оказывается, для меня это огромная проблема.

– Мистер Холл, я направляю вам официальное приглашение, – торжественно объявила Одри голосом, удивительно похожим на голос Сиси. – Завтра я сажусь на самолет в Папафорнию.

Он непонимающе смотрел на нее.

– Я лечу к отцу. В Калифорнию. В этот день мы с мамой всегда ходим на поздний завтрак в «Ладурэ». Хотите с нами? Это важное событие. Придется принарядиться.

Шейн слегка отпрянул в удивлении.

– Да? Но это же нечто особенное только для тебя и твоей мамы.

– Так и есть. Но теперь и для вас.

– Ты думаешь, я особенный? – Лицо Шейна стало горячим, по нему разлилось покалывающее тепло. Руки дрожали. Что, черт возьми, происходит?

«Это и есть то ощущение семьи», – подумал он. Полное принятие, принадлежность к людям. Связь, которая затмевает все. Шейн не испытывал этого с тех пор, как лишился приемных родителей, – так долго, что решил, что не заслуживает этого.

Поэтому и не ожидал, что когда-нибудь почувствует это снова.

– Да, ты особенный. Можешь меня процитировать. – Одри погрозила ему кулаком. – И кстати, никакой ты не антисоциальный. Ты нормально разговаривал со мной.

– Я сказал, что не могу разговаривать с нормальными людьми. Ты не нормальная.

– Команда ненормальных, – хихикнула она.

Шейн вспомнил, как однажды он сказал это Еве.

«Ты не нормальная».

Сейчас, как и тогда, это было сказано и воспринято как комплимент. Мать и дочь отражали друг друга самым поразительным образом.

* * *

В ста девяноста пяти милях, в Провиденсе, штат Род-Айленд, тринадцатилетний Тай Бойл был напуган. Он был большим парнем, поэтому это чувство ему, как правило, испытывать не приходилось. Но сейчас оно захватило его, и единственный человек, которому он мог бы признаться в этом, не отвечал на его звонки. Может быть, он не игнорировал его намеренно. Мистер Холл не стал бы этого делать. Может быть, он просто был занят.

Тай стоял возле старого, заброшенного дома в Элм-Вуд. Несмотря на то что мистер Холл запретил ему это делать, он согласился встретиться с парнем своей сестры Принцес, известным как Другой Майк, он же О-Майк, в арендованной им студии звукозаписи. Это не было похоже на студию. Это было похоже на дом с привидениями на улице Нейболта из фильма «Оно».

Для обычно шумного района, особенно в начале лета, в этом квартале было жутко тихо. Почему на улице никого не было? Тай взглянул на экран телефона. Было 14:30, а О-Майк должен был встретиться с ним в 14:00. Тай собрал 200 долларов на аренду помещения, и О-Майк собирался дать ему записать трек. Мистер Холл не дал ему денег, поэтому ему их одолжила новая подружка. Она работала после школы кассиром в магазине Old Navy и могла вернуть деньги за неделю.

Тай писал стихи два дня подряд и чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы прочесть их девушке. Они ей понравились. Он ей нравился.

Тай прислонился к грязному крыльцу и засунул руку глубоко в карман джинсов, где лежала свернутая тетрадь. Он провел пальцами по обложке, чтобы успокоить нервы.

Мистер Холл сказал, что это плохая идея. Он напомнил Таю, что Принцес была и наркоманкой, и лгуньей – и О-Майк, вероятно, тоже. Но Тай не был идиотом. На случай, если О-Майк попытается его обмануть, Тай взял с собой кольт 38-го калибра. Он лежал в другом кармане джинсов.

О-Майк не появлялся до трех часов. Но он вышел через парадную дверь.

За ним вылетело клубящееся облако дыма.

– Где ты был? – О-Майк был очень маленького роста, очень худым. Он был лет на десять старше Тая, но выглядел на все сорок. На жесткие сорок. Черные губы, пепельные костяшки пальцев, налитые кровью глаза и джинсы с дырами повсюду.

– Я был здесь, – сказал Тай. – Ждал тебя.

– Ниггер, я и сам был здесь все это время. – О-Майк разразился диким гоготом. Затем он посмотрел через плечо в дом. Таю показалось, что он услышал из темноты внутри голос.

«Наверное, это его продюсер», – подумал Тай.

О-Майк почесал под мышкой и указал на Тая.

– Принес бумажки?

– Да, принес. – Тай переминался с ноги на ногу. Деньги были засунуты в карман с записной книжкой. Но это казалось неправильным. Вид у О-Майка был встревоженный и отчаянный.

Тай не давал себе расслабиться. Рэп вытащит его из Провиденса. Рэп – это хороший план. Надо сосредоточиться.

– Где студия? – спросил Тай.

– Давай бумажки, – сказал О-Майк и фыркнул, – и я покажу дорогу.

– Принцес там?

– Нет.

Он подошел к Таю. От него пахло травой, сигаретами и чем-то кислым.

Это казалось неправильным. И он был один. На мгновение, затаив дыхание, Тай решил было сбежать. С О-Майком был какой-то чувак. По крайней мере один, а может, и больше, в доме.

Сунув руку в карман, Тай нажал на телефоне номер экстренной связи.

«Мистер Холл, – отчаянно подумал он. – Ответьте».

Глава 24. Сказочная история

На вечеринке у Сиси, в относительно тихом месте у рояля дедушки Кена, Ева знакомилась с новыми людьми.

– Я так рада, что вы встретились, – восхищалась Сиси, сцепив руки под подбородком. – Дженна Джонс, познакомьтесь с Евой Мерси, уважаемым автором книги «Проклятые». Ева Мерси, это Дженна Джонс, редактор отдела моды и ведущая «Идеального поиска».

Ева собралась обменяться с Дженной рукопожатием, но ошеломляющая девушка с алыми губами воскликнула: «Обнимемся!» – и прижала ее к своей груди. От нее фантастически пахло дорогими духами и кокосовым маслом.

Одетая в макси-платье с длинными рукавами и узорами пейсли, с вырезом спереди, доходящим до пупка (винтажный Dior), и с бисерными серьгами до плеч (уличный рынок в Найроби), Дженна излучала сильнейшую энергию эксцентричной моды.

– О! Я смотрела ваш веб-сериал! – Ева восхищенно ахнула. – Тот, где гости создают модную вещь своей мечты, а вы сотрудничаете с ритейлерами, чтобы продать ее?

– Моя работа, – очаровательно произнесла собеседница. – Простите, могу я спросить, откуда у вас это кольцо с камеей? Я пялилась на него с другого конца комнаты. Такая роскошь. – Ева подняла руку, и все три женщины посмотрели на ее овальное, тронутое ржавчиной, поцарапанное, но невероятное кольцо.

– Это старое винтажное кольцо моей мамы. Такое ощущение, что оно было создано для меня.

– Это винтаж, никаких сомнений. – Дженна повернула руку Евы влево-вправо. – Судя по корпусу, кольцу более ста лет. Готова поспорить, что с ним связана сказочная история.

Сиси взяла бокал вина с подноса официанта, и в ее мозгу, подобно часовым механизмам, завертелись колесики.

– Ева, как продвигается работа над фильмом? – спросила она. – Если ты еще не наняла стилиста по гардеробу, вам двоим стоит над этим подумать.

Ева и Дженна с обожанием смотрели друг на друга. Сиси воспарила от счастья.

Точки соединены. Связь установлена.

– Что за фильм? – спросил молодой симпатичный парень, который материализовался рядом с Дженной. Он был так похож на Майкла Б. Джордана[137], что это было преступление.

Он протянул Еве руку.

– Я муж Дженны, Эрик.

– Ева, расскажи ему о своем фильме! – хитро подмигнула Сиси, хотя ей хотелось расхохотаться в голос, потирая руки. – Эрик – режиссер, номинированный на «Золотой глобус» и любимец фестиваля «Сандэнс». Я слышала, что ты подыскиваешь нового режиссера?

У Евы отвисла челюсть.

– Бросай Дэни Акосту, – шепнула ей на ухо Сиси. – Вот твой шанс.

На этом ее работа была закончена. Сиси поспешила проследить за тем, чтобы на кухне поскорее разделались с закусками. Было пять часов вечера, и все только и делали, что выпивали. Если она не вышвырнет этих негров из своего дома в ближайшее время, они все здесь к чертям заблюют.

И Дженна, и Эрик выжидающе смотрели на Еву.

– Мой фильм! Хорошо. – Она взволнованно откашлялась. – Ну, я написала серию о ведьме и вампире. Продюсер, Сидни Грейс, купила права на фильм. И она, Сидни, фантастическая. Но наш режиссер хочет сделать персонажей белыми, чтобы попасть в мейнстрим. Это убийственно для книги. Но это шоу-бизнес. – Ева помахала руками, будто в танце, пытаясь превратить свою неудачу в маленькую шутку.

– Ужасно! – воскликнула Дженна.

Эрик решительно покачал головой.

– Не-а. Не-а. Неприемлемо.

– Ты написала сценарий?

– Да, почти год назад.

– Хорошо. Это дает тебе больше власти, чем ты думаешь. – Эрик достал телефон и начал прокручивать контакты. – Мы с Сидни давно знакомы. Я ей сейчас черкну пару слов.

– Подожди, почему?

– Потому что я поставлю твой блокбастер, зайка, – сказал он с солнечной ухмылкой. – У меня перерыв между проектами. Домашний муж – это не по мне; хочу вернуться к работе.

– Наш сын – прямая и явная угроза, – пояснила Дженна.

– А я обожаю фантастику, – сказал Эрик. – Давайте сделаем отличный фильм. Давайте снимем фантастическое дерьмо для чернокожих и силами чернокожих.

– Давайте. Сделаем. Это. – Ева хлопала на каждом слове, разгораясь творческим азартом.

В этот момент Дженна схватила Эрика за руку и указала через всю комнату.

– Дорогой, у меня галлюцинации или я только что видела, как Отис бегал здесь наверху? Разве дети не внизу?

– С ними няня, – сказала Ева, стараясь говорить уверенно. – Моя дочь тоже помогает. Ей двенадцать, и она очень ответственная.

– Вот черт, – сказал Эрик. – Нет, это он. Залез в сумочку какой-то женщины. Мне пора бежать, поговорим позже…

И он поспешил прочь.

Дженна прикрыла глаза рукой в материнском изнеможении.

– Я знала, что, если взять с собой Отиса, это хорошим не закончится. Мой сын шарит по карманам у лауреата Тони.

«Вообще-то, – подумала Ева, поправляя очки, – сейчас он снял перед ней штаны и показывает голый зад».

– Говоришь, твоей дочери двенадцать? Это она на террасе с… Подожди, это Шейн Холл? Автор «Восьмерки»?

Ева встала на цыпочки и через толпу заметила Одри и Шейна, прислонившихся спиной к перилам. Они стояли возле гостей и явно были увлечены разговором. Одри что-то шепнула, и Шейн разразился хохотом, тряся плечами и морщась от смеха.

И в третий раз за неделю Ева сказала:

– Господи, Одри.

* * *

– Так-так-так, – сказала Ева, потрепав Одри и Шейна по плечам.

Они оба повернулись с одинаково виноватым выражением на лицах.

– Привет! – сказал Шейн.

– Привет! – сказала Одри.

– Одри, что ты здесь делаешь? Ты должна быть внизу, присматривать за детьми. А сейчас здесь маленький мальчик бегает с голой попой. Это вечеринка для взрослых. Тебя же попросили!

– Да, это Отис, – сказал Шейн. – Одри рассказывала мне о нем. Какой ужас.

Одри улыбнулась маме, сияя брекетами.

Ева хотела рассердиться. Но ей было приятно видеть, как Шейн и Одри сближаются. И без нее, как ни странно. О чем они могли говорить?

Может быть, лучше бы ей и не знать.

– Мам, знаешь что? Я пригласила Шейна на наш поздний завтрак. Завтра.

А вот об этом она никогда бы не догадалась. Их ежегодное паломничество в «Ладурэ» было священным ритуалом. Ева нашла время, чтобы аккуратно заплести волосы Одри в величественную косу. И заранее нанесла искусственный загар Fenty!

Это было нарушение традиций.

Ни один друг никогда не присутствовал на этом позднем завтраке. Ни женщина. Ни мужчина. Одри весь год с нетерпением ждала этого роскошного момента с мамой наедине. Ева никогда не думала, что доживет до того дня, когда Одри пригласит присоединиться к ним кого угодно – особенно парня, которого она знала всего пару дней. Парня, которого сама же подвергла жестокому перекрестному допросу на своей кухне.

– Ты не против, дорогой? – нерешительно спросила Ева.

– Я хочу, чтобы он пришел, – сказала Одри с загадочным блеском в глазах. – И я знаю, что ты этого тоже хочешь.

Ева никогда не думала о том, каково это будет, пригласить его в свой мир по-настоящему. Как сложить их жизни. Но да. Да, она хотела, чтобы он был рядом. Во власти внезапно нахлынувшей волной застенчивости она поймала взгляд Шейна, прикусила губу и посмотрела на свои ноги. Шейн судорожно щелкал костяшками пальцев, сжимая губы.

Одри наблюдала за их неловким танцем с некоторым раздражением. Если бы она не знала, что у них что-то вроде, ну, что-то вроде того, она бы решила, что они сошли с ума.

– Шейн?

– Ева?

– Ты действительно хочешь прийти? Ты не обязан соглашаться. – Ева давала ему возможность отказаться. Может быть, это было слишком быстро. На первый взгляд это был просто поздний завтрак, но на самом деле все было сложнее. Это было обязательство. И она не хотела давить на него, заставляя играть роль, к которой он не был готов.

С годами Ева приучила себя не ждать ничего ни от кого, особенно от мужчин. Даже не просить и не желать. Но это? Этого она хотела.

«Не просто хочу, – подумала она. – Мне это нужно».

– Ты можешь отказаться, – сказала она.

– Ты серьезно? Не представляю, как вам можно отказать.

– Правда?

Лицо Шейна расплылось в неотразимой солнечной улыбке.

– «Ладурэ», я приглашаю.

И Ева выглядела такой воодушевленной, что Одри сделала то, что должен делать каждый ребенок поколения Z во время памятных моментов. Она сделала снимок. (В портретном режиме.) Без предупреждения она прижала их обоих друг к другу так, что они оказались бок о бок. Потом отступила и нацелила камеру своего телефона.

– Это большое дело – вот так воссоединиться. У твоего школьного класса есть группа на Facebook? Ты должен выложить эту фотографию.

– Нет! – одновременно закричали Ева и Шейн.

– Подождите, деревья позади вас отбрасывают странную тень. Их ветви спутаны. – Одри жестом попросила их отойти вправо.

Они так и сделали. А потом Шейн положил руку на плечи Евы, она обхватила его за талию, и они поцеловались.

– Знаешь, о чем я читала? – спросила Ева сквозь наклеенную улыбку. – Дерево растит свои ветви до тех пор, пока не коснется верхушек ближайшего дерева. И они связываются навсегда. Потому что, если они действительно близки, их корни растут вместе. Они настолько переплетены под землей, что, независимо от того, что происходит под ней, они остаются навсегда связанными.

Шейн прижал ее крепче. И, выдыхая, спросил:

– Как ты думаешь, наши корни связаны?

– Более чем, – ответила она.

Одри, наблюдавшая за их объятиями, скривилась.

– Мерзость. Простите. Нет, все нормально. Я привыкну – это нормально.

Шейн чувствовал себя одновременно приземленным и легким как воздух.

Вот что значит «быть семьей».

В глубине кармана его телефон продолжал звонить, но он не обращал на него внимания. Он был слишком счастлив, чтобы отвлекаться.

Воскресенье

Глава 25. ДНК – это не шутка

Ресторан «Ладурэ» в Западном Бродвее был филиалом в Сохо одного из старейших парижских кафе для претенциозной публики. И это было незабываемое зрелище. Известный своими пирожными и макарунами, ресторан представлял собой отделанную шелком череду очаровательных салонов, каждый из которых был более уютным, чем предыдущий. Ева и Одри всегда заказывали столик в занавешенном шторами салоне «Помпадур» – просторной, светлой гостиной с роскошными банкетками и мерцающими золотыми люстрами, свисающими с небесно-голубого потолка.

Они словно переносились в Версаль. А в своих тщательно подобранных ансамблях они выглядели как парижские принцессы. Принцессы в стиле томбой[138]. Одри заплела высокую косу-корону и надела сарафан цвета ноготков (с ботинками Dr. Martens). А Ева чувствовала себя невероятно романтично в черном крепдешиновом платье с открытой спиной (и в кедах Comme des Garсons).

Было что-то декадентское в том, чтобы наедаться тарталетками и беконом, разрядившись в пух и прах. Их поздний завтрак всегда превращался в важное мероприятие. Но сегодня присутствие особо приглашенной звезды придало этому дню таинственный блеск.

Ева чувствовала такую легкость и головокружение, что была готова воспарить. Из-за Шейна, конечно, но также благодаря обезболивающему уколу, который она сделала себе в то утро. Всю ночь шел дождь, и она задыхалась от мучительной боли. Боль не сочеталась с ее платьем. Хвала жевательным резинкам и наполненным шприцам.

Ева и Одри пришли немного раньше назначенного. Шейн пока не появлялся, и это было прекрасно. Одри аккуратно написала своим каллиграфическим почерком изящные маленькие пригласительные карточки и меню для каждого из гостей. Это был сюрприз, идеальный штрих к тому, что должно было стать идеальным поздним завтраком.

Они болтали, ожидая Шейна.

– …и Офелия все время умоляет меня поехать с ней в лагерь с ночевкой, но я не хочу. Зачем вообще ездить в лагерь? В принципе, я не верю, что можно спать на улице.

– Знаешь, я тоже этого не понимаю. – Ева ненавидела походы и подозревала, что Одри переняла эту фразу от нее. На секунду ее охватило смутное чувство вины за то, что она отбила у своего ребенка желание новых впечатлений.

«К черту», – подумала она.

– Кемпинг – это высокомерное притворство, – сказала Ева. – Лес полон диких животных, которые живут счастливой, мирной жизнью. Как мы смеем считать, что нам рады в их доме? Это все равно как если бы медведь вломился в нашу квартиру со словами: «Поживу-ка я у вас недельку».

– Офелия сказала, что я веду себя буржуазно, – заявила Одри, просматривая роскошно оформленное меню. – Может быть, мне заказать картофель с трюфелями?

– Буржуазно? Родители Офелии – мультимиллионеры! – Ева откусила пирожное «Мадлен». – Богатые бруклинцы всегда хотят, чтобы вы думали, что они сражаются за существование. Семья Офелии ездит на «форде фокус» 2001 года.

– В свой особняк в Бриджхэмптоне?! Я знаю, какая ирония! – Одри хихикнула. Она обожала сплетничать с мамой о взрослых.

– И да, возьми картофель с трюфелями, – объявила Ева в припадке наивысшего декадентства. – Ты заслужила это, раз уж заняла первое место на конкурсе изобразительных искусств.

Ева очень гордилась своим ребенком. Из всех работ, представленных старшеклассниками с седьмого по двенадцатый класс, портрет Лизетт, выполненный Одри, победил в номинации «Главный приз года». Это означало, что на следующий учебный год она получила место стажера в Бруклинском музее.

– Тебе действительно понравилось? – Одри выглядела неожиданно застенчивой.

– Это было потрясающе, моя детка, – сказала Ева с мягкой улыбкой. – Нам с тобой пришлось нелегко в последние дни. Но ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, правда? Я всегда буду гордиться тобой. Ты моя самая лучшая девочка.

– Мамочка! Я не могу расчувствоваться на голодный желудок. – Одри спрятала лицо за льняной салфеткой. – Но я тоже тебя люблю. Итак, что ты заказываешь?

– Для начала крабовые пирожки. Когда придет Шейн, мы возьмем основное блюдо.

«Вообще-то, крабовые пирожки сегодня некстати, – подумала она. – Я должна влезть в кожаное мини-платье, если собираюсь на церемонию наград Littles». Церемония награждения будет вечером, в девять, и платье не потерпит лишних килограммов.

Ева никогда бы не сказала этого вслух при Одри. Плохо для будущей самооценки. Подув на свой лавандово-сиреневый чай, Ева снова просмотрела меню.

И тут она услышала, как зазвенел колокольчик над входной дверью. Шейн!

Она так быстро вскинула голову, что ее очки подскочили ко лбу. Это был не он, а пара пожилых туристов.

Какая нелепость. Ей нужно было успокоиться, а она вспотела. И Ева посмотрела на отражение своей прически в ложке (она уложила локоны на макушке прелестным узлом). Это было смешно. Шейн видел в последние дни ее в самом разном состоянии и даже раздетой. Почему же она вела себя как нервная дева перед первым свиданием?

Ей нужно было остыть. И она это сделает, когда увидит Шейна. Было всего пять минут одиннадцатого; он скоро придет.

Тем временем Одри листала свой телефон, просматривая сплетни в Instagram.

– Мама, если бы ты могла встречаться с любым мужчиной в Голливуде, кого бы ты выбрала?

– Из сегодняшнего дня или из прошлых эпох? – Ева взяла еще одно пирожное из корзиночки и откусила.

– Из современников, – ответила Одри.

– Хм. Лакит Стэнфилд[139]. А если честно, я бы взяла любого из Хемсвортов[140].

С порывом теплого воздуха входная дверь снова распахнулась. Ева выжидательно подняла голову. Это был не Шейн. Модель с собачкой. И ее сердце сжалось, совсем чуть-чуть.

– А ты? – Ева бесстрастно посмотрела на часы на экране телефона – 10:13.

– Ник Джонас[141], – поделилась мечтой Одри. – Но его уже забрали.

– И он маленького роста. Как бы он до тебя добрался?

Долговязая, сильно надушенная официантка подошла к ним, чтобы принять заказ на закуски. Не удержавшись, Ева проверила сообщения. Но от Шейна не было никаких вестей. Очень странно. Последние три дня они почти постоянно переписывались. Но сегодня – ничего.

Она все равно отправила ему сообщение.

ЕВА: Мы держим для тебя место. Именно держим! Ждем не дождемся встречи.

К 10:40 она все еще не получила от него никаких известий. И она не могла представить, по какой причине. Забыть он не мог – ведь он пообещал Одри. И ей. Потирая висок, она мысленно напомнила себе, что нужно регулировать дыхание. Все будет хорошо. Он придет.

– Я сейчас вернусь, дорогая, – сказала она Одри, поднимаясь. – Сбегаю в дамскую комнату.

Едва скрывшись из поля зрения дочери, она быстрым шагом направилась к столику хозяйки.

– Здравствуйте, вы получили сообщение от Шейна Холла? – спросила она у хозяйки, красивой, как эльфийка, со стрижкой пикси и в брючках-капри с завышенной талией. – У нас с ним назначена встреча. Мы заказали столик на десять. Он пришел слишком рано? Может, он перепутал время?

Пикси вытащила исписанную карандашом бухгалтерскую книгу и просмотрела последнюю страницу, строка за строкой.

– Нет, сегодня утром у нас не было Шейна Холла.

– О, – сказала она, чувствуя, как леденеет сердце.

– Позвоните ему. Так часто бывает. Знаете, у нас три заведения на Манхэттене. Одно на Мэдисон и одно на Пятьдесят девятой. Может, он перепутал адрес?

Ева едва не ударилась лбом о стену. Она чувствовала себя такой глупой. Конечно, вот именно! Ничего удивительного! Уроженцы Нью-Йорка постоянно путают места расположения ресторанов, а он был в городе новичком.

«Если честно, то “Ладурэ” на Мэдисон-авеню лучше, – подумала она про себя с чувством глубокого облегчения. – Он наверняка там. Мы должны были пойти туда».

Ева поблагодарила хозяйку и написала Шейну правильный адрес, чтобы убедиться, что он его получил. Прождав ровно сорок секунд и не получив ответа, она позвонила ему, но сообщение сразу же попало на голосовую почту. Чувствуя себя с каждой минутой все более несчастной, Ева обзвонила все заведения «Ладурэ» в поисках Шейна.

Ничего.

С колотящимся сердцем и влажными ладонями Ева вернулась в зал «Помпадур» и села за стол. Было одиннадцать часов.

– Где мистер Холл?

– Шейн? – Ева солнечно улыбнулась. И придумала ложь, не сходя с места. – Знаешь что? Я забыла тебе сказать. Сегодня утром он сообщил, что был так взволнован нашим приглашением, но забыл, что на сегодня у него запланирована доставка из IKEA. Ты знаешь, что они никогда не могут сказать точно, во сколько приедут, например, с шести утра до трех часов дня. Возможно, он опоздает.

– Ну нет! Это отстой. Но мы попросили его в последнюю минуту. Надеюсь, он сможет прийти; он мне очень нравится.

Ева сглотнула комок в горле.

– Я тоже надеюсь.

– Ты ему тоже нравишься, – тихо сообщила Одри. – Почему я говорю шепотом? Это странно. У тебя есть парень!

– Одри, ты так драматизируешь. Он не мой парень.

– Ладно, круто. Кстати, у тебя подводка потекла.

Ева швырнула салфетку в Одри, и та хихикнула.

– Тебе не терпится увидеть папу? – спросила Ева, сменив тему разговора.

– Да, я соскучилась по нему! Приятно побыть рядом с кем-то, совершенно неспособным на злопамятные упреки.

– Он получает удовольствие от того, что получает удовольствие от всего.

– Папа говорил, что Афина открыла оздоровительный спа-центр. Она получила сертификат массажиста. Центр называется «И все же я поднимаюсь». Тетушке Белинде понравится.

– А что происходит в оздоровительном спа?

– Отшелушивание, любыми средствами?

Ева рассмеялась над шуткой Одри, но смех прозвучал жалко. Было 11:17 утра. Он опаздывал более чем на час, и от него не было никаких вестей. Она написала ему еще одно сообщение, но в глубине души знала, что он не ответит. И тогда ее охватила паника.

«Боже милостивый, – подумала она. – Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Что, если он снова начал пить? Что, если он лежит где-нибудь в канаве? В Нью-Йорке есть канавы? Что, если он ранен, а я не могу до него дозвониться? Я его единственный настоящий друг! Что мне делать?»

Она ненадолго задумалась о том, чтобы обзвонить местные больницы, но потом отбросила эту мысль. Слишком драматично. И она не хотела пугать Одри.

Поэтому Ева дрожащим голосом позвала официантку, чтобы та подала их заказ.

К тому времени, когда принесли их причудливые, сложные блюда из яиц, у Евы пропал аппетит. Она не чувствовала вкуса еды.

Пришло время добавить деталей в придуманные отговорки. Прокручивая сообщения на экране телефона, Ева притворно вздохнула.

– Я такая глупая, – сказала она. – Так заболталась с тобой, что пропустила его сообщение. Доставка задерживается, он не сможет прийти. Говорит, очень расстроен, что разминулся с тобой.

– Да?

– Не знаю, о чем вы говорили у Сиси, но у тебя определенно есть поклонник.

– Мы сблизились, – с загадочной улыбкой сказала Одри. – Скажи ему, что все в порядке и мы потусуемся после Папафорнии.

Ева кивнула слишком быстро.

– Конечно, детка.

– Мама, почему ты так дергаешься? У тебя правая нога трясется.

– Просто так, – сухо сказала она, запихивая в рот примерно четырнадцатую картофелину фри. – Думаю, мне просто нужно в туалет.

– Прежде чем ты пойдешь к дамам, я хочу тебе кое-что сказать. Кажется, мне нравится один мальчик.

Ева чуть не подавилась картошкой.

– Что? Кто? Даш Моретти из класса алгебры?

– Фу, нет. Я бы никогда не стала встречаться с мальчиком из Чеширской школы. Да, он похож на Шона Мендеса[142], но у него нет души. Нет, другой парень, Зион, помнишь? Он крестник Афины.

– О, разве он не третий или четвертый кузен твоей мачехи? Вы играли вместе, когда были маленькими.

– Да, и теперь он симпатичный. Посмотри на его страничку.

Одри положила телефон на стол, и Ева посмотрела на экран: парень с высокой прической в стиле ретро был запечатлен во время футбольного турнира. Определенно симпатичный.

– Если ты не расскажешь мне все в подробностях, как влюбилась и какой он, я просто умру.

– Конечно, я тебе все расскажу! – Одри улыбнулась, ее глаза сияли. – И ты тоже. Сообщишь мне новости о Шейне, пока меня не будет. Он обещал, что будет хорошо к тебе относиться.

– Правда? – У Евы задрожали руки, и она подложила их под себя.

– Если он меня обманет, ему конец, – сказала Одри, откусывая здоровый кусок от своего блюда из яиц. – Я умею быть жестокой, если это необходимо.

Ева едва сдержала улыбку. Она уже перешагнула через панику и перешла к обиде и унижению. Было двенадцать часов дня, а ее подставили. Это было ужасно – смотреть на часы и придумывать ложь, чтобы не обидеть Одри. Подставить Еву было достаточно плохо, но подставить Одри – совсем другое дело.

Она не позволит ему причинить Одри боль своей беспечностью так же, как он причинял ее раньше. Зачем ему понадобилось тратить время на то, чтобы сблизиться с Одри и, о господи, обещать хорошо обращаться с Евой, если он не собирался этого делать? Ева была в ярости, оттого что стала уязвимой и позволила себе довериться. Надеяться.

Оплатив счет, они направились в аэропорт Кеннеди, и недоумение Евы переросло в бурю чувств. Слепая ярость из-за предательства Шейна и желание впитать последние минуты с Одри, прежде чем она уедет, приводили ее в исступление.

Когда Одри зашла в киоск «Гудзон ньюс», чтобы купить журнал, Ева позвонила ему дважды. Последняя попытка. Но это было бессмысленно, потому что Ева уже знала, что произошло: поздний завтрак оказался ему не по силам, и он ушел. Ничего удивительного. Даже ей казалось, что рановато приглашать Шейна на свидание с дочерью. Но она верила, что их связь глубже, их корни связаны. Ведь так?

Она предполагала, что ошибалась. А потом Еву понесло.

Шейн передумал. О них. О ней. Он не выдержал. Ева для него – это слишком. В конце концов, он не хотел ее. Это же такая ответственность – взять на себя заботу о женщине и ее дочери. Вчера было весело, но когда он вернулся домой и остался один, то понял, что семья не для него.

Что тут неясного?

Шейн мог жить похотливой, необременительной жизнью, потому что он ни перед кем не отчитывался. Его книги читались воздушно легко и звонко, потому что таким был он сам. Вызывающе беспринципный и ни перед кем не отчитывающийся. Ему не нужно было отвечать за свои слова, присутствовать в чьей-то жизни или выполнять свои обещания.

То, что между ними произошло, не выдумка, и Ева не могла винить его за то, что он снова влюбился в нее. Но она винила его в том, что он заставил ее поверить, будто бы готов к новому этапу отношений.

И заставил Одри поверить в это.

Она написала карточки для гостей. Она была так рада видеть меня взволнованной и счастливой.

Запутавшись в чувствах унижения, ярости и печали, Ева извинилась перед Одри и направилась в дамскую комнату. Она чувствовала, что у нее наворачиваются слезы, но не могла допустить, чтобы дочь это увидела. Когда она оказалась в ванной, ни одна слезинка не упала, и, глядя в зеркало, она двенадцать раз безрезультатно кривила лицо.

«Ты колоссальная идиотка, – сообщила она себе, и выражение ее лица стало ледяным. – Сколько раз тебе нужно преподать этот урок?»

* * *

Стоя на регистрацию в аэропорту возле стойки компании «Дельта», Ева в отчаянии поняла, как сильно она будет скучать по дочери. В последние дни ее едва не смело шквалом чрезвычайных ситуаций, но с Одри, как всегда, все будет хорошо. На следующий год у нее было место в Чеширской подготовительной школе. Все лето будет веселиться с отцом и, возможно, наберется новейших идей (еще больше) в спа-салоне своей мачехи. Может быть, она впервые по-детски влюбится. И Евы не будет рядом. Но это нормально, потому что она знала, что растит сильную, умную, самодостаточную дочь, способную постоять за себя.

Держась за руки, Ева и Одри шли с очередью к службе безопасности. Пришло время летних каникул. Ева заключила Одри в крепкие, пробирающие до костей объятия.

– До свидания, моя милая, – сказала она, отпуская дочь. – Проведи время наилучшим образом, хорошо? И будь осторожна.

– Я буду, не волнуйся, – сказала Одри с улыбкой. – Знаешь что, мама?

– Да?

– Я знаю, что ты придумала для Шейна отговорку про IKEA. Я знаю, ты расстроена, что он не пришел. Но дай ему шанс. Он хороший. Я знаю, что все так и есть, и я лучше всех определяю характеры. Мама, ты отталкиваешь то, что не безопасно и не очевидно. Да, любовь не безопасна и не очевидна. Любовь – это риск. Рискни, мама.

Ева была так потрясена, что не знала, как реагировать на эту тираду. Вместо ответа она разразилась нервным смехом.

– Откуда ты знаешь, что любовь – это риск?

Одри закатила глаза.

– Ну ты что? Я знаю Lemonade[143] наизусть.

С этими словами ее очень мудрая девочка ушла. А Ева взяла такси и покатила прямо из аэропорта в дом 81 по улице Горацио. Она дважды позвонила в дверь. Он не ответил.

Еву пробрало до костей. Он давно ушел.

* * *

Шейн давно вышел из дома. В то утро, около семи часов, он проснулся от непрерывных звонков. Он вскочил, нащупывая в темноте телефон, и тут же подумал, что с Евой что-то случилось.

– Ева? Ты в порядке?

– Здравствуйте, мистер Холл. Это сержант Рид из департамента полиции Провиденса.

– Кто?

– Провиденс, Род-Айленд, – пояснил хрипловатый мужской голос.

– Ясно. – Он провел рукой по лицу и снова опустился на подушки. – Почему вы звоните мне в такую рань?

«Зачем вы вообще мне звоните?» – подумал он, ощутив внезапный приступ ужаса.

– У меня для вас неприятные новости.

Шейн мгновенно забыл о сне.

– Тай.

– Да.

– Что с Таем?

– Я звоню из больницы Род-Айленда. Вчера днем Тай попал в передрягу. Сцепился с другим подростком, освобожденным условно-досрочно. В него несколько раз выстрелили, и… и дела у него не очень хороши.

– Господи Иисусе. Что? Где? Он…

– Мы знаем только то, что стрелок украл у него двести долларов. И он может быть сообщником сестры Тая, Принцес. Они находились в заброшенном доме в Элмвуде. Тай упоминал о музыкальной студии.

Шейн уставился на стену. Он едва мог дышать.

– Мистер Холл?

– Но он выживет. Да? Он выздоровеет?

– Врачи не знают. Вы поблизости? Мальчик звал вас, а я не могу найти его опекунов.

– Я выезжаю.

– Спасибо. Как я уже говорил, он звал вас. И он в реанимации, один.

Шейн знал, каково это – быть таким несчастным и испуганным – и застрять в больнице, где нет рядом взрослого, которому не все равно, выживешь ты или умрешь. Нет мамы или папы, которые прилетят, чтобы тебя спасти. Чтобы сделать то, что, черт подери, должны делать все взрослые.

Он должен был сделать то, что обещал.

– Да. Хорошо, да, я выезжаю.

В горячке он заказал билет на единственный вылетающий в то утро рейс на 9:30 в Провиденс. Обратный рейс был в 16:00, так что он успеет на церемонию вручения премии Little.

И поскольку он ничего не мог с этим поделать, поскольку это было совершенно естественно, Шейн решил, что он виноват. Тай позвонил ему, а он не ответил. Тай пытался связаться с ним, а он был слишком занят, хотел быть счастливее, чем имел на то право.

И только в самолете, пролетев полпути, почти парализованный от беспокойства и ненависти к себе из-за Тая, он вспомнил о другом. Шейн застыл, сделав медленный, глубокий вдох, и тут же покрылся липким, колючим потом.

Ева. Ева и Одри.

Он забыл. Забыл, потому что у него не было опыта ответственности. Как писателя его любили многие. Но никто никогда не любил его по-настоящему. По крайней мере, с тех пор, как он был маленьким.

Теперь Шейна любили. И Шейн был счастлив. И он знал, ни на мгновение не усомнившись, что и это он испортил. Как наивно было с его стороны думать, что счастье может длиться долго!

Но Шейн не был создан для любви.

* * *

К тому времени, когда Ева вернулась домой после обеда, она уже перестала ждать звонка от Шейна. Не снимая модного платья для позднего завтрака, она осторожно легла на одеяло, положила на лоб пакет со льдом и позвонила бывшему мужу.

– Ева! – Голос Троя звучал так же кристально чисто и восторженно, как всегда.

– Привет! Только что посадила Одри в самолет; она уже в пути.

– Фантастика. Афина весь день готовила для нее всякие вкусности. Без глютена, конечно. И все веганское. Мороженое из семян чиа. Афина просто чудо.

– Восхитительно, – вежливо ответила она. – Как дела, Трой?

– Отлично! Но, видимо, не так здорово, как у тебя. Я слышал, ты с кем-то встречаешься.

– Эта девочка не умеет хранить секреты.

– А разве это секрет?

– Нет. Наверное, нет. – Чтобы справиться с пульсацией в глазах, Ева закрыла их и положила сверху пакет со льдом. Она машинально коснулась кольца с камеей. – Могу я спросить тебя кое о чем? Со мной было трудно жить?

– Не-е-ет, – протянул Трой, не тратя ни секунды на размышления. – Я просто не был готов. Ты сложная личность, понимаешь? Я думал, что ты – проблема, которая требует решения. Но тебе не нужно решение. Тебе нужно понимание. Я был слишком молод и слишком напуган, чтобы понять это.

После долгого молчания она свернулась в клубок.

– Спасибо тебе за эти слова, Трой.

– Ну как? Тебе с ним весело? Он тебя смешит?

– Вообще-то, да.

– Мне всегда было интересно, найдется ли кто-то, кто сможет это сделать. Когда мы были вместе, мне казалось, что кто-то украл все твои улыбки до нашей встречи.

«Так и есть», – подумала она, сжимая живот.

– Надеюсь, ты с ним счастлива.

– Спасибо, – сказала она, искренне благодаря судьбу за то, что Трой стал ее сородителем. – Позаботься о моей малышке, хорошо? Она такая сильная, но хрупкая. Не дай ей уйти слишком глубоко в себя, с ее книгами и рисованием. Следите, чтобы она почаще гуляла. И пусть рядом будет кто-то из взрослых, когда она общается с крестником Афины.

– Почему?

– И помните, что она не любит сыр и соусы.

– Я знаю. Она и моя дочь, не забыла? – засмеялся он. – С Одри все будет в порядке. Она свяжется с тобой по видеосвязи, как только приедет. Береги себя. Пока, Ева.

– Пока, Трой.

Ева пролежала так два часа, пока на нее не обрушились волны безжалостной, дикой меланхолии. В прошлый раз на то, чтобы забыть Шейна, ушли годы. Может быть, в этот раз все будет проще.

Когда она наконец поднялась, то выпуталась из платья, села за стол и открыла ноутбук.

Любить она, похоже, не умела. А вот закрутить сюжет? Это она могла.

Сиси была уверена, что через несколько часов Ева выиграет премию Littie за лучший эротический роман. Ева в этом сомневалась, но это помогло бы в рекламе будущего фильма. Набравшись храбрости, она набрала в поисковой строке имя режиссера Эрика Комбса. Судя по его великолепно оформленной странице на IMDb, он знал, что делал. С его видением, продюсерским мастерством Сидни и ее сюжетом, фильм будет таким, как она всегда хотела. Они смогут это сделать.

С измазанным тушью лицом, почти голая, в одних мальчишеских шортах, она открыла черновик «Проклятых», книга пятнадцатая. Срок сдачи был завтра, но она справится. Она превратит душевную боль в триумф и выбьет из себя это дерьмо.

Несколько минут спустя ей так ничего и не пришло в голову. Тогда она залезла в глубину шкафа и вытащила небольшую пластиковую корзину, в которой лежали три исписанные тетради. Сев на пол, она достала свои дневники. Они были старыми, пыльными и потрепанными. Эти тетради путешествовали с ней по квартирам, в общежитие и, наконец, в ее бруклинский дом. На обложке каждой тетради крупным ученическим почерком Евы было выведено фломастером имя.

На одной – Лизетт, имя ее матери, на другой – Клотильда, имя бабушки, и на последней – Дельфина, так звали ее прабабушку.

Пожелтевшие линованные страницы были заполнены заметками, составленными из семейных историй, которые мама рассказывала ей поздними вечерами, возвращаясь со свиданий. Результаты исследований в Интернете и анонимного поиска в группах Белль Флер на Facebook. Записи звонков в архив Луизианы. С самого детства она искала ответы повсюду, но так и не побывала в Белль Флер. Это было навязчивой идеей всей ее жизни, попыткой склеить воедино разбитые кусочки судьбы, доставшиеся ей в наследство. Эти истории были основой ее существования.

Ей вдруг захотелось позвонить Лизетт. И она позвонила.

– Мама?

– Клей?

– Кто?

– Что?

– Ты встречаешься с мужчиной по имени Клей? И похожа ли я на него?

– У тебя такой громкий голос, Женевьева. Я дремала! Мне снился сладчайший сон о Клее. И он мне не любовник.

– Кто же он?

– Профессиональный пасхальный кролик, живет на соседней улице. – Вот так, и никаких объяснений.

– Отлично. Жаль тебя беспокоить, но ты мне нужна.

– Дважды за одну неделю? Я польщена. Ты во мне никогда не нуждалась.

Лизетт никогда этого не поймет. Ева нуждалась в ней всегда. Просто никак не могла до нее достучаться.

– Мама, у тебя был старый альбом. Очень старый. Тот, в котором черно-белые фотографии вставляются в уголки? Мне нужно увидеть фотографии бабушки и прабабушки. Мне все равно, насколько они выцветшие. – Лизетт всего дважды позволила ей посмотреть альбом. – Просто… ты можешь отправить по электронной почте все, что у тебя есть? Например, прямо сейчас?

Лизетт ничего не ответила. Еве стало интересно, что мать делает в этот момент. Как выглядит ее дом. Что на ней надето.

– Ты всегда любила слушать истории о Кло и компании.

– Мне нравилось слушать, как ты рассказываешь истории. У тебя это хорошо получается.

– Ну, и откуда, по-твоему, это у тебя взялось? – Ева поняла, что мама улыбалась. – Не ты одна такая одаренная.

– Поверь, я знаю.

– ДНК – это не шутка, вот что я тебе скажу. – Лизетт зевнула. – Я напишу тебе прямо сейчас. Скажи спасибо.

– Спасибо, мама.

– Всегда пожалуйста, белль.

Через несколько минут в почтовом ящике Евы появилось пять отсканированных изображений. Она быстро открыла их и на мгновение перестала дышать. Увиденное ее потрясло.

На первой фотографии была ее прабабушка Дельфина. Должно быть, это была Дельфина, потому что на вид ей было около двадцати лет, в углу фотографии было написано 1922, и кожа у нее была достаточно смуглая, чтобы сойти за итальянку. Она сидела на капоте древнего «форда», ее губы, накрашенные и припухшие, и шляпка-клош, как у певицы, кричали о богатстве. Но машина и модный наряд отошли на второй план, когда Ева обратила внимание на ее изящные руки, скрещенные на коленях.

Ее нежные руки и кольцо с камеей.

На второй фотографии была бабушка Кло. Ясноглазая красавица с прической 1940-х годов и мудрым выражением лица. И кольцо с камеей на ее пальце.

На третьей фотографии была сама Мари-Тереза Лизетт Мерсье. Это был снимок с конкурса – вероятно, конца семидесятых, судя по прическе в стиле сестер Слэдж[144]. На ее маме была накидка победительницы, ослепительная улыбка и кольцо с камеей.

Кольцо Евы не было подарком ухажера ее маме. Оно передавалось из поколения в поколение, пропитанное любовью, яростью и страстью этих женщин. Ее женщин. Ее народа. И их истории, как и кольцо, теперь принадлежали ей.

И наконец она знала, о чем писать.

Глава 26. Семь дней в июне

Премия Littie Awards была, одним словом, потрясающей. Это был великолепный шанс для мира чернокожих писателей отпраздновать достижения. А поскольку все, по праву рождения принадлежавшие к африканской диаспоре, склонны превращать любые торжества в свою честь в форму искусства, чествование было пышным.

Кроме того, мероприятие впервые было открыто для публики и транслировалось в прямом эфире на сайте BET.com. Среди спонсоров были гиганты Target, Croc, Essence, Nike и Carol’s Daughter. Захватывающий момент с точки зрения карьеры, бесспорно, однако Ева дрейфовала в море противоречивых чувств. Казалось, всех чувств сразу. После того как она писала (и рыдала, писала и рыдала), не останавливаясь несколько часов подряд, она была будто в бреду. Голова кружилась от боли. От лекарств. Ева гордилась тем, что написала. Отчаянно хотела вафель. Тело зудело от утягивающего белья. Ну и не стоит забывать о сердце.

У Евы болело сердце. Она писала, преодолевая боль, потому что была настоящим профессионалом. Но беспомощная, жгучая боль в ее сердце была слишком сильна. Игнорировать ее было бесполезно. Ева отказывалась позволить ей взять верх.

Потому что даже больше, чем печаль, была ее решимость. Она пришла на церемонию Litties не только как номинированный автор, но и как женщина с важной миссией. С каждым написанным словом ее цель становилась яснее, чем когда-либо. Ева Мерси была сосредоточена на будущем, на своем следующем шаге, и никто (ни Шейн, ни даже она сама) не мог ее поколебать.

Эта новая Ева, свободная Ева, устала от того, что жизнь ее потрепала. Как долго она жила, будучи слишком напуганной, чтобы показать свою настоящую сущность? В том, чтобы показать хаос жизни и то, как ее удержать, была сила Евы. Последние дни дали ей свободу. И нравилось ей это или нет, но Шейн был во многом к этому причастен.

С ним она чувствовала себя свободно.

«Черт бы его побрал», – подумала она про себя, зажмурив глаза, желая изгнать его смехотворно прекрасное лицо из памяти.

«Дело не в нем. Дело во мне. Я должна занять все пространство, которое мне нужно. Встать во весь рост, показать, кто я есть на самом деле. Чертовски хорошая мама и писательница с ужасной мигренью, которая преодолевает ее каждый день, чья лучшая работа еще впереди и чья задница красуется в этом платье».

На Еве был винтажный экземпляр от Alexander McQueen, который она взяла у Сиси. Кожаное мини-платье с длинными рукавами и острыми плечами было потрясающе готического фиолетового цвета («Очень в духе Рианны из Disturbia[145]!» – сказала Сиси). И поскольку она действительно стремилась быть собой, то надела его с платиновыми серьгами и кроссовками Stan Smith.

Наряд был пропитан символизмом. Фирменным цветом Джии был фиолетовый. Клыки Себастьяна были платиновыми. И сегодня вечером она прощалась с ними обоими. Но сейчас она сидела за круглым столом в ослепительном бальном зале Киприани на Уолл-стрит. Помещение и без того было впечатляющим, с его величественным, похожим на собор интерьером и потолками до небес, а сегодня оно было украшено в стиле гарлемского ренессанса. Сорок авторских столов были покрыты роскошными серебристо-черными скатертями и центральными украшениями в стиле эпохи джаза – огромными хрустальными бокалами для шампанского, переполненными толстыми нитями жемчуга. Свет был приглушен, и прожектор освещал слова Black Literary Excellence Awards 2019 на танцполе. Женскую R&B-группу одели в платья в стиле флаппер (этот образ немного противоречил правилам «высококлассного черного барбекю», в который входили хиты а-ля Фрэнки Беверли и Maze, Мэри Джей Блайдж, Тина Мари, Kool and the Gang и нескольких исполнителей, спродюсированных Тедди Райли). В середине зала возвышалась небольшая сцена с подиумом в стиле ар-деко.

Это было похоже на свадьбу в стиле Гэтсби. Но с наградами и без торта.

Ева аплодировала плачущей женщине, которая только что выиграла приз за лучшее историческое фэнтези. Сквозь слезы писательница поблагодарила своего энергетического целителя и «Радугу чтения» Левара Бертона, а потом ведущая церемонии, актриса и звезда сериала «Черная комедия» Дженифер Льюис, которая назвала свои недавно изданные мемуары «Мать черного Голливуда»[146], объявила о небольшом перерыве, чтобы все могли перекусить. В великолепном наряде и соответствующем тюрбане, Дженифер выглядела блистательно и походила на роскошную гадалку.

Пока официанты подавали уже подгоревший ужин из куриного пайярда, группа исполнила поразительно точную кавер-версию Gin and Juice[147], и самые подтянутые гости вышли на танцпол. (В их числе была и Белинда, которая праздновала победу в номинации «Лучший поэтический сборник».) В дальнем конце зала, на стоячих местах – в основном поклонники, читатели и блогеры – раздавали автографы и судорожно обновляли странички в социальных сетях, в то время как большинство номинантов, осатанев от волнения, оставались на своих местах и ковыряли курицу.

Столы были распределены по категориям наград, и за каждым царила особая атмосфера.

Авторы за столом «Лучший любовный роман» были сплошь гламурными: ни дать ни взять – звезды реалити-шоу в эпизоде воссоединения. За столом «Лучшая биография» сидели ученые дамы пятидесяти с лишним лет с прической Камалы Харрис[148] и обожаемыми вторыми мужьями. Каждый из шести выпускников HBCU[149] за столом «Лучшая политическая/на злобу дня книга» сидел, держа пальцы над светящимся экраном айфона, в котором был открыт Twitter, а над ними витали ароматы травки и масла для бороды. Тем временем братья-подкастеры из «Лучшей спортивной книги» горячо обсуждали драфт НБА, чтобы произвести впечатление на соседку – скучающую симпатичную звезду женской баскетбольной ассоциации, ставшую писательницей, которая могла бы переплюнуть каждого из них.

За столом Евы собрались номинанты на премию «Лучший эротический роман» – не слишком привлекательная компания.

Писатели эротических романов, далекие от сексуально озабоченных фанаток, были в основном хорошо воспитанными мамашами, одетыми в свои лучшие наряды для посещения церковных служб. Ева давно знала своих конкурентов: Эбони Бранниган («Бандитская страсть»), Бонни Сент-Джеймс («Ее темные желания»), Джорджию Хинтон («Потерянные и найденные») и Тику Картер («Грешный глава корпорации, часть 7, Похотливо ваш»). Их номинировали каждый год, всех вместе. И каждый год гранд-дама Бонни Сент-Джеймс побеждала, получая премию за свой сериал о буйной нимфоманке, парижской шпионке времен Второй мировой войны.

Бонни, вероятно, снова победит, и эта уверенность сделала вечер для группы Евы относительно спокойным. В то время как остальные гости нервничали и уже едва не падали под стол под воздействием алкоголя, цивилизованные писатели эротики общались.

Все, кроме Евы. Она вполуха слушала девчонок, вполглаза следила за дверью в другом конце бального зала. Шейна не было. Конечно, он и не посмел бы прийти, разве не так? Что бы она сделала, если бы он пришел?

«Это не имеет значения», – думала она, насильно впихивая в себя ризотто.

– Эбони, как ты печатаешь с этими длиннющими акриловыми ногтями? – спросила Джорджия.

– «Клик-клак» по клавиатуре – так приятно звучит. – Она пошевелила пальцами. – Тика, чем ты занимаешься?

– Я только что начала совместный электронный курс по созданию романтических произведений.

– О-го-го, – ответила Ева, которая не знала, что такое «совместный электронный курс».

– Последний семинар был посвящен презервативам, упоминаемым в сценах секса, – сказала Тика своим фальшиво возвышенным голосом. Она была родом из Гадсдена, штат Алабама, но говорила так, будто снималась в сериале «Корона»[150]. – Это наша обязанность – пропагандировать безопасный секс.

– О, ну не надо, пожалуйста, – усмехнулась Джорджия. – Как сказала однажды королева эротической фантастики Зейн, если читатель решит не предохраняться, потому что моя главная героиня уделала папочку своей сестры во время супружеского свидания, то ее проблемы серьезнее презервативов.

Тика вскинула бровь.

– Зейн так сказала?

– Ну, я слегка перефразировала, – надулась Джорджия и сменила тему: – А чем вы занимались, мэм?

– Я? – Задумавшись о своем, Ева была не готова к разговору. – Ничем, просто слушаю подкасты об убийствах в основном.

Тика указала на нее вилкой.

– Разве не пора появиться пятнадцатой книге серии?

– О, – ответила Ева с отсутствующей улыбкой. – Вы знаете, что я суеверна. Я никогда не говорю о том, над чем работаю.

– Всегда такая загадочная наша Ева, – с ухмылкой сказала Тика, потягивая просекко.

– Очень загадочная, – согласилась Эбони. – Мы слышали, с кем ты встречаешься!

Когда, в какое время и в какой час это произошло?

– Оставьте ребенка в покое, – наконец вступила в разговор Бонни. Это была неглупая женщина шестидесяти с небольшим, которая, чем бы она ни занималась, всегда выглядела так, будто ей больше нравится смотреть сериал «227»[151]. – Это не школьная столовая.

«Неужели?» – подумала Ева, увидев шквал сообщений от Сиси, которая сидела в другом конце бального зала. Чуть раньше, тем же вечером, Ева рассказала ей о том, что Шейн не пришел на поздний завтрак, и теперь жалела об этом.

Сегодня, 21:23

Королева Сиси

Дорогая, ты держишься?

Сегодня, 21:25

Королева Сиси

Что-нибудь слышно от него?

Сегодня, 21:29

Королева Сиси

Если он не появится, я его убью. Нет, я позволю тебе убить его.

Сегодня, 21:33

Королева Сиси

ЕВА! Возможно, тебе следует зайти на свою фан-страничку. Я беру на себя всю ответственность. Я уже готовлю письмо в банкетный сервис, но мне кажется, что одна из официанток на моей вечеринке шпионила за тобой и Шейном. Та рыжая. Откуда мне было знать, что она фанатка «Проклятых»? Показалась мне такой утонченной!

У Евы не было сил отвечать на сообщения Сиси, и она определенно не хотела проверять страничку фан-группы. Номинация, в которой Ева принимала участие, была следующей. Она просто хотела пройти через это с высоко поднятой головой и отправиться домой. Она безуспешно пыталась включиться в разговор, но не могла вставить и слова в стремительную болтовню Джорджии. Та всегда говорила на жаргоне писателей-романистов, и это сводило с ума.

– …и в своем новом романе я не могу решить, устроить ли мне главной героине ЖСП или ЖСС (Жили Счастливо После или Живут Счастливо Сейчас).

– Достоин ли ее мужчина счастливого конца? – спросила Эбони.

– Трудно сказать. Он где-то между альфа-самцом и альфа-дырой.

– Я люблю описывать альфа-мудаков, – вздохнула Тика. – Кому не нравится сексуальный придурок?

– Сексуальных придурков переоценивают, – пробормотала Ева.

– Твой вампир Себастьян – альфа-мужчина, и он потрясающий, – восторженно проговорила Эбони.

– Разве? – возразила Ева. – Каждый раз, когда он спит с Джией, он просыпается на противоположном конце света. Он знает, что это произойдет, из-за проклятия. Но все равно это делает. Это не сексуально, – сказала она, отбрасывая со лба волосы. – Это патология.

– Джия виновата не меньше, – заметила Джорджия. – Она не совсем героиня типа СГЧП (Слишком Глупая Чтобы Выжить), но почти. Без обид.

– Какие обиды? Джия определенно СГЧП, – согласилась Ева, в ее глазах была болезненная пульсация.

«Не сейчас, – подумала она. – Сейчас я не справлюсь с болью. Дайте мне пережить этот вечер».

– Она ведьма, владеет магией, – продолжала Ева, нащупывая в сумочке жевательную резинку. – Но в каждой книге она использует волшебство, чтобы бороться за возвращение к депрессивному вампиру. Или чтобы победить охотников на вампиров, преследующих ее возлюбленного. Она ни разу даже не задумалась о том, чтобы спасти себя. Выяснить, как снять проклятие. Или хотя бы наложить любовное заклинание на какого-нибудь обычного парня, с которым у нее могли бы быть нормальные отношения.

– Но тогда все было бы кончено, – сказала Тика.

Ева слабо улыбнулась, в висках будто стучали барабаны.

– Так бы и случилось, верно?

Она едва успела произнести эти слова, как ее прошиб холодный пот. Между громкими разговорами за ужином, смехом с танцпола, рокочущими басами (сейчас гости отрывались под Where My Girls At? группы 702) и этим разговором средняя мигрень, с которой она проснулась, переросла в ужасный приступ, который мог вот-вот привести к рвоте.

Ей нужно было сделать обезболивающий укол. И немедленно.

– Ты в порядке, милая? – прошептала гранд-дама Бонни, сидевшая рядом с ней. Остальные за столом вернулись к разговору об альфа-мудаках.

Кивнув, Ева проглотила жевательную резинку целиком и принялась обмахиваться меню. Она вся горела.

– Я знаю, что делать. – Бонни закатала рукава своего пиджака Chico’s и схватила Еву за запястья. Ни слова не говоря, она прижала их к своему стакану с ледяным спрайтом. Ева вскрикнула от шока, но в считаные секунды жар начал отступать. Даже сердце замедлило бег.

– Менопауза, – подмигнула Бонни, всегда знающая, что делать. – Послушай, что бы ни случилось, ты это преодолеешь. Мы созданы из сплава отваги и уверенности в себе. Из отваги и уверенности.

– Отвага и уверенность в себе. Отличное название для вашей следующей книги. – Еве удалось растерянно-благодарно улыбнуться. Она отодвинула стул и сказала: – Извините. Мне нужно позвонить дочери…

А потом одернула себя. Это была ее отговорка на случай экстренной боли, когда срочно требовался укол. Ей надоело полагаться на ложь. Поэтому она вдруг сделала то, чего никогда раньше не делала.

– Знаете что? Я ухожу не затем, чтобы позвонить Одри. – Ева выпрямилась. – Правда в том, что я… У меня невидимая болезнь.

– Что? – спросила Эбони.

– Мигрень. Голова буквально взрывается, и это настолько ужасно, что смотрю я на тебя, Эбони, и твой нос будто плавится, и я боюсь, что меня может стошнить на взятое напрокат платье от Alexander McQueen. Горизонт медленно плывет и скручивается, как бумага в огне. Можете себе представить? Когда я была маленькой, то думала, что так бывает у всех. Однажды во втором классе я рассказала об этом учительнице, и она подумала, что мама дает мне ЛСД. На самом деле это было бы не так уж и страшно.

Бонни схватила свой клатч.

– Боже мой, дорогая, какой ужас! Дать аспирин?

Ева откровенно хихикнула.

– Спасибо, Бонни, не надо. Если бы аспирин помогал, я была бы совершенно другим человеком. Я бы неслась по жизни, как Крисси Тайген[152]! Вышла бы замуж за симпатичного поп-кумира и вела бы игровые шоу. Я бы веселила весь Twitter. Превзошла бы Тайген.

Ева была на взводе, она даже не заметила, что женщины смотрят на нее, как на сумасшедшую.

– Вообще-то, я только что выпила лекарство. А сейчас я найду дамскую комнату и сделаю себе инъекцию торадола. – Она показала это жестом. – Ничего страшного, все в порядке, я постоянно это делаю. Не стесняйтесь, доедайте мою порцию куриного угощения. Нет причин пускать бесплатный белок на ветер. Увидимся в десять!

Ева говорила невнятно, ее зрение затуманивалось, но, боже мой, как она воодушевилась. Только от одного этого маленького (огромного) признания! Она чувствовала, что освобождается от тяжкого бремени, от оков. С торжествующей улыбкой она уверенно вышла из-за стола и пошла через танцпол. Держась за висок, пронеслась сквозь лабиринт гостей – пока не наткнулась на Халила. Он схватил ее за талию и резко привлек к себе. Не раздумывая, она ударила его локтем в ребра и, не обращая внимания на его вопли (БЕССМЫСЛЕННАЯ ЖЕСТОКОСТЬ, СЕСТРЕНКА!), направилась в конец зала.

Единственное, что стояло между ней и дверью в вестибюль, – это толпа фанатов, членов книжных клубов и победителей конкурсов Goodreads, которые пришли поддержать любимых авторов. Это была веселая компания, одетая в футболки с принтами любимых книг. Одна женщина была одета как персонажи с обложки книги Тиффани Хэддиш «Последний черный единорог»[153]. Другая уговаривала Тайари Джонс подписать ей чехол для айфона.

Оглядев толпу в поисках прохода, Ева заметила группу в последних рядах. Ух ты, они были особенно громкими. И одеты ярко и вычурно.

И было в них что-то знакомое. Это были… Подождите… Подождите…

Поднявшись на цыпочки, Ева увидела ведьминские шляпы, метлы, платиновые кольца.

Одна женщина держала табличку с фотографией Евы и Шейна, которые ели мороженое. Надпись фломастером гласила: «Желаю сегодня удачи Еве и ее реальному Себастьяну!» Другой парень сделал шелкографию с фотографией Шейна на футболке, сопроводив ее цитатой из романа «Проклятые», книга первая: «Его глаза были любопытного бронзового цвета, как бокал бренди, освещенный лучами солнца».

Женщина с очень знакомыми медно-рыжими волосами и стрижкой боб размахивала плакатом с надписью «Школьные возлюбленные → лучшие писатели! #SebastianAndGiaAreReal».

Школьные возлюбленные? Но… никто не знал…

Ева прищурилась, глядя на женщину. Рыжий боб. Она закрыла рот ладонью. Рассеянная официантка с вечеринки Сиси! Ева быстро прочла последнее сообщение в своей фан-группе.

Группа «Проклятые»

Главные новости фандома

Я заметила Еву и Шейна Холла на вечеринке в Бруклине. ВМЕСТЕ. И подслушала, что они встречались в выпускном классе. И еще подслушала, что образ Себастьяна написан с Холла. Мы нашли нашего Себастьяна, детки. #staycursed

Мигрень разыгралась беспричинно и всерьез, в глазах темнело, лица расплывались. А теперь Еву еще и мучила мысль о том, что ее лучшая подруга случайно наняла фанатку «Проклятых», чтобы раздавать креветки.

Ева была в ужасе. Ей хотелось унять этот хаос, подойти к официантке-шпионке и потребовать, чтобы она прекратила распространять слухи.

Но… разве это слухи? Шейн был прототипом Себастьяна. И они были школьными возлюбленными. Любой писатель где-то черпает вдохновение, и ее муза просто оказалась реальным человеком. Это была правда, ее правда, и ей нечего было скрывать.

Неделю назад подобное разоблачение убило бы Еву. Но сегодня она просто приняла случившееся. Она сделала это. На протяжении многих лет она доводила своих поклонников до исступления. И наконец-то поняла, что их преданность говорит о любви к ее созданиям. Для нее Себастьян и Джия были обузой. Но читатели их обожали, судьба персонажей – вопрос жизни и смерти. За них искренне переживали.

И тут, несмотря на разрывающуюся от боли голову и нарастающую тошноту, на нее снизошла ясность. Это было именно то, чего она так хотела. Ей нужна была постоянная любовь. Любовь простая и обычная, которая не вдохновит фантазию. Коллекция священных, незаметных, будничных событий, а не драм и трагедий с высокими ставками. Она хотела отношений, которые выбрала бы сама, по своей воле, всегда.

Сдерживая слезы, Ева протиснулась сквозь толпу к группе фанатов. Прежде чем ей сказали хоть слово, Ева заключила в крепкие объятия поклонника с платиновыми клыками.

Фанаты заохали.

– Ева Мерси, из плоти и крови! – воскликнул клыкастый поклонник. – За что мне такое счастье?

– За то, что поддерживали меня все эти годы. В огромном зале, полном великих писателей, вы выбрали меня. Спасибо.

С этими словами она направилась к выходу. Ничем не обремененная, сбросившая оковы.

* * *

Шейн метался по фойе, приглушенные звуки музыки и аплодисментов доносились из-за дверей. Он вышагивал очень долго и уже начал беспокоиться, что никогда не наберется смелости войти в зал.

Вестибюль был пуст, если не считать нескольких фотографов и мелких публицистов, слонявшихся на ступеньках. Время от времени двери открывались, и люди устремлялись в залы ожидания. Но его никто не беспокоил, и не случайно. Выражение его лица отбивало у встречных желание завязать беседу.

Шейн так быстро вышел из туалета в аэропорту, что не успел проверить, как выглядит. В кобальтово-синем костюме Tom Ford, который он не помнил, как покупал или упаковывал, небритый и с отсутствующим взглядом. Он весь день провел в напряжении. Не ел. Он все еще был на взводе. Он потерял Тая.

К тому времени, когда Шейн добрался до больницы, Тай был на аппарате искусственной вентиляции легких и не реагировал на происходящее. Шейн держал его большую, мягкую руку, призывая очнуться. Он торговался с ним, обещая, что сделает все, чтобы Тай был в безопасности, что будет прилетать в Провиденс раз в месяц – нет, два раза в месяц. Он купит квартиру в городе и поселит в ней Тая. Шейн говорил, что ему больше никогда не придется ввязываться в опасные приключения из-за денег, что он даст Таю все, что нужно. В конце концов он повторял названия планет снова и снова, пока его голос не надломился и тщетность любых слов не пронзила его болью в самое сердце.

Все было бесполезно. Тай ушел. Шейн попро-щался.

Его потеря казалась слишком большой, слишком жестокой, чтобы с ней справиться. Но, несмотря на внутреннее ощущение опустошенности, он заставил себя идти вперед. Сейчас он мог думать только об одном: что он скажет Еве.

На этот раз он будет готов. Это будет не так, как неделю назад, когда он явился и действовал по наитию. Она заслуживала большего.

В самолете он написал целую речь.

Репетировал во взятой напрокат машине, на которой спешил к месту проведения церемонии. И сейчас, шагая по вестибюлю, он снова проговаривал нужные слова.

Шейн был готов. Пока Ева не ворвалась в двери вестибюля, поразив его до глубины души.

Она взволнованно вздохнула и поморщилась, прижав пальцы к виску. Он увидел шквал эмоций, скользнувших по ее лицу, а потом… ничего. Она застыла в ледяном, пугающем спокойствии.

Шейн забыл все, что собирался сказать.

– Привет, – проговорила она.

– Привет, – прохрипел он и не узнал своего голоса. Он не разговаривал уже несколько часов. Прочистив горло, он пошел в ее сторону. Она скрестила руки на груди, и он, правильно истолковав намек, остановился в нескольких шагах от нее.

Боже, от вида Евы захватывало дух, даже поодаль. Сердце Шейна сжалась.

– Прости меня, – произнес он.

– Не извиняйся.

– Я все объясню.

– Я и сама могу все объяснить, – сухо сказала она и стремительно приблизилась к нему, встав почти вплотную. – Я уверена, что у тебя есть веская причина, чтобы так с нами обойтись. Может быть, ты забыл. Может быть, это было слишком трудно для тебя и все произошло слишком быстро. И ты прав. Но ты не только меня обманул, ты обманул мою дочь. Нельзя обещать что-то детям, а потом исчезать.

По причинам, которые Ева не могла знать, эти слова будто ударили его кулаком в челюсть.

– Поверь мне, – сказал Шейн. – Я это знаю.

– Это был просто глупый поздний завтрак, но я надеялась… – Ева остановилась, сглотнула и начала сначала. – Я знаю, что прошла всего неделя, но мне показалось…

– Это было очень важно, – сказал он, его голос надломился.

Из дверей выбежала группа женщин, направлявшихся в дамскую комнату, и шум из зала разнесся по вестибюлю. Женщины промчались мимо, не обращая на Еву и Шейна никакого внимания.

– Мне очень жаль. Прости, что подвел вас. Одри… Она заслуживает доверия. Вы обе – заслуживаете большего, и я никогда не думал, что получу, и я… Мне раньше не приходилось никому ничего обещать. Это что-то новенькое. Я еще не знаю, как это делается.

Ева придвинулась к нему, изучая его лицо. Он не мог встретиться с ней взглядом, но представлял, что она видит. Темные глаза, двухдневную щетину, вытравленные горем черты лица.

– Посмотри на меня, – сказала она.

Когда глаза Шейна встретились с глазами Евы, его сердце вспыхнуло, взорвалось и погасло, как перегоревшая лампочка, и он задался вопросом, почему самое лучшее в его жизни непременно должно быть отравлено трагедией.

– Что с тобой случилось?

Почесав подбородок, он засунул руки в карманы. Женщины прошли обратно в зал. Ева и Шейн услышали, как Дженифер Льюис приказала всем занять свои места, чтобы подготовиться к следующей номинации.

Они не шевельнулись.

– Расскажи мне, что случилось, – прошептала она.

– Одного из моих учеников застрелили.

– «Назови его имя»[154].

– Тая. И у него… у него никого не было. Он был один в больнице, ему было больно, и у него не было родителей, о нем некому было позаботиться. Прямо как о нас тогда. Помнишь?

Широко раскрыв глаза, Ева кивнула.

– Он пытался мне дозвониться. Но я был слишком занят и слишком счастлив и не взял трубку. Я был чертовски счастлив. – Шейн покачал головой. – Он умер. Сегодня. Его больше нет. Тринадцать лет. Тринадцать. Я обещал ему, что помогу, и не помог.

– Шейн.

– Наверное, так у меня всегда. Я не заслуживаю семьи. Я не могу…

Он больше не произнес ни слова, потому что Ева обняла его так крепко, что едва не задушила.

– Замолчи. Ты заслуживаешь семью. Это была не твоя вина.

Шейн оцепенел и никак не отреагировал, но вдруг обвил руками ее талию и притянул к себе. И наконец страшное напряжение последних часов спало. Он прильнул к Еве, уткнувшись лицом в ее шею, отдаваясь горю.

– Не твоя вина, – повторила она, прижавшись губами к его виску. Шейн кивнул, но подумал, что это бессмыслица – просто слова, которые произносят, когда кому-то больно. И все равно сжал ее крепче.

Из зала донесся приглушенный плотно закрытыми дверями голос Дженифер Льюис, которая объявила самую важную для Евы номинацию.

– Вернитесь на свои места, дорогие мои! Настало время вручить премию за лучший эротический роман! Где мои сексуальные писатели? О-о-о-о, хорошо, что я не пишу о том, что рисует мое бесстыжее воображение, иначе вам давно пришлось бы просить пособие по безработице. Привет, Бонни! Ты же знаешь, что я порочнее тебя!

– Ты выиграешь, – сказал Шейн. – Я знаю.

Оба не двинулись с места, по-прежнему прижимаясь друг к другу. Вдалеке зарокотал голос Дженифер, которая приказала президенту комитета премии передать ей конверт. И начала зачитывать номинантов.

– Это не твоя вина, – повторила Ева, на этот раз громче.

Шейн подумал, что, может быть, она и права. Может быть, это правда и он ни в чем не виноват. И, может быть, есть на свете люди, которые действительно могут по-настоящему измениться. Возможно, и он бы изменился, если бы из-за него не погибла приемная мать, или если бы он не бросил Еву много лет назад, или если бы оказался рядом с Таем, когда тот в нем нуждался. Пока он не научится оправдывать себя, прощать себя, он не сможет связать свою судьбу с Евой. Иначе он только приведет с собой пожирающих его демонов.

И тогда, впервые в жизни, Шейн отказался от того, чего так отчаянно желал, и принял первое по-настоящему ответственное решение.

– Я не могу этого сделать, – сказал он. – Не могу быть с тобой.

Ева издала крошечный вздох и вырвалась из объятий. Погладив его по щекам, она прислонила его лоб к своему.

– Да, ты не можешь.

– А Луизиана…

– Я поеду без тебя, – решительно сказала она. – Все в порядке.

– Я не хочу причинять боль ни тебе, ни Одри, – с покорной грустью объяснил он. – Мне до вас еще расти и расти. Но я вырасту, я изменюсь. Обещаю.

Шейн не мог поверить, что все закончилось, что их история рассеивается, как клуб дыма. О чем думала Ева, он и предположить не мог. Она казалась твердой и решительной.

– Не давай обещаний, – прошептала она. – Наши обещания не выдерживают столкновения с реальностью.

– Ева…

– Просто будь добр к себе.

– Я постараюсь.

– Ты собираешься пить?

– Нет.

– Ты ничего с собой не сделаешь?

Его глаза вспыхнули такой болью, что Ева убрала руки от его лица.

– Шейн?

– Мне и так плохо, больнее быть не может.

Дыхание Евы стало прерывистым, и она закрыла глаза, не желая видеть отчаяния и растерянности на его лице. Она и представить себе не могла, что, потеряв Шейна во второй раз, будет страдать так запредельно, на разрыв.

Это было невыносимо. И тогда она едва заметно надела маску, закрылась воображаемым щитом, давно привычным жеманством, присущим когда-то Женевьеве. Скрестив руки на груди, она с напускной храбростью вздернула подбородок.

– Есть предложение. Похоже, редкие встречи идут нам на пользу. – Она пожала плечами. – Давай встречаться на семь дней, раз в пятнадцать лет, в июне. Заряжаться новыми впечатлениями. И двигаться дальше.

– Может быть. – Он посмотрел на нее.

Из зала раздался голос Дженифер Льюис.

– И победителем становится…

Ева и Шейн замерли.

– Ева Мерси! «Проклятые», книга четырнадцатая!

Шейн тут же заключил ее в объятия, его лицо засияло. И Ева беспомощно сбросила старые доспехи и позволила себе насладиться его объятиями, вдохнуть его дыхание. В последний раз.

– Ты победила, – прошептал он. – Ты победила!

Она взглянула ему в лицо. И, не сопротивляясь порыву, потому что это было невозможно, он ее поцеловал. Мягким, горько-сладким, затяжным поцелуем, который пронзил ее всю, без остатка.

Так тихо, что Шейну показалось, будто ему почудилось, Ева прошептала:

– И все потеряла.

На подиуме Ева сжала в ладонях прохладную, тяжелую награду из стекла. Свет был слишком ослепительным, в висках били литавры, поэтому лиц в зале она не видела – и хорошо. Видит бог, она не подготовила благодарственную речь.

– Спасибо. Правда, просто спасибо. Вы не можете себе представить, что значит для меня эта награда. Я выросла с этими персонажами. Они в моей ДНК. И я неимоверно горжусь тем, что мои читатели любят их так же сильно, как и я. Именно поэтому мне больно говорить им об этом, но я скажу: пятнадцатой книги не будет.

Парень с ведьминской метлой в конце зала издал пронзительный вопль.

– Мне очень жаль, сэр. – Она сглотнула. – Полжизни я пряталась за этими персонажами. Вообще пряталась. Я так много времени провела в страхе. Боялась копаться слишком глубоко в том, кто я на самом деле, боясь того, что могу найти. С какими призраками столкнусь, какие тайны раскрою. Лучше все это похоронить. Я думала, что с моими демонами успеха не добиться. Но разве найдется в этом мире добившийся успеха человек без единого демона в душе? Никто не ожидает, что мужчины будут без изъянов. От женщин же ожидается, что они переживут все: и хорошее, и плохое – и пойдут дальше, вынося тяжести мира на своих плечах. Но когда мир бьет нас наотмашь, худшее, что мы можем сделать, – это похоронить его. Приняв и поняв это, мы обретаем силу, чтобы ударить в ответ.

Вместо того чтобы писать о ведьме Джии, которая призывает магию, чтобы бороться за мужчину, я борюсь за себя. Я даже не уверена, кто я на самом деле, ведь я так долго пряталась. Но я знаю, что я правнучка Дельфины, внучка Клотильды и дочь Лизетты. Я потомок длинного рода изгоев, отверженных и несчастливых. Я и есть отверженная. И моя цель – дать нам всем право голоса. Я хочу написать их историю, которая будет и моей историей тоже.

Но я всегда буду ценить «Проклятых» и помнить моих читателей. Я бы с радостью написала заключительную книгу серии, связав все линии красивым узором. Но я не смогла. Разве можно закончить историю любви, которую ты… не хочешь заканчивать?

Она едва нашла в себе силы, чтобы произнести последние несколько слов.

– И все же, – сказала Ева, – спасибо вам. За то, что позволили мне писать для вас так долго.

Час спустя Шейн получил премию Лэнгстона Хьюза за достижения в литературе. Он стоял на подиуме в полной тишине сначала пять секунд, потом десять. Двадцать. Никто не мог понять выражения его лица.

Никто, кроме Евы.

Наконец Шейн поднял микрофон и произнес два слова:

– За отверженных.

И с этой короткой речью, которую твитили и ретвитили так неустанно, что фанаты «Проклятых» и «Восьмерки» объединились под хэштегом «рой отверженных», церемония награждения Litties-2019 завершилась.

Эпилог

4 июля, полночь в Белль Флер. Женевьева Мерсье, давно потерянное дитя байю, сидела, глядя в окно гостевой спальни своей тети Да. На улице было бархатно-черно, лишь изредка вспыхивали петарды, освещая небо, и рассеянные цвета радуги отражались в озере за домом.

Горизонт был вечным, бесконечным и одновременно окончательным. Остались лишь болотистое озеро и бурное небо. Америка праздновала важный праздник, и Ева преисполнилась храбрости.

Поэтому она взяла в руки телефон.

Сегодня, 0:47

ЕВА: Надеюсь, это не глупо. Просто пишу, чтобы узнать, как у тебя дела.

ШЕЙН: О! Привет! Я в порядке!

ЕВА: Отлично! Правда?

ШЕЙН: Нет. Мне грустно, но я стараюсь не грустить. Ищу себе занятия. Бегаю по 8 миль в день. Перехожу на здоровое питание, в который раз.

ЕВА: Да? Что ты ешь?

ШЕЙН: Ну… В магазине органических продуктов на меня нападает паралич, не знаю, что выбрать. В итоге иду в обычный супермаркет. Ты пробовала замороженный лимонный торт с кремом? Ни одного натурального ингредиента. Не знаю. Наверное, плоховато у меня пока выходит. Я не знаю, как правильно скорбеть.

ЕВА: Никто не знает. Но, может быть, тебе сходить к психологу? Поговорить о горе и скорби?

ШЕЙН: Возможно. Но хватит обо мне. Расскажи мне о Белль Флер. Все, как есть.

ЕВА: Это рай. Жаркий, влажный, полный призраков рай. Это удивительное место. Как будто люди поселились здесь три века назад и с тех пор так и живут. Все друг другу родственники. Кассирша в супермаркете спросила меня, «из каких я», и когда я сказала «из Мерсье», она перечислила девять вариантов родственных связей, которые доказывают, что мы с ней кузины. Я чувствую, что я дома на этой земле, населенной невысокими людьми, которые поколениями наследовали фермы, и полы, и истории, и ужас, и ярость, и блеск, и стойкость, и острую кухню, и культуру. И все похожи на меня!

ШЕЙН: Все похожи на тебя? Гребаная земля обетованная.

ЕВА::)

ШЕЙН: Ева, это настоящее открытие. Давай поговорим? Я просто хочу услышать твой голос.

ЕВА: Я пока не могу с тобой разговаривать.

ШЕЙН: Хорошо. Я понимаю. Читать твои сообщения было почти так же приятно.

Два дня спустя…

Шейн рухнул на траву посреди парка Вашингтон-сквер после того, как пробежал свои обычные восемь миль вокруг Нижнего Манхэттена. Он был весь в поту, липкий и злой. Бег должен был поднимать ему настроение. И так оно и было, пока он бежал. Но после, когда его сердце громыхало, грудь горела, а его самые темные, самые глубоко похороненные мысли вдруг вынырнули, кристально чистые и звенящие, сделать ему хотелось только одно. И это было невозможно. Шейн не мог рисковать, боясь причинить ей боль, поэтому искал способ изменить себя в одиночку.

Он хотел поговорить с ней.

Так Шейн и лежал на спине, всего в шести футах от группы медитирующих кришнаитов, когда получил от нее сообщение.

Голосовое сообщение. Ее голос.

– Шейн? Привет. Я сказала, что пока не могу с тобой разговаривать. И я не могу. Я не готова слышать твой голос, но я знаю, что тебе больно. Может быть, тебе станет легче, если ты услышишь мой? Я просто поболтаю, ладно? М-м-м. С чего начать? Итак, я живу у своей тети Да. Она ответила мне на странице «Белль Флер и Креолы» в Facebook, когда я написала, что хочу снять комнату. Да – это сокращение от Ида. Два слога здесь считается слишком длинно. Вообще-то, она не то чтобы мне тетя, она племянница второго мужа моей бабушки, но здесь не придираются к мелочам. Она бы тебе понравилась, потому что…

Закрыв глаза и широко улыбаясь, Шейн сложил руки на груди и погрузился в дремоту.

Позже в тот же день…

Сегодня, 15:23

ШЕЙН: Как дела?

ЕВА: Сижу в углу.

ШЕЙН: ПОЧЕМУ? Ты в порядке? Что случилось?

ЕВА: Я в смертельном ужасе. У тети Да очаровательный дом. Но его построили в 1880-е годы. Дом старый, здесь водятся водяные клопы, и прямо сейчас один из них сидит на моей кровати. Огромный!

ШЕЙН: Насколько огромный?

ЕВА: КАК КРИС КРИСТИ[155], ТАК ПОНЯТНО? КАК ДЯДЯ ФИЛ[156]. ОГРОМНЫЙ.

ШЕЙН: Лол. Ты на юге, верно? Подойди к нему. Замани его в кувшин и выпусти в тени могучей магнолии, налей ему мятный джулеп и беги.

ЕВА: Я видела, как тетя Да раздавила одного большим пальцем. Прямо на кухонном столе. Шейн, хруст был такой, будто у клопа были кости. И я перепугалась до смерти. Знаешь, я чувствовала такое родство душ с тетей Да. Но когда она это сделала, меня осенило… типа, ой-ой, мадам, мы из разных миров. ИЗВИНИТЕ, МНЕ ПОРА, ОНО ШЕВЕЛИТСЯ!!!

День спустя…

Сегодня, 14:40

ШЕЙН: Тебя съел водяной клоп?

ЕВА: Да, пишу из его горла. Чем занимаешься?

ШЕЙН: Интересуюсь, как твоя голова поживает в таком влажном климате.

ЕВА: Честно? Болит ужасно. Я еще в постели.

ШЕЙН: Черт. Я могу чем-нибудь помочь отсюда? У вас работает доставка еды из Seamless?

ЕВА: Слишком тошно, чтобы есть. Знаешь, как ты можешь помочь? Расскажи мне историю. Новую. Вообще-то, нет, хочу стихотворение.

ШЕЙН: Какая ты требовательная. Хм. Я ужасный поэт, но я тебя понял. Жди.

ШЕЙН: ………

ШЕЙН: ………

ШЕЙН: Жила-была девушка по имени Ева,

Понравилась мне сразу, даже если этого не хотела.

Если б я мог жить в ямочке на ее щеке,

Но жизнь не так проста, и это известно тебе.

Дурак я, что бросил ее, и этого не прощу себе.

Жил-был мальчик по имени Шейн,

Который убил бы, чтобы облегчить боль Евы.

Если бы прошлое изменить сумел бы.

Если бы в этом стихе было больше рифмы,

Но Ева винит во всем только себя.

ЕВА: Теперь это мое любимое художественное произведение на все времена.

ШЕЙН: Могло бы быть и лучше, но рифмоплет из меня не очень.

На следующий день…

Миссис Фабианне Дюпре (или Маме Фэй, как ее ласково называли) исполнился сто один год. Ее серебряная коса была закручена вокруг головы, высокие скулы выдавали кровь шошонов[157], а зубов во рту не было вовсе. Ее знал весь город, потому что она преподавала математику четырем поколениям детей Белль Флер в крошечной школе за церковью Святого Франциска – старейшей американской церковью, построенной чернокожими, и самым центром Белль Флер. Мама Фэй знала Дельфину, Клотильду, Лизетт и всех остальных из рода Мерсье, поэтому Ева позвонила в фермерский дом, который построил дедушка мамы Фэй, где она жила со своей овдовевшей племянницей.

После того как племянница подала Еве легкую закуску (пирожки с мясом, пралине, два куска орехового пирога, пирожные и чай из сассафраса[158]), Ева устроилась на шатком побеленном крыльце Мамы Фэй. И Мама Фэй, расположившись в плетеном кресле, начала рассказывать Еве истории из прошлого. С поразительной точностью. Мама Фэй не могла вспомнить, что ела на завтрак, но помнила, что возглавляла протест против экзорцизма Клотильды в 1939 году.

– Твоя бабушка работала на жар, у нее были судороги, головные боли и всякие другие неприятности. Ею обладала болезнь, но колдовства в том не было. Ее глупый отец боялся дочери, вот в чем дело. Осенью 39-го у него заболела спина, и он решил, что Кло напустила на него порчу. – «Иисус Мария Джозеф». – Спина заболела, потому что женщин менял часто, а лошадей – редко, а не из-за родной дочери. Почему женщины должны быть причиной мужского зла? Я никогда не была замужем. Нет, нет, нет, я не из тех глупышек. Просто я отказываюсь складываться в несколько раз, чтобы не оттолкнуть мужчину. В общем, Кло выросла и вышла замуж за такого же мужчину, как ее папаша. Перепуганного. Однажды весной посевы засохли, и муж, и отец, и тот же священник, отец Августин, устроили над ней второй сеанс экзорцизма. Она им позволила. И на несколько месяцев притихла. А потом застрелила мужа в сарае. Говорили, она застрелила его, потому что он распевал псалмы, и святые слова вселили в нее демонов. На что я всегда говорила – молитесь. В твоей бабушке не было зла. Она не могла подолгу спорить, но была хорошей девочкой. Отлично готовила. И еще лучше стреляла.

Сначала Ева слушала, но вскоре погрузилась в собственные мысли. Впервые она смогла определить разительное отличие себя от своих предков (не считая того факта, что ей удалось вырастить дочь). Она была первой, кто почти правильно понял, что такое любовь.

Дельфина, Клотильда и Лизетт никогда не могли положиться на своих мужчин. Потому что их мужчины никогда не позволяли им быть теми, кем они были, – они подавляли их истинный дух на каждом шагу. Но Шейн делал для Евы все наоборот.

Мама Фэй была готова рассказать еще больше подробностей, но в этот момент зазвонил телефон Евы. Извинившись, Ева поспешила спуститься с крыльца и устроилась на старых шинных качелях, свисавших с толстой шишковатой ветки древней смоковницы.

– Привет, мамочка, – сказала Одри, ее чистый, будто звон колокольчика, голос звучал задорно.

– Милая! Я так по тебе скучаю, – едва дыша, ответила Ева. Она не разговаривала с Одри уже три дня.

– Я получила твою посылку! С твоим кольцом с камеей, – восторгалась Одри. – Потрясающе! Ты действительно даришь его мне?

– Да, дарю. Мне кажется, пришло время передать его тебе.

– Почему?

– Долгая история. Расскажу, когда увидимся.

– Хорошо. Мам, знаешь что? У меня срочное дело. – Одри перешла на шепот. Я в торговом центре с моими друзьями из Папафорнии, и тут этот мальчик.

– СТОП.

– Клянусь. Мы вчетвером ели мороженое и разговаривали… и ух, он такой милый, но я не знаю, нравлюсь ли я ему. Я не умею флиртовать.

Флирт! Как Ева собиралась пережить следующие пять лет?

– Ну, – начала она спокойно, – что ты делала?

– Последний час? Игнорировала его. Я даже не могу на него смотреть. Это тяжело; лучше бы мы опять были просто друзьями.

– Но… разве вы сейчас не друзья?

– БОЖЕ, МАМА, ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ.

– Милая, не повышай голос на людях. – Ева взглянула на крыльцо и увидела, что Мама Фэй спит и ее серебристые волосы блестят в лучах яркого солнца.

– Как мистер Холл, мамочка?

– Я уверена, что он в порядке. Но я хочу услышать побольше об этом мальчике.

Не обращая внимания на просьбу, Одри спросила:

– Тебе не кажется странным, что он будет преподавать в моей школе? Типа, у вас все нормально?

– Мы взрослые люди, Одри. Все в порядке. Мы друзья.

– Да, он так и сказал. Когда будешь с ним разговаривать, передай ему, что у моей мачехи, Афины, был дермоид. Когда врачи удалили кисту, в ней был ноготь.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Просто расскажи ему. Люблю тебя, пока!

И тогда это случилось. Пытаясь встать, Ева запуталась в веревке, свисающей с качелей. Она споткнулась, упала, и с дерева сорвалась старая ветка, упав на нее сверху. Зазубренный конец ударил Еву в нескольких дюймах от ее яремной вены. Она вполне могла умереть.

Конечно, Ева уже дважды чуть было не умерла. В тот раз, в доме на Висконсин-авеню. Затем с фаллоимитатором в руках. И вот это случилось снова.

Ева верила в приметы. Она знала, что ее ждет нечто драматическое. Она просто не знала, что именно.

Когда она наконец выпуталась из веревок и отошла от качелей, отряхиваясь и ругаясь про себя, она увидела, что Мама Фэй проснулась.

Старуха негромко рассмеялась – звонким, щекочущим смехом.

– Женщины Мерсье. Вы все в этом запутываетесь, верно?

Три дня спустя…

Сегодня, 15:14

ШЕЙН: Я навсегда покидаю дом № 81 по улице Горацио.

ЕВА: Разве ты не снял его на все лето?

ШЕЙН: Я так далеко не планировал. Да, теперь мне нужно искать новое жилье. Я сейчас в Краун-Хайтс, собираюсь посмотреть квартиру. Ни хрена себе тут Kennedy Fried Chicken[159]?

ЕВА: Живи у меня.

ШЕЙН: Ни в коем случае. Это переходит все границы.

ЕВА: Нет, не переходит! Квартира пустует до конца лета. А ты за ней присмотришь. Честно, ты сделаешь мне одолжение.

ШЕЙН: ЭТО ОЧЕНЬ СТРАННО.

ЕВА: Ничего подобного.

ШЕЙН: ТЫ УВЕРЕНА?

ЕВА: ДА, ПЕРЕСТАНЬ КРИЧАТЬ. А что такое дермоид?

ШЕЙН: Вижу, вы с Одри говорили обо мне.

ЕВА: Нет, мы говорили о ее мачехе, Афине. У которой был дермоид.

ШЕЙН: Спроси у Одри, есть ли у Афины фотографии.

Позже тем же вечером…

Сегодня, 17:35

ЕВА: Привет. Я только что приехала в Новый Орлеан. Я нашла дом, который принадлежал моей прабабушке Дельфине. Той самой, которая таинственным образом бросила мою бабушку Кло после рождения и переехала в Новый Орлеан, чтобы выдать себя за итальянку, помнишь? Я встретилась с внучкой ее горничной за чашкой кофе. Она сказала, что ребенка никто не бросал. Когда муж Дельфины увидел, что малышка Кло намного смуглее, чем он и Дельфина, то обвинил ее в измене посреди мессы в церкви Святого Франциска! И прогнал ее из города. Конечно, она ему не изменяла. Мы с тобой знаем, что черные бывают разных оттенков. Но Дельфина так и не смогла простить себе, что отказалась от ребенка. Помнишь, я рассказывала, что она написала помадой два слова на кафельной стене, прежде чем утопиться в ванне? Passant Blanc, так называют чернокожих, которые притворяются белыми. Она не просто написала это на стене. Она нацарапала эти слова, по-видимому, на всем своем теле. Ее белый сын заплатил целое состояние полиции, чтобы скандал не попал в газеты и не остался в истории. Он хотел скрыть правду о своей «расовой чистоте».

ШЕЙН: Это… кровь стынет в жилах. Жестокости расизма. И представьте, чего мы не знаем. Какова ее история?

ЕВА: Все это довольно трагично.

ЕВА: ………

EВA: ……

ШЕЙН: Ты в порядке?

ЕВА: Иногда мне хочется, чтобы ты был здесь. Переживал это вместе со мной.

ШЕЙН: Я только об этом и думаю.

На следующий день…

Сегодня, 14:15

ЕВА: Поскольку я провела последние двадцать четыре часа в роли посредника, я решила образовать группу для нас троих. Говорите друг с другом.

ОДРИ: Мистер Холл!

ШЕЙН: Мисс Мерси-Мур! Что хорошего? Как вам Папафорния?

ОДРИ: Весело, но в этом году все по-другому. Я вижу события в более… антропологическом ключе. Замечаю различия между людьми в зависимости от того, откуда они родом. В Северной Калифорнии особенный акцент! И люди одеваются иначе, чем в Бруклине. Например, носят Fila вместо Adidas. Знаете, чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что по-настоящему круто.

ШЕЙН: Мне это нравится. Есть разница между тем, чтобы быть крутым, и понимать, что это значит.

ОДРИ: Мистер Холл, вы меня понимаете. Вам нравится наша квартира?

ШЕЙН: Очень! Но я скучаю по вам, девочки. Тяжело жить рядом с вашими вещами и не видеть вас.

ОДРИ: Вам одиноко?

ШЕЙН: Немного. Итак. Твоя мама не хочет, чтобы я просил у тебя совета по психотерапии, но……

ЕВА: ШЕЙН.

ШЕЙН: …… Я потерял близкого человека, и это тяжело. Помощь врачей мне не помогает. (Без обид.) Есть предложения?

ОДРИ: Мистер Холл, вам необходимо обратиться к психотерапевту. Чернокожие мужчины не ходят к специалистам, и это превращается в эпидемию.

На следующий день…

– Привет. Меня зовут Шейн, я алкоголик и иногда наркоман. Я не хочу здесь находиться, но одна маленькая девочка сказала, что мне нужно поговорить о своих проблемах, и, честно говоря, ей всего двенадцать, но она чертовски… проницательна. Так что вот. Похоже, теперь я здесь. Или как бы да. Так что спасибо, что приняли меня. – Он помолчал. – Вы все отлично выглядите.

И члены отделения Анонимных алкоголиков баптистской церкви Гринвуда в Парк-Слоуп ответили ему в унисон:

– Привет, Шейн.

– Он пишет гораздо лучше, чем говорит, – прошептала рыжеволосая девушка со светлыми глазами.

В следующий понедельник…

В день его переезда Ева прислала Шейну пять огромных растений драцены из IKEA.

– Для твоей защиты, – говорилось в записке.

Шейн понятия не имел, что это значит, но поливал эти растения по расписанию. Он даже повернул их к солнцу, чтобы оптимизировать фотосинтез. Однако одно за другим, как будто так было предсказано, они умирали. У Шейна не хватало духу их выбросить. Ведь подарила их Ева.

Однако он заметил кое-что забавное. В окружении мертвых растений он чувствовал себя лучше, чем когда-либо.

Очень поздно той же ночью…

Ева писала весь день, и теперь ее глаза слипались. Она свернулась калачиком на гостевой кровати тети Да, чтобы передохнуть. Пролистав список контактов, Ева добралась до Шейна. Помедлив, она позвонила.

– Это… ты?

– Привет, – мягко сказала она. – Я просто хотела услышать твой голос. Я написала три главы сегодня, в доме бабушки Кло. В детской спальне моей мамы.

– Как это было?

– Сюрреалистично, – сказала она. – У меня никогда не было своей спальни, понимаешь? Их было так много, что все как в тумане. – Она выхватила подушку из-под головы и прижала ее к груди, свернувшись вокруг нее. – Можно тебя кое о чем спросить?

– Посмотрим.

– На что?

– Ничего, просто так.

– Я серьезно, – сказала Ева. – Как ты думаешь, у нас это когда-нибудь пройдет? Потому что мне начинает казаться, что нет. И бороться, кажется…

– Бессмысленно.

Затем наступила тишина, и Ева услышала шорох на другом конце линии.

– Честно? Я повсюду вижу в этих стенах тебя. Все пахнет тобой. Я ненавижу выходить за дверь. Просто хочу сидеть здесь, как будто рядом с тобой. – Шейн ненадолго замолчал. Когда он заговорил снова, его голос был низким. Медленным. Как будто он признавался в том, что давно не решался высказать. – Я давно скитаюсь по свету и никогда не был в таком месте, откуда мне не хотелось бы уехать.

Повесив трубку, Ева уставилась в потолок и пролежала так, казалось, целую вечность.

Если дать ему еще один шанс, можно ли верить, что Шейн не уйдет?

Три дня спустя…

На часах 9:10.

– Привет, – сказала Ева. – Теперь они разговаривали по утрам каждый день. – Что делаешь?

– Ничего, еду тренировать баскетбольную команду в YMCA Браунсвилла.

– Браунсвилл? С каких пор ты играешь в баскетбол?

– Я не играю, сам не умею. Но я кое-что понял. Мне нужно быть наставником детей. Раньше я делал это неправильно, подходил слишком близко. Пытался спасти их, потому что не смог сохранить свою приемную семью. Или тебя. Это было неправильно. А этих ребят я подбадриваю, кричу мотивирующие глупости со стороны, повышаю самооценку и иду домой. То есть… к тебе домой.

– Прекрасный выбор, – сказала она. – Да, вот что. Один вопрос. Ты бы приехал, если бы я попросила?

– Ты просишь?

Ева замолчала. Это было неправильно. Нет, им нельзя видеться. Разве смысл расставания не в том, чтобы каждый сосредоточился на себе? Пережить прошлые горести? В одиночку? Но Ева не могла больше не обращать внимания на голос в своей голове, который спрашивал: а вдруг вместе они станут сильнее?

Какое бы проклятие ни лежало на ее предках, Ева его разрушила. Она была влюблена в мужчину, который принимал в ней все как есть. Она просто не знала, хватит ли ей веры, чтобы принять и понять это.

– Если я тебе нужен, – сказал Шейн, – я приеду.

В тот же день…

Одри сидела у костра на Венис-Бич со своими друзьями и Тем Самым Мальчиком. Было очень весело, но костер как-то не вписывался. Было очень жарко, больше +30 по Цельсию. На ней был топ, обрезанные джинсовые шорты с высокой талией и шлепанцы. Лето было в разгаре. Зачем жечь костер? Ей нравилась Калифорния, но она сомневалась, что когда-нибудь поймет ход мыслей местных жителей.

Кроме того, она скучала по маме. Они только что разговаривали по телефону, и голос у мамы был такой серьезный. И говорила она как будто издалека, из другой галактики. Одри знала свою мать и сразу почувствовала, что что-то не так. Чего-то не хватало. И только один человек мог ей помочь.

Одри пролистала список контактов в своем телефоне и позвонила самому хитрому из всех знакомых.

Позже в тот же день…

Сегодня, 16:17

CИСИ: Не мог бы ты оказать мне услугу?

ШЕЙН: Нет.

CИСИ: Я знаю, прошу в последнюю минуту, но мне очень нужен участник дискуссии для книжного фестиваля «Пичтри» в Атланте.

ШЕЙН: Нет.

CИСИ: Пожалуйста! Одна из моих авторов заболела, и мне некем ее заменить. Организаторы специально позвонили мне и попросили порекомендовать кого-нибудь на замену. Ты меня очень выручишь.

ШЕЙН: Но я больше не писатель. Я завязал с литературой. Я учитель английского языка на полную ставку и тренер по баскетболу на полставки, который не умеет выполнять штрафные броски. Кроме того, я присматриваю за Евой.

CИСИ: Ну пожалуйста. Организаторы возместят все расходы! Это только на выходные. Кстати говоря, не хочу напоминать, но ты обязан мне жизнью.

Той пятничной ночью…

Ева любила Атланту. По крайней мере, ту Атланту, которую она видела. Она бывала в этом городе только ради участия в литературных конференциях и встреч, на которых подписывают книги, приезжала ненадолго и успела обзавестись только туристическими впечатлениями. Однако при ближайшем рассмотрении Атланта оказалась оживленным городом с восхитительной едой и прекрасными мужчинами, которые разговаривали, как рэпер André 3000. Кроме того, в этом городе родилась Сиси, поэтому он должен был быть красочным.

Когда Сиси пригласила ее на суперсекретную вечеринку, суперсюрприз в честь пятидесятилетия Кена в их родном городе, Еву не нужно было уговаривать. Тем более что Сиси прилетела туда на самолете.

Белль Флер стал для Евы домом вдали от дома. Настолько близким ей, что она чуть было не отказалась от приглашения в пользу фестиваля молочного поросенка, который проходил в Луизиане в те же выходные. Это была креольская традиция, праздник на открытом воздухе, где жарили целую свинью, танцевали под зайдеко[160], играли в веселые игры и сплетничали. Дядя Евы Т’Жакс каждый год выигрывал конкурс по жарке свиней, и в этом году конкуренция была очень жесткой, потому что ее седьмой кузен Бэби Бубба (которому было восемьдесят три года) мариновал свинью целых три месяца. Кроме того, четвертая кузина Евы Бабетт-Адель работала за столами для рукоделия, и ее заметили в церкви Святого Франциска, когда она за званым завтраком с блинчиками кормила беконом с кленовым сиропом молодого строителя, который не был ее женихом, и Ева очень хотела узнать подробности.

Жизнь в маленьком городке была восхитительной. И Ева погрузилась в нее с головой, roota to the toota[161], как говорила тетя Да. Она нашла свой народ. Этого нельзя было отрицать.

Но также нельзя было отрицать и того, что ни ярмарка пирожных, ни фестиваль молочного поросенка, ни танцы в пятницу вечером в «Клубе тибетских братьев» (основанном в 1909 году) не занимали ее достаточно, чтобы забыть его.

Шейн был воспоминанием, от которого она не могла избавиться. Мостом, который она никогда не сожжет. Дрожью, которую ей не унять. Может быть, это просто было ее бремя – нести груз вечной тоски по нему. Ведь кто знал, когда он почувствует себя достаточно уверенно, чтобы остаться с ней навсегда? Ведь жизнь такова, что он, возможно, никогда не примет этого решения.

Но, честно говоря, разве это имеет значение? Возможно, он никогда не сможет полностью владеть собой. Да и сама Ева, конечно, не образец душевного здоровья. Может быть, они всегда будут нести разрушение – но разве не могут они поддерживать друг друга и меняться вместе? Никто не идеален! И, возможно, это и есть настоящая любовь двух взрослых людей. Надо быть бесстрашным, чтобы жить друг с другом, несмотря на то, какие катастрофы разражаются в мире. Просто любить друг друга яростно и искренно, чтобы подавить страхи прошлого. Просто, черт подери, быть рядом.

Ева вздохнула, безмерно благодарная судьбе за то, что ей удалось выбраться из Белль Флер на выходные. Постоянные внутренние споры ее утомили, и она надеялась, что смена обстановки прояснит ее мысли.

Впервые после отъезда из Бруклина она принарядилась, и это ей очень шло. Глаза в дымчатом макияже, распущенные, уложенные набок локоны и черное мини-платье в цветочек с длинными рукавами. Ева появилась в популярном ресторане средиземноморской кухни, чувствуя себя прекрасно и очень гордясь собой, потому что явилась на пятнадцать минут раньше, чтобы не испортить сюрприз. Ресторан поражал воображение. Отремонтированный бывший склад, деревенский декор с низким освещением, тихой музыкой и открытыми окнами, впускающими ночную прохладу. И ни души.

Ева знала, что Белинда не сможет прийти, потому что она уехала в тур рекламировать книгу. Она не знала, кто еще приглашен, но гости точно еще не пришли, потому что, если не считать невероятно красивого, слегка развязного официанта, ресторан был пуст.

Хозяйка с накрашенными красной помадой губами потрепала ее по плечу.

– Мэм? – Ее акцент обволакивал, как мед. – Вы Ева Мерси?

– Да, я пришла на вечеринку-сюрприз Сиси Синклер!

– Понятно, – пробурчала она. – Сюда, во двор.

– Спасибо, – вздохнула Ева, распушив волосы и следуя за женщиной через пустой ресторан. – Вы не знаете, Сиси сняла все помещение целиком для…

Слова Евы растворились во вздохе. Внутренний двор был погружен в полумрак и превратился в романтическое кафе – сад под звездным небом. В расписных вазах стояли гроздья гардений, распространяя в ночном воздухе пьянящий, знойный аромат.

Хозяйка подвела ее к крошечному столику, с безупречной хрустящей белой скатертью и очаровательно несочетаемыми тарелками.

– Вы немного рано, – сказала хозяйка, отодвигая для Евы стул, – но остальные уже едут. Наш менеджер только что сказал, передают, что на шоссе I-85 авария. Наверняка все застряли в пробке. Вы, должно быть, проехали вовремя!

– А, понятно.

Хозяйка кивнула и ушла. Отпив воды, Ева достала телефон. Она было подумала, не написать ли Сиси, но решила, что та и так будет нервничать перед вечеринкой. Устраивать сюрпризы непросто.

И Ева предалась запретному удовольствию. В минуты слабости она прокручивала в памяти свои сообщения и сообщения Шейна, заново переживая их встречу. Это утешало ее, напоминало о том, что все случилось на самом деле.

Забыв обо всем, она вынула гардению из вазы на столе и погрузила нос в бархатистые лепестки, читая сообщения на экране.

Все было на самом деле. Читая фразы, она, казалось, слышала его голос. Слышала его медленное пение, голос взмывал и падал, когда было уже поздно, слишком поздно, и оставалось только спать, но они не могли остановиться и заново узнавали друг друга…

Боже. Его голос.

– Ева.

Ева обернулась. Шейн. Он стоял у входа во двор с хозяйкой, которая подмигнула ей, улыбнулась и помчалась обратно в дом.

Наверное, ей это снится. Ева зажмурилась. А когда открыла глаза, он уже стоял перед ней (непринужденный, сексуальный, воплощенное совершенство в рубашке с короткими рукавами и в черных джинсах). Прежде чем мозг успел приказать ее рту говорить, Шейн схватил ее за плечи, поднял на ноги и заключил в сильные объятия.

– Шейн! – вздохнула она, сжимая гардению в руке. – Что… Почему… Ты…

– Сиси не сказала мне, что ты приедешь!

– Конечно, я приехала – сегодня день рождения Кена! Как она могла пригласить тебя и не сказать мне?

– День рождения Кена? Я прилетел на книжный фестиваль Пичтри.

– Я никогда не слышала о книжном фестивале Пичтри.

– Я тоже! Но откуда мне знать? Я никогда не лезу в это дерьмо, поэтому Сиси попросила меня…

– Сиси попросила тебя приехать в Атланту? В этот ресторан? Сегодня в восемь вечера?

Они медленно ослабили хватку и застыли, слегка обнявшись.

Шейн нерешительно произнес:

– Она сказала, что здесь будет ужин с членами комиссии.

– Но ты же не любишь людей! Как ты собирался пережить ужин?

– Мой наставник из Анонимных алкоголиков говорит, что нужно расширять свои границы в социальном плане. Так я расту как личность!

Они смотрели друг на друга и на романтический столик на двоих и понимали, что Сиси в который раз прибегла к своим экстраординарным возможностям, чтобы все это организовать. Изнутри ресторана донесся голос хозяйки, которая говорила официантам:

– Меню для напитков можешь не подавать, Пол. Только минералка. Они не пьют.

Шейн, усмехнувшись, почесал подбородок. Прерывисто вздохнув, Ева подняла глаза к звездному небу.

Они попались.

Все стихло, когда они осознали, что остались вдвоем посреди ночи. Ведь они так долго и так отчаянно этого хотели. Ева поднесла гардению к носу, чтобы навсегда запомнить аромат этой встречи.

– Ты бы попросила меня приехать в Луизиану? – спросил Шейн.

– Да. – Ева поймала его взгляд. – Ты бы приехал?

– Уже собрал сумку. Ждал, когда ты позовешь.

– Я думаю, что мы ошиблись, решив все закончить. – Ева прижала цветок к груди, где гулко билось ее сердце.

Шейн взял ее лицо в руки.

– Это никогда не закончится, не так ли? Эта любовь к тебе. Будь ты Женевьева или Ева. Потеряю ли я тебя на долгие годы или буду просыпаться рядом с тобой каждое утро. Я люблю тебя. Мой дом – это ты. И я хочу тебя навечно.

Ева моргнула и подняла на него взгляд.

– Навечно?

Шейн кивнул, уголки его губ поднялись вверх, медленно и уверенно.

– Хорошо, – прошептала она. – Забирай меня.

Шейн лучезарно улыбнулся и провел рукой по ее шее и волосам.

Осторожно запустив руку в ее волосы, он отвел ее голову назад.

Сверчки лениво, по-летнему, стрекотали, гардении благоухали, а восхищенные официанты не вмешивались, давая влюбленным время побыть наедине.

Они поцеловались и начали заново, прямо там, где стояли.

Благодарности

Я благодарна всей своей семье, но особенно моей маме, Андреа Шевалье Уильямс, и нашему обширному креольскому клану, близким и дальним родственникам, чья история бесконечно увлекательна (но, стоит отметить, гораздо менее скандальна и драматична, чем история рода Мерсье).

Выражаю огромную благодарность моему отцу, Олдреду Уильямсу. Когда я не могла придумать название, то коротко пересказала ему сюжет, и он провозгласил: «Семь дней в июне!» Без колебаний. Честно говоря, я испытала одновременно облегчение и зависть.

Я также благодарна моему гениальному врачу, специалисту по лечению мигреней Лизе Яблон, без которой я не смогла бы написать ни слова.

Я благодарна Шериз Фишер, моему все понимающему литературному агенту, за чувство юмора и острую интуицию, и моему невероятно эрудированному редактору Симе Маханян, которая точно знала, как рассказать эту историю, чтобы ее услышали.

Приношу огромную благодарность моей ослепительной и мудрой дочери Лине за ее терпение в общении с постоянно пишущей мамой – и за то, что она дала мне лучший из советов Одри. Я все приняла!

Наконец, я бесконечно благодарна моему Франческо, который вдохновил меня самым проникновенным образом и дал мне время и место (в прямом и переносном смысле), чтобы написать эту книгу, когда это казалось невозможным. С ним нет ничего невозможного.

Примечания

1

Ювелирный магазин. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее).

3

Национальный американский кинофестиваль независимого кино.

4

Лолита Шанте Гуден, более известная под своим сценическим псевдонимом Роксана Шанте, – американский рэпер.

5

Серена Уильямс – американская теннисистка.

6

Открытый чемпионат США по теннису.

7

Английская писательница.

8

Американо-французская танцовщица, певица и актриса.

9

Американская писательница, танцовщица, художница, жена писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

10

Современная шведская экологическая активистка.

11

Национальная баскетбольная ассоциация.

12

Американский мюзикл о жизни государственного деятеля Александра Гамильтона.

13

Американская актриса и певица. Дочь Уилла Смита и Джады Пинкетт-Смит.

14

Американская актриса и модель.

15

Трехдневный фестиваль музыки и искусств в долине Коачелла (город Индио, штат Калифорния).

16

Имеется в виду серия детских триллеров американского писателя Роберта Лоуренса Стайна.

17

Имеется в виду стихотворение, которое Одри должна написать после изучения рассказа американского писателя Эдгара Аллана По «Падение дома Ашеров».

18

Игра слов. В оригинале Dadifornia. Dad (англ.) – папа, отец, California (англ.) – Калифорния.

19

Американский комедийно-драматический сериал, рассказывающий о неловком опыте современной афроамериканки.

20

Американский производитель электроники и устройств для фитнеса.

21

Американская модель.

22

Современная английская писательница.

23

Американский драматический сериал о семье богатейшего медиамагната, постепенно отходящего от дел.

24

Социальная сеть, позволяющая общаться музыкантам с фанатами, загружать и продавать музыку.

25

Домашние мюсли. Бирхермюесли – так называют их в Швейцарии.

26

Единственное в истории успешное восстание рабов, произошедшее во французской колонии Сан-Доминго в 1791–1803 годах, в результате которого колония получила независимость.

27

Французский коньяк.

28

Ментоловые сигареты.

29

Американская телеведущая CBS News, главный редактор журнала O, The Oprah Magazine.

30

Остров в Атлантическом океане.

31

Современная нигерийская писательница-романистка.

32

Онлайн-платформа, позволяющая пользователям играть в созданные другими пользователями игры и создавать свои.

33

Дотракийский язык – искусственный язык, разработанный специально для дотракийских реплик в сериале «Игра престолов».

34

Арья Старк – персонаж, созданный американским писателем Джорджем Р. Р. Мартином, героиня сериала «Игра престолов».

35

Биркенштоки – от Birkenstock (нем.), немецкий обувной бренд.

36

Лэнгстон Хьюз (1901–1967) – американский поэт, прозаик, драматург и колумнист. Известен как один из ведущих и влиятельных писателей культурного «Гарлемского ренессанса» и первооткрыватель «джазовой поэзии».

37

Челси Клинтон – американская общественная активистка и писательница, дочь бывшего президента США Билла Клинтона и бывшего госсекретаря США Хиллари Клинтон.

38

Речь о так называемых законах Джима Кроу, направленных на сегрегацию белых и черных при пользовании государственными и частными услугами. Эти законы применялись в южных штатах США в период 1890–1954 годов.

39

Рэйки, рейки – вид нетрадиционной медицины, в котором используется техника так называемого «исцеления путем прикасания ладонями». Профессионалами иногда классифицируется как вид восточной медицины.

40

Игра английских слов. Oral (оральный) и pro (профессионал).

41

Роман британской писательницы Полы Хокинс в жанре психологического триллера, по которому снят одноименный фильм.

42

Речь идет об эротическом романе «Пятьдесят оттенков серого» писательницы Э. Л. Джеймс, по которому снят одноименный фильм.

43

Фестиваль популярной культуры, посвященный фантастике, кино, комиксам, аниме, косплею, настольным и видеоиграм.

44

Современный американский писатель доминиканского происхождения.

45

Современная американская художница.

46

Американский хип-хоп-исполнитель и продюсер.

47

Американская региональная сеть ресторанов быстрого питания.

48

В Америке старшая школа приходится на 9–12-й классы (High School) или 11–12-й классы (Senior High School).

49

Речь идет о программе образовательных грантов (The Fulbright Program), основанной в 1946 году и направленной на укрепление культурно-академических связей между гражданами США и других стран.

50

Игра слов. «Нация прозака» – мемуары Элизабет Вурцель.

51

Автобиографический роман Сюзанны Кейсен.

52

Социальная сеть.

53

Генеральный директор мультимедийной развлекательной компании Monami Productions, наиболее известной благодаря продюсированию реалити-шоу VH1 Love & Hip Hop.

54

Речь идет о Майке Пенсе, американском государственном деятеле, политике, 48-м вице-президенте США.

55

Речь идет о Линдси Грэме, американском политике, старшем сенаторе США от штата Южная Каролина.

56

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее).

57

Букв. #оставайтесь с проклятыми.

58

Американский раннинбек и актер. Получил скандальную известность после того, как был обвинен в двойном убийстве.

59

Британская группа новой волны, образовавшаяся в 1976 году в Лондоне.

60

Illmatic – название дебютного студийного альбома американского хип-хоп-исполнителя Nas.

61

Модель кроссовок Nike.

62

Роман Джеймса Болдуина «Другая страна» (1962) повествует о непростых взаимоотношениях группы белых и чернокожих, ведущих богемный образ жизни.

63

Женевьева переделывает французское имя и фамилию на английский лад, считая, что так собеседнику будет понятнее.

64

Oui (фр.) – Да.

65

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. – Пер. Татьяны Щепкиной-Куперник.

66

Персонаж мультсериалов студии Warner Bros. Looney и Merrie Melodies, впервые появившийся в 1945 году. Это полосатый скунс, который постоянно находится в поисках понимания и любви.

67

Алия (Aaliyah) – американская певица, актриса и модель.

68

«Эппл Боттом» (Apple Bottom) – американский бренд одежды, основанный несколькими рэп-исполнителями.

69

Студийный альбом американского хип-хоп-исполнителя Кендрика Ламара.

70

Методика лазерной коррекции зрения.

71

Ополаскиватель для полости рта.

72

Американский рэпер.

73

4С – один из типов волос. Чаще всего встречается у людей африканского происхождения. Непослушные и жесткие волосы, локоны которых могут иметь форму спирали.

74

Колледж Спелмана – частный женский гуманитарный колледж для чернокожих в Атланте, штат Джорджия.

75

Колледж Морхаус – частный мужской гуманитарный колледж для чернокожих в Атланте, штат Джорджия.

76

Другими словами – лучшие из лучших.

77

#Греющие душу #Девичья сила #И все равно она добьется.

78

Сочетание слов «Нью-Йорк» и «Пуэрто-Рико», которое используется применительно к членам или культуре пуэрториканской диаспоры, расположенной в Нью-Йорке или его окрестностях.

79

Американская группа, играющая музыку в стиле фанк. Это музыкальное направление считается одним из основополагающих течений афроамериканской музыки.

80

Зендея – американская актриса, певица и фотомодель, дочь афроамериканца и американки с примесью шотландской и немецкой кровей.

81

Американский комедийно-драматический сериал, основанный на одноименном фильме и рассказывающий о жизни нескольких чернокожих студентов колледжа в учреждении Лиги плюща.

82

Вымышленная страна в комиксах Marvel о Черной Пантере.

83

Ямайский легкоатлет, специализировавшийся в беге на короткие дистанции, восьмикратный олимпийский чемпион и одиннадцатикратный чемпион мира, установивший восемь мировых рекордов.

84

Он же – Могучая Мышь, Супер-Мышь. Американский анимированный мышонок-супергерой, созданный анимационной студией Terrytoons.

85

Николь Ричи – американская актриса, певица, продюсер, фотомодель и дизайнер, которая прославилась благодаря скандальной светской жизни и участию в реалити-шоу «Простая жизнь».

86

Американский комедийно-драматический сериал о двух братьях, мечтающих покорить музыкальную сцену.

87

Американский супергеройский боевик с элементами комедии, основанный на комиксах Marvel.

88

Mantis (англ.) – богомол. Героиня комиксов Marvel, которая берет новое имя Мэнди Селестин.

89

Ванесса Уильямс, представлявшая Нью-Йорк, стала первой темнокожей Мисс Америка (1984). Она лишилась титула, когда в журнале Penthouse опубликовали ее обнаженные фотографии, сделанные до конкурса.

90

Wu-Tang Clan – рэп-группа из Нью-Йорка, состоящая из девяти человек.

91

Креольское блюдо на основе риса.

92

Проходящий белый (фр.). Термин, используемый по отношению к французским цветным креолам Луизианы, которые были настолько светлокожими, что выглядели как белые.

93

Книга Джен Синсеро, которая издается в России под названиями «Будь дерзким! Перестань сомневаться в своем величии и сделай жизнь грандиозной» (2018) и «НИ СЫ. Будь уверен в своих силах и не позволяй сомнениям мешать тебе двигаться вперед» (2019), издательство «Бомбора».

94

Спи, спи, крошка-малышка / Слушай реку / Слушай, как течет река.

95

Звукоподражание.

96

Эссе Шерил Стрэйд включены в список «Лучших американских эссе», а ее книга «Дикая» стала бестселлером в жанре документальной прозы. По сюжету главная героиня в одиночку отправляется в поход, в котором переосмысливает себя и свою жизнь. По книге снят одноименный фильм.

97

Уильям Шекспир. Гамлет, принц Датский. Пер. М. Лозинского.

98

Первый роман американского поэта Пола Бейти, изданный в 1996 году. Стиль Бейти рецензенты описывали как смесь высокой, хрестоматийной литературы, рэпа и афроамериканской комедии. В 2016 году он получил Букеровскую премию за роман «Продажная тварь», став первым американским писателем, получившим эту награду.

99

Бывшая вторая леди США, жена Альберта Гора, 45-го вице-президента США.

100

Shane (англ.) – Шейн.

101

Genevieve (англ.) – Женевьева.

102

Жанр традиционной японской лирической поэзии вака, известный с XIV века. В самостоятельный жанр эта поэзия, носившая тогда название «хокку», выделилась в XVI веке. Современное название было предложено в XIX веке поэтом Масаока Сики.

103

Американские полнометражные мультфильмы студий Disney Enterprises Inc и Pixar Animation Studios.

104

Научно-популярная книга Шерил Г. Зиглер, не издававшаяся в России (Sheryl G. Ziegler – Mommy Burnout: How to Reclaim Your Life and Raise Healthier Children in the Process).

105

Американский политик-демократ.

106

MC (англ.) Master of Ceremony/Microphone Controller или просто «эм-си», аббревиатура, чаще всего применяющаяся к хип-хоп-музыкантам, рэперам, диджеям, продюсерам, битмейкерам и битбоксерам.

107

Американский писатель и журналист.

108

Американский сериал, в центре сюжета которого родственники музыкального магната борются на наследство.

109

Достаточно, чтобы поговорить с черепахой (исп.).

110

Ман Рэй – американский художник, формально связанный с сюрреализмом и дадаизмом. Создавал произведения искусства в жанрах живописи, фотографии и коллажа.

111

Импундулу – птица грома.

112

Американский актер, один из самых успешных и высокооплачиваемых звезд Голливуда 70–80-х годов.

113

Песня американской группы Commodores.

114

Конкурс талантов на Crawfish Festival. Crawfish (англ.) – речной рак, лангуст.

115

Американский сериал, каждый эпизод которого – смесь фэнтези, ужасов, мистики, драмы и научной фантастики. Зачастую эпизод оказывается жутким, с неожиданной развязкой сюжета.

116

Американская актриса.

117

Тельма Эванс Андерсон – героиня американского ситкома «Хорошие времена».

118

Актриса американского ситкома «Другой мир».

119

Американский ситком.

120

Жанр африканской популярной музыки, возникший в 1920-е годы.

121

Речь идет о героине американского драматического фильма-биографии «Дорогая мамочка», снятого по одноименной книге Кристины Кроуфорд, в которой она рассказывает о своей жестокой и властной приемной матери.

122

Персонаж американского ситкома «Шоу Косби», мать пятерых детей.

123

Соланж Ноулз – американская певица.

124

Халид – американский соул-певец.

125

Солана Имани Роуз, более известная как SZA, – американская соул-певица.

126

В библейской Книге Бытия Каин и Авель – первые сыновья Адамы и Евы. Каин убил Авеля, после чего Бог наказал Каина и обрек на скитания.

127

Персонаж американского ситкома «Принц из Беверли-Хиллз», всегда одетый с иголочки.

128

Американская актриса.

129

Американский хореограф и активист, основавший театр американского танца Элвина Эйли в Нью-Йорке в 1958 году, о котором и идет речь. Элвин Эйли внес значительный вклад в популяризацию современного танца.

130

Писатель-призрак (от англ. ghost writer) – человек, который пишет книги за других от их имени или участвует в их написании, хотя его участие не афишируется, но в узких кругах профессионального сообщества все о нем знают.

131

Мэрайя Кэри – американская певица, музыкальный продюсер и актриса.

132

Ида Белл Уэллс-Барнетт (1862), более известная как Ида Б. Уэллс. Афроамериканская журналистка, редактор газеты, суфражистка, социолог и лидер движения за права человека.

133

Великая миграция афроамериканцев – массовое переселение около 6 млн негров в США из сельскохозяйственных южных штатов в промышленные города страны в период с 1910-х по 1970-е годы.

134

Современный американский художник.

135

Популярное танцевальное движение, созданное американским рэпером 2 Milly.

136

Американский джазовый трубач и бэнд-лидер, оказавший значительное влияние на развитие музыки XX века.

137

Американский актер.

138

Томбой – девочка-сорванец.

139

Американский актер и рэпер.

140

Братья Хэмсворт – Крис, Лиам и Люк. Австралийские актеры.

141

Американский певец и композитор, более известен как один из участников популярного поп-рок-бойзбенда Jonas Brothers.

142

Канадский певец.

143

Шестой студийный альбом американской певицы Бейонсе.

144

Речь идет о музыкальной группе Sister Sledge, состоявшей из сестер Дебби, Ким, Джони и Кэти Слэдж. Группа записывалась с начала 1970-х годов, но достигла пика популярности в эру диско.

145

Песня барбадосской певицы Рианны из переиздания третьего студийного альбома Good Girl Gone Bad: Reloaded.

146

The Mother of Black Hollywood.

147

Речь идет о треке американского рэпера Снуп Догга.

148

Американский юрист и политик, 49-й вице-президент США.

149

Аббревиатура, означающая Исторически черные высшие учебные заведения. Это особая категория вузов на территории США, созданных специально для обучения негритянского населения. Необходимость в создании подобного рода заведений в стране возникла в связи с отменой рабства в 1865 году по окончании Гражданской войны.

150

Исторический драматический сериал, посвященный правлению королевы Елизаветы II.

151

Американский комедийный сериал. Его герои – жильцы многоквартирного дома 227, относящиеся к среднему классу.

152

Американская модель, телеведущая и писательница.

153

The Last Black Unicorn.

154

Обыгрывается название общественного движения Say Her Name (англ. Назови Ее Имя), созданного в США, чтобы обратить внимание на убийства чернокожих женщин полицией и внести их имена в протест Black Lives Matter.

155

Американский политик, бывший губернатор Нью-Джерси.

156

Он же Филлип Бэнкс, герой американского сериала «Принц из Беверли-Хиллз».

157

Шошоны – североамериканская группа индейских племен.

158

Сассафрас – дерево, произрастающее в определенных частях Северной Америки и Восточной Азии.

159

Ресторан.

160

Музыкальный стиль, зародившийся в начале XX века в юго-западных областях Луизианы среди креольского и каджунского населения.

161

Букв. «от пятачка до зада». Выражение возникло на юге, когда южные негры говорили о свиньях и боровах. Roota – пятачок, нос свиньи, которым она копается в грязи. Слово toota обозначает зад. Нос свиньи – спереди, а толстый зад – сзади.

Content

Тиа Уильямс
Семь дней в июне

Пролог

Воскресенье

Глава 1. Укуси меня

Глава 2. Мать-одиночка – супергерой

Глава 3. Романтическая комедия 2004

Понедельник

Глава 4. Мантра

Глава 5. Веселое черное дерьмо

Глава 6. Ведьма кроет монстра

Глава 7. Ты первая

Глава 8. Так с поцелуем я умру 2004

Вторник

Глава 9. Словесный румянец

Глава 10. Женщины

Глава 11. Агрессивный акт личного переосмысления

Глава 12. Двадцать вопросов 2004

Среда

Глава 13. Довольно сентиментальная

Глава 14. О девушках

Глава 15. «Дом снов»

Глава 16. Небезопасный момент

Четверг

Глава 17. Вопрос без ответа

Глава 18. Ряд необдуманных решений

Глава 19. Гетеросексуальные мужчины любят меня

Пятница

Глава 20. Это был тот мальчик

Глава 21. Какое совпадение

Суббота

Глава 22. Новость распространилась быстро

Глава 23. Ощущение семьи

Глава 24. Сказочная история

Воскресенье

Глава 25. ДНК – это не шутка

Глава 26. Семь дней в июне

Эпилог

Благодарности

Примечания