Джойс Кэрол Оутс

Блондинка

Joyce Carol Oates

BLONDE

Copyright © 2009 by The Ontario Review

Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers

All rights reserved

Перевод с английского Наталии Рейн

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Серия «Большой роман»

© Н. В. Рейн (наследник), перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Посвящается Элинор Бергстин и Майклу Голдману

От автора

«Блондинка» – это рафинированная выжимка из «жизни», поданная в форме художественного произведения. Несмотря на внушительный объем романа, образы его построены на синекдохе[1], по принципу обобщения. Так, к примеру, вместо многочисленных домов, где некогда жила и воспитывалась ребенком Норма Джин, в «Блондинке» описан лишь один, вымышленный. Вместо многочисленных любовников, проблем со здоровьем, абортов, попыток самоубийства, ролей в кино в «Блондинке» упоминаются лишь некоторые, самые знаменательные.

Реальная Мэрилин Монро действительно вела нечто вроде дневника и действительно писала стихи, точнее – фрагменты, отрывки в стихотворной форме. Из них в последнюю главу включены лишь две строчки; все остальные стихотворения сочинила автор романа. Некоторые фразы в главе «Собрание сочинений Мэрилин Монро» взяты из реальных интервью, другие вымышлены; строки, приведенные в конце этой главы, завершают труд Чарльза Дарвина «Происхождение видов». Факты биографии Мэрилин Монро следует искать не в «Блондинке» (ибо эта книга не является историческим документом), но в соответствующих трудах биографов. (Автор, к примеру, пользовалась следующей литературой: «Легенда: жизнь и смерть Мэрилин Монро» Фреда Гайлза, 1985; «Богиня: тайны жизни и смерти Мэрилин Монро» Энтони Саммерса, 1986, и «Мэрилин Монро: жизнь актрисы» Карла Э. Роллисона-младшего, 1986. Есть и более субъективные книги, посвященные мифическому аспекту личности Мэрилин Монро: «Мэрилин Монро» Грэма Макканна, 1987, и «Мэрилин» Нормана Мейлера, 1973.) Из книг, описывающих политическую жизнь Америки и особенно Голливуда в сороковые и пятидесятые, наиболее полезной оказалась «Называя по именам» Виктора Наваски. Автор также цитирует подлинные труды по актерскому мастерству: например, «Думающее тело» Мэйбл Тодд, «Путь актера» Михаила Чехова, а также «Работа актера над собой» и «Моя жизнь в искусстве» Константина Станиславского. А вот «Настольная книга актера и жизнь актера» и «Парадокс актерского мастерства» – работы вымышленные. «Книга американского патриота» также является плодом авторского воображения. Дважды цитируется в «Блондинке» отрывок из эпилога Г. Дж. Уэллса к роману «Машина времени» (в главах «Колибри», «И все мы ушли в мир света»). Строки из работ Эмили Дикинсон появляются в главах под названиями «Ванна», «Сирота», «Пора замуж». Отрывок из Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление» цитируется в главе «Смерть Румпельштильцхена». Отрывок из труда Зигмунда Фрейда «Недовольство культурой» приводится в перефразированном виде в главе «Снайпер». Выдержки из «Мыслей» Блеза Паскаля цитируются в «Розлин. 1961».

Стоит очутиться в световом кругу при полной темноте, и тотчас почувствуешь себя изолированным от всех. Там, в световом кругу… забываешь о том, что из темноты со всех сторон наблюдает за твоей жизнью много посторонних глаз… то состояние, которое вы испытываете… называется… «публичное одиночество». На спектакле, на глазах тысячной толпы, вы всегда можете замкнуться в одиночество, как улитка в раковину.

Вы можете носить с собой малый круг внимания не только на сцене, но и в самой жизни.

Константин Станиславский. Работа актера над собой

Сцена действия – место священное… Здесь актер умереть не может.

Майкл Голдман. Свобода актера

Гений – это вовсе не дар. Это выход, который изобретает человек в отчаянном положении.

Жан Поль Сартр

Пролог

3 августа 1962 г.

Курьерская доставка

В сумерках цвета сепии на бульвар явилась Смерть.

Смерть была на невзрачном курьерском велосипеде. Тот скрипел, дребезжал, но колеса его крутились исправно, и Смерть неслась к своей цели, словно персонаж детского мультфильма.

Смерть была неумолима. Смерть точно знала, зачем явилась на этот бульвар. Смерть торопилась и потому изо всех сил давила на педали. За сиденьем у Смерти была прочная проволочная корзинка, а в ней лежала посылка с надписью «КУРЬЕРСКАЯ ДОСТАВКА, ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ».

Смерть стремительно и ловко пробиралась между автомобилями на перекрестке Уилшир и Ла-Бреи, где из-за дорожно-ремонтных работ две уилширские полосы, ведущие на запад, слились в одну. Водители, мужчины среднего возраста, гудели в гудки, но Смерть лишь показывала им нос, смеялась: «Да пошли вы все, друзья сердечные!» – и мчалась мимо лакированных крыльев дорогих современных автомобилей, словно Багз Банни.

Смерть не смущал ни душный лос-анджелесский смог, ни теплый радиоактивный воздух Южной Калифорнии. Неудивительно, ведь это были ее родные места.

Да, я видела Смерть, видела ее во сне прошлой ночью. Смерть снилась мне уже много раз, и мне не было страшно.

Смерть явилась прозаично – сгорбившись над ржавым рулем своего некрасивого, но надежного велосипеда. Смерть была в калтеховской футболке, выстиранных, но неглаженых шортах цвета хаки, в кедах, но без носков. У Смерти были мускулистые икры, черные волосы на ногах, искривленный костистый позвоночник, юная прыщеватая физиономия и колючий «ежик» на голове. Соображала Смерть уже неважно: солнечные блики на ветровых стеклах и хромированном металле иссекли ей глаза, словно ятаганом.

Сие пышное появление сопровождалось дружным воем гудков и клаксонов у Смерти за спиной. Смерть же невозмутимо жевала жвачку.

Смерть работала по обычному графику – доставка посылок из рук в руки, пять дней в неделю, выходные за дополнительную плату. «Курьерская доставка Голливуда».

И вот, когда ее совсем не ждали, Смерть явилась в Брентвуд! Смерть мчалась по узким улочкам жилого района, где в августе почти никого не было. Деловито, не сбавляя хода, проезжала мимо трогательных двориков, ухоженных с бессмысленным старанием. Альта-Виста, Кампо, Джакумба, Брайдман, Лос-Оливос, и вот он, нужный тупичок: Пятая Хелена-драйв. Пальмы, бугенвиллеи, красные плетистые розы. Зловоние гниющих цветков. Аромат выгоревшей на солнце травы. Сады, обнесенные стенами. Глицинии. Круглые подъездные дорожки. Шторы на окнах плотно задернуты, чтобы укрыться от солнца.

Смерть привезла посылку без обратного адреса. На коробке был лишь адрес получателя:

ПОМЕСТЬЕ «ММ»

12305, ПЯТАЯ ХЕЛЕНА-ДРАЙВ

БРЕНТВУД, КАЛИФОРНИЯ

США

ПЛАНЕТА ЗЕМЛЯ

Оказавшись на нужной улице, Смерть замедлила ход и начала поглядывать на номера домов. Адрес у посылки был странный, но Смерть и не подумала рассмотреть ее получше – эту коробочку в полосатой бело-розовой обертке с блестками. Судя по виду, оберткой этой пользовались не впервые. Украшал коробочку белый атласный бант. Купленный уже в готовом виде, он был приклеен к обертке прозрачным скотчем.

Посылка была размером восемь на восемь на десять дюймов, но весила каких-то несколько унций. Может, пустая? Или набита оберточной бумагой?

Нет. Если потрясти, сразу становится ясно – там, внутри, что-то есть. Что-то мягкое. Возможно, некий предмет, сделанный из ткани.

Ранним вечером 3 августа 1962 года Смерть позвонила в звонок дома 12305 на Пятой Хелена-драйв. Отерла вспотевший лоб бейсболкой, не переставая старательно жевать свою жвачку. Шагов внутри слышно не было. Но нельзя же оставить эту чертову посылку на ступеньках. Надо, чтобы получатель за нее расписался.

Из-за двери доносился лишь приглушенный шум кондиционера. А может, радио? Домик был небольшой, одноэтажный, асьенда в мексиканском стиле – стены под необожженный кирпич, ярко-оранжевая черепичная крыша, окна с опущенными жалюзи, повсюду сероватая пыль. Миниатюрный, компактный, точно кукольный. Ничего особенного – конечно, с поправкой на район. Смерть настойчиво позвонила снова. На сей раз дверь отворилась.

Из рук Смерти я приняла этот дар. Пожалуй, я знала, что в коробке и кто ее прислал. Увидев имя и адрес, я залилась смехом и немедленно расписалась в получении.

Девочка

1932–1938

Поцелуй

Этот фильм я смотрю всю жизнь, но ни разу не досмотрела его до конца.

Лучше бы сразу сказала: «Этот фильм и есть моя жизнь!»

Первый раз мать взяла ее в кино, когда ей было года два или три. Первое воспоминание, и такое яркое! «Египетский театр» Граумана[2] на Голливудском бульваре. Лишь через несколько лет она в общих чертах поняла, о чем этот фильм. В первый же раз девочка была просто очарована беспрерывным плавным движением на огромном экране, смотреть на который приходилось, запрокинув голову. Тогда она не могла еще сказать фразу «То была сама вселенная, куда проецируются бесчисленные и безымянные формы жизни».

Сколько раз в безрадостном детстве, а потом в отрочестве с трепетом пересматривала она этот фильм, и всегда он назывался по-разному, но многие актеры оставались прежними, и она их тут же узнавала. Потому что в фильме непременно была Принцесса-Блондинка и Темный Принц. Вихрь самых разнообразных событий то сводил их вместе, то разлучал. Снова сводил и снова разлучал, а потом, ближе к концу фильма, гремела драматичная музыка, и оба появлялись на экране, чтобы слиться в жарких объятиях.

Или не слиться, тут уж не угадаешь. Конец фильма не всегда бывал счастливым. Порой один из героев опускался на колени пред смертным одром второго и возвещал о финале жизни прощальным поцелуем. Даже если Принцесса переживала возлюбленного Принца (или наоборот), зрителю ясно было, что отныне жизнь ее не будет иметь никакого смысла.

Ибо жизнь имеет смысл лишь в кино.

А кино существует лишь в темном зале кинотеатра.

Однако как же досадно ни разу не увидеть конец фильма!

Потому что вечно что-то мешало. То в зале поднимался шум и зажигался свет. Громко верещала пожарная сирена (но без огня? был ли огонь? однажды ей показалось, что пахнет дымом), и всех просили покинуть зал. Или же она куда-то опаздывала, и приходилось уйти, так и не досмотрев до конца; или же просто засыпала в кресле, пропускала конец и просыпалась, рассеянно щурясь от яркого света, а незнакомые люди вокруг вставали с мест и начинали расходиться.

Как, фильм уже закончился? Не может такого быть!

И, даже став взрослой женщиной, она продолжала искать тот самый фильм. Проскальзывала в кинотеатры, расположенные в сомнительных районах города или даже в незнакомых городах. Она страдала бессонницей, а потому то и дело покупала билет на ночной сеанс. Или же на самый первый, поздним утром. Не то чтобы она искала отдохновения от собственной жизни (хотя жизнь ее изрядно потрепала, как треплет любого взрослого). В ее жизни кино скорее было интермедией – так ребенок пытается силой остановить бег времени, схватившись за стрелки часов.

Итак, она входила в темный зал (где зачастую стоял запах лежалого попкорна, чужой парфюмерии, дезинфицирующего средства), волнуясь, словно малое дитя, и жадно глядела на экран, где – о, снова! вот она! – раз за разом появлялась роскошная блондинка, над которой, казалось, не властно время. Блондинка из плоти и крови, но изящная, как ни одна женщина на свете. И глаза ее, и сама кожа лучились мощным сиянием. Ибо кожа моя – это моя душа, и другой души у меня нет. Я всего лишь проекция людских желаний. Итак, она проскальзывала в зал, выбирала кресло в первых рядах, поближе к экрану, и целиком погружалась в фильм, а тот казался одновременно знакомым и незнакомым – как часто повторяющийся сон, что никак не удается запомнить. Костюмы актеров, их прически, даже лица и голоса со временем менялись. В голове у нее проносились смутные обрывки детских воспоминаний. Одиночество, что она тогда чувствовала, от которого лишь частично могло избавить марево экрана. Другой мир, в котором можно жить? Какой?

В один прекрасный день – или даже час – она вдруг поняла, что Принцесса, которая прекрасна просто потому, что прекрасна и зовется Принцессой, обречена вечно искать в глазах смотрящих подтверждение своему существованию. Ибо нельзя узнать, кто ты есть, пока тебе об этом не скажут. Разве не так?

Взрослая женщина. Беспокойство и нарастающий страх.

Сюжет фильма страшно запутан и сложен, хотя и знаком. Или почти знаком. Возможно, пленку склеили небрежной рукой. Или же нарочно так сделали, чтобы пробудить в зрителе интерес. Возможно, настоящее перемежается в этом сюжете с обрывками прошлого. Или даже будущего! Крупные планы Принцессы, они чересчур интимны. Мы ведь предпочитаем оставаться снаружи, не влезать в шкуру других. Если б я только могла сказать: Вот она! Это я! Эта женщина, это существо на экране, вот кто я! Но ведь никогда не знаешь, чем все кончится. Она ни разу не видела ни заключительной сцены, ни титров. А ведь именно в них, если не считать финального поцелуя, и был ключ к тайне фильма, она это твердо знала. Как органы человека при вскрытии являются ключом к загадкам его жизни.

Но обязательно настанет время, возможно даже сегодня вечером, когда она, слегка запыхавшись, усядется в кресло с протертой и засаленной плюшевой обивкой, где-нибудь во втором ряду старого кинотеатра в богом забытом районе; и пол изогнется под ее ногами, как земной шар, и покажется неровным и липким под подошвами дорогих туфель. И народу в зале совсем немного, и почти все они сидят поодиночке; и она рада этому обстоятельству и тому, что за маскировкой – плащ, темные очки, красивый парик – ее никто не узнает; и никто из знакомых никогда не подумает, что она здесь, даже не догадается, где она сейчас.

Ну уж на сей раз я досмотрю до конца. На сей раз! Но почему, почему именно сейчас? Она понятия не имеет. Вообще-то, ее ждут в совершенно другом месте, она опаздывает уже на несколько часов; возможно, ее ждет машина, чтобы отвезти в аэропорт. А может, она опаздывает уже на несколько дней, недель, поскольку, став взрослой, перестала считаться со временем? Ибо время есть то, чего ожидают от нас другие люди. Но необязательно играть в эту игру.

А еще она заметила, что Принцесса тоже запуталась во времени. Запуталась в сюжете фильма. Ведь реплики для нее придумывают другие люди. Что, если на этот раз реплик не будет? В этом фильме Принцесса уже немного не та, что прежде. Уже не в том ослепительном расцвете молодости и красоты. Хотя, конечно, все еще очень красива. И на экране она такая белокожая и вся сияет, когда выходит из такси на ветреную улицу. Она замаскировала свою внешность, надев темные очки, гладкий каштановый парик, туго затянув плащ на талии. Камера неотступно следит за ней, пока она взбегает по ступенькам, входит в кинотеатр и покупает билет, проскальзывает в темный зал и садится в кресло во втором ряду. И хотя она Принцесса, другие люди в зале скользят по ней взглядом, но не узнают. Принимают за обычную женщину, пусть даже очень красивую, но им незнакомую. Фильм только что начался. Через секунду она растворяется в происходящем и снимает темные очки. Голова ее запрокинута, глаза прикованы к светящемуся экрану, в них читается по-детски благоговейный трепет. Все происходящее на этом экране отражается на ее лице, словно на водной глади. Она с головой уходит в восхищенное созерцание и не видит Принца. Не замечает, что он вошел в кинотеатр следом за ней.

Вот на несколько напряженных минут он попадает в объектив камеры, стоит за потертыми бархатными шторами у бокового прохода. Красивое лицо в тени, выражение лица нетерпеливое. На Принце темный костюм без галстука, мягкая фетровая шляпа сдвинута на лоб. Звучит музыкальная тема Принца, он быстро подходит и наклоняется к ней, к одинокой женщине во втором ряду. Что-то шепчет ей на ухо, она вздрагивает, оборачивается. Похоже, она искренне удивлена, хотя сценарий ей известен. По крайней мере, до этого момента. И еще немножко из того, что будет дальше.

Моя любовь! Это ты!

Всегда только ты, и никто другой!

На лицах влюбленных мерцает отражение гигантского экрана, и лица эти исполнены смысла, возвещая о былом величии. Словно теперь, такие маленькие и смертные, Принц и Принцесса должны сыграть все ту же сцену. Что ж, они ее сыграют. Он впивается пальцами ей в шею, чтобы успокоить, удержать, заявить на нее свои права, владеть ею. Как сильны его пальцы и как холодны. Да они просто ледяные! Как странно, стеклянно, блестят его глаза. Так близко она их еще ни разу не видела.

И она, вздохнув, поднимает безупречно красивое лицо навстречу поцелую Принца.

Ванна

Прирожденный актер проявляется в раннем детстве. Поскольку только в самом раннем детстве мир воспринимается как великая Тайна. В истоках любой актерской игры лежит не что иное, как импровизация перед лицом Тайны.

«Парадокс актерского мастерства»

1

– Видишь? Этот человек – твой отец.

В тот день Норме Джин исполнилось шесть. Первый день июня 1932 года. И утро этого дня в Венис-Бич, что в штате Калифорния, выдалось волшебным, ослепительно-светлым и воздушным. С Тихого океана тянуло свежим и прохладным ветерком и еще чем-то вяжущим на вкус, и запах гниющих на пляже отбросов и водорослей был сегодня едва заметен. И принесенная, казалось, самим этим ветерком, вдруг появилась Мать. Мать, с худым, немного вытянутым лицом, соблазнительно-алыми губами, подведенными черным карандашом бровями, приехала за Нормой Джин, жившей с бабушкой и дедушкой. Жившей на бульваре Венис, в рябой развалюхе с бежевыми оштукатуренными стенами.

– Норма Джин, иди-ка сюда!

И Норма Джин побежала, побежала к Матери! Ее маленькая пухлая ручка утонула в узкой изящной ладони, и прикосновение к черной сетчатой перчатке показалось таким необычным, новым, странным и волшебным. Ибо у бабушки руки были старые, загрубелые и шершавые, и пахло от бабушки старостью, а от мамы… от мамы пахло так сладко, так чудесно, как от разогретой дольки лимона с сахаром, и от аромата этого голова шла кругом.

– Норма Джин, любовь моя, иди же сюда!

Ибо Мать звали Глэдис, и Глэдис была настоящей мамой Нормы Джин. Когда, конечно, сама того хотела. Когда находила в себе достаточно сил. Когда позволял распорядок Студии. Поскольку жизнь Глэдис проходила «в трех измерениях на грани четвертого». Ее жизнь не была «плоской, точно доска для игры в парчизи»[3], а ведь именно такой, плоской жизнью живет большинство людей. Невзирая на встревоженные и неодобрительные возгласы бабушки Деллы, мама торжествующе увела Норму Джин с собой, из квартиры на третьем этаже, провонявшей луком, щелочным мылом, мозольной мазью и дедушкиной курительной трубкой, а бабушка тем временем надрывалась, словно комик по радио:

– Глэдис, на чьей машине прикатила на сей раз, а? Посмотри-ка на меня, девочка! Ты что, не в себе? Ты пьяная, что ли? Когда вернешь мне внучку? Черт бы тебя побрал! Да погоди ты, дай хоть туфли надеть! Я тоже спускаюсь! Глэдис!

А Мать лишь спокойно откликнулась своим сводящим с ума сопрано:

– Qué será, será![4]

И, хихикая, словно непослушные дети, за которыми гонятся взрослые, мать и дочь сбежали вниз по лестнице, как с горного склона, запыхавшись, продолжая держаться за руки. И вон, вон отсюда, на выход, на бульвар Венис, скорее к непредсказуемой машине Глэдис (страх как интересно, на чем она сегодня приехала), стоящей у тротуара. В то ослепительно-яркое утро 1 июня 1932 года волшебная машина, на которую, улыбаясь, точно завороженная, смотрела Норма Джин, оказалась горбатым «нэшем» цвета грязной мыльной воды, которой только что помыли посуду. На правом боковом стекле красовалась паутинка мелких трещин, наспех заклеенная липкой лентой. И все равно это была совершенно чудесная машина, и как молода и весела была Глэдис! Она так редко прикасалась к Норме Джин, а сегодня обняла ее обеими руками в сетчатых перчатках, приподняла и посадила на сиденье. «Опля!.. Вот так, детка, любовь моя!» Словно сажала ее в кабинку чертова колеса на пирсе в Санта-Монике и аттракцион должен был унести восхищенную Норму Джин прямо в небо. А потом громко хлопнула дверцей. Подергала и убедилась, что она заперта. (То был древний страх, страх Матери за Дочь. Что, если во время побега дверца вдруг распахнется, как распахиваются люки-ловушки в немых фильмах? И все, нет человека, пропала Дочь!)

Потом она уселась на водительское место, за руль – с тем же видом, с каким забирался Линдберг в кабинку своего моноплана под названием «Дух Сент-Луиса»[5]. И взревела мотором, и переключила рукоятку скоростей, и влилась в поток движения. А бедная бабушка Делла, полная рябая женщина в линялом ситцевом халате, спущенных эластичных чулках и старушьих шлепанцах, только выбегала в это время из дома. Вид у нее был до смешного ошалелый, точь-в-точь как у Маленького Бродяги в исполнении Чарли Чаплина.

– Подожди! Вот сумасшедшая. Идиотка, пьянь! Я тебе запрещаю! Я позвоню в по-ли-цию! Да подожди ты!..

Но ждать ее никто не стал, о нет.

Даже дышать было некогда!

– Не обращай внимания на бабушку, дорогая. Она еще немое кино, а мы с тобой – уже новое, звуковое.

Ибо Глэдис, настоящую маму Нормы, в этот особенный день просто распирало от Материнской Любви. Она наконец «почувствовала в себе достаточно сил» и к тому же сэкономила несколько баксов и потому смогла исполнить свою клятву и приехать к Норме Джин в день ее рождения (сколько ей? уже шесть? о господи, как же летит время, вот ужас-то!). И в тот момент вполне могла бы поклясться: «В солнце и в дождь, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас, клянусь!» Даже разлом Сан-Андреас[6] не смог бы остановить Глэдис, когда она пребывала в таком настроении. «Ты моя. Ты на меня похожа. И никто не отнимет тебя у меня, Норма Джин, – так, как отняли других моих дочерей».

Но тех ликующих и вместе с тем ужасных слов Норма Джин не услышала, нет, ибо их унесло порывом ветра.

Шестой день рождения будет первым в жизни Нормы Джин, который она запомнит во всех подробностях. Тот замечательный день с Глэдис, которая иногда становилась Матерью, или с Матерью, которая иногда была Глэдис. Стройной и быстрой в движениях женщиной-птичкой с цепким рыскающим взглядом и, как она сама выражалась, «хищной улыбкой». И острыми локотками, которыми всегда могла ткнуть под ребра, если ты слишком нарывался. А когда она выпускала белый табачный дым из ноздрей, отчего становилась похожей на слона с двумя изогнутыми бивнями, просто невозможно было назвать ее никаким словом, и уж тем более «мамочкой» или «мамулечкой» – всеми этими сопливыми словечками, на которые Глэдис давным-давно наложила запрет. Даже рассмотреть ее как следует было невозможно. «Нечего на меня пялиться, слышишь? Никаких крупных планов, пока я не готова!» В такие моменты скрипучий смешок Глэдис напоминал звук, с которым колют лед для коктейля.

Этот день откровения Норма Джин будет вспоминать всю свою жизнь, на протяжении тридцати шести лет и шестидесяти трех дней. Глэдис переживет свою дочь, словно матрешка, спрятанная в другой матрешке, побольше. Нужно ли мне было другое счастье? Нет, ничего не нужно, только бы быть с ней. Ну, разве что приласкаться немножко и поспать в ее постели, если она, конечно, пустит. Я так ее любила! Вообще-то, существуют доказательства, что Норма Джин проводила с матерью и другие дни рождения. Первый уж точно, однако сама Норма Джин помнила о нем лишь по фотографиям – НОРМЕ ДЖИН 1 ГОД. СЧАСТЛИВОГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ, ДЕТКА! – эта надпись, сделанная вручную, украшала бумажную ленту, накинутую через плечо, как это бывает на конкурсах красоты, на девочку-младенца с херувимским личиком-луной. Влажно блестящие глаза, ямочки на щечках, атласные ленты, вплетенные в темно-русые локоны; словно старые сны, снимки эти были смазанные, выцветшие, и сделал их, по всей очевидности, приятель матери. На них же была очень молодая и весьма миловидная, хоть и явно взбудораженная Глэдис с перманентом, мелко взбитыми кудряшками, и пухлыми красными губами – точь-в-точь как у Клары Боу. На коленях у нее сидел годовалый пупс по имени Норма Джин, и Глэдис крепко держала дочку, как держат что-то очень хрупкое и драгоценное, если не с радостью, то с благоговением, если не с любовью, то с гордостью. А на обратной стороне этих нескольких снимков была нацарапана дата: 1 июня 1927 года. Однако шестилетняя Норма Джин помнила об этом событии не больше чем о самом факте своего рождения. И еще ей все время хотелось спросить Глэдис или бабушку: «А как рождаются, сами по себе?» Спросить мать, на долю которой выпали двадцать два часа «сущего ада» (именно так обычно Глэдис называла это испытание), проведенные в бесплатном родильном отделении лос-анджелесской окружной больницы, и которая таскала ее в «специальном мешке» под сердцем на протяжении восьми месяцев и одиннадцати дней. Ну откуда такое помнить!

Однако Норма Джин с замиранием сердца вглядывалась в эти снимки, когда на Глэдис находило соответствующее настроение и она вдруг вываливала их на кровать в какой-нибудь очередной съемной квартирке. Норма ни разу не усомнилась в том, что этот пухлый пупс – она сама. Точно всю свою жизнь я буду узнавать о себе через свидетельства других людей. Как Иисус в Евангелии, которого видели, обсуждали и описывали лишь со стороны. Я обречена знать о своей жизни и ее ценности только по впечатлениям других людей, которым, в отличие от собственных, могу доверять.

Глэдис поглядывала на дочь, которую не видела… ну, пожалуй, уже несколько месяцев. Резко одергивала ее:

– Ну что ты вся изнервничалась! Нечего коситься на меня, словно я вот-вот разобью машину, иначе докосишься до того, что тебе пропишут очки, а очки – это последнее дело! И не извивайся, как змейка, которой приспичило в туалет. Разве я учила тебя таким плохим манерам? И я не собираюсь разбивать машину, если именно это тебя беспокоит, как твою ненормальную бабулю. Обещаю! – И Глэдис снова посмотрела на дочь краем глаза, и взгляд ее был ребячливым и одновременно притягательным, ибо именно такова была по сути своей Глэдис: она то отталкивала, то притягивала тебя; а теперь говорила низким хрипловатым голосом: – Знаешь, на день рождения мама приготовила тебе сюрприз. Наберись терпения, скоро увидишь.

– С-сюрприз?..

Втянув щеки, Глэдис с загадочной улыбкой продолжала вести машину.

– А к-куда мы едем, м-мама?

Ощущение счастья было столь острым, что обернулось во рту Нормы Джин осколками стекла.

Даже в теплую и влажную погоду Глэдис носила стильные черные сетчатые перчатки, чтобы защитить чувствительную кожу. Она весело хлопнула обеими руками в перчатках по баранке:

– Куда едем? Нет, вы слышали? Будто ты никогда не была у мамы в голливудской резиденции.

Норма Джин смущенно улыбнулась. И попыталась вспомнить. Неужели была? Получалось, будто она, Норма Джин, забыла что-то очень важное. Это было почти как предательство. Но ведь Глэдис очень часто переезжала. Иногда уведомляла об этом Деллу, иногда – нет. Жизнь ее была очень сложной и таинственной. Вечно возникали проблемы с домовладельцами и соседями по дому; бывали «денежные» проблемы и проблемы «хозяйственные». Прошлой зимой короткое, но мощное землетрясение в том районе Голливуда, где проживала Глэдис, на целых две недели лишило ее крова. Вынудило поселиться у друзей, и на какое-то время связь ее с Деллой полностью оборвалась.

Тем не менее Глэдис всегда жила только в Голливуде. Или Западном Голливуде. Этого требовала работа на Студии. Потому что она находилась «на контракте» (Студия была самой крупной кинокомпанией в Голливуде, а следовательно – и во всем мире. Считалось, что звезд, работающих по контракту, у них «было больше, чем во всех небесных созвездиях»). Ее собственная жизнь ей не принадлежала – «ну, как католическим монахиням, которые являются невестами Христа». А потому Глэдис была просто вынуждена отдать Норму Джин на воспитание, когда девочке исполнилось всего двенадцать дней от роду. Бо́льшую часть времени Норма проводила с бабушкой – за пять долларов в неделю плюс дополнительные расходы; жизнь так чертовски тяжела, так изнурительна, так глупа, но другого выхода у Глэдис просто не было, ведь она, точно проклятая, часами вкалывала на Студии, иногда даже в две смены, была у начальника на побегушках. Так разве могла она взять на себя столь непосильную ношу – заботиться еще и о малом ребенке?

– И пусть хоть кто-то попробует осудить меня за это! Ну разве что он в моей шкуре. Вернее, она. Да, именно она!

Глэдис говорила с непостижимой горячностью. Наверное, продолжала вести вечный спор с Деллой, своей матерью.

Когда они ссорились, Делла называла Глэдис ненормальной – или наркоманкой? – и Глэдис тут же начинала кричать, что это наглая ложь и грязные слухи; да она в жизни своей не то что не курила – ни разу даже не нюхала дыма марихуаны. «А уж что касается опиума, так тем более! Никогда!» Просто Делла наслушалась нелепых и ничем не обоснованных сплетен о людях, работающих в кино. Да, верно, Глэдис иногда заводилась. Прямо как огонь какой жжет изнутри. Здорово! Что правда, то правда, иногда Глэдис была подвержена приступам меланхолии, «впадала во мрак», «доходила до ручки». А душа точно превратилась в расплавленный свинец, вытекла и затвердела. Тем не менее Глэдис была молодой и привлекательной, и у нее было полно друзей – мужского пола, и эти друзья выбивали ее из душевного равновесия. «Если б парни оставили меня в покое, Глэдис была бы в полном порядке». Но этого не происходило, и потому Глэдис сидела на таблетках. Какие-то лекарства ей прописывали доктора. Другие, наверное, приносили все те же парни. Нет, она признавала, что часто принимает байеровский аспирин и даже успела приобрести к нему высокую толерантность: сыпала таблетки в черный кофе, словно крошечные кубики рафинада, – «И никакого привкуса!».

В то утро Норма Джин сразу заметила, что Глэдис «в ударе»: рассеянная, взвинченная, веселая, непредсказуемая, как пламя свечи на сквозняке. От бледно-восковой кожи, казалось, исходят волны жара, как от нагретого летним солнцем асфальта, а глаза, эти глаза!.. Игривые, стреляющие по сторонам, с расширенными зрачками. Эти глаза я очень любила. Не было сил в них смотреть. Глэдис и машину вела рассеянно, но очень быстро. Ехать в машине с Глэдис – это все равно что кататься на автодроме, держись покрепче. Они ехали в другую сторону от Венис-Бич и океана. К северу, по бульвару к Ла-Синега, и наконец оказались на бульваре Сансет – Норма Джин узнала его, ибо они с мамой здесь уже проезжали. А горбатый «нэш», погромыхивая, мчался все быстрее, и Глэдис пришпоривала его, не снимая ноги с педали газа. Их трясло, когда машина переезжала трамвайные пути, в последнюю секунду тормозили они на красный свет, и зубы у Нормы Джин стучали, а сама она нервно хихикала. Иногда машина Глэдис врывалась на перекресток, прямо как в кино, сопровождаемая возмущенным хором гудков, криками и гневными жестами водителей. В том случае, конечно, если водители эти не были мужчинами, сидевшими в машинах в одиночестве, тогда гудки были не такими уж возмущенными. И Глэдис не раз игнорировала свисток полицейского и мчалась дальше – «Да что я такого сделала! Не собираюсь я идти на поводу у этих наглецов!».

Делла в присущей ей шутливо-сердитой манере часто ворчала, что Глэдис «посеяла» свои водительские права, что значило… Но что бы это значило? Просто потеряла, как люди теряют всякие другие вещи? Куда-то сунула и не может найти? Или же какой-то полицейский отобрал эти права, чтобы наказать Глэдис, когда Нормы Джин не было рядом?

Одно Норма Джин знала точно: она никогда не осмелится спросить об этом у Глэдис.

Они свернули с Сансет-бульвара на боковую улицу, затем еще раз свернули и наконец оказались на Ла-Меса, узкой неприглядной улочке, застроенной маленькими офисами, закусочными, коктейль-барами и жилыми многоквартирными домами. Глэдис сказала, что это ее «новый район, пока что я его осваиваю, но здесь мне очень по душе». Кроме того, от дома до Студии «всего шесть минут езды». К тому же имеются и некие «личные причины» жить именно здесь, но все это слишком сложно и объяснять не хочется. Норма Джин, однако, все сама увидит – «это часть того сюрприза, что я для тебя приготовила». Глэдис припарковала машину перед дешевеньким оштукатуренным домом в мексиканском стиле, с рассыпающимся зеленым навесом у входа и кривыми пожарными лестницами. «АСЬЕНДА, КОМНАТЫ С УДОБСТВАМИ, СДАЮТСЯ НА НЕДЕЛЮ И МЕСЯЦ. СПРОСИТЬ ВНУТРИ». На доме был номер: 387. Норма Джин смотрела, стараясь запомнить все, что видит; она обратилась в фотоаппарат, делающий снимок за снимком; может, однажды она потеряется, и придется добираться самой до этого дома, которого она прежде никогда не видела. Но когда ты с Глэдис, не очень-то поглазеешь. С Глэдис время летело стрелой, все было срочно, спешно, наэлектризовано и загадочно, отчего сердце начинало биться быстро-быстро, пульс учащался, будто ты приняла таблетку. Как амфетаминовый приход, вот на что это было похоже. Словно всю мою жизнь я должна искать этот дом. Пробираться по ночам, точно лунатик, из моей жизни обратно, на улицу Ла-Меса, к асьенде и к тому дому на Хайленд-авеню, где я снова ребенок, снова в полной ее власти, под ее чарами, и кошмара еще не было.

Глэдис заметила выражение на лице Нормы Джин – сама девочка его, разумеется, не видела – и рассмеялась:

– С днем рождения, милая! Шесть лет бывает лишь раз в жизни. До семи можешь и не дожить, глупышка. Пошли!

Ладошки у Нормы Джин вспотели, и Глэдис отказалась брать ее за руку. Вместо этого, подталкивая девочку в спину кулачком в сетчатой перчатке – само собой, легонько, игриво, – направила ее вверх, по ступенькам, к входу. И вот они оказались внутри, в жарком, словно печь, подъезде; наверх вела выщербленная, покрытая линолеумом лестница. «Нас там кое-кто ждет, и, боюсь, он уже теряет терпение. Пошли. Быстрее». И они пошли. Побежали. Помчались вверх по лестнице. Глэдис, в модных туфлях на высоченных каблуках, вдруг запаниковала – или притворилась, что запаниковала? Может, разыгрывала очередную сцену? Наверху обе, и мать и дочь, едва дышали. И вот наконец Глэдис отперла дверь в свою «резиденцию», которая, как оказалось, мало чем отличалась от прежней. Правда, Норма Джин помнила прежнюю квартиру смутно. Три тесные комнатки с грязными обоями и потолком в разводах; узкие окна, линолеум, пузырящийся на дощатом полу, пара мексиканских половиков, подтекающий (судя по запаху) холодильник, плита с двумя горелками, тарелки, сваленные в раковину. И блестящие черные, похожие на арбузные семечки, тараканы, что с шорохом начали разбегаться в разные стороны при их появлении. Стены в кухне украшали афиши фильмов, в создании которых довелось принимать участие Глэдис, чем она страшно гордилась, – «Кики» с Мэри Пикфорд, «На Западном фронте без перемен» с Лью Эйрсом, «Огни большого города» с Чарли Чаплином, в чьи печальные глаза Норма Джин была готова смотреть до бесконечности, уверенная, что Чарли тоже ее видит. Не совсем понятно было, какое отношение к этим знаменитым фильмам имеет Глэдис, но Норму Джин заворожили лица актеров. Вот это был настоящий дом! Его я прекрасно запомнила! Знакомой была и жаркая духота в квартире, ибо Глэдис, уходя, никогда не оставляла окна открытыми, даже на самую маленькую щелочку. И пахло здесь тоже очень знакомо, резко: едой, молотым кофе, окурками, духа́ми, чем-то паленым. И еще чем-то загадочным, резким, химическим, и Глэдис никак не удавалось избавиться от этого въедливого запаха, сколько она ни старалась, сколько ни мыла, ни терла, ни скребла руки калиевым мылом, растирая их до мяса, до крови. Однако эти запахи оказывали на Норму Джин умиротворяющее действие, ибо означали: Я дома. Там, где живет Мать.

Но эта новая квартира! Она была еще более тесной, еще более захламленной и чужой, чем прежние. Или просто Норма Джин стала старше и научилась замечать такие вещи? Только оказалась внутри, и вся так и замираешь – ужасный момент, сравнимый разве что с первым содроганием земной коры, за которым следует повторный толчок, еще более мощный и неумолимый. И ты, затаив дыхание, ждешь. Сколько же здесь вскрытых, но неразобранных коробок со штампом: СОБСТВЕННОСТЬ СТУДИИ. Горы одежды на кухонном столе, одежда на проволочных плечиках, развешанных на веревке, кое-как привязанной под самым потолком. На первый взгляд казалось, что в кухне полно народу, женщин в «костюмах» (Норма Джин знала, что «костюмы» – это совсем не то же, что «одежда», хотя не могла бы толком объяснить, в чем разница). Некоторые из этих костюмов были очень эффектные и нарядные – легкомысленные прозрачные платьица с крошечными юбочками и на тоненьких бретельках. Имелись тут и более строгие наряды с длинными, как хвосты, рукавами. На веревке также были аккуратно развешаны для просушки выстиранные трусики, лифчики и чулки. Глэдис увидела, как Норма Джин, разинув рот, глазеет на все эти тряпки у себя над головой, заметила растерянное выражение ее лица и рассмеялась:

– Ну? Что теперь не так? Что тебе не нравится? Тебе или Делле? Она что, прислала тебя шпионить? Ладно, хватит. Пошли сюда. Пошли!

И она подтолкнула Норму Джин острым локотком, и та вошла в соседнюю комнату, в спальню. То была тесная комнатушка с потолком в ужасных разводах, одним-единственным окошком, полуприкрытым старыми растрескавшимися и грязными жалюзи. Там же стояли знакомая кровать с блестящей, хоть и слегка потускневшей медной спинкой, с горой подушек из гусиного пера; сосновое трюмо, тумбочка, заваленная журналами, пузырьками с лекарствами и книжками в мягких обложках. На журнале «Светский Голливуд» примостилась пепельница, доверху набитая окурками; повсюду разбросана одежда; на полу еще несколько вскрытых, но неразобранных коробок; на стене возле кровати – репродукция с шикарным кадром из фильма «Голливудское ревю 1929 года»: Мари Дресслер в воздушном белом платье. Глэдис возбуждена, дышит часто и следит за Нормой Джин, нервно озирающейся по сторонам, – где же «человек-сюрприз»? Спрятался? Но где? Может, под кроватью? Или в чулане? (Но в комнате нет никакого чулана, лишь тяжелый гардероб из ДСП, придвинутый к стене.) Жужжала одинокая муха. В единственном окошке был виден край глухой грязной стены соседнего здания. А Норма Джин продолжала гадать: Где же, где? И кто это? Глэдис, легонько ткнув ее локтем между лопатками, пожурила:

– Нет. Норма Джин, ей-богу, ты, наверное, у меня полуслепая, да и тупенькая! Неужели не видишь? Протри глаза и смотри! Этот мужчина – твой отец.

Наконец Норма Джин увидела, куда указывает Глэдис.

Это был вовсе не мужчина. Это была фотография мужчины, висевшая на стене, рядом с зеркалом трюмо.

2

Впервые я увидела его лицо в день рождения, когда мне исполнилось шесть.

До этого дня я и не знала, что у меня есть отец. Отец, как и у всех других детей.

Всегда почему-то думала, что в том, что у меня его нет, виновата я сама. Что-то со мной не так, раз его у меня нет.

Неужели никто не говорил мне о нем прежде? Ни мама, ни бабушка, ни дедушка? Никто.

Мне так и не удастся увидеть его лицо не на снимке, а в жизни. И умру я раньше, чем он.

3

– Ну, скажи, разве он не красавец, твой отец? А, Норма Джин?

И голос Глэдис, обычно такой пресный, ровный, немного насмешливый, трепетал, как у молоденькой девушки.

Норма Джин, лишившись дара речи, смотрела на мужчину, который оказался ее отцом. Мужчину на фотографии. Мужчину на стене, рядом с зеркалом трюмо. Отец?.. В теле жгло и дрожало что-то. Так бывает, когда порежешь палец.

– Да, такие вот дела. Нет-нет, только не трогать грязными лапками!

Глэдис покраснела немного и сняла снимок в рамочке со стены. Теперь Норма Джин видела – это настоящая фотокарточка, глянцевая, не какая-нибудь там афишка или вырезка из журнала.

Глэдис бережно взяла фото в рамочке обеими руками в шикарных сетчатых перчатках и опустила до уровня глаз Нормы Джин, но так, чтобы девочка не могла с легкостью до него дотянуться. Как будто в такой момент Норме Джин захочется его потрогать! Из прошлого опыта она уже знала, что к личным вещам Глэдис лучше не прикасаться.

– Он… он мой п-папа?

– Ну да, конечно! У тебя его глаза. Такие же голубые и обалденные.

– Но… но где…

– Ш-ш! Смотри.

Прямо как сцена из кинофильма. Норме Джин даже показалось, что она слышит напряженную, тревожную музыку.

И как же долго смотрели на него мать и дочь! Разглядывали в благоговейном молчании мужчину в рамочке, мужчину на фотографии, мужчину, который был отцом Нормы Джин. Мужчину, красивого суровой мужской красотой. Мужчину с густыми черными волосами, гладкими и блестящими, будто смазанными маслом, зализанными на висках. Мужчину с карандашными усиками над верхней губой, мужчину с бледными, слегка набрякшими веками. Мужчину с сочными губами, готовыми вот-вот улыбнуться, мужчину, который игриво отвел глаза, отказываясь встречаться с их взглядами, мужчину с круто выступающим подбородком, гордым ястребиным носом и крошечной впадинкой на левой щеке, которая вполне могла оказаться ямочкой, как у Нормы Джин. Или шрамом.

Он был старше Глэдис, но ненамного. Лет тридцать пять. Типичное лицо актера, с напускной самоуверенностью позирующего перед камерой. Гордо вздернутая голова, игриво сдвинутая набекрень фетровая шляпа, и еще на нем была белая рубашка с мягким и широким отложным воротником. Казалось, что это костюм для какого-то исторического фильма. Норме Джин почудилось, что он вот-вот заговорит с ней, – но нет, он молчал. А я вся обратилась в слух. Но мне казалось, я оглохла.

Сердце у Нормы Джин билось часто-часто и мелко-мелко, как крылышки у птички колибри. И так шумно, что шум этот заполнял всю комнату. Но Глэдис того не замечала и не ругала ее. Она восторженно и жадно всматривалась в лицо мужчины на снимке. И говорила голосом исступленным и прочувственным, словно не говорила, а пела:

– Твой отец. И у него красивое имя, но он такой важный человек, что я не имею права называть его имени. Даже Делла не знает, как его зовут. Думает, что знает, а не знает. И не должна узнать! Не должна знать даже того, что ты видела эту фотографию, слышишь? Жизнь у нас обоих сложилась непросто. Когда ты родилась, отца рядом не было; он и сейчас далеко-далеко, и я очень за него беспокоюсь. У него страсть к путешествиям, в другую эпоху он непременно стал бы воином. Вообще-то, он уже не раз рисковал жизнью в борьбе за демократию. Мы с ним обвенчаны, в наших сердцах… мы муж и жена. Хотя и презираем условности, и не желаем их соблюдать. «Я люблю тебя и нашу дочь и как-нибудь обязательно вернусь в Лос-Анджелес и заберу вас обеих». Так обещал твой отец, Норма Джин. Обещал нам обеим. – Тут Глэдис умолкла и облизнула губы.

И хотя обращалась она к Норме Джин, но, казалось, вовсе не видела ее, не сводила глаз с фотографии, от которой словно исходило некое притягательное сияние. Щеки ее раскраснелись, губы под алой помадой опухли, словно искусанные; рука, затянутая в перчатку, слегка дрожала. Норма Джин изо всех сил пыталась сосредоточиться на том, что говорит ей мать, – несмотря на ревущий шум в ушах, сердцебиение и неприятное ощущение внизу живота, какое бывает, когда тебе срочно надо в туалет, но ты не можешь набраться храбрости, чтобы заговорить или двинуться с места.

– Когда мы познакомились с отцом, у него был контракт со Студией… произошло это восемь лет назад, в понедельник после Вербного воскресенья, никогда не забуду тот день! И он был одним из самых многообещающих молодых актеров, но… несмотря на весь свой природный талант и фотогеничную внешность – «второй Валентино», так называл его сам мистер Тальберг, – был слишком непослушен, слишком нетерпелив и бесшабашен для актерской карьеры. Внешности, стиля и характера мало, Норма Джин, надо еще быть послушным. Надо уметь смиряться. Надо уметь забыть о своей гордыне и пахать как вол. Женщины справляются с этим легче. Я ведь тоже была на контракте, ну, какое-то время. Когда была еще начинающей актрисой. А потом ушла в другую сферу – по своей воле! Потому что поняла, там мне ничего не светит. А он был по натуре своей бунтарь. Какое-то время работал дублером Честера Морриса и Дональда Рида. А потом все бросил. «Выбирая между карьерой и душой, я предпочел выбрать душу» – так он тогда сказал.

Разволновавшись, Глэдис закашлялась. Когда она кашляла, от нее еще сильнее пахло духами с примесью слабого лимонно-кислого химического запаха, который, казалось, впитался ей в кожу.

Норма Джин спросила, где сейчас ее отец.

Глэдис раздраженно фыркнула:

– Уехал, глупенькая! Я же тебе сказала!

Тут настроение Глэдис резко переменилось. Так случалось с ней довольно часто. И музыка из кино тоже стала другой. Теперь она была как зазубренная пила, то нарастала, то стихала, как шум огромных валов, накатывающих на берег, где по утоптанному песку гуляла иногда с Нормой Джин, задыхаясь от «давления», ворчливая Делла – для «моциона», как она выражалась.

Я так и не спросила почему. Почему мне до сих пор ничего о нем не говорили.

Глэдис повесила снимок на прежнее место. Но теперь гвоздик, вбитый в гипсокартон, расшатался и держался плохо. Одинокая муха продолжала жужжать, настойчиво и не теряя надежды, билась о стекло.

– Чертова муха, жужжала, когда я умерла, – таинственно заметила Глэдис.

В присутствии дочери она, бывало, выражалась весьма непонятно, хотя эти слова совсем не обязательно адресовались именно Норме Джин. Нет, скорее всего, Норма Джин была лишь свидетелем, неким особо привилегированным наблюдателем, зрителем в зале, чьего присутствия основные актеры притворяются, что не замечают – или действительно не замечают. Гвоздик поправили, вдавили в стенку поглубже. Теперь он вроде бы держался и не должен был выпасть, и настал черед рамочки – ее тоже поправили, чтобы висела ровно. В таких домашних мелочах Глэдис была аккуратисткой, бранила Норму Джин, когда видела, что полотенца на крючке висят у нее вкривь и вкось и книги на полке расставлены как попало. Когда фотография с мужчиной благополучно вернулась на свое место, на стенку у зеркала, Глэдис отступила на шаг и слегка расслабилась. Норма Джин продолжала глазеть на фото, точно завороженная. «Твой отец, так и запомни. Но только это наш секрет, Норма Джин. Пока что его с нами нет – вот и все, что ты должна знать. Но в один прекрасный день он обязательно вернется в Лос-Анджелес. Он обещал».

4

Обо мне обязательно скажут, что ребенком я была несчастна, что детство мое было тяжелым. Но позвольте сказать вам, что я никогда не была несчастлива. Пока у меня была мама, я никогда не чувствовала себя несчастной, и в один прекрасный день у меня появился отец, которого я тоже стала любить.

И еще, конечно же, у Нормы Джин была бабушка Делла! Мамина мама.

Крепкая женщина с оливковой кожей, густыми кустистыми бровями и едва заметными усиками над верхней губой. Делла имела привычку стоять в дверях или на ступеньках у дома, уперев руки в боки, и напоминала при этом античную амфору. Бакалейщики опасались ее острого глаза и меткого языка. Она была поклонницей Уильяма С. Харта, эталонного ковбоя-забияки; была поклонницей Чарли Чаплина, этого мастера перевоплощения; хвасталась своим происхождением «из настоящих американцев, пионеров, первопроходцев». Родилась в Канзасе, затем переехала в Неваду, потом – в Южную Калифорнию, где познакомилась с будущим своим мужем, отцом Глэдис, и вышла за него. А в 1918-м он попал под газовую атаку во Франции, в Мойзе-Аргонне. «По крайней мере, хоть живой остался, – говорила Делла. – Есть за что благодарить правительство США, верно?»

Итак, имелся еще и дедушка Монро, муж Деллы. Он жил вместе с ними, и Норма Джин знала, что дедушка ее недолюбливает, – но по большому счету, что он был, что его не было. А когда кто-нибудь спрашивал Деллу о муже, она лишь пожимала плечами и говорила: «По крайней мере, хоть живой остался».

Бабушка Делла! Женщина с характером, местная достопримечательность.

Все, что Норма Джин знала о Глэдис – или казалось, что знала, – рассказала ей бабушка Делла.

Сама суть Глэдис и ее главная тайна была вот в чем: Глэдис не могла быть настоящей матерью Норме Джин. Во всяком случае, в настоящее время.

Но почему нет?

– Вот только не нужно меня осуждать! – возбужденно говорила Глэдис, прикуривая сигарету. – Меня и без того Бог наказал!

Наказал? Как это?

Если Норма Джин осмеливалась задать подобный вопрос, Глэдис лишь моргала красивыми синевато-серыми глазами, покрасневшими и всегда немного влажными.

– Не надо. После всего, что Бог со мной сотворил. Ясно?

Норма Джин улыбалась. Не потому, что понимала этот ответ. Потому, что была рада не понять его.

И еще. Вроде было известно, что у Глэдис имелись и «другие маленькие девочки». Точнее – «две маленькие девочки», еще до Нормы Джин. Но куда же тогда подевались ее сестренки?

– Не смейте меня ни в чем упрекать, слышите? Черт бы вас всех побрал!

Кстати говоря, никто не отрицал, что Глэдис, выглядевшая невероятно молодо в свой тридцать один год, уже два раза побывала замужем.

Это действительно был факт, и Глэдис весело признавала (похоже, это было у нее чем-то вроде комичной привычки или причуды киноперсонажа), что часто меняла фамилию.

Делла рассказывала историю, одну из своих скорбных материнских историй. О том, как в 1902-м, в Хоторне, округ Лос-Анджелес, родила она дочь, нареченную при крещении Глэдис Перл Монро. В семнадцать Глэдис выскочила замуж (против желания Деллы) за какого-то мужчину по фамилии Бейкер и стала миссис Глэдис Бейкер. Но (разумеется!) брак не продержался и года, и они развелись; и дочь снова вышла замуж «за контролера счетчиков Мортенсена» (отца двух старших сестренок, исчезнувших неведомо куда?); но и этот брак тоже развалился (чего и следовало ожидать!); и Мортенсен исчез из жизни Глэдис, и скатертью дорожка. Однако в некоторых документах, которые она не успела поменять, Глэдис до сих пор значилась под фамилией Мортенсен. Впрочем, она и не собиралась их менять: ее почему-то страшило все связанное с регистрациями, записями и разными формальностями. И разумеется, Мортенсен не являлся отцом Нормы Джин, но, когда та родилась, фамилия Глэдис была Мортенсен. Как ни странно, но этот факт почему-то больше всего раздражал бабушку Деллу, казался ей просто вопиющим – фамилия Нормы Джин была Бейкер, а не Мортенсен.

– И знаете почему? – спрашивала Делла соседей или кого угодно, кто выслушивал ее разглагольствования. – Потому что этот самый Бейкер, видите ли, был мужчиной, которого моя ненормальная дочь «ненавидела меньше других»! – И Делла, накручивая себя до предела, продолжала рассказ: – Ночи напролет я лежала без сна, жалела бедное дитя, у нее ведь все так запуталось. Я должна была удочерить эту несчастную девочку, дать ей нормальную, приличную фамилию – Монро.

– Никаких удочерений, – тут же взвивалась Глэдис, – до тех пор, пока я жива!

Жива. Норма Джин уже поняла, как это важно – оставаться живой.

В общем, вышло так, что по документам Норма Джин носила фамилию Бейкер. В возрасте семи месяцев ее крестила известная проповедница евангелистской церкви по имени Эйми Семпл Макферсон, крестила в храме Ангелов Международной церкви четырехстороннего Евангелия (к которой в ту пору принадлежала Делла). И она так и осталась жить с этой фамилией – до самого того момента, когда мужчина, взяв Норму Джин в жены, настоял на том, что фамилию надо изменить. Да и полное ее имя в итоге изменилось по решению мужчин. Я сделала то, что от меня требовалось. А от меня прежде всего требовалось выжить.

Во время редких приступов материнской любви Глэдис объясняла Норме Джин, что имя у нее особенное. Норма – это в честь великой Нормы Толмадж, а Джин – это в честь… Ну кого же еще, как не Джин Харлоу?[7] Имена эти ничего не говорили девочке, но она видела, что Глэдис произносит их с благоговейным трепетом. «Да, Норма Джин, тебя назвали в их честь. А значит, ты возьмешь от них самое лучшее, и судьба тебя ждет особенная».

5

– Ну вот, Норма Джин! Теперь ты все знаешь.

То была новость, слепящая, словно солнце. Всеобъемлющая и безжалостная, как длань бичующего. И намазанные алой помадой губы Глэдис улыбались, что случалось крайне редко. А дыхание у нее было частым-частым, точно она долго бежала куда-то и вдруг остановилась.

– Теперь ты видела его лицо. Он твой настоящий отец, и фамилия его не Бейкер. Но ты никому не должна говорить, слышишь? Никому, даже Делле.

– Д-да, мама.

Между тонкими, подведенными карандашом бровями Глэдис прорезалась морщинка.

– Что, Норма Джин?

– Да, мама.

– Ну вот, теперь другое дело!

Заикание Нормы Джин никуда не делось. Просто переместилось с языка в маленькое, как у колибри, сердечко, где его никто не заметит.

На кухне Глэдис сняла одну из своих шикарных перчаток и набросила ее на шею Норме Джин, и это было приятно и щекотно.

О, что за день! Счастье обволакивало Норму Джин со всех сторон, точно теплый и влажный городской туман. Счастье ощущалось в каждом вдохе.

– С днем рождения, Норма Джин, – промурлыкала Глэдис. А потом: – Ну, что я говорила, Норма Джин? Этот день и впрямь для тебя особенный.

Зазвонил телефон. Но Глэдис, улыбаясь себе под нос, не стала снимать трубку.

Жалюзи на окнах были старательно опущены до самого подоконника. Глэдис сказала что-то насчет «чересчур любопытных» соседей.

Сняла она только левую перчатку, правую оставила. Похоже, просто забыла ее снять. Норма Джин заметила, что слегка покрасневшая кожа на левой руке Глэдис покрыта ромбовидной мелкой сеточкой – остался отпечаток от слишком тесной перчатки. На Глэдис было темно-бордовое платье из крепа, туго облегающее талию, с высоким воротничком-стойкой и пышной широкой юбкой, которая чуть слышно шуршала при каждом движении. Этого платья Норма Джин прежде никогда не видела.

Каждая секунда была наполнена особым значением. Каждый миг, как каждый удар сердца, был предупреждающим сигналом.

Схватив две кофейные чашки с щербатыми краями, Глэдис уселась за столик в кухонной нише и налила Норме Джин виноградный сок, а себе – прозрачную «лечебную водичку» с резким запахом. Тут Норму Джин ждал еще один сюрприз – праздничный бисквитный торт! Пышный ванильный крем, шесть крохотных розовых свечек и надпись, выведенная сладкой малиновой глазурью:

С ДНЕМ РАЖДЕНЬЯ

НОРМАДЖИН!

От одного вида этого торта, от его чудесного запаха у Нормы Джин слюнки потекли. А Глэдис вся так и кипела от возмущения:

– Чертов кондитер! Вот болван! Неправильно написал «рождения» и твое имя. Я же ему говорила!

Не без труда, поскольку руки у нее дрожали – то ли комната вибрировала от уличного шума, то ли содрогались глубокие пласты земли (в Калифорнии никогда не знаешь, сама дрожишь или это настоящее землетрясение), – Глэдис все же удалось зажечь шесть маленьких свечек. Теперь Норме Джин предстояло задуть бледные, нервно трепещущие язычки пламени.

– А сейчас ты должна загадать желание, Норма Джин, – сказала Глэдис и подалась вперед, так что губы ее едва не коснулись теплого личика девочки. – Желание, чтобы он, ну, сама знаешь кто, побыстрее к нам вернулся. Давай дуй! – И Норма Джин крепко зажмурилась, загадала это желание и сильно дунула, затушив все свечки, кроме одной. Глэдис сама задула ее. – Ну вот и славно. Как Бог свят.

Затем Глэдис принялась искать подходящий нож – разрезать торт. Долго шарила в ящике и наконец нашла. «Этот для мяса, но ты не пугайся!» И узкое длинное лезвие сверкало, как солнце в волнах Венис-Бич, и глазам было больно, но не смотреть на этот нож было почему-то невозможно. Однако Глэдис не сделала с этим ножом ничего такого особенного, просто погрузила его в торт, сосредоточенно хмурясь, и, придерживая правую руку в перчатке левой, той, что без перчатки, вырезала два щедрых куска, себе и дочери. Внутри торт оказался сыроватый, липкий, и куски не помещались на чайных блюдцах, которые Глэдис поставила вместо тарелок.

Ну и хорош! До чего же хорош был на вкус этот торт. Знаете, в жизни больше не пробовала такого вкусного торта.

Мать и дочь ели с жадностью, ведь обе еще не завтракали, а было уже за полдень.

– А теперь, Норма Джин, подарки!

Снова зазвонил телефон. И снова Глэдис, лучезарно улыбаясь, не сняла трубку. Она объясняла, что у нее не было времени завернуть подарки как следует. Первым оказался хорошенький розовый, связанный крючком свитерок из тонкой шерсти, а вместо пуговок – вышитые розовые бутоны, совсем крошечные. Пожалуй, он предназначался ребенку помоложе, поскольку был немного тесноват Норме Джин, хотя для своих лет та была девочкой совсем не крупной. Но Глэдис, восторженно ахая, похоже, этого не замечала:

– Ну разве не прелесть? В нем ты как маленькая принцесса!

Потом пошли подарки помельче – белые хлопковые носки, трусики (с которых даже не были срезаны ценники «десятицентовой» лавки). Глэдис вот уже несколько месяцев не покупала дочери ничего подобного; Глэдис уже на несколько недель просрочила плату Делле за содержание дочери, и Норма Джин с восторгом думала, что теперь бабушка страшно обрадуется, и благодарила маму; Глэдис прищелкнула пальцами и весело сказала:

– Это еще не главное! Пошли!

И торжественно повела Норму Джин обратно в спальню, где на самом видном месте висел портрет красивого мужчины. Поддразнивая Норму, нарочито медленно выдвинула верхний ящик трюмо, словно тот не желал открываться.

– Presto, Норма Джин! Тут и для тебя кое-что есть!

Неужели кукла?

Норма Джин, привстав на цыпочки, трепетно и неловко вытащила из ящика куклу. Златоволосую куклу с круглыми синими стеклянными глазами и ротиком, похожим на розовый бутон. А Глэдис спросила:

– Помнишь, Норма Джин, кто у нас тут спал, в этом ящике, а? – (Норма Джин отрицательно помотала головой.) – Да нет, не в этой квартире, именно в ящике. Вот в этом самом.

И снова Норма Джин отрицательно помотала головой. Ей стало не по себе. А Глэдис так пристально смотрела на нее, широко распахнув глаза, и были они почти точь-в-точь как у куклы, только не синие, а сероватые, словно выцветшие, и губы не розовые, а ярко-красные. И тут она со смехом сказала:

– Да ты! Ты, Норма Джин! Ты спала в этом самом ящике! Я была такая бедная, что не могла купить тебе кроватку. Этот ящик и служил тебе кроваткой, когда ты была еще крошечным младенцем. Добрую службу сослужил, верно?

Глэдис едва не сорвалась на крик. Если бы эту сцену сопровождала музыка, звучало бы очень быстрое стаккато. Норма Джин покачала головой – дескать, нет. И личико ее помрачнело, а глаза затуманились: не помню, не желаю помнить. Как не помнила, что носила когда-то подгузники и как намучились Глэдис с Деллой, «приучая ее к горшку». И если б у нее было время как следует осмотреть верхний ящик соснового трюмо и увидеть, как плотно он закрывается, ей стало бы совсем плохо. Затошнило бы, живот скрутило бы от страха – так бывало, когда она стояла на верхней ступеньке лестницы, или смотрела на улицу из окна верхнего этажа, или слишком близко подбегала к берегу, на который должна была обрушиться огромная волна… Ибо как она, такая большая девочка шести лет, могла когда-то поместиться в таком маленьком ящике? А может, кто-то задвигал этот ящик, чтобы приглушить ее плач?

Но у Нормы Джин просто не было времени думать о таких вещах. Ведь в руках она держала куклу. Самую красивую куклу, которую когда-либо видела так близко, красивую, как Спящая красавица из книжки с картинками, с золотыми кудрями до плеч, шелковистыми и мягкими. Прямо как настоящие!.. О, они были куда красивее волнистых светло-каштановых волос самой Нормы Джин и уж ни в какое сравнение не шли с жесткими синтетическими волосами других кукол. Одета она была в цветастый фланелевый халатик, а на голове – крохотный кружевной чепчик. И кожа у нее была из резины, такая гладкая, мягкая, безупречная кожа, а пальчики, крохотные пальчики идеальной формы, совсем как настоящие! На маленьких ножках – белые хлопковые пинетки, перевязанные розовыми ленточками! Норма Джин взвизгнула от восторга и обязательно обняла бы маму крепко-крепко, но заметила, что Глэдис вся так и сжалась, и поняла, что прикасаться к маме не следует.

Глэдис закурила сигарету – «Честерфилд», любимую марку Деллы (хотя сама Делла считала курение признаком слабости характера, очень вредной привычкой и твердо намеревалась от нее избавиться). С наслаждением выдохнув дым, она насмешливо сказала:

– Знаешь, как трудно было достать такую куклу, Норма Джин? Теперь же, надеюсь, ты примешь на себя ответственность за эту куклу.

Ответственность за куклу… Эта странная фраза повисла в воздухе.

Как же сильно Норма Джин будет любить эту белокурую куклу! То будет главная любовь ее детства.

За исключением одного «но». Ее смущало, что ножки и ручки у куклы совсем мягкие, без костей. И как-то странно болтаются и шлепают. Если положить куклу на спину, у нее тут же – шлеп! – и опускались ножки.

– А к-как ее зовут, мама? – запинаясь, спросила Норма Джин.

Глэдис нашла пузырек с аспирином, вытряхнула на ладонь несколько таблеток и проглотила, не запивая. А затем, комично вскинув выщипанные брови, важно сказала голосом, как у Джин Харлоу:

– Ну, это тебе решать, родная. Она же не чья-то, а твоя.

И Норма Джин стала придумывать кукле имя. Уж как она старалась придумать, но ничего не получалось. В голове будто что-то заело, и ни одно имя не шло на ум. Она забеспокоилась, принялась сосать большой палец. Ведь имя – это страшно важная штука! Если кого-то никак не зовут, о нем и подумать не получится. Если бы люди не знали, к примеру, твоего имени, что бы с тобой стало?

И Норма Джин закричала:

– Мама, нет, правда, как зовут эту к-куклу? Ну пожалуйста!

И Глэдис – ее этот вопрос скорее не рассердил, а позабавил – крикнула в ответ из другой комнаты:

– Черт! Назови эту куклу Нормой Джин! Она ведь такая же красотка, как и ты, ей-богу!

После стольких впечатлений девочка совсем вымоталась. Норме Джин пора было вздремнуть.

Но звонил телефон. День потихоньку шел к вечеру. И девочка с тревогой подумала: Почему это Мать не подходит к телефону? Что, если звонит Отец? Или она точно знает, что это не Отец? Но откуда ей это известно?

В сказках братьев Гримм, что читала Норме Джин бабушка Делла, случались вещи, которые могли только присниться. Странные и жуткие, какими бывают только сны. Но то были вовсе не сны. И ты все время хочешь проснуться, но не можешь.

О, как же Норме Джин хотелось спать! Голодная, она съела слишком много торта. Нахрюкалась тем тортом, словно поросенок. Ничего себе завтрак, праздничный торт! И теперь ее тошнило и болели зубы, или же все оттого, что Глэдис подлила ей в виноградный сок своей «лечебной водички» – «чуть-чуть, для веселья». И глаза у нее закрывались, и голова казалась ужасно тяжелой и какой-то деревянной, и Глэдис пришлось отвести ее в жаркую душную спальню и уложить на просевшую кровать (Глэдис не нравилось, когда Норма спала на этой кровати), прямо на покрывало из синели. Она стащила с Нормы Джин туфли и, весьма брезгливая в подобных вещах, подложила под голову дочери полотенце: «это чтобы слюней не напустила мне на подушку». Норма Джин сразу же узнала это ярко-оранжевое покрывало, она видела его раньше, в других квартирах Глэдис, но цвет немного потускнел, оно было все в подпалинах от сигарет, каких-то странных пятнах и разводах, ржавых, оттенка застарелых пятен крови.

Со стены рядом с трюмо смотрел на Норму Джин отец, и она смотрела на него сквозь полуопущенные веки. А потом прошептала: «Пап-па…»

Впервые! В день, когда ей исполнилось шесть лет.

Впервые произнесла она это слово, «папа».

Жалюзи, опущенные до самого подоконника, были старые, растрескались и не могли сдержать лучей свирепого послеобеденного солнца, пламенеющего Божьего ока, гнева Господня. Впоследствии бабушка Делла разочаровалась в Эйми Семпл Макферсон и ее церкви четырехстороннего Евангелия, однако все равно продолжала верить в то, что называла «Словом Божьим», в Библию. «Это непростое учение, и мы по большей части глухи к его мудрости, но это все, что у нас есть». (Но так ли это? У Глэдис были свои книги, но она никогда не упоминала о Библии. О чем Глэдис и говорила со страстью и трепетом, так это о Кино.)

Солнце уже клонилось к закату, когда Норму Джин разбудил звонок телефона в соседней комнате – резкий звук, насмешливый, сердитый и взрослый. Звук, в котором слышался мужской упрек. Я знаю, что ты дома, Глэдис, знаю, что слышишь, тебе от меня не спрятаться. Потом наконец Глэдис схватила трубку и торопливо заговорила – высоким, почти умоляющим голосом: «Нет, не могу! Только не сегодня, я же тебе говорила! Сегодня день рождения у дочки, и я хочу побыть с ней наедине!» Затем пауза, и снова, уже более настойчиво, пронзительно, словно раненое животное: «Нет, говорила! Я тебе говорила, что у меня есть маленькая дочь, мне плевать, веришь ты или нет! Нет, я нормальный человек, и я на самом деле мать! Я тебе говорила, что у меня есть маленькие дети, я нормальная женщина, и не нужны мне твои вонючие деньги, нет, я сказала, сегодня не могу, сегодня мы не увидимся, ни сегодня, ни завтра, оставь меня в покое, а не то пожалеешь. И если посмеешь явиться сюда и открыть дверь своим ключом, я вызову полицию, так и знай, скотина!»

6

Когда 1 июня 1926 года я родилась в лос-анджелесской окружной больнице, в палате для бедноты, моей матери рядом не было.

И где она была, моя мать, никто не знал!

Позже обнаружили, что она прячется от меня. Ей долго и укоризненно выговаривали: У вас такой красивый ребенок, миссис Мортенсен, не хотите подержать этого чудесного младенца? Это девочка, и ее пора бы покормить. Но мать лежала, отвернувшись лицом к стене. Из сосков ее, точно гной, сочилось молоко, но не для меня.

Какая-то чужая женщина, медсестра, научила мать, как правильно брать младенца на руки и держать. Как, складывая ладонь чашечкой, подкладывать ее под хрупкий затылок ребенка, а другой рукой поддерживать спинку.

А если я ее уроню?

Не уроните!

Она такая тяжелая и горячая. Она… брыкается.

Нормальный здоровый ребенок. Красавица! Вы только посмотрите на эти глазки!

На Студии, где с девятнадцати лет работала Глэдис Мортенсен, было два мира, две реальности: та, что видишь своими глазами, и та, что видишь через камеру. Первый мир был ничем, второй – всем. Со временем мать научилась смотреть на меня в зеркало. Даже улыбаться мне (но только не в глаза! Нет, никогда!). В зеркале ты отражаешься почти как в объективе камеры, и тебя почти что можно любить.

Отца этого ребенка я обожала. Он назвался чужим именем, такого имени нет в природе. Дал мне 225 долларов и номер телефона – чтобы я РЕШИЛА ВОПРОС. Неужели я действительно мать? Иногда мне просто не верится.

Мы постигли искусство смотреть в зеркала.

И у меня появился Друг в Зеркале. Как только я подросла и научилась его видеть.

Мой Волшебный Друг.

В этом была какая-то непорочность. Я никогда не воспринимала своего лица и тела изнутри (внутри меня все онемело, будто во сне), лишь видела в зеркале, четко и ясно. Только в нем могла я видеть себя.

Глэдис засмеялась. Черт, а эта малышка и правда славная! Пожалуй, оставлю ее себе.

Решение это принималось изо дня в день и лишь до следующего дня.

Словно в голубоватой дымке, меня передают из рук в руки. Мне уже три недели. Я завернута в одеяло. Какая-то женщина кричит пьяным голосом: Голова! Осторожней! Подложи ей руку под голову! А другая женщина вторит: Господи! Ну и накурено же здесь! Где Глэдис? Мужчины бросают быстрые взгляды и усмехаются. Совсем маленькая девочка, а? Лежит себе, как шелковый кошелечек. Вся такая гла-аденькая!

Один из них, чуть позже, помогал маме купать меня. А потом купался сам вместе с мамой. Сколько было визга и смеха среди белых кафельных стен! Лужи воды на полу. Пахучие соли для ванны. Мистер Эдди был богач! Владелец трех «крутых кабаков» в Л.-А.[8], где собирались звезды, чтобы поужинать и потанцевать. Мистер Эдди выступал по радио. Мистер Эдди был любителем розыгрышей, сорил двадцатидолларовыми купюрами, совал их в разные неподходящие места – на глыбу льда в холодильнике, в складку шторы, между истрепанными страницами «Маленькой сокровищницы американской поэзии», приклеивал скотчем к грязной крышке унитаза – изнутри.

Мать смеялась звонко и пронзительно, как бьется стекло.

7

– Но сперва надо тебя искупать.

Слово «искупать» произносилось медленно и чувственно.

Глэдис пила свою «лечебную водичку», ей не сиделось на месте. На патефоне крутилась пластинка Дюка Эллингтона «Настроение цвета индиго». Лицо и руки Нормы Джин были липкими от праздничного торта. Все еще был день, когда Норме Джин исполнилось шесть, и уже почти совсем стемнело. А потом настала ночь. В крошечной ванной вода с шумом хлестала из обоих кранов в старую, всю в ржавых пятнах, ванну на ножках в виде когтистых лап.

С холодильника взирала на происходящее белокурая красавица-кукла. Стеклянно-синие глаза широко распахнуты, рот-бутон того и гляди расплывется в улыбке. Если ее потрясти, глаза раскроются еще шире. А вот розовый рот не меняется. Крохотные ножки в грязно-белых пинетках вывернуты наружу и торчат под нелепым углом.

Мама учила Норму Джин словам песни. Раскачивалась и мурлыкала под нос:

Считай, тебе не было грустно.

Нет, нет, нет!

Считай, тебе не было грустно.

О нет, нет!..

Если на тебя не находило настроение цвета индиго…

Потом маме наскучила музыка, и она стала искать какую-то книгу – почти все они до сих пор были в коробках. В свое время Глэдис брала на Студии уроки ораторского искусства. Норме Джин нравилось, когда Глэдис что-то читала ей, потому что в доме сразу становилось тише и спокойнее. Не было ни внезапных взрывов смеха, ни ругани, ни слез. Музыка тоже иногда помогала. И вот Глэдис с благоговейным выражением на лице перелистывала свою любимую книгу «Маленькая сокровищница американской поэзии». Наконец, приподняв худенькие плечи, запрокинув голову и подняв книгу к лицу, словно заправская киноактриса, начала читать:

Сама я Смерти не звала,

Но Смерть была ко мне добра —

Приехала и увезла в карете;

Втроем в карете – я, Она

И, кажется, Бессмертие…

Норма Джин впитывала каждое слово. Закончив читать, Глэдис поворачивалась к дочери, и глаза ее сверкали.

– О чем это, а, Норма Джин? – Норма Джин не знала, и Глэдис ответила сама: – Настанет день, и твоя мама не сможет прийти к тебе на помощь, потому что ее уже не будет рядом, так и знай! – Она подлила себе в чашку бесцветной крепкой жидкости и выпила.

Норма Джин надеялась, что мама прочтет еще какое-нибудь стихотворение. Стихи с рифмой, стихи, которые можно понять. Но похоже, поэзии на сегодня для Глэдис было достаточно. Не стала она читать ни из «Машины времени», ни из «Войны миров». То были «пророческие» книги, все описанное в них «скоро сбудется» – так иногда говорила она дрожащим от волнения голосом.

– А теперь, малышка, пора в ва-а-анну!

Все было как в кино. Вода хлестала из кранов, и шум ее смешивался со звуками воображаемой музыки, и музыка становилась почти настоящей.

Глэдис наклонилась к Норме Джин, чтобы раздеть ее. Но Норма Джин умела раздеваться сама! Ей уже шесть! Глэдис торопилась, отталкивала руки Нормы Джин. «Стыд и позор! Вся в торте!» Потом стала ждать, пока наполнится ванна, а наполнялась она страшно медленно. Очень уж была большая. Глэдис сняла креповое платье, стянула его через голову, отчего мелко завитые волосы встали хохолками, точно встревоженные змейки. Бледная кожа блестела от пота. На мамино тело смотреть нельзя – это ее тайна. Бледная веснушчатая кожа, выпирающие косточки, маленькие твердые груди, точно сжатые кулачки, обтянутые кружевной комбинацией. Норме Джин казалось: от наэлектризованных волос Глэдис разлетаются искры. Искры сверкали и в ее влажных, печальных, застывших глазах.

За окном шумел в пальмовых ветвях ветер. Голоса мертвых, так называла Глэдис этот шум. Хотят войти в дом.

– В нас хотят войти, – объяснила Глэдис. – Потому что тел им не хватает. Возьми любой момент в истории, и всегда увидишь нехватку жизни. А после войны – ты, конечно, не помнишь войну, тебя тогда еще на свете не было, но я-то помню. Я, твоя мать, прекрасно помню ту войну, потому что появилась на свет раньше тебя… Так вот, во время войны погибло столько мужчин, женщин, даже детей, что тел стало очень сильно не хватать, так и знай. И все эти бедные души умерших хотят забраться в живых.

Норма Джин испугалась. Как забраться, куда?..

Глэдис расхаживала по комнате, ждала, когда наполнится ванна. Нет, пьяна она не была и под кайфом – тоже. Она уже сняла перчатку с правой руки, и теперь обе ее длинные изящные руки были обнажены, и Норма Джин увидела, что они в красных шелушащихся пятнах. Глэдис не хотела признаваться, что это результат ее работы на Студии, иногда – по целых шестьдесят часов в неделю. Вся кожа пропиталась химикатами, не спасали даже латексные перчатки. Да, химикаты впитались и в кожу, и в волосы, в самые корни, и в легкие, о, она просто умирает! Эта Америка убивает ее! Начав кашлять, она никак не могла остановиться. Да, но зачем тогда еще и курить? Господи, да в Голливуде все курят, все, кто работает в кино, курят. Сигарета успокаивает нервы. Зато Глэдис перестала баловаться марихуаной, которую в газетах называют анашой; черт побери, она хочет, чтобы Делла знала: никакая она не пьянь и не наркоманка! Никакая не вертихвостка и, черт побери, никогда не занималась этим за деньги. Или почти никогда.

И лишь однажды на восемь недель потеряла работу на Студии. После Краха, в октябре 1929-го.

– Знаешь, что это такое? Крах?

Норма Джин недоуменно покачала головой. Нет. А что?

– Тогда тебе было три годика, малышка. Я была просто в отчаянии. Все, что я делала, Норма Джин, я делала только ради тебя.

С кряхтеньем подхватив Норму Джин на руки – руки у нее были жилистые, мускулистые, – Глэдис опустила барахтающуюся девочку в воду, от которой так и валил пар. Норма Джин тихонько захныкала, заорать во весь голос она просто не осмелилась. Вода была такая горячая! Обжигающе горячая! Просто кипяток! Вода продолжала бить из крана, который забыла завернуть Глэдис, она забыла завернуть оба крана, а еще забыла проверить температуру воды. Норма Джин порывалась выскочить из ванны, но Глэдис затолкала ее обратно:

– Сиди смирно! Нужно вымыться. Я тоже к тебе иду. Где мыло? Грязну-уля!

Глэдис развернулась спиной к всхлипывающей Норме Джин и быстро скинула с себя остатки одежды, комбинацию, лифчик, трусики, весело бросая их на пол, будто стриптизерша. Оставшись нагишом, она отважно полезла в большую старую ванну на когтистых лапах, поскользнулась, чтобы удержать равновесие, ухватилась за край и погрузила узкие бедра в воду, от которой разило маслом гаультерии. А потом уселась напротив испуганной девочки, широко раздвинув колени, словно пыталась ими зажать, обнять, обхватить или защитить своего ребенка, которому шесть лет назад дала жизнь в муках отчаяния и упреков. Где ты? Зачем оставил меня? Слова эти были адресованы мужчине, который был ее любовником, имени которого она ни за что бы не выдала даже в родовых муках. Как неуклюже возились в ванне мать и дочь, вода мелкими волночками перехлестывала через край; Глэдис подтолкнула Норму Джин коленом, и та погрузилась в воду до ноздрей, подавилась и закашлялась, а Глэдис, ухватив ее за волосы, бранилась:

– Прекрати сейчас же, Норма Джин! Прекрати!

Потом Глэдис поймала кусок мыла и начала энергично намыливать руки. Странно, что она всегда уклонялась от объятий и прикосновений дочери, а сейчас сидела с ней в ванне, обнаженная; странным было и восторженное, даже исступленное выражение ее лица, раскрасневшегося от горячей воды.

И снова Норма Джин пискнула, что вода слишком горячая, пожалуйста, мама, вода слишком горячая, такая горячая, что кожа уже почти ничего не чувствует, а Глэдис ответила строго:

– Она и должна быть горячая, слишком уж много грязи. И снаружи, и внутри нас.

Откуда-то издалека, из другой комнаты, заглушенный плеском воды и визгливым голосом Глэдис, донесся звук, с которым поворачивают в замочной скважине ключ.

То было не в первый раз. И не в последний.

Песочный город

1

– Норма Джин, просыпайся! Быстро!

Сезон пожаров. Осень 1934-го. В голосе, то был голос Глэдис, звенели возбуждение и тревога.

Среди ночи этот запах дыма – и пепла! – запах, какой бывает, когда горит мусор в мусоросжигателе за старым домом Деллы Монро, что на Венис-Бич, но только то было не на Венис-Бич. То было в Голливуде, на Хайленд-авеню в Голливуде, где мать с дочерью наконец поселились вместе, вдвоем, только ты да я, как и положено, пока он не призовет нас к себе; и тут послышался вой сирен, и этот запах, похожий на запах паленых волос, горящего на сковородке жира, сырой одежды, нечаянно прожженной утюгом. Зря оставили окно в спальне открытым, потому что теперь этот запах пропитал всю комнату: удушливый, царапающий горло, жгущий глаза, словно порыв ветра хлестнул по ним песком.

Такой запах появлялся, когда Глэдис, поставив чайник на плиту, забывала о нем, вода выкипала и дно чайника вплавлялось в горелку. Запах как от пепла бесконечных сигарет Глэдис, от прожженных ими дырок – в линолеуме, в ковре с орнаментом из роз, в двуспальной кровати с медным изголовьем, в набитых гусиным пером подушках, на которых спали мать и дочь. Тот запах горелого постельного белья, который девочка безошибочно узнала еще во сне; запах тлеющей сигареты «Честерфилд», выпавшей из руки матери, когда та зачитывалась допоздна в постели. Страсть к чтению обуревала Глэдис порывами и всегда сопровождалась бессонницей, и она засыпала за книгой, а потом вдруг просыпалась, разбуженная грубо и резко и, как ей казалось, загадочно и необъяснимо искрой, упавшей на подушку, на простыни, на стеганое ватное одеяло.

Иногда из искры рождалось пламя, и Глэдис отчаянно колотила по нему книжкой или журналом, пытаясь загасить. Как-то раз пришлось даже сорвать со стены календарь «Шайка-лейка» и действовать им или же просто молотить по пламени кулачками, а если огонь все же не сдавался, Глэдис, чертыхаясь, бежала в ванную, где набирала стакан воды и заливала пламя, и матрас, и постельное белье. «Черт побери! Только этого не хватало!» Все это было похоже на дешевый фарс из немого кино. Норма Джин, спавшая рядом с Глэдис, тут же просыпалась и скатывалась с кровати, тяжело дыша и настороже, как и положено зверьку, привыкшему бороться за выживание; очень часто именно она, девочка, первая бросалась в ванную за водой. Эти подъемы по тревоге среди ночи давно уже стали привычными, превратились в ритуальное ЧП, и на эти случаи был даже разработан специальный план действий. Мы привыкли спасаться, чтобы не сгореть заживо в постели. Научились с этим справляться.

– Я даже и не спала! Как-то не получалось. Разные мысли. Голова ясная, как днем. Знаешь, наверное, просто пальцы занемели. Такое в последнее время часто бывает. Буквально вчера вечером села поиграть на пианино, и ничего не вышло!.. И в лаборатории никогда не работаю без перчаток, просто, наверное, химикаты стали сильнее. Может, это уже навсегда. Вот посмотри, нервные окончания пальцев как мертвые, рука даже не дрожит.

И Глэдис протягивала провинившуюся правую руку дочери, чтобы та сама убедилась. И действительно, как ни странно, но после всех треволнений ночи, дымящихся простыней, внезапного пробуждения изящная рука Глэдис ничуть не дрожала. Лишь безвольно изгибалась в запястье, точно и не принадлежала ей вовсе, вперед раскрытой ладонью с нечеткими линиями; бледная, но загрубевшая и покрасневшая кожа; ладонь такой изящной формы, совсем пустая.

Были и другие загадочные происшествия в жизни Глэдис, всех не перечислить. И для того чтобы хоть как-то их отслеживать, требовалась постоянная бдительность и, сколь ни покажется парадоксальным, почти мистическая отрешенность. «Этому учили все философы, от Платона до Джона Дьюи, – не лезь, пока не выкликнули твой номер. А когда его выкликнули – полный вперед!» Глэдис улыбнулась и щелкнула пальцами. У нее это называлось оптимизмом.

Вот почему я фаталистка. И с логикой не поспоришь!

Вот почему я всегда готова к неожиданностям. Или была готова.

Я не могла бы сыграть лишь одну роль – в фильме о нормальной, повседневной жизни.

Но в ту ночь пожар был настоящим.

Не миниатюрные язычки пламени в постели, которые легко затушить книжкой или залить стаканом воды. Нет, по всей Калифорнии после пяти месяцев засухи и жары бушевали пожары. Низовые пожары представляли «серьезную опасность для жизни и имущества людей» даже в окраинах Лос-Анджелеса. Виной тому были ветры Санта-Ана[9], они зарождались над пустыней Мохаве, сперва как ласковый ветерок, но постепенно набирали силу, несли с собой удушливую жару, и через несколько часов начинали поступать сообщения о пожарах – сначала у подножия гор и в каньонах хребта Сан-Гейбриел, потом все западнее, ближе к тихоокеанскому побережью. Уже через двадцать четыре часа повсюду бушевали сотни обособленных, но похожих друг на друга пожаров. То были раскаленные ветры, летящие со скоростью сто миль в час по долинам Сан-Фернандо и Сими. Очевидцы сообщали о стенах пламени высотой до двадцати футов, перепрыгивающих через тянущиеся вдоль побережья автомагистрали – точь-в-точь как хищные звери. В нескольких милях от Санта-Моники наблюдались целые поля пламени, каньоны пламени, летали, как кометы, огненные шары. Искры, разносимые ветром, словно зловредные семена, превращались в огненную бурю, бушующую в жилых кварталах Таузанд-Оукс, Малибу, Пасифик-Пэлисейдс и Топанги. Рассказывали о птицах, которые воспламенялись и заживо сгорали в воздухе; об объятых пламенем стадах крупного рогатого скота, о том, как несчастные животные с криками ужаса мчались куда глаза глядят, словно живые факелы, пока не падали замертво. Огромные столетние деревья разом вспыхивали и сгорали за несколько минут. Загорались даже облитые водой крыши, и здания взрывались в пламени, точно бомбы.

Несмотря на все усилия тысяч пожарных, низовые пожары никак не удавалось «взять под контроль», и тяжелые бело-серые клубы едкого дыма затягивали небо на сотни миль вокруг. Увидев днем это потемневшее небо, это солнце, сократившееся до блеклого тоненького полумесяца, можно было подумать, что наступило бесконечное затмение. Можно было подумать, так мать говорила перепуганной дочери, что наступил обещанный в Библии, в Откровении Иоанна Богослова, конец света: «И жег людей сильный зной; и они хулили имя Бога». Но это Божья хула нам, людям.

Зловещие ветры Санта-Ана дули двадцать дней и двадцать ночей подряд, несли с собой пыль, песок, пепел и удушливую дымную вонь, и когда наконец с началом дождей пожары стали стихать, выяснились масштабы разорения: семьдесят тысяч акров в округе Лос-Анджелес.

К этому времени Глэдис Мортенсен уже три недели как будет в Государственной психиатрической больнице в Норуолке.

Она была маленькой девочкой, а маленьким девочкам не положено задумываться. Особенно таким хорошеньким кудрявым девочкам. Им не положено тревожиться, переживать, размышлять; тем не менее у нее выработалась манера, по-карличьи насупив брови, задаваться такими, к примеру, вопросами: как начинается пожар? С какой-то одной-единственной искры, первой искры, взявшейся неизвестно откуда? Не от спички или зажигалки, а просто из ниоткуда? Но как и почему?

– Потому что он от солнца. Огонь от солнца. Само солнце – огонь. И Бог есть не что иное, как огонь. Только поверь в Него, и обратишься в пепел. Протяни руку, чтобы коснуться Его, и рука твоя обратится в пепел. И никакого «Бога Отца» не существует. Да я лучше поверю в У. К. Филдса[10]. Уж он-то действительно существует. Да, я была крещена в христианской церкви – лишь потому, что мать моя заблуждалась, но я же не дура. Я агностик. Верю, что наука спасет человечество, да и то не факт. Лекарство против туберкулеза, лекарство против рака, улучшение человеческой расы через евгенику, эвтаназия для безнадежных больных. Но моя вера не слишком крепка. И твоя, Норма Джин, тоже не будет крепкой. Дело в том, что мы не годимся для жизни в Южной Калифорнии. Нельзя было нам здесь селиться. Твой отец, – тут хрипловатый голос Глэдис смягчался, как бывало всегда, когда она заговаривала об отсутствующем отце Нормы Джин, словно он витал где-то рядом и прислушивался к разговору, – всегда называл Лос-Анджелес «песочным городом». Построен на песке и сам песок. Это же пустыня. Дождя выпадает меньше двадцати дюймов в год. Или же наоборот – уж если дождь, так просто потоп! Люди не предназначены для жизни в таких местах. Вот нам и наказание. За нашу гордыню и глупость. Землетрясения, пожары, этот душный воздух. Некоторые из нас родились тут, и некоторым суждено здесь умереть. Таков пакт, что мы заключили с дьяволом.

Глэдис умолкла, чтобы перевести дух. За рулем – как сейчас – она часто начинала задыхаться, словно выбивалась из сил из-за скорости. Но говорила спокойно и даже весело.

Они ехали по погруженной во тьму Колдуотер-Каньон-драйв над бульваром Сансет, и было тридцать пять минут второго ночи, первой ночи, когда в Лос-Анджелесе начались массовые пожары. Глэдис закричала, разбудила Норму Джин, вытащила ее в пижаме и босиком из бунгало, затолкала в свой «форд» выпуска 1929 года, поторапливая, приговаривая: живей, живей, живей, – и все это шепотом, чтобы не услышали соседи. Сама Глэдис была в черной кружевной ночной сорочке, поверх которой второпях накинула полинялое шелковое кимоно зеленого цвета, давешний подарок мистера Эдди. Она тоже была босиком, встрепанные волосы прихвачены шарфом. Узкое лицо словно величественная маска: перед сном Глэдис намазала его кольдкремом, и кожу только-только начал покрывать принесенный ветром пепел. Ужас что за ветер, сухой, горячий, он злым неукротимым потоком несся по каньону! Норма Джин была в таком ужасе, что даже плакать не могла. А эти сирены! Эти людские крики! Странные визгливые крики, они напоминали голоса птиц или животных. (Может, то были койоты?)

Норма Джин видела зловещие всполохи огня, что отражались в облаках, в небе над горизонтом за Сансет-стрип, в небе над тем, что Глэдис называла «целебными водами океана», – далеко-далеко; на фоне этого грозного неба вырисовывались пальмы, трепещущие от ветра, теряющие иссушенную пожелтевшую листву; и она уже несколько часов чувствовала запах дыма (о, совсем не то, что вонь от прожженных сигаретами простыней Глэдис). Но до нее не дошло, ни поначалу, ни теперь – я ведь не была приставучим ребенком, скорее я была очень послушная и отчаянно надеялась на лучшее, – что мать ведет машину совсем не в том направлении.

Не от забрызганных пламенем холмов, а наоборот – к ним.

Не от жгучего удушливого дыма, но прямиком к нему.

И все же Норме Джин следовало бы догадаться, все признаки были налицо: Глэдис говорила очень спокойно и рассудительно, так что ее приятно было слушать.

Когда Глэдис была, что называется, «в себе», она говорила ровным невыразительным голосом, из которого, казалось, были выжаты все эмоции, как выжимают с силой последние капли воды из мягкой мочалки. В такие моменты она избегала смотреть вам в глаза; она обладала способностью видеть вас насквозь – так мог бы смотреть сквозь вас арифмометр, будь у него глаза. Когда же Глэдис была «не в себе» или только начинала проваливаться в это состояние, она изъяснялась быстро, обрывками слов, не поспевая за своим кипящим разумом. Или же говорила особенно спокойно, логично, как одна из учительниц Нормы Джин, объясняющая общеизвестные вещи.

– Мы заключили пакт с дьяволом. Даже те из нас, кто не верит в дьявола.

И Глэдис, резко повернув голову к Норме Джин, спросила, слушает ли та ее.

– Д-да, мама.

С дьяволом? Пакт? Как это?

У обочины дороги валялся какой-то бледный блестящий предмет, нет, не человеческое тело, возможно, кукла, брошенная кукла. Но первой панической мыслью было, что это именно ребенок, забытый впопыхах, когда начался пожар, нет, конечно, никакая это не кукла!.. Глэдис, похоже, не заметила этого предмета, машина промчалась мимо, но Норму Джин вдруг пронзил ужас – она оставила свою куклу дома, на постели! В этой панике и спешке, когда возбужденная мать разбудила ее и затолкала в машину, среди воя сирен, сполохов огня, запаха дыма, она забыла свою куклу-златовласку, и теперь она сгорит!.. Правда, в последнее время кукла была уже не та – золотые волосы потускнели, розовая резиновая кожа уже не была столь безупречна, кружевной чепчик давно потерялся, а халатик в цветочек и белые пинетки на дряблых ножках были безнадежно испачканы. Но Норма Джин все равно очень любила свою куклу, свою единственную куклу, так и оставшуюся безымянной, подаренную ей в день рождения, которую она называла не иначе как «Кукла». Но чаще, в приливе нежности, – просто «Ты». Так обращается человек к своему отражению в зеркале, ведь когда он видит себя, имена не нужны. И Норма Джин вскрикнула:

– Ой, м-мама, а что, если наш дом сгорит? Я там забыла куклу!

Глэдис презрительно фыркнула:

– Кукла! И очень хорошо, если сгорит! Для тебя же лучше. Какая-то нездоровая привязанность.

Глэдис надо было следить за дорогой. Тускло-зеленый «форд» 1929 года выпуска, прошедший уже через несколько рук, она купила за 75 долларов у какого-то приятеля своего знакомого. Тот «сочувствовал» Глэдис как разведенной матери-одиночке. Машина была не слишком надежная, тормоза у нее барахлили, за руль приходилось держаться крепко, обеими руками, причем в самой верхней его части, и еще сильно наклоняться вперед, к лобовому стеклу, чтобы заглянуть за капот и разглядеть дорогу, поскольку все стекло покрывала паутинка мелких трещин. Глэдис сохраняла спокойствие, была даже как-то чересчур спокойна, она успела выпить полстакана крепкого напитка, успокаивающего, вселяющего уверенность, – нет, не джина, не виски и не водки. Но поездка в гору по Сансет-стрип была сегодня ночью настоящим испытанием, ибо мимо пролетали пожарные машины с оглушительными сиренами и слепящими фарами, а на Колдуотер-Каньон-драйв, на этой узкой дороге, полно было других машин, едущих навстречу. Они тоже слепили ее фарами, и Глэдис чертыхалась и сетовала на то, что не надела темные очки. А Норма Джин, прикрывая глаза ладонью, поглядывала сквозь пальцы на бледные встревоженные лица за ветровыми стеклами других автомобилей. Зачем мы едем наверх, в горы, зачем нам туда в эту ночь, когда бушует пожар?

Но девочка не стала задавать этих вопросов, хотя, возможно, и вспомнила, как ныне покойная бабушка Делла предупреждала ее, Норму Джин, чтобы та следила за «перепадами в настроении» Глэдис. И заставила Норму Джин пообещать, что, если дело «примет опасный оборот», та должна немедленно позвонить ей.

– И если надо, я возьму такси и тут же примчусь, пусть даже это обойдется мне в пять долларов, – решительно добавила она.

Вообще-то, бабушка Делла оставила Норме Джин вовсе не свой телефон, а номер старшего по дому, поскольку у самой Деллы телефона не было. И Норма Джин заучила этот номер наизусть, когда год назад переехала жить к Глэдис, когда свершился тот триумфальный переезд в новую резиденцию Глэдис на Хайленд-авеню, совсем рядом с Голливуд-боул[11]. Этот номер Норма Джин помнила потом всю жизнь – VB 3-2993, хотя ни разу так и не осмелилась его набрать. К тому же в ту ночь, в октябре 1934-го, бабушки уже не было на свете. Она умерла несколько месяцев назад, а дедушка Монро, так тот умер еще раньше, и некого было ей звать, даже если она отважилась бы позвонить по этому номеру.

На свете вообще не существовало номера, по которому Норма Джин могла бы кому-то позвонить.

Отец! Если бы я знала его номер, позвонила бы ему, где бы он ни был. И сказала бы: ты нужен маме, пожалуйста, приезжай! Помоги нам! И я верила, верила, что он тут же приехал бы.

Впереди, у въезда на Малхолланд-драйв, перекрыл дорогу полицейский кордон. Глэдис выругалась:

– Черт побери! – и резко ударила по тормозам.

Она хотела уехать повыше в горы, чтобы оказаться над городом, и плевать на риск. Плевать на сирены, на хаотичные вспышки огня, на завывающие горячие ветры Санта-Ана, трепавшие машину даже за скалистыми стенами Колдуотер-Каньон-драйв.

Здесь, на этих уединенных престижных холмах – Беверли-Хиллз, Бель-Эйр и Лос-Фелис, – находились частные резиденции кинозвезд; Глэдис часто возила Норму Джин на воскресные экскурсии мимо их ворот, когда, конечно, хватало денег на бензин. То были счастливые мгновения для матери и дочери – другие ходят в церковь, а мы вместе ездили на прогулки, – но сейчас была ночь, и воздух загустел от дыма, и никаких домов не было видно, и, возможно, частные резиденции звезд сейчас были объяты пламенем, и поэтому дорога была перекрыта. Вот почему через несколько минут после того, как Глэдис свернула к северу, на Лорел-Каньон-драйв, где у обочины были припаркованы машины «скорой», ее остановили полицейские в форме.

Они грубо спросили, куда это она, черт побери, направляется, и Глэдис объяснила, что живет здесь, на Лорел-Каньон, что здесь у нее жилье, что она имеет полное право ехать к себе домой, и тогда один из полицейских спросил, где именно она живет, а Глэдис ответила:

– Не ваше дело! – И тогда полицейские подошли поближе к машине и стали светить ей в лицо фонариком; они были настроены подозрительно и скептически и спросили, кто это с ней в машине, и Глэдис со смехом ответила: – Ну уж не Ширли Темпл, это точно!

И тогда подошел другой полицейский, помощник шерифа округа Лос-Анджелес. Подошел, чтобы заговорить, но сначала долго смотрел на Глэдис, которая даже под жирным слоем кольдкрема выглядела женщиной красивой и уверенной в себе, похожей на классический образ загадочной Гарбо, если, конечно, не присматриваться. Глаза с расширенными зрачками казались просто огромными, длинный тонкий нос был сердито вздернут, а припухшие губы намазаны алой помадой. Ибо перед тем как выбежать в ночь, из всех ночей ночь, она нашла время накрасить губы, потому что как знать, а вдруг кто станет тебя рассматривать и оценивать?

Помощник шерифа понял, что здесь что-то не так, что перед ним растерянная моложавая женщина, полуодетая, в сползающем с плеча зеленом шелковом кимоно и кружевной черной сорочке, сквозь которую видны маленькие обвисшие груди. И рядом с ней – испуганная девочка со встрепанными кудрявыми волосами, в пижамке и босиком, круглое личико с тонкими чертами, раскрасневшиеся щеки перемазаны копотью, а по копоти – дорожки от слез. И женщина, и девочка кашляли, а женщина еще что-то бормотала себе под нос – она была возмущена, сердита, она кокетничала, она твердила о том, что ее пригласили в частный дом в самом конце Лорел-Каньон.

– У него несгораемый особняк. Мы с дочерью будем там в безопасности. Нет, я не могу назвать вам имени этого человека, сэр, но его имя все знают. Он работает в киноиндустрии. А эта девочка – его дочь. Это песочный город, ему не устоять, а потому нам надо ехать дальше. – И в хриплом голосе Глэдис слышались воинственные нотки.

На что помощник шерифа сказал, что ему очень жаль, но она должна повернуть обратно; сегодня никому не разрешается ехать туда, в горы, там опасно, оттуда уже эвакуируют людей целыми семьями, что и ей, и ее дочери будет куда безопаснее в городе.

– Езжайте домой, мэм, и успокойтесь, и уложите дочурку спать. Уже поздно.

Глэдис так и вспыхнула:

– Что за менторский тон, сэр? Не указывайте мне, что делать!

Тогда помощник шерифа попросил Глэдис показать водительские права и талон на регистрацию автомобиля, на что Глэдис ответила, что этих документов при ней сейчас нет, – повсюду пожары, ЧП, они собирались второпях, неужели не ясно? Однако она все же протянула ему студийный пропуск. Он бросил на него беглый взгляд и тут же вернул и заметил, что Хайленд-авеню находится в безопасном районе города, по крайней мере на данный момент, так что ей повезло и что она должна немедленно вернуться домой.

Глэдис нехорошо улыбнулась и сказала в ответ:

– Вообще-то, сэр, мне хотелось посмотреть на ад с близкого расстояния. В качестве предварительного ознакомления. – Говорила она теперь хрипловато-сексуальным голосом Джин Харлоу; превращение было внезапным и привело собеседника в замешательство.

Офицер нахмурился, когда Глэдис вдруг одарила его соблазнительной улыбкой, а потом стащила шарф с головы и волосы ее рассыпались по плечам. Некогда очень трепетно относившаяся к своей прическе, Глэдис уже несколько месяцев не была у парикмахера. Над левым виском у нее появилась снежно-белая прядь, напоминавшая острую молнию из мультфильма. Помощник шерифа смущенно сказал Глэдис, что она должна повернуть обратно, что, если надо, ее могут даже сопроводить домой, а в противном случае просто арестуют, ибо это приказ. Глэдис расхохоталась.

– Арестуют! Только за то, что я еду в своей машине! – И добавила уже более рассудительным тоном: – Простите, сэр. И, пожалуйста, прошу, не надо меня арестовывать. – А потом шепотом, так чтобы не слышала Норма Джин: – Лучше бы вы меня пристрелили.

Помощник шерифа, похоже, начал терять терпение:

– Езжайте домой, леди! Вы пьяны или под кайфом, но сейчас ни у кого нет времени с вами разбираться. Такие разговоры вас до добра не доведут.

Глэдис мертвой хваткой вцепилась ему в рукав, и сразу стало видно, что перед ней просто мужчина в форме, мужчина средних лет, с мешками под грустными глазами и усталым лицом, с блестящей бляхой на толстом кожаном ремне на талии и револьвером в кобуре. Ему жаль было эту женщину и ее дочку, перемазанную кольдкремом женщину с расширенными зрачками и запахом спиртного изо рта, да и в целом зловонным, нездоровым дыханием. Но ему хотелось от них отделаться, ибо другие помощники шерифа ждали его и до утра им предстоит быть на ногах. Он вежливо высвободил руку из цепких пальцев Глэдис, а та игриво заметила:

– Даже если вы пристрелите меня, сэр, когда я, к примеру, попробую прорвать это заграждение, вы не станете стрелять в мою дочь. Она и так останется сиротой. Она и без того уже сирота. Но мне не хотелось бы, чтобы она это знала. Даже если б я ее любила. То есть если бы не любила. Потому как всем известно – человек не виноват, что рождается на свет.

– Вы правы, мэм. Теперь же поезжайте домой, о’кей?

Помощники шерифа округа Лос-Анджелес смотрели, как Глэдис неуклюже разворачивала грязно-зеленый «форд» на узкой горной дороге, сочувственно и смущенно покачивали головой, и вся эта сцена почему-то похожа была на стриптиз. Глэдис вся так и кипела от злости под взглядами этих незнакомцев:

– А в головах только грязные мужские мыслишки, только об одном и думают!

Все же Глэдис удалось наконец развернуться, и они двинулись к югу, по Лорел-Каньон, обратно к Сансету, в город. Лицо Глэдис блестело от жирного кольдкрема, губы, намазанные алой помадой, дрожали от возмущения. Рядом с ней молча, сгорая от недетского стыда и смущения, сидела Норма Джин. Она слышала, что говорила Глэдис помощнику шерифа, но лишь краем уха. Она думала, но не была до конца уверена в том, что Глэдис «играла роль» – как часто бывало, когда она входила в раж и становилась не похожа на саму себя. Но то был факт, неоспоримый факт, как сцена из кинофильма, и другие люди тоже видели, как ее мать, Глэдис Мортенсен, гордая, независимая, верная своей работе на Студии, твердо намеренная «сделать карьеру», ни от кого не принимающая подачек, только что вела себя как чокнутая, и все пялились на нее и жалели ее, да, так и было!

Норма Джин терла глаза, их щипало от дыма, и они не переставая слезились, но она не плакала, нет. Ее мучил недетский стыд, но она не плакала, она пыталась сообразить: неужели отец действительно пригласил их к себе домой? Неужели все эти годы он жил всего в нескольких милях от них, в самом конце Лорел-Каньон-драйв? Но почему тогда Глэдис хотела свернуть на Малхолланд-драйв? Неужели хотела обмануть этих помощников шерифа, сбить их со следа? (То была частая присказка Глэдис – «собьем их со следа».) Когда по воскресеньям Глэдис возила Норму Джин на прогулки и они проезжали мимо особняков звезд и других «занятых в киноиндустрии» людей, она иногда намекала: не исключено, что твой отец живет здесь, неподалеку, возможно, твой отец совсем недавно побывал здесь на вечеринке; но этим Глэдис и ограничивалась, ничего больше не объясняла, и высказывания эти не следовало принимать всерьез.

Как, к примеру, не следовало принимать всерьез или понимать буквально некоторые пророчества и предупреждения бабушки Деллы. То были лишь намеки, как бы игривое подмигивание, и тебе полагалось испытывать при этом легкий всплеск волнения, не более того. И Норме Джин оставалось лишь гадать, правда это или нет и есть ли в том хотя бы доля той самой «правды». Ибо жизнь вовсе не походила на гигантский пазл, где каждый из фрагментов идеально подходит к другому, и дело даже не в том, что составленный из фрагментов пейзаж прекрасен, словно волшебная страна. Дело в том, что собранный пазл существовал. Можно было видеть его, любоваться им, даже снова разобрать на кусочки, но он существовал. В жизни же, как успела убедиться Норма Джин, когда ей еще не исполнилось и восьми, не существовало ровным счетом ничего.

И все же Норма Джин помнила, как отец склонялся над ее колыбелькой – белой, плетеной, с розовыми ленточками. Как-то Глэдис показала ей в витрине такую колыбельку: «Видишь? У тебя была в точности такая же, когда ты была совсем маленькой. Помнишь?» Норма Джин молча мотала головой – нет, она не помнила. Но позднее к ней все чаще стало приходить это видение – наяву, когда она сидела на уроке в школе, рискуя получить очередное замечание (в той новой школе, в Голливуде, ее никто не любил). Ей казалось, что она все же помнит колыбельку, а еще лучше – отца, с улыбкой склонившегося над ней, а рядом – прильнувшую к его руке Глэдис. Лицо у отца крупное, волевое, красивое, чуть ироничное, как у Кларка Гейбла, а густые черные волосы над лбом растут «вдовьим мысом», тоже как у Кларка Гейбла. У отца были тонкие изящные усики и глубокий бархатный баритон, и отец обещал ей: Я люблю тебя, Норма Джин, и однажды вернусь за тобой в Лос-Анджелес. А потом легонько целовал в лоб. И Глэдис, любящая мать, смотрела на нее и улыбалась.

Как живо все это в памяти!

Куда «реальнее», чем все вокруг.

– А он все время был з-здесь? – выпалила Норма Джин. – Отец? Все это время? Почему тогда не приходил к нам? Почему мы сейчас не с ним?

Глэдис, похоже, не слышала. Ее кипучая энергия таяла на глазах. Она вся вспотела под тонким шелковым кимоно, и от нее сильно пахло. И еще что-то случилось с фарами автомобиля: то ли накал в лампах ослабел, то ли стекла запачкались грязью. И ветровое стекло тоже было покрыто тонким слоем серого пепла. Горячие ветры трепали машину, вокруг вздымались змеевидные спирали пыли. Над северной частью города нависли зловещие, подсвеченные пламенем облака. Повсюду стоял резкий запах пожара: паленых волос, жженого сахара, горящей помойки, гнилых овощей, мусора. Норма Джин чувствовала, что вот-вот закричит. Это было невыносимо!

Именно тогда Норма Джин повторила вопрос, на сей раз уже громче, взволнованным и дрожащим детским голоском. Ей следовало понять, что этого ее обезумевшая мать уже не выдержит. Где отец? Неужели все время он жил совсем рядом с ними? Но почему…

– Ты! Заткнись! – Быстрее гремучей змеи Глэдис оторвала руку от руля и тыльной стороной ладони влепила раскрасневшейся Норме Джин пощечину.

Норма Джин взвизгнула, отпрянула, съежилась у дверцы, подтянула колени к подбородку.

В конце Лорел-Каньон-драйв был объезд, и, проехав по нему несколько кварталов, Глэдис наткнулась на второй объезд, а когда наконец, возмущенная, едва не плача, выехала на более широкую улицу, не узнала ее, не поняла, то ли это бульвар Сансет, то ли нет. И если да, если это бульвар Сансет, то какое именно место и как прикажете сворачивать с него на Хайленд-авеню? Было уже два часа ночи. Жуткой ночи, ночи отчаяния. И еще этот ребенок рядом, в слезах и соплях. И ей уже тридцать четыре. И уже ни один мужчина не посмотрит на нее с вожделением. Всю свою молодость она отдала Студии, и вот она, жестокая награда! Она проезжает один перекресток за другим, по лицу струится пот, она вертит головой направо и налево: «О господи! Как же проехать к дому?»

2

Жили-были… На песчаном берегу огромного Тихого океана.

Там была деревня, таинственное местечко. Где солнечный свет отливал золотом на воде. Где небо по ночам было чернильно-черным и подмигивало звездами. Где ветер был теплым и нежным, ласковым.

Где маленькая девочка вошла в Сад за Стеной. Стена была из камня, высотой в двадцать футов и вся увита изумительными пылающе-красными бугенвиллеями. Из Сада за Стеной доносились пение птиц, и музыка, и плеск фонтана! И голоса каких-то незнакомых людей, и смех.

Через эту стену ни за что не перелезть, сил не хватит; девочки не отличаются ни силой, ни ростом; тело у тебя хрупкое и ломкое, как у куклы; твое тело и есть тело куклы; твое тело предназначено для других – чтобы любовались им и ласкали его; твое тело для того, чтобы им пользовались другие, не ты; твое тело – соблазнительный плод, чтобы другие вонзали в него зубы и наслаждались его вкусом; твое тело – для других, не для тебя.

Маленькая девочка заплакала. Сердце маленькой девочки было разбито.

Затем появилась ее крестная фея и сказала: есть тайный путь в Сад за Стеной!

Потайная дверца в стене, но ты должна быть умницей и ждать, пока ее не откроют. Должна ждать терпеливо, ждать тихо. Нельзя ломиться в эту дверцу, как какой-нибудь мальчишка-сорванец. Нельзя кричать и плакать. Ты должна перехитрить привратника – старого безобразного гнома с зеленой кожей. Ты должна сделать так, чтобы он заметил тебя. Должна сделать так, чтобы он тобой восхищался. Чтобы возжелал тебя. И тогда он полюбит тебя и исполнит твое желание. Улыбайся! Улыбайся и будь счастлива! Улыбайся и снимай одежду! Ибо твой Волшебный Друг в Зеркале поможет тебе. Ибо твой Волшебный Друг в Зеркале – существо особенное. Старый безобразный гном с зеленой кожей влюбится в тебя, и тогда потайная дверца в Сад распахнется для тебя – и только для тебя, и ты войдешь в нее, смеясь от счастья. А в Саду за Стеной цветут роскошные розы и порхают колибри с танаграми, и еще там музыка и плещет фонтан, и ты широко раскроешь глаза при виде всех этих чудес. А старый безобразный гном с зеленой кожей окажется заколдованным Принцем, и злые чары развеются, и он упадет пред тобой на колени, и попросит твоей руки, и женится на тебе, и вы будете жить с ним счастливо и вечно в этом его садовом царстве; и ты никогда больше не будешь одинокой и несчастной маленькой девочкой.

Пока будешь со своим Принцем в этом Саду за Стеной.

3

– Норма Джи-и-ин! Домой, быстро!

Так прошлым летом часто звала Норму Джин бабушка Делла, чересчур часто, с крыльца своего дома. Прикладывала рупором руки ко рту и кричала что есть мочи. Похоже, старая женщина все больше и больше беспокоилась о маленькой внучке. Точно знала некую зловещую истину, которой не желали знать другие.

Но я спряталась. Я была плохой девочкой. Я не знала, что бабушка зовет меня в последний раз.

Тот день ничем не отличался от всех остальных. Почти не отличался. Норма Джин играла на пляже с двумя своими подружками; и тут точно гром среди ясного неба, точно крик хищной птицы донесся до нее этот голос:

– Норма Джин! НОРМА ДЖИ-И-ИН!

Две маленькие девочки взглянули на Норму Джин и захихикали, – может, им было ее жалко. Норма Джин, надув губки, продолжала рыться в песке. Не пойду! Попробуй заставь.

Все в районе знали Деллу Монро, женщину, похожую на персонажа из фильма «Буксирщица Энни». Она часто бывала в церкви четырехстороннего Евангелия – очевидцы клялись и божились, что, когда Делла начинала петь, бифокальные очки ее запотевали. А после этого она бесстыдно проталкивала вперед свою внучку Норму Джин – чтобы моложавый светловолосый священник полюбовался кудряшками девочки (в точности как у Ширли Темпл!) и ее чинным воскресным платьицем. Что он всякий раз и делал. Улыбался и говорил:

– Господь благословил тебя, Делла Монро! Ты, должно быть, очень благодарна Ему за такую внучку.

В ответ Делла смеялась и вздыхала. Она всегда с изрядной долей недоверия воспринимала самые, казалось бы, сердечные комплименты.

– Я-то благодарна. А уж как там ее мамаша – не знаю.

Бабушка Делла не верила в то, что ребенка можно избаловать. Зато верила, что полезно приучаться к работе с самого раннего возраста, – наверное, потому, что сама проработала всю свою жизнь. Теперь, когда муж ее умер, а пенсия была «мизерной» – «сущие крохи», – Делла продолжала работать. «Покой нам только снится!» Подрабатывала гладильщицей в прачечной на Оушен-авеню, портнихой в маленьком местном ателье, а когда не удавалось отвертеться, сидела с маленькими детьми у себя дома – короче говоря, справлялась. Она родилась на Фронтире и вовсе не была похожа на тех глупых кисейных барышень, каких показывают в кино, и на свою психопатку-дочь.

О, Делла Монро просто терпеть не могла эту «возлюбленную Америки», Мэри Пикфорд! Она всегда поддерживала девятнадцатую поправку, дающую женщинам право голоса, а с осени 1920 года голосовала на каждых выборах. Она была практична, остра на язык и вспыльчива. Она принципиально ненавидела кино, говорила, что все это фальшивка, ломаный грош, но при этом восхищалась Джеймсом Кэгни в фильме «Враг общества», который смотрела раза три, – этот низкорослый крепыш и задира лихо расправлялся со всеми врагами и мужественно встретил свою судьбу, когда та выкликнула его номер и бросила на крыльце, забинтованного, словно мумию. Еще она страшно восхищалась парнем-убийцей из фильма «Маленький Цезарь» с Эдвардом Джи Робинсоном в главной роли, произносившим бандитские речи своим по-девчачьи писклявым голоском. То были люди, готовые достойно встретить свою смерть, когда выкликали их номер.

А раз уж его выкликнули, назад дороги нет. И бабушку Деллу нисколько не смущал этот факт.

Иногда, после того, как Норма Джин все утро помогала бабушке убирать квартиру, мыть и вытирать посуду, Делла брала ее с собой на важное мероприятие – кормить птиц. Норма Джин бывала просто счастлива! Они с бабушкой выбирали какой-нибудь укромный уголок и бросали крошки хлеба на песок, а потом стояли неподалеку и смотрели, как слетаются на это угощение птицы. Голодные, но осторожные, они шумно хлопали крыльями и быстро-быстро подбирали крошки своими маленькими острыми клювами. Голуби, африканские горлицы, иволги, шумливые голубые сойки. Целые стайки черноголовых аремонов. А в кустах гнездились и порхали среди цветов кампсиса колибри, совсем маленькие птички, величиной не больше шмеля. Делла говорила, что эта крохотная птичка умеет летать не только вперед, но и назад, и в стороны, в отличие от всех других птиц. «Хитрая маленькая чертовка», почти ручная, но не ест ни хлебных крошек, ни семян. Норму Джин очаровали эти птички с радужным малиново-зеленым оперением, отливающим металлическим блеском под солнцем, которые так быстро махали крылышками, что те сливались в туманное пятно. И еще они, зависнув в воздухе, опускали длинные и тонкие, как иголки, клювы в трубкообразные цветки и высасывали из них нектар. И улетали так быстро!

– Ой, бабушка, а куда они летят?

Бабушка Делла пожала плечами. Настроение развлекать внучку у нее уже прошло.

– Как знать, куда они летают, эти птицы.

Позднее, уже после похорон, люди говорили, что Делла Монро сильно состарилась, потеряв мужа. Хотя когда он был жив, Делла жаловалась на него любому, кто был готов ее слушать: на его пьянство, «слабые легкие», «дурные привычки». Хотя и сама она была грузной женщиной, лицо ее часто краснело – от высокого давления, и о своем здоровье она никогда не заботилась.

Подобно наполненному ветром парусу, носилась она по округе в поисках внучки. Только разрешала Норме Джин выйти поиграть на улицу и тут же звала ее обратно. Часто говорила, что спасает девочку от матери – «той, что собственной матери разбила сердце».

Тем августовским днем жара стояла страшная, солнце палило, и почти все сидели по квартирам, если не считать нескольких детишек, что играли за домом. И у бабушки Деллы вдруг появилось предчувствие – должно что-то случиться, что-то очень плохое. И она рискнула выбежать на жару и стала звать:

– Норма Джин! Норма Джи-и-ин!

Словно рубила слоги мясницким тесаком – раз-два-три и раз-два-три, сначала с улицы перед входом в дом, потом из переулка за домом, потом побежала туда, где они кормили птиц, а Норма Джин с подружками с хихиканьем убегали и прятались, и я не откликалась, ей меня не заставить! Хотя Норма Джин обожала бабушку, единственного на всем свете человека, который по-настоящему любил ее и желал не обидеть ее, но лишь защитить. Разве что соседские мальчишки обзывали Деллу Монро «толстой старой слонихой», и Норма Джин, услышав эти слова, страшно стеснялась.

И вот Норма Джин спряталась от бабушки. Прошло какое-то время, и она уже больше не слышала ее криков, и тогда Норма Джин решила, что лучше все же пойти домой. И она помчалась с пляжа, вся растрепанная, и кровь стучала у нее в ушах, и какая-то женщина едва ли не старше Деллы успела выбранить ее по дороге: Эх ты, мисс! Тебя, между прочим, бабушка звала! Норма Джин вбежала в подъезд, взлетела вверх по ступенькам на третий этаж, как делала много раз, и вдруг поняла, что на этот раз все будет по-другому. Потому что уж очень тихо было в доме, а в фильмах тишина всегда предшествует сюрпризу, от которого можно и закричать, именно потому, что ты к нему не готова. О, глянь-ка – дверь в бабушкину квартиру распахнута настежь. Стало быть, что-то не так. Норма Джин поняла: что-то случилось. И уже знала, что увидит внутри.

Бабушка упала прежде, чем я вернулась. Потеряла равновесие, голова у нее вдруг закружилась. Я найду ее на полу, на кухне. Она будет лежать и тихонько стонать, и так тяжело дышать, и не поймет, что случилось. И я помогу ей подняться и сесть в кресло, а потом принесу ей таблетки и еще завернутый в тряпку лед и стану прикладывать его к лицу бабушки. А лицо у нее будет такое горячее и испуганное, но чуть погодя она вдруг засмеется, и я пойму, что все в порядке.

Но только на сей раз дело было плохо. Бабушка лежала на полу в ванной, огромное потное тело, зажатое между ванной и туалетным бачком, столь тщательно надраенными сегодня утром, и запах чистящего средства был немым укором человеческой слабости. Она лежала на боку, словно выброшенная на песок рыба, с красным и распухшим лицом, глаза приоткрыты, взгляд расфокусирован, дыхание с присвистом.

– Бабушка! Бабушка!

То была сцена из кино и в то же время – реальность.

Бабушка Делла шарила рукой в поисках руки Нормы Джин, словно хотела, чтобы та помогла ей подняться. Потом вдруг издала сдавленный гортанный звук, поначалу неразборчивый. Нет, она не сердилась, не бранилась, и Норма Джин поняла: дело плохо! Опустилась на колени рядом с бабушкой, вдыхая тошнотворный запах обреченной плоти, запах пота и кишечных газов, и тут же безошибочно распознала в нем запах смерти и закричала:

– Бабушка, не умирай!

А умирающая женщина конвульсивно сжала ладошку Нормы Джин, так сильно, что едва не сломала ей пальцы, и с трудом выдавила, гулко, словно не говорила, а забивала гвозди:

– Благослови тебя Бог, дитя, я люблю тебя.

4

Это я виновата! Я виновата, что бабушка умерла.

Не болтай глупостей. Никто не виноват.

Она меня звала, а я все не приходила! Я плохо себя вела.

Ничего подобного. Это Бог виноват. Давай спи.

Мама, а она нас слышит? Скажи, бабушка сейчас нас слышит?

О боже! Надеюсь, что нет.

Это я виновата в том, что случилось с бабушкой. О мамочка…

Перестань называть меня мамочкой, дура проклятая! Просто выкликнули ее номер, вот и все.

И она острым локотком оттолкнула от себя девочку. Давать ей пощечину не хотелось, очень уж чесались трещины на покрасневших руках.

(Руки Глэдис! Она постоянно пребывала в страхе, что от всех этих химикатов в кости просочился рак.)

И не смей ко мне прикасаться, черт бы тебя побрал! Ведь знаешь, я этого не переношу.

То были трудные времена для всех рожденных под знаком Близнецов, трагической парочки.

Когда Глэдис Мортенсен позвонили в монтажную, ее пришлось чуть ли не волоком тащить к телефону – так она испугалась. Ее начальник мистер Икс – некогда он был влюблен в нее, да и умолял выйти за него замуж, даже был готов бросить ради нее семью, тогда, в 29-м, она работала у него помощницей, а потом заболела, и ее перевели на более низкую должность, но разве она в том виновата? – молча протянул ей трубку. Обрезиненный шнур скрутился, как змея. Эта штука была живая, однако Глэдис упрямо отказывалась это признать. Глаза у нее слезились от ядовитых химикатов, с которыми она работала (на эту должность должны были поставить другого человека, менее ценного сотрудника, но Глэдис никогда не жаловалась мистеру Икс, не желала доставлять ему такую радость), в ушах слегка шумело, будто голоса из фильмов бормотали: Сейчас! сейчас! сейчас! сейчас! – но она и на них не обращала внимания. Она уже научилась, с двадцати шести лет, после рождения ее последней дочери, не слышать, фильтровать хор назойливых голосов в голове. Ведь она понимала, что на самом деле нет никаких голосов; но порой, когда она уставала, сквозь эту защиту пробивался какой-нибудь особенно звучный, как у радиодиктора, голос. Если бы ее спросили, она тут же ответила бы, что это «срочный звонок» насчет ее дочери Нормы Джин. (Две другие дочери, жившие с отцом в Кентукки, исчезли из ее жизни. Отец просто взял и забрал их. Сказал, что она «больная», что ж, может, так оно и было.) Кое-что случилось. С вашим ребенком. Примите соболезнования. Это был несчастный случай.

Но звонок был насчет матери Глэдис! Деллы! Деллы Монро! Кое-что случилось. С вашей матерью. Примите соболезнования. Не могли бы вы поскорее приехать?

Глэдис выпустила трубку из рук, и та повисла на перекрученном, похожем на змею шнуре. И мистер Икс вынужден был подхватить ее, ибо Глэдис едва не лишилась чувств.

О господи, она забыла о Делле. О собственной матери, Делле Монро. Выкинула ее из головы, вот с ней и случилась беда. Делла Монро родилась под знаком Тельца. (Отец Глэдис умер прошлой зимой. Тогда у Глэдис как раз случилась одна из ее страшных мигреней, и она не смогла приехать на похороны, даже до Венис-Бич была не в состоянии доехать, чтобы повидаться с матерью. Каким-то образом она смогла забыть Монро, забыть своего отца, рассудив, что Делла оплачет его за двоих. И если Делла будет на нее злиться, это лишь поможет ей забыть, что отныне она вдова. «Мой бедный отец погиб во Франции. Был отравлен газами в Мойзе-Аргоне, – так уже много лет говорила Глэдис своим друзьям. – Я толком его и не знала».)

И все последние годы у Глэдис как-то не получалось любить Деллу. Ведь любовь – штука страшно утомительная, требующая много сил. И еще она почему-то считала, что Делла ее переживет. Переживет и дочку-сиротку Норму Джин, оставленную ей на попечение. Глэдис не любила Деллу Монро, может, просто потому, что боялась ее старушьего порицания. Око за око, зуб за зуб. Ни одной матери на свете, бросившей свое дитя, не сойдет это с рук. А если она и любила Деллу, то любовь эта была какая-то куцая. Такая любовь не могла защитить Деллу от несчастий.

А что есть любовь, как не защита от несчастий?

И если несчастье случилось, значит то была куцая любовь.

Во всяком случае, девочка по имени Норма Джин, которую трудно было не винить в происшедшем и которая обнаружила бабушку умирающей на полу, осталась цела и невредима.

Бабушку словно «молнией ударило», так говорила Норма Джин.

Но молния пощадила Норму Джин, не попала в нее, и уже за это Глэдис решила быть благодарна.

Может, то был знак. Ведь и Глэдис, и Норма Джин родились под знаком Близнецов, в июне. А Делла, с которой было чрезвычайно трудно ладить, родилась под знаком Тельца, а этот знак отстоит от Близнецов дальше всех. Противоположности притягиваются, противоположности отталкиваются.

Другие дочери Глэдис родились под совершенно другими знаками. Для Глэдис облегчением было знать, что там, в Кентукки, в тысяче миль от Калифорнии, они вышли из-под влияния своей больной матери и теперь полностью и безраздельно принадлежат отцу. Жизнь их пощадила!

Разумеется, Глэдис взяла Норму Джин к себе. Она вовсе не собиралась отдавать свою кровиночку в сиротский приют округа Лос-Анджелес, хоть Делла и намекала мрачно, что именно такой была бы судьба девочки, если б не она, бабушка Делла. Глэдис почти хотелось уверовать в Господа и Небеса, чтобы Делла глядела с Небес на нее и Норму Джин в маленьком бунгало на Хайленд-авеню и сердилась бы, видя, что ее предсказание не сбылось. Вот видишь? Я вовсе не такая уж плохая мать. Просто я была слаба. Больна. Мужчины плохо со мной поступали. Но теперь я в порядке. Теперь я сильная!

И однако же, первая неделя с Нормой Джин была сущим кошмаром. Такая тесная квартирка, и все бунгало пропахло плесенью! И спать приходилось на одной продавленной кровати. Спать было вообще невозможно. Видя, что дочь ее побаивается, отскакивает от нее, вся сжимается, как побитая собака, Глэдис приходила в ярость. Я же не виновата, что твоя драгоценная бабушка умерла! Я же ее не убивала! Глэдис не выносила детского плача и сопливого дочкиного носа и видеть не могла, как Норма Джин, словно беспризорница из фильма, не выпускает из рук свою куклу, теперь уже грязную и потрепанную.

– Что, она до сих пор у тебя, эта штуковина? Я запрещаю тебе говорить с ней! Это первый шаг к… – Тут Глэдис, вся дрожа, умолкала, она не осмеливалась озвучить свой страх.

(Почему, думала Глэдис, почему я так ненавижу эту куклу? Ведь это же мой собственный подарок Норме Джин на день рождения. Неужели я ревную к этой кукле, к тому, что дочь уделяет ей столько внимания? А может, все дело в том, что эта белокурая кукла с пустыми голубыми глазами и застывшей улыбкой и была Нормой Джин?) Глэдис подарила куклу дочери почти что в шутку, она досталась ей от одного приятеля. Тот сказал, что подобрал ее где-то, просто нашел, но Глэдис, неплохо знакомая с этим укурком, предполагала, что он стащил куклу из чужой машины или с крыльца и ушел прочь с чьей-то любимой куклой, разбив сердце какой-нибудь девочке, словно злодей из фильма «М убийца» в исполнении Питера Лорри! Но она не могла отобрать у Нормы Джин эту чертову куклу. По крайней мере, пока.

5

И они изо всех сил уживались, мать и дочь. До самой осени 1934 года, когда подули ветры Санта-Ана и в городе начался сущий ад.

Они жили вместе и снимали три комнатки в бунгало по адресу: 828, Хайленд-авеню, Голливуд, – «стол и кров», всего в пяти минутах ходьбы от Голливуд-боул, как часто говорила Глэдис. Хотя на самом деле они так никогда и не дошли до Голливуд-боул.

Матери было тридцать четыре года, дочери – восемь.

И тут крылся небольшой подвох. Искажение, как в аттракционе «Комната кривых зеркал», – с виду отражение почти нормальное, и ты веришь ему, а верить ему не следует. Дело в том, что Глэдис было уже тридцать четыре года, а жизнь ее так и не началась по-настоящему. Она родила троих детей, и их у нее забрали, в каком-то смысле стерли из ее жизни, и вот теперь рядом с ней была эта восьмилетняя девочка с печальными глазами, юной и одновременно старой душой. Она, словно живой упрек, постоянно маячила перед глазами, и это было совершенно невыносимо, но приходилось выносить. Потому что больше у нас с тобой никого нет, – часто говорила дочери Глэдис, – и если у меня хватит сил, будем держаться вместе.

Пожаров следовало ожидать. По преступлению и наказание, так всегда бывает.

Еще задолго до начала пожаров 1934-го в Лос-Анджелесе, в самом воздухе Южной Калифорнии, казалось, висела угроза. И без ветров, дувших из пустыни Мохаве, было ясно, что скоро хаос выйдет из-под контроля. Предчувствие это читалось на озадаченных, обветренных лицах уличных бродяг (так их тогда называли), виднелось в демоническом нагромождении вечерних облаков над Тихим океаном, скользило в завуалированных намеках, сдержанных улыбках и сдавленных смешках некоторых людей со Студии, которым ты некогда доверяла. Лучше уж не слушать новостей по радио. Лучше даже не заглядывать в новостные колонки газет, даже в «Лос-Анджелес таймс», которая часто лежала в бунгало (нарочно, что ли?.. чтобы окончательно вывести из равновесия чувствительных жильцов, вроде Глэдис?). Ибо кому хочется знать о тревожной статистике роста безработицы в Америке, о выселенных и ныне бездомных семьях, что мыкались по всей стране, о самоубийствах банкротов и о ветеранах Первой мировой войны, инвалидах, оставшихся без работы и без «надежды на будущее». Да и новости из Европы, из Германии, тоже не сулили ничего хорошего.

Потому что в следующей войне мы будем сражаться именно здесь. И на сей раз спасения не будет.

Глэдис закрыла глаза от боли. Боль обрушилась внезапно, как начало приступа мигрени. Эта фраза прозвучала не у нее в голове, а по радио, и произнес ее властный мужской голос.

По этим причинам Глэдис поселила Норму Джин у себя в бунгало на Хайленд-авеню. Однако она до сих пор целыми днями работала на Студии и пребывала в беспрестанном страхе, что ее отстранят от работы (сотрудников голливудских студий уже начали отправлять в неоплачиваемые отпуска или даже увольнять насовсем); и бывали дни, когда она едва находила в себе силы подняться с постели, – казалось, на душе ее лежала тяжесть всего мира. Она вознамерилась стать «хорошей матерью» ребенку, пусть даже жить им осталось недолго. Потому что если война не придет из Европы или с Тихого океана, она непременно обрушится на них с небес: Г. Уэллс предсказал и описал весь этот ужас в «Войне миров», романе, который по неким причинам Глэдис знала почти назубок, как и целые отрывки из его же «Машины времени». (Она смутно припоминала, что отец Нормы Джин подарил ей сборник Уэллса с этими и другими романами, а также несколько томиков со стихами, хотя на деле их подарил ей «для общего развития» один из сотрудников Студии. В середине двадцатых он дружил с отцом Нормы Джин, тоже сотрудником Студии, но дружба эта продлилась недолго.) Нашествие марсиан – почему бы, собственно, и нет? В периоды экзальтации Глэдис верила в знаки зодиака, в мощное влияние звезд и других планет на человечество. Она не исключала, что во Вселенной могут обитать другие разумные существа, созданные другим Богом, по другому образу и подобию, питающие злобные и хищнические чувства по отношению к землянам. Подобному вторжению самое место в Откровении Иоанна Богослова, в Апокалипсисе. Лишь эту книгу Библии Глэдис считала убедительной, особенно здесь, в Южной Калифорнии. Но только вместо разгневанных ангелов с огненными мечами на Землю явятся мерзкие грибовидные марсиане и будут стрелять невидимыми жаркими лучами, превращая в пепел и прах все вокруг, а мишенью их будут люди.

Неужели Глэдис действительно верила в марсиан? В возможность инопланетного вторжения?

– На дворе двадцатый век. Времена изменились, они уже не те, что при Яхве. А потому и катаклизмы будут новые.

И никто не знал, говорит ли все это Глэдис шутя или всерьез. Она делала подобные заявления сексуальным голосом Джин Харлоу, опустив руку на стройное бедро ладонью вверх. Сверкающие глаза смотрели пристально, не мигая, а губы были припухшие, красные, влажные. И Норма Джин с беспокойством замечала, что другие взрослые, особенно мужчины, точно околдованы мамой и смотрят на нее завороженно, как на женщину, что наполовину высунулась из окна на верхнем этаже или поднесла горящую свечу к волосам. И это – несмотря на седую прядь надо лбом (Глэдис категорически отказывалась ее закрашивать, просто из чувства «протеста»), на морщинистые мешки под глазами, на лихорадочно-беспокойные движения. Везде: в фойе бунгало, на дорожке у входа, на улице – везде, где только находились слушатели, Глэдис начинала играть роль. Любому, кто хоть раз бывал в кино, ясно было, что Глэдис играет роль. Потому как исполнение роли, даже не очень понятной, привлекало внимание окружающих, а оно, в свою очередь, помогало Глэдис успокоиться. И еще волновало, поскольку внимание это всегда имело эротический оттенок.

Эротический: то есть ты «желанна».

Ибо безумие соблазнительно, оно сексуально, женское безумие.

Пока женщина не слишком стара и все еще привлекательна.

Норма Джин была ребенком застенчивым, ребенком-невидимкой, и ей нравилось видеть, как взрослые, особенно мужчины, с таким интересом взирают на женщину, которая доводилась ей матерью. И если бы нервный смех Глэдис и ее беспрерывная жестикуляция не отбивали первый интерес, она, возможно, нашла бы другого мужчину, который полюбил бы ее. Мужчину, который бы на ней женился. И мы были бы спасены! Однако Норме Джин не нравилось, что после очередной оживленной «сцены» Глэдис, вернувшись домой, проглатывала пригоршню таблеток и валилась на кровать с медной спинкой, где лежала без чувств, сотрясаемая мелкой дрожью. Нет, она не спала, даже глаз не закрывала, просто они были словно подернуты слизью. Проходило несколько часов. Если Норма Джин пыталась хотя бы расстегнуть ей одежду, Глэдис начинала драться и сквернословить. А если Норма Джин пробовала стащить с нее одну из узких туфель-лодочек, мать могла ее лягнуть.

– Нет! Не трогай! А не то заразишься от меня проказой! Оставь меня в покое.

Может, если бы она постаралась получше с теми мужчинами… может, тогда что-нибудь да получилось?

6

Где бы ты ни была, я тоже буду там. Даже прежде, чем ты там окажешься, я уже буду там. Буду тебя ждать.

Я в твоих мыслях, Норма Джин. Всегда.

Чудесные воспоминания! Она чувствовала себя привилегированной особой.

Она была единственной ученицей в хайлендской начальной школе, у которой водились «карманные деньги» – в маленьком атласном кошелечке клубнично-красного цвета, чтобы покупать завтрак в ближайшей лавке на углу. Пирожки с фруктовой начинкой, апельсиновую газировку. Иногда – пакетик крекеров с арахисовым маслом. Ну и вкуснятина! Даже годы спустя при одном воспоминании обо всех этих яствах у нее текли слюнки. Иногда после уроков, даже зимой, когда на улице темнело рано, Норме Джин разрешалось одной пройти две с половиной мили до «Египетского театра» Граумана на Голливудском бульваре, где за каких-то десять центов можно было посмотреть два фильма подряд.

О Принцессе-Блондинке и Темном Принце! Эти двое всегда готовы были утешить ее, ее и Глэдис.

– Смотри никому не рассказывай об этих походах в кино.

Глэдис учила Норму Джин, что ни с кем нельзя откровенничать, никому нельзя верить, даже друзьям. Они могут неправильно все понять и станут резко высказываться о Глэдис. Но ей частенько приходилось работать допоздна. Были кое-какие нюансы в «проявке», о которых знала только Глэдис Мортенсен; на нее полагалось ее начальство; без участия Глэдис такие кассовые картины, как «Счастливые дни» с Дикси Ли и «Кики» с Мэри Пикфорд, потерпели бы полный провал. И вообще, Глэдис считала, что в «Египетском театре» Граумана вполне безопасно.

– Просто садись сзади, у прохода. Смотри только перед собой, на экран. И пожалуйся билетеру, если кто будет к тебе приставать. И не разговаривай с незнакомыми людьми.

Уже в сумерках, возвращаясь домой и пребывая в восторженно-обалделом состоянии, мыслями вся еще в фильме, Норма Джин следовала и другим наставлениям матери – «иди быстро и уверенно, показывай, что твердо знаешь, куда идешь, держись поближе к фонарям и краю тротуара. В глаза никому не смотри и, если кто предложит подвезти, отказывайся, всегда отказывайся».

И со мной ни разу ничего не случилось. Это я точно помню.

Потому что она всегда была со мной. И он – тоже.

Темный Принц. Если он где и был, так только в кино. Чем ближе к «Египетскому театру», напоминавшему кафедральный собор, тем чаще стучало сердечко. И первый взгляд на него – еще снаружи. Лицо на афише, красивые глянцевые фотографии за стеклом, словно картины в музее. Фред Астер, Гари Купер, Кэри Грант, Шарль Буайе, Пол Муни, Фредрик Марч, Лью Эйрс, Кларк Гейбл.

А на экране он просто исполин, и так близко: руку протяни – и коснешься, ну почти! Говорит с другими людьми, обнимает и целует красивых женщин и все равно принадлежит только тебе. А эти женщины, они тоже совсем близко, их тоже почти что можно потрогать, они – твое собственное отражение в волшебном зеркале, твои Волшебные Друзья, заключенные в чужих телах, и лица их по загадочной причине выглядят как твое лицо. Или как лицо, которое однажды станет твоим. Джинджер Роджерс, Джоан Кроуфорд, Кэтрин Хепберн, Джин Харлоу, Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Констанс Беннетт, Джоан Блонделл, Клодетт Кольбер, Глория Свенсон. И, словно сны, которые снятся один за другим и сливаются в один сон, их истории сливаются в одну. Веселые незамысловатые мюзиклы, печальные драмы, бурлескные комедии, саги о приключениях, войне, древних временах – видения, в которых появлялись, исчезали и снова появлялись все те же выразительные лица. В разном гриме и разных костюмах, с разными судьбами. И там был он! Темный Принц.

И его Принцесса.

Где бы ты ни была, я тоже буду там. Но в школе это не всегда получалось.

В бунгало на Хайленд-авеню обитали преимущественно люди взрослые. Исключение составляла лишь кудрявая малышка Норма Джин, и все соседи в ней души не чаяли. («Хотя, конечно, не слишком тут подходящая атмосфера для детей, иногда такие типы ошиваются», – сказала как-то Глэдис одна из соседок. «Как это понять, „типы“? – несколько раздраженно осведомилась Глэдис. – Все мы работаем на Студии». – «Именно это я и хотела сказать, – рассмеялась женщина, – все мы работаем на Студии».) Но в школе детей было полно.

Я так их боялась! Особенно волевых ребят. Чтоб одержать над ними верх, надо было действовать быстро. Второго шанса у тебя не было. Без братьев и сестер ты совершенно одинока. Ты здесь совсем чужая. Наверное, я страшно старалась им понравиться, так мне теперь кажется. А они придумали мне прозвища: Пучеглазая и Головастик. Я так и не поняла почему.

Глэдис говорила друзьям, что «ей покою не дает низкое качество бесплатного образования» у дочери в школе. Но за те одиннадцать месяцев, что Норма Джин проучилась в начальной школе Хайленда, мать побывала там лишь однажды. Да и то лишь потому, что ее вызвали.

Темный Принц не появился там ни разу.

Даже в мечтах наяву, даже с крепко зажмуренными глазами Норме Джин никак не удавалось увидеть его. Он ждал ее в других мечтах, в кино; и то была ее тайная радость.

7

– А у меня есть на твой счет кое-какие планы, Норма Джин. И это касается нас обеих.

Маленькое белое пианино «Стейнвей» было так красиво, что Норма Джин не сводила с него завороженных глаз, робко гладила кончиками пальцев полированную поверхность. О, неужели это для нее?

– Будешь брать уроки музыки. Я всегда этого хотела.

Гостиная в трехкомнатной квартире Глэдис была совсем крохотная и уже заставленная мебелью, но место для пианино все же нашлось. Раньше инструмент принадлежал самому Фредрику Марчу, часто хвасталась знакомым Глэдис.

Знаменитый мистер Марч, сделавший себе имя в немых фильмах, работал на Студии по контракту. Однажды он «подружился» с Глэдис в студийной столовой; и он продал ей пианино «по довольно скромной цене», в качестве доброго жеста, зная, что денег у нее немного. По другой версии, которую любила излагать Глэдис, когда ее спрашивали, как это ей удалось приобрести столь необыкновенное пианино, мистер Марч просто подарил ей инструмент «в знак уважения». (Глэдис водила Норму Джин на фильм с Фредриком Марчем «Ничего святого», где играла также Кэрол Ломбард. Водила во все тот же «Египетский театр» Граумана. Мать и дочь смотрели эту картину трижды. «Твой отец ревновал бы, если б узнал», – таинственно говорила при этом Глэдис.) Поскольку на профессионального преподавателя для Нормы Джин пока что не хватало денег, Глэдис договорилась с соседом по бунгало, чтобы Норма Джин время от времени брала у него уроки. То был англичанин по фамилии Пирс, дублер нескольких ведущих актеров, в том числе Шарля Буайе и Кларка Гейбла. Среднего роста мужчина, довольно красивый, с тонкими усиками. Однако никакого тепла от него не исходило – не было «шарма». Норма Джин старалась угодить ему, занимаясь с усердием; ей нравилось играть на «волшебном пианино», когда она была одна. Но, слыша ее игру, мистер Пирс лишь вздыхал и кривил лицо, и она сгорала от стыда. И быстро обрела скверную привычку непроизвольно повторять ноты.

– Дорогуша, не следует так запинаться на клавишах, – насмешливо и с легким акцентом чеканил мистер Пирс. – Достаточно того, что запинаешься при разговоре.

Глэдис, которая в свое время немножко «насобачилась» играть на пианино, пыталась научить Норму Джин тому, что знала, но эти уроки давались еще тяжелее, чем занятия у мистера Пирса. Глэдис сердито кричала:

– Неужели не слышно, что ты берешь не ту ноту? Бемоль, диез? Тебе что, слон на ухо наступил? Или ты просто глухая?

И тем не менее уроки игры на пианино продолжались, хоть и нерегулярно. Кроме того, время от времени Норма Джин брала у одной из приятельниц Глэдис уроки пения. Та жила в этом же бунгало и тоже работала на Студии, в музотделе. Мисс Флинн – так ее звали – сказала Глэдис:

– У тебя очень милая малышка, очень хорошая девочка. Очень старается. Куда больше, чем некоторые молодые певцы, что работают у нас по контракту. Но пока что, – тут Джесс Флинн начинала говорить совсем тихо, так чтобы не слышала Норма Джин, – у нее совсем нет голоса.

На что Глэдис отвечала:

– Ничего, будет!

Вот чем мы занимались, вместо того чтобы ходить в церковь. Вот каким богам поклонялись.

По воскресеньям, когда у Глэдис находились деньги на бензин (или она одалживала горючее у кого-нибудь из приятелей), они с Нормой Джин ездили смотреть особняки звезд. В Беверли-Хиллз, Бель-Эйр, Лос-Фелис и на Голливудских холмах. Всю весну, лето и часть засушливой осени 1934-го Глэдис с гордостью поясняла своим меццо-сопрано: вот дворец Мэри Пикфорд, вот дворец Дугласа Фэрбенкса, вот – Полы Негри, а вот – Тома Микса и Теды Бара.

– Бара подцепила мультимиллионера, бизнесмена, вышла за него замуж и ушла из кино. Очень умно поступила.

Норма Джин смотрела во все глаза. Ну и огромные же дома! Действительно, прямо дворцы или замки, что она видела на картинках в книжках со сказками. Мать и дочь разъезжали по этим великолепным улицам, и то были самые счастливые моменты их жизни. В такие мгновения Норма Джин не опасалась рассердить маму заиканием, ибо говорила только Глэдис.

– А вот дом Барбары ла Марр, «девушки, которая была слишком красива». (Это шутка, дорогая. Нельзя быть слишком красивой. Красоты, как и денег, много не бывает.) Дом У. К. Филдса. А вот это бывший дом Греты Гарбо – прелестный, правда, но мог бы быть и побольше. А вон там, видишь, вон за теми воротами, особняк в мексиканском стиле, там живет несравненная Глория Свенсон. А это дом Нормы Толмадж, «нашей» Нормы.

И Глэдис останавливала машину, чтобы вместе с дочкой вдоволь полюбоваться богатым каменным особняком, в котором жила в Лос-Фелис Норма Толмадж вместе со своим мужем-продюсером. Вход в него охраняли восемь великолепных гранитных львов – точь-в-точь как с эмблемы «Метро-Голдвин-Майер»! Норма Джин не могла на них насмотреться. И трава тут была такая зеленая и сочная! Если Лос-Анджелес и правда был песочным городом, этого никак нельзя было сказать про Беверли-Хиллз, Бель-Эйр, Лос-Фелис или же Голливудские холмы. Дождей не выпадало уже несколько недель, трава повсюду была выжжена солнцем, поникшая, мертвая, сухая, но в этих сказочных местах все лужайки были одинаково зелеными. А малиновые и пурпурные бугенвиллеи – вечно в цвету. И еще там росли деревья идеальной формы – таких Норма Джин не видела больше нигде – вечнозеленые кипарисы, так называла их Глэдис. И пальмы здесь были совсем другие, мощные, высокие, выше самых высоких крыш. Совсем не то что растущие повсюду растрепанные хилые пальмочки.

– А это бывший дом Бастера Китона. А вон там – Хелен Чандлер. А вон за теми воротами – Мэйбл Норманд. И Гарольда Ллойда. И Джона Барримора, и Джоан Кроуфорд. И Джин Харлоу – «нашей» Джин.

Норме Джин нравилось, что Джин Харлоу и Норма Толмадж живут в таких прекрасных, утопающих в зелени дворцах.

И всегда над этими домами солнце почему-то светило мягко, нежно и совсем не слепило глаз. И если появлялись облака, то были они здесь пушистые, белые, воздушные, а небо – безупречно голубое.

– Вон дом Кэри Гранта! А ведь Грант такой молодой! А вон там – Джона Гилберта. Лилиан Гиш – это только один из ее особняков. А вон тот, на углу, принадлежал покойной Джинн Иглс. Бедняжка…

Норма Джин тут же спросила, что случилось с Джинн Иглс.

Раньше Глэдис отвечала грустно и просто: Она умерла. Но теперь мать лишь презрительно фыркнула:

– Иглс! Конченая наркоманка. Говорят, перед смертью была тощая как скелет. Уже в тридцать пять была старухой.

Глэдис ехала дальше. Экскурсия продолжалась. Иногда Глэдис начинала прогулку с Беверли-Хиллз, и лишь к концу дня поворачивали они обратно, к Хайленд-авеню. Иногда она ехала прямиком к Лос-Фелис, а потом уже направлялась к Беверли-Хиллз, а порой начинала с менее населенных Голливудских холмов, где жили молодые звезды или актеры, которые вот-вот станут звездами. Иногда, как будто против собственной воли, она, словно сомнамбула, сворачивала на улицу, по которой они уже проезжали сегодня, и повторяла свои реплики:

– Видишь? Вон там, за воротами, дом в мексиканском стиле, там живет Глория Свенсон. А вон там – Мирна Лой. А там, впереди, – Конрад Найджел.

Экскурсия продолжалась, и напряжение росло, и Глэдис ехала все медленнее, всматриваясь в ветровое стекло вечно немытого тускло-зеленого «форда». Или же стекло всегда было покрыто тонкой пленкой пыли? Казалось, у этих поездок есть некая неведомая цель, которая, как в фильме со сложным, запутанным сюжетом, вот-вот станет явной. Глэдис, как обычно, говорила с почтительным восторгом, но за ним слышалась холодная непримиримая ярость.

– А вон там, вон он, самый знаменитый из всех, – «СОКОЛИНОЕ ГНЕЗДО»! Дом покойного Рудольфа Валентино. Полная бездарность, никудышный актеришка! Он даже жизнь свою прожил бездарно. Но был фотогеничен. И умер вовремя. Запомни, Норма Джин, умирать нужно вовремя.

Мать и дочь сидели в тускло-зеленом «форде» 1929 года выпуска и разглядывали барочный особняк величайшей звезды немого кино, Рудольфа Валентино. И им не хотелось уезжать отсюда никогда.

8

И Глэдис, и Норма Джин оделись на похороны с величайшим тщанием и вкусом. Хотя кто бы заметил их в почти семитысячной толпе «скорбящих», собравшейся на бульваре Уилшир возле синагоги.

Синагога была «еврейской церковью», так объяснила Норме Джин Глэдис.

А евреи – это «те же христиане», только куда более древняя, мудрая, трагическая раса. Христиане были первопроходцами западных земель – в буквальном смысле; евреи же стали пионерами киноиндустрии и стояли у истоков кинореволюции.

Норма Джин спросила:

– А мы с тобой можем стать евреями, мама?

Глэдис хотела ответить отрицательно, потом передумала, рассмеялась и сказала:

– Это только в том случае, если б они того захотели. Если б сочли нас достойными. Если б мы могли родиться заново.

Глэдис, уже несколько дней твердившая, что знала мистера Тальберга – «ну, может, не близко, но всегда восхищалась его продюсерским талантом», – выглядела просто сногсшибательно. На ней было черное платье из крепа в стиле двадцатых. Платье с заниженной талией, шуршащей многослойной юбкой до середины икры и с искусно исполненным черным кружевным воротником. Еще на ней была черная шляпка-колокол с черной вуалью, которая то вздымалась, то опускалась, то вздымалась, то опускалась в унисон с теплым и учащенным ее дыханием. И перчатки на ней были новенькие – черные атласные перчатки до локтя. А на ногах – дымчатые чулки и черные кожаные туфли на высоком каблуке. Лицо под бледно-восковым слоем макияжа походило на лицо манекена, веки, брови, губы подведены так, что бросаются в глаза, – в вышедшем из моды стиле Полы Негри. Духи она выбрала резкие, сладкие, и пахли они, как подгнившие апельсины в холодильнике Глэдис, где всегда не хватало льда. А в ушах при каждом повороте головы блистали серьги – то ли бриллиантовые, то ли из горного хрусталя, то ли из искусно ограненного стекла.

Никогда не жалей, что влезла в долги ради сто́ящей цели.

А смерть великого человека – как раз тот самый случай.

(Вообще-то, Глэдис купила лишь аксессуары. Черное траурное платье она без разрешения «позаимствовала» на Студии, в костюмерной.)

Норма Джин, оробевшая при виде всего этого столпотворения незнакомых людей, конных полицейских в форме, вереницы строгих черных лимузинов и волн стонов, криков, воплей и даже аплодисментов, была в платье из темно-синего бархата с кружевными воротничком и манжетами. Наряд довершали белые кружевные перчатки, шотландский клетчатый берет, темные ластичные чулки и блестящие туфли из черной лакированной кожи. В школу ее сегодня не пустили. С самого утра ее только дергали и распекали.

Еще до рассвета вымыли волосы (Глэдис сделала это собственноручно, тщательно и сосредоточенно). Ночь у Глэдис выдалась тяжелая, от прописанных врачом таблеток ее тошнило, мысли «путались в голове, как серпантин», и поэтому кудрявые волосы Нормы Джин необходимо было выпрямить во что бы то ни стало – сперва безжалостной расческой с длинными острыми зубьями, а после того – щеткой, щеткой, щеткой, до тех пор, пока они не засияли. А потом с помощью Джесс Флинн, которая слышала, как несчастный ребенок рыдает уже с пяти утра, волосы Нормы Джин были аккуратно заплетены в косички и уложены вокруг головы. И, несмотря на заплаканные глаза и надутые губы, Норма Джин была теперь похожа на принцессу с картинки.

Он будет там. На похоронах. Возможно, даже будет нести гроб или распоряжаться, кто где сядет. Нет, он не заговорит с нами. Только не на людях. Но он нас увидит. Увидит тебя, свою дочь. Когда именно, предсказать невозможно. Но ты должна быть к этому готова.

Уже в квартале от синагоги люди толпились на обоих тротуарах. Хотя не было еще половины восьмого, а похороны были назначены на девять. Множество полицейских, конных и пеших; снующие вокруг фотографы, жаждущие запечатлеть на снимках это историческое событие. На проезжей части и тротуарах были выставлены ограждения, а за ними кишела бесконечная масса мужчин и женщин. Все жадно, с невероятным и неестественным нетерпением, ожидали появления кинозвезд и других знаменитостей: те подъедут в лимузинах с шоферами, выйдут из машин и скроются в синагоге, а затем, часа через полтора, выйдут и уедут прочь. И все это время гудящая толпа, не допущенная на поминальную службу, огражденная от любых – тем более тесных – контактов со знаменитостями, будет разбухать прямо на глазах; и Глэдис с Нормой Джин, притиснутые к деревянному заградительному барьеру, будут стоять, цепляясь за него и друг за друга.

Наконец из широких дверей синагоги вынесли блестящий черный гроб, его несли на руках элегантно одетые мужчины со скорбными лицами. Их узнавали, в толпе зевак послышались возбужденные возгласы: Рональд Колман! Адольф Менжу! Нельсон Эдди! Кларк Гейбл! Дуглас Фэрбенкс-младший! Эл Джолсон! Джон Барримор! Бэзил Рэтбоун! А за ними, пошатываясь, шла убитая горем вдова Норма Ширер, тоже кинозвезда, в шикарном черном наряде с головы до пят, красивое лицо закрыто вуалью. А за ней, за миссис Ширер, выплеснулся из собора целый поток знаменитостей, точно золотая лава растеклась по тротуару. И у всех были мрачные скорбные лица, и их имена звучали одно за другим, словно в литании, и Глэдис повторяла их Норме Джин, присевшей у заграждения, возбужденной и испуганной, – только бы не затоптали. Лесли Говард! Эрик фон Штрогейм! Грета Гарбо! Джоэл Маккри! Уоллес Бири! Клара Боу! Хелен Твелвтрис! Спенсер Трейси! Рауль Уолш! Эдвард Джи Робинсон! Чарли Чаплин! Лайонел Барримор! Джин Харлоу! Братья Маркс: Граучо, Харпо и Чико! Мэри Пикфорд! Джейн Уитерс! Ирвин С. Кобб! Ширли Темпл! Джеки Куган! Бела Лугоши! Микки Руни! Фредди Бартоломью – надо же, в том самом бархатном костюме из «Юного лорда Фаунтлероя»! Басби Беркли! Бинг Кросби! Лон Чейни! Мэри Дресслер! Мэй Уэст! Тут охотники за фотографиями и автографами прорвали заграждение, и конная полиция, чертыхаясь и размахивая дубинками, принялась теснить их обратно.

Началась свалка. Сердитые возгласы, вопли. Кажется, кто-то упал. Кого-то, кажется, огрели резиновой дубинкой, кого-то затоптала лошадь. Полицейские кричали в мегафоны. Нарастал рев автомобильных моторов. Но суматоха быстро улеглась. От страха Норма Джин даже плакать не могла, а клетчатый берет ее съехал набекрень. Она цеплялась за неподатливую руку Глэдис. И мама не была против, она меня не оттолкнула.

Постепенно напор толпы начал ослабевать. Словно колесница Смерти, уехал красивый черный катафалк, а за ним – вереница длинных лимузинов с шоферами. Остались лишь зеваки, обычные люди, представлявшие друг для друга не больше интереса, чем стайка воробьев. Люди начали расходиться, теперь их никто не сдерживал. Идти было некуда, но и оставаться здесь тоже не имело смысла. Историческое событие – похороны одного из пионеров Голливуда Ирвинга Тальберга – осталось в прошлом.

Там и здесь женщины терли глаза. Зеваки смотрели растерянно, словно понесли великую потерю, не понимая толком, в чем она заключалась.

Одной из них была мать Нормы Джин. Косметика на лице размазалась, вуаль стала влажной и липкой, в глазах у Глэдис стояли слезы, а взгляд ее был расфокусирован, точно две миниатюрные рыбки уплывали прочь друг от друга. Натянуто улыбаясь, Глэдис что-то шептала себе под нос. Она скользила взглядом по Норме Джин, но, казалось, не видела ее. Затем побрела куда-то, нетвердо ступая на высоченных каблуках. Норма Джин заметила двух мужчин, стоявших порознь, они не сводили с Глэдис глаз. Один из них вопросительно свистнул ей вслед. Все это напоминало на внезапное начало танца в мюзикле с Фредом Астером и Джинджер Роджерс – за тем исключением, что музыка так и не грянула, и Глэдис, похоже, не замечала того мужчину, и он тут же потерял к ней всякий интерес, развернулся, зевнул и зашагал в другую сторону. Второй, рассеянно почесывая мошонку, точно был на улице один и никто его не видел, двинулся в противоположном направлении.

Зацокали копыта! Вскинув изумленный взгляд, Норма Джин увидела человека в форме. Он сидел верхом на высокой, красивой, пучеглазой гнедой лошади и, щурясь, смотрел на нее сверху вниз.

– Девочка, где твоя мама? Ты же здесь не одна, нет?

Оробевшая Норма Джин лишь отрицательно помотала головой – нет, не одна. И бросилась вдогонку за Глэдис, и взяла Глэдис за руку в перчатке, и снова Глэдис не вырвала руку, не оттолкнула Норму Джин, ибо конный полицейский пристально смотрел на них. Скоро это случится. Скоро, но не сейчас. Глэдис была не в себе. Казалось, она не может вспомнить, где оставила машину. Но Норма Джин помнила, точно или хотя бы примерно, и в конце концов они нашли свой тускло-зеленый «форд» 1929 года выпуска на торговой улице, идущей перпендикулярно бульвару Уилшир. Норма Джин подумала: как это странно, ну прямо как в кино, что у тебя есть ключ от определенной машины; из сотен, тысяч машин у тебя есть ключ только от одной; ключ, который Глэдис называла ключом «зажигания». И когда ты поворачиваешь его, этот ключ «зажигания», заводится мотор. И теперь ты уже не потеряешься, не останешься в затруднительном положении за много миль от дома.

В машине было жарко, как в печке. Норме Джин хотелось в туалет, просто ужас до чего хотелось, и от этого она так и ерзала на сиденье.

Вытирая глаза, Глэдис раздраженно заметила:

– Одного хочу: не горевать. Но помалкиваю. – И неожиданно резко добавила, обращаясь к Норме Джин: – Что стало с твоим платьем, черт побери, а?

Кромка его порвалась, зацепившись за выщербину в ограждении.

– Я… я не знаю. Это не я.

– А кто? Санта-Клаус?

Глэдис хотела поехать на «еврейское кладбище», но понятия не имела, где оно находится. Несколько раз останавливалась на бульваре Уилшир, чтобы спросить дорогу, но никто не мог ничего сказать. Закурив «Честерфилд», она продолжала ехать вперед.

Сняла со шляпки-колокола липкую вуаль и швырнула ее на заднее сиденье – туда, где месяцами валялись газеты, киножурналы, книги в мягких обложках, задубелые носовые платки и разнообразные предметы гардероба. Норма Джин продолжала ерзать на сиденье, а Глэдис задумчиво заметила:

– Может, у евреев вроде Тальберга все по-другому. Иной взгляд на вселенную. Даже календарь у них не такой, как у нас. И то, что кажется нам новым, необыкновенным, для них давным-давно уже не новость. Ведь они наполовину живут в Ветхом Завете со всеми его бедствиями и пророчествами. Будь у нас такой взгляд… – Тут она умолкла. Покосилась на Норму Джин, которая изо всех сил старалась не описаться, но хотелось ей так сильно, что боль между ногами была острой, точно игла. – В нем еврейская кровь. Еще одно препятствие между нами. Но сегодня он нас видел. Заговорить не мог, но глаза его все сказали. Он видел тебя, Норма Джин.

И в этот момент, меньше чем в миле от Хайленд-авеню, Норма Джин намочила трусики – о несчастье, о стыд и позор! – но остановиться она никак не могла, стоило только начать, и все. Глэдис тут же учуяла запах мочи и, не притормозив, принялась в ярости лупить Норму Джин и кулаком, и раскрытой ладонью:

– Вот поросенок! Свинья, скотина! Испортила такое красивое платье, а ведь оно даже не наше! Ты это все нарочно, назло, да?

Четыре дня спустя задули первые ветры Санта-Ана.

9

Потому что она любила этого ребенка и хотела избавить его от несчастий.

Потому что была отравлена. И эта маленькая девочка тоже была отравлена.

Потому что песочный город рушился, объятый пламенем.

Потому что в воздухе стоял запах гари.

Потому что рожденные под знаком Близнецов должны были согласно календарю «действовать решительно», а также «проявлять мужество в определении дальнейшей своей судьбы».

Потому что в этом месяце у нее была задержка, месячные прекратились, и отныне она не будет женщиной, желанной для любого мужчины.

Потому что вот уже тринадцать лет она работала в проявочной на Студии, тринадцать лет верно и преданно помогала создавать великие фильмы с главными звездами американского кино, влиявшие на самую суть Америки. А теперь вдруг выяснилось, что молодость прошла, а душа ее поражена смертельным недугом.

Ей лгали в студийном лазарете, и нанятый той же Студией врач уверял, что кровь ее вовсе не отравлена, хотя она была отравлена. Химические яды проникали даже сквозь двойные резиновые перчатки, просачивались в кожу и кости рук. Тех самых рук, которые целовал ее возлюбленный, восхищаясь их красотой и изяществом. «Руки, которые утешают» – так он говорил. Яды проникали в костный мозг, разносились по кровотоку, отравили мозг, пары́ их просочились в ничем не защищенные легкие. Перед глазами все дрожало. Глаза болели даже во сне. Ее коллеги боялись признаться, что тоже больны, боялись, что их уволят и они станут «безработными». Потому что в 1934-м в Соединенных Штатах настали просто адские времена. Адские и позорные. Потому что она звонила и говорила, что заболела, звонила и говорила, что больна, звонила и говорила, пока ей не сообщили, что «она уже больше не в штате Студии, что пропуск ее аннулирован и охрана ее не пропустит». И это после тринадцати лет.

Потому что больше никогда она не будет работать на Студии. Никогда не будет продавать свою душу за гроши ради биологического выживания. Потому что должна очиститься сама и очистить свою пораженную недугом дочь.

Потому что в глубине души она сама была как дочь, а дочь ее была как на ладони.

Потому что на самом деле дочь ее была безобразным уродцем и лишь притворялась хорошенькой кудрявой девочкой. Потому что все вокруг сплошной обман.

Потому что даже отец этой девочки не хотел, чтобы она появилась на свет.

Потому что сомневался, что это его ребенок.

Потому что он дал ей денег, швырнул банкноты на кровать.

Потому что в сумме эти банкноты составляли ровно 225 долларов, такова была стоимость их любви.

Потому что он сказал, что никогда не любил ее; просто она не так все поняла.

Потому что он велел больше не звонить ему и не ходить за ним по улице.

Потому что все вокруг сплошной обман.

Потому что до беременности он любил ее, а потом перестал. Потому что он взял бы ее в жены, она в этом не сомневалась.

Потому что ребенок родился на три недели раньше срока и тоже оказался Близнецом, как и она сама. И так же, как она, был проклят.

Потому что никто никогда не полюбит такого мерзкого про́клятого ребенка.

Потому что низовые пожары в холмах были четким знаком, приказом «на выход».

За мамой пришли, но то был не Темный Принц.

До конца жизни меня не оставлял этот страх. Что однажды за мной тоже придут совсем чужие люди и уведут меня, а я буду голая и буду отбрыкиваться и кричать что-то бессвязное. Жалкое зрелище.

Пришлось пропустить школу и остаться дома. Мама не разрешала ей общаться с «врагами». Джесс Флинн иногда можно было доверять, иногда – нет. Ибо Джесс Флинн работала на Студии и вполне могла оказаться шпионкой. И в то же время Джесс Флинн была им другом, приносила еду. Заскакивала с улыбкой – «просто взглянуть, как вы тут». Даже предлагала Глэдис денег взаймы, если нужно, а если не нужно – свою щетку для чистки ковров. Большую часть времени Глэдис проводила в потемках, в постели, лежала обнаженная под грязными простынями. Рядом на тумбочке был фонарик – чтобы высматривать скорпионов, которых Глэдис ужасно боялась. Жалюзи на всех окнах, во всех комнатах, были опущены до подоконника, и невозможно было отличить день от ночи, сумерки от рассвета. Даже в самый яркий солнечный день в спальне висела туманная дымка. Запах болезни. Запах грязных простыней и нижнего белья. Запах лежалой кофейной гущи, прокисшего молока и апельсинов в холодильнике, где не было льда. Запах джина, сигарет, запах человеческого пота, гнева и отчаяния. Джесс Флинн «прибиралась немного», если ей разрешали. А если не разрешали – на нет и суда нет.

Время от времени в дверь стучал Клайв Пирс. Через дверь говорил или с Глэдис, или с ее дочуркой. Хотя слышно его было плохо. В отличие от Джесс Флинн он никогда не входил. Летом уроки игры на пианино прекратились. Он говорил, что это «трагедия», но «могло бы быть гораздо хуже». Другие жильцы совещались: что делать? Все они работали на Студии: дублеры и статисты, а еще один помощник оператора, массажистка, костюмерша, двое укладчиков реплик, тренер по гимнастике, техник из проявочной лаборатории, стенографистка, декораторы и несколько музыкантов. И все они, в общем, сходились во мнении, что Глэдис Мортенсен «психически неуравновешенная», а может, просто «эксцентричная и темпераментная» особа. Почти все соседи знали, что проживает миссис Мортенсен вместе с маленькой девочкой, которая, если б не кудряшки, была похожа на нее «самым сверхъестественным образом».

Однако никто не знал, что делать и надо ли вообще что-то делать. Никому не хотелось лезть не в свое дело. Никому не хотелось навлечь на себя гнев этой Мортенсен. Все исходили из смутного предположения, что Джесс Флинн является подругой Глэдис Мортенсен, вот пусть она и разбирается.

Девочка, обнаженная и рыдающая, забилась за пианино, спряталась там вопреки материнским приказам. Она старалась не попадаться матери на глаза. Потом выползла на ковер, съежившись, будто испуганный зверек, ибо мать принялась бить по клавишам кулаками, извлекая резкие нестройные звуки, вибрирующие, как натянутые нервы. В духе Мака Сеннета[12]. Словно Мэйбл Норманд из фильма «Хромоножка», который Глэдис смотрела еще девочкой.

Раз вы смеетесь, значит это комедия. Даже если при этом вам больно.

Вода, чистая и обжигающе горячая, хлестала из крана в ванну. Глэдис раздела девочку и разделась сама. Потом потащила дочь в ванную, пыталась приподнять и опустить в воду. Но девочка кричала и упиралась. В полном смятении, поскольку мысли ее смешались с едким привкусом дыма и насмешливо-злобными, невнятными из-за проглоченных таблеток голосами, Глэдис думала, что ребенок куда моложе, что они вернулись на несколько лет назад, и девочке всего года два или три, и весит она всего лишь – сколько? – фунтов тридцать. И доверяет маме, и ничего не подозревает. Но девочка сопротивлялась, вырывалась, ускользала, кричала: Нет! Нет! Такая большая, сильная, своевольная, перечит материнскому слову, отказывается идти в ванную, не хочет, чтобы ее поднимали и сажали в чистую, обжигающе горячую воду. Борется, вырывается из голых, цепких рук матери, выбегает из распаренной ванной.

– Все из-за тебя. Из-за тебя он ушел. Это ты была ему не нужна. – Эти слова произнесла она почти спокойно, вслед перепуганной девочке, и те ударили ей в спину, словно пригоршня колючей щебенки.

Голая девочка сломя голову выбежала в коридор и застучала в соседскую дверь с криком:

– Помогите! Помогите нам! – Но ответа не было. Тогда девочка побежала дальше и застучала во вторую дверь с криком: – Помогите! Помогите нам! – Но ответа не было. И тогда девочка подбежала к третьей двери и застучала в нее изо всех своих сил, и на этот раз дверь отворилась, а за дверью стоял удивленный молодой человек, загорелый, мускулистый, в майке и тренировочных брюках, стоял и смотрел на нее сверху вниз. У него было типично актерское лицо, но сейчас он моргал от искреннего удивления при виде этой девочки, обезумевшей и совершенно голой. По лицу девочки бежали слезы, и она кричала: – П-помогите, моя мама заболела, помогите маме, она больна!

Первым делом молодой человек сорвал со спинки стула собственную рубашку и укутал в нее девочку, чтобы прикрыть ее наготу, а потом сказал:

– Вот и все, малышка. Говоришь, твоя мама больна? И что же с ней случилось?

Тетя Джесс и дядя Клайв

Она меня любила. Ее у меня забрали, но она всегда меня любила.

– Твоей мамочке уже лучше. И теперь ее можно навестить, Норма Джин.

Это говорила мисс Флинн, а мистер Пирс стоял у нее за спиной, в дверях, и выглядели оба так, словно на плечах у них был гроб с покойником. У подруги Глэдис Джесс Флинн веки покраснели, а кончик носа дергался, словно у крольчихи. Друг Глэдис Клайв Пирс все время поглаживал подбородок, нервно так поглаживал подбородок и перекатывал во рту мятный леденец.

– Твоя мамочка зовет тебя, Норма Джин, – сказала мисс Флинн. – Врачи говорят, что теперь ей лучше и к ней уже можно. Ну так что, поедем?

Поедем? Разговор прямо как в кино, и девочка насторожилась, почуяв опасность.

Нет, в кино нужно отыгрывать роль. Нельзя выказывать своих подозрений. Потому что заранее ничего не известно. Вот если посмотреть фильм второй раз, тогда совсем другое дело. Тогда ты уже будешь понимать, что означают эти вымученные улыбочки, эти уклончивые взгляды, эти неуклюжие слова.

И девочка радостно улыбнулась. Улыбнулась доверчиво, так чтобы видно было, что она купилась.

С тех пор как Глэдис «забрали», прошло уже десять дней. Ее положили в больницу штата в Норуолке, к югу от Лос-Анджелеса. Воздух в городе все еще был дымным и влажным, и от него слезились глаза, но пожары в каньонах пошли на спад. Все реже завывали по ночам сирены. Семьям, эвакуированным из каньонов к северу от города, разрешили вернуться в свои дома.

Почти во всех школах возобновились занятия. Однако Норма Джин в школу не пошла. Она так и не вернется в четвертый класс хайлендской начальной школы. Девочка то и дело заливалась слезами и вела себя «нервно». Спала она у мисс Флинн в гостиной, на раздвижном диване мисс Флинн, на небрежно наброшенных на него простынях из квартиры Глэдис. Иногда ей удавалось поспать целых шесть-семь часов кряду. Когда мисс Флинн давала ей «только половинку» какой-то белой таблетки (по вкусу та была как прогорклая мука), Норма Джин проваливалась в глубокий ступорозный сон, и сердце ее билось громко и размеренно, словно кузнечный молот, и кожа становилась липкой, словно тельце слизня. Когда она пробуждалась от этого сна, то ровным счетом ничего не помнила. Даже не понимала, где находится. Я ее не видела. Меня не было рядом, когда ее забрали.

Бабушка Делла, бывало, рассказывала Норме Джин одну сказку. А может, то была вовсе не сказка, а история, которую придумала сама бабушка. К маленькой девочке, которая слишком много видит, к девочке, которая слишком много слышит, прилетает ворон и выклевывает ей глаза. Потом «приходит на хвосте огромная рыба» – проглотить ее уши. И наконец, прибегает рыжая лисица, чтобы откусить ей любопытный носик. Поняла, как оно бывает, мисс?

День обетованный. И все же он пришел неожиданно. Мисс Флинн нервно потирала пальцы, и улыбалась, показывая зубы, крупноватые для ее небольшого рта, и говорила, что Глэдис «ее зовет».

Жестоко со стороны Глэдис было обзывать Джесс Флинн тридцатипятилетней девственницей. Джесс работала на Студии преподавателем вокала и помощником звукорежиссера и поступила на работу много лет назад, выпустившись из Школы хорового пения Сан-Франциско, и сопрано у нее было не хуже, чем у Лили Понс[13]. Глэдис говорила: «Вот ведь Джесс невезучая! Да в Голливуде таких сопрано пруд пруди! Как тараканов. Или членов». Но нельзя было смеяться, нельзя было даже улыбаться, когда Глэдис «говорила непристойности», смущая тем самым своих друзей. Нельзя было даже показывать, что ты все слышишь, пока Глэдис тебе не подмигнет.

И вот оно пришло, это утро, и Джесс Флинн улыбалась одними губами, и глаза у нее были влажные, а кончик носа беспрестанно дергался. Ей пришлось на целый день отпроситься с работы. Она сказала, что говорила по телефону с врачами и что «мамочка» Нормы Джин уже почти поправилась и можно ее навестить. И что они с Клайвом Пирсом отвезут ее в больницу и еще захватят «чемоданы с кое-какими вещами», которые она, Джесс, соберет сама, а Норма Джин тем временем может пойти поиграть на задний двор, потому что Джесс справится и без ее помощи. (Но как это можно «играть», когда твоя мама больна и лежит в больнице?) Выйдя на улицу и вытирая слезящиеся от пыльного воздуха глаза, девочка запрещала себе думать, что тут что-то не так; слово «мамочка» совсем не подходило для Глэдис, и Джесс Флинн наверняка это знала.

Не видела, как ее забирали. Руки в длинных рукавах, завязанных узлом за спиной. Сама голая, лежит на носилках, и кто-то накинул на нее тонкое одеяло. Плюется, кричит, рвется на волю. А санитары «скорой» с потными лицами клянут ее в ответ и уносят прочь.

Норме Джин сказали, что она ничего не видела, что ее там не было.

Может, мисс Флинн закрыла ей лицо ладонями? Уж гораздо лучше, чем ждать, что прилетит ворон и выклюет тебе глаза!

Мисс Флинн, мистер Пирс. Но они совсем не пара. Разве что киношная пара в какой-нибудь кинокомедии. Просто близкие друзья Глэдис, соседи по бунгало. И они очень любят Норму Джин, правда-правда! Мистер Пирс был крайне огорчен случившимся, а мисс Флинн обещала «позаботиться» о Норме Джин и заботилась о ней целых десять нелегких дней. Теперь, когда поставили диагноз, решение было принято. Норма Джин подслушала, как в соседней комнате говорит по телефону Джесс, долго говорит, всхлипывает и шмыгает носом. Я так ужасно себя чувствую! Но это не может продолжаться до бесконечности. Господь да простит меня, знаю, что обещала. От чистого сердца, потому что люблю эту девчушку, как собственного ребенка, если бы он у меня был. Но мне надо работать. Господь свидетель, я должна работать! У меня нет никаких сбережений, и тут уж ничего не поделаешь! Была она в бежевом льняном платье, под мышками уже проступили темные полукружия пота. Прорыдавшись в ванной, она долго и яростно чистила зубы. Она всегда чистила зубы, когда нервничала, и теперь из бледных десен сочилась кровь.

Клайва Пирса соседи прозвали Джентльмен Брит.

Он работал на Студии по контракту, было ему уже под сорок, однако до сих пор надеялся «выбиться в люди». А Глэдис потешно кривила губы и говорила: «Скорее, выбьется из сил, как и остальные». Клайв Пирс носил темный костюм, белую хлопчатобумажную сорочку и аскотский галстук[14]. Был красив, но не мог побриться, не порезавшись. От него пахло спиртным, мятными леденцами и шоколадными конфетами – этот запах Норма Джин узнала бы с закрытыми глазами. Таков был «дядя Клайв» – именно так предложил он Норме Джин называть себя, но девочка так и не заставила себя выговорить эти два слова, потому что так нельзя, потому что никакой он мне не дядя. И тем не менее мистер Пирс нравился Норме Джин, даже очень и очень нравился! Ведь он учил ее музыке, и она всячески старалась ему угодить и счастлива была, когда на узких губах его появлялась улыбка. И мисс Флинн ей тоже очень нравилась, а та в последние дни настаивала, чтобы Норма Джин называла ее «тетей Джесс» или «тетушкой Джесс», – но слова эти застревали в горле Нормы Джин, потому что никакая она мне не тетя.

Мисс Флинн откашлялась. «Ну так что, едем?» И снова улыбнулась жуткой улыбкой.

Мистер Пирс смотрел виновато, шумно перекатывал во рту мятный леденец. Подхватил чемоданы Глэдис, два маленьких чемоданчика взял в одну здоровенную руку, третий – в другую. Не глядя на Норму Джин, пробормотал:

– Чему быть, того не миновать, на все воля Божья.

Наверное, был на свете фильм, где дядя Клайв и тетя Джесс были женаты, а она, Норма Джин, была их дочкой. Но то был другой фильм, не этот.

Широкоплечий мистер Пирс понес чемоданы к автомобилю у тротуара. Нервно щебеча, мисс Флинн вела Норму Джин за руку. На улице было жарко, как в печке, и солнце, скрытое за дымными облаками, казалось, было везде и повсюду. За руль, разумеется, сел мистер Пирс, ведь это мужское дело – вести машину. Норма Джин умоляла мисс Флинн сесть на заднее сиденье, рядом с ней и ее куклой, но мисс Флинн уселась впереди, рядом с мистером Пирсом. Ехали они, наверное, целый час, и по дороге между передним и задним сиденьем не прозвучало почти ни слова. Только мотор тарахтел да ветер посвистывал в открытых окнах. Мисс Флинн, шмыгая носом, заглядывала в листок бумаги и подсказывала мистеру Пирсу, куда ехать. Сейчас они направлялись «в больницу, навестить Мать»; но если оглянуться в прошлое, окажется, что ехали они совсем в другое место. Если, конечно, можно было бы пересмотреть этот фильм.

Всегда очень важно выбрать правильный костюм, вне зависимости от того, какая будет сцена. На Норме Джин был ее единственный наряд, что годился для школы: клетчатая юбочка в складку, белая хлопчатобумажная блузка (тем утром мисс Флинн собственноручно ее отгладила), относительно чистые и заштопанные белые носки и самые новые трусики. Кудрявые и вечно спутанные волосы лишь слегка приглажены щеткой, но не расчесаны.

(– Бесполезно! – вздохнула мисс Флинн, выронила расческу, и та упала на кровать. – Если расчесывать и дальше, Норма Джин, я вырву у тебя половину волос.)

Мисс Флинн и мистера Пирса, похоже, несколько смущал тот факт, что Норма Джин отчаянно вцепилась в куклу и не выпускала ее из рук. Кукла никуда не годилась – кожа ее оплавилась, волосы сгорели почти подчистую, в стеклянно-голубых глазках застыл идиотский ужас. Мисс Флинн обещала купить Норме Джин другую куклу, но то ли времени у нее не было, то ли просто забыла. Однако Норма Джин крепко держала свою куклу и не собиралась с ней расставаться. «Это моя кукла! Мне ее мама подарила».

Кукла пережила пожар в спальне Глэдис. Ускользнув из ванной, где ее ждала обжигающе горячая вода, Норма Джин бросилась звать на помощь соседей. Она знала, что поступает неправильно, что «нельзя ничего делать у матери за спиной», как говорила Глэдис, но у Нормы Джин не было выбора. И тогда разъяренная Глэдис подожгла постельное белье на кровати. Заперла за девочкой дверь и, чиркая спичками, стала поджигать все подряд – спалила шикарное черное креповое платье и темно-синее бархатное платьице, в котором Норма Джин ходила на бульвар Уилшир смотреть похороны. Потом порвала несколько снимков и подожгла их (наверное, на одном из них был отец Нормы Джин, ибо девочка больше не видела той красивой фотографии). Потом бросила в огонь туфли, косметику; в гневе она решила сжечь все свои вещи, в том числе и красивое белое пианино, некогда принадлежавшее Фредрику Марчу, то самое пианино, которым она так гордилась.

Она и сама хотела сгореть, но помешали санитары. Взломали дверь, выпустив из квартиры клубы дыма, и увидели Глэдис Мортенсен, обнаженную женщину, такую худую, что кости просвечивали сквозь землистого цвета кожу, с морщинистым перекошенным лицом ведьмы. Изрыгая скверные слова, женщина набросилась на своих спасителей, царапалась, лягалась, и поэтому ее пришлось скрутить – «для ее же собственной пользы». Именно так выражалась мисс Флинн и другие жильцы бунгало, раз за разом описывая эту сцену, которой сама Норма Джин не видела, поскольку ее там не было или же кто-то закрыл ей глаза.

– Ты же знаешь, Норма Джин, тебя там не было. Ты была со мной, в полной безопасности.

Нехватка любви – вот самое страшное наказание для женщины.

Итак, настал день, когда Норму Джин повезли «навестить мамочку» в больнице. Но где же этот Норуолк? К югу от Лос-Анджелеса, так ей сказали. Мисс Флинн откашлялась и продолжила объяснять мистеру Пирсу, куда ехать. Сам мистер Пирс был, похоже, взволнован и недоволен. Теперь он уже не был дядей Клайвом. Во время уроков музыки мистер Пирс, бывало, молчал и лишь грустно вздыхал. Иногда, напротив, был весел и оживлен. И все это было связано с запахом. Если от его дыхания пахло «тем самым», Норма Джин знала, что сегодня урок пройдет на славу, как бы скверно она ни играла.

Мистер Пирс отбивал такт карандашиком, постукивал им по пианино – раз-два, раз-два, раз-два, – а иногда по голове маленькой своей ученицы, отчего она тут же начинала хихикать. А потом подносил пахнущий виски рот прямо к уху Нормы Джин и гудел ей на ухо, будто шмель, а карандашик все громче отбивал такт – раз-два, раз-два. А потом игриво просовывал ей кончик языка в ухо и начинал щекотать! Норма Джин взвизгивала и хохотала и вскакивала с табурета, ей хотелось убежать, спрятаться, но мистер Пирс сердито говорил: «Куда это ты собралась, глупышка?» – и тогда она возвращалась к пианино, дрожа и хихикая, и урок продолжался. Мне нравилась щекотка! Пусть даже иногда было больно. Мне нравилось, когда меня целовала и обнимала бабушка Делла, я так скучаю по бабушке Делле! И не страшно, что на лице иной раз оставались царапины.

Но иногда на уроках музыки мистер Пирс вдруг начинал дышать тяжело и часто, резко захлопывал крышку пианино (чего никогда не делала Глэдис, и пианино с закрытой крышкой выглядело так странно!). Заявлял: «На сегодня хватит!» – и выходил из комнаты, даже не обернувшись.

Однажды вечером, тем же летом, произошла довольно странная история. Норма Джин, которой уже давно пора было спать, всячески старалась привлечь внимание мистера Пирса: тот зашел к Глэдис выпить по стаканчику. Она старалась забраться на диван и пристроиться между Глэдис и ее гостем, залезть к нему на колени, словно щенок, и Глэдис посмотрела на нее страшными глазами и сказала резко:

– Норма Джин, веди себя прилично! Смотреть противно. – А потом, понизив голос, обратилась к мистеру Пирсу: – Что это значит, Клайв?

И непослушную, хихикающую девочку изгнали в спальню, откуда не было слышно, о чем говорят взрослые. Впрочем, через несколько напряженных минут раздался дружный взрыв смеха, а затем – дзинь! – горлышко бутылки примирительно звякнуло о стакан. Именно с этого момента Норма Джин поняла, что мистер Пирс бывает совсем разным и что глупо было бы ожидать от него другого поведения. Ведь и Глэдис бывала совсем разной. Да что там далеко ходить, сама Норма Джин тоже себя удивляла: то веселилась дурашливо, то вдруг ни с того ни с сего могла расплакаться, то витала в облаках и манерничала, то была, по словам Глэдис, «вся на нервах» и «пугалась своей собственной тени, словно то была не тень, а змея».

А в зеркале всегда был Волшебный Друг Нормы Джин. То тихонько подглядывал за ней из уголка, то вставал в полный рост и смотрел открыто и беззастенчиво. Зеркало было очень похоже на кино, – возможно, зеркало и было не что иное, как кино, и эта хорошенькая кудрявая девочка, что отражалась в нем, была она сама.

Крепко вцепившись в куклу, Норма Джин рассматривала затылки взрослых, сидевших на переднем сиденье автомобиля мистера Пирса. Джентльмен Брит в красивом темном костюме и аскотском галстуке совсем не походил на того мистера Пирса, что сидел за пианино и, забывшись от восторга, вдохновенно исполнял душераздирающую «Für Elise»[15] Бетховена. «Нотка к нотке, идеальнейшая музыка на свете», – с видом знатока заявляла Глэдис. Не был он похож и на того мистера Пирса, который, будто шмель, гудел Норме Джин на ухо и щекотал ее, сидевшую рядом с ним у пианино. Перебирал паучьими пальцами ее ребрышки, словно клавиши, и тело ее дрожало. Да и мисс Флинн, прикрывавшая глаза рукой во время приступа мигрени, мисс Флинн, обнимавшая ее, и рыдавшая над ней, и просившая называть себя «тетей Джесс» или «тетушкой Джесс», тоже была сама не своя.

Однако Норма Джин до сих пор не верила, что эти двое взрослых нарочно обманули ее. Ну, во всяком случае, не больше, чем в свое время ее обманывала Глэдис. То были разные времена и разные сцены. На кинопленке не обязательна строгая последовательность, ибо все в фильме происходит сейчас, в настоящем времени. Пленку можно прокрутить задом наперед. Безжалостно смонтировать. Наконец, просто засветить. На пленке вечно хранится то, что не удалось запомнить. И однажды, когда Норма Джин навсегда переедет в Царство Безумия, она будет вспоминать, как логично был выстроен тот жестокий день. Вспомнит (и ошибется), как мистер Пирс, перед тем как отправиться в это путешествие, играл «Für Elise», – «еще разок, дорогая, последний раз». Вскоре познакомится она с учением Христианской науки, и многое из того, что казалось неясным в тот день, станет ясным. Мысль – это все. Истина делает нас свободными; ложь, обман, боль и зло есть не что иное, как человеческие иллюзии, вызванные нами же для собственного наказания, и они нереальны. Мы прибегаем к ним лишь из слабости и по невежеству нашему. Ибо всегда есть способ простить, через веру в Иисуса Христа.

Вот бы еще понять, где та боль, которую ты должен простить.

В тот день Норму Джин повезли навестить «мамочку» в больнице в Норуолке. Но вместо этого привезли к кирпичному зданию на Эль-Сентро-авеню, где над входом висела вывеска; и каждая буква этой вывески отпечаталась в душе Нормы Джин, хотя в первый момент она смотрела на нее невидящими глазами.

ОКРУЖНОЙ СИРОТСКИЙ ПРИЮТ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА

Основан в 1921 г.

Так это не больница? Но где же больница? Где же Мать?

Мисс Флинн сморкалась и ворчала и была взволнована – Норма Джин впервые видела ее такой, – и ей пришлось силой вытаскивать перепуганную девочку с заднего сиденья машины мистера Пирса.

– Норма Джин, прошу тебя, ну пожалуйста. Будь умницей, Норма Джин. Не лягайся, Норма Джин!

Мистер Пирс развернулся к ним спиной, не желая быть свидетелем этой схватки, поспешно отошел в сторонку и закурил. Он столько лет выступал в роли статиста, зачастую просто позировал в профиль, демонстрируя загадочную британскую улыбку, и понятия не имел, как сыграть настоящую сцену; он получил классическое британское образование в Королевской академии, а там импровизации не учили. Мисс Флинн крикнула ему:

– Клайв, черт побери, хоть бы чемоданы занес!

Вспоминая то тяжелое утро, мисс Флинн рассказывала, что ей чуть ли не на руках пришлось тащить дочку Глэдис Мортенсен в сиротский приют. Она то бранилась, то умоляла:

– Пожалуйста, прости меня, Норма Джин, просто сейчас нет другого выхода… твоя мама больна, врачи говорят, она очень больна… она хотела причинить тебе вред, сама знаешь. Она просто не может быть сейчас тебе мамой… и я тоже не могу быть тебе мамой – ой, Норма Джин, негодяйка, больно же!

Оказавшись в сыром и душном помещении, Норма Джин непроизвольно задрожала, а в кабинете директора разрыдалась. И, заикаясь, стала объяснять полной женщине с каменным лицом, что никакая она не сирота, что у нее есть мама. Не была она сиротой. У нее была мама. Мисс Флинн в спешке удалилась, сморкаясь в носовой платок. Мистер Пирс занес чемоданы Глэдис в вестибюль и удалился едва ли не в большей спешке. Заплаканная, шмыгающая носом Норма Джин Бейкер (именно под таким именем значилась она в документах; родилась 1 июня 1926 года, в окружной лос-анджелесской больнице) осталась наедине с доктором Миттельштадт, которая призвала в кабинет матрону чуть помоложе себя, хмурую женщину в грязном комбинезоне. А девочка продолжала протестовать. Она не сирота. У нее есть мама. У нее есть папа, он живет в огромном особняке на Беверли-Хиллз.

Доктор Миттельштадт разглядывала восьмилетнюю подопечную окружного сиротского приюта сквозь неровные стекла бифокальных очков. А потом сказала, не жестко, а скорее добродушно, со вздохом, от которого на миг приподнялся ее внушительный бюст:

– Побереги слезы, дитя мое! Они тебе еще пригодятся.

Потеряшка

Будь я по-настоящему хорошенькой, отец приехал бы и забрал меня.

Четыре года девять месяцев и одиннадцать дней.

На всем североамериканском континенте начался сезон брошенных детей. И больше всего их было в Южной Калифорнии.

После того как улеглись сухие, горячие, безжалостные ветры, дувшие со стороны пустыни, в песке и мусоре начали находить младенцев. Повсюду – в дренажных канавах, высохших водостоках, у железнодорожных насыпей, прибитых ветром к гранитным ступеням церквей, больниц, муниципальных зданий. Только что рожденных младенцев с окровавленной, еще не отрезанной пуповиной находили в общественных туалетах, на церковных скамьях, в мусорных баках и на свалках. Как же завывал, целыми днями стонал ветер, но, когда он улегся, оказалось, что стоны эти издают младенцы. А также их братья и сестры постарше: детишки лет двух-трех ошалело блуждали по улицам, у некоторых дымились волосы и одежда. У этих детей не было имен. Эти дети не умели говорить, они ничего не соображали. Раненые, многие с сильными ожогами. Другим повезло еще меньше: они или умерли сами, или были убиты – их трупики, часто обугленные до неузнаваемости, мусорщики в спешке убирали с улиц Лос-Анджелеса. Забрасывали в грузовики, везли в каньоны и хоронили в безымянных общих могилах. Ни по радио, ни в газетах ни слова! Никто не должен об этом знать.

«Потеряшки» – так их называли. Те, кому «недостало милосердия».

Над Голливудскими холмами сверкали ослепительные молнии, гроза обрушилась на город, точно гнев Иеговы, постель, которую Норма Джин делила с мамой, взорвалась в ослепительной вспышке. А потом – опаленные волосы и ресницы, жжение в глазах, как будто Норму Джин заставляли долго смотреть на яркий свет, и она одна, без мамы, в этом месте, для которого у нее нет другого названия, кроме как это место.

По ночам, встав на казенную кровать (босая, в ночной рубашке), Норма Джин всматривалась в узкое оконце под карнизом и видела далекие (как знать, насколько далекие?) пульсирующие неоновые буквы на голливудской башне кинокомпании «RKO Pictures»[16].

RKO RKO RKO

Когда-нибудь…

Кто привез ее в это место, девочка не помнила. В памяти не осталось ни четких лиц, ни имен. На долгие дни она словно потеряла дар речи. В горле пощипывало, и было больно глотать, словно ее заставляли вдыхать огонь. Есть она не могла, давилась едой, ее часто рвало. У нее был болезненный вид. Она надеялась, что скоро умрет. Она была достаточно взрослой, чтобы сформулировать это желание: Мне стыдно, что я никому не нужна, и я хочу умереть. Однако она была слишком мала и не способна была пожелать этого с нужной силой. И еще не было в ней того безумного исступления, желания отомстить миру, завоевав его тем или иным способом, – хотя любой человек способен «завоевать мир», даже маленькая девочка, что осталась без родителей, одинокая, брошенная, не более значимая, чем одинокий муравей в огромном муравейнике. И все же я заставлю всех вас полюбить меня, а потом накажу себя вопреки этой любви. О нет, тогда еще Норма Джин никому так не угрожала. Ибо, несмотря на рану в душе, понимала: ей еще повезло, что ее привезли сюда, в это место. Повезло, что ее не сварила в кипятке обезумевшая мать, что она не сгорела живьем в бунгало на Хайленд-авеню.

И потом, в сиротском приюте были другие дети, пострадавшие куда больше, чем Норма Джин. Она понимала это, даже несмотря на смятение и обиду. Дети с задержкой в развитии, умственно отсталые, дети-калеки – с первого взгляда ясно было, почему матери от них отказались. Уродливые, озлобленные, отверженные, не дети, а зверьки. К ним даже прикоснуться было страшно, чтобы от такого прикосновения ваша собственная кожа не стала такой же липкой, как у них.

Там была десятилетняя девочка, ее койка стояла рядом с койкой Нормы Джин, в спальне для девочек на третьем этаже. Звали ее Дебра Мэй. Так вот, эту девочку били и насиловали (какое грубое, страшное, взрослое слово «насиловали»). Норма Джин инстинктивно догадывалась, что оно означает, или почти догадывалась. В нем был свист, с которым лезвие бритвы рассекает воздух, и еще нечто постыдное, связанное с тем, «что у девочек между ногами и что нельзя никому показывать». С тем местом, где плоть мягка, чувствительна, уязвима, и Норме Джин становилось дурно при одной мысли о том, что ее могут туда ударить, и уж тем более – ударить чем-то твердым и острым. Были там и пятилетние мальчики-близнецы, чуть не умершие от голода в одном из каньонов хребта Санта-Моника. Их, как выяснилось, связала и бросила там мать, задумавшая «принести жертву, как Авраам в Библии» (так, во всяком случае, объяснялось в материнской записке). Была девочка постарше, с которой подружится Норма Джин, одиннадцатилетняя девочка по имени Флис, чье настоящее имя было Фелис. Она, точно завороженная, снова и снова рассказывала о своей годовалой сестренке, как мамин приятель «бил и бил ее головой о стенку, пока мозги не полезли, ну прямо как семечки из лопнувшей дыни». Норма Джин, вытирая слезы, признавалась, что ее и вовсе не били.

По крайней мере, она этого не помнила.

Будь я по-настоящему хорошенькой, отец приехал бы и забрал меня. Эта мысль была связана с мерцающими неоновыми буквами на голливудской башне за много миль от сиротского приюта. Норма Джин видела ее из окна над кроватью, а иногда и с крыши. То был маячок в ночи, некий тайный сигнал, хотя остальные тоже его видели и, наверное, думали о нем так же. Обещание – но что за обещание?

Норма Джин ждала, что Глэдис выпишут из больницы и они снова заживут вместе. Ждала с отчаянной детской надеждой, к которой примешивались взрослые мысли фаталиста: она никогда не приедет, она бросила меня, я ее ненавижу.

Хотя она места себе не находила от тревоги: что, если Глэдис не узнает, куда ее забрали, где стоит это здание из красного кирпича, обнесенное восьмифутовой проволочной сеткой, с зарешеченными окнами, крутыми лестницами, бесконечными коридорами; со спальнями, где теснились койки (здесь их называли «кровати») и где пахло всем, чем угодно, но по большей части кислой мочой. Со «столовой», где стоял одинаково сильный запах прокисшего молока, горелого жира и моющего средства, где она, косноязычная, оробевшая, должна была принимать пищу, не давиться едой и сдерживать рвотные позывы, потому что «надо поддерживать силы», чтобы не заболеть и не угодить в лазарет.

Эль-Сентро-авеню, где же это, в скольких милях от Хайленд?

Норма Джин думала: что, если я вернусь туда, а она уже там, ждет?

За первые несколько дней в окружном сиротском приюте Норма Джин выплакала все слезы. Слишком быстро выплакала, и слез у нее осталось не больше, чем у потрепанной синеглазой куклы. Безымянной, просто Куклы. Некрасивая, но приветливая женщина, директор приюта, которую положено было называть «доктор Миттельштадт», ее предупреждала. Низкорослая и плотная матрона, с красным лицом и в грязном халате, ее предупреждала. Девочки постарше – Флис, Лу, Дебра Мэй, Джанет – тоже предупреждали. «Хватит реветь! Ты такая же, как все». В общем, прав был веселый румяный священник из церкви, в которую ходила бабушка Делла, и можно было смело повторить его слова: все остальные дети в приюте не были чужаками, которых следовало с опаской избегать. На деле они были ее братьями и сестрами, разве что раньше Норма Джин о них не знала, и весь этот огромный мир был населен несметным количеством ее братьев и сестер, их больше, чем песчинок на пляже, и у каждого есть душа, и все одинаково любимы Богом.

Ожидая, что Глэдис выпишут из больницы, что мама приедет и заберет ее, Норма Джин оставалась сиротой среди ста сорока других сирот. Она была моложе многих, и ее приписали к спальне на третьем этаже, спальне для младших девочек (от шести до одиннадцати лет). К железной койке с тонким свалявшимся матрасом, застланным клеенкой в пятнах, от которой все равно разило мочой. Койка эта стояла у самого окна в большой прямоугольной комнате, до отказа забитой другими девочками, комнате, где даже днем царил полумрак. В жаркие солнечные дни здесь было очень душно, а в пасмурные, дождливые дни – то есть почти всю зиму – сыро и зябко и от оконной рамы сквозило. Тумбочка была одна на троих: для нее, Дебры Мэй и еще одной девочки. Ей выдали два комплекта одежды – два голубых хлопчатобумажных джемпера и две белые батистовые блузки, а также застиранную «постель» и «нижнее белье». Выдали полотенца, носки, туфли, галоши. Выдали плащ-дождевик и тонкое шерстяное пальто.

В тот ужасный, самый первый день Норма Джин произвела в этой спальне настоящий фурор. Кряжистая краснолицая матрона поставила у ее кровати чемоданы Глэдис, остатки былой роскоши, если, конечно, не приглядываться к ним слишком внимательно. В чемоданах была странная, причудливая одежда – шелковые платья, оборчатый передник, юбочка из красной тафты, клетчатый шотландский берет, клетчатый плащ на атласной подкладке, маленькие белые перчатки, блестящие черные туфли из лакированной кожи и другие вещи, что второпях виновато запихнула в чемоданы женщина, просившая называть ее «тетей Джесс» или же «тетушкой Джесс». Через несколько дней почти все вещи эти, провонявшие дымом, украли, присвоили себе другие девочки – даже те, что выказывали Норме Джин явные знаки расположения и с которыми она со временем подружилась. (Позже Флис сконфуженно объяснила, что здесь, в детдоме, «каждый за себя».)

Но на куклу Нормы Джин никто не позарился. Никто не украл у Нормы Джин ее куклу, к тому времени уже лысую, голую, грязную, с широко распахнутыми стеклянными глазами и ртом в виде розового бутона, куклу, на чьем кокетливом лице застыла гримаса ужаса. Флис беззлобно называла ее «жуть какая-то». Норма Джин спала с ней по ночам, а на день прятала ее в постели, словно осколок разбитой души, смешной и нелепый для остальных, но по-прежнему прекрасный для нее самой.

– Подождите Мышку! – так кричала Флис подружкам, и они снисходительно ждали Норму Джин, самую младшую, самую маленькую и робкую из всей компании. – Давай, Мышка, шевели жопкой!

Длинноногая Флис, с тонкими губами, жесткими черными волосами, загрубелой оливковой кожей и бегающими ярко-зелеными глазками, наверное, привязалась к Норме Джин из жалости, хотя порой и срывала на ней раздражение. Снова примерила на себя роль старшей сестры, увидев в Норме Джин ту малышку, чьи мозги так живописно разметались по стене – «ну прямо как семечки из дыни». Флис и Дебра Мэй первыми взяли Норму Джин под свое покровительство. Позже воспоминания о Флис пробуждали в душе Нормы Джин всю палитру эмоций, от любви до страха и трепетного благоговения, потому что нельзя было предугадать, как она себя поведет, неведомо было, какие жестокие и грубые слова слетят с ее губ или когда она стукнет тебя рукой, стремительной, как у боксера, – чтобы то ли сделать больно, то ли привлечь внимание, как восклицательный знак в конце предложения. Ибо, сумев вытрясти из Нормы Джин несколько слов (та, запинаясь, доверчиво рассказала, что на самом деле она не сирота, что м-мама в больнице, а п-папа живет в большом особняке на Беверли-Хиллз), Флис расхохоталась ей в лицо и так сильно ущипнула за руку, что на бледно-восковой коже Нормы Джин осталась красная отметина, словно от поцелуя Иуды, осталась и не сходила несколько часов.

– Чушь! Брех-ло! Твои мать с отцом умерли, как и все остальные. Никого в живых не осталось.

Дары волхвов

Они явились в приют вечером накануне сочельника и принесли сиротам свои дары.

Принесли две дюжины выпотрошенных индеек для рождественского стола и великолепную двенадцатифутовую елку, и эльфы Санта-Клауса установили ее в зале для посетителей сиротского дома, и затхлое пространство мигом превратилось в дивный храм чудес. Дерево было такое высокое, такое пушистое, яркое, живое; от него даже издали остро пахло лесом, тьмой и тайной. Елка сверкала стеклянными украшениями, а на самой верхней ветке примостился белокурый ангел с глазами, возведенными к небесам, и молитвенно сложенными руками.

А под елкой – россыпи подарков в ярких веселых обертках.

Вокруг – море света, и звуки рождественских песенок льются из громкоговорителя на грузовике, что стоит у входа в приют: «Тихая ночь», «Мы, три короля», «Украсьте залы». Такие громкие, что сердце начинало биться им в унисон.

Дети постарше уже всё знали, в прошлые сочельники им уже выпадало такое счастье. А новенькие и те, кто помоложе, испугались, не понимая, что творится.

Тихо! Тихо! Встаньте в строй! И дети, построившись парами, по команде вышли из столовой, где после ужина их заставили ждать больше часа без всяких объяснений. Вышли скорым маршем, нет, на учебную пожарную тревогу не похоже, да и для прогулки слишком поздно. Норма Джин ничего не понимала, сзади напирали другие дети: что случилось? кто это там? И тут она увидела в дальнем конце зала для посетителей, на возвышении, нечто поразительное: по-мужски красивого Принца и белокурую красавицу Принцессу!

Здесь, в сиротском приюте Лос-Анджелеса!

Сперва я подумала: они пришли за мной, и только за мной.

Вокруг крики, громкие голоса, возбужденный смех. Рождественская музыка гремит жизнерадостным стаккато, и дышишь быстрее, чтобы поспеть за ее ритмом. Повсюду ослепительные вспышки света – это прибыла команда кинооператоров: снимать, как царственная чета раздает подарки нуждающимся. И фотографов налетела тьма-тьмущая, и у всех камеры со вспышками, и все норовят протолкнуться вперед. Занять удобное местечко. Важная, солидная директриса сиротского дома, доктор Эдит Миттельштадт, принимает от Принца с Принцессой дарственную, и на красном несвежем лице ее, высвеченном вспышками фотоаппаратов, застыла неловкая, неотрепетированная улыбка. А Принц с Принцессой, стоя по обе стороны от этой пожилой женщины, улыбаются красиво, отрепетированно. И на них хочется смотреть и смотреть, и глаза отвести невозможно.

– При-вет, дети! Счастливого вам Р-рождества, дети! – восклицает Темный Принц и поднимает руки в перчатках, точно священник, благословляющий паству.

А Принцесса-Блондинка вторит ему:

– Веселого вам Р-рождества, дорогие дети! Мы вас любим!

Этим ее словам, похоже, поверили, и в ответ раздается восторженный и восхищенный рев, настоящая лавина счастья.

Какими знакомыми казались лица Принца и Принцессы! Но при этом Норма Джин никак не могла их узнать. Принц похож был на Рональда Колмана, Джона Гилберта, Дугласа Фэрбенкса-младшего – и, однако же, он не был ни тот, ни другой, ни третий. Принцесса похожа была на Дикси Ли, Джоан Блонделл, грудастую Джинджер Роджерс – и, однако же, она не была ни та, ни другая, ни третья. На Принце смокинг, белая шелковая рубашка, в петлице – веточка с красными ягодами. На черных, щедро залитых лаком волосах задорный колпак Санта-Клауса – красного бархата с пушистой белой оторочкой.

– Дети, подходите за подарками! Не стесняйтесь! (Он что, этот Принц, дразнится? Ведь все дети, особенно те, кто постарше, так и рванули вперед, к елке, стремясь получить подарок, пока не разобрали, и вовсе не стеснялись.)

– Да, подходите! Просим, просим! Дорогие дети!.. Да благослови вас Господь! (Она что, эта Принцесса, вот-вот разрыдается? Подкрашенные глаза отливают стеклянным блеском и смотрят так искренне, а лощеные малиновые губы то растягиваются в улыбке, то сжимаются бантиком, словно своенравное живое существо.)

На Принцессе сверкающее платье из красной тафты с пышной юбкой, туго стянутое в тонюсенькой талии; лиф, усыпанный красными блестками, облегает полную грудь, как тесная перчатка. На залитых лаком платиновых волосах диадема – неужели бриллиантовая? Ради раздачи подарков в сиротском доме Лос-Анджелеса? На Принце короткие белые перчатки, на Принцессе – тоже белые, но длинные, до самого локтя. Вокруг царственной четы – эльфы Санта-Клауса, у некоторых белые бакенбарды и колючие накладные брови, тоже белые. И эти подручные непрерывно берут из-под елки подарки и передают их царственной чете. Просто волшебное, завораживающее зрелище – как ловко Принц и Принцесса перехватывают в воздухе эти подарки, даже не глядя, не говоря уже о том, чтобы нагнуться за ними.

Атмосфера в зале царила веселая, но лихорадочная. Рождественские песенки гремели во всю мощь; микрофон Принца искрил статическим электричеством, и Принц, похоже, был этим недоволен. Помимо подарков, Принц и Принцесса раздавали длинные полосатые леденцы и глазированные яблоки на палочках, и запасы их быстро подходили к концу. Кажется, в прошлом году подарков на всех не хватило, и дети постарше с удвоенной силой пробивались вперед. По очереди! Все по очереди! Матроны в униформе ловко выхватывали нарушителей порядка из шеренги, хорошенько встряхивали их, награждали шлепком и отправляли наверх, в спальню. К счастью, царственная чета этого не замечала, и фотографы не замечали, а если и замечали, то не подавали виду: все, что вне фокуса, в расчет не принимается.

Наконец настал черед Нормы Джин! Она терпеливо отстояла в очереди за подарком от Темного Принца, который вблизи выглядел куда старше, чем издалека. Кожа у него была странная, румяная, без пор, такая кожа раньше была у куклы Нормы Джин; губы казались накрашенными, а глаза отливали тем же стеклянным блеском, что и у Принцессы-Блондинки. Но Норме Джин некогда было обращать внимание на такие мелочи. Она, споткнувшись от волнения, вышла вперед, в ушах стоял звон и рев, а чей-то острый локоть подталкивал в спину. И вот она робко подняла обе руки, принять подарок, а Принц воскликнул:

– Малышка! Слав-вная моя малышка!

Не успела Норма Джин понять, что происходит, прямо как в сказках бабушки Деллы, не успела она опомниться, как Принц, схватив ее за руки, поднял на возвышение и поставил рядом с собой!

Здесь свет был поистине ослепительным, таким, что ничего не разглядеть. Комната, полная детей и взрослых, расплывалась и рябила перед глазами, точно взволнованная вода. Принц с шутливой галантностью протянул Норме Джин леденец в розовую полоску, глазированное яблоко на палочке – оба лакомства оказались страшно липкими, – а также завернутый в красную бумагу подарок. Потом поставил ее лицом к шквалу фотовспышек и улыбнулся великолепно разученной улыбкой:

– Счастливого тебе Р-рождества, малышка! Наилучшие пожелания от Сан-нты!

В полной панике девятилетняя Норма Джин, должно быть, широко разинула рот и распахнула глаза, и фотографы – все до единого мужчины – довольно расхохотались, и один из них крикнул:

– Так и стой, милая!

И – щелк, щелк, щелк – замигали вспышки, и Норма Джин совершенно от них ослепла, и ей не выпало второго случая улыбнуться в камеру, как следовало бы улыбаться, когда тебя снимают для «Вэрайети», «Лос-Анджелес таймс», «Скрин уорлд», «Фотогрэфи», «Пэрейд», «Пикс» или же для новостной службы Ассошиэйтед Пресс. Как она улыбалась десятки раз, когда смотрела на Волшебного Друга в Зеркале, как умела она улыбаться дюжиной разных способов, известных только ей. Но Друг в Зеркале покинул ее в тот миг, она спугнула его своим изумлением и поклялась, что отныне меня ничем не удивишь.

В следующий миг ее уже спустили с возвышения, единственного почетного места в этом зале, и она вновь стала сиротой, одной из самых младших и маленьких сирот, и матрона в униформе грубо втолкнула ее в колонну детей, которые поднимались наверх, в дортуар.

Те уже срывали обертки с рождественских подарков, бросая на пол обрывки блестящей бумаги.

Это была мягкая игрушка для ребенка лет двух-трех или четырех; Норма Джин была вдвое старше, однако ее страшно растрогал этот полосатый тигренок – размером с котенка, сделанный из мягкой пушистой ткани. Его хотелось приложить к щеке, потереться. Хотелось прижимать к себе, мять, тискать, уложить с собой в постель. У него были золотистые глазки-пуговки, смешной плоский нос, упругие щекотные усы, а сам он был в оранжево-черную полоску. Еще у него был изогнутый в дугу хвостик с проволочкой внутри, и его можно было двигать вверх-вниз и сворачивать в знак вопроса.

Мой полосатый тигренок! Мой рождественский подарок. От Него.

Леденец и глазированное яблоко отобрали у Нормы Джин девочки постарше, прямо в спальне, и тут же жадно сгрызли.

Ей было все равно. Ей нужен был лишь полосатый тигренок.

Но через несколько дней тигренок тоже исчез.

Она была осторожна, прятала его в постели глубоко-глубоко, вместе с куклой. И тем не менее однажды, вернувшись в спальню после трудовой повинности, Норма Джин обнаружила, что постель ее перерыта, а тигренок исчез. (Куклу не взяли.) После Рождества в приюте было полно полосатых тигрят, а также панд, кроликов, собачек и кукол. Такие подарки предназначались детям помоложе, старшим же дарили авторучки, коробки цветных карандашей, настольные игры. Даже если б Норма Джин и узнала своего полосатого тигренка, у нее все равно не хватило бы смелости заявить на него свои права или же просто выкрасть, подобно той девочке, что уже его украла.

Зачем обижать другого человека? Достаточно того, что обидели тебя.

Сирота

Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет.

Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками;

будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы.

Иисус Христос[17]

Любви Божественной всегда не хватало и не будет хватать каждому человеку.

Мэри Бейкер Эдди. Наука и здоровье с Ключом к Священному Писанию[18]

1

– Норма Джин, твоя мама попросила еще один день на размышления.

Еще день! Но голос доктора Миттельштадт звучал ободряюще. Она была не из тех, кто склонен сомневаться, выказывать слабость или беспокойство; в ее присутствии полагалось излучать оптимизм. Полагалось отбросить все дурные мысли. И Норма Джин улыбнулась, а доктор Миттельштадт продолжила пересказывать ей мнение главного врача психиатрической клиники в Норуолке, которое сводилось к тому, что теперь Глэдис Мортенсен уже менее «подвержена галлюцинациям», менее «склонна к агрессии». И есть надежда, что на этот раз, в третий раз, когда Норму Джин хотели удочерить, Глэдис Мортенсен примет разумное решение и ответит утвердительно.

– Потому что, вне всякого сомнения, мама любит тебя, дорогая, и желает тебе счастья. Желает только самого лучшего, как и мы все. – Доктор Миттельштадт умолкла и вздохнула, а потом со страстью сказала то, что хотела сказать с самого начала: – Ну что, дитя, помолимся?

Доктор Миттельштадт была ярой сторонницей Христианской науки, однако не навязывала никому своих убеждений. За исключением разве что тех девочек, что были у нее «в фаворе», да и с ними делала это очень деликатно и малыми дозами, как кормят долго голодавших людей.

За четыре месяца до этого, когда Норме Джин исполнилось одиннадцать, доктор Миттельштадт вызвала ее к себе в кабинет и подарила книгу Мэри Бейкер Эдди «Наука и здоровье с Ключом к Священному Писанию». На внутренней стороне обложки была надпись, сделанная безупречным почерком доктора Миттельштадт:

Норме Джин в день рождения!

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною». Псалом 22: 4.

Эта великая американская Книга Премудрости изменит твою жизнь, как изменила мою!

Эдит Миттельштадт, д. ф.

1 июня 1937

Каждую ночь Норма Джин читала эту книгу перед сном и каждую ночь шептала вслух эту надпись. Я люблю вас, доктор Миттельштадт. Она считала эту книгу первым настоящим подарком в своей жизни. Тот день рождения запомнился ей как самый счастливый день с тех пор, как ее сдали в детдом.

– Мы будем молиться о верном решении, дитя. И чтобы Отец наш дал нам силы смириться с ее решением, каким бы оно ни было.

Норма Джин преклонила колени на ковре. Доктор Миттельштадт, чьи суставы были поражены артритом, осталась сидеть за столом, низко склонив голову и сложив руки в молитвенном экстазе. Ей было всего пятьдесят, но отчего-то она напоминала Норме Джин бабушку Деллу. То же таинственное обилие женской плоти, бесформенной, если бы не тугой корсет, та же необъятная вислая грудь. Добродушное красноватое лицо, подернутые сединой волосы, толстые ноги с набухшими венами в утягивающих чулках. Глаза ее смотрели с тоской и надеждой. Я люблю тебя, Норма Джин. Как родную дочь.

Может, она произнесла эти слова вслух? Нет.

Может, она обняла Норму Джин и поцеловала ее? Нет.

Доктор Миттельштадт подалась вперед (старое кресло ее скрипнуло) и со вздохом приготовилась читать с Нормой Джин молитву из Христианской науки, ибо та была величайшим ее даром этому ребенку и великим Божьим даром для нее самой.

Отче наш, сущий на небесах!

Отче-Мать, Боже наш, всегармоничный,

Да святится имя Твое,

Единый, достойный поклонения.

Да приидет Царствие Твое,

Твое царство пришло, Ты всегда присутствуешь.

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

Дай нам познать, что как на небе, так и на земле, Бог всемогущ и превыше всего.

Хлеб наш насущный дай нам на сей день,

Ниспошли нам благодать на сей день, крепи ослабевшую любовь;

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

И любовь отражается в любви;

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

И Бог не вводит нас в искушение, а избавляет нас от греха, болезни и смерти.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки[19].

Ибо Бог бесконечен, вся сила, вся Жизнь, Истина, Любовь, над всем, Он – Все.

Аминь!

И Норма Джин отозвалась робким эхом:

– Аминь.

2

Куда ты уходишь, когда исчезаешь?

И ты одна там, куда ушла?

Три дня ждали решения Глэдис Мортенсен, отдавать ли дочь на удочерение. Дни разбивались на часы и даже минуты, невыносимо долгие, как бывает, когда задерживаешь дыхание.

Мэри Бейкер Эдди, Норма Джин Бейкер. О, это очевидное знамение!

Зная, как нервничает Норма Джин, ее подружки, Флис и Дебра Мэй, погадали ей на ворованной колоде карт.

В приюте разрешалось играть только в «черву», «джин рамми» и «рыбу» и запрещалось играть в покер, а также юкер – эти игры считались азартными и чисто мужскими. Запрещалось и гадание, ибо его считали «колдовством» и оскорблением Христа. Поэтому девочки гадали тайком, после отбоя, трепеща от волнения.

Норме Джин не очень-то хотелось, чтобы подружки предсказывали ей судьбу, потому что карты могли помешать молитвам. И еще из страха, что ей нагадают что-нибудь плохое, а плохого лучше не знать, пока есть такой выбор.

Но Флис и Дебра Мэй настояли на своем. Они верили в магическую силу карт куда больше, чем в волшебные способности Иисуса Христа. Флис перетасовала колоду, дала Дебре Мэй снять, снова перетасовала и начала раскладывать карты на столике перед Нормой Джин. Та в ожидании затаила дыхание: дама бубен, семерка червей, червовый туз и бубновая четверка…

– Все красной масти, видишь? Это означает, что наша Мышка получит добрую весть.

Может, Флис врет? Норма Джин обожала свою подружку, которая дразнила ее, а то и мучила, но в то же время защищала и в приюте, и в школе, где младшие девочки-сироты нуждались в защите. И тем не менее Норма Джин ей не доверяла. Просто Флис хочет, чтобы я осталась в этой тюрьме вместе с ней. Потому что ее никто никогда не удочерит.

Это было правдой, горькой, но правдой. Ни одна супружеская пара на свете не захочет удочерить ни Флис, ни Джанет, ни Джуэлл, ни Линду, ни даже Дебру Мэй, эту хорошенькую рыжеволосую и веснушчатую двенадцатилетнюю девочку. Потому что они были уже не детьми, а девочками, слишком большими, с этаким «особенным» взглядом. Взгляд выдавал их, говорил, что взрослые их обижали и что они этого не простят. Но в основном потому, что они уже были большие. Они успели побывать в приемных семьях, но «не сложилось», и их вернули в приют, где они останутся на попечении государства, пока не достигнут шестнадцати лет и не смогут себя обеспечивать. Ребенок старше трех-четырех лет уже считался в приюте «большим». Приемным родителям нужны были грудные младенцы или совсем маленькие дети, чей характер не успел сформироваться. Дети, не умевшие говорить и потому не имевшие воспоминаний.

И это было чудо, что кто-то захотел удочерить Норму Джин. Причем за время пребывания в приюте о ней спрашивали целых три супружеские пары. Эти люди влюбились в нее – так, во всяком случае, они утверждали. И готовы были закрыть глаза на тот факт, что девочке исполнилось сначала девять, затем десять и вот теперь – одиннадцать лет; что мать ее жива и содержится в психиатрической клинике штата Калифорния в Норуолке с официальным диагнозом «острая хроническая параноидная шизофрения, осложненная невропатией на почве злоупотребления алкоголем и, возможно, наркотиками» (ибо такие сведения были доступны потенциальным приемным родителям по запросу).

Это и впрямь было чудо. Если бы не один неоспоримый факт, который все уже давно успели заметить. Входя в зал для посетителей, серая мышка Норма Джин как будто расцветала. Даже если минуту назад она грустила, в присутствии важных гостей Норма Джин загоралась, словно электрическая лампочка. Милое, луноподобное, идеальное личико, пылкий взгляд синих глаз, мимолетная застенчивая улыбка, манеры, как у Ширли Темпл, только сдержанные, – «Да она просто ангелочек!».

А в синих глазах светилась мольба: «Любите меня! Видите, я уже люблю вас!»

Первой подала заявку на удочерение Нормы Джин пара из Бербанка, владельцы тысячеакровой фруктовой фермы. Они утверждали, что просто влюбились в эту девочку, потому что она очень похожа на их дочь Синтию Роуз, которую в возрасте восьми лет забрал полиомиелит. (Они показывали Норме Джин фотографию умершей девочки, и Норма Джин начала верить, что станет им настоящей дочерью, что такое вполне возможно. Что, если она будет жить с этими людьми, звать ее станут по-другому, Синтией Роуз. И с нетерпением ждала этого. «Синтия Роуз»! Волшебное имя.) Той паре хотелось взять ребенка помоложе, пока они не увидели Норму Джин. «Словно Синтия Роуз воскресла и вернулась к нам. Чудо!» Однако из Норуолка пришло известие, что Глэдис Мортенсен отказывается подписать согласие на удочерение. Пара из Бербанка была безутешна: «Точно нашу Синтию Роуз отняли у нас во второй раз!» Однако ничего нельзя было поделать.

Норма Джин плакала, забившись в укромный уголок. Ей так хотелось стать Синтией Роуз! И жить на тысячеакровой фруктовой ферме, в месте с красивым названием Бербанк, с любящими отцом и матерью.

Второй была супружеская пара из Торранса, они хвастали, что «вполне обеспечены», невзирая на плачевное состояние экономики. Муж был владельцем фордовского автосалона, и у них была целая куча собственных ребятишек – пять мальчиков! – но жена мечтала о девочке. Им тоже хотелось взять ребенка помоложе, но едва супруга увидела Норму Джин… «Ой, ну прямо ангелочек!» Женщина попросила Норму Джин называть ее мамитой – может, по-испански это «мамочка»? – и Норма Джин послушалась. Само это слово казалось ей волшебным. Мамита! Теперь у меня будет настоящая мамочка. Мамита! Норме Джин очень понравилась эта полная сорокалетняя женщина, решившая найти ее из одиночества, от которого страдала в доме, полном мужчин, – таковы были ее слова. У нее было загорелое морщинистое лицо, но улыбка такая же сияющая и исполненная надежды, как у Нормы Джин. И еще у нее была манера то и дело прикасаться к Норме Джин, сжимать ее ручку в своей, дарить ей подарки – то белый детский платочек с инициалами «Н. Д.», то коробку цветных карандашей, то пять центов, то десять, то маленькие шоколадки в фольге, и Норма Джин спешила поделиться ими с Флис и другими девочками, чтобы те поменьше ей завидовали.

Но и этому удочерению, весной 1936 года, помешала Глэдис Мортенсен. Не лично, но через заведующего норуолкской больницей: тот сообщил доктору Миттельштадт, что миссис Мортенсен очень больна, что у нее то и дело бывают галлюцинации. Однажды она якобы видела, что на Землю в космических кораблях прилетели марсиане, чтобы забрать человеческих детей; в другой раз сказала, что отец ее девочки хочет похитить Норму Джин и спрятать в некоем потаенном месте, чтобы она, настоящая мать своей дочери, никогда ее не увидела. Миссис Мортенсен «идентифицирует себя лишь с ролью матери Нормы Джин и пока что недостаточно здорова, чтобы отказаться от этой единственной своей роли».

И снова Норма Джин плакала в укромном уголке, но на сей раз не только из-за разбитого сердца. Она стала старше, ей уже исполнилось десять, и ей было горько, и она гневалась на несправедливую судьбу. У нее отняли мамиту, ту, что ее полюбила. Отняла ее жестокая равнодушная женщина, та, что не разрешала называть себя мамочкой. Она уже не будет мне матерью. Но и ни за что не допустит, чтобы у меня была настоящая мать. Она не позволит, чтобы у меня были мать с отцом, нормальный дом, настоящая семья.

Из окошка туалета для девочек на третьем этаже можно было тайком выбраться на крышу и спрятаться там за высокой печной трубой из крашеного кирпича. Вечером оттуда были прекрасно видны неоновые буквы RKO; даже с закрытыми глазами можно было ощущать их пульсирующий жар на вытянутых руках и плотно сжатых веках. Запыхавшись, Флис прибегала туда же, обнимала Норму Джин тонкими и сильными, как у мальчишки, руками. Флис, у которой всегда пахло от подмышек и от сальных волос, Флис утешала ее неуклюже и грубо, словно громадный пес. Норма Джин начинала беспомощно рыдать:

– Лучше б она умерла! Как же я ее ненавижу!

Флис терлась теплой щекой о щеку Нормы Джин:

– Ага! Я тоже ее ненавижу, эту суку.

Кажется, в одну из таких ночей они придумали план – как пробраться в больницу в Норуолке и устроить там пожар. Или же Норма Джин что-то путает? Может, это ей приснилось? И она там была, видела пламя, слышала дикие крики, смотрела, как мечется обнаженная женщина с горящей шевелюрой и безумными, но всезнающими глазами. Ох, как же она кричала! А я лишь зажмурилась и прижала ладони к ушам.

Много лет спустя Норма Джин навещала Глэдис в Норуолке, говорила с медсестрами и узнала, что весной 1936-го Глэдис пыталась покончить с собой, перерезала себе горло и запястья заколками для волос и «потеряла много крови». А нашли ее в подвале, в котельной.

3

11 октября 1937 г.

Дорогая мама!

Я – Никто! А ты – ты кто?

Может быть – тоже Никто?

Тогда нас двое. Молчок!

Чего доброго – выдворят нас за порог.

Это мое любимое стихотворение из твоей книжки, помнишь ее? «Маленькую сокровищницу американской поэзии»? Ее привезла мне тетя Джесс, и я все время ее читаю и вспоминаю, как ты читала мне эти стихи. Они мне так нравились. Я читаю их и думаю о тебе, мама.

Как у тебя дела? Я о тебе все время думаю и надеюсь, что тебе гораздо лучше. У меня дела хорошо. Не поверишь, как я выросла! Здесь, в приюте, у меня много подруг, и в начальной школе Херста тоже. Я в шестом классе, и я там почти что выше всех. У нас в приюте очень хорошая директриса и весь персонал – тоже хорошие и добрые люди. Строгие, но ведь без этого никак, правда? Потому что нас тут очень много. Мы ходим в церковь, и я пою там в хоре. Хотя, сама знаешь, мне слон на ухо наступил!

Иногда ко мне приезжает тетя Джесс, и мы ходим в кино, и в школе учиться трудновато, особенно по арефметике [sic], но вообще там весело. Если не считать арефметики, все оценки у меня не ниже четверок, а сказать, что у меня по арефметике, мне стыдно. По-моему, мистер Пирс тоже ко мне приезжал.

Есть одна очень милая пара, миссис и мистер Джосайя Маунт, они живут в Пасадене, мистер Маунт работает адвокатом, а у миссис Маунт есть огромный сад, где растут почти одни только розы. Они берут меня на воскресенье и возят на прогулки. И я даже была у них в гостях. И дом у них очень большой и смотрит на пруд. Мистер и миссис Маунт приглашают меня переехать к ним. Жить у них как дочь. Они очень надеются, что ты скажешь «да». И я тоже очень надеюсь.

Норма Джин решилась-таки написать письмо Глэдис. Краснея от смущения, она показала это письмо доктору Миттельштадт – вдруг там что-нибудь не так. Но доктор Миттельштадт похвалила Норму Джин, сказала, что это «очень милое письмо», да и ошибок в нем совсем немного, и она все исправит. Вот только не мешало бы закончить его молитвой.

И Норма Джин приписала внизу:

Молюсь за нас обеих, мама, надеюсь, ты позволишь меня удочерить. От души благодарю тебя за это, и да благословит тебя Бог. Аминь.

Твоя любящая дочь Норма Джин

Двенадцать дней спустя пришел ответ – первое, и последнее письмо от Глэдис Мортенсен, адресованное в сиротский приют Лос-Анджелеса дочери Норме Джин. Письмо на обрывке желтой бумаги, написанное косым и неровным почерком, где строки походили на шеренги подвыпивших муравьев.

Дорогая Норма Джин, если тебе не стыдно говорить такое, вот ты кто в глазах всего мира…

Получила твое поганое письмо & пока жива & способна не допустить такой пакости, знай: никто & никогда не удочерит мою Дочь! Как это можно ее «удочерить», когда у нее есть МАТЬ, которая жива & невредима & обязательно поправится & заберет ее домой.

Прошу, не смей оскорблять меня такими омерзительными просьбами, поскольку они лишь делают мне больно! Не нужен мне твой сраный Бог, чихать я хотела на все Его проклятия & благословения! & буду чихать, пока у меня не отвалится нос! Найму адвоката & будь уверена, сделаю все, чтобы мое оставалось моим до самой Смерти.

«Твоя любящая мама» САМА ЗНАЕШЬ КТО

Проклятие

– Глянь-ка на ту блондиночку! Вот это задница!

Слышишь такое, краснеешь и возмущенно притворяешься, что ничего не слышишь. Идешь по Эль-Сентро, возвращаешься из школы в приют. В белой блузке, голубом джемпере (уже маловат, туго обтягивает бюст и бедра) и белых коротких носках. Тебе двенадцать лет. Но в глубине души чувствуешь себя лет на восемь или девять, не больше, словно развитие твое остановилось, когда ты голой вылетела из спальни Глэдис и с криком бросилась искать помощи и защиты. Убежала от кипятка и горящей постели, своего погребального костра.

Стыд и позор!

И вот он настал, этот день. На второй неделе сентября, когда она пошла в седьмой класс. Не то чтобы этот день застал ее врасплох. Ей просто не верилось. С другой стороны, разве она не слышала разговоров старших девочек и грубых мальчишеских шуток? Разве не смотрела она с отвращением, но завороженно на мерзкие окровавленные «гигиенические прокладки», завернутые в туалетную бумагу, а иногда и незавернутые, в мусорных корзинах в туалете для девочек?

А когда ее заставляли выносить мусор на задний двор приюта, разве не тошнило ее от вони засохшей крови?

Кровавое проклятие, так с ухмылкой повторяла Флис, и от него никуда не деться.

Но Норма Джин в глубине души ликовала: есть куда деться, есть один способ!

Ни своим подругам по приюту, ни друзьям из школы (там у Нормы Джин имелись среди друзей и дети из нормальных семей, с «настоящими» домами) она никогда не говорила о том, что это за способ. А научила ее этому способу Христианская наука, премудрости которой раскрыла Норме Джин доктор Миттельштадт. Что Бог – это прежде всего Разум. Что Разум вездесущ, а простой «материи» и вовсе нет на свете.

Что Бог излечивает нас через Иисуса Христа. При условии, что мы безоглядно веруем в Него.

Однако же в тот день, в середине сентября, она вдруг ощутила странную тупую боль в нижней части живота. Случилось это в спортивном зале, где Норма Джин в свободной майке и спортивных штанах играла в волейбол, – для семиклассницы она была довольно рослой и делала успехи в спорте, хотя иногда (из стеснительности) медлила при передаче мяча, чем выводила из терпения других девочек. (На эту Норму Джин никогда нельзя положиться!) А уж как она старалась опровергнуть это суждение, с какой решимостью!.. И все же в тот день в душном спортивном зале она вдруг выронила мяч из рук, чувствуя, что в трусиках собралось что-то горячее. Тут же сильно заболела голова. Уже после урока, в раздевалке, переодеваясь в комбинацию, блузку и джемпер, она твердо вознамерилась не обращать внимания на это происшествие, чем бы оно ни было. Она была потрясена, оскорблена до глубины души: этого просто не могло с ней случиться!

– Эй, Норма Джин, что это с тобой?

– Со мной? Со мной все в порядке.

– Но ты выглядишь… – Девочка хотела сочувственно улыбнуться, но вместо этого выплюнула: – Как больная.

– Со мной все в порядке. Может, с тобой что-то не так?

И Норма Джин вышла из раздевалки, дрожа от возмущения. Стыд и позор! Но стыдиться нечего, ибо на все воля Божья.

И она, не дожидаясь подруг, побежала из школы домой. Обычно они возвращались небольшой группой, в которой выделялись Флис и Дебра Мэй. Но сегодня она предпочла одиночество, шла быстрыми мелкими шажками, стараясь посильнее сжимать бедра, нелепой утиной походкой, в трусиках было мокро, но горячая жидкость течь, похоже, перестала. Еще бы, ведь она велела ей остановиться! Она не сдалась! Глаза ее были опущены на тротуар, и она пропускала мимо ушей свист и окрики мальчишек, и школьников, и парней постарше, лет под двадцать, что ошивались на Эль-Сентро-авеню. «Нор-ма Джин!.. Так тебя звать, да, крошка? Эй, Нор-ма Джин!» Ну до чего же он стал тесный, этот джемпер! Она клялась себе, что похудеет. Фунтов на пять! Никогда не буду толстой, как некоторые девчонки в классе, ни за что не отяжелею, как доктор Миттельштадт. Но плоти не существует, Норма Джин. Материя – это не Разум, а только Разум и есть Бог!

Только когда доктор Миттельштадт в осторожных выражениях поведала ей правду, она все поняла. Когда она читала книгу миссис Эдди, особенно главу под названием «Молитва», она понимала ее лишь отчасти. Но наедине мысли ее путались, словно кусочки оброненного на пол пазла. Какой-то порядок в них был, но как его найти?

Итак, в тот день мысли ее были подобны падающим осколкам разбитого стекла. То, что простые, непросвещенные люди называли головной болью, было всего лишь иллюзией, слабостью. Однако, прошагав девять кварталов от школы Херста до приюта, Норма Джин почувствовала, что голова у нее просто раскалывается и что она почти ничего не видит.

Ей нужен аспирин. Всего одна таблетка!

Медсестра в лазарете запросто выдавала аспирин, когда тебе нездоровилось. Когда у девочек наступали «критические дни».

Но Норма Джин поклялась, что не сдастся.

Все это было испытанием, проверкой, крепка ли ее вера. Разве не сказал Иисус Христос: ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него?

Она с отвращением вспомнила, как мать крошила таблетки аспирина, а потом бросала их в стакан фруктового сока (тогда Норма Джин была совсем маленькой), после чего наливала из бутылки без этикетки ложку-другую «лечебной водички» – должно быть, то была водка – Норме Джин в стакан. Самой девочке было тогда всего три – или и того меньше! – и она не способна была защитить себя от этой отравы. От таблеток, спиртного. Христианская наука осуждала все нездоровые привычки. Что ж, придет день, и Норма Джин осудит Глэдис за жестокое обращение с ребенком-несмышленышем. Она не только травилась сама, она и меня хотела отравить. Я никогда не буду принимать таблеток и не возьму в рот спиртного!

За ужином, ослабевшая от голода, она не смогла есть из-за тошноты, не сумела проглотить макароны с тертым сыром и оскребышами подгорелого жира со сковородки. Заставила себя прожевать лишь кусок белого хлеба, медленно прожевать и так же медленно проглотить. Убирая со стола, она чуть не выронила поднос с тарелками и столовыми приборами, и выронила бы, не подхвати его какая-то девочка. А потом на душной кухне пришлось скрести и отмывать котелки и жирные сковородки под хмурым взглядом поварихи. Из всех работ в приюте эта была самая противная, не лучше, чем мыть туалеты. За десять центов в неделю.

Стыд и позор! Но ты возликуешь над стыдом!

В ноябре 1938-го, когда Норма Джин выйдет наконец из приюта и поселится с приемными родителями в Ван-Найсе, «на счете» у нее будет 20 долларов 60 центов. В качестве прощального подарка доктор Миттельштадт удвоит эту сумму. «Поминай нас добрым словом, Норма Джин».

Иногда – да, но чаще всего нет. Однажды она напишет историю своей сиротской жизни. Ее гордость так дешево не продается.

Если честно, не было у меня никакой гордости! И стыда тоже! Я была благодарна за любое доброе слово, за каждый взгляд встречного парня. Собственное юное тело казалось мне таким странным, словно луковица, что начала разбухать в земле, того и гляди лопнет. Нет, разумеется, она замечала изменения в своей фигуре: как набухают груди, как становятся шире бедра, как округляется «задница» – именно так одобрительно и шутливо-любовно было принято называть эту часть женского тела. Славная задница! Ты только глянь, какая славная задница! Эй, детка, детка! Кто она такая? Шикарная телка! Норму Джин пугали эти анатомические перемены. Если б Глэдис видела, не преминула бы сказать какую-нибудь колкость. Глэдис была такой стройной и гибкой, и ей больше всего нравились женственно-худощавые кинозвезды, вроде Нормы Толмадж, Греты Гарбо, юной Джоан Кроуфорд и Глории Свенсон, а вовсе не мясистые пышки, такие как Мэй Уэст, Маргарет Дюмон или же Мэй Мюррей. Глэдис очень давно не видела Норму Джин и определенно не одобрила бы этих возрастных изменений.

Норме Джин и в голову не приходило задуматься, как выглядит сама Глэдис после долгих лет заточения в норуолкской больнице.

То письмо, в котором Глэдис отказалась подписать бумаги на удочерение Нормы Джин, было последним. Да и Норма Джин больше не писала матери писем, разве что посылала, как обычно, открытки ко дню рождения и Рождеству. (А взамен ничего! Впрочем, Христос учил, что давать всегда лучше, чем брать.)

Обычно робкая и послушная, Норма Джин закатила перед Эдит Миттельштадт настоящую истерику. С какой стати ее гадкая мать, больная мать, гадкая, ужасная, сумасшедшая мать имеет право ломать ей жизнь? Почему из-за дурацких законов Норма Джин оказалась во власти женщины, закрытой в сумасшедшем доме – не исключено, что навсегда? Это нечестно, это несправедливо, Глэдис просто ревнует ее к мистеру и миссис Маунт и ненавидит Норму Джин.

– И это после всех молитв! – рыдала Норма Джин. – Я ведь по вашему совету читала молитву за молитвой!

Тут доктор Миттельштадт заговорила с ней сурово и строго, как говорила с остальными сиротами на ее попечении. Упрекнула Норму Джин в «слепом эгоизме». В том, что она читала «Науку и здоровье» без должного внимания. А ведь там ясно сказано, что молитва не может изменить Науку бытия, она способна лишь смирить нас с нею.

В таком случае, молча кипела Норма Джин, что толку от всех этих молитв?

– Понимаю твое разочарование, Норма Джин, и твою обиду, – со вздохом добавила доктор Миттельштадт. – Я и сама разочарована. Эти Маунты такие милые люди, добрые христиане, хоть и не сайентисты, и очень тебя полюбили. Но твоя мать… Пойми, ее сознание до сих пор затуманено. Она – ярко выраженный «современный» типаж, «неврастеник». Болеет, потому что сама отравляет себя негативным мышлением. Ты же вольна отринуть такие мысли, и тебе следует ежеминутно возносить хвалу Господу за этот бесценный дар, твою жизнь!

Больно нужен ей этот сраный Господь со всеми Его проклятиями и благословениями.

Но она, вытирая детские слезы, выслушивала убедительные речи доктора Миттельштадт и кивала. Да! Так оно и есть.

Директриса говорила с расстановкой, но и с сочувствием. Пытливо смотрела на Норму Джин, и в глазах ее сияла ее душа. И ты почти не видела, что лицо у нее усталое, дряблое и морщинистое, не видела, что мягкие руки покрыты печеночными пятнами (она не замазывала эти пятна тональным кремом и не прятала их под длинными рукавами, ибо, в отличие от других женщин, не была тщеславна), а на подбородке пробились жесткие волоски. Словно на киноэкране видела Норма Джин все эти пугающие изъяны. Ведь согласно логике кино, эстетика превалирует над этикой. Быть «некрасавицей» прискорбно, но быть «некрасавицей» по собственному выбору просто аморально. При виде доктора Миттельштадт Глэдис содрогнулась бы. Глэдис насмехалась бы над ней у нее за спиной, широченной спиной, затянутой в темно-синий серж. Но Норма Джин восхищалась директрисой Миттельштадт. Она сильная. Ей плевать, что думают другие. И правильно.

А доктор Миттельштадт тем временем говорила:

– Я тоже заблуждалась. Меня ввели в заблуждение врачи из норуолкской больницы. Возможно, тут нет ничьей вины. Но мы, Норма Джин, можем отдать тебя в отличную приемную семью, и для этого не потребуется согласия твоей матери. Я найду семью сайентистов, милая. Обещаю.

Семью сайентистов? Да хоть какую.

И Норма Джин пробормотала тихо:

– Спасибо, доктор Миттельштадт.

А потом вытерла покрасневшие глаза предложенным ей платком. Казалось, она стала меньше ростом, снова превратилась в робкую и послушную девочку и заговорила детским голоском. И доктор Миттельштадт сказала:

– В этом же году, к Рождеству, Норма Джин! С Божьей помощью. Обещаю.

Нет, вряд ли это совпадение, что вторым именем Мэри Бейкер Эдди было Бейкер, а фамилия Нормы Джин Бейкер тоже была Бейкер, думала Норма Джин и вся светилась от радости.

В школе Норма Джин нашла в энциклопедии статью о МЭРИ БЕЙКЕР ЭДДИ и узнала, что основательница «Сайентистской Церкви Христа» родилась в 1821 году, а умерла в 1910-м. Не в Калифорнии, но это не так уж и важно; люди путешествуют по всей стране, то поездом, то самолетом. Первый муж Глэдис, мужчина по фамилии Бейкер, тоже отправился в путешествие и исчез из ее жизни. Возможно – почему бы и нет? – он был родственником миссис Эдди. Ведь неспроста же «Бейкер» было вторым ее именем. Наверняка она в каком-то смысле тоже была Бейкер.

Во Вселенной, созданной Господом, как и в любом пазле, не бывает случайных совпадений.

Моей бабушкой была Мэри Бейкер Эдди.

Моей бабушкой со стороны отца.

Потому что моя мать вышла замуж за сына миссис Эдди.

Правда, он не был мне родным отцом, но он меня удочерил.

Мэри Бейкер Эдди была мне приемной бабушкой.

И доводилась свекровью моей матери.

Но сама мать не была знакома с миссис Эдди.

Лично, я имею в виду.

Я и сама никогда не была знакома с миссис Эдди,

Которая основала «Сайентистскую Церковь Христа».

Она умерла в 1910-м.

Я родилась 1 июня 1926 г.

Этот факт мне доподлинно известен.

Она съеживалась под взглядами мальчишек постарше. Сколько же их, этих глаз! И в них всегда ожидание. Новая, средняя школа находилась по соседству с первой, начальной. И ходить в нее теперь… о, это совсем не то, что в шестой класс.

Норма Джин старалась затеряться среди девочек. То был единственный способ защиты. И еще этот голубой джемпер, так тесно обтягивающий грудь и бедра. Он все время задирался вверх, заворачивался швом наружу. А вдруг и комбинацию видно? Почему-то обязательно приходилось надевать комбинацию, у которой все время перекручивались и пачкались бретельки. Под мышками полагалось мыть два раза в неделю. Но иногда этого было недостаточно. В школе шутили: от сирот воняет! Крикнув такие слова, мальчишка картинно зажимал нос и морщился, и все вокруг непременно смеялись.

Даже приютские дети смеялись. Те, кто знал – к ним это не относится.

Эти мерзкие шутки про девочек! Про их особый запах. Проклятие. Кровавое проклятие. Нет, она не будет об этом думать, никто не заставит ее думать об этом.

Несколько недель она не решалась попросить воспитательницу выдать ей джемпер на размер больше. Потому что знала: эта женщина обязательно отпустит ехидное замечание. Растешь как на дрожжах, да? Наверное, это у вас семейное.

За «гигиеническими прокладками» нужно было идти в лазарет. Все девочки, что постарше, за ними ходили. А Норма Джин не пойдет. И цыганить аспирин тоже не пойдет. Все эти способы не для нее.

Одно знаю, что я был слеп, а теперь вижу.

Так говорилось в Новом Завете, в Евангелии от Иоанна, и Норма Джин часто шептала эти слова себе под нос. Ибо перво-наперво доктор Миттельштадт прочитала ей в тиши своего кабинета историю о том, как Иисус исцелил слепца, просто взял и исцелил. Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому, и глаза слепца открылись, и он прозрел. Вот и все. Если, конечно, веруешь.

Бог есть Разум. Излечиться можно лишь через Разум. Если веруешь, нет для тебя ничего невозможного.

И однако – правда, об этом она никогда не расскажет ни доктору Миттельштадт, ни даже подружкам, – ее постоянно преследовало видение наяву, любимое видение, словно нескончаемый фильм. Видение о том, как она срывает одежды, чтобы ее увидели. Повсюду – в церкви, в столовой, в школе, на Эль-Сентро-авеню с ее шумным движением. Смотрите на меня, смотрите, смотрите!

Ее Волшебному Другу в Зеркале был неведом страх. Боялась только сама Норма Джин.

Ее Волшебный Друг в Зеркале проделывал нагишом разные пируэты, крутил хулахуп, покачивал бедрами и грудью, улыбался, улыбался и улыбался, торжествуя в своей наготе перед Богом, как торжествует змея, гордится своей гладкой блестящей кожей.

Потому что тогда я буду не так одинока. Пусть даже все вы станете осыпать меня бранью.

Ибо вы не сможете смотреть ни на кого, кроме МЕНЯ.

– Эй, поглядите-ка на Мышку! Хоро-ошенькая!

Одна из девочек раздобыла пудреницу с ароматной пудрой персикового цвета и страшно затертой пуховкой. Другая нашла яркую кораллово-розовую помаду. Эти драгоценные предметы «находили» в школе или в Вулворте[20], если повезет, конечно. В приюте девочкам моложе шестнадцати запрещалось пользоваться косметикой. Однако они, спрятавшись где-нибудь в укромном уголке, старательно пудрили свои вымытые до блеска лица и мазали губы помадой. Норма Джин разглядывала себя в мутном зеркальце пудреницы с чувством вины – или возбуждения? – острым и резким, как боль между ногами. Да она, оказывается, действительно хорошенькая, хоть и не одна такая.

Девочки дразнили ее. Она краснела, она терпеть не могла, когда ее дразнят. Вообще-то, раньше дразнилки ей даже нравились. Но сейчас в них было нечто новое, пугающее, непонятное. Рассердившись, чего подружки никак не ожидали от робкой Мышки, она сказала:

– Ненавижу! Ненавижу всю эту фальшь! Ненавижу этот привкус!

Она оттолкнула пудреницу и стерла ярко-коралловую помаду с губ.

Но сладкий восковой привкус остался на всю ночь.

Она молилась, молилась, молилась, молилась. Чтобы прошла боль в голове и между ногами. Чтобы остановилось кровотечение (если это и правда было кровотечение). Она отказывалась лечь в постель, потому что время спать еще не пришло, потому что не хотела сдаваться. Потому что другие девочки догадались бы. Потому что тогда она стала бы такой же, как они. А Норма Джин не такая, как они. Потому что у нее была вера, и не было ничего, кроме веры. Потому что ей нужно делать уроки, огромное домашнее задание. Ученицей она была нерасторопной. Прятала страх за улыбкой, даже когда бывала одна и рядом не было учительницы, на которую требовалось произвести хорошее впечатление.

Она была уже в седьмом классе. Занималась математикой. Домашнее задание напоминало путаницу из узелков, и ее нужно было распутать. Но стоило только развязать один узелок, как за ним появлялся второй; развяжешь его – тут же возникнет следующий. И новая задача всегда была сложнее предыдущей. Черт побери! Да Глэдис просто бы разрубила узел, вместо того чтобы его распутывать, взяла бы ножницы и чик-чик! Так она выреза́ла колтуны из волос дочери. Черт побери, иногда проще взять ножницы – чик, и все!

До девяти, до того как выключат свет, оставалось всего минут двадцать. О как она спешила! Закончив с уборкой на кухне, с жирными, противными котелками и сковородками, она заперлась в туалете и не глядя напихала в трусики туалетной бумаги. Но теперь вся эта бумага намокла, напиталась той жидкостью, что Норма Джин отказывалась признать за кровь. Совать туда палец? Да никогда в жизни! Ох какая мерзость. Флис, бесшабашная, нахальная и несносная кривляка, могла остановиться прямо на лестнице, по которой шумной толпой сбегают мальчишки, отойти в сторонку, сунуть палец под юбку, потом – в трусики. «Э, аббат пожаловал!» Увидев, что начались месячные, Флис поднимала блестящий красный палец, показывала его другим девочкам, а те возмущенно охали и хохотали. Норма Джин крепко зажмурилась, голова у нее кружилась.

Но я не Флис.

Я не такая, как вы.

Среди ночи Норма Джин часто вставала и тайком пробиралась в туалет. Девочки спали. Ей же нравилось не спать в такой поздний час. Не спать и быть наедине с собой. Много лет назад Глэдис так же бродила по дому среди ночи, точно большая неугомонная кошка, не могла уснуть или не хотела. С сигаретой в одной руке, иногда со стаканом в другой, она нередко подсаживалась к телефону. Словно в киносцене, и слова доносились до Нормы Джин сквозь ватное покрывало сна. Ну привет, думал обо мне, да? Ага, конечно. Да ну?! Ну и что думаешь делать? Ага, ага. Но нас будет трое. Ну, ты меня понял.

В такие моменты в грязном зловонном туалете она волновалась, как будто в кинотеатре, перед тем как погаснут огни, раздвинется занавес и начнется фильм. Но только в том случае, когда Норма Джин точно знала, что она здесь одна. Она снимала ночную рубашку, как снимают в кино накидку, плащ или облегающее платье, и тут же начинала тихо пульсировать киномузыка – по мере того как обнажался в зеркале ее Волшебный Друг. Который прятался доселе под этой жалкой рубашкой и только и ждал, когда бы обнажиться. Девочка, только что бывшая Нормой Джин, уже была не Нормой Джин, а незнакомкой. Девочкой во всех отношениях особенной, какой Норме Джин не стать никогда.

Она с удивлением отмечала, что ее прежде тоненькие руки и плоская, как у мальчишки, грудь теперь словно «наполняются» – именно так, с одобрением, называла она это чудо. Что маленькая твердая грудь быстро растет, становится упругой, а бледно-сливочная кожа на удивление нежна. Сложив ладони в чашечки, она брала в них грудь и не могла налюбоваться – надо же, соски, а вокруг сосков мягкая коричневая кожа, и соски твердеют, а кожа вокруг покрывается гусиными пупырышками. Странно, что у мальчишек тоже есть соски, грудей нет, а соски есть (и мальчишкам от них никакой пользы, ведь кормить ребенка может только женщина). И еще Норма Джин знала (ее сто раз заставляли смотреть!), что у мальчиков есть пенисы – «штуковины», как их еще называли, «болты», «члены» – липкие колбаски между ногами. Из-за них мальчишки были мальчишками и важничали, а девочкам не положено было важничать, потому что не такие уж они важные. И разве не заставляли ее смотреть (правда, то было очень смутным воспоминанием, и неизвестно, всамделишным или нет) на толстые, набухшие влажные и горячие «штуковины» взрослых мужчин, бывших когда-то друзьями Глэдис?

Хочешь потрогать, лапочка? Не бойся, не укусит.

– Норма Джин?.. Эй!

Это подошла Дебра Мэй и ткнула ее пальцем в ребра. Сама Норма Джин навалилась грудью на исцарапанный стол и хватала ртом воздух, как рыба. Кажется, она даже потеряла сознание, но если и так, то всего на минуту. Боли она не чувствовала, а капли горячей крови сочились как будто и не из нее вовсе. Она слабо оттолкнула руку Дебры Мэй, но та заметила резко:

– Эй, ты что, с ума сошла? Ты же кровью истекаешь! Не видишь, что ли? Вон, посмотри-ка на стул! Гос-споди!..

Залившись от стыда краской, Норма Джин с трудом поднялась из-за стола. Тетрадка по математике упала на пол.

– Уйди. Отставь меня в покое.

В ответ Дебра Мэй сказала:

– Да ты посмотри сама. Это по-настоящему. И спазмы настоящие. И кровь настоящая. У тебя месячные, вот что у тебя.

Норма Джин, пошатываясь, вышла из комнаты для учебы. Перед глазами все плыло. По внутренней поверхности бедра сбежала струйка горячей жидкости. Она молилась и, закусив нижнюю губу, приказывала себе не сдаваться. И еще не хотела, чтобы ее трогали и жалели. За спиной слышались чьи-то голоса. Спрятаться под лестницей, забиться в чулан. Укрыться, запереться в кабинке туалета. Вылезти из окна, пока никто не видит. А потом ползком, на четвереньках добраться до конька крыши.

И перед ней распахнется ночное небо с грядами темных облаков, а за ними – бледная четвертинка луны, и свежий холодный ветер ударит в лицо, и в милях от нее замигают знакомые буквы RKO. Разум есть единственная Истина. Бог есть Разум. Бог есть Любовь. Любви Божественной всегда хватало и будет хватать для любой человеческой потребности.

Что? Кто-то окликает ее по имени? Она не расслышала.

Ее охватила радость, уверенность в своих силах. Она сильна и станет еще сильнее! У нее есть силы и воля перетерпеть всю эту боль и страх. Она это знает. Знает, что получила на это благословение и Божественная Любовь переполняет ей сердце.

И вот уже боль, пульсирующая в теле, отступает, словно это боль другой, более слабой девочки. Она вышла, выкарабкалась из этой боли благодаря волевому усилию! Поднялась на покатую крышу приюта к небу, где громоздятся облака, похожие на ступени, ведущие все выше и выше, и края их освещены ушедшим за горизонт солнцем. Один неверный шаг, одно неловкое движение, секунда замешательства или сомнения – и она полетит вниз и будет лежать на земле, точно сломанная кукла. Но этого не случится, повелеваю, чтобы этого не случилось. И этого не случилось. Она поняла, что отныне сама будет управлять своей жизнью, до тех пор пока сердце ее переполняет Божественная Любовь.

К Рождеству, так ей обещали. Но где же он, новый дом Нормы Джин?

Девушка

1942–1947

Акула

Сперва были лишь очертания акулы, потом появилась сама акула. Глубокая зеленая вода тиха и неподвижна. Акула скользит в зеленой глубине. Должно быть, я сама была под водой, за линией прибоя, но не плыла, нет – глаза мои были открыты, их щипало от соли. В те дни я неплохо плавала, дружки возили меня на пляжи Топанга, Уилл-Роджерс, Лас-Тунас, Редондо, но любимыми моими местами были Санта-Моника и Венис-Бич. Последний еще называли «пляжем мускулов», там тусовались симпатичные культуристы и серферы. И я все смотрела и смотрела на нее, на акулу, на очертания акулы, скользившей в глубине темных вод, хоть и не могла оценить ее размеров, даже понять, что это была за акула.

Акула нападает в самый неожиданный момент. Создатель дал ей огромные цепкие челюсти и ряды острых как бритва зубов.

Как-то мы видели пойманную акулу. Еще живая, она висела на пирсе в Эрмозе, и из нее хлестали потоки крови. Мы с женихом. Мы только что отпраздновали помолвку. Мне было всего пятнадцать, совсем еще девчонка. Господи, как же я была счастлива!

Да, но ты же знаешь, что ее мать в Норуолке.

Я не на матери женюсь. Я женюсь на Норме Джин.

Она хорошая девочка. По крайней мере, похоже на то. Но по молодым это не всегда видно.

Что не всегда видно?

То, что будет дальше. С ней.

Я этого не слышала! Просто не слушала. Позволь напомнить, что я была на седьмом небе от счастья. Надо же, всего пятнадцать – и уже помолвлена, и все девочки страшно завидуют, а замуж выйду сразу, как только исполнится шестнадцать. И это вместо того, чтобы еще целых два года ходить в школу. Тем более какая тут может быть уверенность в будущем, когда США вступили в войну, прямо как в «Войне миров»?

«Пора замуж»

1

– Знаешь, что я думаю, Норма Джин? Тебе пора замуж!

Эти бойкие слова вылетели неожиданно – так бывает, когда включишь радио, а там кто-то поет. Она не планировала их произносить. Она была не из тех женщин, что сначала думают, а потом говорят. Она понимала, что́ именно хочет сказать, только когда слышала звук собственного голоса. Она редко сожалела о своих словах, просто говорила, когда хотела что-нибудь сказать. Так и надо, верно? А уж если сказано – значит сказано. Она распахнула затянутую москитной сеткой дверь, ведущую на заднее крыльцо, где стояла гладильная доска, а у доски стояла девушка. Корзина с бельем почти уже опустела, и над головой, на проволочных вешалках, болтались рубашки Уоррена с короткими рукавами, и Норма Джин смотрела на Элси и улыбалась.

Она то ли не расслышала ее, то ли расслышала, но не поняла, то ли приняла слова Элси за шутку. Норма Джин была в коротеньких шортах, топе в черно-белую горошину – таком, что виден был верх белой округлой груди. Лоб блестел от испарины, на ногах и под мышками – светлый пушок, а непослушные каштановые кудри убраны под старую косынку Элси, чтобы не падали на лицо. Ну просто солнечная девушка! Прелесть, а не девушка. Всегда радостная, веселая. Совсем не похожа на других девушек, которые, если даже подойти к ним с улыбкой, таращатся и кривятся, словно ты собралась их отколошматить. В доме было несколько детей помоложе, мальчиков и девочек, и они могли даже описаться, если подходишь к ним неожиданно. Но Норма Джин не такая. Норма Джин вообще не была похожа на детей, которых они брали раньше.

В том-то и беда. Норма Джин – особый случай.

Она живет с ними уже восемнадцать месяцев. На втором этаже, в одной комнате с двоюродной сестрой Уоррена, та работает на «Радиоплейн Эйркрафт». Она понравилась им с первого взгляда. Можно даже сказать, хотя это было бы, наверное, преувеличением, они почти полюбили ее. Потому что она разительно отличалась от всех остальных детей, которых присылал сюда округ. Тихая, но внимательная, всегда готовая улыбнуться, всегда хохочущая над шутками (а в доме Пиригов уж чего-чего, а пошутить любили, будьте уверены!). Не гнушалась никакой работы по дому, а иногда брала на себя обязанности других ребятишек. И в мансарде на ее половине всегда было чисто прибрано, а постель застлана аккуратно, как учили в приюте. И еще, садясь за стол, она всегда опускала глаза и произносила про себя молитву, даже если, кроме нее, никто не молился. И Лиз, двоюродная сестра Уоррена, всегда смеялась над ней и говорила, что она столько молится на коленях у кровати, что даже странно, как это она до сих пор ни до чего не домолилась.

Но Элси никогда не смеялась над Нормой Джин. Девочка была такая робкая, что, если на кухне в мышеловку попадала мышь и принималась волочь ее за собой по полу, или Уоррен давил каблуком таракана, или сама Элси прихлопывала муху мухобойкой, у Нормы Джин делалось такое лицо, словно наступил конец света. Не говоря уже о том, как она выбегала из комнаты, стоило лишь заговорить о каких-нибудь ужасах (к примеру, о некоторых новостях с войны или о марше смерти после битвы Коррегидора, когда людей хоронили живьем). И ее, конечно, мутило, когда они с Элси потрошили и ощипывали цыплят, но Элси никогда над ней не смеялась. Элси всегда хотелось дочку, а Уоррен вряд ли согласился бы брать приемных детишек, если бы не деньги, а деньги лишними не бывают. Уоррен был из тех мужчин, что хотят только собственных детей или вообще никаких. Но даже он всегда отзывался о Норме Джин добрым словом. В общем, как бы ей это сказать?

Все равно что свернуть котенку шею. Но, видит Бог, никуда не денешься.

– Угу. Я тут подумала, что пора бы тебе замуж.

– Тетя Элси, вы чего?

Чье-то громогласное пение доносилось из пластмассового радиоприемничка на перилах крыльца, похоже на как его там? Карузо? Элси сделала то, чего прежде никогда не сделала бы. Подошла и выключила радио.

– Ты когда-нибудь об этом думала? Ну, замуж выйти? В июне тебе будет шестнадцать.

Норма Джин с непонимающей улыбкой смотрела на Элси, не выпуская из руки тяжелого утюга. Даже растерявшись, девочка не забыла снять раскаленный утюг с гладильной доски.

– Сама я вышла замуж почти в таком же возрасте. Правда, были кое-какие обстоятельства…

– З-замуж?.. – пробормотала Норма Джин. – Я?

– Ну, – расхохоталась Элси, – не я же! Мы же не обо мне говорим!

– Но у меня… даже нет постоянного парня.

– Полно у тебя парней.

– Да, но постоянного нет. Я не в-влюблена.

– Влюблена? – снова рассмеялась Элси. – Ну, влюбиться ты всегда успеешь. В твоем возрасте влюбляются быстро.

– Вы меня дразните, да, тетя Элси? Нет, скажите, вы меня дразните, да?

Элси нахмурилась. Нашарила в кармане пачку сигарет. Она была без чулок, но в домашних тапочках. Бледные ноги с венозной сеткой все еще сохранили стройность, если не считать опухших коленей. На ней был дешевый ситцевый халатик на пуговицах, не слишком чистый. Она потела сильнее, чем хотелось бы, от подмышек пахло. Она не привыкла, что в доме кто-то способен поставить ее слова под вопрос, за исключением Уоррена Пирига, и пальцы ее задергались – скверный признак. А что, если сейчас я влеплю тебе пощечину, ты, хитрая сучка с невинной физиономией?

Ярость захлестнула ее так внезапно! Хотя она знала, конечно, знала, что Норма Джин тут не виновата. Виноват муж, да и он, несчастный придурок, виноват лишь отчасти.

Так она считала. Исходя из того, что она видела собственными глазами. Но, возможно, она видела далеко не все?

Она видела это уже несколько месяцев и уже не могла такого видеть без того, чтобы не утратить к себе уважения. Видела, как Уоррен смотрит на эту девчонку. А Уоррен Пириг был не из тех, кто любит смотреть на людей. При разговоре он странно скашивал глаза, отводил их в сторону, словно на вас и смотреть не стоит, словно он уже видел вас и все про вас понял. Даже общаясь с собутыльниками, которых он любил и уважал, он почти все время смотрел куда-то в сторону, словно друзья его не заслуживали взгляда. Левый глаз ему повредили, когда он служил в армии США на Филиппинах и занимался там любительским боксом. Правый глаз видел на единицу, вот Уоррен и отказывался носить очки, говорил, что «они ему мешают».

Если уж быть честным до конца, следовало признать, что Уоррен и на самого себя толком не смотрел, не следил за собой. Вечно куда-то торопился, брился через раз, надевал чистые рубашки, только когда их подсовывала ему Элси. Грязные она прятала в бельевой корзине, откуда муж не стал бы их выуживать. Для продавца, пусть даже продавал он металлолом, подержанные покрышки, автомобили и грузовики не первой свежести, Уоррен не слишком-то старался произвести на людей хорошее впечатление. А ведь какой симпатичный был парень, молодой, стройный, в форме, когда семнадцатилетняя Элси впервые увидела его в Сан-Фернандо! Теперь он уже не был молод и строен и давным-давно не носил военной формы.

Может, если бы перед ним вдруг предстал Джо Луис[21] или президент Рузвельт, Уоррен Пириг удостоил бы их своим вниманием. Но чтоб обычного человека или тем более пятнадцатилетнюю девчонку – да никогда в жизни!

Элси видела, как муж провожает взглядом Норму Джин и глазные яблоки в глазницах у него перекатываются, словно шарики в корпусе подшипника.

Он никогда не смотрел так ни на одного из окружных детей, ну разве что кто-то из них проказничал или собирался напроказить. Но на Норму Джин он прямо пялился.

Только не за едой. Элси это заметила. Нарочно, что ли? Ведь то было время, когда они собирались за столом все вместе, сидели близко, лицом друг к другу. Уоррен был мужчина крупный, любил поесть, а потому блюда подавались основательные, «для еды, а не для баловства», как он любил выражаться. Норма Джин обычно сидела за столом тихо, лишь изредка хихикая над шуточками Элси, но сама почти ничего не говорила. Эти манеры «маленькой леди», которым ее обучили в приюте, в доме Пиригов выглядели, на взгляд Элси, несколько комично.

Итак, она вела себя скромно и тихо и ела примерно столько же, сколько и остальные, за исключением, разумеется, Уоррена. Уоррен, сидя рядом с Нормой Джин, никогда на нее не смотрел, равно как и на всех остальных тоже, лишь читал газету, сложенную по вертикальному сгибу. И это не расценивалось как грубость, просто таков уж он был, Уоррен Пириг. Но в другие моменты, даже когда Элси была рядом, Уоррен неотрывно следил за девушкой. С таким видом, будто не понимает, что делает; и эта беспомощность в нем, это болезненное и потерянное выражение на лице – на израненном лице, это лицо напоминало изображение горной местности на карте – все это западало Элси в душу, и она начинала об этом думать и ловила себя на этих мыслях даже в те минуты, когда ей казалось, что она вовсе ни о чем не думает. Элси была не из задумчивых. Были родственники, с которыми она враждовала уже лет двадцать, были старые подружки, увидев которых на улице она переходила на другую сторону, не желая даже здороваться; но чтобы о ком-то из них думать? Нет, она просто выбрасывала их из головы, и все.

Но теперь в ее сознании точно появился уголок для грязных мыслей о муже и этой девчонке; и Элси это страшно не нравилось, потому что Элси Пириг всегда была не из ревнивых, гордость не позволяла. А тут вдруг она поймала себя на том, что роется в вещах этой девчонки, в маленькой комнатке под самой крышей, где уже в апреле жарко и душно, как в печке, и осы гудят под карнизом. Но нашла она лишь дневник Нормы Джин в красном кожаном переплете, который девочка и без того уже успела ей показать. Норма Джин очень гордилась этим подарком от директрисы лос-анджелесского приюта.

Элси перелистывала дневник, руки у нее дрожали (у нее! Элси Пириг! да она ли это?), она боялась увидеть то, чего ей вовсе не хотелось увидеть. Однако ничего интересного в дневнике Нормы Джин не обнаружилось, по крайней мере на первый взгляд. Там были стихи, переписанные, по всей видимости, из каких-то книжек или учебников аккуратным школьным почерком Нормы Джин.

Птичка в небо залетела высоко,

Что уже как будто и не в небе.

Рыба в море заплыла так глубоко,

Что уже и плыть как будто негде.

И еще:

Если видит все слепой,

Как же быть тогда со мной!

Это стихотворение Элси понравилось, но она не понимала смысла других, особенно если рифма в них была нечеткой, не такой, как положено в стихах.

Сама я Смерти не звала,

Но Смерть была ко мне добра,

Приехала и увезла в карете.

Втроем в карете – я, Она

И, кажется, Бессмертие.

Еще менее понятными были молитвы – по догадке Элси, молитвы Христианской науки. Очевидно, бедняжка свято верила во всю эту чепуху, которую столь прилежно переписала, по молитве на страничку.

Отец Небесный

Дай мне слиться с Твоим совершенством

Во всем что Вечно – Духовно – Гармонично

И пусть Божественная Любовь отринет все Зло

Ибо Божественная Любовь Вечна

Помоги мне любить Тебя как любишь Ты

И нет БОЛИ

Нет БОЛЕЗНИ

Нет СМЕРТИ

Нет ПЕЧАЛИ

Лишь одна БОЖЕСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ

ОТНЫНЕ И ВО ВЕКИ ВЕКОВ.

Как хотя бы понимать все это, не говоря уже о вере? Может, душевнобольная мать Нормы Джин тоже была последовательницей Христианской науки и девочка от нее всего этого нахваталась? Тогда удивляться нечему. Интересно, не эта ли ересь подтолкнула несчастную к самому краю? Или она, оказавшись на краю, вцепилась в Христианскую науку в попытке спастись? Элси перевернула еще одну страницу.

Отец Небесный

Спасибо Тебе за новую Семью!

Спасибо за тетю Элси, которую я так люблю!

Спасибо за мистера Пирига, который так добр ко мне!

Спасибо за этот новый Дом!

Спасибо за новую школу!

Спасибо за новых друзей!

Спасибо за новую жизнь!

И помоги моей Маме поправиться

И пусть над ней воссияет Вечный Свет

И будет освещать всю ее жизнь

И помоги Маме любить меня

Так, чтобы она больше никогда не захотела сделать мне больно!

Благодарю Тебя Отец Небесный. АМИНЬ.

Элси быстро захлопнула дневник и сунула его в ящик комода, под белье Нормы Джин. Ощущение было такое, будто ее пнули в живот. Она была не из тех женщин, что любят рыться в чужих вещах, она терпеть не могла тех, кто сует нос в чужие дела. И черт побери, как же ей было противно, что Уоррен и эта девчонка довели ее до такой крайности!

Спускаясь по лестнице, она чуть не упала, так разволновалась. И твердо решила: надо убедить Уоррена, что девочке здесь не место. Она должна уйти.

Но куда?

Мне плевать куда, к чертовой матери! Вон. Вон из этого дома!

Ты что, взбесилась? Снова отправить ее в приют? Без всяких на то причин?

Хочешь, чтобы я ждала, пока она появится, эта причина? Ты, сволочь?

Называть Уоррена Пирига сволочью весьма рискованно, пусть даже ты рыдаешь от обиды. Тебе вполне могут врезать кулаком по физиономии. Ей довелось видеть однажды (правда, тогда Уоррен был пьян и взбешен сверх всякой меры; были особые обстоятельства, поэтому она его и простила), как он пробил кулаком дверь, которую она успела захлопнуть и запереть за собой. В последний раз, когда врач его взвешивал, Уоррен Пириг весил двести тридцать фунтов, а она, Элси, ростом пять футов два дюйма, – всего около ста сорока фунтов. Дальше считайте сами!

Как говорят про боксеров, они в разных весовых категориях.

Итак, Элси решила ничего не говорить Уоррену. И держаться от него подальше, как женщина, которая уже в чем-то провинилась. Как в песне Фрэнка Синатры, которую все время передают по радио: «Никогда не улыбнусь я снова». Но Уоррен работал по двенадцать часов в сутки, возил истертые шины на завод на восточной окраине Лос-Анджелеса, где их скупали на переработку. И до 6 декабря 1941 года, то есть ровно за день до Пёрл-Харбора, платили ему меньше пяти центов за фунт. («Интересно, сколько же они теперь платят?» – взволнованно спрашивала Элси, и Уоррен, глядя куда-то поверх ее головы, отвечал: «Едва хватает, чтобы окупить все эти хлопоты». Они были женаты вот уже двадцать шесть лет, но Элси так и не знала, сколько же в год зарабатывает Уоррен наличными.)

Это означало, что Уоррена не бывало дома целыми днями, а когда он поздним вечером возвращался к ужину, ему было не до болтовни. Он мыл лицо и руки до локтей, доставал из холодильника бутылку пива и садился за стол. Ел, а потом, покончив с едой, отваливался от стола, и уже через несколько минут из спальни доносился его храп. Он валился на кровать в одежде и, едва успев снять ботинки, засыпал мертвым сном. Если она, Элси, будет держаться от него на почтительном расстоянии, пусть даже с поджатыми губами и исполненная негодования, он того не заметит.

Завтра у них была большая стирка, и Элси даже позволила Норме Джин пропустить утренние занятия в школе, чтобы та помогла ей с подтекающей стиральной машиной марки «Кельвинатор», и отжималкой, в которой вечно что-то заедало, и корзинами с выстиранной одеждой, которые надо было выносить на задний двор, чтобы развесить белье на веревках (вообще-то, это было против правил округа – не пускать ребенка в школу по столь неуважительной причине, но Элси знала: Норма Джин никогда не проболтается, в отличие от пары других неблагодарных негодяек, которые в прошлом не раз закладывали ее властям).

Пожалуй, сейчас было не самое подходящее время заводить столь серьезный разговор, пока Норма Джин, веселая, вспотевшая, безропотно делала всю эту нелегкую работу. Она даже напевала себе под нос приятным хрипловатым голосом популярные песенки из еженедельной передачи «Ваш хит-парад». Норма Джин поднимала влажные простыни тонкими, но на удивление сильными руками и закрепляла их прищепками на веревке, а Элси – в соломенной шляпе, чтобы защитить глаза от солнца, с сигаретой «Кэмел» во рту – пыхтела, как старая кляча. Несколько раз Элси, оставив Норму Джин одну во дворе, заходила в дом – то в туалет, то выпить чашечку кофе, то позвонить по телефону. Стояла, прислонившись к кухонной столешнице, и видела в окне пятнадцатилетнюю девочку: та, стоя на цыпочках, как балерина, развешивала белье; видела ее симпатичную круглую попку и любовалась ею, хоть Элси и не была лизой.

Говорили, Марлен Дитрих была лизой. И Грета Гарбо. И, кажется, еще Мэй Уэст?

Она глаз не сводила с Нормы Джин, сражавшейся с бельем на заднем дворе. Пальмы как крысиные хвосты, под ногами хрустит высохшая крошка листвы. Девочка аккуратно вешает спортивную рубашку Уоррена, и та парусит на ветру. И огромные шорты Уоррена, которые от порывов ветра заворачиваются вокруг ее головы. Будь он трижды проклят, этот Уоррен Пириг! Что у него с Нормой Джин? Или все это лишь в голове Уоррена, в том его тупом тоскливом взгляде, какого Элси не видела в его глазах – да и в глазах других мужчин – вот уже лет двадцать? Чистой воды физиология, мужчина в таких случаях за себя не отвечает, и винить его никак нельзя, верно? И себя винить нельзя.

Но она, его жена, должна себя защитить. Женщина должна защищать себя от таких девушек, как Норма Джин. Она уже видела, как сзади к девушке подбирается Уоррен, причем с грацией, которую не ожидаешь от мужчины такого телосложения. Ну, разве что вспомнишь, что он был боксером, а боксеры, как известно, двигаются быстро и ловко. Вот Уоррен хватает девушку за задницу, сжимает в ладонях обе ягодицы-дыньки. Норма Джин резко оборачивается, она удивлена, она такого не ожидала. А он тычется лицом ей в шею, и ее длинные каштановые кудри закрывают его лицо, словно штора.

Элси почувствовала, как в животе у нее что-то сжалось.

– Как можно ее отослать? – произнесла она вслух. – Ведь у нас больше никогда такой не будет.

Когда к половине одиннадцатого утра все белье висело на веревках, Элси отправила Норму Джин в ван-найсскую школу с объяснительной запиской для директора:

Прошу простить мою дочь Норму Джин за опоздание. Мне, ее матери, потребовалось съездить к врачу, я плохо себя чувствовала и не рискнула ехать одна в оба конца.

То была новая отмазка, раньше Элси такой не пользовалась. Ей не хотелось слишком часто прикрываться здоровьем Нормы Джин. Ведь рано или поздно в школе могут полюбопытствовать, почему девочка слишком часто пропускает занятия по причине, как писала Элси в записках, мигрени или сильных спазмов.

Головная боль и спазмы по большей части были правдой. Бедняжка Норма Джин действительно мучилась ими во время месячных, в ее возрасте Элси не испытывала ничего подобного – да не только в этом возрасте, вообще никогда. Наверное, девочку следовало показать врачу. Если она согласится, конечно. Норма Джин лежала или наверху, на кровати, или внизу, на плетеной кушетке, чтобы быть поближе к Элси, вздыхала, постанывала, а иногда даже тихонько плакала, бедняжка. Лежала с грелкой на животе, что вроде бы дозволялось Христианской наукой; Элси подсыпала мелко размолотый аспирин ей в апельсиновый сок, немного, чтобы было незаметно. Бедная дурочка, ее убедили, что лекарства «противоестественны», она считала, что излечить может лишь Иисус, если твоя вера в Него достаточно крепка. Ну конечно, можно подумать, только Иисус способен вылечить тебя от рака, или прирастить новую ногу взамен оторванной, или восстановить зрение в глазу с поврежденной сетчаткой, как у Уоррена! Только Иисус способен вылечить искалеченных детей, жертв гитлеровского люфтваффе, чьи снимки напечатаны в журнале «Лайф»!

Итак, пока белье сушилось на веревках, Норма Джин отправилась в школу. Ветра почти не было, солнце жарило вовсю. Элси не переставала дивиться одному факту: всякий раз, как только Норма Джин заканчивала работу по дому, к обочине у ворот тут же подкатывал какой-нибудь ее дружок, нетерпеливо гудел в клаксон, и навстречу ему, вся в улыбках и кудряшках, выбегала Норма Джин. Как вообще этот парень в драндулете (кстати, он выглядит старше школьного возраста, размышляла Элси, подглядывая в щелку между планками жалюзи) мог знать, что Норма Джин не была сегодня утром в школе? Может, она посылала ему какие-то телепатические сигналы? Может, причиной тому некий сексуальный радар? Или же (но Элси не хотелось даже думать об этом!) девочка источает какой-то специфический запах, как собака, течная сука, и к ней сбегаются все окрестные кобели?

Так же и мужчины теряют голову. Нельзя их винить, верно?

Иногда приезжал не один парень, а сразу несколько. Хихикая, словно маленькая девочка, Норма Джин подбрасывала монетку. Решала, чью машину выбрать, с каким парнем ехать в школу.

Все же странно, что в дневнике Нормы Джин нет ни одного мужского имени. Да и вообще почти никаких имен, кроме ее, Элси, и Уоррена. Что бы это значило?

Стихи, молитвы, какая-то бессмыслица. Разве это нормально для пятнадцатилетней девчонки?

Им надо поговорить. Разговора не избежать.

Элси Пириг навсегда запомнит этот разговор. Черт побери, как же она обиделась тогда на Уоррена! Но что тут поделаешь – этот мир принадлежит мужчинам, и женщине-реалистке ни черта с этим не поделать.

Норма Джин говорила тихо и застенчиво, так что Элси поняла: девочка думала о ее словах с самого утра.

– Вы, наверное, пошутили, тетя Элси. Ну, насчет того, что мне пора замуж. Пошутили, правда?

Элси, сняв с кончика языка табачную крошку, ответила:

– Я на такие темы не шучу.

Тогда Норма Джин взволнованно сказала:

– Я боюсь выходить замуж, тетя Элси. Для этого надо действительно очень любить парня.

Элси пренебрежительно заметила:

– Ну, должен же быть среди них хотя бы один, кого ты сможешь полюбить, так ведь? Про тебя ходят разные слухи, милая.

Норма Джин быстро спросила:

– Вы, наверное, имеете в виду мистера Хэринга? – А когда Элси воззрилась на нее с недоумением, Норма Джин поправилась: – Или, может, мистера Уиддоса? – Но Элси продолжала непонимающе смотреть на нее, и тогда Норма Джин залилась краской и добавила: – Но я больше с ними не встречаюсь! Я же не знала, что оба они женаты! Нет, тетя Элси, клянусь, не знала!

Элси курила свою сигарету и улыбалась этому откровению. Если она и дальше будет хранить молчание, Норма Джин наверняка посвятит ее во все подробности. А та смотрела на нее по-детски наивным взглядом, смотрела своими темно-синими глазищами, в которых стояли слезы, и голос у нее дрожал, как бывало, когда она старалась не заикаться.

– Тетя Элси… – В устах Нормы Джин эти слова звучали особенно мило.

Элси просила всех приемных детей называть ее тетей Элси, почти все так и делали, но Норме Джин, чтобы привыкнуть, понадобился, наверное, целый год, она постоянно запиналась на слове «тетя». Неудивительно, что ее не взяли в школьный драмкружок, думала Элси. Она сама искренность – ну какая из нее актриса! Но после Рождества, на которое Элси подарила ей несколько симпатичных подарков, в том числе и пластмассовое ручное зеркальце с женским профилем на оборотной стороне, Норма Джин начала называть ее тетей Элси. Как будто они стали родные.

Отчего ей было еще больнее.

Отчего она еще сильнее разозлилась на Уоррена.

Элси, тщательно подбирая слова, сказала:

– Рано или поздно это все равно случится, Норма Джин. Лучше уж рано. Ведь началась ужасная война, и молодые парни уходят на фронт и вернутся калеками, и не мешало бы подцепить мужа, пока еще есть выбор.

И Норма Джин возразила ей:

– Вы что, серьезно, тетя Элси? Это не шутка?

И Элси раздраженно ответила:

– Разве похоже, что я шучу, мисс? А Гитлер что, шутит? А Тодзё?

И Норма Джин замотала головой, словно старалась привести в порядок мысли, а потом сказала:

– И все же я не понимаю, зачем мне выходить замуж, тетя Элси. Ведь мне всего пятнадцать. Мне еще два года учиться. Я хочу стать…

Тут Элси гневно перебила ее:

– Подумаешь, важность какая – учиться! Да я сама вышла замуж после восьмого класса, а мать моя даже восьми классов не окончила! Чтоб выйти замуж, дипломы не нужны!

И тогда Норма Джин взмолилась:

– Но я еще совсем м-молодая, тетя Элси!

На что Элси ответила:

– Вот именно, что молодая. В том-то и проблема. Совсем девчонка, а у тебя уже полно парней и взрослых мужчин, и это дело плохо кончится, и сам Уоррен говорил мне буквально вчера утром, что семья Пириг имеет в Ван-Найсе хорошую репутацию и должна ей соответствовать. Мы берем в дом приемных детей вот уже двадцать лет, и иногда под нашей крышей жили девочки, попадавшие в неприятные истории. Причем это не обязательно были плохие девочки, встречались среди них и очень хорошие и тоже бегали с парнями, и это всегда неприятно на нас отражалось. Уоррен как раз и спросил, слышала ли я, что наша Норма Джин шляется с женатыми мужчинами, на что я ответила, что впервые о таком слышу. А тогда он и говорит: «Знаешь, Элси, нам надо предпринять самые срочные меры».

Тут Норма Джин спросила неуверенно:

– Мистер П-Пириг сказал это? Обо мне? О, а я-то всегда думала, что нравлюсь ему.

На что Элси ответила:

– Тут дело вовсе не в том, кто кому нравится или не нравится. Дело в том, какие именно срочные меры следует предпринять по окружным законам.

И Норма Джин спросила:

– Какие еще меры? Что за срочность? Ничего страшного со мной не произошло. Честное слово, тетя Элси, я…

И тут Элси снова перебила ее, желая поскорее покончить с этим, словно хотела выплюнуть какую-то гадость изо рта:

– Дело в том, что тебе пятнадцать, а выглядишь ты на все восемнадцать, в глазах мужчин, я имею в виду. И пока тебе действительно не исполнится восемнадцать, ты находишься под опекой округа. И если только не выйдешь замуж, согласно закону штата тебя вполне могут вернуть в приют. В любой момент.

Она выпалила эти слова на одном дыхании. Норма Джин оцепенела, точно у нее вдруг стало плохо со слухом. Элси и самой было плохо, ее даже затошнило, и закружилась голова – отвратительное ощущение, казалось, дурнота поднимается от самых подошв, под которыми вдруг задрожала земля. Это надо сделать! Господи, помоги!

Норма Джин испуганно спросила:

– Но з-зачем мне возвращаться в приют? То есть кому надо отсылать меня обратно? Ведь меня прислали сюда.

Элси, избегая смотреть ей в глаза, ответила:

– Ну, это было полтора года назад, с тех пор многое изменилось. Ты сама знаешь, что изменилось. Ты была ребенком, когда приехала сюда, а теперь ты… э-э-э… девушка. А иногда ведешь себя как взрослая женщина. И такое поведение всегда приводит к неприятным последствиям, с мужчинами, я имею в виду.

– Но я не сделала ничего плохого! – воскликнула Норма Джин, и голос ее зазвенел от отчаяния. – Честное слово, тетя Элси! Ничего такого! Нет, они очень хорошо ко мне относятся, тетя Элси, почти все, правда! Говорят, что им нравится быть со мной, катать меня на машине… вот и все! Правда. Но теперь я буду им отказывать. Скажу, что вы и мистер Пириг больше меня не отпускаете. Честное слово, так и скажу!

Такого Элси не ожидала и сказала нерешительно:

– Ну, нам нужна та комната. На чердаке. Из Сакраменто приезжает моя сестра с ребятишками, будут жить у нас…

Норма Джин тут же ответила:

– Я могу обойтись и без комнаты, тетя Элси. Могу спать на диване в гостиной. Или рядом со стиральной машиной, или… ну где угодно! Могу спать даже в одной из машин мистера Пирига, которые он выставил на продажу. Некоторые из них очень даже ничего, с подушками на задних сиденьях, и все такое…

Элси лишь мрачно покачала головой:

– Власти округа такого не допустят, Норма Джин. Сама знаешь, они проводят инспекции.

Норма Джин коснулась ее руки:

– Вы же не собираетесь отправлять меня обратно в приют, правда, тетя Элси?.. Я думала, я вам нравлюсь! Я думала, что мы одна семья! О, пожалуйста, прошу вас, тетя Элси, мне так у вас нравится! И я вас всех так люблю! – Она умолкла, перевела дыхание. Испуганное лицо ее было залито слезами, в расширенных зрачках светился животный страх. – Не отсылайте меня, пожалуйста! Обещаю, я буду хорошо себя вести! Буду работать еще больше! Не буду ходить на свидания! Брошу школу, буду все время дома, буду вам помогать. Я и мистеру Пиригу могу помогать с его работой! Тетя Элси, если отправите меня обратно в приют, я этого не переживу. Мне никак нельзя в приют. Лучше я наложу на себя руки, чем вернусь в этот приют. Прошу вас, тетя Элси, пожалуйста!

К этому моменту Норма Джин уже сжимала Элси в объятиях, задыхалась, всхлипывала и была такая теплая. Элси крепко прижала ее к себе, чувствуя, как вздрагивают ее лопатки, как напряжена ее спина. Норма Джин была выше Элси примерно на дюйм и сутулилась, чтобы казаться меньше ростом. Элси вдруг подумала, что никогда в жизни еще не чувствовала себя так скверно. Черт, до чего же ей было хреново! Если б она могла, то вышибла бы этого Уоррена из дома, под зад коленом, и оставила бы Норму Джин. Но это, разумеется, было невозможно. Этот мир принадлежит мужчинам, и женщине, чтобы выжить, приходится предавать своих сестер.

Элси держала рыдающую девочку в объятиях, крепко закусив губу, чтобы не разрыдаться самой.

– Норма Джин, хватит. Слезами горю не поможешь. В ином случае нам жилось бы куда лучше.

2

Я не хочу замуж, я еще слишком молода!

Я хочу стать медсестрой женской вспомогательной службы. Хочу уехать за океан.

Я хочу помогать страдающим людям.

Эти английские ребятишки, израненные, искалеченные. Некоторые были погребены под развалинами. И родители у них погибли. И никто их теперь не любит.

Я хочу быть сосудом Божественной Любви. Хочу, чтобы через меня воссиял Господь. Хочу лечить раненых, хочу направлять их на путь веры истинной.

Я могу и убежать. Могу убежать в Лос-Анджелес и там записаться в армию. Бог услышит мои молитвы.

Ее парализовало от ужаса. Рот открыт, челюсть отвисла, дыхание частое, как у собаки, в висках стучит кровь, в ушах ужасный шум. Она разглядывала фотографии в «Лайфе», кто-то оставил журнал на кухонном столе. Ребенок с опухшими веками и без руки; младенец с головы до пят в окровавленных бинтах, видны лишь рот и часть носа; маленькая девочка, лет двух наверное, с синяками под глазами и измученным, истощенным лицом. А что это она сжимает в руках, куклу? Окровавленную куклу?

Вошел Уоррен Пириг и забрал у нее журнал. Вырвал из онемевших пальцев. Голос у него был низкий, сердитый и в то же время снисходительный. Он всегда говорил так, когда они оставались наедине.

– Нечего тебе на это смотреть, – сказал он. – Сама не понимаешь, на что смотришь.

Он никогда не называл ее по имени, Нормой Джин.

3

Их звали Хокай, Кэдуоллер, Дуэйн, Райан, Джейк, Фиск, О’Хара, Скоки, Кларенс, Саймон, Лайл, Роб, Дейл, Джимми, Карлос, Эзра, Фулмер, Марвин, Грюнер, Прайс, Сальваторе, Сантос, Портер, Хэринг, Уиддос. Среди них были солдаты, моряк, морпех, фермер, маляр, поручитель залоговой конторы, водитель-дальнобойщик, сын владельца парка развлечений в Редондо-Бич, сын банкира из Ван-Найса, рабочий авиационного завода, ван-найсские спортсмены из старших классов, учитель из библейского колледжа в Бербанке, сотрудник окружного Департамента исправительных учреждений, мотомеханик, пилот «кукурузника», помощник мясника, почтовый служащий, сын и верный помощник букмекера из Ван-Найса, учитель средней школы из того же Ван-Найса, детектив из Департамента полиции Калвер-Сити. Они возили ее на пляжи: Топанга-Бич, Уилл-Роджерс-Бич, Лас-Тунас, Санта-Моника и Венис-Бич. Они водили ее в кино. Водили ее на танцы. (Норма Джин стеснялась танцевать «в обнимку», но потрясающе отплясывала джиттербаг[22] – словно под гипнозом, крепко зажмурив глаза, и кожа ее блестела, будто камень-самоцвет. А ху́лу[23] исполняла так, словно родилась на Гавайях!) Ее возили в церковь и на скачки в Каса-Гранде. Водили кататься на роликовых коньках. Катали на лодках и байдарках и удивлялись, когда она, девушка, настаивала на том, чтобы ей дали весло, и ловко с ним управлялась. Ее водили в боулинг, бинго и бильярдные. Возили на бейсбольные матчи. Выезжали с ней на воскресные прогулки в горы Сан-Гейбриел. А также на прогулки по прибрежному шоссе – к северу, до самой Санта-Барбары, и к югу, до самого Оушенсайда. На романтические прогулки под луной, когда по одну сторону дороги слабо светится Тихий океан, а по другую сплошной стеной темнеют лесистые холмы, и ветер треплет волосы, и искры от сигарет водителя улетают куда-то в ночь. Но позже ей будет казаться, что она путает эти прогулки со сценами из фильмов, которые видела или думала, что видела. Они не прикасались ко мне, если я не хотела, чтобы прикасались. Они не заставляли меня пить. Они относились ко мне с уважением. Каждую неделю я надевала свеженачищенные туфельки, и волосы мои пахли шампунем, а одежда – недавней глажкой. Если я и целовалась, то с накрепко закрытым ртом. Я знала, что нужно покрепче сжать губы. Всегда закрывала глаза, когда меня целовали. Почти совершенно не двигалась. Дыхание учащалось, но лишь слегка. Руки я держала на коленях, хотя иногда приходилось поднять их, чтобы мягко оттолкнуть парня. Самому молодому было шестнадцать. Он играл в футбол в ван-найсской школьной команде. Самому старшему – тридцать четыре, то был детектив из Калвер-Сити, и он, как с запозданием выяснилось, был женат.

Детектив Фрэнк Уиддос! Коп из Калвер-Сити, расследовавший убийство в Ван-Найсе в конце лета 1941-го. На окраине Ван-Найса, в безлюдном месте у железной дороги, нашли мужской труп, изрешеченный пулями. Мужчину опознали, это оказался свидетель, проходивший по делу об убийстве в Калвер-Сити. И вот Уиддос приехал побеседовать с местными, и, когда осматривал место преступления, на тропинке появилась девочка на велосипеде. Девочка с каштановыми волосами, она медленно и задумчиво крутила педали и, похоже, вовсе не замечала, что на нее уставился детектив в штатском. Сперва Уиддосу показалось, что ей лет двенадцать, не больше. Но при ближайшем рассмотрении он понял, что она старше, что ей, возможно, лет семнадцать, что грудь у нее, как у взрослой женщины. Обтягивал эту грудь свитерок из тонкой шерсти горчично-желтого цвета, и еще на девочке были короткие белые шорты из плотной ткани, облегавшие ее попку в форме сердца, прямо как на пинап-фотографии[24] с Бетти Грейбл в купальном костюме.

Он остановил ее и спросил, не видела ли она здесь кого-то или чего-то «подозрительного», и заметил, какие чудесные у нее синие глаза. Изумительно красивые, влажные и мечтательные, глаза, смотревшие не на него, а ему в душу, точно он знал эту девушку уже давным-давно. И она, хотя не была с ним знакома, тут же поняла, что он-то ее знает и имеет полное право ее допросить, задержать ее, усадить в машину без полицейской маркировки и держать ее там сколько захочет, сколько того требуют интересы «следствия». И еще у нее было незабываемое личико, тоже в форме сердца, с вдовьим мысом и длинноватым носом. Зубы у нее были слегка неровные, что, как ему показалось, только добавляло ей очарования, придавало ей безмятежный простецкий вид.

Потому что она была еще ребенком и уже женщиной. Ребенком, словно примерившим на себя женское тело, как примеряет маленькая девочка мамины платья. Она прекрасно об этом знала и упивалась этим (плотно облегающий свитер, и поза точно с пинап-открытки, глубокое дыхание, от которого расширялась грудная клетка и вздымалась округлая грудь. И дочерна загорелые ножки – само совершенство, и шорты такие короткие, их считай что и нет вовсе) и в то же время как будто не знала. Если бы он приказал ей раздеться, она разделась бы покорно и с улыбкой, стараясь угодить, и вместе с тем сохраняла бы совершенно невинный вид, отчего казалась бы еще прекраснее и соблазнительнее. Если бы он только приказал ей – чего он, разумеется, не стал бы делать, – но если б приказал, зная, что в наказание за это обратится в камень или его растерзают волки, это все равно того бы стоило.

Он встречался с этой девушкой несколько раз. Приезжал в Ван-Найс и поджидал ее у школы. Он до нее ни разу не дотронулся! Ну, сами понимаете, в каком смысле. Вообще почти не прикасался. Знал, что это подсудное дело, знал, как это может сказаться на карьере, уж не говоря о новых проблемах с женой. Дело в том, что он уже изменял жене и его «застукали». Точнее говоря, он сам в порыве гнева признался во всем жене, вот и получилось, что его «застукали». И он съехал от жены и жил сейчас один, и ему это нравилось.

Еще он выяснил, что эта девушка, Норма Джин, находится на социальном обеспечении округа Лос-Анджелес, живет в приемной семье в Ван-Найсе, на улице Резеды, застроенной одноэтажными развалюхами, где на задних дворах не росла трава; приемному отцу этой девушки принадлежали пол-акра земли, где он держал старые автомобили, грузовики, мотоциклы и прочий хлам на продажу, где в воздухе постоянно витал запах паленой резины и над всей округой висела голубоватая дымка; и Уиддос мог, конечно, представить, что за обстановка в этом доме, но проверять не решился. Уж лучше нет, не надо, это может выйти ему боком.

Да и чем он мог помочь? Удочерить ее, что ли? У него были собственные дети, и они обходились ему недешево. Он жалел ее, то и дело совал ей деньги, то доллар, то пятерку, чтобы она купила себе «что-нибудь приятное». Нет, все и правда было невинно. Она была из тех девушек, кто подчиняется или хочет подчиняться, и если ты человек ответственный, следи за тем, что ей говоришь. А когда такие тебе верят, это еще хуже, еще большее искушение, уж лучше бы не верили. И потом, возраст… И ее тело. Дело тут было не только в жетоне (кстати, ей страшно нравился его жетон, она просто «обожала» этот жетон и всегда просила показать его, его и револьвер. Спрашивала, можно ли потрогать револьвер, и Уиддос смеялся и говорил; конечно, почему нет, валяй, трогай, пока он в кобуре и стоит на предохранителе). Дело было в его властной манере держаться, прослужи копом одиннадцать лет, и вид у тебя станет властный, потому что ты допрашиваешь людей, командуешь людьми и внушаешь им, что если будут сопротивляться, то сильно об этом пожалеют. И люди подсознательно это чувствуют, как мы всегда чувствуем превосходство и силу и знаем, что нельзя переступать границы, что, если их переступить, можно и поплатиться. Нет, все и правда было невинно. Ведь на самом деле все иначе, чем выглядит со стороны. Уж это детектив Уиддос точно знал.

Норма Джин была всего на три года старше его дочери. И эти три года были, что называется, решающими. Она была гораздо умнее, чем казалось на первый взгляд. И несколько раз сильно его удивила. Эти глазки и детский голосок вводили людей в заблуждение. Девушка всерьез рассуждала о таких вещах, как война, «смысл жизни», и делала это ничуть не хуже любого из взрослых приятелей Уиддоса. И еще у нее было чувство юмора. Она умела посмеяться над собой. Говорила, что «хочет петь с Томми Дорси»[25]. Хотела стать медсестрой женской вспомогательной службы. Хотела поступить в женскую службу пилотов ВВС – о ней она вычитала в газетах – и выучиться на летчицу. Хотела стать врачом. Говорила, что является «единственной ныне живущей внучкой» женщины, которая основала церковь Христианской науки; что ее мать, погибшая в 1934-м в авиакатастрофе над Атлантикой, была голливудской актрисой, дублершей Джоан Кроуфорд и Глории Свенсон. А отцом ее, которого она не видела долгие годы, был знаменитый голливудский продюсер и что теперь он был адмиралом Тихоокеанского флота США. Этим заявлениям Уиддос, разумеется, не верил, однако слушал девушку с таким видом, точно верит или, по крайней мере, старается верить, за что она, похоже, была ему благодарна.

Она позволяла ему целовать себя – при условии, что он не будет пытаться раздвинуть ей губы языком, и он этого никогда не делал. Она позволяла целовать себя в губы, шею и плечи – но только если плечи были обнажены. Она начинала волноваться, стоило только ему задрать край одежды или расстегнуть какую-нибудь пуговку или молнию. Эта детская взыскательность казалась ему очень трогательной, такую же черту он замечал за своей дочерью. Что-то дозволяется, а что-то – нет. Однако Норма Джин все же разрешала ему гладить загорелые шелковистые руки и даже ноги до середины бедра. Позволяла гладить свои длинные кудрявые волосы и даже расчесывать их. (Норма Джин сама протягивала ему щетку для волос! И говорила при этом, что мама тоже расчесывала ей волосы, когда она была совсем маленькой, и что она страшно скучает по маме.)

В те несколько месяцев у Уиддоса было полно женщин, и он не воспринимал Норму Джин как женщину. Пожалуй, его тянуло к ней из-за ее сексуальности, но секса он от нее не получал – разве что в фантазиях, но ей об этом не было известно.

И как же все это закончилось? Неожиданно. Внезапно. Уиддосу вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал об этом происшествии, особенно его начальство из Департамента полиции Калвер-Сити, где в досье на Фрэнка Уиддоса и без того было несколько жалоб от граждан, обвиняющих его в «злоупотреблении силой» при арестах. Но тут ни о каком аресте и речи, конечно, не было.

Однажды вечером, в марте 1942-го, он заехал за Нормой Джин, должен был подобрать ее на углу улицы, в нескольких кварталах от улицы Резеды. Впервые за все время девушка оказалась не одна. С ней был парень; Уиддосу показалось, что они ссорятся. На вид парню было лет двадцать пять; здоровяк, он походил на автомеханика, одет был дешево и безвкусно. Норма Джин плакала, потому что этот «Кларенс» преследовал ее, не желал оставить в покое, хоть она его и просила. Даже умоляла. Уиддос заорал на парня, чтобы тот отваливал к такой-то матери, и Кларенс ответил что-то Уиддосу, сказал то, чего не следовало бы говорить, чего не сказал бы, будь он трезв и разгляди хорошенько, что за птица этот Уиддос. Тогда без долгих слов Уиддос выбрался из машины, и Норма Джин с ужасом смотрела, как он спокойно достает «смит-вессон» из кобуры, а потом бьет этого хмыря пистолетом по роже и ломает ему нос с первого же удара и как хлещет кровь. Кларенс осел на тротуар, а Уиддос добавил ему по шее ребром ладони. Хмырь, как подрубленный, завалился на асфальт, мелко засучил ногами и отключился. Уиддос затолкнул девушку в машину и уехал, но она была до смерти напугана, просто окаменела от ужаса, так напугана, что даже говорить была не в силах. И похоже, совершенно не понимала того, что говорил ей Уиддос, что он просто хотел ее утешить, но голос у него все еще был раздраженный, расстроенный. А позже она не разрешила ему себя трогать, даже за руку взять не разрешила. И Уиддос вынужден был признать, что тоже напуган, – теперь, когда обдумал, что случилось. Есть вещи дозволенные и недозволенные, и он зашел слишком далеко, да еще на улице, в общественном месте, а что, если там были свидетели? Что, если он убил того паренька?.. Он, черт возьми, не хотел, чтобы такое повторилось. Потому и перестал встречаться с малюткой Нормой Джин.

Они даже не попрощались.

4

Она уже начала все забывать.

Просто удивительно, как она связала слово «забывать» с месячными, для нее они были не кровотечением, а очисткой от яда. Раз в несколько недель бывало это неизбежное, необходимое, полезное событие. Головная боль, озноб, тошнота и спазмы были признаками ее слабости, на самом деле их не было. Тетя Элси объяснила ей, что это естественно, что всем девушкам и женщинам приходится терпеть. Это называлось «проклятием», хотя сама Норма Джин никогда не пользовалась этим словом. Ибо месячные были от Бога, а значит, это не проклятие, а благословение.

И даже имя «Глэдис» она больше не произносила ни вслух, ни даже про себя. Говоря о матери здесь, в новом доме (что, впрочем, делала она редко и только в беседе с тетей Элси), Норма Джин называла ее «моя мать», спокойно и нейтрально, как говорят «моя учительница английского», или «мой новый свитер», или «моя лодыжка». И не более того.

Вскоре, однажды утром, она проснется и обнаружит, что все воспоминания о «моей матери» исчезли, как через три-четыре дня прекращается менструация, так же загадочно и непостижимо, как началась.

Яд вышел. И я снова счастлива. Так счастлива!

5

Норма Джин действительно была счастливой улыбчивой девушкой.

Но смех у нее был какой-то странный, немузыкальный. Чересчур высокий, точно писк мышки (именно так, кстати, дразнили бедняжку Норму Джин в приюте), на которую наступили ботинком.

Впрочем, не важно. Она все равно смеялась часто, потому что была счастлива, потому что смеялись другие, а в их присутствии смеялась и она.

В ван-найсской школе она была посредственной ученицей.

Да и в целом она была заурядной девушкой, если не считать ее внешности. Лица, то возбужденного, то испуганного, то счастливого, то горящего, как костер.

Она пробовалась на чирлидершу[26]. Обычно в эту группу набирали самых хорошеньких и популярных в школе девушек со стройными фигурами и неплохими спортивными данными, а тут – вечно потная Норма Джин, которую тошнило на уроках физкультуры. Я даже не молилась, чтоб меня выбрали. Потому что знала: не следует донимать Бога, если перспективы безнадежны. Неделями она репетировала спортивные кричалки и знала каждую наизусть, знала все прыжки, наклоны, движения рук и ног. И видела, что получается у нее не хуже, чем у любой другой школьницы.

Но близился час испытания, и она все больше слабела, нервничала, и голос звучал как-то сдавленно, а потом вдруг она совсем не смогла говорить, и коленки обессилели настолько, что она чуть не упала на гимнастический мат. В спортзале в тот день собралось человек сорок девочек, и все они смущенно молчали, а капитан команды поддержки звонко сказала:

– Спасибо, Норма Джин. Кто следующий?

Она пробовалась в драмкружок. И выбрала для прослушивания отрывок из пьесы Торнтона Уайлдера «Наш городок». Почему? Наверное, из отчаяния. Ей хотелось быть нормальной, более чем нормальной, хотелось быть избранной. Пьеса эта казалась ей прекрасной, и Норма Джин чувствовала, что в одной из ролей этой пьесы найдет себе пристанище. Она превратится в «Эмили», и другие будут называть ее этим именем. Она читала и перечитывала пьесу, и ей казалось, что она понимает ее; какая-то часть души действительно ее понимала. Спустя годы она поймет: Я поставила себя в самый центр воображаемых обстоятельств, я существую в самом сердце воображаемой жизни, в мире воображаемых предметов, и в этом есть мое искупление.

Но, стоя на пустой освещенной сцене, моргая и щурясь, всматривалась она в первые ряды, где сидели ее судьи, и вдруг почувствовала, как ее охватила паника. Ведущий драмкружка выкрикнул:

– Следующий! Кто у нас следующий? Норма Джин? Начинайте!

Но она не могла начать. Держала текст в дрожащей руке, слова расплывались перед глазами, горло перехватило. Строки, еще вчера заученные наизусть, роились в голове, словно полоумные мухи. И вот наконец она начала читать, торопливо, сдавленным голосом. Казалось, язык распух и не помещается во рту. Она заикалась, запиналась и в конце концов окончательно сбилась.

– Благодарю, милочка, – сказал ведущий и жестом велел ее сойти со сцены.

Норма Джин подняла глаза от текста:

– П-пожалуйста!.. Можно начать сначала? – (Повисла неловкая пауза. В зале послышался шепот и сдавленные смешки.) – Мне кажется, я смогла бы сыграть Эмили. Я з-знаю, я – Эмили!

Если б я могла сбросить с себя одежду! Если б могла предстать перед ними обнаженной, какой меня создал Бог, тогда… тогда они бы меня заметили!

Но ведущий был непреклонен. И сказал ироническим тоном, чтобы другие, любимые его ученики оценили его остроумие и посмеялись над объектом шутки:

– Гм… Так, это у нас Норма Джин? Благодарю вас, Норма Джин. Но сомневаюсь, что такая трактовка устроила бы мистера Торнтона Уайлдера.

Она сошла со сцены. Лицо горело, но она намерена была сохранить достоинство. Как в фильме, где по ходу действия тебе полагается умереть. Пока на тебя смотрят, ты обязана сохранять достоинство.

Глядя ей вслед, кто-то восхищенно присвистнул.

Она пробовалась в хор девочек. Она знала, что может петь, знала! Она всегда пела дома, очень любила петь, и собственный голос казался ей мелодичным, и разве не обещала Джесс Флинн, что голос ей можно разработать? У нее сопрано, она была в том уверена. Лучше всего ей удавалась песенка «Все эти глупости». Но когда руководительница хора попросила ее спеть «Песню весны» Джозефа Рейслера, которую она прежде никогда не слышала, она уставилась на нотный лист, не в силах прочесть ноты. Тогда женщина уселась за рояль, наиграла мелодию и сказала, что будет аккомпанировать Норме Джин. И Норма Джин, растеряв всю уверенность, запела – тихим, дрожащим, скверным, совершенно не своим голосом!

И спросила, можно ли попробовать еще раз.

Во второй раз голос ее окреп и звучал лучше. Но ненамного.

Руководительница хора отказала ей, хоть и вежливо:

– Может быть, на следующий год, Норма Джин.

Для преподавателя английского языка и литературы мистера Хэринга она писала сочинения о Мэри Бейкер Эдди, основательнице Христианской науки, об Аврааме Линкольне – «величайшем президенте Америки», о Христофоре Колумбе – «человеке, который не боялся отправиться в неведомые края». Она показывала мистеру Хэрингу некоторые из своих стихов, аккуратно выведенных синими чернилами на листках нелинованной бумаги.

В неба я гляжу синеву —

Знаю, никогда не умру!

Знаю, ни за что не умру,

Если я тебя полюблю.

Если б люди на земле разом все,

Если б каждый на земле человек.

Вдруг сказали разом все:

«Я люблю!»

Пусть так будет навсегда и вовек!

Бог говорит: «Люблю тебя, тебя, тебя, и всех!»

И это правда, это так!

И Нелюбовь есть Грех!

Мистер Хэринг неуверенно улыбался и говорил ей, что стихи «очень хорошие, а рифма так и вовсе идеальная», и Норма Джин заливалась краской от удовольствия. Ей понадобилось несколько недель, чтобы наконец решиться и показать учителю стихи, – и вот, такая награда! У нее еще столько стихов, в дневник не помещаются! А еще есть стихи, которые давным-давно, молоденькой девушкой, написала ее мать. Еще до замужества, когда жила в Северной Калифорнии.

Рассвет в тумане красный,

День в полдень голубой.

И вечер – в желтых красках.

А после – ничего.

Но мили искр звездных

Зажгли над головой

Пространства Серебряны,

Страны неведомой[27].

Это стихотворение мистер Хэринг читал, перечитывал и недовольно хмурился. Нет, она точно зря его показала! Сердце ее стучало, словно у испуганного кролика. Мистер Хэринг был очень строг с учениками, и это несмотря на свою относительную молодость. Было ему двадцать девять. Худой, жилистый мужчина с рыжеватыми, уже начавшими редеть волосами. Ходил он, немного прихрамывая, – результат детской травмы. Он был женат, и учительской зарплаты едва хватало, чтобы прокормить семью. Он напоминал Генри Фонду в фильме «Гроздья гнева» – с той только разницей, что не был таким крепким и обаятельным. В классе он не всегда пребывал в добром расположении духа и был подвержен приступам сарказма. Нельзя было предсказать, как мистер Хэринг отреагирует на твои поступки и что скажет (а иной раз он говорил довольно странные вещи). Одна надежда – вызвать у него хотя бы улыбку.

Обычно мистер Хэринг улыбался Норме Джин, девочке тихой, застенчивой, чрезвычайно хорошенькой, с соблазнительной не по годам фигуркой. Она носила свитеры на пару размеров теснее, чем нужно. В каждом ее движении и взгляде так и сквозило неосознанное кокетство. По крайней мере мистеру Хэрингу казалось, что неосознанное. Пятнадцатилетняя секс-бомба, и, похоже, вовсе этого не осознает. А уж глаза, глаза!

Безымянное стихотворение матери Нормы Джин показалось мистеру Хэрингу «незаконченным». Стоя у доски с мелом (было это после уроков; Норма Джин пришла к нему на внеклассное занятие), он показывал ей недостатки «авторской рифмы». «Красный» и «красках» можно считать рифмой, хотя и не слишком удачной – однокоренные слова. А вот «голубой» и «ничего» – это вообще никакая не рифма. Ну, Норма Джин и сама это понимает. Во второй строфе с рифмами дела обстоят еще хуже: первая и третья строчки не срифмованы вовсе, а вот «головой» и «неведомой»… Да, это может показаться рифмой, окончания одинаковы, но нарушен размер. Стихи должны звучать музыкально, – в конце концов, ты их слушаешь, а не смотришь на них. И что за «Серебряна»? Он никогда не слышал о такой стране и сомневался, что она существует. «Туманный смысл и недомолвки» – вот типичные недостатки так называемой женской поэзии. А для крепкой поэзии нужна крепкая рифма, и потом, смысл стихотворения обязательно должен быть ясен.

– Иначе читатель просто пожмет плечами и скажет: «Э-э-э, да я сам могу написать куда лучше!»

Норма Джин засмеялась – только потому, что засмеялся мистер Хэринг. Ее глубоко смутили недостатки в материнском стихотворении (хотя она упрямо считала его красивым, странным и загадочным), но она вынуждена была признать, что и сама не знает, что это за страна такая – «Серебряна». И виновато добавила, что мать ее не училась в колледже.

– Мама вышла замуж, когда ей было всего девятнадцать. Хотела стать настоящей поэтессой. Хотела быть учительницей. Как вы, мистер Хэринг.

Это заявление растрогало Хэринга. Какая же славная девочка! Но он по-прежнему держал учительскую дистанцию.

Голос Нормы Джин как-то странно дрожал, и Хэринг мягко спросил:

– А где сейчас твоя мама, Норма Джин? Ты с ней не живешь?

Норма Джин молча помотала головой. На глаза ей навернулись слезы, а юное лицо застыло, словно в ожидании страшного потрясения.

Только тут Хэринг вспомнил, как слышал, что она сирота, находится на попечении округа и живет в семье Пиригов. Ох уж эти Пириги! В прошлом у него учились и другие приемные дети из этой семейки. Просто удивительно, что эта девочка такая ухоженная, здоровенькая и смышленая. Пепельные волосы чисто вымыты, одета опрятно, хоть и слегка вызывающе. Дешевый красный свитерок соблазнительно обтягивает красивую маленькую грудь, а юбочка из серой саржи едва прикрывает ягодицы. Уж лучше не смотреть.

Он и не смотрел, и не собирался. Он жил с изнуренной молодой женой, четырехлетней дочерью и восьмимесячным сыном, и это видение, безжалостное, как палящее солнце пустыни, вечно стояло перед его покрасневшими от усталости глазами.

Но все же он выпалил:

– Знаешь, Норма Джин, приноси другие стихи, и твои, и твоей мамы. Всегда, в любое время. С удовольствием их почитаю. Это же моя работа.

И так вышло, что зимой 1941 года Сидни Хэринг (он был любимым учителем Нормы Джин во всей ван-найсской школе) стал встречаться с ней после занятий, то раз, то два раза в неделю. Они без устали говорили – о чем же они говорили? – в основном о романах и стихах, которые Хэринг давал Норме Джин на прочтение. Она читала «Грозовой перевал» Эмилии Бронте, «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Землю» Перл Бак, тоненькие сборники стихов Элизабет Баррет Браунинг, Сары Тисдейл, Эдны Сент-Винсент Миллей и, наконец, любимого поэта Хэринга, Роберта Браунинга. Он продолжал «разбирать» ее девичьи стишки (она никогда больше не показывала ему стихов матери, и правильно делала). Однажды они засиделись допоздна, и Норма Джин вдруг спохватилась, что ее давным-давно дожидается миссис Пириг, которой она обещала помочь по дому. И тогда Хэринг предложил ее подвезти.

С тех пор он частенько подвозил ее к дому, стоявшему примерно в полутора милях от школы, чтобы у них было больше времени на разговоры.

Мистер Хэринг готов был поклясться, что это общение носит невинный характер. Совершенно невинный. Девочка была его ученицей, он был ее учителем. Он и пальцем до нее не дотронулся, ни разу. Разве что, распахивая перед ней дверцу машины, слегка касался ее руки – чисто случайно, разумеется, ну и длинных волос тоже. Сам того не желая, вдыхал ее аромат. И возможно, смотрел на нее слишком уж жадным взглядом, а иногда, во время оживленного разговора, вдруг сбивался с мысли, начинал запинаться и повторяться. И сам не желал признаться себе в том, что, когда после этих свиданий возвращался к замученной семье, перед глазами все время маячило прелестное детское личико Нормы Джин, ее улыбка, ее обольстительная фигурка, взгляд ее влажно-синих глаз, всегда чуть-чуть расфокусированный, словно говорящий «да».

Я живу в твоих мечтах, ведь правда? Приди, живи и ты в моих!

Однако на протяжении нескольких месяцев их «дружбы» девушка ни разу не флиртовала с ним, ни разу не намекала на секс. Похоже, она действительно хотела говорить лишь о книгах, что давал ей почитать мистер Хэринг, да о своих стихах, которые он совершенно искренне считал «многообещающими». Если в стихотворении говорилось о любви и адресовано оно было некоему загадочному «ты», Хэринг и предположить не мог, что этим «ты» был он сам, Сидни Хэринг. Лишь однажды Норма Джин удивила Хэринга, и случилось это, когда они затронули в разговоре совершенно новую тему. Хэринг заметил, что не доверяет Ф. Д. Р.[28], что в новостях с фронта бывают подтасовки, что он вообще не доверяет политикам – из принципиальных соображений. Норма Джин вдруг вспыхнула:

– Нет-нет, это совсем не так! Президент Рузвельт – совсем другое дело!

– Вот как? – с усмешкой заметил Хэринг. – А откуда ты знаешь, какой он? Ты что, знакома с ним лично?

– Конечно нет, но я ему верю. Я слышала его голос по радио!

После паузы Хэринг заметил:

– Я тоже слышал его голос по радио, и у меня создалось впечатление, что мною манипулируют. Все, что мы слышим по радио или видим в кино, создается по определенному сценарию и после репетиции играется на публику. Это не происходит спонтанно, ни в коем случае. Может показаться, что человек говорит от души, но на деле это не так. И не может быть иначе.

Норма Джин взволнованно сказала:

– Но президент Рузвельт – великий человек! Возможно даже, не менее великий, чем Авраам Линкольн!

– С чего ты взяла?

– Я в него в-верю.

Хэринг расхохотался:

– Знаешь, что в моем понимании вера, Норма Джин? Люди верят лишь в то, что сами считают неправдой.

Норма Джин нахмурилась:

– Это не так! Мы верим в то, что считаем правдой, пусть даже эту правду невозможно доказать!

– Но что, к примеру, ты можешь знать о том же Рузвельте? Только то, что о нем пишут в газетах и говорят по радио. Готов поспорить, ты даже не знаешь, что он калека!

– Ч-что?!

– Калека, инвалид. Говорят, он перенес полиомиелит. Ноги у него парализованы. Он передвигается на инвалидной коляске. Неужели не заметила, что на всех фотографиях он запечатлен лишь до пояса?

– О нет! Быть такого не может!

– Но я это точно знаю. Из надежного источника. От дяди, он работает в Вашингтоне, округ Колумбия. Вот так!

– Все равно не верю.

– Что ж… – Хэринг улыбнулся, этот разговор его забавлял. – Можешь, конечно, не верить. Рузвельту все равно, во что верит или отказывается верить Норма Джин в своем Ван-Найсе.

Они сидели в машине Хэринга, на немощеной улочке, на окраине городка. В пяти минутах езды от лачуги Пиригов на улице Резеды. Поблизости находилась железная дорога, а за ней в туманной дымке виднелись предгорья хребта Вердуго. Казалось, впервые за все то время, что они были знакомы, Норма Джин видела Хэринга по-настоящему. Разгорячившись из-за спора, она часто дышала, смотрела ему прямо в глаза, и он вдруг страстно захотел привлечь ее к себе, сжать в объятиях, и успокоить, и утешить. Широко раскрыв глаза, она вдруг прошептала:

– О! Я терпеть вас не могу, мистер Хэринг! Вы совсем мне не нравитесь!

Хэринг рассмеялся и повернул ключ в замке зажигания.

Высадив Норму Джин у дома Пиригов, он вдруг обнаружил, что весь вспотел, майка его промокла, от волос разве что не шел пар. А в брюках сердито пульсировал твердый, как кулак, пенис.

Но ведь я до нее и пальцем не дотронулся! Мог, но не стал!

Когда они встретились в следующий раз, этот взрыв эмоций уже забылся. Разумеется, о нем не упоминалось, речь шла лишь о книгах и поэзии. Девочка была его ученицей, а он – ее учителем. Они больше не будут говорить друг с другом в таком тоне, и это, черт возьми, к лучшему, думал Хэринг, он не был влюблен в эту пятнадцатилетнюю девчонку, но рисковать не стоило. Он может потерять работу, разрушить и без того шаткий брак. К тому же у него было чувство собственного достоинства.

А если бы я до нее дотронулся? Что тогда?

Ведь она писала эти стихи для него, верно? И обожаемый «ты» из ее стихов был Сидни Хэринг, разве нет?

И вдруг в конце мая, внезапно и по неведомой причине, Норма Джин перестала ходить в ван-найсскую школу, хотя до перехода в десятый класс ей оставалось доучиться три недели. Она не сказала любимому учителю ни слова. В один прекрасный день она просто не явилась на урок английского, а назавтра директор известил мистера Хэринга и остальных преподавателей, что девушка официально ушла из школы «по личным обстоятельствам». Хэринг был в смятении, но старался того не показывать. Что с ней случилось? Почему она бросила школу в столь неподходящий момент? Почему не сказала ему ни слова?

Несколько раз он снимал телефонную трубку, хотел позвонить Пиригам и поговорить с ней, но так и не решился.

Не связывайся. Держи дистанцию.

Если только не любишь ее. А что, любишь?

И вот однажды он, одержимый мыслями о девушке, столь внезапно ушедшей из школы и его жизни, приехал на улицу Резеды – в надежде хотя бы мельком, хотя бы издали увидеть Норму Джин. Вдыхая запах горелого мусора, смотрел на ветхое каркасное бунгало, на лужайку перед домом, где не росло ни травинки. Как им только позволяют брать к себе приемных детей? В ярком полуденном свете дом Пиригов выглядел совершенной развалиной, серая краска облезла со стен, крыша прохудилась, и Хэрингу казалось, что зрелище это наполнено смыслом, дом этот был символом низменного мира, в котором по прихоти судьбы обречена была прозябать невинная девочка, и спасти ее, храбро вызволить ее отсюда мог лишь человек вроде Хэринга. Норма Джин? Я приехал за тобой, приехал, чтобы тебя спасти.

Тут из пристроенного к дому гаража вышел Уоррен Пириг и направился к пикапу, стоявшему на подъездной дорожке.

Хэринг надавил на педаль газа и быстро уехал прочь.

6

Легче, чем разбить стекло ударом кулака.

Но сегодня она выпила уже две бутылки пива и допивала третью.

И говорила:

– Она должна уехать.

– Норма Джин? Это еще почему?

Элси ответила не сразу. Она курила. Вкус у дыма был горький и бодрящий.

Уоррен спросил:

– Мать, что ли, ее забирает? Да?

Они не смотрели друг другу в глаза. Они вообще не смотрели друг на друга. Уоррен повернулся так, что здорового его глаза Элси не видела, а больной глаз его затуманился. Элси сидела в кресле возле кухонного стола с сигаретой и бутылкой тепловатого пива – из всех марок она предпочитала «Твелв хорс». Уоррен, только что вошедший в дом, стоял, не успев снять рабочие ботинки. В такие моменты в нем была некая пугающая сила, как и во всех крупных мужчинах, вошедших с улицы в тесный душный дом, где пахнет женщиной.

Уоррен стащил с себя грязную рубашку и швырнул ее на стул. Остался в тонкой хлопчатобумажной майке. От него так и несло теплом разгоряченного тела, мощным запахом пота. Свинтус Пириг. Когда-то они были очень близки, шалили, словно дети. Свинтус Пириг, он так любил уткнуться в нее носом, елозить по ней, фыркать, сопеть и повизгивать. А жена обхватывала руками его заплывшие жиром мускулистые бока, похожие на оковалки сырого мяса. О-о-о! Уор-рен! Боже мой! Но было все это так давно, что уже и вспоминать неохота. За последующие годы муж еще больше раздался – в плечах, в груди. Живот огромный, руки толстые, морда здоровенная. И повсюду на теле жесткие пучки седеющих черных волос. Даже на спине, на шее, на боках, на тыльных сторонах огромных мозолистых ладоней.

Элси сделала вид, что вытирает нос, а заодно смахнула слезинку.

Уоррен заметил громко:

– Я думал, ее мамаша чокнутая. Так ей что, стало лучше? Когда это?

– Нет.

– Что «нет»?

– Дело тут не в матери Нормы Джин.

– А в чем тогда?

Элси задумалась, подбирая слова. Такого за ней не водилось, но эту фразу она отрепетировала заранее. Столько раз произносила ее про себя, что теперь она прозвучала плоско и фальшиво.

– Норма Джин должна уехать. Пока ничего не случилось.

– Что за чушь? Что должно с ней случиться?

Да, получалось хуже, чем она рассчитывала. Он был такой огромный, прямо нависал над ней. И без рубашки поросшее волосами тело, казалось, едва помещается в кухне. Элси потянулась за сигаретой. Вот скотина! Все из-за тебя. Днем она ходила в город, перед выходом нарумянила щеки, расчесала волосы гребешком, но увидела, взглянув в зеркало, лишь землистую кожу и усталое лицо. А тут еще Уоррен рассматривает ее в профиль. Господи, как же она не любит, когда ее рассматривают в профиль, ведь подбородок у нее совсем маленький, а нос похож на свиной пятачок.

Элси сказала:

– У нее полно приятелей. Парней и мужчин постарше. Их чересчур много.

– Постарше? Интересно, кто ж это?

Элси пожала плечами. Ей хотелось показать Уоррену, что она на его стороне.

– Имен я не спрашивала, родной. Эти парни в дом не заходят.

– Может, все же стоило спросить, – вызывающе сказал Уоррен. – Может, я лучше сам спрошу. Где она?

– Вышла.

– Куда вышла?

Элси боялась смотреть на мужа. Смотреть на свирепый, сверкающий, налившийся кровью глаз.

– Может, поехала прокатиться. Ума не приложу, откуда у этих парней бензин.

Уоррен присвистнул.

– Девчонке в ее возрасте, – заметил он медленно, словно человек, чья машина слетела с шоссе на обочину, – давно пора встречаться с парнями. Это вполне естественно.

– Да, но у Нормы Джин их слишком много. И она слишком доверчивая.

– Доверчивая? Это в каком же смысле?

– Ну, она… э-э-э… слишком уж милая, – прозрачно намекнула Элси.

Подразумевалось, что если муж и проделывал что-то, оставшись с Нормой Джин наедине, так только потому, что она была слишком милая, симпатичная, слишком послушная, покорная. И не могла отказать ему.

– Слушай, она не залетела?

– Пока нет. Насколько мне известно.

Впрочем, Элси прекрасно знала, что не далее как на прошлой неделе у Нормы Джин были месячные. Сильные спазмы, слабость, жуткая головная боль. Кровь из нее хлестала, как из заколотого поросенка. Она перепугалась до смерти, но отказывалась это признавать и все молилась Иисусу Христу Исцелителю.

– «Пока нет»? Что ты хочешь сказать?

– Знаешь, Уоррен, пора подумать о нашей репутации. О репутации Пиригов. – Точно была в том необходимость, напоминать мужу, какую он носит фамилию. – И рисковать нам нельзя.

– О репутации? О какой еще репутации?

– Ну как о какой. В городе. В службе опеки.

– А они что, вынюхивают? Задают вопросы? С каких это пор?

– Мне звонили. Несколько раз.

– Звонили? Кто звонил?

Элси занервничала. Щелчком стряхнула пепел в желтовато-серую пепельницу. Ей действительно звонили, но не из окружной управы, и она боялась, что Уоррен прочтет ее мысли. Уоррен говорил, что великие боксеры, вроде Генри Армстронга, чьи бои ему довелось видеть в Лос-Анджелесе, умеют читать мысли противника. Армстронг знал, что противник сделает или попробует сделать. Здоровый глаз Уоррена смотрел проницательно и злобно – когда Уоррен решал посмотреть на жену, – и видно было, что этот человек опасен.

Он склонился над ней, придвинулся ближе. Огромная туша. От него воняло грязью и потом. И еще эти лапищи. Кулаки. Закрыв глаза, Элси вспомнила, как муж однажды ударил ее по правой щеке. Лицо распухло и перекосилось. Да, тут есть о чем поразмышлять. Подумать над своим поведением.

В другой раз он ударил ее по животу. Ее вырвало прямо на пол. Дети, которые тогда жили в доме (все давно разъехались, связи с ними она не поддерживала), со смехом умчались на задний двор, как ветром сдуло. Нет, на взгляд Уоррена, он бил жену вовсе не сильно. Если б я хотел сделать тебе больно, сделал бы. Но я не хотел.

Надо признать, она сама напросилась. Громко жаловалась, а Уоррен такого не любит. Когда он собрался ответить, Элси направилась к выходу из комнаты, и Уоррену это тоже не понравилось.

После этого, не сразу, но на следующий день или на следующую ночь, он становился как шелковый. Не рассыпался в извинениях, но давал понять, что хочет помириться. Руками, ртом. Ртом можно проделывать интересные штуки, да и говорить особо не нужно, ибо о чем в такие моменты разговаривать?

Он никогда не говорил, что любит ее. Но она знала – нет, скорее думала, что знает, – он ее любит.

Я люблю вас! Так говорила эта девчонка. А глаза заплаканные, испуганные. О тетя Элси, я так люблю вас! Пожалуйста, не отсылайте меня обратно!

И Элси, осторожно подбирая слова, заметила:

– Нужно думать о будущем, родной. В прошлом мы, бывало, ошибались.

– Чушь собачья.

– Я хотела сказать, у нас были ошибки. В прошлом.

– К черту прошлое. Мы живем в настоящем.

– Ты же знаешь, как бывает с молоденькими девушками, – взмолилась Элси. – Знаешь, что с ними случается.

Уоррен подошел к холодильнику, распахнул дверцу, достал пиво. Громко захлопнул дверцу, присосался к бутылке. Привалился к столешнице возле грязной раковины, потыкал огромным грязным ногтем (давным-давно он расплющил этот ноготь) в щель в стене, поковырял замазку. Он лично замазал эту щель прошлой зимой, и надо же, черт побери, снова разошлось. А в этих щелях заводятся крошечные черные муравьи.

И сказал стесненно, как человек, примеряющий одежду чужого размера:

– Она примет это близко к сердцу. Мы ей нравимся.

Элси не удержалась:

– Она нас любит.

– Черт.

– Но ты же помнишь, что было в прошлый раз.

Элси торопливо заговорила о девочке, жившей у них несколько лет назад, все в той же комнатушке на чердаке, ходившей в ту же школу в Ван-Найсе. Звали ее Люсиль. В пятнадцать лет Люсиль «залетела» и даже не знала толком от кого. Как будто ту Люсиль можно было сравнить с Нормой Джин. Уоррен, не слушая слов жены, погрузился в собственные мысли. Да и сама Элси едва себя слышала. Сейчас, однако, без такой речи не обойтись.

Когда она наконец умолкла, Уоррен спросил:

– Так ты собираешься отослать бедолагу обратно? В этот… как его… сиротский дом?

– Нет, – улыбнулась Элси. Впервые за весь день улыбнулась по-настоящему. То была ее козырная карта, и Элси ее берегла. – Я собираюсь выдать ее замуж. Пусть съедет отсюда и живет себе спокойно.

Уоррен развернулся, молча вышел из дома и хлопнул дверью так громко, что Элси вздрогнула. Чуть позже она услышала, как во дворе затарахтел мотор.

Вернулся Уоррен поздно, за полночь, когда Элси и все остальные в доме уже улеглись спать. Сегодня Элси спала чутко и проснулась от звука его тяжелых шагов. Дверь спальни распахнулась, и Элси услышала хриплое дыхание, учуяла запах спиртного. В спальне было темно, хоть глаз выколи, и Элси подумала, что сейчас Уоррен станет шарить по стене в поисках выключателя, но ничего подобного. Не успела она потянуться к настольной лампе на тумбочке, как он всей тяжестью навалился на нее.

Он не произнес ни слова. Даже не назвал ее по имени. Горячий, тяжелый, разбухший от желания (не обязательно ее, любой женщины), он пыхтел, сопел, стащил с нее вискозную ночную рубашку, а Элси, застигнутая врасплох, не думала ни обороняться, ни даже (ведь она, в конце концов, приходится ему женой) устроиться на продавленной кровати так, чтобы ему было удобнее.

Они не занимались любовью – сколько же? – уже несколько месяцев. Хотя сама Элси не говорила «Займемся любовью». Она говорила «Давай того-этого», поскольку оба они стеснялись говорить о близости, хотя по молодости Уоррен был в постели ненасытен, требователен и отзывчив. Сама же Элси была немногословна, разве что неловко шутила и поддразнивала мужа. Но сказать слово «любовь», произнести «я люблю тебя» ей было непросто. Странно, думала она, какие-то вещи человек делает каждый день – ну, ходит, к примеру, в туалет, ковыряет в носу, почесывается. Прикасается к себе и другим людям (если, конечно, есть в твоей жизни люди, к которым ты можешь прикасаться и которые могут прикоснуться к тебе). И однако же, об этих вещах как-то не принято говорить, и трудно подыскать для них подходящие слова.

Например, то, что он сейчас с ней проделывал, было насилие, изнасилование – но как можно произнести такое слово, хоть вслух, хоть даже про себя, ведь она жена этого человека, а потому все в пределах нормы. К тому же днем она здорово его разозлила, и теперь он в своих правах, разве нет? Перед тем как залезть в постель, Уоррен расстегнул молнию и ремень на брюках, сбросил их на пол, но вонючей майки снимать не стал. Элси чуть не задыхалась в его густой шерсти, ее чуть не раздавила эта громадная туша. Никогда прежде муж не казался ей таким тяжелым, никогда вес его не был столь беспощадным. Сперва его толстый пенис слепо елозил по ее животу. Потом Уоррен грубо раздвинул коленями ее дряблые бедра, схватил пенис в руку и вонзил в нее. Примерно так он обращался с разбитой в аварии машиной, разбирая ее на части, – Элси не раз это видела, – хватал ломик и яростно вонзал в металл, с удовольствием преодолевая сопротивление.

Элси пыталась было утихомирить мужа:

– О господи, Уоррен… о, да погоди же ты!

Но тут он навалился предплечьем ей на лицо и шею, и она отчаянно старалась вывернуться – ей казалось, что в пьяном угаре Уоррен вот-вот задушит ее, раздавит дыхательное горло или свернет шею. Уоррен схватил ее за запястья, вздернул слабеющие руки вверх, развел в стороны, пригвоздил к постели, словно распял, и продолжал размеренно, яростно входить в нее, и в темноте Элси видела перекошенное и потное его лицо, видела, как он скалит зубы в гримасе (она часто замечала эту гримасу на лице мужа, когда тот спал и стонал во сне; видно, ему снились боксерские бои, снилось, как его избивают или как он сам избивает противника). Я причинил немало боли. Может, это своего рода счастье, мужское счастье – знать, что ты причинил немало боли, говорить об этом не хвастливо, а сухо и буднично?

Элси пыталась устроиться так, чтобы смягчить натиск Уоррена, но тот был слишком силен и проворен. Да он убьет меня, если сможет. Затрахает до смерти. Меня, а не Норму Джин. Она терпела, не вскрикнула и даже не всхлипнула, только ловила ртом воздух, а по лицу, тоже перекошенному, текли слезы вперемешку со слюной. Между ногами, похоже, что-то порвалось, пошла кровь. Никогда еще пенис Уоррена не казался ей таким огромным, набухшим, демоническим. Бам! Бам! Бам! Горемычная голова Элси билась о спинку кровати, на которой они всю жизнь спали как муж и жена, а спинка кровати, в свою очередь, билась о стену, и стена дома вибрировала и содрогалась, как бывает при землетрясении.

Элси с ужасом думала, что муж свернет ей шею, но этого не случилось.

7

– Ну, что я говорила тебе, милая? Нам сегодня здорово повезло!

Понимая с горькой радостью, что это их последний поход в кино, в четверг вечером Элси отвезла Норму Джин в кинотеатр на бульваре Сепульведа, где показывали «Солдатский клуб» и «Попавшего под призыв», а еще трейлеры нового фильма с Хеди Ламарр. После сеанса был розыгрыш призов, и как же завопила Элси Пириг, когда назвали номер второго приза, и номер этот оказался на билете Нормы Джин.

– Здесь! Мы здесь! Это наш номер! Билет моей дочери! Мы идем!

То были счастливые крики женщины, которая в жизни ничего не выигрывала.

Элси была так по-детски взволнована, что публика, добродушно посмеиваясь, начала аплодировать. Вслед ее дочери неслись одобрительные свистки, когда она вместе с Элси и другими победителями поднималась на сцену.

– Черт побери, жаль, что Уоррен этого не видит! – шепнула Элси на ухо Норме Джин.

Элси была в красивом вискозном платье, синем в белый горошек, с накладными плечами, надела также последнюю пару приличных чулок, а щеки нарумянила, и сейчас они просто пылали. Загадочные синяки и кровоподтеки на шее она сумела скрыть под толстым слоем пудры, так что их почти не было видно.

Норма Джин – в клетчатой школьной юбочке и красном свитере, с ниткой стеклянных бус, со стянутыми шелковым шарфом каштановыми кудряшками – была самой молодой на сцене, и публика по большей части глазела только на нее. Щеки она не нарумянила, но губы у нее были ярко-красные, в тон свитеру. И ногти тоже ярко-красные. От волнения сердце безумно колотилось, словно то было не сердце, а птица в клетке, но держалась она прямо, а остальные, включая Элси, застенчиво сутулились, нервно теребили волосы, терли лицо, прикрывали ладонями рот. Норма Джин чуть склонила голову и улыбнулась, словно то была самая естественная для нее вещь в мире – подняться вечером буднего дня на сцену кинотеатра на бульваре Сепульведа, обменяться рукопожатием с управляющим, мужчиной средних лет, и получить свой приз.

Совсем не то, что несколько лет назад, в сиротском приюте Лос-Анджелеса, когда ее, испуганную маленькую девочку, втащил за руку на возвышение Темный Принц. Протянул руку в белой перчатке и поставил рядом с собой, и она глупо таращилась в зал за вспышками фотографов. Теперь она понимала, что к чему. Теперь она и не думала всматриваться в зал, зная, что там множество знакомых лиц, знающих ее людей, ребят из ван-найсской школы. Пусть теперь они на меня смотрят, смотрят на меня. Подобно роскошной Хеди Ламарр, Норма Джин не станет разрушать чары кино, не станет смотреть на тех, чья роль – смотреть на нее.

Норме Джин и Элси вручили приз: набор пластиковых тарелок и салатниц, разукрашенных цветками ириса, целый сервиз на двенадцать персон. Пятерых победителей – все женщины, среди них оказался только один мужчина, полный и пожилой, в потрепанной армейской кепке, – встретили бурными аплодисментами. Элси обняла Норму Джин прямо на сцене и едва не разрыдалась – так она была счастлива.

– Это не просто пластиковые тарелочки! Это знак свыше!

Юноше, с которым Элси хотела познакомить Норму Джин, исполнился двадцать один год, и он был сыном ее подруги из Мишен-Хиллз. Но говорить об этом Норме Джин она не стала. И уж тем более не сказала, что он в тот вечер тоже находился в зале. Согласно ее плану он должен был сперва взглянуть на Норму Джин с почтенного расстояния, а потом уж решить, хочет ли с ней встречаться. Он был старше Нормы Джин на шесть лет. Для взрослых это незаметно, это даже лучше, если девушка на шесть лет моложе парня. Но в столь юном возрасте, пожалуй, многовато, так сказала Элси его мать.

– Да ладно тебе. Дай моей девочке шанс. Пусть просто поглядит на нее, и все.

И Элси уломала подругу. Она не сомневалась: если парень действительно в зале, Норма Джин, стоящая на сцене, словно королева красоты, непременно произведет на него впечатление. Для него это тоже будет знак.

Эта девушка приносит удачу!

Под темным тентом кинотеатра стояли Элси и Норма Джин. Элси ожидала, что подруга с сыном подойдут к ним, но этого не случилось. (Их и в зале не было видно. Черт, неужели не пришли?) Может, потому, что их обступила целая толпа? Каждому хотелось поговорить с победителями. Тут были и приятели, и соседи, но по большей части – совершенно незнакомые люди.

– Победителя любит каждый, верно? – Элси игриво подтолкнула Норму Джин в бок.

Постепенно суета улеглась, в фойе кинотеатра погасли огни. Бесси Глейзер и ее сын Баки так и не появились, и что бы это значило? Элси не хотелось об этом думать, портить себе настроение. Они с Нормой Джин отправились домой, на улицу Резеды, предварительно положив на заднее сиденье «понтиака» Уоррена – седана 1939 года выпуска – коробку с пластмассовыми тарелками.

– Мы откладывали этот разговор, милая. Но сегодня пора поговорить. Сама знаешь о чем.

Норма Джин сказала тихо и сдержанно:

– Тетя Элси, я так боюсь.

– Чего боишься? Выйти замуж? – Элси расхохоталась. – Большинство девушек в твоем возрасте, наоборот, боятся не выйти.

Норма Джин не ответила. Она ковыряла ноготь большого пальца. Элси знала о безумных ее планах сбежать, поступить в женскую вспомогательную службу или записаться на курсы медсестер в Лос-Анджелесе. Но она и правда была слишком юна. И никуда не поедет. Разве что туда, куда Элси намеревалась ее отправить.

– Слушай, детка, ты слишком себя накручиваешь. Скажи, ты когда-нибудь видела у мальчика… у мужчины… эту его штуковину, а?

Это прозвучало так грубо и прямолинейно, что Норма Джин нервно хихикнула, а потом едва заметно кивнула.

– Ну, тогда, чтоб ты знала, эта штуковина увеличивается в размерах. Но ты это и так знаешь, верно?

И снова Норма Джин едва заметно кивнула.

– Так бывает, когда они смотрят на тебя и хотят… ну… ты сама знаешь чего, «заняться любовью».

Норма Джин сказала наивно:

– Знаете, тетя Элси, я никогда их особо не рассматривала. Там, в приюте, мальчишки часто показывали нам эти свои штуки, наверное, просто хотели напугать. И здесь, в Ван-Найсе, тоже, когда я ходила на свидания. По-моему, хотели, чтобы я потрогала.

– И кто же это был?

Норма Джин покачала головой. Не чтобы уклониться от ответа, а в искреннем замешательстве.

– Точно не знаю, я вечно их путаю. Ведь их было много, не то чтобы там один какой… Разные свидания, в разное время. И если парень однажды ко мне полез, а потом взялся за ум, извинился и попросил второго шанса, я даю ему этот шанс, и в следующий раз он ведет себя прилично. Большинство парней, они вполне могут вести себя прилично, если ты на этом настаиваешь. Ну, как в фильме с Кларком Гейблом и Клодетт Кольбер «Это случилось однажды ночью».

Элси усмехнулась:

– Это в том случае, если тебя уважают.

А Норма Джин продолжала серьезным тоном:

– Но те, кто хотел, чтобы я потрогала их… э-э-э… штуку, я не чувствовала отвращения и не сердилась на них, потому что понимала: все парни так устроены, такими уж их мать родила. Правда, всякий раз пугалась и начинала хихикать, как будто меня кто щекочет! – И Норма Джин нервно захихикала. Она примостилась на самом краешке сиденья, осторожно, словно оно было из яичной скорлупы. – Как-то раз, было это на пляже Лас-Тунас, я сидела в машине одного парня и, когда он стал приставать, выпрыгнула и перебежала в машину другого парня. А он там был не один, с девушкой, мы все друг друга знали, приехали туда вместе, и я попросила их подвезти меня, и мы вместе поехали в Ван-Найс. А тот, другой парень, ну, с которым я там была, ехал прямо за нами и все время норовил стукнуть нас бампером! В общем, навела я шороху больше, чем собиралась.

Элси улыбнулась. Ей это понравилось. Оказывается, эта ее малолетняя секс-бомба умеет задать перцу разной похотливой скотине.

– Ну ты даешь, мала́я! И когда же это было?

– В прошлую субботу.

– В прошлую субботу! – Элси усмехнулась. – Так он хотел, чтобы ты у него потрогала, да? Умница, что не пошла на поводу. Что ж, тем легче будет перейти к следующему этапу. – И Элси сделала многозначительную паузу, но Норма Джин не спросила, что за этап имеется в виду. – Эта штука у них называется «пенис», и с его помощью делаются дети. Думаю, тебе это известно. Нечто вроде шланга, через который выстреливает «семя».

Норма Джин захихикала. Элси тоже засмеялась. Если говорить о гидравлике, то сказать особо и нечего. А если объяснять как-то по-другому, там и начать смелости не хватит.

Вот уже много лет Элси просвещала своих приемных дочерей насчет секса (с мальчиками она подобных разговоров не вела, считала, что они и без того все знают) и каждый раз все более кратко. Некоторые девочки пугались этих откровений; другие начинали истерически хихикать; кто-то взирал на Элси с недоверием. Остальные лишь смущались немного, потому что уже знали о сексе больше, чем хотелось бы.

Одна девочка (как выяснилось позже, ее насиловали родной отец и дядья) вдруг оттолкнула Элси и крикнула ей в лицо: «Да заткнись ты, мышь летучая!»

К пятнадцати годам Норма Джин, девочка неглупая и любопытная, наверняка много знала о сексе. Да что там говорить, даже Христианская наука признавала его существование.

Элси была слишком возбуждена и взволнована, чтобы сразу ехать домой, а потому, минуя улицу Резеды, направилась к окраине города. Уоррена, наверное, еще нет дома, а когда Уоррена нет дома, приходилось ждать его и гадать, в каком он будет настроении.

Элси почувствовала, как Норма Джин замерла в предвкушении, словно ребенок. А потом объяснила, что много лет назад мать, когда была еще здорова, по воскресеньям брала ее на долгие сказочные прогулки, и то было самым счастливым воспоминанием ее детства.

Элси же продолжала гнуть свое:

– Вот выйдешь замуж, Норма Джин, – это, кстати, вполне нормально, – и тогда изменишь свое мнение. Муж научит, уж поверь. – Тут она сделала паузу, но не справилась с искушением. – Я уже выбрала тебе мужа. Славный парень, симпатичный. У него уже были подружки, и он христианин.

– В-выбрали, тетя Элси? Кто он?

– Скоро сама увидишь. Дело пока не на сто процентов верное. Нормальный парень, энергичный, хороший спортсмен да и в этом деле смыслит. – Элси снова сделала паузу. И снова не справилась с искушением. – Мой Уоррен тоже смыслил. Или так ему казалось. Господи боже ты мой!.. – И она потрясла головой.

Норма Джин видела, как Элси потирает ссадину под подбородком. Она сама попросила Норму Джин помочь ей припудрить синяки. А происхождение их объяснила тем, что пошла ночью в туалет и ударилась о дверь. Норма Джин лишь пробормотала:

– О тетя Элси!.. Ужас какой.

И больше ничего, ни слова. Как будто прекрасно понимала, откуда появились эти синяки. И еще заметила, что тетя Элси как-то странно ковыляет по дому, словно в заднице у нее черенок от метлы.

Норме Джин, видимо, была свойственна чисто женская мудрость, и она поняла, что лучше ни о чем не спрашивать.

Все эти последние несколько дней Уоррен избегал смотреть на Норму Джин. Оказавшись с ней в одной комнате, нарочно поворачивался к ней незрячим глазом. И стоило Норме Джин заговорить с ним, как взгляд Уоррена становился страдающим и нежным, но даже тогда Уоррен не смотрел на нее, и Норма Джин, ничего не понимая, обижалась. Он перестал приходить домой к ужину, съедал его в одном из баров или вообще обходился без вечернего приема пищи.

Элси продолжала:

– В первую брачную ночь тебе не мешало бы немножко выпить. Нет, не напиваться, конечно, но шампанского для настроения – это в самый раз. Обычно мужчина ложится на женщину и втыкает в нее свою штуковину, и она к этому готова или должна быть готова. И тогда не больно.

Норма Джин, вздрогнув, недоверчиво покосилась на Элси:

– Не больно?

– Ну, не всегда.

– Ох, тетя Элси!.. Но все же говорят, что это больно!

Элси сдалась:

– Ну да, иногда. Только в самом начале.

– И тогда у девушки идет кровь, верно?

– Если она девственница, то да.

– Тогда, значит, точно больно.

Элси вздохнула:

– Наверное, сама-то ты девственница, а?

Норма Джин торжественно кивнула.

Элси неловко сказала:

– Ничего. Муж тебя разогреет. Ну, там, в нужном месте. И ты станешь мокрая и будешь для него готова. С тобой так уже было?

– Как было? – Голос Нормы Джин задрожал.

– Ну, ты хотела? Заниматься любовью?

Норма Джин призадумалась.

– Ну, в основном мне нравится, когда меня целуют. И я обожаю обниматься. Это как обнимать куклу. Только вместо куклы я. – Она хихикнула. Звук этот был высокий и писклявый. – Если закрыть глаза, даже и не поймешь, кто это. Который из парней.

– Норма Джин! Как можно такое говорить!

– А что? Это же просто поцелуи и объятия. Неужели это так важно, с каким именно парнем?

Элси лишь покачала головой. Она была слегка шокирована. «Неужели это так важно?» Ответить на этот вопрос она, черт возьми, не могла.

И она подумала, что Уоррен ее бы точно убил, узнай он, что она хотя бы целовалась с другим мужчиной, уж не говоря о любовной интрижке. Сам он изменял ей много раз, и ей было больно и очень обидно, и она страшно злилась, и всегда высказывала ему все, что о нем думает. Ревновала и плакала, а он, конечно, все отрицал. Но сразу было видно – ему это нравится. Реакция жены нравится. Это же и есть часть жизни, часть брака, разве не так? По крайней мере в молодости.

И Элси с наигранным возмущением в голосе заметила:

– Нужно быть верной одному мужчине! «В здравии и болезни. Пока смерть не разлучит нас» – так, по-моему, в церкви говорят. И еще мужья хотят быть уверены, что дети, которые у вас родились, – это их дети, а не чьи-то там еще. И ты будешь венчаться с мужем в храме, по христианскому обычаю, об этом я позабочусь.

Норма Джин грызла ноготь большого пальца. Элси, не переставая рулить, легонько шлепнула ее по руке. Норма Джин тут же сложила руки на коленях, тесно сплела пальцы:

– О тетя Элси! Извините. Просто я, по-моему, просто… боюсь.

– Знаю, милая, знаю. Но страх пройдет, и все будет хорошо.

– А что, если у меня появится ребенок?

– Ну, если даже и появится, то не сразу. Позже.

– Если выйду замуж в следующем месяце, он может появиться, когда и года не пройдет.

И то верно, хотя Элси не хотелось об этом думать.

– Ты можешь попросить мужа, чтобы предохранялся. Ну, знаешь, надевал такую резиновую штуку.

Норма Джин наморщила нос:

– Ту, что похожа на сдутый воздушный шарик?

– Да, они противные, – согласилась Элси, – но без них будет еще хуже. Твой муж как раз в том возрасте, когда забирают в армию или во флот, или куда еще их там забирают. Может, он уже записался добровольцем, и тогда на кой ему оставлять молодую жену беременной? Ни ему, ни тебе это вовсе ни к чему. И если уедет за океан, тебе ничего не грозит.

Норма Джин оживилась:

– Так его могут отправить за океан, да? На войну?

– Всех мужчин отправят.

– Я бы тоже хотела поехать за океан! Жаль, что не родилась мужчиной!

Элси лишь рассмеялась в ответ. Норма Джин, с ее-то внешностью, с ее хорошеньким личиком и детскими манерами, такая ранимая, – и хочет быть мужчиной!

Да все мы этого хотели бы. Но не повезло. Играй теми картами, что тебе сдали.

Немощеная дорога кончилась, Элси заехала в тупик. Рядом, хоть в темноте и не видно, была насыпь с железнодорожными путями. Год назад где-то здесь нашли тело мужчины, изрешеченное пулями. В газетах это назвали «результатом гангстерских разборок». Теперь же лишь ветер тихо шелестел в высокой траве, словно шептались души умерших. Чего только люди не делают друг с другом! И все получат свою порцию страданий.

Все это вдруг показалось Элси сценой из фильма. Они с Нормой Джин сидят в машине в этом безлюдном месте, и с ними что-то непременно должно случиться. В такие моменты в кино обычно играет тревожная музыка. Но в реальности музыки нет, как нет и других сигналов. И ты участвуешь в этой сцене, не зная, важна она или нет. Будешь ли помнить ее всю свою жизнь или уже через час позабудешь. Просто если на экране долго показывают двоих людей, ты понимаешь: сейчас с ними случится что-то важное, иначе бы их так долго не показывали. Возможно, она до сих пор радовалась из-за выигрыша (пластиковые тарелки всегда пригодятся, да и Уоррен будет под впечатлением), но мысли ее сегодня разбегались в разные стороны, и Элси все время хотелось взять Норму Джин за руку и сжимать ее, сжимать, сжимать. Она вдруг сказала, словно они все это время говорили про кино:

– Такие фильмы, как сегодня, они неплохие, ты смотришь их и радуешься. Но, по сути, все в них ложь и обман, сама знаешь. Боб Хоуп, он, конечно, умеет смешить, чертовски здорово умеет, но это не по-настоящему. Мне нравились другие фильмы – «Враг общества», «Маленький Цезарь», «Лицо со шрамом», Джимми Кэгни, Эдвард Джи Робинсон, Пол Муни. Сексуальные подлецы, и в конце всегда получают свое.

Элси развернулась, и они поехали на улицу Резеды.

Пора было возвращаться домой. Было уже совсем поздно, к тому же ей хотелось пива. Нет, не на кухне. Она заберет бутылку в спальню и выпьет там, медленно, чтобы настроиться на сон. И она сказала уже веселее, словно в кино, когда одна сцена сменяет другую:

– Нет, тебе наверняка понравится твой муженек, Норма Джин! И ты захочешь от него детишек. Как я в свое время хотела.

Настроение Нормы Джин тоже изменилось. Она сказала:

– Может, и захочу. Это ведь нормально, правда? Настоящий ребенок. Рождается, выходит из твоего тела, и тебе уже не больно. Обожаю возиться с малышами. Пусть они даже не мои. Любые малыши. – Она замолчала, чтобы перевести дух. – Но если это мой ребенок, у меня будет на то право. Круглые сутки.

Элси покосилась на нее, удивившись перепаду в настроении. Впрочем, такова уж она была, Норма Джин. Настроение у нее менялось, точно ветер. То сидит хмурая и задумчивая, то вдруг, словно выключатель какой переключили, становится весела, шутит, смеется, вся лучится, как солнышко, словно на нее направили кинокамеру.

Норма Джин с чувством сказала:

– Да! Мне очень бы хотелось заиметь р-ребеночка. Наверное, только одного. Ведь тогда я уже никогда не буду одна, правда?

– Ну, какое-то время, да, – грустно заметила Элси. И вздохнула. – До тех пор, пока она не вырастет и не оставит тебя.

– «Она»? Но я вовсе не хочу девочку. У моей мамы были одни девочки. А я хочу маленького мальчика!

Норма Джин произнесла эти последние слова с таким жаром, что Элси встревоженно покосилась на нее.

Странная, странная девочка. Может, я ее совсем не знаю?

Элси с облегчением заметила, что старенького пикапа Уоррена у дома не видно. Впрочем, это означало, что он заявится домой поздно и обязательно пьяный. А уж если проиграл сегодня в карты, что случалось с ним последнее время часто, то еще и в самом скверном расположении духа. Но Элси отмахнулась от этой мысли. Не стоит заранее портить себе настроение. Светло-желтые пластиковые тарелки она выставит на кухонном столе, на самом видном месте. Чтобы Уоррен сразу заметил их и удивился – черт, а это еще что такое? Она уже представила комичное выражение на его лице. И тогда она выложит ему хорошие новости, и он, возможно, даже улыбнется. Ведь любой выигрыш, любая вещь, которая досталась тебе за просто так, любая халява – это ведь здорово, верно?

Элси поцеловала Норму Джин, пожелала ей спокойной ночи. И еще шепнула:

– Все, что я сегодня тебе говорила, Норма Джин, это для твоей же пользы, милая. Тебе обязательно надо замуж, потому что у нас тебе оставаться нельзя. И видит Бог, возвращаться туда… в то место, ты тоже совсем не хочешь.

Сегодня Норма Джин восприняла эти слова гораздо спокойнее, чем несколько дней назад:

– Знаю, тетя Элси.

– Ведь рано или поздно придется стать взрослой. Никому этого не избежать.

Норма Джин печально, скрипуче усмехнулась:

– Похоже, выкликнули мой номер, тетя Элси. Выкликнули.

Подручный бальзамировщика

– Я люблю тебя! Теперь я совершенно счастлива!

Он настал, этот день, 19 июня 1942 года (не прошло и трех недель, как Норме Джин исполнилось шестнадцать лет), день, когда она обменялась священной супружеской клятвой с парнем, в которого влюбилась с первого взгляда. И он тоже влюбился в нее с первого взгляда, и они глазели друг на друга в восторженном изумлении – Привет! Я Баки. А я – Н-Норма Джин, – а на почтительном расстоянии от них стояли Бесс Глейзер и Элси Пириг, улыбались и чуть не плакали от умиления, предвосхищая этот самый час. В тот день на свадьбе, что проходила в Первой Церкви Христа, в Мишен-Хиллз, штат Калифорния, каждая женщина рыдала от умиления при виде такой красавицы-невесты. На вид ей было не больше четырнадцати, а жених, ростом шесть футов три дюйма, возвышался над ней, будто каланча. На вид не больше восемнадцати, но заметный, фунтов двести без десятка, нескладный, но весьма любезный, красавчик, похож на подросшего Джеки Кугана, и черные колючие волосы стрижены коротко, отчего всем видны оттопыренные розовые уши. Он был чемпионом школы по борьбе, играл в футбольной команде, и сразу было видно, что способен защитить эту маленькую славную девушку, к тому же сироту. Взаимная любовь, причем с первого взгляда. И месяца не были помолвлены. Такие уж были времена, война. Все торопились успеть.

Вы только посмотрите на их лица!

Невеста бледная и сияет, словно жемчужина, если не считать капельки румян на щеках. В глазах как будто танцуют язычки пламени. Каштановые волосы, словно солнечный свет, обрамляют идеальное кукольное личико и частью заплетены в тонкие косички, а частью свисают длинными локонами. Эту прическу сделала невесте мать жениха и еще вплела ландыши ей в волосы. А сверху белая фата из тончайшего газа, невесомая, точно дыхание. По всей церквушке разлит чудесный сладко-горьковатый аромат ландышей, томный аромат самой невинности – этот запах я буду помнить всю свою жизнь, для меня это запах счастья и сбывшихся желаний. И еще ужас, что сердце мое вот-вот остановится и меня приберет Господь.

А свадебное платье, оно такое красивое. Ярды блестящего белого атласа, тесный лиф, рукава длинные, узкие, заканчиваются сборчатыми манжетами. Ярды и ярды ослепительно-белого атласа, белые пышные складки и бантики, и кружева, и крошечные веночки, и крохотные белые пуговки в виде жемчужин, и шлейф длиной футов в пять, и сроду не догадаться, что платье это уже надевали, что принадлежало оно сестре Баки Лорейн. Конечно, его переделывали, подгоняли по фигуре Нормы Джин, отдавали в химчистку, и выглядело оно безупречно. На ногах у невесты были белые атласные сандалии на высоком каблуке, тоже безупречные, хоть и купленные всего за пять долларов в ван-найсском магазине «Гудвилл».

На женихе серовато-белый смокинг, плотно облегающий его широкие плечи; и сразу становится видно, что это сильный, крепкий парень, не какой-нибудь там слабак; он окончил мишен-хиллзскую школу в 1939 году, хоть и с трудом, потому что пропустил много занятий, терпеть не мог учебники, классы, классные доски, а еще ненавидел сидеть, сидеть, сидеть за тесной для него партой и слушать, как учителя, старые девы обоих полов, все зудят и зудят – с таким видом, словно знают какой-то важный секрет. Которого на самом деле не знают, это уж точно.

По окончании школы Баки Глейзеру предлагали спортивные стипендии, звали учиться в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, в Тихоокеанский университет, в университет штата Калифорния в Сан-Диего, куда только не звали, но от всех предложений он отказался. Предпочел зарабатывать на жизнь и сохранять независимость. Устроился подручным бальзамировщика в самое старое и престижное похоронное бюро Мишен-Хиллз. И Глейзеры по всему городу хвастались, что их сынок скоро станет настоящим бальзамировщиком, а от бальзамировщика всего один шаг до врача, который делает вскрытия, до патологоанатома. Кроме того, Баки подрабатывал на авиационном заводе «Локхид», в ночную смену, стоял на конвейере, с которого сходили потрясающие бомбардировщики типа Б-17, способные разбомбить к чертовой матери всех врагов Америки.

Да, Баки планировал поступить в Вооруженные силы США и сражаться за свою страну, это он дал понять своей невесте Норме Джин с самого начала.

Все ускорилось! Такие уж времена.

На свадьбе отмечено было также, что гости в основном были со стороны жениха. Глейзеры и их многочисленные родственники, люди с широкой костью и добродушными физиономиями, типичные здоровые американцы, все похожие друг на друга, несмотря на разный пол и возраст, разместились на скамьях в маленькой оштукатуренной церкви, куда их загнали на церемонию. По сигналу они дружно поднимутся со скамей и будут изгнаны на улицу. Мужчины принадлежали к Первой Церкви Христа, а потому чувствовали здесь себя как дома и во время брачной церемонии важно кивали.

Со стороны невесты присутствовали лишь ее приемные родители Пириги да два тощих, непохожих друг на друга паренька, названные приемными братьями, а также несколько девочек, подружек Нормы Джин по школе, – все до одной сильно накрашенные. Была здесь и плотная женщина с химической завивкой, в синем саржевом костюме, представившаяся до начала церемонии «доктором» и вдруг начавшая сипло рыдать, когда священник обратился к невесте с вопросом:

– Согласны ли вы, Норма Джин Бейкер, взять в мужья этого мужчину, Бьюкенена Глейзера, и жить с ним в бедности и богатстве, здравии и болезни, пока смерть не разлучит вас? Во имя Отца нашего Господа и Его единственного Сына Иисуса Христа!

И невеста, сглотнув, прошептала:

– О да, сэр.

Дрожащим сиротским голосом. Это на всю жизнь.

Доктор Эдит Миттельштадт подарила новобрачным «фамильный» чайный сервиз из стерлинга: тяжелый чайник в узорах, сливочницу, сахарницу и серебряный же поднос, – впоследствии Баки заложит все это в Санта-Монике за смешные двадцать пять долларов.

При этом ему придется пройти через унизительную процедуру снятия отпечатков пальцев, а Норма Джин, вся малиновая от смущения, будет смотреть на него и хихикать.

Как будто я вор или жулик какой! Черт, как же я зол!

Но где же мать невесты? Почему мать невесты не явилась на свадьбу своей единственной дочери? И где отец? Таких вопросов никто не задавал.

Неужели правда, что мать невесты находится в психиатрической лечебнице штата? Неужели правда, что мать невесты сидит в женской тюрьме? Неужели правда, что мать невесты пыталась убить свою дочь, когда та была маленькой? Неужели правда, что мать невесты наложила на себя руки то ли в тюрьме, то ли в сумасшедшем доме?.. Нет, таких вопросов в этот радостный день никому задавать не хотелось.

Неужели правда, что у бедняжки нет отца? Что никакого Бейкера не существует? Что невеста – незаконнорожденная? Что в ее свидетельстве о рождении записано это проклятье: «ОТЕЦ НЕИЗВЕСТЕН»?

Никто из добрых христиан-американцев не стал задавать этого вопроса в столь радостный и светлый день.

Сам же Баки сказал невесте накануне свадьбы, что тут нечего стыдиться. Да плюнь ты, не бери в голову, радость моя. Никто в семье Глейзер не станет смотреть на человека свысока по не зависящим от него причинам. А если станет, обещаю, тут же получит от меня в нос.

Итак, Норма Джин выросла весьма красивой девушкой, и за ней пришел мужчина.

Любовь с первого взгляда – сокровище всей жизни, но, может, это высказывание не на сто процентов соответствует истине?

Вообще-то, Баки Глейзеру не слишком хотелось встречаться с этой девушкой, Нормой Джин Бейкер. Он видел ее в кинотеатре на бульваре Сепульведа вместе с этой ведьмой Элси Пириг, видел, как они вдвоем поднялись на сцену. Девушка не слишком понравилась разборчивому Баки – мало чем отличается от любой школьной шлюшки плюс еще слишком молоденькая. И он огорчил свою мамашу, удрав из зрительного зала. Он ждал ее на парковке, безмятежно присев на капот автомобиля и покуривая сигаретку, – точь-в-точь персонаж из кино. Бедная миссис Глейзер приковыляла к нему на высоких каблуках и отругала так, словно Баки был не взрослый мужчина двадцати одного года, а двенадцатилетний мальчишка:

– Бьюкенен Глейзер! Да как ты смеешь! Какая грубость! Унизил собственную мать! Что я теперь скажу Элси? Ведь она мне утром позвонит. Мне самой пришлось прятаться, чтобы она меня не увидела! И эта девочка такая милашка!

В отношениях с мамашей Баки придерживался своей методики. Пусть себе сходит с ума, шумит, пыхтит и сморкается, считает, что рано или поздно все равно добьется своего, как большинство женщин семейства Глейзер. Она уже добилась своего со старшим братом Баки и обеими его старшими сестрами, заставила их вступить в брак совсем молодыми. То было мудрое решение, иначе непременно начались бы неприятности; опасность здесь подстерегала и мальчиков и девочек; несчастная Бесс просто из кожи лезла вон, стремясь положить конец постыдной связи Баки с двадцатидевятилетней разведенкой, с которой они работали по ночам на заводе «Локхид». У этой эффектной женщины с жестким красивым лицом был маленький ребенок, и «она подцепила моего мальчика на крючок» – именно так выражалась Бесс, жалуясь на «злодейку» любому, кто соглашался ее выслушать.

Еще в школе Баки встречался со многими девушками, да и сейчас регулярно ходил на «свидания» – в том числе и с дочкой директора похоронного бюро, но Бесс считала, что самая серьезная угроза исходит именно от разведенки.

– Ну чем тебе не понравилась девочка Элси Пириг? Хоть убей, не пойму! Что с ней не так? Элси клянется и божится, что она добрая христианка, не пьет, не курит, все время читает Библию, и по дому все делает, и с мальчиками ведет себя застенчиво, и вообще, Баки, пора бы тебе остепениться. С девушкой, которой можно доверять. А если, не дай бог, уедешь за океан, тебе нужен будет человек, к которому ты захочешь вернуться. Любимая, которая будет писать тебе письма.

Баки не сдержался:

– Черт, да Кармен мне будет писать, мам. Она уже пишет паре других ребят.

Бесс начала плакать. Кармен была та эффектная разведенка, что подцепила Баки на крючок.

Баки расхохотался, потом раскаялся и обнял мать со словами:

– Ну, мам, ты и есть тот человек, к которому я захочу вернуться. Будешь мне писать. На кой шут мне кто-то еще?

Вскоре после этого Баки возмутил целую толпу женщин-родственниц, собравшихся у них в гостиной. Но прежде он услышал, как мать с мученическим видом говорит:

– Мой мальчик заслуживает девственницу, ни больше ни меньше!

Тогда он, прислонившись к дверному косяку, с самым невозмутимым видом и во всеуслышание заявил:

– Какую такую еще девственницу? Как я узнаю, девственница она или нет? Как, интересно, ты узнаешь, а, мам? – И пошел себе дальше, насвистывая.

Нет, Баки Глейзер – это, конечно, нечто! Самый остроумный парень в семье!

Однако это все же произошло. По некой причине Баки согласился на встречу с этой самой Нормой Джин. Проще уж уступить Бесс, чем выслушивать ее бесконечные жалобы и, что еще хуже, все ее вздохи и стоны и ловить на себе укоризненные взгляды. Он знал, что Норма Джин молода, но ему не сказали, что ей всего пятнадцать. Поэтому, увидев ее вблизи, он испытал настоящее потрясение. Она шла к нему нетвердой походкой, словно лунатик, потом остановилась, улыбнулась смущенно и, запинаясь, назвала свое имя. Совсем еще ребенок. Но боже, вы только посмотрите на нее! Вот это фигура! И хотя он собирался позже пошутить, описывая дружкам это так называемое свидание, девушка была настолько привлекательной, что Баки заглянул в будущее и увидел, как будет хвастать Нормой Джин. Показывать приятелям ее снимки. Или, что еще лучше, ее саму, во плоти. Моя новая подружка Норма Джин. Совсем еще молоденькая, но с учетом возраста вполне зрелая.

Баки представил, какое выражение увидит на физиономиях приятелей.

Он водил ее в кино. Водил на танцы. Возил кататься на байдарке, велосипедах, удить рыбу. Его удивило, что, несмотря на скромность, Норма Джин любила выходить в люди. Среди его друзей, все они были ровесниками Баки, сидела тихо и настороженно, вежливо улыбалась их шуткам и дураковалянию, и ясно было как день, что такие красавицы, как Норма Джин, бывают только в кино. Личико сердечком, вдовий мыс, каштановые кудряшки до плеч, умение с лоском носить тесные свитеры, юбки и клетчатые брюки – теперь женщинам дозволялось носить брюки в общественных местах.

Сексуальная, ну прямо как Рита Хейворт! Причем из тех, кого хочется взять в жены, как Джанет Макдональд.

В то время события развивались очень быстро. Началось все с ужасов Пёрл-Харбора. Каждый день казался с тех пор днем землетрясения, и ты просыпался, не зная, чего ждать. Заголовки в газетах, сводки по радио. И в то же время жизнь стала очень увлекательной.

Можно было только пожалеть мужчин постарше, тех, кому за сорок. Они уже попытали счастья в армии, но им так и не довелось побывать на настоящей войне. Защитить свою страну. И даже если довелось, еще во время Первой мировой, так то было давным-давно, прошло и быльем поросло. Главное – то, что происходит сейчас в Европе и на Тихом океане.

У Нормы Джин была привычка прильнуть к нему и чуть не дрожать от предвкушения: что же он сейчас расскажет? Она хватала его за руку, синие глаза ее мечтательно туманились, а дыхание учащалось, словно после пробежки. И она спрашивала, что, по его мнению, будет дальше. Выиграют ли США эту войну, спасут ли планету от Гитлера и Тодзё? Сколько еще продлится эта война и будут ли бомбить их страну? Калифорнию? И если да, что же с ними со всеми будет? Какой будет их судьба? Баки лишь улыбался – никто из его знакомых не произнес бы этого странного слова, судьба. Но эта девушка заставляла его задуматься, и он это ценил. Иногда он с удивлением обнаруживал, что отвечает ей, словно радиодиктор.

Он успокаивал Норму Джин, говорил, чтобы та не волновалась; если япошки только попробуют бомбить Калифорнию или любую другую «территорию Соединенных Штатов», их тут же собьют системы ПВО. («Чтоб ты знала, у нас на заводе делают секретные ракеты».) Если попробуют высадиться на континент, их корабли потопят с берега. А если все же ступят на землю США, каждый американец, способный держать оружие в руках, будет биться с ними не на жизнь, а на смерть. Здесь такого попросту не может случиться.

Однажды у них был странный разговор. Норма Джин заговорила о «Войне миров» Герберта Уэллса, сказала, что читала эту книгу, в ответ на что Баки заявил, что никакая это не книга, а радиоспектакль Орсона Уэллса, который дали в эфир несколько лет назад. Норма Джин притихла, а затем сказала, что, наверное, перепутала эту книгу с какой-то другой. Баки сообразил, что к чему и как такое могло взбрести девочке в голову.

– Ты что, не слушала ту постановку? Наверное, маленькая была. А мы все были дома и слушали. О, это было нечто, я тебе доложу! Дедушка, так тот вообще подумал, что это все по-настоящему, и его чуть удар не хватил. А мама, ну, ты знаешь, какая она у нас, она слышала, как Орсон Уэллс говорил, что это «ненастоящий выпуск новостей», но ей все равно было страшно, все ударились в панику. Я сам тогда был еще мальчишкой и вроде как думал, что все это по правде, хоть и знал, что это не так, что это всего лишь радиоспектакль. Но, черт побери, – тут Баки улыбнулся, заметив, что Норма Джин смотрит на него во все глаза и ловит каждое его слово, словно то были не слова, а золотые монеты, – любой, кто слушал ту постановку, не мог удержаться от мысли, что такое вполне возможно, хоть и понимал, что все это не по-настоящему. А когда через несколько лет японцы бомбили Пёрл-Харбор, новости не так уж отличались от «Войны миров», верно?

Тут он, похоже, сбился с мысли. Ему хотелось сделать какой-то вывод, сказать что-то важное, но Норма Джин была так близко, и пахло от нее то ли мылом, то ли тальковой пудрой, то ли чем-то цветочным, и Баки не мог сосредоточиться. Рядом никого не было, он подался к ней и поцеловал ее в губы, и глаза ее тут же закрылись, как у куклы, и он почувствовал, как по телу его, от груди до паха, прошла жаркая волна, и положил ладонь ей на затылок, взъерошил кудряшки, и поцеловал крепче, и тоже закрыл глаза. Словно растворился во сне, вдыхая ее аромат, и, как любая девушка во сне, она была мягкой, податливой и покорной, и он целовал ее еще крепче, пытаясь раздвинуть языком плотно сомкнутые губы, зная, что однажды губы Нормы Джин разомкнутся, и – господи иисусе! – только бы не кончить в штаны.

Любовь с первого взгляда. Баки Глейзер начинал в нее верить.

Он уже рассказал ребятам с завода, как впервые увидел эту девушку на сцене кинотеатра. Она выиграла приз, и, скажу я вам, она сама была как приз, когда вышла на свет, а публика аплодировала ей как бешеная.

– Жениться положено на девственнице. Из чувства самоуважения.

Он много думал о Норме Джин. Их познакомили в мае, а 1 июня у нее был день рождения, и ей должно было исполниться шестнадцать лет. Девушка вполне может выйти замуж в шестнадцать, в семье Глейзер такое бывало. Главное, Баки, никогда не торопись, твердила ему мать. Но Баки понимал, что Бесс хитрит. Она слишком хорошо знала своего сына, знала, что, если его отговаривать, он непременно захочет поступить наперекор. Тем не менее он думал о Норме Джин иначе, чем о других своих девушках. Даже когда был с Кармен. Особенно когда был с Кармен и делал сравнения. Посмотри правде в глаза, она потаскуха. Такой нельзя доверять. Он думал о Норме Джин и после обеда, в похоронном бюро, когда помогал бальзамировщику мистеру Или готовить тело для «прощального зала». Особенно тело нестарой женщины. Им овладевало незнакомое прежде чувство, ощущение быстротечного времени и неизбежной смерти. Как говорится в Библии, «доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься»[29].

Каждую неделю в «Лайфе» появлялись фотографии раненых и убитых; тела солдат, полузасыпанные песком на каком-то забытом богом островке в Тихом океане, о котором ты никогда прежде не слышал. Целые штабеля китайцев, погибших во время японской бомбежки. И каждый в смерти был наг. Интересно, как выглядит обнаженная Норма Джин? При мысли об этом он едва не лишился чувств, понял, что ему надо бы сесть и спрятать голову в коленях, а мистер Или, смешной усатый холостяк с невероятно густыми бровями – ну в точности как у Граучо Маркса[30], – начал поддразнивать его, обзывать «слабаком».

Во время ночной смены на заводе, среди оглушительного шума и грохота, Баки тоже не переставал думать о Норме Джин. Прикидывал, не пошла ли она сегодня на свидание, вместо того чтобы остаться дома и думать о Баки, как обещала? Мужчины постарше, работавшие вместе с Баки на конвейере, стремились поскорее попасть домой, к женам, забраться в постель в шесть часов утра. И отпускали на эту тему бесконечные шуточки, плотоядно потирали руки, многозначительно закатывали глаза и самодовольно ухмылялись. Некоторые показывали фотографии молоденьких миловидных жен и подружек. Один похвалялся снимком жены, позировавшей в стиле Бетти Грейбл, – она стояла спиной к камере и смотрела через плечо, и был на ней не купальный костюм, как на Бетти Грейбл, но одни лишь кружевные трусики и туфли на высоком каблуке. Баки разве что зубами не скрежетал. Да она и вполовину не так сексуальна, как Норма Джин, если поставить ее в ту же позу! Погодите, вы еще увидите мою девушку!

Получается, он влюбился в нее, что ли? Черт подери, может, и правда влюбился. Может, пришла пора и ему влюбиться. И ему совсем не хотелось, чтобы Норма Джин досталась другому парню.

По мнению Баки Глейзера, на свете существовали две категории женщин: «твердые» и «мягкие». Лично он всегда западал на мягких. Он это твердо знал. Эта милая девчонка смотрела на него, широко распахнув глаза, верила ему, соглашалась с каждым его словом, что вполне естественно, ведь Баки поумнее ее, и ему очень нравилось, что она с ним соглашается. Баки равнодушен был к боевым девицам, которые воображают, что самый сексуальный способ флирта – это доставать парня и действовать ему на нервы. Короче говоря, вести себя как персонажи Кэтрин Хепберн. Ну да, Баки с ними заводился, но с мягкой и податливой Нормой Джин он заводился по-другому: ему даже снилось, что он перешептывается с ней, обнимает ее, укутанную простыней, целует и гладит. Больно не будет, обещаю! Да я от тебя просто без ума. И он, сгорая от желания, просыпался среди ночи в постели, в которой спал уже бог знает сколько времени, лет с двенадцати наверное, и давно ее перерос: лодыжки и ступни сорок шестого размера уже на ней не умещались. Пора бы завести собственную кровать. Двуспальную.

Все решилось однажды вечером. Через три недели после того, как их познакомили. Такие уж настали времена, все происходило необычайно быстро. Пришло сообщение, что один из молодых дядьев Баки пропал без вести на Коррехидоре. Ближайший друг Баки по борцовской команде Мишен-Хиллз служил пилотом на авианосце и совершал одиночные ночные вылеты, бомбил врага в Юго-Восточной Азии. Норма Джин рыдала, говорила, что да, выйдет за него замуж, примет от него обручальное кольцо, и да, она его очень любит. А потом, как будто этого недостаточно, она сделала очень странную вещь, он сроду не видел, чтобы девушки в жизни или в кино делали такие вещи. Взяла его крупные, грубые, в ссадинах руки в свои, маленькие и мягкие, и, не обращая внимания на запах (он-то знал, что от рук у него воняет; сколько бы он ни мыл их и ни тер, избавиться от этого запаха не удавалось; то был запах жидкости для бальзамирования, смеси формальдегида, глицерина, буры, фенола и этилового спирта), поднесла их к лицу и вдохнула этот запах, словно благоухание ароматных масел или драгоценный аромат из прошлого. Закрыла глаза и мечтательно прошептала:

– Я люблю тебя! Теперь я совершенно счастлива!

Спасибо Тебе, Господи, спасибо Тебе, о Боже мой милостивый, как я Тебе благодарна! Клянусь, что больше никогда в жизни не усомнюсь в Тебе! Никогда не захочу наказать себя за то, что никому не нужна и нелюбима.

Брачная церемония в Первой Церкви Христа, что в Мишен-Хиллз, штат Калифорния, наконец-то шла к концу. Не только все женщины, но и некоторые мужчины смахивали слезинки умиления. Высокий жених покраснел и наклонился поцеловать свою девочку-невесту. Он был застенчив и одновременно преисполнен радостного нетерпения, как маленький мальчик рождественским утром. Обнял невесту так крепко, что в пояснице платье сбилось в складки, а белая свадебная фата съехала набок.

Он поцеловал невесту, которая звалась теперь миссис Бьюкенен Глейзер, крепко поцеловал в губы и почувствовал, как губы ее задрожали и раскрылись. Совсем чуть-чуть.

Женушка

1

– Жена Баки Глейзера работать не будет. Никогда.

2

Она хотела быть идеальной. Меньшего он не заслуживал.

Поселились они в квартире под номером 5А на первом этаже жилого комплекса Вердуго-Гарденс по Ла-Виста-стрит, 2881, в районе Мишен-Хиллз, штат Калифорния.

Первые месяцы брака пронеслись как во сне.

Первое замужество. Нет на свете ничего слаще! Но понимаешь это лишь потом.

Жила-была молодая невеста, взяла и превратилась в женушку. Едва нашла время записать в тайном дневнике: Миссис Баки Глейзер. Миссис Бьюкенен Глейзер. Миссис Норма Джин Глейзер.

Без «Бейкер». Скоро она и не вспомнит этой фамилии.

Баки был всего на пять лет старше Нормы Джин, но с самого начала, калачиком свернувшись в его объятиях, она называла мужа Папочкой. Иногда он был Большой Папочка, гордый обладатель Большой Штуковины. А она была Малышкой, иногда Куколкой, гордой обладательницей Маленькой Штучки.

Она действительно оказалась девственницей. Этим Баки тоже гордился.

Как же идеально подходили они друг другу! «Словно мы сами все это придумали, Малышка!»

Странно, но шестнадцатилетней Норме Джин удалось преуспеть там, где ее мать Глэдис потерпела в свое время полный провал. Найти себе доброго, любящего мужа, обвенчаться с ним в церкви, стать миссис. Норма Джин знала, потому-то и заболела Глэдис – потому, что у нее не было мужа, и потому, что никто не любил ее той единственной любовью, которая имеет смысл.

Чем больше Норма Джин думала об этом, тем чаще приходила к выводу, что Глэдис, наверное, вообще никогда не была замужем. Что все эти фамилии – Бейкер, Мортенсен – были чистой воды выдумкой, чтобы избежать позора.

Даже бабушку Деллу ей удалось одурачить. По всей вероятности.

Странно было и вспоминать то утро, когда они с Глэдис поехали на бульвар Уилшир, на похороны знаменитого голливудского продюсера. Как она стояла там и с замиранием сердца ждала, что за ней придет Папа. Правда, ждать придется много лет.

– Папочка? Ты меня любишь?

– Да я просто без ума от тебя, Малышка! Вот, погляди-ка!

Норма Джин послала Глэдис приглашение на свадьбу и с волнением стала ждать ответа. Ей хотелось, чтобы на свадьбе присутствовала эта женщина, ее Мать. И в то же время она приходила в ужас при мысли, что Мать объявится на церемонии.

Эй, поглядите-ка! Кто она, эта сумасшедшая? И все до единого будут пялиться на нее.

Разумеется, Глэдис не приехала на свадьбу дочери. Даже открытки не прислала, не пожелала ей счастья.

– С чего бы мне огорчаться? Вот я и не огорчаюсь.

Она сказала Элси Пириг, что на свадьбе достаточно и одной матери, будущей свекрови, а без родной матери можно и обойтись. Миссис Глейзер. Бесс Глейзер. Еще до свадьбы она настойчиво просила Норму Джин называть ее мамой. Но слово это застревало у Нормы Джин в горле.

Нет, иногда ей все же удавалось выдавить «мама Глейзер» – тихо, вскользь, почти неслышно. Бесс Глейзер была очень добрая женщина, настоящая христианка. Не стоило винить ее в том, что она слишком пристально присматривалась к невестке. Прошу, не надо ненавидеть меня за то, что я вышла за вашего сына. Пожалуйста, помогите мне стать ему хорошей женой.

Она преуспеет во всем, где Глэдис потерпела полный провал. Такова была ее клятва.

Она обожала, когда Баки занимался с ней любовью, похотливо и ненасытно, называя ее своей сладкой, своей милой, Малышкой, Куколкой, стонал, содрогался, тихонько ржал как конь – «Ты моя лошадка, Малышка! Гоп-гоп!» – и постельные пружины пищали, как мыши в мышеловке. А потом Баки лежал в ее объятиях, грудь его тяжело вздымалась, тело было скользким от маслянистого пота, запах которого ей так нравился. Баки Глейзер обрушивался на нее подобно снежной лавине, погребал под собой, пригвождал к постели. Муж меня любит. Я – мужняя жена. И никогда уже не буду одна.

Она уже позабыла о том, как боялась выходить замуж. Какая же дурочка она была, совсем ребенок.

Теперь уже ей завидовали незамужние женщины, необрученные девушки. Это видно было по их глазам. Восхитительное чувство! Волшебные колечки на безымянном пальце левой руки. «Фамильные ценности» Глейзеров. Свадебное колечко было из отполированного временем тусклого золота. С пальца мертвой женщины. Обручальное кольцо украшал крошечный бриллиант. То были волшебные колечки, и Норма Джин то и дело поглядывала в зеркало или в витрину, посмотреть, как они выглядят со стороны. Кольца! Замужняя женщина. Девушка, которую любят.

Она была мила и хороша собой, как Джанет Гейнор в фильмах «Ярмарка штата», «Провинциалка», «На солнечной стороне», как юная Джун Хэвер, как молодая Грир Гарсон. Она была словно родная сестра Дины Дурбин или Ширли Темпл. Почти внезапно она потеряла интерес к роскошным и сексуальным звездам Голливуда – Кроуфорд, Дитрих. Даже Джин Харлоу с выбеленными до платинового цвета волосами казалась ей теперь фальшивой, ненастоящей. Хоть и красавица, но все равно фальшивка. Голливудская фальшивка. А Мэй Уэст – просто посмешище! Разве это настоящая женщина? Не женщина, а одно название.

Нет, конечно, эти женщины делали все, что могли, чтобы продать себя подороже. Именно таких женщин хотели видеть мужчины, если не все, то большинство. Эти женщины мало чем отличались от проституток. Просто стоили дороже, потому что были «успешны».

Никогда не стану себя продавать! Пока люблю и любима.

В мишен-хиллзском троллейбусе Норма Джин не раз млела от удовольствия, заметив, как окружающие – и мужчины и женщины – поглядывают на ее кольца. Люди сразу видели, что перед ними замужняя женщина, и такая молоденькая! Никогда не снимет она с руки этих фамильных колец.

Только смерть снимет с нее эти фамильные кольца.

«Будто на небеса попала! А ведь я еще не умерла».

Все бы хорошо, но после свадьбы Норму Джин начал мучить один и тот же кошмар: человек без лица (мужчина? женщина?) наклонялся над кроватью, а Норма Джин лежала, словно парализованная, не в силах сбежать, и этому человеку нужны были кольца с ее пальца, а Норма Джин отказывалась их отдать, и тогда человек хватал ее за руку и начинал отпиливать ей палец ножом, и все это было так реально, что Норма Джин уверена была, что истекает кровью, стонала, металась по постели и просыпалась, а если Баки спал рядом, если в ту ночь он не выходил в ночную смену, он тоже просыпался и вяло пытался успокоить ее. Обнимал сильными руками, легонько покачивал в объятиях, бормотал:

– Ну, тихо, тихо, Куколка! Это всего лишь дурной сон. Большой Папочка не даст тебя в обиду, не бойся, о’кей?

Но не всегда становилось «о’кей», во всяком случае не сразу. Иногда Норма Джин была так перепугана, что не могла заснуть до утра.

Баки старался проявить сочувствие, ему льстило, что молодая жена так отчаянно в нем нуждается, но при этом он чувствовал себя несколько неуютно. Ведь, по сути, он и сам долго пробыл ребенком. Всего-то двадцать один год! А Норма Джин оказалась девушка непредсказуемая. Когда они просто встречались, она была так весела, ну просто солнышко, а теперь, в эти трудные ночи, он видел и другие ее стороны.

Неприятным открытием стали, к примеру, «спазмы» – так, стесняясь, называла Норма Джин свои критические дни. Прежде Баки был избавлен от подобных женских секретов. Теперь же оказалось, что раз в месяц у Нормы Джин не только идет кровь (хлещет, как из заколотой свиньи, он не смог удержаться от такого сравнения), причем из влагалища, места, предназначенного для занятий любовью. И толку от нее два-три дня совсем никакого – все время лежит в постели с грелкой на животе, а иногда и с холодным компрессом на лбу (оказывается, у нее еще и «мигрени»!). Вдобавок ко всему, она наотрез отказывалась принимать лекарства, даже аспирин, что советовала мать Баки. И его это бесило: «Христианская наука! Да это же бред, разве можно принимать его всерьез?» Впрочем, спорить не хотелось, это лишь осложнило бы положение. Он пытался, как мог, проявлять сочувствие, очень старался. Ведь теперь он был женатым мужчиной, и (как сухо сказал его старший брат, тоже женатый) уж лучше ему свыкнуться с этим фактом и с запахом тоже.

Но ночные кошмары! Баки выматывался на работе, ему нужно было выспаться – если не трогать, он мог проспать десять часов кряду, – а тут Норма Джин будит его, пугает чуть не до смерти, сама в панике, а короткая ночнушка промокла от пота, хоть выжимай. Он вообще не привык спать не один. Ну, по крайней мере, не всю ночь напролет. И ночь за ночью. И с такой непредсказуемой женщиной, как Норма Джин. Словно их было двое, близнецы, ночная и дневная Норма Джин, и ночная иногда одерживала верх, и не важно, как мила и добра была дневная, как любила его, да и сам он был от нее без ума. Он держал Норму Джин в объятиях и чувствовал, как бешено колотится ее сердце. Словно обнимал перепуганную птичку колибри. А цеплялась она за него мертвой хваткой! В панике девушка едва ли не сильнее парня. Прежде чем окончательно проснуться, Баки думал, что снова оказался в школе, в спортивном зале, лежит на мате и борется с соперником, а тот намерен сломать ему ребра.

– Ты ведь не бросишь меня, Папочка, нет? – скулила Норма Джин, на что Баки отвечал сонно: «Угу», а Норма Джин настаивала: – Обещаешь, что не бросишь, Папочка, да?

И Баки говорил:

– Ну конечно, Малышка, все о’кей. – Но Норма Джин не унималась, продолжала твердить свое, и тогда Баки говорил: – С чего бы мне бросать тебя, Малышка? Ведь я только что на тебе женился.

В этом ответе было что-то не то, но никто из них не мог понять, что именно. Норма Джин еще крепче обнимала Баки, прижималась горячей и мокрой от слез щекой к его шее, и пахло от нее влажными волосами, тальком, и подмышками, и звериным страхом, именно так определял этот запах Баки. А она все шептала:

– Так ты обещаешь, да, Папочка?

И Баки бормотал в ответ: да, да, обещаю, давай уже спать.

Тогда Норма Джин вдруг хихикала и говорила:

– Положа руку на сердце? – И рисовала указательным пальцем крест у него на груди, прямо над большим и гулко стучащим сердцем, и щекотала кудрявые волоски у него над сердцем, и Баки вдруг возбуждался, Большая Штуковина вздымалась, и Баки хватал пальцы Нормы Джин и делал вид, что собирается их съесть, а Норма Джин брыкалась, отбивалась, хихикала и пищала: – Нет, Папочка, нет!

И тогда Баки припечатывал ее к матрасу, наваливался всем телом на ее стройное тело, зарывался носом ей в грудь, кусал ее, грудь, по которой с ума сходил, лизал ее, рычал:

– Да, Папочка сейчас со своей Куколкой что захочет, то и сделает, потому что это его Куколка, она принадлежит ему, и вот это тоже Папочкино, и вот это, и вот это.

Когда он был во мне, я была в безопасности.

И хотела, чтобы это никогда не кончалось.

3

Она хотела быть идеальной. Меньшего он не заслуживал.

Она собирала Баки обед на работу. Большие двойные сэндвичи, его любимые. Вареная колбаса, сыр и горчица на толстых ломтях белого хлеба. Ветчина с приправами. Остатки мяса с ужина, с кетчупом. Валенсийские апельсины, самые сладкие. Что-нибудь сладкое на десерт – вишневый коблер[31] или имбирный пряник с яблочным соусом. Когда с продуктами стало хуже, Норма Джин перестала есть мясо на ужин, чтобы Баки было чем пообедать. Он делал вид, что не замечает, но Норма Джин знала: муж ей благодарен. Баки был высоким крепким парнем, все еще продолжал расти, и аппетит у него был, как поддразнивала Норма Джин, волчий – ест, «как голодный волк». И в этом ритуале – встать пораньше, собрать мужу обед – видела она что-то трогательное, такое, что слезы на глаза наворачивались. И еще она подкладывала ему в коробочку с обедом любовные записки, украшенные гирляндами нарисованных красными чернилами сердечек.

Читая эти строки, милый Баки, знай, что я думаю о ТЕБЕ & Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ!

Или:

Читая эти строки, Папочка, вспомни о своей Куколке & горячей ЛЮБВИ, которую она подарит тебе, когда вернешься ДОМОЙ!

Эти записки Баки не мог не показать парням, работавшим в ночной смене на заводе «Локхид». Особенно он старался произвести впечатление на Боба Митчема, самодовольного смазливого парня, он был на несколько лет старше Баки и собирался стать актером. Но не знал, стоит ли показывать приятелям короткие и странные стишки Нормы Джин.

Когда от любви сердца наши тают

даже ангелы над нами

даже те завидуют нам.

Что это за поэзия, если нет рифмы? Записки с любовными стишками Баки аккуратно складывал и прятал в карман. (Вообще-то, он их растерял и часто обижал Норму Джин, забыв высказать о них свое мнение.)

Было в Норме Джин нечто странное. Она, словно школьница, витала в облаках, и Баки это не очень нравилось. Неужели мало быть хорошенькой и бесхитростной, как остальные симпатичные девушки? Зачем строить из себя «глубокую натуру»? По мнению Баки, все это было связано с ее кошмарами и «женскими недомоганиями». Он любил Норму Джин за ее особенности, но, бывало, обижался. Словно она лишь притворялась той девушкой, которую он знал. Эта ее манера говорить самые неожиданные вещи, этот ее писклявый и нервный смешок, это ее нездоровое любопытство – к примеру, бесконечные расспросы о работе в похоронном бюро подручным мистера Или.

Глейзерам, однако, Норма Джин нравилась, и это очень много значило для Баки. Ведь он в каком-то смысле женился на этой девушке, чтобы ублажить свою мамашу. Нет, конечно, он и сам был от нее без ума. Все парни на улице на нее оборачиваются, ну как на такую не запасть. И она была очень хорошей женой, весь первый год и даже дольше. Медовый месяц казался нескончаемым. Норма Джин составляла меню на всю следующую неделю и спрашивала Баки, все ли его устраивает. Записывала рецепты миссис Глейзер, а также прилежно вырезала новые – из «Ледиз хоум джорнел», «Гуд хаускипинг», «Фэмили серкл» и других женских журналов, которые, прочитав, отдавала ей миссис Глейзер. Даже с мигренью, даже провозившись весь день по дому, даже после стирки Норма Джин с обожанием рассматривала своего молодого красивого мужа, пока тот жадно поглощал приготовленную для него еду. Бог не так уж и нужен, когда у тебя есть муж.

Эти блюда были как молитвы: мясной рулет с крупно нарезанным сырым красным луком, рубленые зеленые перцы, сухарики, щедро политые кетчупом и помещенные в духовку, где они запекались до хрустящей корочки. Гуляш из говядины (правда, говядина в те дни была жирноватая и жилистая) с картошкой и другими овощами (а вот с овощами следовало быть осторожнее, Баки их не очень-то жаловал), а также с темной подливкой (с мукой, чтобы «погуще»), он подавался с кукурузными хлебцами, испеченными по рецепту мамаши Глейзер. Жареные бройлеры с картофельным пюре. Обжаренные сосиски на булочках и с горчицей. И еще, конечно, Баки обожал гамбургеры и чизбургеры, если Норме Джин удавалось раздобыть мясо, и подавались они с большими порциями картошки фри и морем кетчупа. (Мамаша Глейзер предупредила Норму Джин, что, если на тарелке Баки не будет достаточно кетчупа, тот схватит бутылку, потрясет ее нетерпеливо и выльет полбутылки на еду.)

Подавалась на стол и запеканка из мяса, риса и овощей, Баки не слишком любил это блюдо, но, если был голоден – а он всегда был голоден, – съедал и ее с тем же аппетитом, что и самые любимые свои блюда: тунец, макароны с сыром, лосось на тостах с консервированной кукурузой, куриные крылышки и ножки в белом соусе с картошкой, морковкой и луком. Пудинг из кукурузы, пудинг из тапиоки, шоколадный пудинг. Фруктовое желе с маршмэллоу. Пирожные, печенья, пироги. Мороженое. Если б не война и трудности с продуктами! Купить мясо, масло и сахар становилось все труднее. Баки понимал, что Норма Джин не виновата, и, однако же, по-детски капризничал, выражал недовольство. Что ж, мужчины всегда винят женщин, когда недовольны едой или сексом. Так уж устроен мир. И Норма Джин Глейзер, не пробывшая замужем и года, инстинктивно поняла эту истину. Но когда еда Баки нравилась, он поедал ее с таким упоением, что смотреть на него было истинное удовольствие – такое же, как давным-давно (хотя на деле то было совсем недавно, всего лишь несколько месяцев назад), когда Норма Джин видела, как ее школьный учитель мистер Хэринг читает ее стихи вслух или хотя бы про себя.

Баки сидел за кухонным столом, вытянув шею вперед, к тарелке, и жевал, и на широком скуластом его лице поблескивали мелкие капельки пота. Приходя домой после работы, он мыл лицо, руки, подмышки, а потом зачесывал влажные волосы со лба назад. Затем снимал пропотевшую одежду, надевал свежие футболку и брюки, а иногда – просто шорты-боксеры. Как странно, на взгляд Нормы Джин, выглядел Баки, как мужчина до мозга костей. Лицо при определенном освещении было похоже на лицо скульптуры, тяжелый квадратный подбородок, крепкие челюсти-жернова, мальчишеский рот и чудесные, добрые карие глаза. Более красивых глаз, с замиранием сердца думала Норма Джин, она не видела ни у одного мужчины, если не считать кино, разумеется.

Однако однажды Баки Глейзер скажет о своей первой жене: Бедняжка Норма Джин, она старалась, но, черт возьми, так и не научилась толком готовить, эти ее запеканки с морковкой, слипшиеся от сыра, и потом она буквально заливала все кетчупом и горчицей! И добавлял искренне: Мы не любили друг друга; мы были слишком молоды для женитьбы. Особенно она.

От добавки он никогда не отказывался. А если блюдо было любимое, и от второй добавки тоже.

– Ну просто жу-уть до чего вкусно, дорогая! Опять ты меня порадовала.

А потом, не успевала она сложить тарелки в раковину, подхватывал ее мускулистыми, как у Попая, руками, и Норма Джин тонко и взволнованно взвизгивала от предвкушения, словно на долю секунды забывала, кем доводится ей этот двухсотфунтовый похотливый парень, шумно ликующий: «Ага, попалась, Малышка!» Он тащил ее в спальню, и под тяжелыми шагами половицы так и ходили ходуном – и уж точно, все соседи это слышали. Конечно, жившая рядом Гарриет и ее соседки по квартире догадывались, чем собрались заняться молодожены. Норма Джин крепко обхватывала Баки за шею обеими руками, как будто утопающая, и дыхание Баки становилось частым и шумным, будто у жеребца; и он смеялся и говорил, что сейчас она его задушит, что у нее мертвая хватка, как у борца; и она отбивалась руками и ногами.

Наконец с торжествующим криком он валил ее на постель, расстегивал халат или задирал свитер и ласкал красивую грудь, мягкую, упругую, с розовато-коричневыми сосками, похожими на фасолины, и ее теплый округлый животик, покрытый светлым пушком, курчавые каштановые волоски, влажные, густые и щекотные – просто удивительно, до чего густой у нее был «кустик» для девушки столь юного возраста. «О Куколка!.. О-о-о!» В большинстве случаев Баки бывал так возбужден, что кончал Норме Джин прямо на бедра – тоже один из способов предохранения, – это если не успевал натянуть презерватив. Ибо даже в порыве страсти Баки Глейзер умел контролировать себя, и заводить ребенка ему не хотелось. Но, подобно жеребцу, через несколько минут он возбуждался снова, кровь приливала к его Большой Штуковине, словно открывали кран с горячей водой.

Он учил свою молоденькую жену заниматься любовью, и она оказалась понятливой, а чуть позже – и очень старательной ученицей. Иногда, нужно признать, Баки даже побаивался ее страсти, совсем немножко, – слишком многого хочет от меня, от него, любви хочет. Они целовались, ласкались, щекотали друг друга, засовывали языки друг другу в уши. Грубо обнимались. Если Норма Джин порывалась удрать, соскочить с кровати, Баки бросался к ней и хватал с криком: «Ага, вот ты и опять попалась, Малышка!» И укладывал ее обратно, на скомканные простыни. И сколько было смеха, и криков, и стонов, и тяжелого дыхания, и Норма Джин тоже стонала и всхлипывала, да и черт с ним, если кто из соседей рядом или наверху, даже кто-то из прохожих на улице услышит, что творится в такие моменты за окном с не полностью опущенными жалюзи. Ведь они как-никак женаты, верно? Венчались в церкви? Любили друг друга, разве нет? Имели полное право заниматься любовью когда и как хотят, не так ли? Да, черт возьми!

Она была милая, но слишком чувствительная. Все время хотела любви. Была незрелой, ненадежной, да и я, наверное, был таким же. Оба мы были слишком молоды.

Если б она готовила лучше и не была такая чувствительная, может, у нас что-то получилось бы.

4

Моему мужу:

Как океан, моя любовь —

Безмерна, глубока.

Не жить мне без тебя, родной,

И это – на века!

Зимой 1942/43 года военные события в Европе и на Тихом океане приняли нехороший оборот. Баки Глейзер потерял покой, стал все чаще поговаривать о том, что надо бы записаться в ВМС, в морскую пехоту, на худой конец – в торговый флот. «Ведь неспроста Господь сделал Америку страной номер один. Нужно соответствовать».

Норма Джин озадаченно смотрела на мужа и широко улыбалась.

Скоро бездетным женатым мужчинам начнут приходить повестки с приказом явиться на призывной пункт. Лучше пойти добровольцем, пока не загребли, верно? По сорок часов в неделю Баки работал на заводе «Локхид» плюс еще утром, раз или два в неделю, – в похоронном бюро, помогал мистеру Или. («Даже как-то странно. Люди стали реже помирать. Наверное, потому, что на войну ушло столько молодых ребят, а старикам интересно пожить и посмотреть, чем все это закончится. А когда горючего в баках немного, не очень-то и разъездишься. Так, потихоньку, а потому и без аварий».)

Навыки бальзамирования вполне могли пригодиться в армии. Мало того, Баки еще со школьных времен был выдающимся спортсменом, настоящей звездой, занимался борьбой, бегом, играл в футбол, вполне мог тренировать менее подготовленных новобранцев. У него имелись также способности к математике, по крайней мере на уровне мишен-хиллзской средней школы. Еще он умел чинить радиоприемники и понимать карты. Каждый вечер он слушал военные сводки и вдумчиво читал «Лос-Анджелес таймс». Каждую неделю он водил Норму Джин в кино, в основном для того, чтобы посмотреть «Поступь времени»[32]. На стенах их квартиры он развесил военные карты Европы и регионов Тихого океана и втыкал разноцветные булавки в те точки, где воевали его друзья или родственники. И ни разу не говорил о том, что кто-то из них погиб, пропал без вести или был взят в плен, хотя Норма Джин знала: он много об этом думает.

В подарок на Рождество один из двоюродных братьев Баки прислал ему с алеутского острова Киска «сувенир» – череп японского солдата. Вот это да! Сняв оберточную бумагу, Баки присвистнул, взял его в ладони, словно баскетбольный мяч, и тут же позвал Норму Джин посмотреть. Норма Джин прибежала на кухню, посмотрела и едва не хлопнулась в обморок. Что за гадость такая? Голова? Человеческая голова? Совершенно гладкая, без волос и кожи, человеческая голова?

– Не переживай, это череп япошки, – сказал Баки.

Лицо его по-мальчишески раскраснелось. Он засунул пальцы в огромные пустые глазницы. И вместо носа тоже была дырка, непропорционально большая, с зазубренными краями. В верхней челюсти осталось три или четыре желтых зуба, но нижняя и вовсе отсутствовала.

Взволнованный Баки завистливо говорил:

– Господи! Трев и вправду обошел старину Баки!

Озадаченная Норма Джин снова широко улыбнулась. Улыбкой человека, который или не понял шутки, или не хочет признаваться, что понял ее. В точности так же реагировала она на дурацкие грубые шутки Пиригов, их друзей и знакомых – они нарочно шутили так, чтобы она покраснела, но она не краснела. Она видела, как взволнован муж, и решила не портить ему настроения.

«Старину Хирохито» водрузили на самое видное место в доме – поставили на радиокомбайн «RCA Victor» в гостиной. Баки так гордился этим черепом, как будто сам добыл его на Алеутских островах.

5

Она хотела быть идеальной. Меньшего он не заслуживал.

А у него были высокие стандарты! И зоркий глаз.

Каждое утро она делала в квартире тщательную уборку. Во всех трех комнатах, не самых просторных, и в ванной, где помещались раковина, унитаз и собственно ванна.

Все эти вверенные ей помещения Норма Джин скребла и драила с монашеским старанием. Ей и в голову не приходило усмехнуться над фразой, которую однажды обронил Баки: Жена Баки Глейзера работать не будет. Она понимала, что работа женщины по дому – это не работа, а привилегия и священный долг. Слово «дом» освящало любые усилия, физические и душевные. В семействе Глейзер вообще было принято повторять, и эти слова были как-то связаны с их христианским пылом, что ни одна женщина, особенно замужняя, не должна работать вне «дома». Даже когда во время Великой депрессии семья (Баки не вдавался в детали, явно стыдясь этого факта, а Норме Джин не хотелось приставать с расспросами) жила то ли в трейлере, то ли в палатке где-то в долине Сан-Фернандо, «работали» только мужчины, включая детей, и, без сомнения, сам Баки, которому тогда не исполнилось и десяти.

То был вопрос чести, мужской гордости: женщины Глейзеров никогда не работали вне «дома». Норма Джин невинно спрашивала:

– Но ведь сейчас война. Все по-другому, верно?

Вопрос повисал в воздухе, оставался без ответа.

Чтоб моя жена? Да никогда в жизни!

Быть объектом мужского вожделения значило: Я существую! Выражение глаз. Твердеющий член. Пусть от тебя никакого проку, но ты нужна.

Матери не нужна была, а мужу нужна.

Отцу не нужна была, а мужу нужна.

Вот главная истина моей жизни или пародия на истину. Если ты нужна мужчине, ты в безопасности.

Ярче всего ей запомнилось не то время, когда молодой и горячий муж бывал дома, но долгие и спокойные утренние часы, плавно перетекающие в полдень. Часы, которые Норма Джин проводила в счастливом уединении. Нет, тихими их, пожалуй, назвать было нельзя (ибо в Вердуго-Гарденс было шумно, как в казарме, – на улице детские крики, плач младенцев, радиоприемники, гремящие на полную мощь, даже громче, чем у самой Нормы Джин). Она находила радость в ритмичной, монотонной, почти гипнотической работе по дому. Как быстро осваивают руки и мозг нехитрые инструменты: швабру, веник, губку. (Пылесос был молодым Глейзерам не по карману. Но скоро купят, Баки обещал!) В гостиной был один-единственный прямоугольный коврик размером примерно шесть на восемь футов, темно-синий остаток, купленный на распродаже за 8 долларов 98 центов, и по этому коврику Норма Джин могла, забывшись, до бесконечности водить щеткой. Здесь из него выбилась шерстинка – надо же, целое событие! А вот тут пятнышко – потерли, и оно исчезло!

Норма Джин улыбнулась. Наверное, вспомнила Глэдис, когда та бывала в благостном настроении. В легкой рассеянности, в редком для нее умиротворении, занималась каким-нибудь делом (но не работой по дому), под кайфом и даже более чем под кайфом, ибо теперь Норма Джин понимала, что мозг ее матери вырабатывал в те минуты некое уникальное вещество, позволяющее полностью отдаться настоящему моменту. Стать одним целым, слиться со своим занятием. И не важно, что это за занятие. Главное – погрузиться в него целиком. К примеру, водить по ковру тяжелой щеткой взад-вперед, взад-вперед.

В спальне был другой ковер, еще меньше, овальной формы. Она слушала популярную лос-анджелесскую радиостанцию и подпевала тихо, хрипло, невпопад, но с удовольствием. Ей вспоминались уроки Джесс Флинн, и она улыбалась. Какие грандиозные планы строила на ее счет Глэдис! Чтобы Норма Джин пела? Забавно, а еще забавнее – уроки игры на фортепиано, которые она брала у Клайва Пирса. Бедняга, тот только морщился и пытался изобразить улыбку, когда Норма Джин играла, вернее, пыталась играть.

Она со стыдом вспомнила недавнее прослушивание на роль в студенческой пьесе. Как там она называлась? Ах, ну да, «Наш городок». Ей стало не до улыбок. Насмешливые взгляды, уверенный и властный голос преподавателя: Сомневаюсь, что такая трактовка устроила бы мистера Торнтона Уайлдера. И он, конечно, был прав!

Теперь же она полюбила щетку для ковра, свадебный подарок от одной из тетушек Баки. Еще ей подарили швабру на деревянной ручке и зеленое пластмассовое ведерко, тоже очень полезный подарок от какого-то родственника Глейзеров. Эти предметы помогут ей стать идеальной женой. Она мыла и натирала исцарапанный линолеум на кухне, мыла и натирала выцветший линолеум в ванной. Потом брала жесткую губку «Датч бой» и проворно, фанатично драила раковины, столешницы, ванну и унитаз. Нет, кое-что дочиста не отмыть, даже относительную чистоту навести не получится. Все безнадежно испорчено прежними жильцами. Ловко и быстро меняла она постельное белье, «проветривала» матрас и подушки. Раз в неделю носила белье в ближайшую прачечную самообслуживания, приносила сырую одежду домой и развешивала на веревках во дворе. Любила гладить и штопать. Бесс Глейзер мрачно предупредила невестку, что одежда на Баки «так и горит», и Норма Джин храбро приняла этот вызов. С неизбывным усердием и оптимизмом штопала носки, зашивала рубашки, брюки, нижнее белье. В школе она научилась вязать для Комитета помощи жертвам войны в Англии и теперь, когда было время, садилась за «сюрприз» для мужа – темно-зеленый пуловер по шаблону, который выдала ее миссис Глейзер. (Этот пуловер Норма Джин так и не закончила, потому что без конца распускала его, недовольная тем, как идет работа.)

Когда Баки не было дома, Норма Джин накрывала стоявший на радиоле череп японца одним из своих шарфиков. А к приходу мужа снимала шарфик.

– Что это там, под ним? – спросила однажды Гарриет, и не успела Норма Джин предупредить ее, как та приподняла шарфик, увидела, что под ним, и наморщила нос-пятачок. Снова опустила шарфик и сказала только: – О господи. Один из этих.

С еще большей нежностью стирала Норма Джин пыль с фотографий в рамках и просто снимков, выставленных в гостиной. По большей части то были свадебные фото, глянцевые и ярко раскрашенные, в медных рамочках. И года еще не женаты, а столько счастливых воспоминаний! Наверняка это добрый знак.

Норму Джин поразило количество семейных снимков в доме Глейзеров, гордо выставленных напоказ в каждом мало-мальски подходящем для того месте. Прапрадед и прапрабабушка Баки, а рядом с ними – несметное количество детей! Норма Джин завороженно рассматривала всю жизнь своего мужа, чуть ли не с момента появления на свет, от пухленького беззубого младенца на руках у молодой Бесс Глейзер в 1921-м году до здоровенного «бычка», каким он был в 1942-м. Прекрасное доказательство тому, что Баки Глейзер существовал и что его нежно любили! По нечастым своим визитам к одноклассникам из Ван-Найса она помнила, что и в тех домах с гордостью демонстрировались семейные снимки – на стенах, столах, пианино, подоконниках. Даже у Элси Пириг имелось несколько снимков, где они с Уорреном были помоложе и повеселее. Норма Джин с горечью осознала, что в доме у Глэдис не было ни одного семейного фото в рамочке, если не считать портрета черноволосого мужчины на стене, который якобы приходился Норме Джин отцом.

Норма Джин негромко рассмеялась. Наверняка то была рекламная фотография одного из актеров Студии, а Глэдис даже не была с ним толком знакома.

– Какое мне дело? Никакого.

После свадьбы Норма Джин редко вспоминала своего исчезнувшего отца или Темного Принца. Редко вспоминала Глэдис, а если и вспоминала, то как хронически больную родственницу. Зачем?

У них в доме был десяток фотографий в рамочках. Несколько пляжных фото: Баки и Норма Джин в купальных костюмах стоят, обняв друг друга за талию. Вот Баки с Нормой Джин на барбекю у какого-то из приятелей Баки. Вот Норма Джин позирует у решетки «паккарда» 1938 года выпуска – Баки только что его купил. Но больше всего Норма Джин любила разглядывать свадебные снимки. Сияющая девочка-невеста в белом атласном платье и с ослепительной улыбкой; красавец-жених в строгом наряде и галстуке-бабочке, с зачесанными назад волосами, с красивым профилем – в точности как у Джеки Кугана. Все восхищались этой красивой парой и тем, как они друг друга любят. Даже священник смахнул слезу. Как я тогда боялась! А на снимках это совсем незаметно. Как в тумане шла Норма Джин по проходу в церкви за руку с другом семьи Глейзеров (поскольку Уоррен Пириг отказался присутствовать на свадьбе), и в ушах у нее стучало, а к горлу подкатывала тошнота. Потом она покачивалась у алтаря на высоких каблуках, туфли были ей малы (надо было взять на полразмера больше, но такой пары на распродаже подержанной обуви не нашлось), и с милой улыбкой, от которой на щеках были ямочки, смотрела на священника Первой Церкви Христа. А тот гнусавил заученные слова, и тут вдруг Норма Джин подумала, что Граучо Маркс сыграл бы эту сцену с куда большим блеском, смешно шевеля густыми накладными бровями и усищами. Согласна ли ты, Норма Джин, взять этого мужчину?.. Она не понимала, в чем смысл этого вопроса. Она обернулась, или ее заставили обернуться (возможно, Баки легонько подтолкнул ее в бок), и увидела, что рядом стоит Баки, совсем как соучастник преступления, нервно облизывает губы, и только тогда сумела она шепотом ответить на вопрос священника: Д-да. И Баки ответил, только громче, решительнее, на всю церковь: Ясное дело, да! Потом была неловкая возня с колечком, но в конце концов его удалось надеть на заледеневший пальчик Нормы Джин, и оказалось, что колечко в самый раз, и миссис Глейзер с присущей ей предусмотрительностью убедилась, что обручальное кольцо надето правильно, на правую руку, так что эта часть церемонии прошла гладко. Я так боялась, что хотела убежать, вот только куда?

Еще один любимый снимок. На нем жених с невестой разрезают трехъярусный свадебный торт. Это уже на вечеринке в ресторане в Беверли-Хиллз. Баки придерживает крупной умелой рукой тонкие пальцы Нормы Джин, в которых зажат нож с длинным лезвием, и молодые, широко улыбаясь, смотрят прямо в объектив. К этому времени Норма Джин уже успела выпить бокал-другой шампанского, а Баки – и шампанского, и пива. Имелся также снимок, где молодые танцуют, и еще фотография «паккарда» Баки, украшенного бумажными гирляндами и табличками «МОЛОДОЖЕНЫ». Новобрачные сидят в машине и машут гостям на прощание. Эти и другие фотографии Норма Джин послала Глэдис в психиатрическую больницу в Норуолке. И вложила в конверт веселенькую открытку с цветочками и следующей надписью:

Нам всем очень жаль, что тебя не было на моей свадьбе, мама. Но все, конечно, всё поняли. Это был самый прекрасный, самый замечательный день в моей жизни!

Глэдис не ответила, но Норма Джин и не ждала ответа.

– Какое мне дело? Никакого.

До этого дня она ни разу не пила шампанского. Христианская наука не одобряла употребления спиртных напитков, но свадьба… это, конечно, особый случай, ведь правильно? До чего же оно вкусное, это шампанское, и как волшебно щекочет в носу! Но ей не понравилось, что сразу после этого началось головокружение и она стала глупо хихикать и утратила над собой контроль. А Баки напился. Он пил все подряд – шампанское, пиво, текилу, – и его вдруг вырвало, когда они танцевали, прямо на подол белого атласного платья. К счастью, Норма Джин как раз собиралась переодеться, перед тем как отправиться вместе с Баки в свадебное путешествие, в гостиницу на пляже Морро. К ней подскочила миссис Глейзер с влажными салфетками, оттерла бо́льшую часть скверно пахнущего пятна и ворчала при этом:

– Баки! Просто стыд и позор! Это же платье Лорейн!

Баки по-мальчишески сокрушался, просил прощения и был прощен. Вечеринка продолжалась. Оглушительно гремел приглашенный ансамбль. Норма Джин скинула туфли и снова танцевала с мужем. «Не появляйся больше никогда», «Неужели это любовь», «Девушка, на которой я женюсь». Они скользили по танцполу, сталкивались с другими парами, покатывались со смеху. Сверкали вспышки камер. Их осыпали рисом, конфетти, кидали в них воздушные шарики. Кто-то из школьных дружков Баки начал швыряться шариками с водой, и весь перед рубашки у Баки промок. Затем подали песочный торт с клубникой и взбитыми сливками, и Баки умудрился уронить ложку клубники в сиропе на пышную юбку белого льняного платья, в которое только что переоделась Норма Джин.

– Фу, Баки, как не стыдно! – Миссис Глейзер снова негодовала, а остальные (в том числе и молодожены) смеялись.

Потом опять танцы. Жаркие праздничные ароматы. «Чай на двоих», «В тени старой яблони», «Начни танцевать бегину». И все дружно захлопали, когда Баки Глейзер с блестящей, словно колпак автомобильного колеса, физиономией попытался изобразить танго. Очень жаль, что ты не была на свадьбе. Думаешь, я расстроилась? Ни черта подобного.

Баки и его старший брат Джо над чем-то хохотали. Элси Пириг, в ядовито-зеленом платье из тафты, с размазавшейся помадой, крепко сжала на прощание руку Нормы Джин и добилась от Нормы Джин обещания, что она завтра же позвонит ей и что они с Баки непременно заедут к Элси, как только вернутся из четырехдневного свадебного путешествия. Норма Джин снова спросила, почему Уоррен не пришел на свадьбу, хотя Элси уже объясняла, что у него дела.

– Велел передать тебе привет, милая. Знаешь, мы будем очень по тебе скучать.

Элси тоже скинула туфли, и стояла в одних чулках, и была дюйма на два ниже Нормы Джин. И внезапно качнулась вперед и крепко поцеловала Норму Джин прямо в губы. Никогда прежде ни одна женщина так ее не целовала.

Она взмолилась:

– Тетя Элси, можно я сегодня побуду у вас? Всего одну ночь! Могу сказать Баки, что осталось собрать кое-какие вещи. Хорошо? Ну пожалуйста!

Элси расхохоталась, точно то была веселая шутка, и подтолкнула Норму Джин к мужу. Пришла пора молодым отправляться в гостиницу. Баки уже не смеялся, а спорил с братом. Джо пытался отобрать у него ключи от машины, а Баки говорил:

– Не-ет, я могу вести! Я ж теперь женатый мужчина, черт побери!

Ехать вдоль берега океана было страшновато. Над шоссе висел густой туман, «паккард» мчался по разделительной линии. В голове у Нормы Джин к этому времени прояснилось, она придвинулась поближе к Баки и положила голову ему на плечо – чтобы при необходимости перехватить руль.

На стоянке у гостиницы «Лох-Рейвен мотор корт», нависшей над затянутым туманной дымкой океаном (уже смеркалось), Норма Джин помогла Баки выбраться из пестро разукрашенного «паккарда». Оскальзываясь, спотыкаясь и чуть ли не падая, они побрели по гравийной дорожке. В домике стоял запах инсектицида, по постельному покрывалу сновали долгоножки.

– Не бойся, они не кусаются, – добродушно заметил Баки и принялся давить их кулаком. – Вот скорпионы – совсем другое дело. Укусит, можно и помереть. Или коричневый паук-отшельник. Цапнет за задницу, сразу поймешь, что тебя укусили. – И Баки громко расхохотался.

Ему захотелось в туалет. Норма Джин обняла его за талию и повела в уборную, не зная, куда деваться от смущения. Впервые увидела пенис мужа – до сих пор она лишь чувствовала его, когда Баки крепко прижимался к ней или терся о ее тело, – и теперь испуганно смотрела, как он извергает струю мочи в унитаз. Норма Джин зажмурилась. Лишь Разум реален. Бог есть любовь. Одна лишь любовь обладает целительной силой.

Вскоре этот же пенис вонзился в Норму Джин, в тесное отверстие между бедрами. Баки двигался то размеренно, то неистово. Конечно, Норма Джин была к такому готова, по крайней мере теоретически, и боль оказалась не намного сильнее, чем при менструации, как и уверяла Элси Пириг. Разве что острее, словно в нее вонзалась отвертка. Норма Джин снова зажмурилась. Лишь Разум реален. Бог есть любовь. Одна лишь любовь обладает целительной силой.

На туалетной бумаге, которую Норма Джин предусмотрительно подложила в постель, была кровь. Но яркая, свежая, а не темная и зловонная. Вот бы сейчас в ванну! Отлежаться, отмокнуть в горячей воде. Но Баки был нетерпелив, Баки хотелось попробовать еще раз. В руке у него был дряблый презерватив, и он все время ронял его на пол, чертыхался, лицо его стало красным, налилось кровью, как детский воздушный шар, – того и гляди лопнет. Норма Джин была слишком смущена, чтобы помочь ему с презервативом, – в конце концов, то была ее первая брачная ночь. И она не переставая дрожала, и еще ей показалось странным – ничего подобного она не ожидала, – что они с Баки, став мужем и женой, смущались наготы друг друга. Ничего общего с ее собственным обнаженным отражением в зеркале. Она ожидала другой наготы, не такой неуклюжей, липкой, потной. Тесной. Словно, кроме нее и Баки, в постели были и другие люди.

Ей всегда чрезвычайно нравилось смотреть на Волшебного Друга в Зеркале, улыбаться, подмигивать себе, двигаться под воображаемую музыку, как Джинджер Роджерс, – с той разницей, что для танца, для счастья ей не нужен был партнер. Теперь же все совсем иначе. Все слишком быстро. Она не видит себя, а потому не знает, что происходит. О, скорее бы все это закончилось, чтобы можно было свернуться калачиком возле мужа и спать, спать, спать… И видеть сны о свадьбе и о нем.

– Ты мне не поможешь, милая? Пожалуйста! – Баки жадно и быстро целовал ее, словно пытался что-то доказать в споре, и зубы его скрипели о ее зубы. Где-то невдалеке шумели и разбивались о берег волны, и этот звук напоминал глумливые аплодисменты. – Господи, милая! Я люблю тебя. Ты такая сладкая, такая хорошая, такая красивая! Ну, давай же!

Постель раскачивалась. Комковатый матрас начал съезжать на пол. Надо было подложить новой туалетной бумаги, но Баки не обращал на это внимания. Норма Джин пискнула, попробовала засмеяться, но Баки было не до смеха. Норме Джин вспомнился один из последних советов Элси Пириг: Главное, не лезть к ним без надобности. В ответ Норма Джин тогда сказала, что это не слишком романтично, и Элси огрызнулась: А кто тебе сказал, что будет романтично?

И все же Норма Джин начала кое-что понимать. В том, как настойчиво Баки занимался любовью, было нечто странное, безликое, это ничуть не походило на пылкие, долгие и нежные ласки, на «объятия» и «поцелуи» последнего месяца. Между ногами у Нормы Джин щипало, жгло, бедра Баки были выпачканы в крови; вроде бы хватит на одну ночь, но Баки не способен был угомониться, снова впивался в отверстие между ее бедрами, то энергично, то вяло, но на сей раз чуть глубже. И вот теперь он сотрясал кровать, и стонал, и внезапно весь вздыбился, как застреленный на бегу жеребец. Лицо его сморщилось, глаза закатились. И он прохныкал, проскулил: «Бож-же!»

И тут же, весь потный, обмяк в объятиях Нормы Джин и захрапел. Норма Джин, морщась от боли, пыталась устроиться поудобнее. Постель была слишком узкая, хоть и двуспальная. Она нежно гладила блестящий от пота лоб Баки, его мускулистые плечи. Светильник на тумбочке остался включенным, свет резал уставшие глаза, но нельзя было дотянуться до выключателя, не потревожив при этом Баки. Ох, вот бы принять ванну! Сейчас она мечтала только о ванне. И еще не мешало бы поправить сбившиеся, измятые и мокрые простыни.

Несколько раз за эту долгую ночь, плавно перешедшую в 20 июня 1942 года, когда за окном стоял матовый утренний туман, Норма Джин просыпалась от чуткого нездорового сна, и всегда рядом с Баки Глейзером. Голый, он громко храпел и лежал так, что нельзя было шевельнуться. Она приподнимала голову, чтобы видеть его во весь рост. Ее муж. Ее муж! Он походил сейчас на выброшенного на берег кита, лежал огромный, голый, раскинув волосатые ноги. Норма Джин услышала собственный смех, робкий детский смешок, почему-то он напомнил ей о давно потерянной кукле, безымянной кукле, которую она так любила, разве что имя ей было «Норма Джин», той кукле с бескостными безвольными ножками.

6

Расскажи мне о своей работе, Папочка. Но имелась в виду вовсе не работа Баки на заводе «Локхид».

Свернувшись калачиком, как кошка, в одной короткой ночнушке, без трусиков, она примостилась на коленях у мужа. Обняла его рукой за шею и жарко дышала в ухо, отвлекая его от нового номера «Лайфа» со снимками изможденных джи-ай[33] на Соломоновых островах и в Новой Гвинее. Там же были фотографии генерала Эйчелбергера и его еще более изможденных подчиненных, худых, небритых (некоторые были ранены), и целая серия снимков со звездами Голливуда, которые приехали на фронт развлекать солдат, «поднимать моральный дух». Марлен Дитрих, Рита Хейворт, Мэри Макдональд, Джо Э. Браун и Боб Хоуп. От военных снимков Норма Джин с содроганием отводила взгляд, другие рассматривала более пристально, а потом, увидев, что Баки никак не хочет отрываться от журнала, вдруг занервничала. Расскажи мне о своей работе у мистера Или, прошептала она, и Баки почувствовал, как жена передернулась – от страха и возбуждения одновременно. Не то чтобы это его шокировало, не то чтобы он был ханжа, нет, никаким ханжой Баки Глейзер уж определенно не был и рассказывал своим дружкам немало жутких и смешных историй о своей работе подручным бальзамировщика. Но ни одна девушка, ни одна женщина или родственница никогда не расспрашивала его об этой работе. Что и понятно – ведь в большинстве своем люди просто не желают знать всех этих подробностей. Нет уж, спасибо! Однако эта девочка, его жена, ерзая у него на коленях, шептала на ухо: Ну расскажи, Папочка! – словно хотела узнать самое худшее.

И Баки рассказал в самых осторожных выражениях, стараясь не вдаваться в детали. Описал тело, над которым они работали в то утро. Тело женщины лет за пятьдесят, умершей от рака печени. Кожа у нее была такого болезненно-желтого оттенка, что пришлось покрыть несколькими слоями косметической крем-пудры, наносить эту пудру специальными щеточками. Но слои высыхали неровно, и бедняжка выглядела ну прямо как стенка с облупившейся штукатуркой, и пришлось все переделывать по новой. А щеки у нее настолько ввалились, что пришлось укрепить нижнюю часть лица изнутри, набив ей рот ватными шариками, а потом еще зашивать уголки губ, чтобы придать лицу умиротворенное выражение.

– Ну, знаешь, чтоб получилась не улыбка, а «почти улыбка», как это называет мистер Или. Улыбкой это назвать нельзя.

Норма Джин нервно передернулась, но тем не менее ей захотелось знать, что они делали с глазами покойной. «Подводили они глаза или нет?» На что Баки ответил, что обычно они делают инъекцию шприцем, чтобы заполнить глазницы, а веки остаются плотно сомкнуты.

– Потому как кому приятно будет во время прощания с покойником, если глаза вдруг – раз! – и откроются?

Основная же работа Баки состояла в том, чтобы выкачать из тела кровь и ввести вместо нее бальзамирующий раствор, а «художествами» занимался мистер Или уже после того, как тело затвердеет, «дойдет до кондиции». Это он занимался ресницами, подкрашивал губы, маникюрил ногти, даже если при жизни у покойника никогда не было маникюра.

Норма Джин спросила, какое было лицо у той женщины, когда они впервые ее увидели, – испуганное, печальное, перекошенное от боли, и Баки слегка приврал. Ответил, что нет, ничего подобного, выглядела эта женщина так, «будто просто уснула, и все они по большей части выглядят именно так». (Вообще-то, женщина выглядела так, словно вот-вот закричит. Зубы оскалены, лицо скомкано, будто тряпка, глаза открыты и затянуты слизью. С момента смерти прошло лишь несколько часов, но от покойницы уже начал исходить едкий запах тухлого мяса.) Норма Джин обхватила Баки так крепко, что он едва дышал, но у него не хватило духу высвободиться. Не хватило духу снять ее с коленей и пересадить на диван, хотя левая нога уже занемела под теплой ее тяжестью.

Вот бедолага. Он едва дышал. Он и правда любил ее. Запах формальдегида въелся ему в кожу, впитался в корни волос. Но даже если б он хотел уйти, уходить было некуда.

Теперь она спрашивала, как умерла эта женщина, и Баки ей рассказал. Она спросила, сколько лет было этой женщине, и Баки брякнул наобум:

– Пятьдесят шесть.

Он чувствовал, как напряглось юное тело жены, – очевидно, она считала в уме. Вычита́ла свой возраст из пятидесяти шести. Затем немного расслабилась и сказала таким тоном, точно рассуждала вслух:

– Ну, тогда еще долго.

7

Она засмеялась. Смеяться было легко. Загадка из сказки, и она знала ответ. Кто я такая? Замужняя женщина, ВОТ КТО! А кем бы была, если б не была замужем? Девственницей, вот кем. НО ЭТО НЕ ТАК.

Она катила скрипучую коляску по захудалому маленькому парку. А может, то был и не совсем парк. Под ногами шуршали сухие пальмовые листья и еще какой-то мусор. Но ей здесь так нравилось! Сердце просто распирало от счастья, от осознания того, кто я есть, что занята тем, чем должна заниматься. Она полюбила эти ранние утренние прогулки. Напевала маленькой Ирине, пристегнутой к коляске ремешком, популярные песенки, обрывки колыбельных из «Сказок матушки Гусыни»[34]. Где-то далеко, в России, в Сталинграде, происходили страшные события, шел февраль 1943 года. Настоящая мясорубка. Здесь же, в Южной Калифорнии, была просто зима, прохладная погода и почти всегда солнце, от которого резало глаза.

Какой красивый ребенок, говорили прохожие. Норма Джин краснела, улыбалась, тихо бормотала: О, благодарю вас. Иногда прохожие говорили: Красивый ребенок, и мать-красавица. Норма Джин лишь улыбалась. А как зовут вашу дочурку? – спрашивали они, и Норма Джин отвечала с гордостью: Ирина, так ведь, моя радость? Наклонялась над малышкой и целовала ее в щечку или брала за крохотные пухлые пальчики, которые так быстро и на удивление крепко смыкались вокруг ее пальцев. Иногда прохожие замечали вежливо: Надо же, Ирина, какое необычное имя, должно быть, иностранное? И Норма Джин бормотала в ответ: Да, вроде того. И еще они почти всегда спрашивали, сколько же сейчас ребенку, на что Норма Джин отвечала: Уже десять месяцев, в апреле будет годик. Прохожие широко улыбались. Вы, должно быть, очень гордитесь! И Норма Джин говорила: О да, конечно. Очень гордимся, я, то есть мы. И тогда прохожие, порой смущенно, порой с нескрываемым любопытством, спрашивали: Так ваш муж… э-э-э?.. И Норма Джин объясняла торопливо: Он за океаном. Далеко, в Новой Гвинее.

И это было правдой. Отец Ирины действительно находился далеко, в месте под названием Новая Гвинея. Был лейтенантом армии США и официально числился без вести пропавшим – с декабря 1942 года. Но об этом Норма Джин не могла думать. Во всяком случае, пока она способна была петь Ирине «Маленький флажок» или «Три слепые мышки», остальное не имело значения. Пока ей улыбалась белокурая красавица-девочка, лопотала, сжимала ее пальцы, называла ее по слогам: «Ма-ма», словно попугайчик, который учится говорить, остальное не имело значения.

В тебе одной

Вся жизнь моя.

А то, что было до тебя, —

Не жизнь, не мир, не я.

Мать смотрела на ребенка. Какое-то время молчала, просто не могла говорить, и я испугалась, что она вот-вот расплачется или просто отвернется и спрячет лицо в ладонях.

Но потом я увидела, что лицо ее так и сияет от счастья. И удивления, что после стольких лет она вдруг счастлива.

Мы сидели с ней на траве. Кажется, на лужайке за больницей.

Там были скамейки и еще – маленький пруд. Трава уже выгорела. Все вокруг было желтовато-коричневого оттенка. Вдали виднелись больничные корпуса, но неотчетливо, и я не могла их разглядеть. Маме стало настолько лучше, что ее выпускали гулять без присмотра. Она сидела на скамейке и читала стихи, наслаждалась каждым словом, шептала их вслух. Или же бродила по саду, пока не звали назад. «Мои тюремщики» – так она их называла. Но без горечи. Она признавала, что была больна, что ей помогла шоковая терапия. Соглашалась, что еще не полностью поправилась.

Разумеется, территория больницы была обнесена высокой стеной.

Ясным ветреным днем я приехала показать маме своего ребенка. Я даже доверила ей подержать мою малышку. Сама вложила ребенка ей в руки, без раздумий.

Наконец мама заплакала. Прижимала малышку к плоской груди и плакала. Но то были слезы радости, а не печали. О моя дорогая Норма Джин, сказала мама, на этот раз все будет хорошо.

В Вердуго-Гарденс было немало молодых жен, чьи мужья отправились воевать за океан. В Британию, Бельгию, Турцию, в Северную Африку. На Гуам, на Алеутские острова, в Австралию, Бирму и Китай. Куда пошлют человека, было неизвестно – чистая лотерея. В том не было никакой логики и, уж определенно, никакой справедливости. Некоторые постоянно находились на базах, работали в разведке или службе связи, кто-то трудился в госпитале или был поваром. Кого-то приписывали к почтовой службе, кого-то назначали тюремщиком. Прошли месяцы и даже годы, и всем стало ясно, что, по сути, на войне было два типа людей: одни участвовали в боях, а другие – нет.

И еще два типа людей в кильватере войны: везучие и не очень.

И если вам случилось оказаться одной из невезучих жен, вы могли сделать над собой усилие, не показывать никому своей горечи, не показывать, как вы подавлены, и такое поведение делало вам честь. О вас с теплом говорили: Смотрите, как мужественно она держится! Но Гарриет, подружке Нормы Джин, было не до того, у Гарриет не получалось «держаться», и она горевала в открытую. Когда Норма Джин вывозила Ирину на прогулку, мать Ирины лежала в прострации на обшарпанном диване в гостиной, которую делила еще с двумя солдатскими женами, и окна в комнате были зашторены, и радио выключено.

Без радио! Сама Норма Джин и пяти минут не могла выдержать в одиночестве без включенного радио, хоть Баки и был не дальше чем в трех милях от нее, на заводе «Локхид».

Норма Джин считала своим долгом весело крикнуть:

– Привет, Гарриет! Ну, вот мы и вернулись. – (Но Гарриет не отвечала. По крайней мере, вслух.) – Мы с Ириной славно погуляли, – тем же радостным тоном сообщала Норма Джин, вынимала Ирину из коляски и вносила в комнату. – Правда, милочка? – Она подносила Ирину к Гарриет, а та неподвижно лежала на диване, прижавшись щекой к мокрой от слез подушке, слез если не скорби, то ярости и гнева. Возможно, Гарриет – бледная, одутловатая, набравшая с декабря фунтов двадцать, с вечно красными глазами – уже перешагнула стадию скорби. В этой нервной тишине Норма Джин слышала собственную болтовню: – Да? Погуляли? Погуляли, Ирина!

Наконец Гарриет забирала Ирину (та начинала хныкать и брыкаться) у Нормы Джин, как берут охапку мокрого белья, чтобы зашвырнуть ее в угол.

Отдай мне Ирину. Пускай я буду ее матерью, если она тебе не нужна.

Ох, хватит.

Может, Гарриет уже не была подругой Нормы Джин. Может, никогда не была. Она сторонилась «глупых, вечно ноющих» соседок по квартире, часто отказывалась говорить по телефону с родственниками, своими или мужа. Нет, Гарриет не ссорилась с ними. «Зачем? С чего бы нам ссориться?» Да и не злилась на них, и не обижалась. Нет, просто была слишком измучена, чтобы с ними общаться. Устала от их волнений, так объясняла сама Гарриет. И Норма Джин стала бояться, как бы Гарриет не сделала чего с собой или с Ириной. А когда неохотно и издали поднимала этот вопрос в разговоре с Баки, тот почти не слушал «женские бредни», недостойные интереса мужчины. С самой Гарриет Норма Джин говорить об этом не решалась. Бередить ей душу было опасно.

По выкройке из журнала «Фэмили серкл» Норма Джин сшила для Ирины полосатого тигренка. В ход пошли оранжевые хлопковые носки, полоски черного фетра, а также вата для набивки. Норма Джин смекнула, как соорудить тигренку хвостик, – взяла кусок проволоки от вешалки и обернула его тканью. Глазки сделала из черных блестящих пуговок, усы – из щетинок ершика для прочистки труб. Как же понравился Ирине малыш-тигренок! Она так и вцепилась в него и принялась ползать с ним по полу, восторженно попискивая, словно он был живой, а Норма Джин заливалась радостным смехом. Гарриет смотрела равнодушно, курила сигарету. Хоть бы спасибо сказала, подумала Норма Джин. Но вместо этого Гарриет заметила:

– Ну, Норма Джин, ты прям хозяюшка. Женушка, мамаша.

Норма Джин рассмеялась, хотя замечание ее задело. С едва заметным упреком в голосе, подражая Морин О’Харе в кино, сказала:

– Знаешь, Гарриет, мне кажется, что грех горевать, когда у тебя есть Ирина.

Гарриет громко расхохоталась. До этого она сидела с полузакрытыми глазами, а тут широко распахнула их, изображая преувеличенный интерес. И уставилась на Норму Джин так, словно видела ее впервые, и это зрелище ей не очень-то нравилось.

– Да, это грех. И я грешница. Так что почему бы тебе не оставить нас в покое, мисс Солнышко, и не убраться отсюда к чертовой матери?

8

– Один мой знакомый занимается проявкой пленки. Говорит, «строго по секрету». Живет в Шерман-Окс.

Жарким, душным летом 1943-го Баки окончательно потерял покой. Норма Джин старалась не думать о том, что это означает. Ежедневно в газетных заголовках говорилось, что ночью Военно-воздушные силы США совершили очередной боевой вылет и героически бомбили врага на его территории. Один из друзей Баки по школе был посмертно награжден орденом за доблесть, проявленную во время налета на германские нефтеперерабатывающие заводы в Румынии. Летал он на бомбардировщике «Б-24 Либерейтор» и был сбит во время бомбежки.

– Конечно, он герой, – сказала Норма Джин. – Но сам подумай, дорогой, теперь он мертв.

Баки разглядывал снимок пилота в газете, и лицо его было пустым и задумчивым. Затем он удивил ее – громко и грубо расхохотался.

– Черт побери, милая! Да можно всю жизнь прожить трусом. А дело все равно кончится тем, что помрешь.

Позднее, на той же неделе, Баки приобрел подержанный фотоаппарат «Брауни» и начал снимать свою доверчивую молодую жену. Вначале на снимках Норма Джин была в нарядных выходных платьях, маленькой белой шляпке-таблетке, белых же сетчатых перчатках и белых туфлях-лодочках на высоченных каблуках. Затем на них появилась Норма Джин в блузке и голубых джинсах, стояла у калитки, задумчиво покусывая травинку; а вот Норма Джин на пляже в Топанге, в раздельном купальнике в черно-белый горошек. Баки уговаривал Норму Джин позировать в стиле Бетти Грейбл, игриво смотреть через правое плечо и демонстрировать очаровательную попку, но Норма Джин застеснялась. (Было воскресенье, они сидели на пляже, вокруг были люди.) Баки попробовал сфотографировать, как Норма Джин ловит мяч с улыбкой до ушей. Но улыбка вышла неубедительной, точь-в-точь как у трупа на столе мистера Или. Норма Джин умоляла Баки попросить кого-нибудь сфотографировать их вместе.

– Ну что я все время одна да одна? Это просто скучно, Баки! Ну, давай же!

Но Баки лишь пожал плечами и ответил лаконично:

– На кой я нужен на этих снимках?

Затем Баки захотел снимать Норму Джин в спальне: «до» и «после».

На снимках «до» была Норма Джин в своем обычном виде. Сначала полностью одетая, затем – полураздетая и, наконец, совсем обнаженная, или, как называл это Баки, «ню». Лежала в чем мать родила на двуспальной кровати, кокетливо прикрывая грудь простыней, и дюйм за дюймом Баки стаскивал с нее эту простыню и щелкал аппаратом, запечатлевая Норму Джин в неловких игривых позах.

– Давай, Малышка! Улыбнись Папочке. Ты же это умеешь.

Норма Джин не знала, была ли в такие моменты польщена или смущалась, возбуждена или стыдилась. На нее нападали приступы беспричинного смеха, и она прятала лицо в ладонях. А когда приходила в себя, видела Баки, тот целился в нее камерой и – щелк! щелк! щелк! Она умоляла его:

– Ну, хватит, Папочка. Перестань! Знаешь, как мне одиноко на этой старенькой кроватке? – И раскрывала навстречу мужу объятия, а он, вместо того чтобы прийти к ней, снова щелкал и щелкал фотоаппаратом.

И с каждым этим щелк! в сердце ей как будто вонзался осколок льда. Словно он смотрел на нее сквозь объектив этой камеры и не видел вовсе.

Но со снимками «после» было хуже. Это «после» было унизительным. «После» начиналось, когда Баки заставлял Норму Джин надеть сексуальный рыжий парик в стиле Риты Хейворт и кружевное черное белье, которое сам ей подарил. Мало того, он сам накрашивал Норму Джин – подводил брови, губы, даже «подчеркивал» соски – вишневыми румянами, которые наносил крошечной щекотной кисточкой. Норма Джин беспокойно принюхивалась.

– Этот грим, он из похоронного бюро, да? – с ужасом спрашивала она.

Баки хмурился:

– Нет, из голливудского магазина для взрослых.

Но от грима исходил запах жидкости для бальзамирования, который ни с чем не спутать. И еще к нему примешивался приторный запах перезрелой сливы.

Снимками «после» Баки занимался не слишком долго. Он быстро возбуждался, откладывал фотоаппарат в сторону, стаскивал с себя одежду.

– О Малышка моя!.. Куколка! Бож-же!

Он задыхался, будто только что вышел из волн на пляже в Топанге. Он хотел заниматься любовью, причем быстро, немедленно, и, пока возился с презервативом, Норма Джин с волнением смотрела на него, как пациент смотрит на хирурга. Ей казалось, что она краснеет, причем вся, всем телом. Густой и кудрявый рыжий парик съезжал с головы на голые плечи, а лифчик с трусиками, черные и сексуальные, казались жалкими обрывками ткани.

– Папочка, мне это не нравится. Я так не хочу. Я не в настроении.

Никогда прежде не видела она такого выражения на лице Баки. Он был похож на рекламный снимок Рудольфа Валентино из фильма «Шейх». Норма Джин расплакалась, а Баки раздраженно спросил:

– В чем дело? Что тебе не так?

И Норма Джин ответила:

– Я так не хочу, Папочка.

Баки погладил съехавший рыжий парик, ущипнул ее сквозь прозрачную ткань за накрашенный сосок и сказал:

– Хочешь, Малышка. Еще как хочешь.

– Нет, мне не нравится.

– Черт!.. Могу поспорить, твоя Маленькая Штучка уже готова. Уже мокрая. – Он запустил грубые настойчивые пальцы ей между бедрами. Норма Джин отпрянула и оттолкнула его руку:

– О нет, Баки, нет! Мне больно!

– Да перестань, Норма Джин! Раньше ведь не было больно. Ты же такое любишь! Сама знаешь, тебе понравится.

– Сейчас не понравится. И вообще мне все это не нравится!

– Да погоди ты, послушай, это ж просто ради шутки!

– Ничего себе шутки! Мне от них стыдно!

Баки сердито сказал:

– Господь свидетель, мы с тобой женаты. Вот уже больше года, сто лет уже женаты! И мужчины проделывают всякое со своими женами, и ничего дурного в том нет!

– Нет, есть! Мне кажется, все это неприлично.

– Я просто говорю тебе, – терпение Баки лопнуло окончательно, – чем занимаются другие люди.

– Но ведь мы – не другие люди. Мы – это мы.

Баки с красным, налившимся кровью лицом принялся снова поглаживать Норму Джин, на этот раз посильнее. По большей части все их ссоры заканчивались, когда Баки начинал гладить ее, при этом Норма Джин тут же уступала и смягчалась, как кролик, которого можно ввести в транс размеренным поглаживанием. Баки поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. Но стоило ему снова взяться за трусики и лифчик, как Норма Джин его оттолкнула. Бросила на пол воняющий синтетикой гламурный парик, стала стирать грим, отчего ее пухлые губы тут же побледнели. По щекам катились слезы, оставляя черные полоски туши.

– О Баки! Мне так стыдно. От всего этого я перестаю понимать, кто я есть на самом деле. Я-то думала, ты меня любишь! – Она задрожала.

Баки склонился над ней, Большая Штуковина ослабела, треклятый презерватив сбился. Баки с недобрым недоумением смотрел на жену, словно видел ее впервые. Что, черт побери, вообразила о себе эта девчонка? Да сейчас она даже не хорошенькая, лицо заплаканное, грязное. Сиротка! Бродяжка! Пиригов приемыш, белая шваль!

И мать у нее сумасшедшая с диагнозом, что бы о ней ни говорила Норма Джин. А отца так вообще не было. Еще воображает о себе бог знает что, считает себя лучше Баки Глейзера.

Тут Баки вспомнил, как не понравилось ему поведение Нормы Джин на днях, когда он водил ее в кино на «Извините за мой саронг» с Эбботтом и Костелло[35]. Баки так хохотал, что дрожал весь зрительный ряд, а сам он едва не обмочился. Тут Норма Джин, прильнув к его плечу, вся напряглась и тихим детским голоском заметила, что не понимает, почему Эбботт и Костелло смешные.

– Разве не ясно, что этот маленький толстяк – умственно отсталый? Разве это хорошо – смеяться над убогими?

Баки разозлился не на шутку, но отмахнулся от вопроса. Ему хотелось заорать на весь зал: Почему Эбботт и Костелло смешные? Да просто то, что они смешные, вот и все! Не слышишь, что ли, как все остальные ржут как кони!

– Может, мне надоело любить тебя. Может, нам надо немножко отдохнуть друг от друга.

Рассерженный и обиженный, Баки, у которого пропало всякое желание, соскочил с кровати, натянул брюки, накинул рубашку и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Словно хотел, чтобы это слышали все их любопытные соседи. В квартирах на той же площадке жили три изголодавшиеся по сексу женщины, чьи мужья были на фронте. Всякий раз, видя Баки Глейзера, они строили ему глазки и уж наверняка подслушивали сейчас, так что пусть себе слышат. Норма Джин переполошилась и крикнула ему вслед:

– Баки! Дорогой, вернись! Прости меня!

Но не успела она накинуть халат и выбежать на улицу, как Баки уже и след простыл.

Он сел в «паккард» и уехал. Бензин был почти на нуле, но какого черта! Не мешало бы навестить старую подружку, Кармен, но вот беда – говорили, она куда-то переехала, а нового ее адреса он не знал.

Фотографии, однако, вышли удивительные. Баки изумленно их рассматривал. Эта женщина – Норма Джин, его жена? Хоть она вся извертелась от смущения на кровати, над которой нависал Баки со своим фотоаппаратом, и щелкал, щелкал, на нескольких снимках была бесстыдная и самоуверенная девушка с дразнящей улыбкой. Баки прекрасно знал, что в те минуты Норма Джин чувствовала себя несчастной, здесь, на некоторых снимках, казалось, что она просто упивается вниманием. «Выставляет свое тело напоказ, как дорогая шлюха».

Интереснее всего получились снимки «после». На одном из них Норма Джин лежала поперек кровати, рыжие локоны парика чувственно разметались по подушке, глаза сонные, полузакрытые. А рот приоткрыт, и между губами (Баки постарался накрасить их так, чтобы казались пухлыми и соблазнительными) виднеется кончик языка. Ну в точности клитор между срамными губами! Сквозь кружево лифчика видны набухшие соски, поднятая над животом рука смазана, словно она только что ласкала себя или собирается это сделать. Вообще-то, Баки понимал, что поза была случайной: просто он тогда оттолкнул Норму Джин на подушки и она как раз собиралась встать, – впрочем, какое это теперь имеет значение?

– Бож-же!..

Баки почувствовал неукротимое желание овладеть этой экзотичной красавицей, этой незнакомкой.

Он отобрал с полдюжины снимков Нормы Джин в самых сексуальных позах и с гордостью показывал их заводским дружкам. В оглушительном шуме и грохоте цеха пришлось повышать голос:

– Но только чтоб строго между нами! Чтоб больше никому, о’кей?

Мужчины кивали в знак согласия. О, это выражение на их лицах! Да, они были под впечатлением. На всех снимках Норма Джин была в красно-рыжем парике Риты Хейворт и черном кружевном белье.

– Так это что, и вправду твоя жена? Твоя жена? Твоя жена?.. Ну, Глейзер, ты везунчик!

Свистки и завистливый смех, как и предполагал Баки. Один лишь Боб Митчем не отреагировал на снимки. Вернее, отреагировал, но совсем не так, как ожидал Баки. Баки был просто потрясен, когда Боб, торопливо перебрав снимки, нахмурился и заметил:

– Только распоследний сукин сын будет показывать снимки, где его жена в таком виде! – И не успел Баки остановить Митчема, как тот порвал фотографии на мелкие кусочки.

И между ними непременно завязалась бы драка, не окажись поблизости прораба.

Баки нырнул за чью-то спину, весь дрожа от унижения и злости. Да этот Митчем просто завидует! Сам собирался в Голливуд, стать актером, а дальше конвейера в сборочном цеху дело не пошло. Ничего, негативы-то у меня остались, с тайным злорадством думал Баки. И Норма Джин – тоже.

9

Втайне от Нормы Джин он взял себе за правило заскакивать по дороге домой к родителям. И его еще не окрепший сердитый юношеский голос громко разносился по знакомой кухне.

– Ясное дело, я люблю Норму Джин! Ведь я на ней женился, разве нет? Но она такая беспомощная. Прямо как младенец, которого то и дело надо брать на руки и утешать, чтобы не плакал. Можно подумать, я – солнце, а она – цветочек, который просто не может жить без солнца, и это… – тут Баки запнулся, мучительно подбирая нужное слово, наморщил лоб, – это утомительно.

Миссис Глейзер нервничала, в голосе ее слышался упрек:

– Перестань, Баки! Норма Джин хорошая девушка, добрая христианка. Просто молодая!

– Черт, я и сам тоже молодой. Господи, да мне всего двадцать два. А ей нужен мужчина постарше, отец. – Баки гневно сверкнул глазами, родители смотрели озабоченно, как будто чувствовали себя виноватыми. – Она из меня все соки высосала. С ума меня сводит! – Тут он спохватился и умолк.

Он уже собирался сказать, что Норма Джин все время хочет заниматься любовью. Любит целоваться и обниматься на людях. Иногда Баки это нравилось, иногда нет. Странно то, что она, похоже, ничего не чувствует. Так, как должна чувствовать женщина.

Словно читая мысли сына, миссис Глейзер торопливо заметила – при этом лицо ее пошло пятнами:

– Ну конечно, Баки, конечно, ты любишь Норму Джин! Мы все любим Норму Джин, она нам как дочь. Заметь, дочь, а не невестка. О, и какая же чудесная была у вас свадьба! Казалось, то было совсем недавно, на прошлой неделе, и…

Тут Баки, кипя от возмущения, перебил мать:

– И еще она хочет обзавестись детишками. И это – в разгар войны! Идет Вторая мировая война, весь мир катится к чертовой матери, а моя женушка желает, видите ли, заиметь настоящую семью! Бож-же!

– Не богохульствуй, Баки, – слабым голосом заметила миссис Глейзер. – Ты же знаешь, как это меня огорчает.

На что Баки ответил:

– Это я теперь только и знаю, что огорчаться. Прихожу домой, а там Норма Джин. Сидит с таким видом, точно весь день скребла и драила дом, готовила ужин и только меня дожидалась. Чтобы я пришел домой. Как будто без меня она жить не может! Можно подумать, я Господь Бог какой или не знаю кто! – Он перестал расхаживать по комнате, он задыхался от возмущения. Миссис Глейзер положила на тарелку вишневый коблер, и Баки принялся жадно есть. Набив рот, добавил: – Но я не хочу быть Богом. Я всего лишь Баки Глейзер.

Молчавший до сей поры мистер Глейзер заметил рассудительно и строго:

– Вот что, сын. Ты будешь жить с этой девушкой. Ты венчался с ней в нашей церкви. «Пока смерть не разлучит нас». Ты что думаешь, брак – это что-то вроде карусели? Проехал пару кругов, а потом соскочил и шасть – играть с другими пацанами? Нет, не выйдет. Это на всю жизнь.

Не отвлекаясь от вишневого коблера, Баки жалобно застонал, словно раненое животное.

Может, для тебя и да, старик. Для твоего поколения. Но не для меня.

10

– Я должен ехать, милая.

Она словно не слышала. Треск автоматных очередей в кинохронике. Музыка, в той же кинохронике, «Поступь времени». Они были в кино. Они ходили в кино каждую пятницу. То было самое дешевое развлечение. И они шли пешком до центра города, держась за руки, точно влюбленные школьники. Бензин стал слишком дорог. К тому же поди его достань. Низкие, еле слышные раскаты за горами, словно гром гремит. Сухой ветер, опаляющий глаза и ноздри. Кому охота пускаться в столь долгий путь, да еще пешком, да еще в такую погоду! До центра, до мишен-хиллзского кинотеатра «Капитолий», было довольно далеко. Кажется, они смотрели тогда «Признания нацистского шпиона» – в главных ролях учтивый, обходительный Джордж Сандерс и Эдвард Джи Робинсон с тяжелым бульдожьим лицом. Влажные темные глаза Робинсона сверкали, выражая целую гамму чувств. Кто, как не Эдвард Джи Робинсон, мог столь убедительно передать гнев, ярость, обиду, страх, отчаяние и тщетность бытия? Разве что он был невелик ростом и вовсе не походил на классического героя-любовника.

Совсем не Темный Принц. Куда ему до мужчины, ради которого ты готова умереть!.. А может, они смотрели тем вечером «Войну в Северной Атлантике» с Хамфри Богартом? О, этот Богарт с мешками под глазами, вечной сигаретой между пальцами, дым которой затеняет суровое помятое лицо!.. Впрочем, он все равно был красавец, Хамфри Богарт. В военной форме, на большом экране, все мужчины были красавцы.

А может, в тот вечер они отправились смотреть «Войну на побережье» или «Детей Гитлера». Баки давно хотел посмотреть оба эти фильма. Или еще одну комедию с Эбботтом и Костелло, или Боба Хоупа в «Попавшем под призыв». Сама Норма Джин предпочитала мюзиклы: «Солдатский клуб», «Встреть меня в Сент-Луисе», «Все из любви к тебе». Но Баки скучал на мюзиклах, и Норме Джин приходилось признавать, что все они пустые и глупые, что там сплошные выдумки, как в фильме про страну Оз.

– Ведь в нормальной жизни люди не начинают петь ни с того ни с сего, – ворчал Баки. – И не начинают плясать ни с того ни с сего, особенно когда нет музыки.

Норма Джин не стала спорить с ним и доказывать, что музыка в кино есть всегда, даже в столь любимых Баки фильмах про войну, даже в «Поступи времени» есть музыка. Зачем расстраивать мужа, который и без того в последнее время сильно похудел. И был раздражителен, как молодой красивый пес, которого так и хотелось погладить, но было боязно.

Она знала, но не признавалась в том даже самой себе. Знала уже несколько месяцев. Еще до парика, черного кружевного белья, до щелчков камеры. Слышала, что бормочет себе под нос Баки, слышала его намеки. Каждый вечер во время ужина он слушал по радио военные сводки. Жадно читал «Лайф», «Колльерс», «Тайм», местные газеты – и это Баки, читавший медленно, с трудом, водя пальцем по строчкам и шевеля губами. Снимал старые карты-вырезки со стен и заменял их новыми. Переставлял разноцветные булавки. Занимался любовью как-то рассеянно и наспех. Едва успев начать, сразу же кончал. Ой, Малышка, извини, так уж получилось. Споки-ноки. Норма Джин держала его в объятиях, а он мгновенно проваливался в сон, как уходит на мягкое илистое дно озера брошенный в воду камень. Она знала, что он скоро уедет. Стране нужны были все новые мужчины, свежее пушечное мясо. В конце 1943-го война шла уже целую вечность. Зимой 1944-го ребята, которые должны были окончить школу в этом году, начали беспокоиться, что могут и не успеть, что война закончится раньше, чем их призовут. Норма Джин – правда, значительно реже, чем раньше, – возвращалась к старой своей мечте – стать медсестрой Красного Креста или летчицей.

Летчицей! Женщинам, умевшим пилотировать бомбардировщики, не разрешали на них летать. Женщин, погибших на войне, не разрешали хоронить с военными почестями – в отличие от мужчин.

Норма Джин понимала: мужчины должны иметь свои преимущества. И свои награды. Только потому, что они мужчины, рискуют жизнью как мужчины, и наградой для них служат женщины. Женщины, что сидят дома и дожидаются своих мужчин. Нельзя, чтобы мужчины и женщины сражались на войне бок о бок, нельзя, чтобы возникла новая разновидность женщин-мужчин. Женщина-мужчина – это урод, это противоестественно. Быть женщиной-мужчиной неприлично. Женщины-мужчины – это лесбиянки, «лизы». Да любому нормальному мужчине хочется просто удушить лизу или затрахать ее до смерти, до тех пор, пока мозги из ушей не полезут, а из дырки между ногами не потечет кровь. Норма Джин слышала, как Баки с дружками насмехался над лизами, которые были еще хуже педерастов, гомиков, «извороченцев». Было что-то в этих несчастных, жалких уродках, отчего нормальному здоровому мужчине хотелось наказать их по полной программе.

Баки, пожалуйста, не надо делать мне больно!

Баки перестал замечать череп Старины Хирохито, стоявший в гостиной, на радиоле. Зачастую Норме Джин казалось, что он и ее перестал замечать. Но Норма Джин всякий раз содрогалась, снимая шарфик с этого «сувенира». Я тебя не убивала, не отрубала тебе голову. Не нужно меня винить.

Иногда во сне она видела пустые глазницы черепа. Безобразную дыру вместо носа, ухмылку верхней челюсти. Запах сигаретного дыма, сердитый шум горячей воды, хлещущей из крана.

Ага, попалась, Малышка!

Сидя в одном из задних рядов мишен-хиллзского «Капитолия», Норма Джин сунула ладошку в большую, липкую от промасленного попкорна руку Баки. Словно они сидели не в кинотеатре, а в вагончике «американских горок» и в любой момент могли оказаться в опасности.

Как ни странно, став миссис Баки Глейзер, Норма Джин уже меньше любила кино. Во всех этих фильмах было столько… надежды. Ненастоящей, нереальной. Покупаешь билет, занимаешь место, открываешь глаза и видишь – что? Иногда во время фильма она отвлекалась и думала: завтра день большой стирки и что подать Баки на ужин? А в воскресенье надо бы затащить Баки в церковь, а то проспит все утро. Бесс Глейзер, правда в завуалированной форме, уже не раз выражала свое неудовольствие по поводу того, что «молодая пара» не посещает воскресных служб. Норма Джин догадывалась, что в этом свекровь винит ее. Как-то на днях Бесс Глейзер видела Норму Джин на улице – та катила коляску с маленькой Ириной – и сразу после этого позвонила ей и выразила крайнее удивление:

– Норма Джин, откуда у тебя время гулять с чужим ребенком? Надеюсь, тебе за это платят, больше сказать нечего.

В тот вечер гремела «Поступь времени». Марш звучал так громко и волнующе, что сердце билось ему в такт. Показывали кинохронику. Все по-настоящему. Баки сидел, выпрямившись, и не сводил глаз с экрана, смотрел новости с фронтов. Челюсти его перестали перемалывать попкорн. Норма Джин завороженно смотрела на экран. Она была в ужасе. В хронике появился храбрый и непобедимый «Уксусный Джо» Стилуэлл[36]. Грязный и небритый, он бормотал:

– Здорово они нас потрепали, черт бы их взял!

Музыка звучала все пронзительней. На экране вспыхивали подбитые самолеты. Небо с низкими серыми тучами, а под ними – чужая земля. Воздушные дуэли над Бирмой! Знаменитые «Крылатые тигры»![37] Каждый мальчишка, каждый мужчина в «Капитолии» мечтал стать «крылатым тигром»; каждая женщина и девушка готова была отдать свое сердце «крылатому тигру». «Тигры» разрисовали старые «Кертисы П-40», и те стали похожи на мультяшных акул. Они были настоящие сорвиголовы, герои войны. Не побоялись выставить свои самолеты против куда более скоростных и технически совершенных «зеро», на которых летали япошки.

В воздушной схватке над Рангуном «Тигры» сбили двадцать из семидесяти восьми японских истребителей – а сами не потеряли ни одного!

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то засвистел. Глаза Нормы Джин наполнились слезами. Даже Баки украдкой тер глаза. Зенитные батареи поливали противника огнем, подбитые самолеты падали на землю, объятые дымом и пламенем. Поразительное зрелище, запретное знание – знание о чужой смерти. Смерть священна, это личное событие, но война перевернула все представления, в том числе и о смерти. Кинохроника все изменила. Ты не только наблюдал за чужой смертью со стороны, тебе представлялась возможность увидеть зрелище, коего не видели сами умирающие. Должно быть, именно так нас видит Бог. Если, конечно, смотрит.

Баки так крепко стиснул руку Нормы Джин, что та едва не поморщилась от боли. Тихо, настойчиво он произнес:

– Я должен идти, Малышка.

– Идти?.. Куда?

В туалет?

– В армию, на войну. Пока не поздно.

Норма Джин рассмеялась. Наверное, он просто шутит. Пылко поцеловала его. На свиданиях в кино они часто обнимались, просто чтобы узнать друг друга получше. «Крылатые тигры» исчезли с экрана; теперь там показывали солдатские свадьбы. Улыбающиеся солдаты – в увольнении, на военных базах и кораблях. Оглушительно гремел «Свадебный марш». Сколько свадеб! Сколько невест – всех возрастов. На экране с комичной быстротой сменялись пары. Церемонии церковные и гражданские. Свадьбы скромные и пышные. Сколько сияющих улыбок, сколько крепких объятий! Сколько страстных поцелуев. Сколько надежды. Публика в зале хихикала. Война – дело благородное, но любовь, брак, свадьба – смех, да и только.

Рука Нормы Джин скреблась, точно маленькая мышка, в паху у Баки. Удивленный, Баки пробормотал:

– Мм, детка, не сейчас. Эй.

Но тем не менее повернулся и крепко поцеловал ее в губы. Одолев притворное сопротивление, протолкнул язык глубоко ей в рот. И она, постанывая и не выпуская Баки из объятий, принялась сосать его язык. Тут Баки ухватил ее за правую грудь, сжал ее в левой ладони, словно футбольный мяч. Сиденья зашатались. Они дышали часто и шумно, как собаки. Сидевшая сзади женщина стукнула кулачком по спинке сиденья, прошептала:

– Эй вы, двое, ступайте-ка домой! Там этим и занимайтесь.

Норма Джин в ярости обернулась к ней:

– Мы муж и жена. Так что отвяжись. Сама иди домой. Иди к черту!

Баки расхохотался. В мгновение ока его тишайшая женушка превратилась в огнедышащий вулкан!

Позже он, однако, понял: Пожалуй, тем вечером все и началось.

11

– Но куда? Куда она могла уехать? Неужели ты ничего не знаешь?

Гарриет без всякого предупреждения исчезла из Вердуго-Гарденс. В марте 1944-го. Взяла с собой Ирину, но бросила почти весь скудный скарб.

Норма Джин переполошилась: что ей теперь делать без своего ребенка?

Ей казалось (может, то был сон?), что она возила свою малышку к Глэдис и получила от Глэдис благословение. Теперь же малышки не было. А стало быть, и благословения не будет.

Раз десять Норма Джин стучалась к ней в дверь. Но соседки Гарриет по квартире тоже были в недоумении. И очень беспокоились.

Похоже, никто не знал, куда отправилась эта подавленная женщина с дочкой. Точно не в Сакраменто к родителям и не к родителям мужа в штат Вашингтон. Подружки сообщили Норме Джин, что Гарриет уехала не попрощавшись, даже записки не оставила. Хотя заплатила свою часть квартплаты по март включительно. Она давно уже подумывала «исчезнуть». Говорила, что «вдовья жизнь не по ней».

И еще она была «больна». Всегда хотела сделать Ирине больно. Может, даже била ее, но так, чтобы не оставить следов.

Норма Джин отпрянула, прищурилась:

– Нет. Это неправда. Я бы заметила. Зачем вы такое говорите? Мы с Гарриет дружили.

Странно было, что Гарриет уехала, не попрощавшись с Нормой Джин. Не дав ей попрощаться с Ириной. Она просто не могла так поступить. Только не Гарриет! Бог бы ей не позволил.

– Д-добрый д-день! Я хотела бы с-сообщить о п-пропаже человека. Матери с р-ребенком.

Норма Джин позвонила в мишен-хиллзский Департамент полиции, но от волнения так страшно заикалась, что пришлось повесить трубку. Она понимала, что проку от этого звонка будет немного, – ведь ясно, что Гарриет уехала по собственной воле. Гарриет была взрослой женщиной и родной матерью Ирины, и хотя Норма Джин любила Ирину сильнее, чем ее любила Гарриет, и верила, что любовь эта взаимна, поделать тут, к сожалению, было нечего, совершенно нечего.

Итак, Гарриет и Ирина исчезли из жизни Нормы Джин, словно их никогда и не было. Отец Ирины по-прежнему считался без вести пропавшим. Никто не узнает, где покоятся его кости. Может, японцы отрезали ему голову? Сосредоточившись изо всех сил, Норма Джин представляла себе далекую комнату – туманно, как во сне, – и видела, как Гарриет купает Ирину в кипятке, а Ирина кричит от боли и страха, и спасти ее совершенно некому, кроме Нормы Джин, и Норма Джин беспомощно мечется по длинному, полному пара коридору без дверей, пытается найти ту комнату и скрипит зубами от отчаяния и ярости.

Проснувшись, Норма Джин тащилась в тесную ванную. Щелкала выключателем, над головой вспыхивал ослепительный, режущий глаза свет. Ей было так страшно, что она забиралась в ванну. Зубы ее выбивали дробь, кожу щипало от горячей воды. Именно там, в ванной, обнаружил ее однажды Баки в шесть часов утра. Подхватил бы мускулистыми руками, вытащил бы из воды и отнес в спальню, да вот только она так на меня смотрела, зрачки как у зверя, такие, что белков не видно, и я понял, что лучше ее не трогать.

12

– Теперь наше время – уже история.

Настал тот самый день, и Норма Джин была к нему почти готова.

Баки сказал, что сегодня утром записался в торговый флот. И еще сообщил, что, по всей вероятности, через шесть недель он отплывает. Кажется, в Австралию. Японию скоро оккупируют, а там и войне конец. Он давно уже хотел поступить на службу, и она это знала.

Баки сказал, что это вовсе не означает, будто бы он не любит ее. Совсем наоборот, он ее любит, просто безумно. И это вовсе не значит, что он с ней несчастлив, потому что он счастлив. Счастливее не бывает. Вся их жизнь была сплошной медовый месяц, но ему хотелось большего.

Ты живешь в определенный отрезок истории. Если ты мужчина, то должен исполнить свой долг. Должен послужить своей стране.

Черт, Баки прекрасно понимал, как банально это звучит. Но в душе знал, что так оно и есть.

Он видел боль на лице Нормы Джин. Глаза ее наполнились слезами. Баки чувствовал себя до тошноты виноватым, но в то же время торжествовал. Ликовал! Дело сделано, он уезжает; он почти уже свободен! Не только от Нормы Джин, еще от Мишен-Хиллз, где прожил всю свою жизнь, от родственников, вечно стоящих над душой, от завода, где он застрял в машинном цеху, от кислой вони зала для бальзамирования. Никогда и мысли не было закончить свои дни бальзамировщиком! Кто угодно, только не я.

Норма Джин повела себя на удивление сдержанно. Лишь сказала грустно:

– Ох, Баки. Ох, Папочка, я все понимаю.

Он сгреб ее в объятия, крепко прижал к себе, и оба вдруг расплакались. Раньше Баки Глейзер никогда не плакал! Даже когда в старшем классе сломал лодыжку на футбольном поле. Они опустились на колени на неровный линолеум кухни, который Норма Джин так тщательно мыла и скребла, и стали молиться. Затем Баки помог Норме Джин подняться, подхватил на руки и отнес заливающуюся слезами в спальню. А она крепко обнимала его за шею. Так прошел первый день.

Он здорово вымотался во время ночной смены и сразу провалился в глубокий сон. Но от этого сна его пробудили неуклюжие детские пальчики, поглаживающие его член. Ему снился странный сон: какой-то ребенок смеялся над ним и на лице ребенка было написано отвращение. Только тут Баки заметил, что на нем одна футболка, а зад голый, ничем не прикрыт, и находятся они где-то в общественном месте, где полно людей и все на них смотрят. И Баки оттолкнул этого ребенка, вырвался от него и только тут с удивлением обнаружил рядом в темноте Норму Джин. Тяжело дыша, она поглаживала и подергивала Большую Штуковину, потом положила ему на ногу теплое бедро, прижалась животом и пахом, постанывая: Ох, Папочка! Ох, Папочка!

Она хотела ребенка, это ясно, и по спине Баки пробежали мурашки. Эта обнаженная, стонущая рядом с ним женщина была одержима одним лишь желанием, неприкрытым, неумолимым и безжалостным, – как сила, втягивающая его в глубины неизведанного, навстречу возможной смерти, в непроглядные воды того, что сам Баки называл «историей» – за неимением другого, более подходящего названия. Баки грубо оттолкнул Норму Джин, сказал, чтобы она оставила его в покое, что он в кои-то веки хочет нормально выспаться, ведь ему вставать в шесть утра. Норма Джин, похоже, не слышала. Вцепилась в него, покрывала его бешеными поцелуями; и он снова отпихнул ее, как впавшее в охоту животное, обнаженное животное в охоте. Член, стоявший во время сна, теперь обмяк; Баки прикрыл пах, свесил ноги с кровати и включил свет: 4:40 утра. Он снова выругался в адрес Нормы Джин, а та в свете лампы лежала скрючившись, одна грудь вывалилась из ночнушки, лицо красное, зрачки расширенные, и тут ему вспомнилась та, другая ночь, и он подумал: По ночам она сама не своя. Словно не она, а близнец, которого мне не положено видеть. Она и сама себя такой не видит, ничего о себе такой не знает.

Баки так и трясло, однако он все же умудрился взять себя в руки и почти что рассудительным тоном сказал:

– Черт побери, Норма Джин! Ведь мы вчера все обсудили. Я в деле. Я уезжаю.

Норма Джин крикнула:

– Нет, Папочка! Не бросай меня! Я умру, если ты меня бросишь!

– Не умрешь ты раньше положенного срока, – сказал Баки и отер потное лицо простыней. – Ложись, успокойся, и все будет о’кей.

Но Норма Джин не слышала. Снова со стоном вцепилась в него, прижалась грудью к его потной груди. Баки передернуло от отвращения. Ему никогда не нравились слишком сексуальные, агрессивные женщины; он ни за что не женился бы на такой. Он думал, что берет в жены милую, застенчивую девственницу – и вот нате вам пожалуйста! Норма Джин пыталась оседлать его, терлась о него бедрами, не слышала его или просто не желала слышать, извивалась, дрожащая и напряженная. И Баки стало совсем уж тошно, и он заорал ей прямо в лицо:

– Да прекрати ты! Перестань! Корова больная, смотреть противно!

Норма Джин соскочила с кровати и бросилась на кухню. Он слышал, как она мечется там в темноте и судорожно всхлипывает. Господи ты боже! Ему ничего не оставалось, как пойти за ней, включить свет, и тут он увидел, что она стоит и сжимает в руках нож, как сумасшедшая девчонка из мелодрамы. Хотя нет, в кино он таких ни разу не видел, чтобы полосовали себя ножом по запястью, таких в кино не показывают.

Тут Баки окончательно проснулся, бросился к ней, выхватил из пальцев нож:

– Норма Джин! Бож-же!

Да она, оказывается, всерьез – успела резануть ножом по руке, и теперь по ней текла кровь, опоясывала запястье ярко-красным браслетом. И Баки стоял как оглушенный, все это запомнится ему как самое страшное потрясение в жизни на гражданке, жизни заурядного американского парня, доселе вполне невинной и, казалось, незыблемой.

Баки остановил кровь кухонным полотенцем. Отвел Норму Джин в ванную, нежно промыл неглубокие жгучие раны, удивляясь, как человек, привыкший иметь дело с мертвецами, из которых уже не текла кровь, сколько их ни режь, ни коли. Он успокаивал Норму Джин, как успокаивают расстроенного ребенка, и Норма Джин продолжала плакать, но уже тише, перебесившись. Прижалась к нему и бормотала:

– Ох, Папочка, Папочка!.. Я так тебя люблю, Папочка, прости меня, я больше не буду плохо себя вести. Это не повторится, Папочка, обещаю. Ты любишь меня, Папочка, ну скажи, любишь?

И Баки целовал ее и бормотал в ответ:

– Ну конечно люблю, Малышка, ты же знаешь, что люблю. Ведь я на тебе женился!

Он смазал порезы йодом, перебинтовал запястье, нежно отвел ее, уже покорную, в спальню и уложил в постель со смятыми простынями и перевернутыми подушками. Держал ее в объятиях, тихонько покачивал, поглаживал, утешал – до тех пор, пока Норма Джин не погрузилась в сон, убаюкав себя собственными всхлипываниями, словно ребенок.

Сам же Баки еще долго лежал без сна, с открытыми глазами. Нервы были напряжены до предела, он чувствовал себя совершенно разбитым и одновременно испытывал странную, страшноватую приподнятость духа, пока часы не показали шесть и настало время от нее ускользнуть. Она спала, приоткрыв рот и тяжело дыша, словно не спала, а была без сознания. С каким же облегчением Баки пошел в душ, смыл с себя запах ее липкого тела! Умылся, побрился и отправился в неверном свете прохладного раннего утра на сборный пункт торгового флота на Санта-Каталину, доложил о прибытии и попал наконец в мир настоящих мужчин, таких же как он. Так начался второй день.

13

– Баки, дорогой, до свидания!

В конце апреля, теплым благоухающим днем, Глейзеры и Норма Джин провожали Баки в Австралию, куда он отплывал на грузовом судне под названием «Либерти». Условия контракта Баки были обговорены четко, и тем не менее никто точно не знал, когда ему дадут увольнение и он вернется в Штаты. Самое раннее – через восемь месяцев. Поговаривали об оккупации Японии. Теперь Норма Джин гордо выставит у себя в окне голубую звезду, как делали матери и жены ушедших на войну мужчин. Она улыбалась, она держалась очень храбро. Она была «очень милая, очень красивая» в синей хлопковой английской блузке, в белых лодочках на высоком каблуке, с белой гарденией в кудрявых волосах. Баки то и дело обнимал жену, и слезы катились по его щекам, и он с наслаждением вдыхал сладкий аромат цветка, тот, что будет вспоминать на судне, полном других мужчин, словно аромат самой Нормы Джин.

Все, что происходит с нами, – это история. Тут некого винить.

Но больше всех переживала в то утро не Норма Джин, а миссис Глейзер. Она рыдала, сморкалась и ныла – еще в машине, по дороге из Мишен-Хиллз до причала, откуда уходил катер на Санта-Каталину. За рулем был мистер Глейзер; Норма Джин тихонько сидела на заднем сиденье, между старшим братом Баки Джо и его старшей сестрой Лорейн. Слова Глейзеров роились у нее в голове, словно мошкара. Норма Джин сидела молча, со слабой улыбкой, ей было не обязательно слушать болтовню Глейзеров и подавать голос. Славная девушка, но тупая, как кукла. Если б не внешность, ее никто бы не замечал.

Норма Джин сидела и думала, что в нормальной семье редко бывает тишина, такая, что была у них с Глэдис. Она спокойно думала, что у нее, по сути, никогда не было настоящей семьи, и сейчас выяснялось, что и Глейзерам она тоже чужая – и это несмотря на их притворную вежливость и ее старания быть вежливой в ответ. В лицо Глейзеры всегда хвалили ее, называли «сильной», «зрелой», говорили, что она «стала Баки хорошей женой». Наверное, от Баки узнали они о ее недавних нервных срывах, которые сам он грубо называл бабскими припадками. Но при ближайшем рассмотрении Глейзеры вынуждены были благоприятно отзываться о Норме Джин. Эта девушка быстро выросла! И она, и Баки тоже.

Они приехали попрощаться с Баки Глейзером. Он предстал перед ними в матросской форме, стриженный почти наголо, отчего его мальчишеское лицо казалось изможденным. Глаза сверкали от возбуждения и страха. На щеке был порез от бритвы. В тренировочном лагере Баки пробыл совсем недолго, но уже изменился, стал старше. Он обнял рыдающую мать, потом – сестер, отца и брата, но дольше всех обнимал Норму Джин. И лихорадочно бормотал:

– Я люблю тебя, Малышка! Прошу, Малышка, пиши мне каждый день, хорошо? О, как же я буду по тебе скучать! – А потом, совсем уже тихо, жарко прошептал ей на ухо: – Большая Штуковина будет очень скучать по Маленькой Штучке, это уж точно!

Норма Джин издала странный звук, как будто хихикнула. Что, если это слышали все остальные?

А Баки уже говорил, что, когда закончится война и он вернется домой, они обязательно заведут ребенка. «Или детей, сколько пожелаешь, Норма Джин! Тебе решать. Тут ты у нас главная». А потом принялся осыпать ее поцелуями – звучными, слюнявыми и жадными, как целуются мальчишки. Глейзеры отошли в сторонку, давая возможность парочке побыть наедине. Но тем благоухающим апрельским днем на причале на Санта-Каталине вряд ли можно было найти уединение, ибо грузовое судно «Либерти» готовилось отплыть в Австралию в составе конвоя грузовых судов. Норма Джин думала: до чего же повезло, что торговый флот не входит, вопреки представлениям многих, в Вооруженные силы США. «Либерти» не являлся военным кораблем, на его борту не было бомбардировщиков, а у ее Баки – оружия. Баки не пошлют «в бой», «в самое пекло». С ним не случится того, что произошло с мужем Гарриет и многими другими мужьями. Она, похоже, была не в курсе, что на торговые суда часто нападают из-под воды и с воздуха. Любому, кто спросит, она будет отвечать так: «Мой муж не вооружен. Торговые суда перевозят только грузы».

На обратном пути миссис Глейзер сидела на заднем сиденье, рядом с Лорейн и Нормой Джин. Сняв шляпу и перчатки, она сжимала в своей руке ледяные пальцы Нормы Джин, понимая, что невестка пребывает в полной прострации. Плакать миссис Глейзер перестала, но голос ее звучал хрипло – от избытка чувств:

– Можешь переехать к нам, дорогая. Ты нам как дочь.

Война

– Ничья я не дочь. С этим покончено.

Она не стала переезжать к Глейзерам в Мишен-Хиллз. Но и в Вердуго-Гарденс не осталась. Через неделю после отплытия Баки на «Либерти» она получила работу на сборочном конвейере авиационного завода «Радиоплейн», что находился в пятнадцати милях к востоку от Бербанка. Сняла меблированную комнату в общежитии, неподалеку от троллейбусной остановки, и жила там одна. Ей исполнилось восемнадцать лет, и однажды, когда она лежала вымотанная после смены, пытаясь забыться сном, ее осенило. Она, Норма Джин Бейкер, больше не состоит на попечении округа Лос-Анджелес. На следующее утро пришла новая мысль, яркая, как вспышка молнии, озаряющая грозовое небо над горами Сан-Гейбриел: Может, поэтому я вышла за Баки Глейзера?

Среди оглушительного лязга механизмов в цеху она вспоминала, почему оказалась помолвлена уже в пятнадцать, а в шестнадцать бросила школу и выскочила замуж. И почему, в ужасе и волнении, впервые в жизни живет сейчас одна, и ей восемнадцать, и жизнь ее, по сути, лишь начинается. Она пришла к выводу, что все это из-за войны.

Если и нет Зла на свете,

Зато есть на свете Война.

Разве Война не Зло?

Разве Зло не Война?..

И вот однажды во время обеда в заводской столовой она, из суеверия не читавшая газет, случайно услышала разговор двух женщин – они обсуждали статью, напечатанную в «Лос-Анджелес таймс». На первой полосе под обычными военными заголовками был еще один, набранный более мелкими буквами, с фотографией радостно улыбающейся женщины в белом. Увидев ее, Норма Джин замерла, уставилась на газету в руке у женщины, и у нее, наверное, был потрясенный вид, и женщины начали спрашивать, что случилось. Норма Джин еле слышно пробормотала в ответ, что все в порядке. Глаза у женщин сделались как кончики ножей для колки льда, взгляды стали цепкие и подозрительные, осуждающие взгляды, потому что другим женщинам никогда не нравилась эта замужняя девчонка, замкнутая и себе на уме; застенчивость Нормы Джин они принимали за надменность; аккуратность, с которой она была одета, причесана и накрашена, – за тщеславие, отчаянные старания делать работу на совесть – за хищное женское стремление втереться в доверие к прорабу-мужчине. В смущении и растерянности она удалилась, зная, что, как только отойдет подальше, женщины начнут грубо хохотать, передразнивать ее заикание и тихий детский голос.

В тот же вечер она купила номер «Таймс» и с ужасом прочитала следующее:

ЕВАНГЕЛИСТКА МАКФЕРСОН УМИРАЕТ

ИЗ-ЗА ПЕРЕДОЗИРОВКИ СНОТВОРНОГО

Эйми Семпл Макферсон умерла! Умерла основательница Международной церкви четырехстороннего Евангелия Лос-Анджелеса, куда восемнадцать лет назад бабушка Делла отнесла крестить свою внучку Норму Джин. Та самая Эйми Семпл Макферсон, которую давно уже упрекали в мошенничестве, уверяли, что ей удалось сколотить состояние в несколько миллионов долларов, обманывая и обирая своих прихожан. Эйми Семпл Макферсон, чье имя теперь опозорено, была в свое время одной из самых почитаемых и знаменитых женщин Америки. Эйми Семпл Макферсон совершила самоубийство! Во рту у Нормы Джин пересохло. Она стояла на троллейбусной остановке, газетные строки плыли перед глазами. Не думаю, что это было каким-то знаком. Что женщина, крестившая меня, покончила с собой. Что христианская вера является чем-то вроде предмета одежды, который можно натянуть второпях, а потом так же запросто скинуть с себя и выбросить.

– Но ведь ты жена Баки! Тебе нельзя жить одной.

Глейзеры были в смятении. Глейзеры сердились и выражали решительный протест. Закрыв глаза, Норма Джин видела однообразную череду сонных дней на кухне у свекрови, среди сверкающих кастрюль и сковородок, безупречно чистого линолеума на полу, густых запахов кипящего супа, овощного рагу, жареного мяса, хлеба и выпечки. Слышала утешительную болтовню этой пожилой женщины. Норма Джин, дорогуша, ты мне не поможешь? Мелко нарезать лук, смазать противни маслом. Перемыть горы грязной посуды после воскресного обеда: соскрести остатки еды, промыть, прополоскать и вытереть насухо.

Закрыв глаза, она видела, как девушка моет посуду, – на губах улыбка, руки по локоть в желтовато-белой мыльной пене. Та же девушка, по-прежнему улыбаясь, сосредоточенно чистит ковры в гостиной и столовой, запихивает охапки грязного белья в стиральную машину, что стоит в промозглом подвале; та же девушка с неизменной улыбкой помогает миссис Глейзер развешивать белье во дворе, снимать это белье с веревок, гладить, складывать, убирать в комоды, чуланы и на полки. Та же девушка, в милом накрахмаленном платье с коротким рукавом, шляпке и белых перчатках, в туфлях на высоком каблуке, но без шелковых чулок, аккуратно рисует карандашом для бровей «швы» на икрах, чтобы казалось, что она в чулках, которые невозможно раздобыть в военное время. Идет в церковь вместе с родственниками со стороны мужа, а их жуть как много. Глейзеры. А это, должно быть… Да-да, жена младшего сына. Живет с нами, пока он на войне.

– Но я же не ваша дочь. Теперь я вообще ничья не дочь.

И все же она продолжала носить кольца Глейзеров. Искренне собиралась хранить верность мужу.

Корова больная, смотреть противно!

Хотя она жила одна в меблированной комнате в Бербанке, в грязном и людном доме, где приходилось делить ванную еще с двумя жильцами; несмотря на то что поселилась она в новом незнакомом месте, где никого не знала и где никто не знал ее, Норма Джин порой громко смеялась от счастья. Она свободна! Она одна! Впервые в жизни по-настоящему одна. Не сирота. Не приемный ребенок. Не дочь, невестка или жена. Вот это роскошь! Такое чувство, что она украла чужое счастье.

Теперь она работающая девушка. Каждую неделю приносит домой зарплату, платят ей чеком, она обналичивает чек в банке, как настоящий взрослый рабочий человек. До поступления на «Радиоплейн» она пыталась устроиться на несколько мелких, не состоящих в профсоюзе заводиков, но ей везде отказывали – из-за отсутствия опыта, а также потому, что слишком молода. Да и на «Радиоплейн» поначалу тоже отказали, но тут Норма Джин проявила настойчивость. Прошу, дайте мне шанс! Пожалуйста! Норма Джин была в ужасе, сердце ее ушло в пятки, но она, привстав на цыпочки и выпрямив спину, чтобы казаться выше, чтобы все увидели, какое у нее замечательное, здоровое и крепкое тело, упрямо стояла на своем. Я з-знаю, что смогу! Я с-сильная. Я никогда не устаю. Честное слово!

Ее взяли, и оказалось, что Норма Джин говорила правду: мигом освоилась с работой на конвейере, с механическими, как у робота, движениями, ведь движения эти похожи были на повседневную работу по дому; только теперь она была в шумном мире, полном других людей. Здесь, если усердно работать, тебя сочтут сообразительнее остальных, оценят выше, чем других работников. И все это – под недреманным оком прораба, а у него над душой стоит управляющий заводом, а над ним – начальники, которых знают лишь по имени, и имена эти не произносят вслух простые смертные, вроде Нормы Джин. Возвращаясь на троллейбусе домой после восьмичасовой смены, пошатываясь от усталости, Норма Джин с детской жадностью подсчитывала в уме заработанные деньги, меньше семи долларов, если учесть все налоги и страховые взносы, но зато ее, личные, и она могла потратить эти деньги или отложить, если получится.

Она возвращалась в свою тихую комнатку, где ее никто не ждал, кроме Волшебного Друга в Зеркале. Приходила с легкой головной болью, голодная, но зато ей не надо было готовить огромных сложных блюд для прожорливого мужа. И ужин ее чаще всего состоял из разогретого консервированного супа «Кэмпбелл»[38]. Каким же восхитительно вкусным казался ей этот горячий суп, а еще, быть может, кусок белого хлеба с вареньем, банан или апельсин, стакан теплого молока. Потом она падала на кровать, на узкую койку с тоненьким, в дюйм, матрасом. Снова девичья постель. Норма Джин надеялась, что устала как следует и что ей ничего не приснится, и ей зачастую и правда ничего не снилось.

Но иногда в своих снах она подолгу бродила по неожиданно длинным и незнакомым коридорам сиротского приюта, а потом вдруг оказывалась на посыпанной песком детской площадке (та была забытой, но знакомой) и качалась там на качелях, а за проволочной сеткой кто-то был. Кто? Неужели он? Неужели за ней пришел Темный Принц? Ей никак не удавалось разглядеть, узнать того человека. Еще она иногда бродила по Ла-Меса в одних лишь трусиках, искала дом, где жили они с мамой, и никак не могла его найти, и не в силах была произнести вслух волшебное слово, которое бы привело к этому дому: АСЬЕНДА. Она была девочкой из сказки, начинавшейся со слов «жила-была». Она была Нормой Джин, искала свою маму и в то же время осознавала, что она давно уже не маленькая девочка, она замужняя женщина. И потайное место между ногами было отдано в чужое распоряжение и окровавлено, а получил его Темный Принц.

Сердце мое было разбито. Я все плакала и плакала. Когда он ушел, стала думать: как же наказать себя за то, что совершила? Ведь те порезы на руке быстро зажили, потому что здоровье у меня отменное. Живя одна, она вдруг обнаружила, что нет нужды менять полотенца чаще чем раз в неделю и постельное белье тоже, а то и реже. Ибо не было рядом потного и пылкого молодого мужа, который бы его пачкал. Сама Норма Джин была чистюлей, без конца умывалась и принимала ванну, без конца стирала и перестирывала вручную свои ночнушки, нижнее белье и хлопчатобумажные чулки. Ковра у нее в комнате не было, а стало быть, и щетка для ковра была не нужна; раз в неделю она одалживала у домовладелицы швабру и всегда возвращала ее аккуратно и в срок. У нее не было ни плиты, ни духовки, которые надо держать в чистоте. Не считая подоконников, в комнате почти не было поверхностей, на которых оседала бы пыль, а потому ходить с тряпкой не было особенной необходимости. (Она вспоминала Старину Хирохито и довольно улыбалась. Наконец-то она от него сбежала!) Съезжая с квартиры в Вердуго-Гарденс, она оставила почти все вещи Глейзерам, пусть забирают и держат у себя дома. Считалось, что Глейзеры будут «хранить» эти вещи до возвращения Баки. Но Норма Джин знала, что Баки никогда не вернется.

Во всяком случае, к ней.

Если б любил ты меня, ни за что бы не бросил.

Если оставил меня, значит совсем не любил.

Если не считать того, что за океаном убивали и калечили людей, что мир полнился дымящими развалинами, Норме Джин нравилась война. Война была столь же постоянна и надежна, как чувство голода или сон. Война всегда была. О войне можно было заговорить с любым незнакомцем. О войне без устали трещали по радио. Война была сном, который снился всем без исключения. Во время войны невозможно быть одиноким. С того самого дня, с 7 декабря 1941 года, когда японцы разбомбили Пёрл-Харбор, несколько лет никто не чувствовал одиночества. В троллейбусе, на улице, в магазине, на работе в любое время вы могли спросить встревоженно, настойчиво или как бы между прочим: Ну, что там сегодня? Ибо всегда что-то происходило или должно было произойти. В Европе и на Тихом океане постоянно «велись» сражения. Новости были или плохие, или хорошие. И вы ликовали в унисон с собеседником или печалились вместе с ним. Чужие люди плакали друг у друга на плече. Все обратились в слух. У каждого было свое мнение.

В сумерках, словно подступающее сновидение, мир тускнел для всех и каждого. Наступило волшебное время, думала Норма Джин. Фары автомобилей были затенены, запрещалось зажигать свет в комнатах без плотных штор, в витринах лавок и магазинов. Оглушительно ревели сирены воздушной тревоги. Предупреждения были ложными, на всякий случай, ибо вторжение казалось неизбежным. Всегда можно было пожаловаться на нехватку продуктов или других товаров. Ходили слухи о черном рынке. Норма Джин, в рабочем халате, слаксах, блузке и свитере, с аккуратно убранными под косынку волосами, вдруг с удивлением обнаружила, что способна без труда заговорить с совершенно незнакомым человеком. В присутствии родственников мужа она робела, заикалась, такое случалось даже в разговоре с мужем, если он бывал в дурном расположении духа. Но с дружелюбно настроенными незнакомцами, а они все по большей части были настроены очень дружелюбно, Норма Джин почти не заикалась.

Особенно дружелюбны были мужчины. Норма Джин видела, что мужчин к ней тянет, всех, даже годившихся ей в дедушки. Она узнавала этот теплый пытливый взгляд, он говорил о желании и служил Норме Джин утешением. Пока она находилась в общественном месте. Стоило кому-то спросить, не желает ли она пообедать, сходить в кино, Норма Джин тут же молча показывала на кольца. И если ее спрашивали о муже, отвечала тихо:

– Он за океаном. В Австралии. – Порой она слышала собственный голос: – Пропал без вести в Новой Гвинее. – А иногда: – Погиб в битве за Иводзиму.

По большей части незнакомцы говорили о том, как война повлияла на их жизнь. Скорее бы она закончилась, эта чертова война, с горечью говорили они. А Норма Джин думала про себя: Лучше никогда бы она не кончалась.

Ибо она получила место на заводе только из-за нехватки мужской рабочей силы. Только во время войны могли появиться женщины-дальнобойщики, женщины-кондукторы в троллейбусах, женщины-дворники, женщины-крановщики, даже кровельщики, маляры и садовники. Да и вокруг, куда ни глянь, полно женщин в форме. По подсчетам Нормы Джин, на одного мужчину на заводе «Радиоплейн» приходилось по восемь-девять женщин. Не считая, разумеется, управленцев, там женщин не было. Войне она была обязана своей работой, своей свободой. Благодаря войне она получала зарплату и, проработав на заводе всего три месяца, уже добилась повышения и надбавки – двадцать пять центов в час.

Она так ловко управлялась на конвейере, что ее отобрали для более сложной работы – покрывать фюзеляжи самолетов жидким аэролаком. Вонь в этом цеху стояла чудовищная, от нее постоянно тошнило. Казалось, она проникает в череп и в мозгу пляшут крохотные пузырьки, подобные пузырькам шампанского. Вся кровь отливала от лица Нормы Джин, перед глазами плыло.

– Пойди глотни свежего воздуха, Норма Джин, – говорил добросердечный начальник цеха, но Норма Джин тут же отвечала:

– Нет времени! У меня нет времени! – Смеялась и вытирала глаза. – Некогда! – И чувствовала, что и с языком творится что-то странное, – казалось, он с трудом умещается во рту.

Она боялась не справиться с новой работой: вдруг снова переведут на конвейер или вовсе уволят и отправят домой? Ведь дома у нее не было. Потому что муж ее бросил. Корова больная, смотреть противно! Она обязана справиться. И справится. В конце концов начальник брал ее под руку и выводил из красильного цеха, и Норма Джин, стоя у раскрытого окна, жадно глотала свежий воздух, но почти тотчас же возвращалась к работе, настаивая, что с ней все в порядке. Руки ее двигались ловко и проворно, умение росло не по дням, а по часам, и постепенно она начала привыкать к химическому запаху. Как ей и обещали: «Со временем ты и чувствовать его перестанешь». (Но она знала, что и волосы, и одежда насквозь пропитались этой вонью. Приходилось каждый день тщательно мыться и проветривать одежду.) Ей не хотелось думать, как пары аэролака проникают в кожу, легкие, мозг.

Она гордилась столь быстрым продвижением по службе, гордилась прибавкой, надеялась, что скоро ее снова повысят. И снова дадут прибавку. Начальник считал ее старательной, исполнительной, серьезной молодой женщиной, которой можно доверить серьезную работу. Выглядела она совсем еще девчонкой, но не вела себя как девчонка. Нет, только не на заводе, производящем бомбардировщики, которые полетят за линию фронта. Иногда происходящее в цехе напоминало ей гонку, и она была бегуньей, участницей этой гонки. В школе она бегала быстрее многих девочек, участвовала в соревнованиях и даже получила медаль. Норма Джин гордилась этой медалью, а потом отослала ее в Норуолк Глэдис. Глэдис не ответила. (Во сне Норма Джин видела Глэдис – будто бы та приколола медаль к воротничку зеленого больничного халата. А может, так оно и было по-настоящему? Нет, Норма Джин ни за что не сдастся! И она не сдавалась.)

Тем ноябрьским утром, напыляя аэролак и подавляя приступы головокружения, она боялась, что у нее раньше времени начнутся месячные. Она даже захватила на работу аспирин, столько, сколько отваживалась принимать, на случай спазмов, зная, что поступает неправильно, что исцеление не наступит, если пойти на поводу у собственной слабости, и даже в этом случае придется взять день-другой больничного, к стыду и позору. Тем ноябрьским утром она напыляла лак и изо всех сил старалась прогнать тошноту и не потерять сознания, но мешали крохотные пузырьки, закипавшие в голове сильнее обычного. И вдруг она улыбнулась, ибо перед ней возникло бредовое и восхитительное видение.

Темный Принц в строгом черном наряде. И Норма Джин, она же Принцесса-Блондинка, в длинном белом платье из мерцающего материала. Рука об руку шли они по пляжу и любовались закатом. Волосы Нормы Джин развевались по ветру. То были платиновые волосы Джин Харлоу, которая умерла, как говорили, только потому, что ее мать, исповедующая Христианскую науку, отказалась вызвать врача к смертельно больной двадцатишестилетней женщине. Но Норма Джин знала – все это ложь, потому что умереть человек может только по собственной слабости, а сама она не собиралась проявлять слабость. Принц остановился и накинул ей пиджак на плечи. Нежно поцеловал в губы. Заиграла музыка, романтичная, танцевальная. Принц с Нормой Джин начали танцевать, но вскоре Норма Джин удивила своего возлюбленного. Скинула туфли, и ее босые ступни утонули в сыром песке, и до чего же восхитительное то было ощущение, танцевать босиком, когда у ног разбиваются волны прибоя! Принц смотрел на нее удивленно, потому что не видел в своей жизни женщины прекраснее. Смотрел и смотрел, а Норма Джин вдруг вырвалась из его объятий, подняла руки, и они превратились в крылья, и вся она вдруг превратилась в красивую большую птицу с белым оперением и взлетала все выше и выше в небо, пока Принц не превратился в застывшую на пляже крохотную точку. Вокруг него разбивались пенные волны, а он провожал ее тоскливым взглядом, понимая, что потерял навсегда.

Тут Норма Джин очнулась, подняла глаза от рук в перчатках, сжимающих канистру с аэролаком, и увидела в дверях мужчину. Это был Темный Принц с фотоаппаратом в руках.

Пинап. 1945

Твоя жизнь вне сцены не есть случайность.

Все в ней неизбежно и определено заранее.

Из «Настольной книги актера и жизни актера»

Через самые ранние годы, полные чудесных открытий, когда, к примеру, она еще ребенком ощущала острое покалывание брызг от разбивавшегося о пляж Санта-Моники прибоя, пронесла Норма Джин это воспоминание. О том, что уже когда-то слышала этот спокойный и размеренный, как метроном, голос: Где бы ты ни была, я тоже буду там. Даже прежде, чем ты там окажешься, я уже буду там. Буду тебя ждать.

О, это выражение на лице Глейзера! Да его дружки с «Либерти» просто обхохотались, глядя, как он небрежно, скучая, листает декабрьский номер журнала «Звезды и полосы» за 1944 год. А потом вдруг переворачивает страницу, смотрит, словно не веря своим глазам, таращится, и челюсть у него буквально отвисает от изумления. Что же такое, напечатанное на этой странице из дешевой бумаги, могло ударить Глейзера, словно током? И он сдавленным голосом произносит:

– Господи! Моя жена. Это ж моя жена!

Журнал тут же вырывают у него из рук. И все таращат глаза на ДЕВУШКУ С ТЫЛОВОГО ФРОНТА, так, во всяком случае, напечатано над снимком. А ниже, на всю страницу, и сам снимок – девушка с самым очаровательным личиком на свете, каштановыми кудряшками, выбившимися из-под косынки, прелестными задумчивыми глазами и влажными губами, сложенными в застенчиво-дразнящую улыбку. На девушке синий джинсовый комбинезон, вверху его так и распирает упругая молодая грудь, а внизу – потрясающие бедра!.. Она с детской наивностью сжимает в руках канистру, словно желает выплеснуть содержимое в объектив.

Норма Джин отрабатывает девятичасовую рабочую смену на заводе «Радиоплейн» в Бербанке, штат Калифорния. Она с гордостью вносит свой вклад в дело нашей победы. «Работа трудная, но мне нравится!» На снимке вверху: Норма Джин в цехе по сборке фюзеляжей. На снимке слева: Норма Джин задумалась о муже, моряке торгового флота по имени Бьюкенен Глейсер, который находится в настоящее время в южной части Тихого океана.

Как же они дразнили бедного парня, как насмехались над ним! Имя его написали неправильно – «Глейсер» вместо «Глейзер», так откуда знать, что это его жена? Из-за журнала завязалась самая настоящая драка, его выхватывали из рук, чуть не порвали, а Глейзер с горящими от ярости глазами орал:

– Эй вы, дурни! А ну, отдайте! Дай сюда, я тебе говорю! Это мое!

В марте 1945-го на уроке английского в ван-найсской средней школе Сидни Хэринг конфисковал у хихикающих мальчишек номер «Пейджента». Не глядя, швырнул журнал в ящик письменного стола и лишь в конце дня, оставшись один, долистал его до заложенной страницы (ясно, что у этих пацанов на уме). Вдруг Сидни Хэринг поправил очки и в изумлении уставился на снимок. «Норма Джин!» Он тут же узнал девушку, несмотря на толстый слой макияжа и сексуальную позу. Голова чуть повернута набок, губы в темно-красной помаде разомкнуты в пьяной мечтательной улыбке, глаза полузакрыты в чувственном экстазе. На ней было что-то вроде ночной сорочки, почти прозрачной, до середины бедра, и туфли на высоком каблуке. Грудь ее странно топорщилась, а к животу Норма Джин прижимала панду – плюшевую игрушку с дурацкой улыбкой на морде. «Готов к обнимашкам в этот холодный зимний вечер?»

Хэринг задышал ртом. В глазах у него стояли слезы. «Норма Джин. Боже мой». Он не отводил глаз от снимка. Его захлестнул жгучий стыд. Он знал, что сам во всем виноват. Мог бы спасти ее. Мог бы ей помочь. Как? Мог бы попробовать. Постараться как следует. Мог бы хоть что-нибудь сделать. Но что? Отговорить от раннего брака? Может, она была беременна. Может, ей пришлось выйти замуж. Мог ли он сам взять ее в жены? Он уже был женат. Да и девочке тогда было всего пятнадцать. Он был бессилен, и разумнее всего было держаться от нее подальше. Он поступил разумно. Всю жизнь он поступал разумно. Даже покалечиться было разумно – ведь он тем самым избежал призыва.

У него были маленькие дети, была жена. Он их любил. Они зависели от него. И потом, каждый год к нему на уроки приходили новые девочки. Сироты, приемные дети. Девочки, с которыми дурно обращались. Девочки с тоскливыми глазами. Девочки, ждущие наставлений мистера Хэринга. Его одобрения. Любви. Делать нечего, ты школьный учитель, относительно молодой мужчина. Во время войны все обострилось. Война была как безумный эротический сон.

Особенно если ты был мужчиной. Считался мужчиной. Но он же не может спасти всех на свете, ведь так? К тому же его выгнали бы с работы. Норма Джин была приемным ребенком. Была обречена. Мать ее тяжело болела – чем именно, он сейчас не помнил. А что с отцом? Кажется, умер. Так что он мог сделать? Ровным счетом ничего. Вот он ничего и не сделал, и то было, пожалуй, наилучшее решение. Побереги себя. Не вздумай их трогать.

Он не гордился своим поведением, но и стыдиться ему было нечего. Зачем стыдиться? Незачем. И все же он, виновато покосившись на дверь (уроки закончились, вломиться вроде бы никто не должен, но как знать, вдруг заблудший ученик или другой учитель подсматривает через стеклянную панель в двери), вырвал из журнала страницу, сам журнал сунул в старый конверт из плотной желтой бумаги, а конверт бросил в мусорную корзину. Готов к обнимашкам в этот холодный зимний вечер? Чтобы не помять снимок бывшей ученицы, Хэринг сунул его в папку, лежавшую в нижнем ящике письменного стола. В ней же были полдюжины стихотворений, что однажды написала для него эта девочка.

Знаю, ни о чем не пожалею,

Если полюбить тебя посмею.

В феврале того же года детектив Фрэнк Уиддос из Департамента полиции Калвер-Сити обыскивал трейлер – настоящий свинарник, где обитал подозреваемый в убийстве. Вернее, подозреваемый в сенсационном преступлении: изнасиловании с последующим жестоким убийством и расчленением тела. Уиддос и другие копы были уверены, что нашли, кого искали, этот мерзавец был виновен на все сто. Недоставало лишь вещественных доказательств, чтобы связать его с убитой девушкой. (Несколько дней она числилась в розыске, а потом на свалке в Калвер-Сити нашли расчлененное тело. Девушка была вылитая Сьюзан Хейворд, проживала в Западном Голливуде и даже подписала контракт с какой-то киностудией, но потом ей дали от ворот поворот. Она как-то связалась с этим психопатом, и тут настал ей конец.)

И вот Уиддос зажимал одной рукой нос, а другой перебирал кипу журналов с девочками. Наткнулся на журнал «Пикс», раскрытый на развороте, и увидел – «Господи Исусе! Та самая девчонка!» Уиддос был одним из тех легендарных детективов, которые, как в кино, никогда не забывают ни лиц, ни имен. «Норма Джин – как там дальше? А, Бейкер». Она позировала в тесном закрытом купальнике, который позволял разглядеть все ее прелести, ну и скрывал немножко – для воображения. На ней также были туфли на смехотворно высоком каблуке. На одном снимке она стояла лицом к камере, на другом же, в пинап-позе Бетти Грейбл, повернулась к зрителям спиной и игриво поглядывала через плечо. Руки на бедрах, один глаз подмигивает. Бантики на купальнике, бантики у девушки в волосах, темно-золотистая копна кудряшек сверкает лаком. Лицо, по-прежнему детское, затвердело под толстой коркой грима. На первом снимке в полный рост она кокетливо протягивала зрителям мяч для игры в пляжный волейбол, лицо ее было жеманно-глупым, а губы выпячены, словно для поцелуя. «Ищете лучшее средство от зимней тоски? Спросите у нашей мисс Февраль!»

Сердце Уиддоса заныло. Нет, не так, словно его пронзила пуля. Так, словно в грудь ему стрельнули жеваной бумажкой.

Напарник спросил, что он там нашел, и Уиддос грубо ответил:

– А ты как думаешь, что можно найти в выгребной яме? Одно дерьмо!

Бесцеремонно скатал журнал в трубочку и, чтобы не потерять, спрятал во внутренний карман пиджака.

Вскоре после этого, сидя в оборудованном под офис трейлере, что стоял на свалке за домом на улице Резеды, Уоррен Пириг с дымящейся сигаретой в углу рта пялился на глянцевую обложку нового номера «Свонка». Надо же, на обложке! «Норма Джин? Господи!» Вот она, его девочка. Та, от которой он отказался. Та, которую и пальцем не тронул. Та, которую он до сих пор вспоминал – время от времени. Хотя она здорово изменилась. Повзрослела и смотрела на него так, словно поняла уже, как устроен мир, и была совсем не против. Мокрая белая футболка с надписью «Ю. С. Свонк» на груди, красные туфли на высоком каблуке, и все. Тесная футболка едва доходила до середины бедер. Каштановые волосы собраны на макушке, из пучка выбились светлые кудряшки. Сразу видно, что на ней нет лифчика, грудь такая округлая и мягкая на вид. Судя по тому, как липла футболка к бедрам и животу, ясно было, что и трусиков под ней тоже нет.

Уоррен покраснел. Резко выпрямился над исцарапанным стареньким столом, громко топнул по полу. Элси говорила, что Норма Джин вышла замуж, переехала в Мишен-Хиллз, а потом мужа ее отправили за океан. С тех пор Уоррен не спрашивал о Норме Джин, а сама Элси ничего нового не рассказывала. А теперь нате вам пожалуйста! Обложка «Свонка», да еще две страницы внутри, в той же белой футболке. Выставляет сиськи и задницу на всеобщее обозрение, будто шлюха. Уоррен почувствовал укол желания, а вместе с ним – глубочайшее отвращение, словно откусил кусок гнилого фрукта. «Черт побери! Это она во всем виновата!» Он имел в виду Элси. Она разбила их семью. Пальцы его задергались, ему хотелось сделать кому-нибудь больно.

Однако он сохранил этот особенный номер «Свонка» за март 1945 года. Спрятал его в ящике стола, под старой бухгалтерией.

Однажды апрельским утром в драгсторе Майера (это утро запомнится ей надолго, ведь назавтра скончается Франклин Делано Рузвельт) Элси вдруг услышала взволнованный голос Ирмы. Та звала ее, размахивая новым номером «Пэрейда». Элси подошла посмотреть.

– Это ведь она, да? Ну, та твоя девочка? Которая пару лет назад вышла замуж? Ты только глянь!

Элси уставилась на разворот журнала. Да, точно, Норма Джин! Волосы заплетены в две косы, как у Джуди Гарленд в «Волшебнике из страны Оз», и одета она в удобные вельветовые слаксы и пепельно-голубой свитер ручной вязки. Раскачивается на воротах фермы, весело улыбается, а на заднем плане пасутся лошади. Норма Джин была очень молоденькая, очень хорошенькая. Но если приглядеться повнимательнее, что и сделала Элси, сразу видно было, какая вымученная у нее улыбка. На щеках ее от напряжения появились складки. «Весна в прекрасной долине Сан-Фернандо! А как связать этот очаровательный свитер из хлопчатобумажной пряжи, читайте на с. 89».

Элси была столь ошарашена, что вышла из драгстора, не заплатив за журнал. И поехала прямиком в Мишен-Хиллз к Бесс Глейзер, даже без предварительного звонка.

– Бесс! Ты только посмотри! Ты погляди на это! Ты об этом знала? Глянь, кто здесь! – Она потрясла журналом перед озадаченным лицом пожилой женщины.

Бесс посмотрела и нахмурилась. Похоже, она удивилась, но не слишком.

– A-а-а, она. Что ж…

К изумлению Элси, Бесс не сказала больше ни слова. Вместо этого провела ее в дом, на кухню, где достала из ящика буфета декабрьский номер журнала «Звезды и полосы» за 1944 год со статьей о труженицах тыла. И там тоже была Норма Джин – снова! Элси показалось, будто ее ударили в живот – снова! Она, опустившись в кресло, все смотрела и смотрела на Норму Джин – свою дочку, свою девочку! – в тесно облегающем комбинезоне, с улыбкой, которой Элси не помнила, ибо в обычной жизни Норма Джин никому так не улыбалась. Словно фотограф был самым близким ее другом. Или самым близким ее другом был фотоаппарат.

Элси захлестнула буря эмоций: боль, смятение, стыд, гордость. Почему, почему Норма Джин не рассказала ей такие шикарные новости? Бесс же с присущим ей кисло-занудным видом говорила:

– Это прислал Баки. Наверное, гордится.

Элси спросила:

– А ты не гордишься, что ли?

Бесс возмущенно фыркнула:

– Чем тут гордиться? Конечно нет! Глейзеры считают, это стыд и позор!

Элси сердито помотала головой:

– Лично я считаю, что это здорово. И горжусь. Норма Джин станет моделью, кинозвездой! Вот погоди, еще посмотришь.

Бесс сказала:

– Она прежде всего жена моего сына. И в первую очередь должна помнить о брачной клятве.

Элси не возмутилась, не выбежала из дома Глейзеров. Нет, она осталась, и Бесс приготовила кофе, и они долго говорили и всласть поплакали по заблудшей Норме Джин.

По найму

Для истинного актера каждая роль – это шанс. Незначительных ролей не бывает.

Из «Настольной книги актера и жизни актера»

На первой же неделе работы в агентстве Прина она стала «Мисс Алюминум Продактс[39] 1945» – в облегающем белом нейлоновом платье с плиссированной юбкой и глубоким декольте, с нитками фальшивого жемчуга и жемчужными клипсами-пуговками в ушах, в белых туфлях на высоком каблуке, белых перчатках до локтя и со сливочно-белой гарденией в «обесцвеченных» волосах до плеч.

Четыре дня провела она на выставке в Лос-Анджелесе, где надо было часами стоять на возвышении среди сверкающей алюминиевой утвари и раздавать желающим (в основном мужчинам) рекламные буклеты. Платили ей 12 долларов в день плюс питание (если это можно было назвать питанием) и транспортные расходы.

На второй неделе она была «Мисс Пейпер Продактс[40] 1945». В ярко-розовом одеянии из бумажного крепа, которое хрустело при любом движении, а под мышками задубело от пота, в позолоченной бумажной короне на взбитых волосах. Здесь, на выставке в Даунтауне, она тоже раздавала буклеты, а также образцы бумажной продукции – салфетки, рулоны туалетной бумаги, гигиенические прокладки (в коричневых обертках без надписей). Платили здесь десятку в день плюс питание (если это можно было назвать питанием) и оплата поездок на троллейбусе.

Она была «Мисс Радушие» на выставке хирургических инструментов в Санта-Монике. «Мисс Южная Калифорния» на выставке молочных продуктов 1945 года, где ее нарядили в белый купальник с большими черными пятнами (как у коров гернзейской породы) и туфли на высоком каблуке. Она была «шоу-герл»-официанткой на открытии новой гостиницы «Люкс-Армс» в Лос-Анджелесе. Была официанткой на открытии стейк-хауса «Руди» в Бель-Эйр. В матросской одежде – блузе навыпуск, короткой юбочке, шелковых чулках и туфлях на высоком каблуке – принимала гостей яхт-шоу в Роллинг-Хиллз. Изображала «Мисс Родео 1945» в ковбойском наряде из «сыромятной кожи» – жилетка с бахромой, юбка, сапоги на высоком каблуке, широкополая шляпа, кожаная кобура с серебристым шестизарядным револьвером (незаряженным) на красивом бедре. Дело было в Хантингтон-Бич, и под ярким светом прожекторов хозяин мероприятия с усмешкой заарканивал ее с помощью лассо.

Никаких свиданий с клиентами. Ни при каких обстоятельствах не брать у клиентов чаевые. Клиенты платят непосредственно агентству. Нарушение любого из этих правил приведет к увольнению из агентства.

От боли и лихорадки при месячных она принимала аспирин «Байер». Когда этого стало недостаточно, начала пить более сильные пилюли (кодеин? а что это вообще такое, кодеин?), которые прописал ей «приходящий» врач при агентстве Прина. Месячные проходили тяжело. Голова пульсировала от боли. Иногда ей казалось, что она слепнет на оба глаза. В самые тяжелые дни она вообще не могла работать. Любая потеря в деньгах, пусть даже речь шла о десяти долларах, терзала ее, как ноющий зуб. Что, если она и правда ослепнет? Что, если ей придется, словно старухе, ощупью забираться в троллейбус?

Больше всего на свете она боялась превратиться в ту неопрятную женщину, что однажды была ей матерью. Боялась не справиться с самой простой работой. Боялась собак, когда те принюхивались к ее влажной промежности. Гигиенические прокладки, даже усиленные бумажной салфеткой «клинекс», через час промокали насквозь. И где прикажете их менять? И как часто? Все ведь увидят, как скованно она ходит с толстой прокладкой между бедрами. Она была в отчаянии; она не могла остаться дома, отлежаться, постанывая, в постели, как отлеживалась в Вердуго-Гарденс или у Пиригов, где тетя Элси приносила ей грелку с горячей водой и теплое молоко. Ну, как дела, милая? Просто потерпи.

Теперь рядом не было никого, кто любил бы ее. Теперь она была сама по себе. Она копила деньги на покупку подержанного автомобиля у друга Отто Оси. Она снимала меблированную комнату в Западном Голливуде, в нескольких минутах ходьбы от студии Отто Оси. Она посылала пятидолларовые купюры Глэдис, в государственную психиатрическую больницу, – «Просто хотела сказать тебе: здравствуй, мама!». Ее считали одной из самых «многообещающих» моделей в агентстве Прина. Она была «восходящей звездой» модельного бизнеса. Хозяину агентства не нравились волосы Нормы Джин – как он выражался, «помойного цвета». А иногда – «цвета канализации». Ей пришлось потратиться на парикмахерскую, сделать мелирование. Пришлось платить за уроки для моделей на курсах при агентстве. Иногда ей выдавали наряды для работы, иногда она работала в собственной одежде. Покупать чулки приходилось самой. А еще дезодоранты, косметику, нижнее белье. Она неплохо зарабатывала, но в то же время бесконечно занимала деньги – у агентства, у Отто Оси, у других людей. Она все время боялась, не появилась ли на чулке стрелка. Где-нибудь в троллейбусе, на глазах у совершенно посторонних людей, она могла расплакаться, заметив на чулке предательскую зацепку, предвестницу непоправимого несчастья. О нет. Господи, нет, только не это. Теперь, когда она работала моделью у Прина, все несчастья стали равны: вдруг в жаркий день через дезодорант пробьется запах пота, вдруг на платье появится пятно? У всех на глазах.

Потому что она вечно была на виду. Даже когда ее не фотографировали в студии Отто Оси под невыносимо ярким светом ламп и столь же невыносимым взглядом самого Отто Оси. Она посмела выйти из зеркала на всеобщее обозрение. Теперь у нее не было укромного уголка. В сиротском приюте можно было спрятаться в туалетной кабинке. Или в постели, укрывшись с головой одеялом. Она могла выбраться из окошка на чердаке и спрятаться за трубой, на покатой крыше. О, как же скучала она по приюту! Как скучала по Флис. Ведь она любила Флис, как родную сестру. О, она скучала по всем своим сестрам – Дебре Мэй, Джанет, Мышке. Мышкой была она! Она скучала по доктору Миттельштадт, которой до сих пор иногда посылала коротенькие стишки. Ярче звездный свет в тени ночной, сердцем знаю я, что Он со мной.

Отто Оси – человек, который сфотографировал ее на заводе «Радиоплейн» и заглянул ей в душу, – смеялся над всеми этими сантиментами. Ай-ай-ай, сиротинушка, выплакала себе все глазоньки! С самого начала Отто Оси напрямую сказал, что ей платят «чертовски хорошие бабки», чтобы она была «особенной». Так что в ее интересах быть особенной – «или вылетишь отсюда к чертовой матери». И она старалась стать особенной, землю носом рыла. Разве Глэдис не верила в нее с самого начала? Уроки пения, уроки музыки. Красивые костюмчики, в которых Норма Джин ходила в школу.

Отто Оси, Темный Принц. Это он вихрем налетел на нее в лакокрасочном цеху и сделал массу фотографий для журнала «Звезды и полосы», запечатлел рабочую девушку в комбинезоне, несмотря на все протесты Нормы Джин и ее смущение, – после фотосессий Баки она стыдилась сниматься. Он гонялся за ней среди фюзеляжей и не желал слышать слова «нет». Тогда его наняла редакция официального журнала Вооруженных сил США, а это была серьезная ответственность. Его личная, но и девушки тоже. Нужно было поддерживать боевой дух американских джи-ай за океаном, и снимки хорошеньких девушек в комбинезонах годились для этого как нельзя лучше. «Ты ведь не хочешь, чтоб наши парни там совсем скисли, нет? Это ведь все равно что предательство!» Отто Оси сумел сделать так, что Норма Джин заулыбалась, хотя был самым уродливым мужчиной на ее памяти. И – щелк! щелк! щелк! – все щелкал своим фотоаппаратом и смотрел на нее, как удав на кролика.

– А знаешь, кто мой босс в «Звездах и полосах»? Рон Рейган.

Норма Джин, ничего не понимая, мотала головой. Рейган? Неужели актер Рональд Рейган?.. Третьесортная копия Тайрона Пауэра или Кларка Гейбла? Странно, что актер вроде Рейгана как-то связан с военным журналом. Удивительно, что актер вообще может заниматься каким-то реальным делом.

– «Сиськи, задницы, ножки – вот твое поручение, Оси» – так говорит Рон Рейган. Тупица, ни хрена не знает о фабриках, считает, что в таком месте можно найти ножки!

Более грубого и некрасивого мужчины Норма Джин в жизни своей не встречала!

И однако, Отто был прав. Позже он хвастался, что выдернул ее из пучин забвения, и был прав. Ее наниматели имели полное право рассчитывать на нечто «особенное», не на какую-то там деревенщину из Ван-Найса. Она научилась не обижаться, стала реже плакать, когда все эти люди рассматривали ее, точно манекен. Или корову.

«Эта помада слишком темная. Так она похожа на шлюху». – «Да хрен с ней, с помадой, Мори, этот оттенок сегодня в моде». – «Бюст великоват. Соски видны даже через ткань». – «Да ни черта ты не понимаешь! Бюст у нее просто шикарный! Тебе что, нужны два кукиша? А соски, что ты имеешь против сосков?.. Вы только послушайте этого клоуна!» – «И скажи ей, пусть так много не улыбается. Иначе можно подумать, что у нее нервный тик». – «Американским девушкам положено улыбаться, Мори! За что мы деньги платим, за мрачную физиономию?» – «Она похожа на Багза Банни». – «Нет, Мори, тебе место в варьете, а не на кастинге моделей. Видишь, до чего запугал бедняжку? А это дорого нам обходится». – «И без тебя знаю, во сколько это обходится». – «Черт, Мори! Ты что же, хочешь, чтоб я отправил ее обратно, не успела она к нам приехать? Эту невинную крошку с ангельским личиком?» – «Ты что, совсем взбесился, Мел? Мы уже заплатили двадцать баксов авансом плюс еще восемь за машину, и нам их никто не вернет. Что мы тебе, миллионеры? Она остается!»

Норма Джин гордилась тем, что ей всегда позволяли остаться.

На первой же неделе работы в агентстве Прина она столкнулась с шикарной рыжеволосой девушкой. Норма Джин только что вошла, а девушка уходила, спускалась по ступенькам, звонко и сердито стуча каблуками. Темно-рыжие волосы прикрывали ей глаза, как у Вероники Лейк, одета она была в плотно облегающее черное вязаное платье, под мышками виднелись пятна от пота. Яркая малиновая помада, румяна на щеках и запах духов – настолько сильный, что слезились глаза. Девушка была не намного старше Нормы Джин, но уже поизносилась. Едва не смела Норму Джин с пути, уставилась на нее, а потом вцепилась ей в руку:

– Господи! Мышка! Ты ведь Мышка, верно? Норма Джейн… Джин?

То была Дебра Мэй из приюта. Их койки стояли рядом, и Дебра Мэй почти каждый день плакала по ночам, пока не засыпала. А может (ведь в сиротском приюте это не всегда понятно), плакала по ночам сама Норма Джин, плакала, пока не уснет. Но только теперь Дебру Мэй звали Лизбет Шорт – это имя она произнесла с горечью, не она его выбирала, и ей оно не нравилось. Она работала в агентстве по контракту, фотомоделью, но контракт ее приостановили. А возможно (Норма Джин так и не поняла, а спросить не решилась), Дебру Мэй только что вышибли из агентства. И агентство ей задолжало. Она предостерегала Норму Джин от той ошибки, что совершила сама, и, естественно, Норма Джин спросила, какой именно ошибки, и Дебра Мэй ответила:

– Брала деньги у мужчин. Если возьмешь и в агентстве об этом узнают, все, пиши пропало!

Норма Джин растерялась:

– Что?.. Я думала, в агентстве запрещено брать деньги.

– Это они только так говорят, – скривив губы, заметила Дебра Мэй. – Я хотела стать настоящей моделью, попасть на прослушивание, на киностудию, и вот… – Она тряхнула рыжей гривой. – Не вышло.

Норма Джин начала неуверенно:

– Так ты хочешь сказать… что брала деньги у мужчин? За свидания?

Судя по выражению лица, она этого не одобряла, и тут Дебра Мэй вспыхнула:

– А что тут плохого? Будто никогда не слышала! Значит, осуждаешь, да? Почему? Только потому, что я не замужем?

Дебра Мэй покосилась на левую руку Нормы Джин, но та уже, разумеется, не носила колец: нанимать замужних женщин в модели было не принято.

– Нет-нет, что ты…

– По-твоему, получается, только замужняя женщина имеет право брать деньги с мужика за то, что он ее трахает?

– Нет, Дебра Мэй, просто я…

– Разве плохо, что мне нужны деньги? И поэтому я такая мерзкая? Да ну тебя к черту!

Дебра Мэй свирепо оттолкнула Норму Джин и пронеслась мимо нее к выходу – с натянутой, как струна, спиной, с гордо поднятой рыжеволосой головой. Ее каблуки стучали по ступеням, словно кастаньеты.

Растерянно моргая, Норма Джин провожала взглядом свою сестру по сиротству, с которой не виделась почти восемь лет, ошарашенная, словно Дебра Мэй влепила ей пощечину. Однажды больная память подскажет ей, что Дебра Мэй действительно ударила ее по лицу. Норма Джин даже крикнула вслед:

– Дебра Мэй, погоди!.. Скажи, Флис не выходила на связь?

Дебра Мэй обернулась и злобно бросила в ответ:

– Флис умерла.

Дочь и мать

Я до сих пор не гордилась собой. Все ждала, когда начну гордиться. Она посылала тщательно выбранные снимки из «Пэрейд», «Фэмили серкл» и «Колльерс» Глэдис Мортенсен, в психиатрическую больницу. Нет, провокационных снимков из «Фафф», «Фикс», «Свонк» и «Пикс» среди них не было. На всех фотографиях была полностью одетая Норма Джин – то в свитере ручной вязки, то в джинсах и клетчатой ковбойке, с волосами, заплетенными в косы, как у Джуди Гарленд в фильме «Волшебник из страны Оз», и она стояла на коленях рядом с двумя одинаковыми барашками и, счастливо улыбаясь, поглаживала их по мягкой белой волнистой шерстке. Или же она представала в образе старшеклассницы (из серии «Снова в школу»), и на ней были плиссированная юбка в красную клетку, белая водолазка с длинным рукавом, двухцветные кожаные туфли, короткие белые носочки, а ее медово-золотистые волосы были собраны в пышный конский хвост. Она улыбалась и махала рукой человеку по ту сторону фотоаппарата: «Привет!» Или «Прощай!».

Но Глэдис ни разу не ответила.

– С чего бы мне переживать? Вот я и не переживаю.

Ей начал сниться один и тот же сон. А может, он снился ей всегда, только она его не помнила. Между ногами у меня рана. Глубокий порез. Да, именно так, порез. Глубокая рана, пустота, из которой вышла вся кровь. Был и другой вариант этого сна, который она называла «сном о ране», и в этом сне она снова была маленькой девочкой, и Глэдис опускала ее в горячую воду, от которой валил пар, и обещала как следует вымыть ее, и «все тогда будет у нас хорошо», и Норма Джин безнадежно цеплялась за руки Глэдис, и хотела вырваться, и одновременно боялась, что мать ее вдруг отпустит.

– Пожалуй, мне не все равно. И это следует признать!

Теперь она зарабатывала деньги, много денег – и в агентстве Прина, и по контракту на Студии. Она начала навещать Глэдис в психиатрической больнице в Норуолке. Из телефонного разговора с лечащим врачом выяснилось, что Глэдис Мортенсен «поправилась почти настолько, насколько это вообще возможно». За десять лет со дня госпитализации пациентка неоднократно проходила шоковую терапию, что помогло свести до минимума «маниакальные припадки». Сейчас же она сидит на сильнодействующих медикаментах, помогающих побороть вспышки «возбуждения» и «депрессии». Согласно больничным записям она уже довольно давно не пыталась причинить вреда ни себе, ни окружающим.

Норма Джин взволнованно спросила врача, не считает ли он, что ее визит к матери может оказаться «огорчительным», на что психиатр ответил:

– Огорчительным для кого, мисс Бейкер? Для вас или вашей матери?

Норма Джин не видела маму десять лет.

Но сразу узнала ее, худую блеклую женщину в блеклом зеленом халате с неровно подшитым подолом. Или, может, пуговицы на халате были застегнуты неправильно?

– М-мама?.. О мама! Это я, Норма Джин!

Позже Норме Джин, робко обнявшей мать (та не ответила на объятие, но и не сопротивлялась), стало казаться, что обе они тогда разрыдались. На деле же рыдала только Норма Джин, сама удивляясь той буре эмоций. Когда я только начала брать уроки актерского мастерства, заплакать никак не получалось. После Норуолка я могла заплакать в любую секунду.

Они сидели в зале для посетителей, среди посторонних людей. Норма Джин смотрела на маму и улыбалась, и улыбалась снова. Она вся дрожала и не в силах была отдышаться. И еще, к стыду своему, почувствовала, что морщит нос, – потому что от Глэдис скверно пахло. Кислым дрожжевым запахом немытого тела.

Глэдис оказалась меньше ростом, чем думала Норма Джин, – не выше пяти футов трех дюймов. На ногах зловонные войлочные шлепанцы и грязные короткие носки. На зеленой ткани халата, под мышками, темные полукружия пота. Одной пуговицы не хватало, и воротник халата открывал плоскую впалую грудь и дряблую шею, виднелся также край застиранной белой комбинации. Волосы у Глэдис тоже поблекли, приобрели серовато-пыльный оттенок и торчали клочьями, как перья у встрепанной птицы. А лицо, некогда такое живое, подвижное, казалось невыразительным и плоским, кожа обвисла и покрылась морщинками, как смятый комок бумаги. Мало того, Глэдис, наверное, выщипала себе брови и ресницы, и глаза ее были голые, маленькие, водянистые, бесцветные и смотрели недоверчиво. Некогда роскошные, роковые, соблазнительные губы истончились, рот походил на хирургический разрез. Глэдис можно было дать и сорок, и все шестьдесят пять. Ох, да она вообще могла оказаться кем угодно! Любой незнакомицей.

Если, конечно, не считать того, что медсестры нас сравнивали. Просто не спускали с нас глаз. Кто-то сказал им, что дочь Глэдис Мортенсен работает фотомоделью, снимается для обложек журналов. Вот им и хотелось посмотреть, похожи ли дочь и мать.

– М-мама? Я тебе кое-что привезла.

Эдна Сент-Винсент Миллей, «Избранное», небольшой томик стихов в твердом переплете, она купила его в букинистической лавке в Голливуде. Неземной красоты вязаная шаль цвета голубиного крыла, тонкая, как паутинка. Подарок Норме Джин от Отто Оси. И прессованная пудра в коробочке из черепахового панциря. (О чем только думала Норма Джин? Ведь в пудренице было зеркало! И одна из медсестер, самая глазастая, тут же заметила это и сказала Норме Джин, что подобные вещи дарить нельзя. «А не то разобьет и сделает осколком что-нибудь нехорошее».)

Зато Норме Джин разрешили погулять с мамой в саду. Глэдис Мортенсен достаточно поправилась, чтобы заслужить такую привилегию. Исполнительно и неспешно шагали они по дорожке. Глэдис шаркала распухшими ногами в драных войлочных шлепанцах, и Норма Джин не могла удержаться от мысли, что все это похоже на черную комедию. Да кто она вообще, эта грязная больная старуха, играющая роль Глэдис, матери Нормы Джин? Как прикажете относиться к ней – смеяться или плакать? Неужели это Глэдис Мортенсен, всегда легкая на подъем, подвижная, человек без тормозов? Норме Джин хотелось взять мать под руку, худую, дряблую, но она не решилась. Испугалась: что, если мать отшатнется от нее? Ведь Глэдис терпеть не могла, когда к ней прикасались. Во время ходьбы дрожжевой запах усилился.

Она гнила заживо. Медленно, постепенно. Я всегда буду мыться, держать свое тело в чистоте. Буду чистой! Такого со мной никогда не случится!

Наконец они оказались в саду, под солнцем и свежим ветром. Норма Джин воскликнула:

– Хорошо-то как, мама!

Голос ее звучал странно, тонко, по-детски.

Она едва сдерживала желание бросить эту ношу и бежать отсюда, бежать!

Норма Джин беспокойно поглядывала на скамейки с облупленной краской, на выжженную солнцем серо-коричневую траву. Вдруг ее охватило чувство, что она бывала здесь прежде. Но когда? Ведь она ни разу не навещала Глэдис в больнице, и, однако, место это было ей знакомо. Может, Глэдис мысленно общалась с ней, ну, допустим, во сне? Ведь у нее и прежде, когда Норма Джин была совсем маленькой, были такие способности. Норма Джин была уверена, что уже видела эту лужайку за западным крылом старого здания из красного кирпича, эту мощеную дорожку с указателем «Доставка». Чахлые пальмы, недоразвитые эвкалипты. Слышала сухой шелест пальмовых листьев на ветру. Души мертвых. Хотят вернуться. В воспоминаниях Нормы Джин больничный двор казался просторным, холмистым и расположен был не в перенаселенном городском районе, а в калифорнийской сельской местности. Но небо было в точности таким же, каким она его запомнила, – ярко-синим, с белыми клочьями облаков, которые нес ветер, дувший с океана.

Норма Джин собралась было спросить мать, куда та хочет идти, но не успела. Не говоря ни слова, Глэдис отошла от дочери и зашаркала к ближайшей скамейке. Осела на нее, сложившись, словно закрытый зонтик. Скрестила руки на узкой груди, сгорбилась, как будто мерзла от ветра. Или от негодования? Глаза с тяжелыми веками, совсем как черепашьи. Сухие бесцветные волосы раздувает ветер.

Нежным и быстрым движением Норма Джин накинула ей на плечи голубино-серую шаль:

– Ну, теперь тебе теплее, мама? Знаешь, эта шаль смотрится на тебе просто прекрасно!

Ей показалось, что голос ее звучит фальшиво. Улыбаясь, Норма Джин уселась рядом с Глэдис. Она слегка нервничала – так бывает, когда участвуешь в съемках сцены, но слов тебе не дали и приходится импровизировать. Она не решилась сказать Глэдис, что эта шаль – подарок от мужчины, которому она не доверяла. От мужчины, которого и обожала, и боялась. От мужчины, ставшего ее спасителем. Он фотографировал ее в «провокационных позах», с этой же шалью, кокетливо наброшенной на обнаженные плечи; а еще на Норме Джин было тогда алого цвета платье без лямок, сшитое из новомодного синтетического стрейча. Надела она его без лифчика. Соски натерли льдом («Старый трюк, но работает безотказно» – так говорил Оси), и они торчали под тканью, как виноградины. Этот снимок предназначался для нового журнала под названием «Сэр!», владельцем которого был Говард Хьюз.

Отто Оси клялся и божился, что специально купил эту шаль, и то был первый и единственный его подарок Норме Джин. Она же подозревала, что фотограф просто нашел ее где-то – допустим, на заднем сиденье незапертого автомобиля. Или же забрал у одной из других своих девушек. Отто Оси называл себя «марксистом-радикалом» и считал, что настоящий художник имеет полное право экспроприировать все, что ему понравится.

Интересно, что бы сказал Отто Оси, увидев Глэдис?

Он бы сфотографировал нас вместе. Но такого никогда не будет.

Норма Джин спросила Глэдис, как она себя чувствует, и та в ответ пробормотала нечто нечленораздельное. Норма Джин спросила, не желает ли Глэдис как-нибудь приехать к ней в гости.

– Доктор сказал, ты можешь навестить меня в любое время. Ты «почти поправилась», так он сказал. Можешь даже переночевать или приехать на день.

Норма Джин снимала крохотную меблированную комнатку с одной кроватью. Интересно, где тогда она будет спать, ведь кровать придется уступить Глэдис?.. Или они будут спать вдвоем на этой кровати? Тут Норма Джин вспомнила, что ее агент И. Э. Шинн предупреждал: никому не говорить, что «у матери не все в порядке с головой». «К тебе это прилипнет».

Но Глэдис, похоже, не собиралась принимать приглашение дочери. Лишь невнятно буркнула что-то в ответ. Норма Джин решила, что мать рада приглашению, пусть даже не готова сказать «да». Она крепко сжала худенькую сухую и безвольную руку Глэдис в своей:

– О мама! Сколько же времени п-прошло! Знаешь, мне так жаль.

Разве могла она сказать Глэдис, что так долго не решалась навестить ее потому, что была замужем за Баки Глейзером? Она ужасно боялась этих Глейзеров. Боялась суда Бесс Глейзер.

Дрожащей рукой Норма Джин достала из сумочки «клинекс» и промокнула глаза. Даже в свободные от работы дни она обязана была подкрашивать глаза и ресницы темно-коричневой тушью, ибо девушка, нанятая агентством Прина, всегда должна безупречно выглядеть на людях. Она боялась, что тушь размажется и потечет по щекам грязными полосками. Волосы у нее теперь были светлее, медово-каштановые, и волнистые, а не кудрявые. Тугие девичьи завитки и локоны «исключались», в агентстве сочли, что с ними она похожа «на дочь какого-нибудь охламона, оуки»[41], которая прихорошилась перед поездкой в местный универсам.

И разумеется, были правы. Отто Оси говорил ей то же самое. Эти редкие брови, эта манера держать голову, дешевая одежда, даже то, как она дышала, – все это никуда не годилось. Все это нужно было подровнять. (Что это ты с собой такое сделала, а? – спросил Баки в первом своем увольнении. – Кого, черт возьми, пытаешься из себя изобразить? Шикарную девицу? – Он был обижен и зол. И еще ему было стыдно перед семьей. Ни один из Глейзеров никогда не разводился. Никого из Глейзеров не бросала жена.)

Норма Джин говорила:

– Я посылала тебе фотографии со свадьбы, мама. Так вот… должна сказать тебе… я больше не замужем. – И она подняла левую руку, слегка дрожащую и уже без колец. – Мой м-муж, мы были так молоды… так вот, он решил, что больше не хочет… – Будь то сцена из кино, только что разведенная молодая жена непременно разрыдалась бы, а мать бросилась бы ее утешать, но Норма Джин знала, что такого не будет, а потому не позволила себе плакать. Понимала, что ее слезы только огорчат или рассердят Глэдис. – Н-нельзя же л-любить человека, который тебя не любит, правда, мама? Потому что если по-настоящему любишь кого-то, ваши две души как будто сливаются в одну, и Бог, Он в вас обоих… Но если он не любит… – Тут Норма Джин умолкла, она не совсем понимала, что собиралась сказать.

Она же когда-то любила Баки больше жизни! Однако эта любовь иссякла. Она надеялась, что Глэдис не станет расспрашивать ее о Баки и разводе. И Глэдис ни о чем не спрашивала.

Они сидели на забрызганной солнцем скамейке, тени облаков проносились над ними, словно быстрокрылые хищные птицы. В саду этим ясным свежим днем гуляли и другие пациенты. Интересно, подумала Норма Джин, как они относятся к Глэдис, ведь она держится так надменно? Жаль, что Глэдис не захватила с собой книжку стихов. Наверное, оставила ее в зале для посетителей. Ведь они могли бы почитать стихи вместе! То были самые счастливые воспоминания о детстве, когда Глэдис читала ей стихи. И еще – те волшебные, долгие воскресные прогулки по Беверли-Хиллз и Голливудским холмам, поездки в Бель-Эйр, Лос-Фелис. Особняки звезд. Глэдис знала этих мужчин и женщин, многих из них. Она даже бывала в гостях в некоторых из тех шикарных домов, приходила туда в обществе красавца-актера, отца Нормы Джин.

А теперь настал мой черед!

Благослови меня, мама.

Если бы отец все еще был жив, жил бы в Голливуде, если бы Глэдис выписали из больницы (почему бы и нет?), если бы она поселилась с Нормой Джин и если бы карьера Нормы Джин «пошла на взлет», в чем не сомневался мистер Шинн… От этих радужных перспектив у Нормы Джин кругом пошла голова, как бывало по ночам, когда она просыпалась в насквозь промокшей ночнушке на насквозь промокшей простыне.

Порывшись в сумочке, битком набитой всякой всячиной (маленький косметический набор, гигиенические прокладки, дезодорант, английские булавки, витаминки, монетки и дешевая записная книжка, на случай, если вдруг придет интересная мысль), Норма Джин извлекла конверт с последними ее снимками для разных журналов. Причем в исключительно «приличных» позах, ничего вульгарного, никакой дешевки. Она специально захватила их с собой, чтобы не спеша, по одному, выкладывать перед удивленной матерью и смотреть, как взгляд ее постепенно наполняется гордостью и восхищением.

Но Глэдис лишь буркнула: «Ха!» – и продолжала смотреть на фотографии, и по лицу ее ничего нельзя было понять. Тонкие бескровные ее губы, казалось, стали еще тоньше. Позже Норма Джин подумала: Может, поначалу она подумала, что на снимках она сама? Еще девушкой?

– О м-мама, весь прошлый год прошел просто потрясающе, п-просто чудесно, п-прямо как в сказке бабушки Деллы! Иной раз мне даже не верится. Я стала моделью! У меня контракт со Студией! Ведь и ты тоже когда-то работала на Студии. Теперь я могу зарабатывать на жизнь тем, что меня снимают. Знаешь, это самая легкая работа на свете!

Зачем говорила она все это? Ведь на самом деле вся ее жизнь была тяжелый труд. От беспокойства она часто страдала бессонницей, нервы всегда были на пределе. Все это выматывало куда больше, чем работа на авиазаводе; все это походило на ходьбу по высоко натянутому канату – без страховки и у всех на виду, под оценивающим взглядом фотографа, клиента, агентства, Студии. Эти чужие глаза, они были всесильны, наделены жестокой властью смеяться над ней, издеваться, выгнать ее, уволить, вышвырнуть, как собаку, одним пинком. Отправить обратно, в пучину забвения, из которой она только-только начала выбираться.

– Можешь оставить себе, если хочешь. Это к-копии.

Глэдис снова буркнула что-то невнятное. И продолжала смотреть на фотографии, которые показывала ей Норма Джин.

Как ни странно, на каждом снимке Норма Джин выглядела совершенно по-другому. Была то по-девичьи застенчивой, то шикарной, то простушкой, то искушенной женщиной. Воздушной, сексуальной. То моложе, то старше своего возраста. (Кстати, сколько же ей теперь? Норма Джин напряглась и вспомнила – всего-то двадцать!) Волосы то распущены, то собраны в пучок. То смотрит нахально, то заигрывает, то задумчива и печальна, то во взгляде читается откровенное желание. То она весела и задириста, как мальчишка, то держится с достоинством светской львицы. Здесь она миленькая. Здесь хорошенькая. Здесь просто красавица. Свет то беспощадно высвечивает каждую ее черточку, то затеняет, словно на картине.

На одном из снимков, которым она особенно гордилась (сделал его не Отто Оси, а фотограф со Студии), Норма Джин была одной из восьми молодых женщин, подписавших в 1946-м контракт со Студией. Расположились они в три ряда, стояли, сидели на диване и на полу. Норма Джин мечтательно смотрела куда-то в сторону от камеры, губы разомкнуты, но не улыбаются. Остальные ее конкурентки улыбались прямо в камеру, разве что не умоляли: Взгляни на меня! Взгляни! Только на меня! Мистеру Шинну, агенту Нормы Джин, не нравился этот снимок, потому что она была одета менее броско, чем остальные. На ней была белая шелковая блузка с глубоким V-образным вырезом и пышным бантом. Такие блузки носят обычно благородные девицы из приличных семей, а не секс-бомбы на пинап-фотографиях. Правда, Норма Джин сидела на ковре по-турецки, скрестив ноги и широко расставив колени, – так усадил ее фотограф, чтобы видны были ноги в шелковых чулках. Но притом на ней была темная юбка, и руки она сложила так, чтобы прикрыть нижнюю часть тела. Не было в этом снимке ничего такого, что могло бы оскорбить придирчивый взгляд Глэдис.

Глэдис, хмурясь, смотрела на фото, потом повернула его к свету, точно то была какая-то головоломка; и Норма Джин сказала с виноватым смешком:

– Кажется, что никакой Нормы Джин здесь нет, да, мама? Ничего. Вот стану актрисой, если мне позволят, конечно, и буду изображать самых разных людей. Буду все время работать. И тогда уже никогда не останусь одна. – И она умолкла, ожидая, что скажет на это Глэдис. Что-нибудь лестное, ободряющее. – Верно, м-мама?

Глэдис еще больше нахмурилась и повернулась к Норме Джин. В ноздри ударил кислый дрожжевой запах. Не глядя в глаза дочери, Глэдис пробормотала нечто похожее на «да».

Норма Джин не сдержалась:

– М-мой отец… он, кажется, тоже работал на Студии, по контракту? Ты говорила. Году в тысяча девятьсот двадцать пятом, да? Знаешь, я пыталась найти его фотографию в старых папках, но…

Такой реакции от Глэдис она не ожидала. Лицо ее изменилось до неузнаваемости. Она смотрела на Норму Джин так, словно видела ее впервые в жизни, смотрела горящими глазами без ресниц. Норма Джин так испугалась, что выронила половину снимков. Наклонилась и стала собирать их, кровь прихлынула к лицу.

Голос Глэдис скрипел, словно ржавые дверные петли:

– Где моя дочь? Мне сказали, что приедет моя дочь. Тебя я не знаю! Ты кто такая?

Норма Джин спрятала лицо в ладонях. Она понятия не имела, кто она такая.

И тем не менее она упрямо продолжала навещать Глэдис в Норуолке, снова и снова.

Однажды я привезу Мать к себе домой. Обязательно!

Октябрь 1946-го, ясный ветреный день.

На парковке Калифорнийской государственной психиатрической больницы в Норуолке сидел, ссутулившись за рулем маленького черного родстера марки «бьюик», Отто Оси и ждал девушку – ту, что хвастливо называл дойной коровой, дающей деньги вместо молока. Сложи размер бюста с размером бедер, и получишь примерный коэффициент ай-кью. И еще она его просто обожала. Господи, до чего ж она была мила, хотя и глупышка, конечно. Иногда пыталась рассуждать с ним о «м-марксизме» (прочла номер «Дейли уоркер», который он сам ей дал), а еще о «смысле жизни» (пыталась читать Шопенгауэра и других «великих философов»). Сладкая, как тростниковый сахар. (Удалось ли Отто Оси «попробовать» эту девушку на вкус? Друзья и знакомые в этом сомневались.) Он ждал ее целый час, когда она навещала свою психическую мамашу в Норуолке. Калифорнийская государственная психиатрическая больница, нет на свете места мрачнее. Брр! Не хотелось думать – по крайней мере, Отто Оси не хотелось думать, – что безумие передается по наследству. Через гены. Славная бедняжка, Норма Джин Бейкер. «Детей ей лучше не заводить. Впрочем, она и сама это понимает».

Отто Оси курил испанские сигариллы и нервно вертел в руках фотоаппарат. Он никому не позволял прикасаться к своему фотоаппарату. Все равно что его ухватили бы за гениталии. Нет, нельзя! А вот наконец и Норма Джин, бежит к нему. Лицо отрешенное, оступается в туфлях на высоком каблуке.

– Привет, детка.

Отто Оси тут же бросил сигариллу и принялся снимать Норму Джин. Выскочил из «бьюика», присел на корточки. Щелк, щелк, щелк-щелк-щелк. То была радость его жизни, весь ее смысл. Для этого он родился на свет. И ну его к чертям собачьим, этого старого пердуна Шопенгауэра! Может, жизнь и есть не что иное, как слепая воля и бесцельное страдание, но кто об этом думает в такие моменты? Снимать девушку с заплаканным лицом, прыгающими сиськами, красивой задницей, на вид такую молоденькую, словно ребенок в теле женщины. Такую невинную, что так и тянет иногда коснуться ее грязным пальцем, просто чтобы испачкать. Бедняжка плакала, глаза распухли, по щекам черные полоски туши, прямо как у клоуна. На груди, на розовом свитере из хлопковой пряжи, – темные пятна от слез, как от капель дождя. А светло-серые льняные слаксы, купленные не далее как на этой неделе в комиссионном магазине на Вайн, куда сдавали прошлогодний гардероб жены и подружки больших шишек со Студии, безнадежно измяты в паху.

– Лицо дочери, – произнес нараспев, словно священник, Отто. – Не сексуально. – Выпрямившись, он принюхался. – К тому же от тебя воняет.

Уродка

Уже по тому, как ее бросились уверять – Все в порядке, Норма Джин, эй, Норма Джин, все о’кей, – она сразу поняла, что на самом деле это не так. Она вернулась туда, где плакала девушка, то смеялась, то всхлипывала. Это была она сама, ее подвели к стулу, одному из складных стульев, расставленных полукругом; она часто дышала, ее била дрожь.

Она не играла, нет, это не было похоже на актерскую игру. Это было глубже, нежели просто игра. Грубо, «сыро». Нас ведь учили технике игры. Учили симулировать эмоции, а не испытывать их на самом деле. Не быть громоотводом, по которому эмоции уходят в землю. Она испугала нас, а такое трудно простить.

О ней говорили, что она слишком «прилежна». Единственная из всех ни разу не пропустила ни одного занятия. Актерское мастерство, танцы, пение. Всегда приходила раньше всех. Иногда приходилось ждать у запертой двери. Лишь она день за днем являлась «при полном параде». И совсем не походила ни на актрису, ни на модель (мы видели ее снимки на обложках журналов «Свонк» и «Сэр!», были под впечатлением).

Нет, скорее она походила на отличницу-секретаршу. Волосы всегда так аккуратно уложены, расчесаны и сверкают. Белые нейлоновые блузки с бантом на воротнике, длинные рукава, узкие манжеты. Изо дня в день чистенькая, свеженькая, наглаженная. Серая фланелевая юбка, узкая, облегающая, сразу было видно, что она гладит ее по утрам, стоя в одной комбинации. Вы прямо видели ее с этим утюгом, как она, сосредоточенно хмурясь, наглаживает свои юбочки и блузки! Иногда она надевала свитер, и свитер этот был размера на два меньше, потому что другого свитера у нее не было. Иногда – слаксы. Но по большей части она предпочитала строгую одежду приличной девушки. И еще чулки с безупречно прямыми швами и туфли на высоком каблуке.

Она была так застенчива, что можно было принять ее за немую. Резкие движения, громкий смех – все это пугало ее. До начала занятий она делала вид, что читает книгу. То «Траур – участь Электры» Юджина О’Нила. То Чехова «Три сестры». Шекспира, Шопенгауэра. Смех, да и только! А как она садилась на краешек стула, открывала тетрадь и прилежно писала конспект, будто школьница.

Все мы, кроме нее, ходили в джинсах, слаксах, рубашках, свитерах и кроссовках. В теплую погоду – в сандалиях или просто босиком. Зевали во весь рот, и волосы были расчесаны кое-как, а парни небритые, потому что все мы были симпатичные ребята, по большей части выпускники калифорнийских школ, звезды всех до единого школьных спектаклей. Нам завидовали, нас превозносили до небес чуть ли не с детского сада. У некоторых были семейные связи на Студии. А потому мы были уверены в себе, в отличие от малышки Нормы-Джин-Из-Ниоткуда. Мы думали, она и правда оуки из Оклахомы, потому что она точно была не из наших мест.

Она очень старалась говорить, как мы, но постоянно прорывался старый акцент. Мало того, она еще и заикалась. Не всегда, но время от времени. В самом начале сцены заикалась, а потом перебарывала себя, и вся застенчивость исчезала куда-то, а в глазах появлялось нечто такое… ну, словно ими смотрел уже другой человек, не она. Но нам постоянно вбивали в голову: Что это за актерская игра, когда у вас нет техники, когда вы выставляете себя напоказ?

В общем, мы были очень уверены в себе. А у Нормы Джин, одной из самых молоденьких в группе, никакой уверенности не было. Были лишь блестящая бледная кожа, темно-синие глаза и еще – необыкновенная энергия, словно пронизывающая все ее тело. Ток, который нельзя отключить, источник которого был неиссякаем.

После одной из ее сцен кто-то спросил, о чем она в это время думала. Потому что, черт побери, все мы ужасно расстроились при виде этого зрелища, а смеяться над Нормой Джин было как-то неловко – все равно что смеяться над бухенвальдскими снимками Маргарет Бурк-Уайт. И она ответила своим сиплым детским голоском: Ой, ни о ч-чем. Может, что-то вспоминала?

Не было в ней никакой уверенности. Всякий раз, когда наступал ее черед, она поднималась и выходила в круг вся дрожа, словно впервые, как будто шла на верную гибель. Ей было тогда девятнадцать или двадцать, но видно было, что эта девушка обречена. Первая красавица в группе, но любой бездарь мог просто уничтожить ее словом, взглядом, намеком, презрительной ухмылкой. Или игнором, когда она поднимала глаза и с надеждой улыбалась.

Наш преподаватель по актерскому мастерству, так тот вообще терял всякое терпение, когда она, заикаясь, отвечала на его вопросы. Часто ей нужно было несколько минут, чтобы войти в сцену, и вид у нее был при этом такой, точно она стояла на вышке для прыжков в воду и собирала все мужество, чтобы наконец прыгнуть, и это мужество было так глубоко, что его еще нужно было найти. Мы наказывали ее единственным доступным способом. Всячески давали понять: мы тебя не любим. Ты не из наших. Здесь тебе не место. Примерь лучше шкуру продажной девки, шлюхи. Ты нам не нужна. Ты не нужна Студии. Твое нутро не соответствует твоей внешности. Ты уродка.

Колибри

Любовь Божья всегда удовлетворяла все людские потребности, удовлетворит их и впредь.

Мэри Бейкер Эдди. Наука и здоровье с Ключом к Священному Писанию

Сент. 1947. Голливуд, Калифорния

Проснулась рано! дольше 6 утра поспать не получилось & еще всю ночь просыпалась & потела & слышала странные тревожные голоса они предупреждали Ведь сегодня в этот день определится мое БУДУЩЕЕ & уже сердце стучит и бьется о ребра как маленькая птичка в клетке! Но это хорошо это ощущение счастья как мне кажется

Птицы поют за моим окном в клубе Студии добрый знак в высокой траве & пахучем дурмане иволги с этим своим плавным и мелодичным свистом & кустарниковые сойки они кричат грубо & пронзительно & вспоминается голос-сон о мужчине (незнакомце) предупреждает меня о чем-то важном в моей жизни & я пугаюсь я не могу расслышать слов или просто не разбираю словно они на другом языке

Сегодня мне должны показать ПТИЧНИК мистера Зет его ценнейшую коллекцию птиц видели которую лишь избранные & позже у меня будет проба на «Скудда-у! Скудда-эй!» в нем снимается Джун Хэвер мистер Шинн говорит я красивше & талантливее Джун Хэвер, хотелось бы ему верить Вообще-то я единственная девушка из группы по актерскому мастерству которую пригласили на пробу в этом фильме ну в эпизоде конечно

Вся голова в розовых пластмассовых бигудях целых 36! нет это чистое мучение спать в бигудях пристраиваться на подушке голова просто раскалывается & кожу жгет но я не стала принимать снотворное как мне советовали Сняла эту дрянь потрясла «новыми» волосами расчесала щеткой & побрызгала лаком но как-то непривычно Ужас какой, мои волосы стали белые точно я поседела от страха

Меня просто тошнит до чего я волнуюсь & боюсь у Мамы не была целых 5 месяцев & пора бы послать ей $$$ Хорошо что Баки не видит меня сейчас его бы вывернуло я не виню Глейзеров да любой человек испугается увидев меня какая-то кукла Кьюпи[42] со взбитыми белыми волосами & в красной губной помаде & обтягивающем костюме но мистер Шинн велел надеть именно это

Мама однажды сказала Страх рождается из надежды и если ты сумеешь выбросить надежду из жизни то вместе с ней избавишься и от страха целых 20 минут гримировалась чуть с ума не сошла получился ужас & все стерла кольдкремом & начала по новой О господи эти коричневые брови прям лезут к вискам а не к переносице как мои натуральные & как можно ходить с коричневыми бровями когда волосы у тебя платиновые это выглядит так НЕЕСТЕСТВЕННО если б доктор Миттельштадт видела меня сейчас или мистер Хэринг Бесс Глейзер Я бы от СТЫДА сгорела

На Голливуд-бульвар повырубали столько деревьев & на Уилшир & на Сансет Л.-А. теперь совершенно другой город совсем не тот что до Войны бабушка Делла его бы не узнала, даже Венис-Бич не узнала бы после Войны Отто говорит что будут новые войны капитализму нужны новые войны Война идет постоянно только враги меняются Эти новые здания / улицы / тротуары Грохот & вой & гудки & земля трясется как от землетрясения Бульдозеры / краны / бетономешалки / отбойные молотки те дальние холмы на Вествуд сровняли с землей & построили новые здания & улицы «Тут когда-то была деревня» говорит Отто он жил где-то здесь когда только приехал в Л.-А. Ты слышишь Л.-А. он тикает постоянно как часы Я ЛЮБЛЮ ЭТОТ ГОРОД Я родилась в Л.-А. & я дочь этого города & этим все сказано Я СДЕЛАЮ СЕБЯ КАК ЭТОТ ГОРОД ДЕЛАЕТ СЕБЯ & чтоб назад не оглядываться

Завтрак у Шваба вхожу & все смотрят только на меня на занятиях по актерскому мастерству нас учат быть «слепыми» к публике хотя что парадоксально ты при этом должна «видеть» себя глазами публики & там наверху над фонтанчиком & грилем продолговатое зеркало & в нем мое отражение оно всегда дергается как в немом фильме о господи до чего же она некрасиво дергается эта девушка в зеркале Майера Я думаю о тете Элси которая любила меня & предала меня Да: эта девушка в зеркале робеет & боится взглянуть на себя

о господи вся прошлая жизнь которую я потеряла

Все же они загадочные существа эти крохотные колибри сначала их можно принять за шмелей видела их сегодня утром за клубом Студии & показалось что снова слышу бабушку Деллу думаю она меня простила она любила меня Колибри моя самая любимая птичка: такая маленькая & храбрая & бесстрашная (Но разве их не убивают ястребы? вороны? сойки и т. д.?) они запускают свои длинные тонкие как иглы клювы в цветки-граммофончики и высасывают сладкий сок их не покормишь с руки как других птиц видела сегодня утром целых трех калипты Анны это такие колибри они должны непрерывно питаться иначе выгорят и умрут крошечные крылышки мелькают так быстро что их почти не видно тихое жужжание сплошное расплывчатое пятно & их сердечки бьются так быстро & они могут летать в стороны & задом наперед Помню я как-то сказала Знаешь бабушка это как думать мысли твои витают где им заблагорассудится

Люблю я Отто Оси или нет

Люблю я боль / страх

(Нет вообще-то он не хотел делать мне больно или обижать в этом я почти уверена Хотя последнее время объектив его камеры смотрит на меня не так строго ведь я зарабатываю для него $$$ хотя это не единственная причина!)

У Шваба в зале есть сцена все время твержу себе что я актриса что я горжусь тем что актриса что секрет актерского мастерства это контроль & я чувствую себя так неловко & стесняюсь даже робею а в их глазах устремленных на меня ожидание & надежда впрочем так смотрят на любого кто входит & несколько улыбок & «привет!» головы поворачиваются разглядеть мои новые волосы & фигуру в белом костюме из блестящей синтетики который я так тщательно гладила сегодня утром О так это она как ее там Норма Джин всего лишь на контракте со Студией & ничего особенного никаких связей женщины щурятся & двое-трое мужчин пялятся слишком уж откровенно но тут же разочарованно отводят глаза & искра надежды меркнет как задутое пламя свечи

В прошлую пятницу я зашла к Швабу сразу после утренних занятий & на щеках у меня был румянец & чувствовала себя просто превосходно & ничуть не волновалась & кто стоял у стойки курил & пил кофе прикинь Ричард Уидмарк & он смотрел на меня & улыбался а потом спросил как меня зовут & работаю ли я на Студии может он и раньше видел меня где-то & мы разговорились & я робела но не заикалась & он так и жег глазами как в кино & я начала дрожать Я видела что ему надо от меня больше чем надо а потом я отошла с улыбкой & еще этим новым своим смешком таким небрежным & звонким как колокольчик а потом он такой Ну ты даешь Норма Джин! & еще Уидмарк с такой кривой улыбочкой может однажды будем работать вместе & я тогда ответила О я была бы просто счастлива Ричард (он сам попросил называть его просто Ричард & еще спросил как зовут моего агента)

В то утро у Шваба не было никого я быстро оглядела стойку & столы & кабинки & потом увидела в зеркале дрожащую & робкую девушку в блестящем белом костюме не здешняя просто призрак какой-то

Но тут слава богу пришел мистер Шинн & я была спасена мой агент я просто его обожаю нас познакомил Отто привел меня к нему маленький горбунок-карлик с густыми бровями & весь лоб в странных вмятинах & еще почти совсем лысый & начесывает полдюжины крашеных волосинок наискосок Румпельштильцхен так называлась сказка которую рассказывала мне бабушка Делла так вот там был такой безобразный маленький карлик он научил дочку мельника добывать из соломы золото Ха! ха! ха! и смех у мистера Шинна такой скрипучий словно кто лопатой скребет о камень зато глаза такие умные & еще странно красивые для мужчины во всяком случае он бесконечно барабанит пальцами по столу а в петлице всегда носит красную гвоздику (свежая гвоздика каждое утро!) Норма Джин твое будущее может сложиться очень интересно для нас обоих ты не забыла что в 11 должна быть у Зет?

Словно я могла забыть! О господи

Кто эта блондиночка похожая на шлюшку так некогда говорил обо мне один из так называемых моих друзей представивших меня мистеру Зет. Тогда я приехала на Студию в слаксах & свитере & он кажется видел меня мельком но имени не спросил а если и спросил то надеюсь тут же забыл

Одной моей «художественной» фотографией из «Ю. Эс. камера» Отто особенно гордится Чередование света / тени не просто симпатичная мордашка

Отто принес мне для изучения «Анатомию человека» & еще рисунки Микеланджело & еще какого-то художника XVI века Андреаса Везалия говорил чтоб я хорошенько запоминала Путь к сердцу мужчины лежит через твое тело

(Но Отто меня не трогает лишь поправляет как фотограф свою «модель»)

Мистер Зет как вы догадались наверное человек в возрасте из стариков-иммигрантов но не такой уж и старый В зале для приемов где я разносила напитки я все время украдкой поглядывала на него & пыталась составить о нем представление разумеется ходят слухи однажды я сама видела (по-моему) с мистером Зет Дебру Мэй она же Лизбет Шорт она была в темных очках & шляпе на пол-лица & они сидели в машине мистера Зет «альфа-ромео» & выезжали с парковки Сейчас мистер Зет знаменит в Калифорнии, но родился он в какой-то маленькой польской деревушке & эмигрировал в нашу страну вм. с родителями еще ребенком его отец был торговцем вразнос в Нью-Йорке и тем не менее мистер Зет в возрасте всего 20 лет (был тогда моложе меня) построил а потом и управлял парком развлечений на Кони-Айленд а потом он мастер по части разных придумок так во всяком случае говорят & еще у него талант привлекать внимание зрителей ко всему новому & необычному Один раз мистер Зет устроил карнавальное шествие где у него выступал индийский факир – пожиратель огня & еще «йог» (тоже из Индии) который умел ходить & сидеть на пылающих углях & еще Мальчик-с-пальчик & Великан & Танцующий Боров внутри которого наверняка сидел какой-то бедный негр & управлял всеми движениями & в возрасте каких-то 22 лет мистер Зет уже стал миллионером & начал снимать немые фильмы в складском помещении в Нижнем Ист-Сайде а в 1928-м переехал в Голливуд & вошел с кем-то в долю & основал Студию & создал таких звезд как Соня Хени чемпионка по фигурному катанию & Дионн Квинтуплетс & немецкую полицейскую овчарку Рин Тин Тин & Мирну Лой & Элис Фей & Нельсона Эдди & Джанет Макдональд & Джун Хэвер & еще много-много разных других звезд прямо голова закружилась всех их перечислять (о мистере Зет ходят настоящие легенды как & о других пионерах Голливуда эти легенды похожи на сказку или старинные былины) Секретарша мистера Зет так холодно на меня посмотрела заставила повторить имя & я тут же начала заикаться а внутри в кабинете сидел мистер Зет & говорил по телефону & крикнул Войдите & закройте дверь! голосом каким говорят с собакой & вот я вошла в кабинет дрожа & улыбаясь

Девушка-блондинка входит в кабинет джентльмена с высокими зашторенными окнами & сверкающей мебелью из тикового дерева & разным там стеклом & джентльмен сидящий за столом поднимает на нее подозрительные & оценивающие глаза Я все прислушивалась не начнется ли музыка из фильма все ждала от нее подсказки & не услышала ничего

Прямо за кабинетом мистера Зет а он до того просторный что даже трудно представить находятся его личные апартаменты куда допускают лишь избранных (К примеру сам мистер Шинн ни разу там не был встречался с этим великим человеком лишь в кабинете или в обеденном зале) & тут он распахнул дверь & я переступила порог в соседнее помещение & вдруг страшно испугалась & надеялась что он этого не заметит я приготовилась знала что должна ему сказать но тут все слова вылетели из головы ибо в такой ситуации никогда не знаешь какой будет реплика твоего партнера в данном случае мистера Зет а потому уже заранее знаешь что все твои реплики будут неадекватны Я улыбалась & видела в старинном зеркале в потемневшей позолоченной раме над диваном блондинку в белом костюме в облипон подчеркивающем ее стройную молодую фигурку & надо сказать выглядела она прекрасно то же самое видел и мистер Зет Я изобразила счастливую улыбку надеясь что страха в глазах не заметно споткнулась о край ковра & тут мистер Зет рассмеялся Ты сделала это нарочно ты что думаешь тут тебе фильм с братьями Маркс Я тоже засмеялась хотя не поняла шутки если то конечно была шутка

Мистера Зет так почитают на Студии что видеть его с близкого расстояния как-то странно совсем невысокий мужчина & дорогой костюм ему великоват а глаза у мистера Зет за толстыми затемненными стеклами очков покрасневшие & еще немного желтоватые как бывает у тех кто болеет желтухой а пахнет от него спиртным & кубинскими сигарами (некоторые из нас избранные девушки подавали мистеру Зет & его знакомым продюсерам & их гостям на приемах в Студии разные напитки & сигары & мы были одеты как девушки из ночного клуба & это считалось привилегией потому что мы получали чаевые & всегда боялись что контракт тебе не продлят если откажешься & однако же мистер Зет похоже не обращал на меня тогда никакого внимания ему нравились только рыжие) Но несмотря на это он все-таки пригласил меня посмотреть его ПТИЧНИК что считалось еще большей привилегией

Он провел меня в самую дальнюю комнату & закрыл дверь Ну как тебе мой ПТИЧНИК? Это разумеется лишь часть коллекции Я была в шоке, ПТИЧНИК мистера Зет состоял вовсе не из живых птиц как я ожидала а из мертвых чучел! Их было несколько сотен за стеклом повсюду куда ни глянь Я смотрела & не знала что сказать (нет птицы были конечно красивые особенно если смотреть на них через стекло как в музее) Мистер Зет говорил о своей коллекции с гордостью называл все это воссозданием естественной среды обитания там были гнезда & скалы & перекрученные ветви деревьев & какие-то отдельные кучи щепок трава дикие цветы песок земля & все это освещалось желтовато-коричневым светом & впечатление было такое словно ты заглянул в далекое прошлое в ПТИЧНИКЕ не было окон а стены были отделаны деревянными панелями с изображением сцен из природы чтобы вам казалось что вы или в лесу или в джунглях или в пустыне или где-то высоко в горах и в то же время ощущение было такое что ты находишься глубоко под землей словно в пещере или там в ящике или в гробу Но чем дольше я смотрела на этот ПТИЧНИК тем больше он мне нравился потому что птицы были очень красивые & совсем как живые нет правда совершенно не было заметно что они мертвые И тут мне показалось я слышу мамин голос Мертвая птица всегда женского рода, потому что в смерти есть что-то женское

Похоже мистеру Зет понравилась моя реакция & он уже не был так нетерпелив объяснил что начал собирать эту коллекцию еще в молодости когда только переехал в Калифорнию & в течение долгих лет искал & ловил птиц сам выезжал за ними в экспедиции но затем стал посылать за ними других людей уж очень занятой был человек ну & так далее & тому подобное & он говорил все это торопливо а белокурая девушка жадно слушала & улыбалась & широко раскрывала глаза Были в ПТИЧНИКЕ совсем редкие экземпляры & некоторые виды птиц находились на грани вымирания так ей объяснили Амазонские попугаи огромные прямо с индейку величиной с роскошной окраской перьев зеленые красные желтые & клювы у них загибались вниз как носы у комиков но только костяные Были южноамериканские певчие птицы самых фантастических расцветок & почти исчезнувшие из дикой природы североамериканские ястребы-тетеревятники & огромный золотистый орел & лысый орел & маленькие соколы & разные другие благородные & сильные птицы которых я прежде видела разве что на картинках

А потом взгляд мой привлекли более мелкие птички они и выставлены были по-другому среди полевых цветов и трав танагра в пламенном оперении американский свиристель & мухоловки с шелковистыми перышками танагра напомнила мне одну из звезд немого кино снимавшуюся у мистера Зет она была так хороша собой и ее карьера закончилась рано даже имени ее теперь почти никто не помнит Кажется мы с мамой проезжали мимо ее дома в Беверли-Хиллз да, точно, КЭТРИН МАКГУАЙР так ее звали! а вот еще одна птичка, маленькая сова с головой сердечком & мелкими точно завитыми перышками & сложенными как руки крыльями лицом похожа на МЭЙ МАКЭВОЙ еще одну звезду немого кино мистера Зет & еще в смущении & страхе мне вдруг показалось что я узнаю лицо ДЖИН ХАРЛОУ в пересмешнике застывшем с широко распростертыми точно в полете серебристо-серыми крыльями

Затем словно фокусник мистер Зет нажал на какую-то потайную кнопку & тихая похожая на пещеру комната заполнилась птичьим пением запели сразу дюжины сотни птиц & каждая песня в отдельности была прекрасна & в ней звучала тоска & сердце разрывалось на части & однако же все вместе это походило на нестройный шум & еще в нем звучала истерическая мольба Взгляни на меня! Услышь мою песню! Я здесь! Вот она я здесь! Здесь! Глаза мои наполнились слезами жалости & страха Мистер Зет рассмеялся однако был похоже польщен & я ему явно нравилась

Поглаживая мою шею отчего волосы у меня просто дыбом встали от страха он признался что некогда изучал таксидермию & считает это хобби весьма умиротворяющим занятием как-нибудь он обязательно мне покажет возможно но лаборатория у него не здесь где-то далеко в пустыне О я была бы страшно рада мистер Зет огромное спасибо все это так красиво и так загадочно

Я как ребенок постукивала ноготками с красным лаком по стеклу среди всего этого оглушительного свиста & пения а потом вдруг показалось что стеллерова сойка на ветке какого-то вечнозеленого дерева всего в нескольких дюймах смотрит на меня смотрит как на товарку по плену Помоги! Помоги же мне Слава богу что в этом ПТИЧНИКЕ я не увидела ни одной колибри

Сколько мы пробыли в этом ПТИЧНИКЕ среди пения птиц не знаю никак не могла вспомнить потом

Сколько времени я пробыла в обществе мистера Зет не знаю тоже никак не могла вспомнить потом

Сколько раз пришлось улыбаться блондинке она все улыбалась улыбалась, улыбалась даже рот заболел и все лицо обратилось в маску счастья & маска эта тоже болела словно была из сплошных нервов есть все же нечто пугающее в масках изображающих счастье только никто не хочет в этом признаться (& зубы у меня болели от специальной пластины которую приходится носить потому что передние зубы у меня выдаются на какую-то сотую долю дюйма & этот недостаток следовало исправить Студия предупредила что мои снимки в профиль это настоящее «вредительство» & что контракт со мной не возобновят меня послали к студийному дантисту & он вставил мне в рот какую-то безобразную проволочную пластину & велел носить не снимая & еще за это из моей зарплаты вычитали каждую неделю по 8 $ и объяснили что это очень выгодно и это наверное правда потому что на частного дантиста у меня нет денег & на этом карьера моя закончится)

Мистер Зет рассмеялся & сказал Пожалуй ПТИЧНИКА на сегодня хватит я вижу ты уже заскучала & Я удивилась потому что мне ничуть не было скучно наоборот всячески старалась показать обратное & еще подумала что мистер Зет должно быть играет по какому-то своему сценарию на то он и киношник чтобы заставать других людей врасплох потому что сценарий есть только у него Кто ты из них милая Блондинка только не называй мне своего имени а кстати какая у тебя изюминка? Теперь он смотрел на меня с недовольным видом точно от меня дурно пахло! Я так обиделась и удивилась хотела возразить ему сказать что не далее как сегодня утром я приняла душ встала рано & сделала зарядку & гладила этот костюм & после глажки приняла душ & помазала подмышки которые кстати брею ежедневно дезодорантом «Эррид» (хотя я знаю что потею под мышками стоит только немного поволноваться) а потом попудрилась пудрой с запахом сирени потратила на макияж целых 40 минут & этот блестящий синтетический костюм он ведь вовсе не похож на костюм шлюхи верно? Как можно говорить такие вещи совсем не зная меня Руки были мягкими & нежными от лосьона & ногти накрашены и наманикюрены красиво но не вульгарно так мне во всяком случае казалось & это вовсе не моя вина что волосы обесцвечены перекисью Потому что это на Студии мне приказали высветлить волосы стать «платиновой блондинкой» это вовсе не моя идея но я разумеется ничего не сказала Мистер Зет смотрел на меня изумленно как смотрят на дрессированную собачку или слона или уродца снял свои затемненные очки и я увидела его глаза совершенно без ресниц Он был примерно с меня ростом если б я не надела эти туфли на шпильках? Сколько ему? неужели пятьдесят? но это для мужчины совсем немного Ладно оставим все эти глупые сантименты ведь ты совсем не такая тупая какой кажешься на вид & мы вышли из ПТИЧНИКА & вошли в частные апартаменты мистера Зет которые находились прямо за его кабинетом он выключил в ПТИЧНИКЕ свет и пение птиц тут же оборвалось словно все они разом вымерли

Мистер Зет подтолкнул меня к белому меховому ковру со словами Садись сюда Блондиночка & только тут до меня дошло что мистер Зет должно быть мой отец – ведь он вполне мог им быть! Таинственный мужчина разбивший сердце Глэдис Мортенсен поломавший ей жизнь & несмотря на все это – единственное счастье ее жизни

Той ночью в постели было уже за полночь но уснуть никак не получалось я нашарила на тумбочке одну из старых промокших маминых книг книга из далекого прошлого МАШИНА ВРЕМЕНИ Г. Дж. Уэллса & этот самый Путешественник во Времени как назвал его писатель садится в Машину Времени которую сам & изобрел садится бесстрашно но с мрачными предчувствиями & дергает какой-то рычаг & уносится в будущее & видит как вращаются над головой солнца & луны я много раз читала эту книгу но всегда со страхом водила пальцем по строчкам боялась что там ждет меня что-то ужасное & глаза мне застилали слезы

Итак, я отправился в путешествие, останавливался время от времени, перескакивая через тысячу, а то и больше лет, привлеченный загадками и тайнами Земли, ее будущим, не сводил завороженного взгляда с Солнца, которое становилось все больше и тусклее на небе к западу от меня, и жизнь угасала на старой Земле. И вот наконец, прошло больше тридцати миллионов лет, и гигантский, докрасна раскаленный диск Солнца стал занимать десятую часть потемневших небес…

Я уже больше просто не могла читать всего этого вся дрожала ведь оно наступит это время когда мы просто перестанем быть как было время когда нас не было & мы не сохранимся даже в фильмах хотя нам очень хотелось бы верить в это Даже Рудольф Валентино рано или поздно будет забыт людьми! & Чаплин & Кларк Гейбл (страшно хотелось верить что именно он мой отец и мама на это намекала) Мистер Зет был так нетерпелив нет он вовсе не жестокий человек так мне во всяком случае кажется просто привык сразу получать свое и еще окружен «маленькими людьми» конечно сразу возникает искушение стать жестоким когда ты окружен такими людьми & все они стелются перед тобой и лебезят перед тобой просто из страха А я заикалась & теперь вообще не могу говорить как только вспомню Я стояла на четвереньках на мягком меховом ковре (настоящая русская лисица, хвастался потом мистер Зет) & моя блестящая юбка была задрана до талии & трусики спущены Мне не надо было закрывать глаза чтобы «ослепнуть» так мы делали в сиротском приюте когда ты «слеп» со временем начинают твориться странные вещи все как бы плывет & кажется что тебе это просто приснилось & одновременно это самое время страшно убыстряется как в Машине Времени А потом все как-то не получалось вспомнить какой он мистер Зет помню только маленькие стеклянные глазки & запах чеснока от зубного протеза & на голове была пленка от пота просвечивающая через жесткие волосы & еще боль от Штуковины из жесткой резины мне показалось она была чем-то смазана & какая-то узловатая на конце сперва он воткнул этот конец мне в попу и потом ощущение было такое словно вонзился клюв все глубже глубже до самого конца до упора Не помню сколько прошло времени прежде чем мистер Зет наконец отвалился & распростерся на ковре как пловец на песке задыхаясь & постанывая Я даже испугалась а вдруг у старика сердечный приступ или удар ведь тогда во всем обвинят меня такие истории рассказывают на каждом шагу жестокие грубые & неприличные истории ты конечно смеешься когда слышишь их но когда участвуешь тебе совсем не до смеха По контракту мне платят 100 $ в неделю и скоро обещали повысить до 110 $ если конечно его теперь продлят так бывало и с другими девушками из нашей группы & они должны были убраться со Студии & из клуба потому что больше не нужны & если мне тоже придется убраться со Студии & где тогда жить?

Позже в тот же день день начала моей НОВОЙ ЖИЗНИ я увидела мистера Зет с его другом Джорджем Рафтом & двумя другими джентльменами в костюмах & дорогих галстуках они стояли под козырьком у выхода и ждали когда за ними подъедет лимузин чтобы отвезти на обед (кажется в «Браун Дерби» там у мистера Зет был свой столик) а я бежала по какому-то поручению & они провожали меня насмешливыми взглядами Точно шелковый кошелек у нее совсем без волос Маленькая девочка Норма Джин укутана в розовое шерстяное одеяло & пробегает мимо незнакомцев кашляет & задыхается в прокуренном помещении Как молода и счастлива была тогда мама сколько было надежд мужчины обнимали ее & хвалили за то что у нее такой красивый ребенок & сама мама тоже была красивая но недостаточно Фамилии у нас с ней разные & кто догадается что Глэдис Мортенсен моя мать? Я обещала мистеру Шинну что никому не скажу что мама у меня в Норуолке в больнице но настанет день & мама переедет жить ко мне я ведь поклялась

Выйдя от мистера Зет пришлось пройти мимо его секретарши какой пронзительный взгляд и сколько в нем презрения Я хромала от боли и грим размазался по лицу и эта женщина окликнула меня таким тихим голосом и предложила зайти в дамскую комнату вон там сразу направо и попудрить носик & я поблагодарила ее не смея поднять глаза до того было стыдно

Сколько я пряталась в этой дамской комнате никак потом не могла вспомнить

Я уже начала забывать о мистере Зет выпросила таблетку кодеина у одной нашей гримерши начались спазмы, просто несправедливо что это случается в такой момент на целых 8 дней раньше срока & как назло накануне прослушивания но выбора у меня не было ведь так? Всегда боялась кодеина он такой сильный анальгетик обезболивающее Я ведь не верю в боль & потому в «обезболивающие» тоже не верю Как-то мистер Шинн упомянул мою тезку Норму Толмадж & сказал что она была известной в Голливуде наркоманкой (!) & именно поэтому карьера ее закончилась так рано нет она все еще была жива, но превратилась как говорят в ходячий скелет жила в своем особняке в георгианском стиле в Беверли-Хиллз Пожалуйста не говорите мне ничего больше попросила я мистера Шинна который всегда упивался такими вот гадкими историями про сошедших со сцены голливудских звезд которые не были его клиентами

До прослушивания оставалось всего ничего & я была просто в отчаянии никак не удавалось остановить поток безобразной коричневой менструальной крови спряталась в дамской комнате & трясущимися руками стала заталкивать «котекс» между ногами & в течение какой-то минуты прокладка насквозь промокла Я страшно боялась что на блестящей белой юбке проступят пятна & что мне тогда делать & еще страшно болело в заднем проходе просто невозможно было терпеть эту боль

Когда наконец я смогла выйти из своего убежища & побежала на прослушивание в другом здании опоздала на двадцать минут & просто задыхалась от страха но не успела заговорить как меня просто оглушили новостью что мне не нужно прослушиваться на «Скудда-у! Скудда-эй!» Не нужно даже читать вслух несколько строк из роли подружки Джун Хэвер Я прошептала что не понимаю & тогда директор по кастингу сказал пожав плечами Вас взяли вы будете сниматься. Если конечно ваше имя Норма Джин Бейкер. & я пробормотала что да это мое имя но все равно я не совсем понимаю & тогда он повторил показывая мне планшет со списком Вас взяли & сказал чтобы я взяла сценарий и прочитала его к семи часам утра Я все смотрела на этого человека которого совсем не знала человека который сообщил такую прекрасную новость Так я в к-кино? В первом своем к-кино? Меня взяли сниматься, меня ПРИНЯЛИ? Это были & шок & радость одновременно & я разрыдалась а директор по кастингу & его помощники даже смутились

В ушах стоял оглушительный шум словно рев водопада & через него я слышала поздравления Я пыталась идти & едва не грохнулась в обморок под одеждой кровь все текла но тело онемело и казалось каким-то чужим & в дамской комнате я переменила промокшую насквозь прокладку вот уж несправедливость в такой счастливый день & еще эта пульсирующая боль внизу живота & горячие слезы бегущие по щекам К этому времени я совершенно позабыла о мистере Зет & не слишком много помнила о том визите к нему так только отдельные моменты & прежде всего конечно птиц из ПТИЧНИКА & их глаза смотрящие прямо в мои & их жалобные песни но даже это решила выбросить из головы в ушах стоял звон от счастья прямо как после свадьбы когда я выпила шампанского Я так счастлива, я просто не вынесу этого счастья!

Я была как в тумане собиралась позвонить мистеру Шинну & выложить ему эти новости но мистер Шинн уже конечно все знал & вообще-то уже был на Студии & уже встречался с исполнительным продюсером фильма тут вдруг мне велели немедленно явиться в кабинет мистера Икс & когда я вошла туда то увидела вместе с мистером Икс мистера Шинна & они сидели & придумывали мне новое имя Потому что «Норма Джин» как они говорили имя плебейское, так могли бы звать дочь какого-нибудь оуки в имени «Норма Джин» нет никакого шика или шарма Я конечно немного обиделась хотела объяснить что моя мама назвала меня так в честь Нормы Толмадж & Джин Харлоу но только начала как мистер Шинн посмотрел на меня страшными глазами Мужчины говорили не обращая на меня никакого внимания как делают только мужчины словно меня там не было вовсе & тут я поняла что слышу таинственный голос из моих снов голос великого предзнаменования & предчувствия вернее сразу два голоса два мужских голоса & говорили они не со мной но обо мне Один из помощников мистера Икс подал ему список женских имен & они с мистером Шинном принялись обсуждать

Мойра Мона Миньон Мэрилин Мейвис Мириам Мина

А фамилия должна быть обязательно «Миллер» Я обиделась что они не посоветовались со мной ведь я была рядом, сидела между ними но была для них словно невидимкой Терпеть не могу когда со мной обращаются словно с ребенком & тут я вспомнила как Дебру Мэй тоже переименовали против ее воли & еще мне совершенно не нравилось имя «Мэрилин» так звали одну матрону в приюте & я просто терпеть ее не могла & «Миллер» тоже не такая уж шикарная фамилия Чем она лучше «Бейкер» фамилии которую они даже не обсуждали? Я все время порывалась объяснить им что мне хотелось бы сохранить хотя бы «Норму» что с этим именем я выросла & оно навсегда останется моим именем но они даже слушать не желали

Мэрилин Миллер Мойра Миллер Миньон Миллер

хотели получить этот звук «МММММ» раскатывали его на языке & во рту как вино так делают когда сомневаются в качестве & тут вдруг мистер Шинн хлопнул себя по лбу и сказал что уже есть актриса по имени Мэрилин Миллер она выступает на Бродвее & мистер Икс выругался потому что уже начал терять терпение & тут я быстренько подсказала «Норма Миллер» но мужчины по-прежнему меня не слушали тогда я умоляюще сказала что фамилия моей бабушки была «Монро» & мистер Икс прищелкнул пальцами словно только что сам это придумал & вместе с мистером Шинном они произнесли в унисон прямо как в кино

Мэри-лин Мон-ро

С таким видом точно упиваются этим сексуальным мурлыканьем!

МЭРИ-ЛИН МОН-РО

& произнесли еще несколько раз & засмеялись & начали поздравлять друг друга & меня тоже & вот и все!

МЭРИЛИН МОНРО

Такое теперь будет у меня имя в кино & оно появится в титрах «Скудда-у! Скудда-эй!» Теперь ты у нас настоящая старлетка сказал мистер Шинн & подмигнул мне

Я была так счастлива & поцеловала его & мистера Икс тоже & всех вокруг расцеловала & все были счастливы за меня ВСЕ МЕНЯ ПОЗДРАВЛЯЛИ

В сент. 1947 года все мечты Нормы Джин сбылись все надежды всех девочек-сирот готовых до бесконечности смотреть с крыши приюта на башню с буквами RKO & огни Голливуда что были видны за много миль

Чтобы отметить это событие мистер Шинн в тот же вечер пригласил МЭРИЛИН МОНРО в ресторан поужинать & потанцевать (хотя этот гном едва доставал мне до плеча!) & тут я сказала ему огромное спасибо мистер Шинн но я что-то не очень хорошо себя чувствую наверное просто от счастья голова кружится & перед глазами все плывет & я хочу побыть одна & это было истинной правдой & я прямо так и рухнула на диван & заснула в одной из комнат для озвучания & проснулась уже совсем поздно вечером & мне удалось ускользнуть незамеченной & я села в троллейбус на все той же остановке на углу & все время улыбалась & твердила про себя я старлетка Я МЭРИЛИН МОНРО а троллейбус дребезжал & раскачивался & мчался вперед а мысли мои разбегались & разлетались как испуганные птички высоко в небо & все небо было исчерчено красными огненными полосами & я вспомнила пожар в горах & каньонах раздуваемый ветрами Санта-Ана & запах жженого сахара, паленых волос & пепла он так и дул нам в ноздри & мы с мамой мчались в стареньком «нэше» на север туда где горел кустарник пока не наткнулись на заграждения Л.-А. ПОЛИЦИИ но я не стала думать об этом слишком долго даже о ПТИЧНИКЕ и мужчине который пригласил меня посмотреть птиц решила не думать Я твердила себе Моя новая жизнь! Вот и началась моя новая жизнь! Началась сегодня! И еще говорила Это только начало, мне всего двадцать один & я МЭРИЛИН МОНРО & какой-то мужчина заговорил со мной в троллейбусе они часто заговаривали со мной он спросил наверное я чем-то огорчена может мне нужна помощь так он спросил а я ответила извините но мне выходить на следующей остановке & быстренько вышла из троллейбуса мне действительно показалось что это моя остановка у Вайн но оказалось я перепутала & еще эта резкая боль в переносице & в нижней части живота я стояла на тротуаре & меня шатало & я так растерянно поглядывала то на восток, то на запад понимала что нахожусь где-то в Л.-А. к западу от Голливуда но не узнавала ни улиц ни домов & понятия не имела как же добраться до дома?

Женщина

1949–1953

В красоте нет очевидной пользы; нет в ней и четко выраженной культурной необходимости. Однако цивилизация не может без нее обойтись.

Зигмунд Фрейд. Недовольство культурой

Темный Принц

Сила актера в том, что он олицетворяет страх человека перед привидением.

Из «Настольной книги актера и жизни актера»

Мне кажется, я никогда не верила, что заслуживаю этого счастья, жить. Так, как его заслуживают остальные. Мне нужно было ежечасно оправдывать свое существование. Мне нужно было ваше разрешение на жизнь.

Погода стояла непонятная. Для летних ветров Санта-Ана было рановато, однако со стороны пустыни все время дул сухой шершавый ветер с привкусом песка и пожара. Стоило закрыть глаза, и перед ними начинали танцевать язычки пламени. Во сне было слышно, как удирают крысы, бегут из Лос-Анджелеса, подальше от этой бесконечной безумной стройки. В каньонах к северу от города заунывно выли койоты. Дождя не было вот уже несколько недель, и день за днем солнце садилось за горизонт в ореоле бледного свечения, похожего на бельмо на глазу. Сегодня к вечеру небо над Эль-Каньон-драйв ненадолго расчистилось и открыло серп луны влажно-красноватого, словно плева, цвета.

Мне ничего от тебя не надо, клянусь! Только чтоб ты сказал… ты ведь должен меня знать. Я твоя дочь.

Вечером в начале июня девушка-блондинка сидела в одолженном «ягуаре» у обочины Эль-Каньон-драйв. Она ждала. Она была одна, не пила и не курила. Не слушала автомобильное радио. «Ягуар» стоял возле узкой гравийной дорожки, за которой начинались чьи-то владения, напоминающие крепость. Особняк с элементами восточного стиля, окруженный десятифутовой каменной стеной с коваными железными воротами. У ворот была сторожка, но самого сторожа видно не было. Ниже, на залитых светом участках, смеялись и разговаривали люди. Голоса звучали в теплой ночи, как музыка, но этот особняк в самой верхней точке Эль-Каньона был по большей части погружен во тьму. За высокой стеной не было видно пальм, лишь вечнозеленые кипарисы, что принимали под натиском ветра самые причудливые скульптурные формы.

У меня нет никаких доказательств. Не нужны мне никакие доказательства. Отцовство – такая штука, которую можно почувствовать лишь душой. Я просто хочу увидеть твое лицо, отец.

Имя блондинке назвали. Бросили небрежно, как швыряют монетку в протянутые руки нищего. С жадностью попрошайки, не испытывая ни малейших сомнений, она ухватилась за него. Имя! Его имя! Имя мужчины, который, возможно, был в 1925 году любовником матери.

Возможно или вероятно?

Она судорожно рылась в осколках прошлого. Так нищий роется в мусорном контейнере, надеясь найти что-то ценное.

Чуть раньше тем же вечером она была в Бель-Эйр, на вечеринке у бассейна, и вдруг спросила, не одолжит ли ей кто, пожалуйста, свою машину? Тут же несколько мужчин, стремясь опередить друг друга, протянули ей ключи, и она, как была, босая, бросилась к воротам. Если слишком долго не возвращать «ягуар», владелец сообщит в полицию Беверли-Хиллз, но этого не случится, ведь блондинка не пьяна, не на наркотиках и умело скрывает свое отчаяние.

Но зачем? Я не знаю, зачем я туда помчалась, может, просто обменяться рукопожатием, сказать привет и прощай, если ты считаешь, что все это ни к чему. У меня своя собственная, отдельная от твоей жизнь. Во всяком случае, я от этой встречи ничего не потеряю.

Блондинка в «ягуаре» могла просидеть и прождать так всю ночь, если бы не сотрудник частной охранной фирмы, приехавший на Эль-Каньон-драйв в гражданской машине, чтобы выяснить, в чем дело. Должно быть, кто-то из обитателей погруженного в темноту особняка на вершине холма сообщил о подозрительной блондинке. Коп был одет в темную форму и имел при себе карманный фонарик, которым бесцеремонно посветил в лицо девушке. Ну прямо сцена из фильма! Впрочем, не было музыки, подсказывающей, что это за сцена – тревожная, напряженная или комическая. Реплика копа прозвучала нейтрально, и в ней тоже не было подсказки.

– Мисс? Что вы здесь делаете? Это частная дорога.

Девушка быстро заморгала, точно смахивая набежавшие на глаза слезы (хотя слез у нее уже не осталось). И прошептала:

– Ничего. Извините, сэр.

Ее детская вежливость обезоружила копа. И еще он увидел ее лицо. О, это лицо! Оно казалось мне знакомым, но где же я его видел? Кто она? И он нерешительно сказал, почесывая щетинистый подбородок:

– Что ж, в таком случае вам лучше развернуться и поехать домой, мисс. Если это не ваш дом. Здесь вроде как живут важные люди. Вы слишком молоды… – Тут он запнулся и умолк, хотя произнес уже все, что собирался.

Блондинка завела мотор и сказала:

– Нет. Вы ошибаетесь. Я не молода.

То было накануне ее двадцать третьего дня рождения.

«Мисс Золотые Мечты». 1949

– Не делай из меня посмешище, Отто. Я тебя умоляю!

Он расхохотался. Он был просто в восторге. То была месть, а все мы знаем, как сладка бывает месть. Он ждал, когда же Норма Джин приползет к нему обратно. Ждал подходящего момента, чтобы снять ее обнаженной, ждал с той самой первой минуты, когда увидел ее в грязном комбинезоне, присевшей за фюзеляжем с канистрой аэролака в руках. Словно от него можно было спрятаться.

От объектива камеры Отто Оси, как от ока самой Смерти, не спрячешься.

Скольких женщин раздевал в своей жизни Отто Оси, заставлял сбросить вместе с одеждой все эти глупые претензии и так называемое достоинство, и каждая поначалу клялась: Никогда! Вот и эта девушка, вообразившая, что может перехитрить судьбу, тоже клялась: Никогда! Ни за что не буду этим заниматься!

Словно девственница. В глубине души, конечно.

Словно она неприкосновенная. Да в капиталистическом обществе, построенном на законах потребления, нет ничего неприкосновенного. Ни тела, ни души.

Словно разница между пинапом и ню была единственной зацепкой для ее чувства собственного достоинства.

– Рано или поздно, детка, все равно прибежишь ко мне.

Однако она отказывалась от его предложений, пока жива была надежда сделать карьеру в кино. Пока была свежим личиком на экране. Его открытие. В каждом журнале с девочками, в некоторых глянцевых изданиях, что продавались по всей стране, даже в журналах с претензией, типа «Ю. Эс. камера». Его работа. Исключительно благодаря Отто Оси стала она клиенткой мистера Шинна, одного из ведущих голливудских агентов. А потом получила работу по контракту на Студии и снялась в этой безвкусной «сельской комедии» с Джун Хэвер в главной роли и парочкой одинаковых мулов. Четырехминутное появление на экране при монтаже безжалостно урезали до нескольких секунд. Да и за эти секунды белокурая старлетка по имени «Мэрилин Монро» мелькала где-то вдалеке, на заднем плане, плыла в одной лодке с Джун Хэвер. Да никто не узнал бы ее в этом фильме. В том числе и сама Норма Джин Бейкер.

То был дебют «Мэрилин Монро» в кино. «Скудда-у! Скудда-эй!», 1948 год.

Больше года назад. С тех пор она снялась еще в двух или трех малобюджетных и низкокачественных картинах на той же Студии, в маленьких проходных ролях, которые оказались комическими. Для них требовалось лишь быть тупой блондинкой да иметь хорошие формы. (В самом дурацком фильме «Мэрилин Монро» кокетливо уходила от Граучо Маркса, а тот пожирал глазами ее ягодицы.) А потом ее грубо вышвырнули со Студии. На следующий год контракт не продлили.

Всего за несколько месяцев «Мэрилин Монро» превратилась в ничто.

По городу ходили слухи (вранье, конечно, но сам факт подобных слухов – уже дурной знак, прилипнут так, что не отмоешься), что, отчаянно стремясь продлить карьеру в кино, она, подобно множеству юных старлеток, переспала со всеми продюсерами со Студии. В том числе с печально известным распутником и женоненавистником мистером Зет. Поговаривали также, что «Мэрилин Монро» спала со своим карликом-агентом И. Э. Шинном и с некоторыми его голливудскими друзьями, которым он был чем-то обязан. Ходили слухи, что так называемая «Мэрилин Монро» сделала по меньшей мере один аборт, а может, и больше. (Отто страшно развеселился, узнав, что согласно одной из версий ему приписывались не только хлопоты по организации этой подпольной операции в Санта-Монике, но и само отцовство. Словно он, Отто Оси, станет так легкомысленно относиться к собственной сперме!)

Целых три года Норма Джин вежливо, но твердо отклоняла все предложения Отто сниматься обнаженной. Предложения поступали из журналов «Янк», «Пикс», «Свонк», «Сэр!» и некоторых других. Денег предлагали куда больше, чем жалкие пятьдесят долларов, что она получила, позируя для «Эйс Голливуд календерс». (Сам Отто получил девятьсот долларов за фотосессию, и еще у него оставались негативы, но он предпочитал не говорить об этом Норме Джин.) Она задолжала за квартиру, она уже не жила по субсидии в клубе Студии, а снимала меблированную комнату в Западном Голливуде. Ей пришлось купить подержанный автомобиль, чтобы передвигаться по Л.-А. Не далее как на этой неделе у нее изъяли машину за неплатеж, все те же пятьдесят долларов. Агентство Прина тоже собиралось с ней расстаться – только потому, что от нее отказалась Студия. Отто не звонил Норме Джин несколько месяцев, ждал, когда она позвонит ему сама. Да какого, собственно, дьявола должен он ей звонить? Она ему не нужна! Девушек в Южной Калифорнии, слава богу, хватает – пятачок за пучок.

Затем как-то утром в студии Отто Оси зазвонил телефон, и это была Норма Джин, и сердце у него так и ёкнуло. Чувство, которое он испытал, услышав ее голос, просто не поддавалось определению: то ли волнение, то ли радость, то ли жажда мести. Она говорила хрипло и неуверенно:

– Отто? П-привет! Это Н-Норма Джин. Нельзя ли к т-тебе заехать? Я хотела спросить… нет ли у тебя для меня какой-нибудь р-работы? Я надеялась…

Отто с подчеркнутой медлительностью произнес:

– Ну, не знаю, милая. Ладно, поспрашиваю. Новых красоток в этом году в Л.-А. просто пруд пруди, урожай фантастический. У меня сейчас фотосессия, можно перезвоню тебе попозже?

Он злорадно повесил трубку, но ближе к вечеру почувствовал себя виноватым. К чувству вины примешивалось странное удовольствие, ибо Норма Джин была очень милой и порядочной девушкой, которая помогла ему заработать немало денег, снимаясь в бюстгальтерах и шортах, в плотно облегающих свитерах и купальных костюмах. Так почему бы ей не раздеться окончательно?

Я не была потаскухой или проституткой. Однако всем хотелось видеть меня именно такой. Наверное, иначе меня просто невозможно было продать. А я понимала, что меня надо продать. Ведь только тогда я буду желанна и любима.

Он говорил ей:

– Пятьдесят баксов, детка.

– Всего… п-пятьдесят?

Она рассчитывала на сотню. А то и больше.

– Всего пятьдесят.

– Но ты, по-моему, как-то говорил…

– Да, конечно. Может, со временем будет побольше за снимки в журналах. Но сейчас у нас имеется только одно предложение, от «Эйс Голливуд календерс». Так что решай. Или да, или нет.

Долгая пауза. Что, если Норма Джин сейчас расплачется? Последнее время она часто плакала. И никак не могла припомнить, плакала ли когда-нибудь Глэдис или нет. И еще она боялась насмешек фотографа. И еще – что глаза у нее распухнут и станут красными, и тогда съемку придется отложить на другой день, а деньги нужны были сегодня.

– Ну ладно. Хорошо.

Отто протянул ей уже заполненный бланк на согласие. Очевидно, подумала Норма Джин, он нарочно делает это сейчас, в самом начале. Видно, боится, что она вдруг может передумать – из смущения, стыда или злости. Тогда он лишится своего гонорара. Она быстро поставила свою подпись.

– Мона Монро? Кто это, черт побери?

– Я. В данный момент.

Отто расхохотался:

– Не могла замаскироваться получше?

– Не будет у меня никакой маскировки.

Зайдя за расписную китайскую ширму, она медленно, дрожащими руками начала снимать одежду. Здесь, за этой ширмой, она обычно переодевалась в пинап-наряды. В лучах солнца, потускневших из-за пыли на ширме. Ни вешалок, ни крючков, куда бы можно было повесить свежевыстиранную и отглаженную одежду: белую батистовую блузку, расклешенную темно-синюю юбку. Наконец она сняла с себя все и осталась в одних белых босоножках на среднем каблуке. Сняла с себя все свое «достоинство». Хотя его почти не осталось.

Каждый час и каждый день с того момента, как со Студии пришла эта ужасная новость, она слышала чей-то насмешливый голос: Неудачница! Неудачница! Лучше бы ты умерла! Как ты вообще можешь жить? Она ничего не отвечала этому голосу, который никак не могла узнать. Раньше она не понимала, как много значат для нее эти два слова, «Мэрилин Монро». Ей не нравилось это имя, надуманное и слащавое, ей не нравились выбеленные волосы, на вид как синтетические, и платьица в стиле куклы Кьюпи, и жеманная манерность «Мэрилин Монро» (мелкие семенящие шажки в узких юбках фасона «карандаш», в которых видны все изгибы ягодиц). Не нравилось, как во время разговора люди рисовали руками в воздухе ее бюст. Не нравились роли, которые подбирало ей начальство на Студии, но она надеялась, и мистер Шинн поддерживал ее в этой надежде, что придет день, когда она получит серьезную роль и это и станет истинным ее дебютом в кино. Как у Дженнифер Джонс в «Песне Бернадетт». Как у Оливии Де Хэвилленд в «Змеиной яме». Как, наконец, у Джейн Уаймен, сыгравшей глухонемую в фильме «Джонни Белинда»! Норма Джин была твердо убеждена, что может сыграть не хуже. «Если б только мне дали такую возможность!»

Она так и не рассказала Глэдис о новом имени. Просто представляла, как однажды настанет день премьеры «Скудда-у! Скудда-эй!», и она возьмет с собой Глэдис в «Египетский театр» Граумана, и Глэдис будет удивлена, потрясена и страшно горда, увидев свою дочь на экране, пусть даже роль у нее почти незаметная. А когда фильм закончится, Норма Джин объяснит, что «Мэрилин Монро» в титрах – не кто иной, как она. Что изменить имя было вовсе не ее идеей, но зато она сохранила фамилию Монро, девичью фамилию Глэдис. Но ее роль в том дурацком кино урезали до нескольких секунд, и гордиться тут было особенно нечем. А без этого как я пойду к матери? Если я утратила гордость, разве можно ждать от нее благословения?

И если отец узнал о ее новом имени, ему тоже стало бы противно. Потому что в имени «Мэрилин Монро» нечем было гордиться. Во всяком случае, пока.

Отто Оси устанавливал фотоаппаратуру и что-то взвинченно тараторил. Обещал сделать еще несколько «художественных» снимков после этого, первого. Потому что они всегда пользовались спросом, эти… ну, скажем, «пикантные» фото.

Норма Джин слушала его молча и рассеянно. Казалось, голос Отто доносится откуда-то издалека. Разлученный с камерой, Отто Оси бывал угрюм и апатичен, но с камерой он оживал. В нем появлялось что-то забавное, мальчишеское. Норма Джин научилась не обижаться на его остроты. Она вела себя застенчиво, ведь они с Отто не виделись несколько месяцев, да и расстались не самым дружеским образом. (Тогда она наговорила ему лишнего. О том, как одинока, как ее волнует карьера, о том, что думала о нем «ужасно много». Теперь ей не верилось, что она могла это произнести. Уж кому-кому, а Отто Оси не следовало такого говорить, ни в коем случае, и она это прекрасно понимала. Сначала он молчал, отвернулся от нее и покуривал свою вонючую сигаретку. А потом вдруг пробормотал:

– Норма Джин, прошу тебя, пожалуйста. Я не хочу, чтобы тебе потом было больно.

Левое веко у него задергалось, а уголки губ плаксиво опустились, точно у мальчишки. Он долго молчал, и Норма Джин поняла, что совершила непростительную ошибку и ее не исправить.)

Теперь же она стояла за драной китайской ширмой и дрожала, хотя в студии было жарко и душно. Она поклялась, что никогда не будет позировать обнаженной, ведь это значило переступить черту, а переступить черту ничуть не лучше, чем брать у мужчин деньги за секс. Прежней уже не станешь. В такой сделке есть что-то грязное, в буквальном смысле. Глубоко въевшаяся грязь. Норма Джин была помешана на чистоте. Ногти на руках, на ногах. Никогда не стану такой, как Мать, ни за что!

Даже на киностудии после занятий по актерскому мастерству она иногда принимала душ, если потела во время сцены. «Актер должен потеть, иначе он не актер». Кто это сказал, кажется, Орсон Уэллс? Но что за актриса захочет, чтобы от нее неприятно пахло? В клубе Студии Норма Джин была одной из тех, кто любил отмокать в горячей пенной ванне, пока не выгонят. Теперь же она снимала дешевую меблированную комнату, и, к ее стыду и позору, ни ванны, ни душа там не было, и ей приходилось неуклюже мыться над маленькой раковиной. Однажды она едва не приняла приглашение одного продюсера из Малибу провести вместе уик-энд только потому, что истосковалась по такой роскоши, как ванна. Продюсер был другом какого-то друга мистера Шинна. Один из массы голливудских «продюсеров». Богатый человек, ему была обязана своим успешным стартом Линда Дарнелл. Вернее, Джейн Уаймен. Или он просто хвастался. Останься Норма Джин у того мужчины, это тоже означало бы переступить черту.

Ей не деньги были нужны, ей была нужна работа. Продюсеру она тогда отказала, а теперь стояла в чем мать родила посреди захламленной студии Отто Оси, и ей казалось, что здесь пахнет медными монетками, зажатыми в потной ладошке. Под ногами катышки пыли и высохшие тельца мертвых насекомых, – кажется, они так и провалялись здесь несколько месяцев, с ее последнего визита. Когда я поклялась, что ни за что не вернусь сюда. Никогда!

Она не могла понять, что означают взгляды, которые бросал на нее фотограф. Нравится она ему или же он ее презирает? Мистер Шинн говорил, что Отто еврей, до него Норма Джин не была знакома ни с одним евреем. Узнав о Гитлере и его лагерях смерти, увидев в «Лайфе» снимки Бухенвальда, Освенцима и Дахау, которые она, онемев от ужаса, подолгу разглядывала, Норма Джин стала очарована евреями и иудаизмом. Да и Глэдис, разве именно она не говорила, что евреи – древний, избранный народ, обреченные люди? Норма Джин читала об их религии, которая не охотилась за неофитами, а также об их «расе» – что за загадочное понятие «раса»! Происхождение человеческих рас – настоящая загадка. Для того чтобы родиться евреем, у тебя должна быть мать-еврейка. Благословение это или проклятие – быть «избранным»? Норму Джин так и подмывало спросить об этом у какого-нибудь еврея. Но такой вопрос был наивен, и после всех ужасов концентрационных лагерей ее бы поняли превратно. В черных зрачках Отто Оси, в синяках под глазами ей мерещились глубина, духовность, история. То, чего не хватало ее собственным глазам, всегда таким ясным и ярко-синим. Я всего лишь американка. Поверхностная. На самом деле, внутри меня лишь пустота.

Вообще Отто Оси не был похож ни на одного из известных Норме Джин мужчин. Дело не в том, что он был талантлив и чудаковат. Казалось, что он в каком-то смысле словно и не мужчина вовсе. Его нельзя было назвать возмужалым. Его половая жизнь оставалась для Нормы Джин загадкой. Похоже, ему вообще не нравились женщины, просто из принципа. Норма Джин тоже не любила бы женщин, и тоже из принципа, будь она мужчиной. Так ей, во всяком случае, казалось. Тем не менее она довольно долго хотела верить, что Отто Оси как-то выделяет ее среди остальных женщин, даже, возможно, любит ее. А может, жалеет и потому любит ее. Разве он порой не смотрел на нее с нежностью (и всегда – очень пристально) через объектив фотоаппарата? А после взволнованно раскладывал пробные оттиски и снимки Нормы Джин. Или, снимая Норму Джин в пинап-костюме, бормотал: «О боже, только гляньте. Красота». Но эти слова всегда относились к фотографиям, а вовсе не к Норме Джин.

Обнаженная, если не считать обуви. Зачем я на это решилась? Это ошибка. Она отчаянно озиралась по сторонам, нет ли под рукой халатика, чтобы прикрыться? Разве обнаженным моделям не положен халатик? Надо было захватить свой. Она робко выглянула из-за ширмы. Сердце тяжело стучало – от страха и одновременно от какого-то странного ликования. А что, если он увидит ее обнаженную и возжелает ее? Полюбит?

Она смотрела на Отто. Тот стоял, повернувшись к ней спиной, в бесформенной черной футболке, рабочих штанах, грязных парусиновых туфлях, и видно было, какие по-болезненному узкие у него бедра. Ни одна из моделей, работавших в агентстве Прина, ни одна из молодых актрис Студии, знакомых с Отто Оси, ничего по-настоящему о нем не знала. Он пользовался репутацией требовательного человека, способного замучить модель своим перфекционизмом. «Но с Отто оно того стоит. Он времени даром не теряет». Личная жизнь его оставалась загадкой. «Как-то трудно представить, что наш Отто гомик». Норма Джин видела, что волосы у Отто стали отливать металлической сединой, начали редеть на макушке узкого вытянутого черепа. Профиль его сделался еще более ястребиным, чем раньше. Отто похож был на голодного хищника. Легко представить, как он парит в небесах, а потом камнем падает вниз, на перепуганную жертву.

Сейчас Отто натягивал большой отрез малиново-красного бархата на шаткий картонный задник и не замечал, что Норма Джин за ним наблюдает. Он насвистывал, тихонько бормотал что-то себе под нос, посмеивался. И, обернувшись, начал оглядывать помещение студии, где среди прочего хаоса были обшарпанные предметы домашнего обихода: хромированный кухонный столик, стулья, покрытые толстым слоем пыли, плитка, кофейник, несколько чашек. Там же стояли шестифутовые стеллажи из клееной фанеры и пробковые доски, к которым Отто пришпилил пробные оттиски и готовые фотографии, некоторые уже желтые от времени. Рядом находился грязный до омерзения туалет, отделенный от остального помещения мятой занавеской из мешковины. Норма Джин до смерти боялась пользоваться этим туалетом и всегда терпела, сколько могла. Сейчас ей казалось, что за мешковиной шевелится чья-то тень. Неужели там кто-то есть? Он привел кого-то подсматривать за мной!

Мысль была безумной и нелепой. Отто не такой. Отто презирает сводников.

– Ну, ты готова, милая? Надеюсь, не стесняешься? – Отто швырнул ей мятую полупрозрачную тряпку, бывшую занавеску. Норма Джин с благодарностью завернулась в нее. Отто сказал: – Использую жатый бархат для создания эффекта «конфетной коробки». А ты будешь сладкая конфета, так и хочется съесть!

Отто говорил небрежным тоном, словно им обоим довелось уже побывать в подобной ситуации. Он с головой ушел в установку штатива, потом зарядил и настроил камеру. Даже мельком не взглянул на Норму Джин, которая приближалась к нему как во сне, медленно и оцепенело. Малиновый бархат изрядно поистрепался на краях, но цвет был по-прежнему яркий, пульсирующий. Отто пристроил ткань так, чтобы края ее не были видны на снимке, и низенький табурет, на котором должна была сидеть Норма Джин, стоял в обрамлении этого пульсирующего цвета и был прикрыт тканью.

– Отто, нельзя ли мне на минутку зайти в в-ванную? Просто…

– Нет. Туалет сломался.

– Я просто хотела помыть…

– Я же сказал, нет. Давай-ка за дело, «Мисс Золотые Мечты».

– Так вот кого я буду изображать?

Даже сейчас Отто не смотрел на Норму Джин. Возможно, из деликатности. А может, просто боялся, что девушка ударится в панику и сбежит. По-прежнему завернутая в грязную занавеску, она приблизилась к декорациям, и ее ослепил яркий свет, как всегда пугающий. Лишь когда она неуверенно ступила на ткань, Отто увидел ее и резко заметил:

– Туфли? На тебе туфли? Сними.

Норма Джин выдавила, заикаясь:

– Но п-почему нельзя в туфлях? Пол такой грязный.

– Не валяй дурака. Где это ты видела обнаженную натуру в туфлях? – насмешливо фыркнул Отто.

Норма Джин почувствовала, что лицо ее вспыхнуло. Какая же она мясистая. Грудь, которой она обычно так гордилась, бедра, ягодицы! Ее собственная фигура с гладкой кремовой кожей, живая, обнаженная, вдруг показалась ей третьим лицом, присутствующим в комнате, нежданным и нежеланным гостем.

– Просто ноги… мои н-ноги… они кажутся особенно г-голыми. – Норма Джин засмеялась, но не так, как научили ее на Студии, а по-старому – пискнула, как испуганная мышка. – Можешь п-пообещать, что на снимке не будет видно… нижней части? Ступней? Отто, ну пожалуйста!

Почему это вдруг стало для нее столь важным? Ступни ног?

Беззащитная, уязвимая, выставленная напоказ. Ей была невыносима сама мысль о том, что незнакомые мужчины будут похотливо пялиться на нее, и доказательством полной животной беспомощности будут бледные босые ноги. Вдруг вспомнилась последняя пинап-съемка для журнала «Сэр!», в красном атласном топе с V-образным вырезом, короткие белые шорты и красные атласные туфли на высоком каблуке. Тогда Отто сказал, что бедра у нее непропорциональны заду, слишком уж «мускулистые». И еще ему не нравились мелкие родинки на спине и руках – «расползлись, как черные муравьи», – и он заставил замазать их тональным кремом.

– Ну, милая, поехали. Снимай все до нитки.

Норма Джин сбросила босоножки, тюлевая занавеска соскользнула на пол. Во всем теле у нее покалывало – теперь, когда она обнажилась в присутствии этого мужчины, друга и в то же время совсем постороннего человека. Она заняла свое место среди складок жатого бархата, села на табурет, плотно скрестив ноги и повернувшись к фотографу боком. Отто развесил ткань так, что непонятно было, сидит модель или лежит. На снимке будет лишь ярко-малиновый фон и обнаженное тело модели, как в оптической иллюзии, где нельзя точно определить расстояние и размеры.

– Но т-ты же не будешь? Показывать мои ступни?..

– Что ты там, черт возьми, лопочешь? – раздраженно сказал Отто. – Я пытаюсь сосредоточиться, а ты действуешь мне на нервы.

– Я никогда раньше не п-позировала г-голой. Я…

– Да не голой, милочка. Обнаженной. Это не непристойность, а искусство. Две большие разницы.

Норма Джин, задетая тоном Отто, попробовала пошутить. Произнесла нежным и наивным голосом, как ее обучили на Студии во время подготовки к ролям инженю:

– Типа как фотограф – это не порнограф? Так, что ли?

И начала пронзительно хохотать. Опасный знак, подумал Отто.

– Успокойся, Норма Джин. И расслабься. Это будет конфетный снимок, я ведь тебе уже говорил. Убери руки, ты что, думаешь, Отто Оси сисек не видел? Кстати, у тебя они просто шикарные. И не надо скрещивать ноги. Это же не снимок анфас, даже волос на лобке видно не будет, не беспокойся. Иначе календарь нельзя будет рассылать почтой США и наша затея потеряет всякий смысл. Поняла?

Норма Джин пыталась объяснить, почему ее так беспокоят именно ноги, босые подошвы, вид ступней снизу, но язык словно замлел и распух. Говорить было трудно, все равно что дышать под водой. Она была уверена: кто-то за ней подглядывает из-за занавески на туалете. И еще здесь было грязное окно, выходящее на Голливудский бульвар; не исключено, что кто-нибудь подсматривает, высунувшись из-за подоконника. Глэдис не хотела, чтобы ее мужчины смотрели на Норму Джин, но они все равно поднимали одеяло и смотрели. Остановить их было невозможно.

Отто заметил успокаивающим тоном:

– Ты ведь позировала в этой студии много раз. И на пляже тоже. Неужели так важно, надет на тебе топ размером с носовой платок или нет? Не вижу разницы. А эти купальники! Когда на тебе шорты или джинсы, задница видна до полной непристойности, хуже, чем когда ты голая. Сама прекрасно знаешь. Так что не валяй дурака и не притворяйся, что ты глупее, чем есть.

Наконец Норме Джин удалось выговорить:

– Не выставляй меня на посмешище, Отто. Умоляю!

Отто презрительно бросил:

– Да ты и так посмешище! И женское тело тоже! Вся эта ваша… фертильность. Эта ваша красота. Лишь для того, чтобы сводить мужчину с ума, привлекать к спариванию. И воспроизводить себе подобных. Прямо как богомолы. Знаешь, что после совокупления самка богомола отгрызает самцу голову? И что значит «себе подобных»? После того как нацисты с помощью американцев устроили геноцид евреев, девяносто девять процентов людей вообще не заслуживают права на жизнь!

Норма Джин дрогнула под яростным напором Отто. Раньше он порой в шутку, а иногда и всерьез отпускал ремарки о том, что человеческий род никуда не годится, но сейчас впервые заговорил о нацистах и их жертвах. Норма Джин возразила:

– С п-помощью американцев? Ты о чем, Отто? По-моему, мы с-спасли…

– «Спасли» тех, кто выжил в лагерях смерти, потому что это неплохая пропаганда. Но мы не помешали убить шесть миллионов человек. Американские политиканы – в первую очередь сам Ф. Д. Р. – разворачивали евреев-беженцев, гнали их обратно в газовые камеры. И нечего на меня так смотреть, мы не в одном из твоих дебильных фильмов. Послевоенные Соединенные Штаты – государство, где фашизм цветет буйным цветом (теперь, когда самопровозглашенные фашисты потерпели поражение), а Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности – то же самое, что гестапо. Девицы вроде тебя – лишь сладкие конфеты для любого, у кого хватит денег, чтобы вас купить. Так что заткнись и перестань рассуждать о вещах, в которых ни черта не смыслишь!

Отто оскалился в улыбке, и лицо его стало похоже на череп. Норма Джин поспешно улыбнулась в ответ, чтобы он наконец угомонился. Несколько раз он давал ей «Дейли уоркер» и грубо изданные брошюры Прогрессивной партии, Американского комитета по защите лиц, рожденных за рубежом, и других организаций. Она их читала или пыталась читать. Ей очень хотелось все узнать. Однако, когда она начинала расспрашивать Отто о марксизме, социализме, коммунизме, «диалектическом материализме», об «отмирании государства», он тут же обрывал ее, пренебрежительно пожимая плечами. Поскольку выяснилось (во всяком случае, так показалось Норме Джин), что Отто Оси не очень-то верил и в «наивную религиозность» марксизма. Коммунизм, по его мнению, был «трагическим недопониманием» человеческой души. Или же недопониманием трагичности человеческой души.

– Детка, ради Христа, просто сделай сексуальный вид. Это твой талант, и Господь свидетель, он есть далеко не у всех. И он стоит каждого пенни из тех пятидесяти баксов, что тебе платят.

Норма Джин рассмеялась. Может, она и правда всего лишь сладкая конфета. Очаровательная попка, как однажды кто-то сказал про нее (кажется, Джордж Рафт?), а она ненароком подслушала.

В презрении фотографа было что-то утешительное. Стандарты Отто были выше ее собственных. Гораздо выше, чем стандарты Баки Глейзера или даже мистера Хэринга. Она, словно в трансе, задумалась об этих мужчинах, и еще вспомнила Уоррена Пирига, который почти не говорил с ней, разве что взглядом; вспомнила мистера Уиддоса, который ударил парнишку револьвером с таким видом, будто «восстанавливал справедливость», и это была чисто мужская привилегия, неизбежная, как чередование прилива и отлива. Иногда Норме Джин снилось, что Уиддос ударил ее.

Но отец был такой добрый! Никогда ее не бранил. Ни разу не обидел. Ласкал, обнимал и целовал свою малютку, а Мать смотрела на них и улыбалась.

Однажды я вернусь за тобой в Лос-Анджелес.

Эту фотосессию Отто запомнит на всю жизнь. Благодаря ей он войдет в историю.

Но тогда он, конечно, этого не знал. Разве что ему нравилось его занятие, а это уже большая редкость. По большей части он, Отто, ненавидел своих моделей женского пола. Ненавидел обнаженные, по-рыбьи бледные тела, встревоженные глаза, полные надежды. Будь его воля, заклеил бы эти глаза липкой лентой. И рты заклеил бы – так, чтобы губы было видно, но говорить девушки не могли бы. Впрочем, Норма Джин, впавшая в транс, никогда ничего не говорила. И прикасаться к ней не было нужды, разве только кончиками пальцев, давая понять, чтобы изменила позу.

Монро, хоть и девушка, была прирожденная модель. Не дурочка, но решения принимала инстинктивно. Думаю, она смотрела на себя словно через объектив. Именно в этом она видела настоящую сексуальность, в этом, а не в связях с другими людьми.

Он поставил модель в вертикальную позу русалки на носу воображаемого корабля. Грудь вперед, соски большие, каждый размером с глаз. Норма Джин как будто не замечала его манипуляций. А он тем временем бормотал:

– Замечательно. Потрясающе! Да, именно так. Умница.

Обычные слова, которые бормочешь в подобных ситуациях. Он, словно ястреб, высматривал добычу, а та как будто ничего не подозревала. Добыча всецело принадлежала ему. Странно, что при этом Норма Джин Бейкер была одной из самых смышленых его моделей. Даже по-своему проницательной и расчетливой, как бывают расчетливы только мужчины. Игроки, готовые рискнуть «иксом» в надежде выиграть «игрек», хотя на деле надежды выиграть «игрек» было совсем мало и еще при этом почти наверняка терялся «икс». Дело вовсе не в том, что она была тупой блондинкой. Дело в том, что она вовсе не была блондинкой. И уж тем более тупой.

Исаак Шинн рассказал Отто, что увольнение со Студии стало для Нормы Джин страшным потрясением. Что одно время он даже боялся, как бы она с собой чего не сделала.

Отто недоверчиво расхохотался:

– Она? Она – воплощение жизненной силы. Энергия из нее так и прет.

Шинн заметил:

– Такие сильнее всего склонны к самоубийству. Пусть она об этом и не знает, но я-то знаю.

Отто слушал. Он знал, что Исаак Шинн, любитель нести чушь, говорил мрачным тоном лишь в том случае, если говорил правду. Отто сказал: может, оно и к лучшему, что Студия рассталась с «Мэрилин Монро» (дурацкое имя, никто не станет принимать женщину с таким именем всерьез); наконец-то девушка может вернуться к нормальной жизни. Доучится, найдет нормальную работу, снова выйдет замуж, обзаведется семьей. Короче говоря, сплошной «хеппи-энд».

Шинн ужаснулся:

– Бога ради, только ей такого не говори! Ей нельзя отказываться от карьеры в кино. У нее огромный талант, она потрясающе красива и еще молода. И я верю в нее, пусть даже этот гребаный Зет и не верит!

Отто ответил на удивление серьезно:

– Ей нужно выбраться из всего этого дерьма, для своего же блага. И дело тут не только в атмосфере киностудий. Дело в том, что все друг на друга доносят. Это рассадник подрывной деятельности и полицейской слежки. Просто удивительно, как она сама того не замечает.

Шинн, человек потливый, расстегнул воротничок сшитой на заказ белой шелковой рубашки. Он был карлик, с большим горбом на спине, тяжелой крупной головой и характером, к которому подходило слово «фосфоресцирующий», сияющий во мраке. Неоднозначный, но в целом уважаемый человек в Голливуде середины сороковых. Лет сорок пять. Ходили слухи, что И. Э. Шинн зарабатывает на скачках больше, чем на агентском поприще. Он был одним из первых членов Комиссии по защите свобод личности, организации левого толка, основанной в 1940-м в противовес праворадикальному калифорнийскому подразделению Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности.

Словом, он был отважен и упрям; и Отто Оси, пробывший какое-то время членом коммунистической партии (вскоре он в ней разочаровался), был вынужден это признать. Ресницы у Шинна были густые, взгляд пронзительный, оставлявший впечатление внутреннего страдания, что усугублялось забавным тиком – легкими подергиваниями мышц лица. Он был безобразен, как никто на свете, и столь же безобразным считал себя Отто Оси (из тщеславия он даже гордился своей уникальной внешностью). Два сапога пара. Близнецы-братья. Близнецы-Пигмалионы. А Норма Джин – наше творение. Отто мечтал сделать фотопортрет Шинна с контрастом света и тени и назвать его «Голова голливудского еврея», словно портрет кисти Рембрандта. Но зарабатывал Отто, фотографируя девочек. Шинн сказал, пожав плечами:

– Она считает себя дурочкой. Думает, что ее заикание – признак кретинизма. Поверь мне, Отто, она вполне счастлива. И она сделает карьеру в кино, это я гарантирую.

Отто придвинул штатив поближе. Норма Джин подняла на него глаза и рефлексивно улыбнулась. Так улыбается женщина при виде мужчины, готового заняться с ней любовью.

– Отлично, детка! А теперь покажи-ка кончик языка. Вот так!

Она повиновалась. Она спала с открытыми глазами. Щелк! Отто и сам вошел в транс. Ему доводилось снимать немало обнаженных моделей, но таких, как Норма Джин, – никогда. Глядя на Норму Джин, он словно пожирал ее, а она пожирала его. Я живу в твоих снах. Приди, живи в моих! Позируя на фоне красного жатого бархата, она действительно походила на сладкую конфету, которую хотелось сосать и облизывать до бесконечности. Однажды на него что-то нашло, и он подарил ей итальянский анатомической атлас шестнадцатого века. И еще таинственным голосом посоветовал выучить его наизусть. Она так старалась! Она так хотела… слишком многого она хотела! Люби меня. Ты полюбишь меня, правда? И спаси меня. Трудно было поверить, что эта совсем молодая женщина в расцвете красоты и здоровья может когда-нибудь состариться, как старел сам Отто Оси. Исхудал как щепка, и одежда висела на нем, как на вешалке, и плоть под этой одеждой казалась дряблой. А голова походила на череп, обтянутый кожей. И нервы были натянуты, точно провода под напряжением. Он улыбнулся, видя, как Норма Джин по-детски застенчиво поджала пальцы ног. Что за странная зацикленность на подошвах, почему она не хочет, чтобы их фотографировали? Ему в голову пришла новая мысль.

– Вот что, детка, сейчас попробуем другую позу. Немного развернись, вот так.

Норма Джин тут же повиновалась. Если бы он захотел, он мог бы сфотографировать ее и спереди, запечатлеть этот маленький округлый животик с бледной, словно светящейся кожей, треугольник темно-русых волос на лобке, в развилке между бедрами (похоже, она подстригала там волосы, застенчиво и тайком). Она потеряла всякую стеснительность, точно малое дитя или слепой ребенок. Как недокормленная мексиканская девчонка из иммигрантов, которая, едва присев, бесстыдно мочится на краю лужайки, словно псина.

Отто взволнованно переместил бархатную драпировку, разложил ее по полу. Совсем как на пикнике! Выволок из угла заросшую паутиной стремянку, чтобы под напором вдохновения сфотографировать лежащую на бархате Норму Джин сверху, с расстояния в несколько футов.

– Ложись на животик, милая! Теперь на бочок. А теперь потянемся! Так, чудненько. Ты прямо как большая холеная кошка, верно, милая? Красивая холеная кошка. Покажи мне, как ты мурлычешь.

Действие последних слов Отто было мгновенным и поразительным. Норма Джин без вопросов повиновалась ему, в горле ее зарокотал низкий сладострастный смех. Она была как под гипнозом. Походила на юную новобрачную, еще не поднаторевшую в любовных утехах, но уже начавшую получать от секса удовольствие. Реакция ее тела была инстинктивной. Обнаженная на жатом бархате, она с наслаждением потягивалась, руки и ноги напряглись, позвоночник изогнулся по-змеиному, до самых ягодиц, а Отто щелкал камерой – щелк! щелк! – глядя на нее через видоискатель.

Отто Оси, хваставший, что ни одна женщина на свете и уж определенно – ни одна обнаженная модель не сможет его удивить. Отто Оси, которого болезнь лишила всех проявлений мужского начала и одновременно избавила от них.

Теперь он был на несколько футов дальше от объекта съемки, балансировал на стремянке, нацеливая объектив вниз, чтобы на готовом снимке была девушка, окруженная складками бархатной ткани. Чтобы она не довлела над пространством, как это бывает в традиционных позах «ню», как на первых снимках, где она сидела на табурете. Разница небольшая, но весьма ощутимая. Когда обнаженная модель сидит прямо и мечтательно смотрит на зрителя, в позе читается приглашение к сексу на условиях модели: женщина манит к себе невидимого безымянного мужчину. Но расслабленно лежащая обнаженная модель, растянулась ли она на животе, потягивается ли, с небольшого расстояния кажется меньше ростом. Она уязвима в своей наготе и не находится в равном положении со зрителем. Теперь уже зритель довлеет над ней, и красота ее вызывает сострадание. Беззащитный и беспомощный зверек в плену у пытливого фотоаппарата. Грациозный изгиб плеч, спины, бедер, приятная округлость ягодиц и грудей, животное желание на приподнятом лице, бледные, уязвимые ступни ног.

– Фан-тастика! Вот так! Теперь замри. – Щелк! Щелк!

Отто дышал возбужденно и часто. На лбу и под мышками проступил пот, и еще там жгло и пощипывало, как от укусов крохотных красных муравьев. К этому времени он позабыл все на свете, даже имя своей модели (если у нее вообще было имя), и уже сам не понимал, для кого делает эти замечательные снимки. И тем более не мог сказать, сколько он за них получит. Девятьсот долларов. За то, что я ее продал. Но зачем, если я ее люблю? Вот и доказательство, что я ее не люблю. Чтобы подготовиться к съемкам, он опрокинул пару стопок рома (мощное лекарство для прочистки пазух, продается в матовых стеклянных банках) со своим бывшим другом, бывшим соседом по комнате и бывшим товарищем по коммунистической партии Чарли Чаплином-младшим, чье происхождение было чем-то вроде «семейного проклятия». От рома он не захмелел, но теперь был пьян. Интересно, почему?

Слепяще-яркий свет, пульсирующий малиновый цвет, плоть этой девушки, сладкой конфеты. Она извивалась и потягивалась, точно сливалась в экстазе с невидимым любовником. Он был пьян, но не от рома, а от осознания греховности своего деяния. За которое, впрочем, его не накажут, а напротив – заплатят хорошие деньги. Со своей выгодной позиции Отто видел всю жизнь этой девушки, начиная с сомнительного происхождения (как-то она призналась, что была, по сути, незаконнорожденной – да, произнесла именно это своеобразное слово – и что отец, живший где-то рядом в Голливуде, так и не признал ее существования). И еще он знал, что мать ее была сумасшедшая, страдала от параноидной шизофрении, однажды даже пыталась то ли утопить ее или заживо сварить в кипятке? А последние десять лет она провела в норуолкской психбольнице. И еще он увидел такой же сомнительный конец: ранняя смерть от наркотиков или алкоголя, от вскрытых в ванне вен, от рук психа-любовника.

При мысли о трагедии этой безымянной девушки сердце Отто заныло – а ведь он считал, что у него нет сердца. Общество никак не защищало Норму Джин, у нее не было ни семьи, ни «корней». Она – лишь соблазнительный кусок мяса, выставленный на продажу в базарный день, и день этот продлится недолго. В свои двадцать три она выглядела лет на шесть моложе – довольно странно, учитывая суровую судьбу. Но, подобно пролетариям в объективе великого наставника Отто, Уокера Эванса[43], бесправным издольщикам и мигрантам на юге Америки в 30-х годах, однажды она начнет стареть, быстро и неотвратимо.

Я никого не принуждаю. Они сами приходят ко мне, по собственной доброй воле. Я, Отто Оси, лишь помогаю им продать себя. Если б не я, их цена на рынке была бы невысока.

В таком случае, как вышло, что он эксплуатировал Норму Джин? Швырнув ей обрывок занавески, он сказал:

– О’кей, детка. Снято! Ты была великолепна. Фан-тас-ти-ка!

Норма Джин смотрела на него, рассеянно моргая, и какое-то время словно не узнавала. Как девица из борделя, накачанная алкоголем и наркотиками, не узнает мужчину, который только что оттрахал ее, не понимает даже того, что ее трахнули, и дело обстоит так уже не первый день.

– Все, конец. И это было хорошо.

Но Отто вовсе не хотел, чтобы девушка знала, насколько это было хорошо. Каким невероятным, даже историческим событием была эта фотосессия в студии Отто Оси. Что обнаженные снимки Нормы Джин, известной также под именем «Мэрилин Монро», которые он сделал сегодня для календаря, станут самыми известными – или печально известными – снимками для календаря за всю историю фотографии. За эти снимки модель получит пятьдесят долларов, а другие – мужчины – заработают на них миллионы.

И на них были видны подошвы моих ног.

За обшарпанной китайской ширмой Норма Джин торопливо оделась. Полтора часа пролетели как в наркотическом забытьи. Шум в голове смешивался с гулом машин за окном на Голливудском бульваре, с вонью выхлопных газов. Грудь ныла, словно пришло молоко. Заведи мы с Баки Глейзером ребеночка, я была бы сейчас в безопасности.

Она услышала, как Отто с кем-то говорит. Наверное, позвонил кому-то. Тихо посмеивается.

Яркие огни погасли, старый малиновый бархат небрежно свернули и засунули на полку, катушки с пленкой готовы были к проявке. Норме Джин хотелось одного – поскорее уйти от Отто. Выйти из сонного оцепенения, в котором она пребывала под ослепительными лампами, уйти подальше от того транса, что видела она на черепообразном лице фотографа. И вожделение, которое светилось в его взгляде, относилось не к ней. И счастье, звеневшее в его возбужденном голосе, тоже относилось не к ней. Будь у меня ребенок, я не унижалась бы, раздеваясь перед мужчиной, который меня не любит.

Следовало признать тот факт, что разделась она в студии Отто Оси не только из-за денег, хотя ей позарез нужны были деньги, и на этих выходных она собиралась навестить Глэдис. Она разделась, пошла на это унижение в надежде, что Отто Оси, увидев ее обнаженной, увидев ее прекрасное юное тело и зовущее лицо, не устоит и полюбит ее, хоть так и не полюбил за все три года их знакомства. А что, если Отто Оси импотент, подумала Норма Джин? В Голливуде ей довелось узнать, что это такое, мужская импотенция. Ну и что с того? Даже импотент может полюбить ее. Ведь могут же они обниматься, целоваться, ласкаться ночами напролет. Да она даже будет счастливее с импотентом, нежели с нормальным мужчиной. Она это точно знала!

Теперь она была полностью одета. В босоножках на среднем каблуке.

Придирчиво оглядела себя в припорошенном пудрой зеркальце, где ее голубые глаза плавали, как мелкие рыбешки. «Я все еще здесь».

И засмеялась своим новым, горловым смехом. Она стала богаче на пятьдесят долларов. Может, неудачи, что преследовали ее последние несколько месяцев, теперь отступят? Может, это знак свыше? И никто ничего не узнает, ведь «календарные» снимки анонимны. Мистер Шинн надеялся устроить ей прослушивание на студии «Метро-Голдвин-Майер». Он по-прежнему верил в нее.

Она улыбнулась в маленькое круглое зеркальце, зажатое в ладони:

– Ты была великолепна, милая! Фан-тас-ти-ка!

Она со щелчком закрыла пудреницу и опустила ее в сумочку.

Теперь она репетировала, как будет выходить из студии Отто. С достоинством. Должно быть, сейчас Отто прибирается или наливает из матовой банки стакан рома или же два стакана рома, отметить фотосессию. Таков был его ритуал, хотя он знал, что Норма Джин не пьет и уж тем более не станет пить в такой ранний час. А потому он сам опрокинет второй стакан и подмигнет. Она же улыбнется ему в ответ и махнет рукой: «Спасибо, Отто! Ну, я побежала». И выйдет из студии прежде, чем он успеет возразить. Потому что он уже дал ей пятьдесят долларов, и они лежат у нее в кошельке. И она уже подписала договор.

Но тут Отто окликнул ее, растягивая слова:

– Эй, Норма Джин, милочка! Хочу познакомить тебя с одним моим другом. Старый окопный товарищ. Касс.

Норма Джин вышла из-за китайской ширмы и в изумлении застыла: рядом с Отто Оси стоял незнакомец! Парнишка с густыми черными волосами и глазами, похожими на терновые ягоды. Ростом он был значительно ниже Отто, крепко сложен. Стройный, но сильный, широкоплечий, возможно танцор или гимнаст. Застенчиво улыбаясь, смотрел он на Норму Джин. И она сразу поняла, что нравится ему. Самый красивый парень, которого когда-либо видела Норма Джин. Не считая кино, разумеется.

И эти глаза!

Возлюбленный

Потому что мы уже знали друг друга.

Потому что он смотрел на меня этими чудесными, немного печальными и ищущими глазами, в которых так и светилась душа. Смотрел с афиши на стене в той давней квартире Глэдис.

Потому что он скажет, увидев меня: Я тоже тебя знаю. У тебя, как и у меня, нет отца. И моя мать – брошенная, униженная женщина, как и твоя.

Потому что он был мальчик, а не мужчина, хотя лет ему было ровно столько же, сколько и мне.

Потому что он увидел перед собой не потаскуху, не проститутку, не посмешище по имени «Мэрилин Монро», но энергичную, полную надежд на лучшее, юную Норму Джин.

Потому что он тоже был обречен.

Потому что в этой обреченности было столько поэзии!

Потому что он будет любить меня, как никогда не будет – или не сможет – любить меня Отто Оси.

Потому что он будет любить меня, как никогда не мог и не любил ни один мужчина на свете.

Потому что он будет любить меня, как брат. Как близнец.

Всей душой.

Прослушивание

Любая актерская игра есть не что иное, как проявление агрессии перед лицом уничтожения.

Из «Настольной книги актера и жизни актера»

Как же в конце концов это произошло? Да очень просто, вот так.

Был некий кинорежиссер, обязанный мистеру Шинну. Как-то Шинн посоветовал ему поставить на чистокровную кобылку по кличке Вольная Пташка, которая должна была бежать на скачках в Каса-Гранде. И режиссер поставил на эту кобылку и выиграл (11: 1). А деньги тайком позаимствовал у жены одного очень богатого продюсера и ушел со скачек, разбогатев на 16 500 долларов, что позволило рассчитаться с некоторыми долгами. Не всеми долгами, конечно, ибо наш режиссер был заядлым и рисковым игроком, даже своего рода гением в этом деле, как считали некоторые. А другие называли его безответственным типом, потакающим своим слабостям, даже сукиным сыном, человеком, поведение которого выходило за рамки общепринятых стандартов, понятий, приличий, чисто профессионального этикета, да просто здравого смысла, наконец! Он был «голливудским оригиналом», презирал Голливуд, но беззастенчиво им пользовался. Ибо он, как никто другой, умел добывать деньги на свои уникальные и безумно дорогие фильмы.

А ведущий актер, приглашенный сниматься в следующем фильме этого режиссера, тоже был обязан мистеру И. Э. Шинну, даже еще больше. В 1947-м, вскоре после того, как президент Гарри Трумэн подписал исторический административный указ за номером 9835 о контроле безопасности и приведении всех федеральных служащих под клятву верности (этой «клятвы верности» стали требовать от своих работников даже представители частного бизнеса), актер был в числе тех, кто выразил в Голливуде свой протест. Он собирал подписи под петициями и во всеуслышание заявлял о своей вере в конституционные права и свободы: свободу слова и свободу собраний. Не прошло и года, как он попал под следствие как человек, ведущий подрывную деятельность, и оказался на карандаше у внушающей всеобщий ужас КРАД (Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности).

Комиссия эта занималась тем, что разоблачала коммунистов и «сочувствующих» в голливудской киноиндустрии. Выяснилось, что актер участвовал в деловых переговорах с «красноватыми» членами Гильдии киноактеров. Кроме того, в 1945 году он разрабатывал вместе с Гильдией и с крупнейшими студиями программу защиты материальных прав и здоровья, добивался лучших условий труда, более высокой минимальной зарплаты и отчислений за повторный прокат фильмов. Гильдию киноактеров обвинили в том, что она стала прибежищем для коммунистов, сочувствующих им, и всякого рода простофиль и жертв обмана. Мало того, кто-то из тайных информаторов-добровольцев донес на актера в КРАД, обвинив его в том, что он уже несколько лет тесно сотрудничает с целым рядом известных членов американской компартии, в том числе со сценаристами Далтоном Трамбо и Рингом Ларднером-младшим, внесенными в черный список.

И вот, чтобы избежать повестки в КРАД и последующих допросов с пристрастием в Вашингтоне, округ Колумбия, результаты коих могли самым плачевным образом сказаться на карьере актера и привести к бойкотированию его фильмов Американским легионом, Национальным легионом приличия и другими патриотическими организациями (вспомните судьбу некогда обожаемого всеми Чарли Чаплина, которого теперь объявили «красным», а заодно и «предателем»); так вот, чтобы избежать всего этого, а также непременного внесения в черный список (хотя киностудии публично отрицали существование этого списка), актера пригласили на частную встречу с несколькими влиятельными калифорнийскими конгрессменами от Республиканской партии. Встреча эта проходила в Бель-Эйр, в доме одного голливудского адвоката, которого связал с актером не кто иной, как И. Э. Шинн, ушлый агентишка.

Во время этой частной встречи (на деле то был роскошный обед, за которым подавали дорогие французские вина) конгрессмены в неформальной обстановке допросили нашего актера. Тот произвел на них весьма благоприятное впечатление – своей учтивой мужской искренностью и патриотическим пылом. К тому же выяснилось, что он был джи-ай, ветеран Второй мировой, и сражался в Германии в последние месяцы страшной войны. Если даже он испытывал нечто вроде симпатии к русскому коммунизму или социализму, или как он там называется, будьте любезны вспомнить Сталина: сейчас тот превратился в монстра, но во время войны был нашим союзником. Россия с Америкой еще не стали идеологическими противниками. Первая была милитаризованным атеистическим государством, стремящимся к мировому господству или даже уничтожению всего живого. Вторая – единственной надеждой и оплотом христианства и демократии во всем современном мире. Да достаточно вспомнить, как всего лишь несколько лет назад вполне естественно было, что страстного по природе молодого человека, каким, собственно, и был актер, привлекает радикальное противостояние фашизму. А симпатии к России пропагандировались во всех газетах и семейных журналах, начиная с «Лайфа»!

Актер объяснил, что никогда не был членом коммунистической партии, хотя и посетил несколько митингов, и что не сможет со всей уверенностью «назвать имена», которые так интересуют КРАД. Конгрессменам-республиканцам он понравился. Они поверили ему и доложили в КРАД, что подозрения с актера можно снять. Повестки явиться на расследование он так и не получил. Если в этом деле и фигурировали деньги, так только наличные, и агент актера тайком передал их адвокату со студии. Возможно, конгрессмены-республиканцы тоже получили свою долю. Но об этом актер, разумеется, ничего не знал. Или почти не знал. Знал только, что теперь с него сняты все подозрения и что имя его навсегда вычеркнуто из черных списков КРАД. Роль мистера И. Э. Шинна в этих и в других подобных переговорах (а их во времена негласных «черных списков» и «чисток» в Голливуде проводилось множество) так и осталась тайной. Загадкой был и сам этот человек.

– Зачем я этим занимаюсь? Просто у меня, уродливого карлика, золотое сердце.

Итак, две ключевые фигуры в новом фильме «Метро-Голдвин-Майер» были втайне обязаны мистеру И. Э. Шинну. И каждый из этих мужчин мог знать о долге другого. Ушлый агентишка, с взрывным смехом и спокойными оценивающими глазками, с неизменной красной гвоздикой в петлице, расчетливый, как и положено профессиональному игроку, точно знал, когда лучше позвонить режиссеру. А именно – накануне дня прослушивания на единственную роль в фильме, которая могла подойти его клиентке «Мэрилин Монро». Шинн понимал, что на режиссера, этого голливудского «диссидента», может произвести извращенное впечатление тот факт, что девушку в свое время выгнали со Студии.

Итак, Шинн позвонил и представился, а режиссер с добродушной иронией заметил:

– Вы по поводу девушки, так?

И Шинн ответил, по обыкновению резко и с достоинством:

– Нет. По поводу актрисы. Весьма своеобычной и талантливой. Считаю, она идеально подходит на роль «племянницы» Луи Кэлхерна.

Застонав от головной боли (он мучился от похмелья), режиссер сказал:

– Все они своеобычные, когда мы их трахаем.

Шинн раздраженно произнес:

– Это и правда замечательная девушка. Она могла бы стать звездой первой величины, если бы ей дали правильную роль. Лично я считаю, что роль Анджелы самая для нее подходящая. И вы скажете то же самое, когда ее увидите.

Режиссер иронично заметил:

– Как Хейворт? Провинциалка с роскошными формами, чья игра не стоит и ломаного гроша? Девушка с упругими сиськами, оттопыренной нижней губой, подправленной линией роста волос, а сами волосы непременно рыжие или платиновые, и она твердо вознамерилась стать звездой.

На что Шинн ответил:

– Она станет звездой. И я даю вам возможность открыть эту звезду.

Режиссер со вздохом ответил:

– О’кей, Исаак. Привозите. Но предварительно уточните время у моего ассистента.

Режиссер не стал говорить Шинну, что уже присмотрел девушку на эту роль. Официального решения еще не было, с ее агентом он еще не говорил, но речь шла о кое-каких его обязательствах, правда чисто сексуального плана. В любом случае девушка была красоткой с черными как смоль волосами и экзотическими чертами лица, что как нельзя более соответствовало образу героини, прописанному в сценарии. При необходимости режиссер мог бы сказать Шинну, что его клиентка не подходит под нужный типаж. И что он обязательно отплатит Шинну услугой за услугу, но как-нибудь в другой раз.

И вот на следующий день, ровно в четыре, Шинн явился к нему с этой девушкой, «Мэрилин Монро». Конечно, роскошные формы и, разумеется, платиновая блондинка. Исключительной красоты фигура в блестящем белом платье из вискозы. Девушка так робела, что режиссер с первого же взгляда понял, что говорить это дитя сможет разве что шепотом. Итак, режиссер бросает на «Мэрилин Монро» всего один взгляд и нутром чувствует, что играть она не умеет, что даже трахаться как следует не умеет. Но рот может пригодиться. И вообще такую можно использовать для украшения, как шикарную фигуру на носу яхты или же серебряную статуэтку на капоте «роллс-ройса».

Бледная блестящая кожа, как у дорогой куклы. Кобальтово-синие, полные ужаса глаза. А руки, в которых она держала толстый сценарий, просто ходуном ходят от страха. И голосок такой тихий и хриплый, что режиссер не слышал почти ни слова. Ну совсем как школьница на экзамене. А сказала она, что прочитала сценарий, весь сценарий, что история странная и волнующая, прямо как роман Достоевского, что ты с самого начала симпатизируешь преступникам и не хочешь, чтобы их наказали. Слово «Дос-то-ев-ский» девушка произнесла с одинаковым нажимом на каждый слог. Режиссер рассмеялся и заметил:

– О, так вы читали Дос-то-ев-ско-го, да, милочка?

И девушка залилась краской, поняла, что над ней смеются. А Шинн стоит рядом, весь красный, смотрит волком, и на толстых губах блестит слюна.

Она не показалась мне провинциалкой. Была очень хороша собой. Холеная девушка, откуда-нибудь из Пасадены, из верхушки среднего класса, паршивое образование, но кто-то внушил ей, что она хорошая актриса. Почти что девушка из католической школы. Смех-то какой! Шинн, бедняга, был влюблен в нее, это несомненно. Не знаю почему, но от всего этого меня смех разобрал. Было впечатление, что она возвышается над ним, хотя на деле он был не намного ниже ростом. Позже я узнал, что у нее, оказывается, роман с Чарли Чаплином-младшим! Но тогда, в тот день, они с Шинном выглядели словно пара. Причем типично голливудская. Красавица и чудовище. Что всегда смешно, если вы сами, конечно, не являетесь этим чудовищем.

И вот режиссер велит блондинке «Мэрилин Монро» начинать. Народу в зале для прослушивания собралось человек шесть-восемь, все мужчины. Складные стулья, жалюзи на окнах опущены, чтобы укрыться от ярких солнечных лучей. Никаких ковров на полу, а сам пол усыпан окурками, бумажками и прочим мусором. И вдруг эта девушка, к удивлению собравшихся, спокойно ложится на пол в блестящем белом платье из вискозы (тщательно отглаженном, с узкой юбкой, матерчатым поясом и воротником-«лодочкой», открывающим самую верхнюю часть ее сливочно-белой груди). Режиссер не сообразил, что она вытворяет, и никто из присутствующих не успел ее остановить. И вот, лежа на полу, на спине, с раскинутыми руками, девушка на полном серьезе начинает объяснять режиссеру, что в первой сцене ее героиня спит на диване. А потому ей тоже пришлось лечь, только не на диван, а на пол, потому что так она репетировала эту сцену. Ведь в первый раз, когда вы видите Анджелу, она спит. И это имеет решающее значение. Вы видите ее глазами мужчины, который гораздо старше ее, который доводится ей дядей. Женатый человек, адвокат. Вы видите Анджелу только глазами этого мужчины, а дальше по сценарию – глазами полицейских. Исключительно глазами мужчин.

Режиссер изумленно уставился на платиновую блондинку, разлегшуюся на полу у его ног. Объясняет, как должна вести себя героиня! Мне, режиссеру! Совсем разошлась, ведет себя как своенравный ребенок. Агрессивный ребенок. Режиссер даже забывает раскурить кубинскую сигару, которую уже распечатал и зажал в зубах. В зале для прослушивания стоит мертвая тишина, а «Мэрилин Монро» начинает тем временем сцену. Закрывает глаза и лежит неподвижно на полу, притворяясь, что спит, и дышит так глубоко, медленно и ритмично (и ее грудная клетка, а вместе с ней и груди то поднимаются, то опадают, поднимаются, опадают). Гладкие руки и ноги в нейлоновых чулках вытянуты, она погружена в сон, глубокий сон, подобный гипнозу. Какие мысли приходят в голову мужчинам, взирающим на тело красивой спящей девушки? Глаза ее закрыты, губы едва разомкнуты. Начало сцены занимает не больше нескольких секунд, но впечатление такое, что проходит гораздо больше времени.

Тут режиссер задумался. Эта девушка была первой из двадцати с лишним прошедших пробу на роль (включая ту брюнетку, что, скорее всего, получит роль), которая поняла всю значимость начала сцены. Она единственная из всех всерьез задумалась о том, что представляет собой эта роль, действительно прочитала весь сценарий (так, во всяком случае, она утверждала) и сформировала о нем собственное мнение. Девушка открывает глаза, медленно садится, сонно моргает. Потом произносит удивленным шепотом:

– О, я, должно быть, заснула…

Играет она или действительно заснула? Всем присутствующим стало не по себе. Нет, здесь явно что-то не то. Девушка с очевидной наивностью (может, из хитрости?) обращается к режиссеру, а не к его ассистенту, читающему реплики Луи Кэлхерна. И режиссер с незажженной кубинской сигарой в зубах превращается в ее дядю-любовника.

Все это было так искренне и интимно, словно она меня за яйца взяла. И я никак не мог сообразить, что произошло. Это была не игра. Играть она не умела. Это было по-настоящему. Или мне показалось?

Одиннадцать лет спустя режиссер будет работать с «Мэрилин Монро» над ее последним фильмом и вспомнит это прослушивание и этот момент. Там было все, с самого начала. Ее гениальность, если это можно так назвать. Ее безумие.

К концу сцены режиссеру удалось собраться с остатками духа и раскурить наконец зажатую в зубах сигару. Вообще-то, он не считал, что молодая клиентка Шинна – гениальная актриса. Он наблюдал за ней с непроницаемым выражением лица, которое отточил до совершенства, – что немудрено, если на тебя постоянно поглядывают в надежде прочесть твои мысли. Но в данный момент он и сам не знал, о чем думает. И консультироваться с ассистентом не стал – не в том он ранге, чтобы обращаться за подсказкой к подчиненным. Поэтому он сказал девушке:

– Благодарю вас, мисс Монро. Очень хорошо.

Прослушивание закончено? Режиссер невозмутимо посасывает сигару, перелистывает сценарий, лежащий на коленях. Напряженный момент. Не будет ли слишком жестоко с его стороны велеть ей прочитать еще одну сцену? Или закончить прослушивание прямо сейчас? И объяснить Шинну (тот, пристроившись сбоку, наблюдал за всем происходящим с трагичным выражением на уродливом, как у горгульи, лице и глазами, в которых светилась любовь), что «Мэрилин Монро» действительно необычная девушка, редкий талант, красавица, но не совсем подходит на эту роль, здесь нужна экзотическая брюнетка, а не классическая блондинка. Стоит ли так поступить? Имеет ли он право разочаровывать Шинна, сделавшего ему доброе дело, благодаря которому Стерлинг Хейден избежал попадания в черный список? И что это за связи у Шинна в КРАД, каким именно образом он может повлиять на политику этой грозной организации, чтобы подозреваемого освободили от подозрений, отменили проверку в Вашингтоне без риска для карьеры?

Режиссер понимал: перечить И. Э. Шинну не стоит. Он глубоко задумался, а вокруг царила почтительная тишина, и вдруг девушка сказала еле слышным детским голосом:

– О, я могу сыграть и лучше. Позвольте мне попробовать еще раз. Пожалуйста!

Он так изумлен ее нахальством, что сигара чуть не выпала у него изо рта.

И что же? Я разрешил ей попробовать еще раз? Ну конечно. Завораживающее зрелище. Словно смотришь на душевнобольного. Ни игры, ни техники. Ничего. Она убаюкала себя, а потом проснулась совершенно другой личностью. Собой и в то же время не собой.

И в общем-то, понятно, почему людей такого типа привлекает актерское ремесло. Потому что актриса, играя роль, всегда знает, кто она такая. И все потери можно восполнить.

Говорят, после прослушивания режиссер уведомил мистера Шинна, что скоро ему позвонит. Обменялся с агентом рукопожатием, а рука у этого карлика страшно сильная и в то же время всегда ледяная, словно вся кровь отхлынула от пальцев. Он предпочел бы не пожимать руку девушке, не хотел прикасаться к ней. Но она сама протянула ему руку, и он почувствовал, какая мягкая, влажная, теплая и неожиданно сильная у нее ладонь. Душа из стали. Да такая запросто убьет, чтобы заполучить что хочет. Но чего она хочет? И режиссер еще раз благодарит ее за прослушивание и уверяет, что в самом скором времени позвонит.

Какое облегчение, что Шинн и «Мэрилин» наконец ушли! Режиссер энергично попыхивает сигарой. За обедом он пропустил четыре мартини, но с тех пор не выпил ни капли, и теперь его мучит жажда. И еще он возмущен, что не может разобраться в своих чувствах. Ассистенты ждут, когда же он заговорит. Издаст хоть какой-то звук, пошутит. Сделает жест. У него была привычка плевать на пол, чтобы изобразить отвращение. Еще он мог разразиться потоком комичных ругательств. Он сам актер, он любит внимание. Но не надоедливое внимание.

Вот ассистент режиссера подходит ближе, откашливается. Что скажет режиссер? Прослушивание просто ужасное, да? Сексуальная блондиночка. Миловидная девушка. Типа Ланы Тёрнер, но слишком напористая. Может, даже своевольная. На роль Анджелы не годится. Или годится? Техники никакой, играть не умеет. Или, может, сама Анджела пребывает в таком смятении, что не знает, как играть свою «роль»?

Режиссер по-прежнему молчит. Встал у окна, сдвинул жалюзи. Посасывает сигару. Ассистент подходит поближе, тоже встает у окна, но на некотором расстоянии от режиссера. Очевидно, режиссер принял решение не в пользу этой девушки. Вот и пытается сообразить, как бы смягчить удар, не слишком расстроить Шинна. Может, думает, что стоит дать обещание снять ее в следующем фильме, там он найдет подходящую роль для красавицы «Мэрилин». Но ведь для этого фильма она явно не годится, разве не так? Режиссер подталкивает ассистента локтем в бок. Этажом ниже Шинн и его блондинка тем временем выходят из здания и направляются к краю тротуара. Режиссер, болезненно морщась, выдыхает сигарный дым и говорит:

– Господи Исусе! Ты только глянь на задницу этой малышки!

Вот каким образом решилось будущее Нормы Джин.

Рождение

Она родится в новогоднюю ночь 1950-го.

То был год секретных ядерных испытаний. Свирепые горячие ветры проносились над соляными равнинами Невады. Над пустынями Западной Юты. Птицы, застигнутые ими в полете, падали на землю, словно в мультфильме. Повсюду умирающие антилопы, ягуары, койоты. В заячьих глазах отражался ужас. На ранчо Юты, граничащих с закрытыми государственными полигонами в пустыне Большого Соленого Озера, вымирал крупный рогатый скот, лошади, овцы. То был период «оборонительных ядерных испытаний». То было время непрерывных драм и трагедий. Война закончилась еще в августе 1945-го, а теперь, в 1950-м, началось новое десятилетие.

То было также время «летающих тарелок», «неопознанных летающих объектов». Почему-то больше всего их видели в небе над западными областями Америки. Впрочем, эти плоские, быстро движущиеся объекты увидят также и на северо-востоке.

Мириады мигающих огоньков, неожиданное появление и столь же мгновенное исчезновение. В любой час, ночью и днем, но чаще все же ночью, можно было взглянуть на небо и увидеть там «тарелку». Вас могли ослепить эти яркие огни, а от сильного горячего ветра, словно всасывающего все на своем пути, перехватывало дыхание. В воздухе висело чувство опасности, но и глубокой значимости. Точно сами небеса разверзлись, и то, что таилось за ними, прежде невидимое и неведомое, вот-вот явится человечеству.

На другом конце света, далеком, словно луна, загадочные Советы взрывали свои ядерные бомбы. То были дьяволы-коммунисты, и они вознамерились уничтожить христиан. Заключить с ними перемирие было невозможно, как и с любыми демоническими силами. Когда они нападут – через месяц, неделю, день? Это был лишь вопрос времени.

Настали дни отмщения, так говорил любовник Нормы Джин своим бархатным тенором. И однако: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь.

Он настоял на том, чтобы Норма Джин рассматривала снимки вместе с ним. То были две родственные души, брат и сестра, а также любовники. Близнецы, рожденные в один и тот же год, 1926-й, под одним знаком зодиака, Близнецами. Эти секретные зернистые снимки ВВС – испытания ядерного оружия в Хиросиме и Нагасаки, на которые 6 и 9 августа 1945 года были сброшены атомные бомбы, – Касс взял у Отто Оси. Эти снимки опубликуют в СМИ лишь в 1952 году, и Касс понятия не имел, где раздобыл их Отто Оси. Сам Отто называл эти фото абсолютной порнографией.

Уничтожение целых городов. Выгоревшие каркасы зданий, автомобилей. Груды запыленных камней, пустырь, по которому, выпрямившись во весь рост, пробирались человеческие существа. Крупные планы, яркие, пылающие, с изображением некоторых из этих людей, их лиц с пустым, потерянным выражением. Часы, стрелки которых навеки застыли и показывали точное время, 8:16, давно прошедшего дня; человеческие силуэты, которые вплавились в стены. Касс Чаплин тихо говорил:

– Мы об этом тогда не знали. О рождении нашей новой цивилизации. Об этом и о лагерях смерти.

Касс пил, лежал на кровати совершенно голый. На самом деле то была чужая кровать, поскольку за несколько месяцев романа они с Нормой Джин обитали преимущественно в чужих квартирах среди чужих вещей. Касс пил и перебирал чуткими пальцами снимки (то, разумеется, были репродукции) – словно слепой, читающий шрифт Брайля. Голос его дрожал от печали и удовольствия. Прекрасные темно-карие глаза светились искренним неподдельным чувством.

– Отныне, Норма Джин, силы кинофантазий недостаточно. Как, впрочем, и церкви. Бога.

Норма Джин, разглядывая жуткие фотографии, не стала возражать. Она редко возражала любовнику, к которому относилась как к чуду. Который был ее зеркальным отражением, но только более глубоким и достойным большего восхищения, нежели она сама. Сын самого Чарли Чаплина! Душа Чаплина смотрела на нее сквозь эти блестящие глаза. Глаза героя из старого фильма «Огни большого города». Но она думала: Нет. Людям нужно будет место, где спрятаться. Как никогда прежде.

Анджела. 1950

Кто эта блондинка? Кто блондинка? Блондинка, кто она?

Говорили мужчины. На просмотре собрались в основном мужчины.

Эта блондинка, «племянница» Кэлхерна, кто она?

Эта симпатичная блондинка, ну та, в белом, – как ее имя?

Та сексуальная блондиночка, кто она, черт побери?

Не насмешливое бормотание в глупой фантазии. Настоящие голоса. Ибо имени «Мэрилин Монро» не было в титрах копии, которую студия МГМ[44] представила для ознакомительного просмотра перед прокатом. Двух коротких сцен с ее участием оказалось недостаточно, чтобы показывать ее имя перед фильмом. Да Норма Джин того и не ожидала. Она радовалась, что ее («Мэрилин Монро») упомянули в финальных титрах.

Ведь то было не настоящее имя. Такого человека не существовало вовсе. То была роль, которую я буду играть. Хотелось надеяться, я сыграю ее с гордостью.

Однако после первого публичного показа «Асфальтовых джунглей» этот вопрос звучал снова и снова. Кто эта блондинка?

На этот случай в зале присутствовал И. Э. Шинн. Он-то и отвечал:

– Кто блондинка? Моя клиентка, Мэрилин Монро.

Норму Джин колотило от страха. Она спряталась в дамской комнате. Заперлась в туалетной кабинке, где через несколько тревожных минут все же сумела пописать, выдавила из себя полчашки обжигающе горячей мочи. Прозрачные нейлоновые чулки перекрутились, белый атласный пояс с резинками врезался в живот. Элегантное белое платье для коктейлей, из шелка с шифоном, с тонкими лямками, с глубоким вырезом и юбкой «в облипон», складками собралось на бедрах, а край юбки свисал на пол. Ею овладел старый, еще детский страх – как бы не оставить пятен на одежде, не закапать ее мочой, не испачкать кровью или потом. Она сильно потела и вся дрожала. В просмотровом зале она высвободила ледяные пальцы из стальной хватки И. Э. Шинна (маленький агент крепко держал ее за руку, зная, что она нервничает, чувствуя, что вся натянута как струна, готовая вот-вот лопнуть) и вылетела из зала после своей второй сцены, где, будучи «Анджелой», горько рыдала, пряча хорошенькое личико в ладонях. Предавала любовника, «дядю Леона», и это было прелюдией к следующей сцене, в которой старик покончит с собой.

Мне и правда было стыдно, меня мучило чувство вины. Словно я взаправду была Анджелой и отомстила мужчине, который меня любил.

Но где Касс? Почему он не пришел на просмотр? Норма Джин просто умирала от любви к нему. Сейчас он был нужен ей, как никогда! Ведь он обещал прийти, и сидеть рядом с ней, и держать ее за руку. Ведь он знал, как она страшится этого вечера, но так и не появился; и то было уже не в первый раз, когда Касс Чаплин обещал одарить Норму Джин своим присутствием в общественном месте, где глаза всех и каждого были бы устремлены на него, узнавали бы его и загорались от волнения. Это он? А затем неизбежное разочарование: Нет, конечно, не он, должно быть, это его сын. И новый интерес: А, так это сын Чарли Чаплина! И маленькой Литы! Но не держал своего обещания и не приходил. После этого он не извинялся и даже не объяснял причин своего отсутствия. Мало того, Норме Джин еще приходилось просить у него прощения за собственную обиду и беспокойство.

Он часто говорил ей, что быть сыном Чарли Чаплина – сущее проклятие, что люди лишь по глупости своей думают, что это благословение. «Словно это не жизнь, а волшебная сказка и я – сын Короля». И еще он рассказывал Норме Джин, что всеми обожаемый Маленький Бродяга был отъявленным эгоистом, презиравшим детей, в особенности своих собственных. Что в течение целого года после рождения сына он не разрешал юной жене дать ему имя (из суеверного страха и нежелания делиться своим именем с кем-то другим, хоть бы и со своим сыном, собственной кровиночкой). Он рассказал Норме Джин, что через два года Чаплин развелся с Малышкой Литой и лишил его, Чарли Чаплина-младшего, всех наследных и имущественных прав. Потому что на самом деле ему нужно было лишь льстивое преклонение толпы, а не тихое семейное счастье и любовь. «Едва появившись на свет, я словно ушел в небытие. Потому что, если ты не нужен своему родному отцу, у тебя нет законного права на существование».

Норма Джин не стала оспаривать этого утверждения. Она знала: да, так и есть.

И в то же время думала с детским упрямством: Но я бы ему понравилась. Если бы мы только встретились. Потому что бабушка Делла всегда восхищалась Маленьким Бродягой, и Глэдис тоже. Норма Джин выросла под взглядом этих глаз, смотревших на нее с рябой стены в так называемой резиденции ее безумной матери. Его глаза. Родственная душа. И не важно, сколько нам лет.

Норма Джин торопливо привела в порядок одежду, вышла из своего убежища, туалетной кабинки, и с облегчением увидела, что в дамской комнате по-прежнему ни души. Словно виноватый ребенок, она оглядела свое раскрасневшееся лицо в зеркале – не прямо, а искоса, как будто опасаясь увидеть за прекрасной маской «Мэрилин Монро» настоящую тоскующую и взволнованную Норму Джин. Голодный стеклянный взгляд Нормы Джин в тщательно подведенных глазах «Мэрилин Монро». Она, похоже, не помнила, что Норма Джин и сама была диво как хороша. Хотя волосы у нее были «помойного цвета», мальчишки и мужчины оборачивались на нее на улице, и все началось с того снимка в «Звездах и полосах». Эта ослепительная блондинка «Мэрилин Монро» – просто роль, которую она должна играть, по крайней мере сегодня вечером, по крайней мере – на публике. Норма Джин старательно ее отрепетировала, и И. Э. Шинн тоже добросовестно к ней подготовился, и ей не хотелось разочаровать своего агента.

– Я всем обязана ему, мистеру Шинну. Он необыкновенно добрый, щедрый, благородный человек! – Так она говорила своему любовнику Кассу, в ответ на что тот смеялся и с упреком замечал:

– Норма, И. Э. Шинн всего лишь агент. Торговец живым товаром. Стоит тебе подурнеть, постареть, утратить сексуальную привлекательность, Шинна и след простынет.

Уязвленную до глубины души Норму Джин так и подмывало спросить: А ты, Касс? Как поступишь ты?

Между Кассом Чаплином-младшим и И. Э. Шинном существовала необъяснимая неприязнь. Возможно, некогда Касс Чаплин успел побывать клиентом мистера Шинна. Касс был хореографом, занимался пением и танцами, имел также опыт актерской игры; сыграл немало мелких ролей в голливудских фильмах, в том числе в «Любить тебя не перестану» и «Солдатский клуб». Хоть Норма Джин и не запомнила его в этих картинах, которые смотрела в незапамятные времена, сидя рядом с Баки Глейзером и держась с ним за руки.

После просмотра в ресторане в Бель-Эйр должен был пройти торжественный ужин в узком кругу, и Норма Джин собралась было пригласить Касса и на ужин, но И. Э. Шинн вмешался и сказал, что это плохая мысль.

– Почему? – спросила Норма Джин.

– Потому что у твоего друга определенная репутация в этом городе, – ответил Шинн.

– Какая такая еще репутация? – осведомилась Норма Джин, хотя и догадывалась. – То, что он «левый»? Занимается «подрывной деятельностью»?

– Не только это, – ответил Шинн, – хотя заниматься всем этим достаточно рискованно, особенно сейчас. Сама знаешь, что произошло с Чаплином-старшим. Его выгнали из страны, причем не за убеждения, но за отношение. Всегда вел себя как надменный самонадеянный дурак. А Чаплин-младший – пьяница. Неудачник. Он приносит несчастье. Хоть и сын Чаплина, но у него нет отцовского таланта.

– Мистер Шинн, – возмутилась Норма Джин, – это просто нечестно! И вы это сами прекрасно знаете! Чарли Чаплин – величайший гений. Но далеко не каждый актер обязательно должен быть гением.

Похожий на гнома человечек, видимо, не привык, чтобы ему возражали его девушки-клиентки. И уж тем более не ожидал этого от Нормы Джин, всегда застенчивой и покорной. Касс Чаплин уже успел ее испортить! На широком шишковатом лбу Шинна прорезались сердитые морщины, глаза выкатились из орбит и гневно сверкнули.

– Да он в долгах как в шелках! Кому он только не должен! Получает роль, а потом не приходит на съемки. Или приходит, но совершенно пьяный. Или обкуренный. Берет у друзей машины и разбивает их. Присасывается к женщинам, как пиявка, – а женщинам уж сам Бог велел такое распознавать! – и к мужчинам тоже. Я не хочу, чтобы тебя видели с ним на людях, Норма Джин!

– Тогда я тоже не пойду на ужин! – крикнула Норма Джин.

– Пойдешь как миленькая. Студия ожидает видеть там «Мэрилин». И «Мэрилин» там появится, – прогремел Шинн. Схватил Норму Джин за руку, и та моментально успокоилась.

Разумеется, И. Э. Шинн был прав. Она подписала контракт с МГМ. Не только для того, чтобы сыграть роль Анджелы, но выполнять рекламные обязательства перед студией. «Мэрилин» там появится.

В ослепительно-белом платье из шелка и шифона, которое мистер Шинн купил за пятьдесят семь долларов в магазине Баллока, в Беверли-Хиллз, специально для Нормы Джин. В шикарном сексуальном платье с низким вырезом и тесно облегающей юбкой, выгодно подчеркивающей фигуру. Целых пятьдесят семь долларов за платье! Норма Джин вдруг испытала детский порыв – позвонить Элси Пириг. Платье было такое же шикарное, как костюм Анджелы в фильме. Возможно, мистер Шинн приобрел его с учетом этого сходства.

– О мистер Шинн! У меня никогда не было такого красивого платья! – Норма Джин завертелась перед трельяжем, стоявшим в примерочном зале фешенебельного магазина, а агент любовался ею, попыхивая сигарой.

– Да. Белое тебе идет, дорогая.

Шинн был доволен тем, как выглядит его клиентка в этом платье, был доволен также всеобщим вниманием, которое привлекла она в магазине. Матроны Беверли-Хиллз, богатые, ухоженные, все до одной дорого одетые, жены начальства со Студии, поглядывали на них и задавались, по-видимому, одним вопросом: «Кто такая эта ослепительная молодая старлетка, с которой вышел в свет почтенный И. Э. Шинн?»

– Да, милая. Белое тебе очень идет.

Теперь, поступив на студию МГМ, Норма Джин брала уроки техники речи, актерского мастерства и танцев. Научилась держаться на людях увереннее прежнего, хотя сильно нервничала. Сейчас ей казалось, что она слышит звуки пианино, доносящиеся откуда-то издалека, за гомоном всей этой болтовни. Мелодичную танцевальную музыку, которая в кино обычно служит фоном для мюзиклов; и еще казалось, что мистер Шинн, в своем повседневном двубортном пиджаке, с красной гвоздикой в петлице и в блестящих остроносых туфлях, на самом деле вовсе не И. Э. Шинн, а Фред Астер, готовый в любую секунду вскочить, заключить ее в объятия, и закружить в танце, и уводить все дальше от продавщиц и покупательниц, глядящих на нее в немом изумлении.

Помимо платья для коктейля, Шинн настоял на покупке двух тридцатидолларовых костюмов. Оба стильные, с узкими прямыми юбками и тесно облегающими жакетами. Еще он купил ей несколько пар кожаных туфель на высоком каблуке. Норма Джин пыталась возразить, но Шинн перебил ее:

– Послушай. Это инвестиция в «Мэрилин Монро». А она, когда «Асфальтовые джунгли» выйдут на экран, будет стоить очень дорого. И лично я верю в «Мэрилин», пусть даже ты сама не веришь.

Поддразнивал ее мистер Шинн или говорил серьезно? Норма Джин не знала. Сморщив лицо Румпельштильцхена, Шинн ей подмигнул. Норма Джин слабо произнесла:

– Я верю, нет, правда верю. Вот только…

– Что «вот только»?

– Отто Оси говорил мне, что я фотогенична. Тогда, выходит, это всего лишь трюк? Все дело в камере и зрительном нерве? На самом деле я не соответствую своей внешности. То есть…

Шинн презрительно фыркнул:

– Отто Оси! Нигилист! Порнограф! От души надеюсь, что Отто Оси остался в прошлом.

Норма Джин тут же сказала:

– О да, уже давно.

И ничуть не покривила душой, поскольку со дня той унизительной съемки «ню» за пятьдесят долларов они с Отто Оси действительно ни разу не виделись. Он звонил ей и оставлял записки, но она рвала эти записки в мелкие клочки и ни разу не перезвонила ему. Она не видела пробных оттисков «Мисс Золотые Мечты» и, похоже, забыла, что когда-то позировала для календаря. (Разумеется, она не сказала об этом мистеру Шинну ни слова. Вообще никому не сказала.) С того дня, когда ее утвердили на роль в «Асфальтовых джунглях», она целиком сосредоточилась на актерской игре и потеряла интерес к модельному бизнесу в любых его проявлениях, независимо от того, насколько ей нужны были деньги.

– Эти Оси и Чаплин-младший, держись от них подальше. От них и им подобных, – пылко сказал Шинн.

В такие моменты, шлепая толстыми губами, он казался совсем старым, даже древним, вся его игривость куда-то испарялась.

«Им подобных». Что бы это значило? Норма Джин поморщилась, услышав имя своего любовника, так буднично поставленное в один ряд с именем жестокого фотографа с ястребиным лицом. Отто – совсем другой человек, ему недостает нежности Касса, его простодушия.

– Но я л-люблю Касса, – пролепетала Норма Джин. – И надеюсь, что он женится на мне. Когда-нибудь, в скором времени.

Шинн или не слышал ее, или не желал слушать. Поднялся на ноги и, размахивая бумажником крокодиловой кожи – вдвое больше, чем бумажники обычных людей, – начал давать распоряжения продавщице. Теперь Норма Джин возвышалась над ним в новых красновато-коричневых кожаных туфлях на высоком каблуке и с трудом сдерживала желание ссутулиться, чтобы казаться ниже ростом. Неси себя как принцесса, увещевал ее чей-то мудрый голос. И тогда скоро ею станешь.

Этот «покупательский бум» состоялся за два дня до просмотра. Мистер Шинн отвез Норму Джин домой, в бунгало на Буэна-Виста, и помог ей занести в квартиру многочисленные свертки. (К счастью, Касса дома не оказалось. Обычно он или валялся полуодетый на постели Нормы Джин, или же загорал, ловя лучи нежаркого зимнего солнца, на крохотном балкончике, выходящем во внутренний двор. Но вся квартирка пропахла его запахом, маслянистым и насыщенным, запахом теплого тела, подмышек, густой и всегда немного влажной шевелюры цвета воронова крыла. Если даже волосатые ноздри мистера Шинна уловили этот запах, он того не выказал, то ли из гордости, то ли из чувства такта.) Норма Джин подумала, что надо бы предложить мистеру Шинну выпить, как-то неудобно было сразу его выпроваживать. Но на кухне не оказалось ничего, кроме пары бутылок, припасенных Кассом (он отдавал предпочтение виски, джину и бренди). Норме Джин не хотелось трогать эти бутылки. Итак, она не предложила мистеру Шинну выпить, даже не пригласила присесть, пока она будет варить кофе. Нет, нет! Она хотела, чтобы этот уродец поскорее ушел, чтобы можно было примерить новую одежду перед зеркалом, подготовиться к приходу Касса. Посмотри! Ты только взгляни на меня! Нравится? Скажи, я достаточно красива для тебя?

Норма Джин поблагодарила мистера Шинна и проводила его до двери. Заглянув в тоскливые глаза этого человечка, она поняла, что от нее требуется кое-что еще, и тихим хриплым голосом Мэрилин произнесла:

– Спасибо, папочка.

Наклонилась и поцеловала смущенного И. Э. Шинна прямо в губы, и поцелуй этот был легок, как перышко.

В дамской комнате был телефон, и Норма Джин набрала номер Касса. Это был новый номер, поскольку Касс вот уже несколько недель обитал в новой квартире на Голливудских холмах, на Монтесума-драйв. «Касс, пожалуйста, возьми трубку. Дорогой, ты же знаешь, как мне нужен! Не надо так со мной. Пожалуйста!» Просмотр закончился, судьба Нормы Джин была решена. Из фойе кинотеатра доносился оживленный гул голосов. Но отсюда Норма Джин не могла слышать вопроса, звучавшего снова и снова: Кто эта блондинка? Кто блондинка? Блондинка? Она даже представить такого не могла. А мистер И. Э. Шинн гордо хвастал: Эта блондинка – моя клиентка, вот кто она. Мисс Мэрилин Монро.

И уж тем более не могла представить, что сразу после этого легендарного просмотра студийное начальство распорядится включить имя «Мэрилин Монро» в основные титры «Асфальтовых джунглей», рядом с такими именами, как Стерлинг Хейден, Луи Кэлхерн, Джин Хэйген и Сэм Джаффе, – в фильме режиссера Джона Хьюстона.

Она продолжала шептать в трубку:

– Касс, дорогой. Пожалуйста!

А телефон на другом конце все звонил и звонил.

Любовь с первого взгляда.

Без сил от любви. Обречена!

Любовь приходит через глаза.

Норма, так он ее называл. Он был единственным из всех любовников, кто называл ее Нормой.

Не «Нормой Джин». Не «Мэрилин».

(С детских лет его кумиром была Норма Ширер. Норма Ширер в «Марии-Антуанетте». Красавица-королева при полном параде, с нелепой высокой прической, украшенной драгоценными камнями. В пышных многослойных, туго накрахмаленных кринолинах, в которых трудно было двигаться. Несчастная королева, несправедливо приговоренная к столь жестокой и варварской смерти на гильотине!)

Она же называла его Касс. Касс, мой брат, мой милый. Они были нежны друг с другом, как дети, которым довелось пострадать. Их поцелуи были долгими, неспешными, пытливыми. Они молча занимались любовью целыми часами, как во сне, уже не понимая, на каком находятся свете, на чьей постели, когда это началось и когда закончится. Они отчаянно прижимались друг к другу горячими щеками, пытались слиться в единое целое, взглянуть на мир через одну пару глаз. Я люблю, люблю, люблю тебя! О Касс! И она еще крепче сжимала в объятиях своего прекрасного мальчика с взъерошенными волосами, словно то был приз, с боем вырванный из жадных чужих рук. Никогда не любившая по-настоящему, в любви Норма Джин не бывала страстной, но с Кассом все изменилось.

Она поклялась: Буду любить тебя до самой смерти. И после нее тоже.

Услышав это, Касс расхохотался и сказал: Норма, до самой смерти – этого уже достаточно. Хорошенького понемножку.

Она не стала рассказывать ему, что давным-давно, еще в детстве, видела его глаза. Эти прекрасные глаза были устремлены на нее с афиши «Огней большого города». Еще тогда, давным-давно, влюбилась она в эти глаза. Или то были темные, мечтательные и в то же время веселые глаза мужчины на снимке в рамочке, что висел в спальне Глэдис? Я люблю тебя. Я буду всегда защищать тебя. Не сомневайся и верь: настанет день, и я приеду, заберу тебя с собой.

Одно из величайших потрясений в ее жизни. Жизни, которая, как и предсказал Отто Оси, будет недолгой, но страшно запутанной, загадочной и похожей на сон. Жизни-пазла, отдельные фрагменты которого встанут на место с огромным усилием. Таков был момент – в кино его наступление непременно предвещала бы тревожная музыка, от которой начинает быстрее биться сердце, – когда она вышла из-за драной китайской ширмы в студии Отто Оси. Вышла, чувствуя себя обманутой, униженной – и всего за какие-то жалкие пятьдесят долларов! – а там стоял Касс Чаплин, смотрел на нее и улыбался. Мы уже знакомы, Норма. Мы всегда знали друг друга. Поверь в меня.

Кинематографический прыжок во времени. Дни, недели. Наконец, месяцы. Они никогда не будут жить вместе. Кассу претила сама идея вести совместное хозяйство. Стоило завести об этом разговор, и он начинал нервничать, задыхаться, приводить разные дурацкие доводы, к примеру что одежда в шкафу перепутается, или туалетные принадлежности в ванной, или же вещи в ящиках, на полках, ему нечем дышать! Комок в горле! Нет, он вовсе не был сыном Великого Диктатора, не способным поддерживать нормальные зрелые отношения с женщиной. Не был он и жестоким мстительным гедонистом и лицемером, каковым являлся в жизни великий Маленький Бродяга. На самом деле то была физиологическая особенность. Норма Джин всякий раз замечала, как он пугается, стоило завести разговор о более тесном сближении. И всячески давала понять своему возлюбленному: Я вовсе не пытаюсь задушить тебя! Я не из таких.

Тем не менее они все время проводили вместе (или почти все, в зависимости от таинственного расписания Касса, которого вызывали то на прослушивание, то на повторное собеседование). К тому же он обожал долгие созерцательные прогулки по пляжу Санта-Моники, будь то дождь или солнце. Или же сама Норма Джин была в павильоне МГМ в Калвер-Сити.

Это был мой первый настоящий фильм. Я погрузилась в работу с головой, отдавала ей все свои силы. Источником этих сил был Касс. Мужчина, который любил меня. Потому что я уже не была одна, сама по себе. Нас было двое. И я стала вдвое сильней.

Очень хотелось в это верить. На то были все причины. Эти слова звучали так, словно их прописали в сценарии. Тщательно обдуманные, подготовленные слова. А потому им можно было верить. Ну, как веришь в слова Священного Писания, когда у тебя есть к нему Ключ. Когда ты наделен тайным знанием и мудростью. Как собранный пазл, где каждая деталь стоит на месте, ни одной детали не пропало. И как естественно они подходят друг к другу, сливаются в единое упоительное целое. И как сладко кружится голова, какой болезненно-острой кажется физическая потребность друг в друге – как будто они занимаются любовью давным-давно, еще с детства. Словно не было между ними деления на мужское и женское. Не было нужды, к примеру, в неуклюжей возне с презервативами, унизительными и скверно пахнущими. «Резинки» – так называл их Баки Глейзер, сухо и напрямик. А Фрэнк Уиддос, разве не он говорил: «Да я возьму резинку. Так что можешь не беспокоиться»? Норма Джин, улыбаясь, смотрела через ветровое стекло, точно не слышала или не желала слышать, ибо эти слова не прозвучат снова.

Подобная прямолинейность всегда претила Норме Джин. Она была девушкой романтичной. Возлюбленный ее был красив, как девушка, и, сидя бок о бок перед зеркалом, видя в нем свои раскрасневшиеся лица и расширенные от любви зрачки, они смеялись, и целовались, и ерошили друг другу волосы. И трудно было сказать, кто из них красивее и чье тело желаннее. Касс Чаплин! Ей нравилось гулять с ним и видеть, что взгляды всех женщин устремлены на него. (И взгляды мужчин – тоже! Да, она все видела!) Оба терпеть не могли одежду и при всяком удобном случае расхаживали нагишом. Норме Джин начинало казаться, что ее Волшебный Друг в Зеркале ожил. Ее любовник был выше ростом всего на дюйм, не больше, у него был гладкий мускулистый торс, плоская грудь покрыта патиной тонких темных волосков, таких же нежных и шелковистых, как пушок на предплечьях у Нормы Джин. Ей очень нравилось гладить его тело, плечи, его гибкие и изящные мускулистые руки, его бедра, ноги. Она любила зачесывать назад его густые, влажные, маслянистые волосы, а потом целовать, целовать, целовать этот лоб, и веки, и губы, забирать его язык к себе в рот. И при этом его пенис тут же поднимался и, горячий и жаждущий, трепетал в ее ладони, словно живое существо. Это не было нездоровым кошмаром о кровоточащем порезе между ногами. Это была судьба, а не безысходность. И глаза, глаза!

Тут же влюбляешься, словно всегда была влюблена.

Кинематографический прыжок во времени.

Клайв Пирс! Однажды утром она все поняла.

На репетиции она читала свои реплики неуклюже, без эмоций. Господи, до чего же неловко ей было работать со знаменитым и уже немолодым актером Луи Кэлхерном. Тот, казалось, никогда не смотрел прямо на нее! Может, презирал неопытную молодую актрису? Или она его смущала? Тогда, на прослушивании, лежа на полу, Норма Джин произносила слова Анджелы легко и спонтанно, теперь же, стоя на ногах, она оцепенела от страха, осознав, насколько сильно рискует. Что, если я провалюсь? Если не справлюсь? Нет, я точно провалюсь. Тогда останется лишь умереть. Если ее снимут с картины, ей придется покончить с собой. Но в то время она была безумно влюблена в Касса Чаплина, даже надеялась когда-нибудь родить от него ребенка. «Разве я могу оставить его?» И потом, у нее были обязательства перед Глэдис, которая до сих пор находилась в больнице в Норуолке. «Разве я могу оставить ее? Ведь, кроме меня, у мамы никого нет».

Ее сцены с Кэлхерном были только в помещении. Их репетировали и снимали в звуковом павильоне студии МГМ в Калвер-Сити. В фильме Анджела и ее «дядя Леон» были наедине, но в реальности, на съемочной площадке, их окружали посторонние. Приятно было делать вид, что их не существует: операторы, ассистенты. Даже великий режиссер. Как в приюте, когда она высоко-высоко раскачивалась на качелях, отключаясь от окружающего мира. Как в роскошном ресторане, когда она входила в зал и шла к своему столику, не видя и не слыша окружающих. В том заключалась тайная ее сила, и отнять ее не мог никто.

Еще она уверовала в то, что и есть на самом деле Анджела, вот только характер у той был помельче. Нет, конечно, она, Норма Джин, вмещала в себя Анджелу. А вот Анджела оказалась мелковата, не могла вместить в себя Норму Джин. Вопрос мастерства! В сценарии образ Анджелы был прописан нечетко. Со свойственной ей проницательностью Норма Джин начала догадываться, что эта девушка лишь плод фантазии «дяди Леона» (равно как и фантазии других мужчин, создателей фильма). В образе этой пустой красавицы-блондинки Анджелы переплетались полная невинность и непомерное тщеславие. Ее поступки были лишены истинной мотивации, за исключением, пожалуй, детского самолюбования. Она не была инициатором сцен фильма или его драматических перипетий. Она не влияла на события. События влияли на нее. Она произносила свои реплики как актриса-дилетантка, на ощупь, импровизируя, подхватывая реплики от «дяди Леона». Сама по себе, отдельно, она просто не существовала.

В «Асфальтовых джунглях» все женщины существовали лишь в глазах мужчин. Анджела была пассивна, как вода в озере, где все остальные видят свое отражение, но сама она себя не замечает. Не случайно при первом появлении на экране Анджела дремлет, свернувшись калачиком на диване, и зритель видит ее глазами престарелого любовника. О, я, должно быть, заснула! Но Анджела уже не спит, глаза ее всегда широко раскрыты от удивления. Анджела – лунатик.

На репетициях с Нормой Джин Кэлхерн нервничал. Он действительно презирал ее! Его персонаж, Алонсо Эммерих, был обречен пустить себе пулю в лоб. Анджела была его надеждой, в ней он хотел обрести утраченную молодость, саму жизнь. Тщетной надеждой. Он винит меня. Он не может ко мне прикоснуться. В его сердце ярость, а не любовь.

Норма Джин была не в силах подобрать к нему ключа. Ключа к совместным сценам. Она понимала: если они не сумеют «сыграться», ее заменят другой актрисой.

Она одержимо репетировала свои сцены. Слов у нее было не так много, и все они по большей части являлись ответами на реплики «дяди Леона»; а чуть позже – на вопросы полицейских, когда те ее допрашивали. Она репетировала с Кассом, если он бывал рядом. И если был «в настроении». Касс от души желал ей успеха, так он, во всяком случае, говорил. Он понимал, как много это для нее значит. (Для него самого, сына самого знаменитого киноактера всех времен, «успех» почти ничего не значил.) Но ему все это быстро надоедало. Он начинал трясти ее, как тряпичную куклу, чтобы вывести из «транса Анджелы». Он поддразнивал ее, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не звучал гнев:

– Норма, ради бога! Режиссер поведет тебя от сцены к сцене, шаг за шагом. Такова природа кино. Здесь не требуется настоящей игры, как в театре, где все зависит только от тебя. Зачем так надрываться? Выворачиваться наизнанку? Ты же пашешь как вол. Почему все это так важно?

Этот вопрос всегда висел в воздухе. Почему все это так важно? Так важно!

Она не могла донести это до любовника, понимая, что объяснение прозвучит нелепо. Потому что я не хочу умирать. Я боюсь умереть. Я не могу оставить тебя. Потому что провал в карьере актрисы означал бы для нее провал в жизни, которую она избрала, чтоб оправдать свое незаконное появление на свет. Даже с учетом нестабильности эмоций она понимала всю нелогичность подобного утверждения.

Она вытирала глаза. Она смеялась.

– Я не в силах выбрать то, что для меня важно. В отличие от тебя. Это не в моей власти.

Помоги мне получить эту власть. Дорогой, научи меня!

Норму Джин все сильнее мучила бессонница. В голове постоянно шумело, слышалось насмешливое шушуканье голосов. Они становились все громче, переходили в хохот, неразличимый и в то же время знакомый. Кто это был? Ее судьи или души проклятых, ожидавшие ее? Она могла противопоставить им только Анджелу. У нее была только ее работа – ее игра – ее «искусство». Почему все это так важно? Она не могла спать, когда оставалась одна в своей квартирке, на узкой кровати с медными шишечками, вроде тех, что стоят в Армии спасения. Не могла она заснуть и когда Касс был с ней, рядом, в этой кровати или в какой-то другой. (Неуловимый Касс Чаплин! Красивый мальчик, у которого полно друзей в Голливуде, в Беверли-Хиллз, на Голливудских холмах, в Санта-Монике, Бель-Эйр, на Венис-Бич, в Венисе, Пасадене, Малибу – да по всему Лос-Анджелесу. Эти друзья были по большей части неизвестны Норме Джин. У них имелись квартиры, бунгало, дома, особняки, где всегда были рады Кассу, в любое время дня и ночи. Казалось, у него вовсе не было постоянного адреса. Все его личные вещи – в основном одежда, причем дорогая, дареная, – были разбросаны по дюжине домов, где ему доводилось останавливаться. Остальное он таскал с собой в вещмешке и обшарпанном кожаном чемоданище с витиеватыми позолоченными инициалами «Ч. Ч.».

Рано утром она бродила по квартире босиком и дрожала. Если Касса не было рядом, она страшно по нему тосковала. Но если он был дома и спал, она ревновала его к этому сну, куда не могла проникнуть, куда Касс убегал от нее. В такие моменты она вспоминала свою исчезнувшую подругу Гарриет и ее малышку Ирину, бывшую для Нормы Джин почти родным ребенком. Гарриет рассказывала Норме Джин, что еще девочкой тоже очень долго страдала бессонницей, а потом, когда забеременела, только и делала, что спала. Затем, когда родился ребенок, а муж пропал без вести, только и знала, что спать, спать и спать. И это был спокойный сон, без сновидений. В один прекрасный день, если повезет, Норма Джин тоже узнает, на что он похож, этот сон. Если я забеременею. Если у меня родится ребенок. Но не сейчас. Когда же? Невозможно вообразить Анджелу беременной. Невозможно вообразить Анджелу за пределами сценария. Норма Джин запомнила всю роль Анджелы, вызубрила ее так, что слова, казалось, утратили всякое значение, звучали механически, как на иностранном языке. Уже к концу первой недели репетиций она начала выматываться. Никогда прежде она не думала, что актерская игра столь изнурительна физически. Словно поднятие тяжестей, равных собственному весу! Она плакала, если только не смеялась. И вытирала глаза обеими ладонями.

Тут появился Касс, красивый обнаженный юноша с взъерошенными волосами. Он шел к маленькому балкончику, где стояла Норма Джин, и протягивал раскрытую ладонь, на которой лежали две белые капсулы.

– Что это? – настороженно спросила Норма Джин.

– Зелье, милая моя Норма, чтобы тебе нормально спалось. Чтобы нам обоим нормально спалось, – ответил Касс, целуя ее влажную шею.

– Волшебное зелье? – удивилась Норма Джин.

Касс ответил:

– Волшебных зелий не бывает. Бывают обычные.

Норма Джин окинула его неодобрительным взглядом и отвернулась. Уже не в первый раз Касс предлагал ей снотворные средства. Барбитураты, так их называли. Или же виски, джин, ром. Ей так хотелось уступить ему, сдаться. Она знала, это порадует ее любовника. Ведь он редко ложился спать, не выпив перед сном или не приняв таблетку, а чаще – и то и другое. Просто устать для меня недостаточно, хвастался Касс. Так меня не утихомиришь. И, нежно обняв Норму Джин и лаская ее грудь, нашептывал ей на ушко, и дыхание его было жарким и влажным.

– Был один греческий философ, он учил других разным премудростям. Считал, что сладчайшее состояние из всех – это ощущения, которые испытывает еще не рожденный человек в утробе матери. Но лично мне кажется, сладчайшее состояние – это сон. Ты словно мертв и в то же время жив. Самое изысканное ощущение на свете.

Норма Джин оттолкнула любовника чуть грубее, чем намеревалась. В такие моменты ей совсем не нравился Касс Чаплин! Она любила его и в то же время боялась. Он был сам дьявол-искуситель. Она знала: доктор Миттельштадт никогда бы этого не одобрила. И вовсе не тому учит Христианская наука и ее великая прабабушка Мэри Бейкер Эдди.

– Нет, искусственный сон – это не для меня.

Касс смеялся над ней, но Норма Джин упорно отказывалась принимать снотворное. Она провела всю ночь без сна, в нервном возбуждении, в то время как сам Касс мирно спал и не проснулся даже утром, когда Норма Джин собиралась уходить на студию. День в Калвер-Сити выдался долгий, Норма Джин ужасно нервничала, была на взводе и все время ошибалась с репликами, хоть и вызубрила их наизусть. Она замечала, как поглядывает на нее Джон Хьюстон – оценивающим мужским взглядом. Словно прикидывает, не ошибся ли, взяв ее в картину, – он, который никогда не допускал таких ошибок. В эту ночь Норма Джин приняла две капсулы от Касса, а тот с торжественным видом положил их ей на язык, словно то были облатки для причастия.

Каким же глубоким и спокойным сном спала Норма Джин в ту ночь! Она не помнила, чтобы когда-нибудь в жизни ей спалось так крепко и сладко. Пусть искусственный сон, зато здоровый, не так ли? Так что зелье действительно оказалось волшебным.

На следующее утро на площадке, репетируя с Луи Кэлхерном, Норма Джин вдруг поняла: Клайв Пирс!

Она свяжет это озарение с волшебным зельем Касса. Сон без сновидений, но не совсем. Возможно, этот человек из прошлого явился к ней во сне?

Потому что теперь она со всей очевидностью понимала: Луи Кэлхерн, он же ее «дядя Леон» в фильме, был на самом деле мистером Пирсом. В роли Алонсо Эммериха – мистер Пирс.

Она смотрела на знаменитого Кэлхерна как на чужого человека, а на самом деле то был мистер Пирс, он вернулся к ней примерно в том же возрасте, у него была примерно та же комплекция и фигура. Грубовато-красивое лицо Кэлхерна, разве то было не лицо Клайва Пирса, только постаревшего? Тот же вороватый взгляд, те же подвижные губы, те же горделивые манеры. Или они были лишь остатком былой гордости? Тот же интеллигентный, слегка ироничный голос. Норма Джин словно прозрела. Как будто электрическим током пронзило ее гибкую девичью фигуру. Она была «Мэрилин», нет, она была «Анджелой», нет, она была Нормой Джин, играющей роль «Мэрилин», которая играла «Анджелу», – как русская кукла-матрешка. Большая деревянная кукла-мама, в которой сидят маленькие куколки.

Теперь она поняла, кто таков «дядя Леон», и стала мягкой, соблазнительной, доверчивой, словно ребенок с широко распахнутыми глазами. Кэлхерн сразу же заметил эту перемену. Он, искушенный в технике актерской игры, мог сымитировать любые эмоции, получив нужный сигнал. Он не был прирожденным актером, но сразу же заметил эту перемену в «Анджеле». Режиссер тоже ее заметил. И в конце рабочего дня он, кто так редко хвалил актеров и до сих пор ни слова не говорил Норме Джин, сказал следующее:

– Что-то произошло сегодня, да? Интересно знать, что именно?

Норма Джин, счастливая до невозможности, молча покачала головой и улыбнулась, напустив на себя такой вид, будто не знает ответа. Ведь как объяснить то, что она не способна объяснить самой себе?

Она умела понять, чего хочет режиссер, это было частью ее таланта. Она умела читать мои мысли. Конечно, этого могло и не произойти, это показалось мне тогда чистой случайностью. Ну, словно я сажал семена в землю, и из всех проросло только одно.

Их единственный поцелуй. Поцелуй Нормы Джин с Клайвом Пирсом. Он никогда не целовал ее «по-настоящему», в губы, как бы ему того ни хотелось. Он трогал ее юркое тело, щекотал и (Норма Джин твердо в это верила) целовал ее туда, где она не видела. Но ни разу не поцеловал в губы; и вот теперь она таяла в его объятиях, жаждала его и в то же время по-детски робела. Ибо отдавала этому пожилому мужчине не крепкое девичье тело, а свою душу. О! О! Я люблю тебя! Не бросай меня. Она простила мистера Пирса, который предал ее, отвез в сиротский приют и бросил; однако сейчас мистер Пирс вернулся к ней в образе утонченного юриста Алонсо Эммериха, ее «дяди Леона», и она немедленно простила его. Даже после поразительно долгого поцелуя она так и льнула к нему. Глаза Анджелы затуманились, губы были приоткрыты, и Луи Кэлхерн, актер-ветеран с многолетним стажем, взирал на нее с изумлением.

Эта девушка не играла. Она вжилась в роль. Она превратилась в Анджелу, ту Анджелу, которая нужна была моему персонажу. Превратилась в ту, кого он желал.

С этого самого момента у Нормы Джин не было больше проблем с ролью Анджелы.

На площадке Норма Джин вела себя тихо и почтительно. Внимательно наблюдала за происходящим. Теперь, разгадав загадку своей роли, она стала присматриваться к другим актерам, завороженно смотреть, как они разгадали – или стараются разгадать – свои. Ибо что есть актерское мастерство, как не последовательное раскрытие целого ряда загадок, причем ключ от одной не подходит к остальным? Ибо что есть сам актер, как не последовательное соединение собственных, но самых разных «я», скрепленных обещанием, что во время игры все утраченное будет обретено вновь? Все удивлялись, что молодая белокурая клиентка И. Э. Шинна, «Мэрилин Монро», так внимательно следит за репетициями и съемками других актеров и приходит на площадку, даже когда у нее выходной.

Она прокладывала путь наверх через постель. Сперва переспала с мистером Зет, потом – с мистером Икс. Потом, разумеется, был Шинн. И уж определенно Хьюстон. И продюсеры фильма. И Уидмарк. И Рой Бейкер. И Сол Сигель, и Говард Хоукс. Да и все остальные, назовите любое имя.

Норма Джин верила, что в присутствии одаренных актеров она кожей впитает в себя их мастерство и мудрость. В присутствии великого режиссера научится снимать фильмы сама. Ибо Хьюстон был гений; именно от Хьюстона она узнала непреложную истину: не важно, с чего начинается сцена. Главное, чем она заканчивается. Не важно, кем ты являешься или не являешься, важно лишь то, что ты привносишь в фильм. Тогда этот фильм искупит твои грехи и переживет тебя. Так, к примеру, Джин Хэйген, игравшая в «Асфальтовых джунглях» любовницу Стерлинга Хейдена, лучилась очарованием, и все ее обожали. Но на экране ее героиня была чересчур эмоциональной, нервной, дерганой, недостаточно соблазнительной. Норма Джин думала: я бы сыграла эту роль медленнее, глубже. Ей не хватает тайны.

В то время как юная блондинка Анджела казалась пустышкой, но в ней была загадка. Ведь как знать, вдруг эта пустышка неизмеримо глубока? Вдруг она манипулирует влюбленным стариком, напустив на себя невинный вид, и желает уничтожить своего «дядю»? Ее пустое красивое лицо было тем самым «прудом», где все, включая зрителей, видели свое отражение.

Норма Джин была в восторге, она ликовала. Теперь она настоящая актриса! Отныне она не усомнится в себе.

Она удивила Джона Хьюстона просьбой: нельзя ли переснять несколько сцен, которыми он вроде бы остался доволен? Когда он осведомился о причине, Норма Джин ответила:

– Потому что я знаю, что могу сыграть лучше.

Она нервничала, но была настроена очень решительно. И еще улыбалась. «Мэрилин» все время улыбалась. «Мэрилин» говорила низким, сексуальным хрипловатым голосом. «Мэрилин» почти всегда добивалась своего. Хотя Луи Кэлхерн был вполне доволен собственной игрой, он охотно согласился на пересъемку нескольких эпизодов: «Мэрилин» и его уговорила. Причем оказалась права: в отснятых заново эпизодах играла она гораздо сильнее.

В последний день съемок Джон Хьюстон криво усмехнулся:

– Что ж, Анджела. Наша маленькая девочка, похоже, подросла, верно?

Больше никаких сомнений. Я – актриса. Я знаю. Я умею. Я буду!

Однако близился день премьеры, и Норма Джин чувствовала, что к ней возвращаются прежние тревоги и страхи. Ей было мало испытывать удовлетворение от своей игры и слышать похвалы коллег; ее ждала встреча с огромным миром незнакомых людей, где у каждого будет свое мнение. Среди них будут голливудские профессионалы и критики, которые не знают о Норме Джин ровным счетом ничего. Она волнует их не больше, чем одинокий муравей, ползущий по тротуару, на которого можно случайно наступить, даже не заметив. И прощай, муравей!

Норма Джин призналась Кассу, что просто не переживет премьеру. И уж тем более – вечеринку после премьеры. Касс пожал плечами и заметил: ничего, переживешь, тебя там все ждут. Норма Джин продолжала гнуть свое: а что, если у нее разболится живот? Что, если она упадет в обморок? Касс снова пожал плечами. Невозможно было понять, рад ли он за Норму Джин или ревнует. Возмущен ли, что ей довелось работать со знаменитым Хьюстоном, или он искренне счастлив. (А как, кстати, складывалась карьера самого Касса Чаплина? Норма Джин не спрашивала, чем закончилось очередное прослушивание или кинопроба с его участием. Она знала, что Касс чувствителен и вспыльчив. Как сам он с усмешкой признавал, оскорбить его так же просто, как Великого Диктатора. Ему предложили маленькую роль танцора в мюзикле МГМ, он согласился, а через несколько дней вдруг передумал, когда узнал, что другому молодому танцору, его сопернику, предложили роль побольше.)

Норма Джин бросилась в объятия Касса и зарылась лицом ему в грудь. Сейчас он был ее братом, а не любовником, братом-близнецом, у которого она искала защиты от всего мира. Как же ей хотелось укрыться в его объятиях! Остаться в этих объятиях навсегда.

– Но ты ведь это не всерьез, правда, Норма? – заметил Касс, рассеянно поглаживая ее по волосам, царапая ей волосы ногтями. – Ты же актриса. Не исключено, что хорошая. Любая актриса хочет, чтобы на нее смотрели, чтобы ее любили. Причем сразу все, множество людей, а не один-единственный мужчина.

Норма Джин пылко возразила:

– Нет, Касс, дорогой, это не так! По-настоящему мне нужен только ты.

Касс расхохотался. И еще глубже погрузил обкусанные ногти ей в волосы.

Но она говорила вполне серьезно. Она хотела выйти за него замуж, хотела родить от него ребенка, навсегда поселиться на Венис-Бич, к примеру. В маленьком оштукатуренном домике с видом на канал. Ребенок, мальчик с темными взъерошенными волосами и прекрасными глазами цвета терновой ягоды, будет спать в колыбели рядом с их кроватью. Иногда они будут укладывать ребенка в кровать, между собой. О, это будет не мальчик, а настоящий принц! Самый красивый младенец, которого вы когда-нибудь видели. Внук Чарли Чаплина! Голос Нормы Джин звенел от возбуждения. «Ты не поверишь, бабушка Делла! Ни за что не поверишь! Мой муж – сын самого Чарли Чаплина. Мы просто без ума друг от друга, это была любовь с первого взгляда. И мой ребенок – внук Чарли Чаплина. Твой правнук, бабушка!» Крупная старуха недоверчиво взирала на Норму Джин. Потом лицо ее расплылось в улыбке. Потом она усмехнулась. Наконец, громко рассмеялась. Да уж, Норма Джин, вот удивила так удивила. Норма Джин, радость моя, мы все так тобой гордимся.

Да и Глэдис примет внука с куда большей радостью, чем внучку. Так что, может, оно и к лучшему, что Ирину у нее забрали.

Когда выкликнули твой номер, все происходит быстро. Или вовсе ничего не происходит. Через узкое оконце на Монтесума-драйв она наблюдала за гибкой обнаженной фигурой. Фигура двигалась по ковру. Это был Касс Чаплин, он не знал, что за ним наблюдают. Подошел к пианино, наклонился, взял несколько аккордов. Каскад беглых нот, прекрасная музыка, то ли Дебюсси, то ли Равель – любимые композиторы Касса. Затем он взял карандаш и записал что-то в блокнот, – очевидно, в голову пришел какой-то новый мотив. Несколько дней, когда у Нормы Джин была последняя неделя съемок, он провел в своей «берлоге», в переулке недалеко от бульвара Олимпик, где сочинял балет и работал над хореографией. (Бунгало в мексиканском стиле, окруженное чешуйчатыми пальмами и лианами дикого винограда, принадлежало сценаристу из черного списка, который жил теперь в Танжере, в ссылке.)

Музыка была его первой любовью, так говорил Касс Норме Джин, и всегда мечтал к ней вернуться. «Нет, никакой я не актер. Не хочу вселяться в чужие шкуры. Хочу полностью отдаться музыке, это чистая штука, простая и строгая». Всякий раз, когда под рукой оказывалось пианино, Касс наигрывал для Нормы Джин отрывки из композиций собственного сочинения. Они казались ей замечательными. И еще он танцевал для нее, но лишь забавы ради и недолго, всего несколько минут. Теперь же, на замусоренной опавшими листьями дорожке, ведущей к дому, где Норма Джин бывала крайне редко, она подглядывала за своим возлюбленным через зарешеченное окошко, любовалась его невесомой фигурой, и в голове у нее стучал пульс. Нельзя ему мешать. Это неправильно.

И еще она подумала: Он возненавидит меня за то, что я подглядываю. Нет, рисковать нельзя.

Она отошла к тротуару и минут сорок, словно под гипнозом, слушала аккорды, восходящие и нисходящие секвенции. Время как будто замерло, и ей хотелось, чтобы так было вечно.

Когда выкликнули твой номер.

Сделав убедительное лицо, понизив скрипучий голос, Шинн рассказал Норме Джин: что бы там ни плел ей Чаплин-младший, Чаплин-старший оставил бывшей жене с сыном небольшое состояние. Не по своей воле, юристы вынудили.

– Конечно, – усмехаясь, добавил Шинн, – этих денег больше нет. Малышка Лита растратила все еще двадцать пять лет назад.

Норма Джин удивленно смотрела на Шинна. Так, выходит, Касс лгал ей? Или она не так его поняла? Она неуверенно сказала:

– Ну, это ничего не меняет. Отец отказался от него, лишил наследства. Он одинок.

Шинн насмешливо фыркнул:

– Ну, не более одинок, чем любой из нас.

– Он был проклят отцом, и это двойное проклятие, потому что отец его Чарли Чаплин. Вижу, вам чуждо сочувствие, мистер Шинн!

– Я до краев переполнен сочувствием! Кто больше меня дает на благотворительность? В фонд для детей-калек, в Красный Крест? На защиту голливудской десятки?[45] Но Кассу Чаплину я не сочувствую, это правда.

Шинн изо всех сил пытался говорить шутливым тоном, но глубокие волосатые ноздри его крупного носа дрожали от возмущения.

– Я ведь уже говорил, дорогая. Не хочу, чтобы ты появлялась с ним на людях.

– А в частном порядке?

– В частном порядке? Соблюдай меры предосторожности. Двое таких, как он, – это уж слишком.

Норма Джин не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Мистер Шинн, это жестоко. Жестоко и грубо.

– Таков уж твой И. Э. Жестокий и грубый.

Глаза Нормы Джин наполнились слезами. Ей хотелось влепить Шинну пощечину. И еще хотелось сжать его руки и просить прощения. Ибо что бы она без него делала? Нет, ей хотелось рассмеяться ему в лицо. Прямо в его сморщенную желтовато-серую физиономию. В обиженные сердитые глаза.

Я люблю его, а не вас. Я никогда вас не полюблю. Заставьте меня выбирать между вами, и очень об этом пожалеете.

Норма Джин вся дрожала. Она была возмущена не меньше И. Э. Шинна и начинала говорить так же убедительно, как он. Шинн смягчился:

– Послушай, дорогая. Я всего лишь хочу тебе помочь. С чисто практической точки зрения. Ты ведь меня знаешь. Знаешь, что И. Э. думает только о тебе. О твоей карьере, о твоем благополучии.

– Вы думаете о «Мэрилин». О ее карьере.

– Ну, в общем, да. Ведь «Мэрилин» – мое изобретение. О ее карьере и благополучии я прежде всего и забочусь, это верно.

Норма Джин что-то пробормотала, но Шинн не разобрал ее слов. Попросил повторить, в ответ на что Норма Джин сказала, шмыгнув носом:

– «М-Мэрилин» – это лишь карьера. Какое у нее может быть благополучие?

Шинн неожиданно громко расхохотался. Поднялся с вращающегося стула и принялся расхаживать по ковру, сгибая и разгибая короткие толстые пальцы. Окно с зеркальными стеклами у него за спиной было распахнуто настежь, в комнату врывались потоки солнечного света и шум машин на бульваре Сансет. Норма Джин, сидевшая в одном из кожаных кресел Шинна, известных своей глубиной, тоже поднялась на ноги, но стояла нетвердо. Она приехала к Шинну в кабинет прямо с урока танцев, икры и бедра ныли, точно по ним били молотком. Она прошептала:

– Он знает, что я не «Мэрилин». Он называет меня Нормой. Он – единственный человек на свете, который меня понимает.

– Я тебя понимаю.

Норма Джин, опустив глаза на ковер, грызла ноготь.

– Я изобрел тебя, я тебя понимаю. Это я стою на страже твоих интересов, поверь.

– Вы м-меня не изобретали. Я сделала все сама.

Шинн засмеялся:

– Не стоит переходить в метафизическую плоскость, ладно? Ты рассуждаешь прямо как твой бывший дружок Отто Оси. А у него, знаешь ли, неприятности… Попал в новый список Совета по контролю за подрывной деятельностью. Так что и от него советую держаться подальше.

– Н-никаких дел с Отто Оси я б-больше не имею, – сказала Норма Джин. – Уже нет. А что это такое, Совет по контролю?..

Шинн тут же прижал указательный палец к губам. Этим жестом и он, и другие люди из Голливуда пользовались часто – и на публике, и наедине. Жест по замыслу должен был выглядеть комично и сопровождаться многозначительным шевелением бровей в стиле Граучо Маркса, но на деле было не до шуток, и глаза у всех были испуганные.

– Не важно, милочка. Дело тут вовсе не в Отто Оси и даже не в Чаплине-младшем. Все дело в «Мэрилин». То есть в тебе.

Норме Джин стало дурно.

– Значит, Отто тоже в черном списке? Почему?

Шинн молча пожал деформированными плечами, как бы говоря: Как знать? Да и кому какое дело?

Норма Джин тихонько охнула:

– Ну зачем только люди такое делают? Доносят друг на друга! Даже Стерлинг Хейден, я слышала… говорят, он назвал Комиссии чьи-то имена. А я им так восхищалась!.. Все эти бедняги попали в черный список, вылетели с работы, а голливудская десятка теперь в тюрьме! Можно подумать, здесь у нас нацистская Германия, а не Америка. Чарли Чаплин проявил храбрость, отказался с ними сотрудничать и был вынужден покинуть страну! Я им восхищаюсь! Думаю, что и Касс тоже им восхищается, только не хочет признаваться в этом. А Отто Оси, ну какой из него коммунист, право слово! Я могу выступить свидетелем в защиту Отто, могу поклясться на Библии. Он всегда говорил, что коммунисты заблуждаются. Он не марксист. Это я могла бы быть марксисткой, если правильно понимаю, о чем пишет Маркс. Это ведь сродни христианству, или я ошибаюсь? Нет, он был прав, Карл Маркс! «Религия – это опиум для народа». Как пьянство и кино. А коммунисты, они ведь за народ, разве не так? Что ж в этом плохого?

Шинн изумленно слушал эти гневные речи. А потом сказал громко:

– Все, Норма Джин, хватит! Более чем достаточно.

– Но, мистер Шинн, это ведь несправедливо!

– Ты что, хочешь, чтобы и мы с тобой угодили в список? Что, если этот кабинет прослушивается? Что, если… – он ткнул пальцем в сторону приемной, где сидела секретарша, – что, если здесь полно шпионов, которые нас подслушивают? Черт побери, ты же не настолько тупа, хоть и блондинка. Так что прекрати.

– Но это несправедливо…

– И что? Сама жизнь устроена несправедливо. Ты же читала Чехова, да? Или О’Нила? Ты ведь знаешь о Дахау, Освенциме? Homo sapiens – это вид, который уничтожает себе подобных. Ты же не малое дитя. Пора бы тебе повзрослеть.

– Но, мистер Шинн, я не знаю как. Я не вижу в-взрослых, которыми можно восхищаться. Которых хотя бы можно понять. – Норма Джин говорила со всей искренностью, словно то была истинная тема их разговора. Казалось, она взывала о помощи, собиралась схватить его за руки. – Иногда я ночами не сплю! Все думаю, думаю, совершенно запуталась. И Касс, он…

– «Мэрилин» и не должна ничего понимать, и думать не должна. О господи, нет! Ей всего-то и надо, что быть. Она сногсшибательная красотка, она талантлива. Да кто захочет слушать всю эту метафизическую бредятину из таких прелестных губок! Уж поверь, милая.

Норма Джин тихо вскрикнула и попятилась. Как будто Шинн ударил ее.

Позже, вспоминая об этом, она подумает: Кажется, он и правда ударил меня.

– М-может, эта «Мэрилин» скоро умрет, – сказала она. – Может, из этого дебюта ничего не получится. Критики меня возненавидят или не заметят вовсе, и все будет так же, как с фильмом «Скудда-у! Скудда-эй!», и меня вышвырнут с МГМ, как в свое время вышвырнули со Студии. И м-может, так даже лучше будет для меня и для Касса.

Норма Джин выбежала из кабинета. Шинн бросился следом, пыхтя и задыхаясь. Они пробежали через приемную, где секретарша проводила их изумленным взглядом, вылетели в коридор. Шинн, дергая носом, словно рассерженный пес, крикнул ей вдогонку:

– Ты так считаешь, да? Что ж, поживем – увидим!

Кто эта блондинка? Январский вечер 1950 года. Избегая смотреть на себя в зеркало – слишком уж отчаянным было выражение глаз, – она в очередной раз набрала номер телефона в бунгало на Монтесума-драйв. И в очередной раз аппарат на другом конце провода зазвонил гулко и уныло, как звонят телефоны в пустом доме. Касс рассердился на нее, она это знала. Нет, он не ревновал (о какой ревности может идти речь, ведь он – сын величайшей кинозвезды всех времен!), но рассердился. Ему было противно. Он знал, что Шинн его недолюбливает, и не хотел встречаться с ним за ужином в ресторане «У Энрико». Было почти девять, и в дамскую комнату начали входить дамы. Возбужденные голоса, аромат духов. Женщины поглядывали на нее. Косились в ее сторону. Одна из них улыбнулась и протянула руку; пальцы, унизанные кольцами, сомкнулись вокруг пальцев Нормы Джин.

– Вы Анджела, да, дорогая? Замечательный дебют!

Женщина была женой одного из начальников с МГМ. Актриса второго плана из тридцатых годов.

Норме Джин с трудом удалось выговорить:

– О! Б-благодарю вас.

– Какой, однако, странный, волнующий фильм. Какой-то неожиданный, вам не кажется? Я имею в виду… чем все оборачивается. Не уверена, что поняла его до конца, а вы? Там поубивали столько людей! Но Джон Хьюстон, он, несомненно, гений!

– О да.

– Должно быть, вы очень гордились, что вам выпала честь работать с ним?

Норма Джин все еще сжимала руку женщины. Она радостно закивала в ответ, а глаза ее наполнились слезами благодарности.

Остальные дамы держали дистанцию. Рассматривали Норму Джин, ее волосы, бюст, бедра.

Бедная девочка! Ее нарядили, как большую куклу. Выглядит, конечно, шикарно и сексуально, но вся дрожит. И прячется в дамской комнате, и потеет, и от нее попахивает. Нет, она так и не выпустила бы мою руку, готова поклясться! Так бы и затрусила за мной, как щенок, если б я ей позволила.

Просмотр наконец закончился. «Асфальтовые джунгли» имели успех. По крайней мере так говорили люди, все время повторяли это, обмениваясь рукопожатиями, дружескими поцелуями, объятиями, чокаясь высокими бокалами с шампанским. Но где же И. Э. Шинн в смокинге, всегда готовый прийти на помощь своей вконец растерявшейся клиентке?

– Привет, Анджела!

– П-привет.

– Первоклассная игра!

– Спасибо.

– Нет, серьезно, вы просто превосходно играли.

– Спасибо.

– Отличная игра.

– Спасибо.

– И выглядите просто шикарно. Высший класс!

– Спасибо.

– Кто-то говорил, это ваш дебют?

– О!.. Д-да.

– И вас зовут?..

– «М-мэрилин М-монро».

– Что ж, от души поздравляю вас, «Мэрилин Монро».

– Спасибо.

– Хочу дать вам свою визитку, «Мэрилин Монро».

– Спасибо.

– У меня такое ощущение, что мы обязательно встретимся снова, «Мэрилин Монро».

– Спасибо.

Она была счастлива. Никогда еще не была такой счастливой. С того самого дня, как Темный Принц поднял ее на возвышение, поставил рядом с собой в ослепительном свете фотовспышек. Чтобы все могли полюбоваться и похлопать ей, а потом поцеловал в лоб, словно благословляя. Нарекаю тебя Принцессой, моей невестой. И шепнул ей на ухо секретный наказ: Отныне будь счастлива. Ты заслужила счастье. Хоть и недолгое.

В ознаменование этого счастья в переполненном фойе сверкали вспышки фотоаппаратов. Там стояла, улыбаясь фотографам, сногсшибательная блондинка Анджела, а рядом – ее немного растерянный, куривший одну сигарету за другой «дядя Леон». Там стояли Анджела и исполнитель главной мужской роли Стерлинг Хейден, с которым у нее в фильме не было ни одной сцены. Там стояли Анджела и великий режиссер, который сделал это счастье возможным. О, как же я вам признательна! Даже не знаю, как вас благодарить. Норма Джин легкомысленно рассмеялась, краем глаза заметив Отто Оси. Его ястребиный профиль мелькнул где-то в самом конце фойе. Отто Оси, в мешковатом черном костюме, прятался за приподнятой камерой и напоминал пугало, обиженное на свою рабскую роль. Отто Оси следовало стать художником, создателем оригинального, поражающего воображение нового искусства, создателем еврейского искусства. Искусства радикального и революционного. С того дня, как мир узнал о газовых камерах и решении проблемы – атомных бомбах.

Норма Джин захотела крикнуть ему: Видишь? Ты мне больше не нужен! С твоими легкомысленными снимками девочек. С твоими календарями в стиле ню. Я – актриса. Мне не нужен ни ты и никто другой. Надеюсь, тебя арестуют и посадят в тюрьму. Но, присмотревшись, она увидела: то был вовсе не Отто Оси.

Какая улыбка сияла на лице Шинна! Он походил на крокодила без лап, стоящего на хвосте. Несоразмерно крупное лицо блестело от пота. Она хихикнула, представив, на что это похоже – заниматься любовью с таким созданием. Только с закрытыми глазами и в полной отключке. О нет! Я могу выйти замуж только по любви.

Никогда прежде не была она так счастлива. Шинн схватил ее за руку и потащил по фойе. Он изобрел ее, она принадлежала ему. Это, конечно, неправда, но она молча соглашалась. Не восставала, пока еще нет. Слишком уж счастлива была в тот волшебный вечер. Ибо она была Золушкой, и хрустальная туфелька подошла. И еще она была красивее, сексуальнее, привлекательнее, чем исполнительница главной женской роли, Джин Хэйген, которую фотографировали гораздо меньше. Просто удивительно, каким успехом пользовалась неизвестная, но сногсшибательная молодая блондинка, которая совершенно не умела играть, как утверждали некоторые, посмеиваясь в кулак. Зато, господи, гляньте на сиськи, гляньте на задницу! Лана Тёрнер, подвинься!

Она была счастлива, и голова у нее кружилась от шампанского, как в день свадьбы. Хотя он и не подошел к телефону. Знал, как наказать ее. Дулся на нее, был обижен. Вот и сбежал, спрятался где-то. Наверное, спит себе глубоким сном в роскошной чужой постели, где они не далее как вчера ночью неспешно и со вкусом занимались любовью. Лежали, тесно прильнув друг к другу, и их тела соединялись, и жадные ищущие губы сливались в поцелуе, и глаза одновременно закатывались в экстазе – о! о! о! Дорогой, я люблю тебя. – Ей не нужно было волшебное зелье, чтобы уснуть в ту ночь, в отличие от других ночей после окончания работы над фильмом. Теперь она была уверена, что снотворное ей уже никогда не понадобится. Ибо вот они, радость и облегчение; наконец-то она понравилась всем этим людям; всем этим людям из Голливуда! Они то и дело спрашивают: Кто эта блондинка? Почему ее имени нет в титрах?

И мистер Зет со Студии наверняка сильно удивится и расстроится, жестокая сволочь, уж как он ее эксплуатировал, молодую, неопытную, работавшую по контракту, а потом вышвырнул со Студии. Теперь все продюсеры с МГМ будут ее ценить; и уж, во всяком случае, продюсеры «Асфальтовых джунглей» наверняка включат «Мэрилин Монро» в финальные титры. За этим последуют недели и месяцы рекламы, и снимки сексуальной роскошной блондинки – красавицы «Мэрилин Монро» – появятся в десятках газет и журналов, и ее наградят весьма уместными титулами, вроде Мисс Идеальная Блондинка – 1951, Новое Лицо Экрана – 1951, Самая Многообещающая из Старлеток – 1951, Мисс Десерт – 1952 и Мисс Атомная Бомба – 1952 – эту награду выдавал в Палм-Спрингс сам Фрэнк Синатра. Красавица-блондинка, лучась сексуальностью, будет смотреть из всех газетных ларьков, но только не с обложек журналов «Сэр!» или «Свонк», которые она переросла, как переросла разновидность фотографов, работающих на такие журналы. Нет, она будет смотреть с глянцевых обложек респектабельных журналов, вроде «Лук», «Колльерс» и «Лайф» (под заголовком «Новые лица 1952 года»).

К этому времени «Мэрилин Монро» будет снова работать по контракту на Студии, и «жестокая сволочь» мистер Зет поднимет ей зарплату до пятисот долларов в неделю.

– Целых пятьсот долларов! На авиазаводе я и пятидесяти в неделю не получала.

Никогда не была она так счастлива.

Кроме разве что одного вечера в январе 1950-го, когда все это началось. Когда на свет родилась «Мэрилин». Когда она просто умирала от любви к Кассу Чаплину, а он не явился на премьеру, не пришел и в ресторан «У Энрико», и она в одиночестве праздновала свой успех в компании элегантно одетых незнакомцев и бокалов шампанского. Она, «Мэрилин Монро», блистающая красотой, в свадебно-белом шифоново-шелковом платье от Баллока с таким эффектным вырезом, что грудь ее чуть ли не выпрыгивала из туго натянутой ткани. В тот вечер Шинн, ушлый агентишка, представил свою ослепительную клиентку господам Б., Дж., П. и Р., начальству со Студии (имен она толком не расслышала). Каждый из этих улыбчивых мужчин пожал ей руку (или руки) и поздравил с успешным дебютом.

А потом появился В., в прошлом звездный игрок национальной сборной по футболу, красивый веснушчатый парень из Канзаса. Позже он снимался в военных фильмах компании «Парамаунт», включая кассовый хит «Молодые асы». Во время просмотра плакал даже Баки Глейзер. Норма Джин вспомнила, как сжимала руку молодого мужа во время страшных сцен воздушного боя. И еще там были трогательные любовные сцены с участием самого В. и роскошной Морин О’Хары; их Норма Джин смотрела, затаив дыхание и воображая себя на месте О’Хары, и в то же время сердилась на себя, разве к лицу счастливой замужней женщине такие глупые фантазии, к тому же совершенно беспочвенные?

И вот теперь, шесть лет спустя, к ней подошел сам В. собственной персоной, протолкавшись сквозь толпу! Сам В., в гражданском костюме, а не в форме ВВС США. В., по-мальчишески задорный, с веснушчатым лицом. И на вид ему можно было дать лет двадцать девять, то есть на десять лет меньше, чем на самом деле. Лишь поредевшие волосы свидетельствовали о том, что он уже давно не тот пылкий молодой летчик из «Молодых асов», который летал на задания над Германией, которого сбили над вражеской территорией, и то была одна из самых длинных сцен падения самолета в истории кино, такая убедительная, что зрители кричали и теряли сознание, падали вместе с пилотом в горящем самолете, а пилот, хоть и раненый, наконец выпрыгивал из объятой пламенем машины, словно в кошмаре, и успевал раскрыть парашют.

Норма Джин удивленно смотрела на стоявшего перед ней мужчину шести футов ростом и широкого в плечах, с заметно отяжелевшим подбородком, но все такого же веснушчатого, и глаза его, как и раньше, смотрели тепло и со значением. Она хорошо помнила эти глаза. Когда видишь такого человека крупным планом, хранишь его образ в душе как воспоминание о приятном сне. И если ты когда-нибудь представляла себя в любовной сцене с таким мужчиной, то лелеешь воспоминания о его поцелуях в самой глубине своего сердца.

– Вы! О, так это… вы? – Норма Джин произнесла эти слова так тихо, что они растворились в гуле голосов.

Возможно, она и вовсе не желала, чтобы их услышали. Ей хотелось взять В. за большие надежные руки и сказать, как она его обожала, как плакала, когда его ранили, а потом взяли в плен. Плакала она и когда он наконец воссоединился со своей невестой. Плакала, даже вернувшись домой в Вердуго-Гарденс, а Старина Хирохито стоял на радиоле и скалился в усмешке. «Тогда у меня была такая жизнь, что я не знала, кто я». Но она не стала брать его за руки и не стала говорить о Вердуго-Гарденс. Просто подняла голову и улыбнулась В., а он придвинулся к ней совсем близко (точно они уже были любовниками) и поздравил ее с дебютом. Что могла пробормотать в ответ на это Норма Джин, она же «Мэрилин Монро»? Только лишь: Благодарю вас, огромное спасибо. И залилась краской, как школьница.

В. увлек ее за собой в относительно тихий уголок ресторана – поговорить о фильме, о тонкостях сценария, о трактовке образов и замечательном финале. Как ей понравилось работать с таким придирчивым режиссером, как Хьюстон?

– Он умеет сделать так, чтобы актер испытал удовлетворение от творчества, согласны? От жизни, которую избрали люди вроде нас с вами.

Вконец смутившись, Норма Джин переспросила:

– Избрали? P-разве? Решили быть актерами, вы это хотели сказать? О, я никогда об этом не задумывалась.

В. удивленно рассмеялся. Норма Джин подумала, что сморозила какую-то глупость.

Невозможно было понять, всерьез она говорит или нет. Иногда с ее языка слетали самые неожиданные фразы.

В., один из самых кассовых актеров в амплуа «летчик-ас», относительно молодой еще мужчина, в личной жизни имел репутацию порядочного человека, которого третировала жена, мелкая актрисулька. Прожив с ним несколько лет, она умудрилась отобрать через суд детей и выбить из мужа солидные алименты. И вот теперь рядом с ним шикарная молодая старлетка «Мэрилин Монро». Стоявший чуть поодаль И. Э. Шинн наблюдал за ними с задумчивым видом папаши-собственника.

Вдруг к этой красивой паре подошел почти совершенно лысый мужчина среднего возраста с тяжелыми черепашьими веками и глубокими морщинами в уголках рта. Судя по плохо отглаженному габардиновому костюму, он не работал в МГМ, но видно было, что многие из присутствующих с ним знакомы. В том числе и В., который, заметив его приближение, смутился, нахмурился и отвел взгляд.

– Простите! Прошу прощения. Вы не подпишете? Будьте так любезны!

В. отвернулся, но рядом стояла Норма Джин. Она, подвыпив, была в приподнятом настроении и лучилась приветливостью. Мужчина с черепашьими веками подошел чересчур близко. Он хотел, чтобы она подписала какую-то петицию, которую совал ей чуть ли не в лицо, и Норма Джин поморщилась, увидев, что подготовлена эта петиция Национальным комитетом по защите прав, гарантируемых Первой поправкой[46]. Она была наслышана об этом комитете, или ей так казалось. В сумраке ресторана она прочла заголовок, набранный крупным шрифтом: МЫ, НИЖЕПОДПИСАВШИЕСЯ, ПРОТЕСТУЕМ ПРОТИВ ЖЕСТОКОГО, НЕДОСТОЙНОГО АМЕРИКИ ОБРАЩЕНИЯ С… А ниже две печатные колонки с именами и фамилиями. Первым в левой колонке значился Чарли Чаплин, первым в правой – Поль Робсон. Под колонками было множество пустых строк, но лишь с полдюжины подписей.

Мужчина с черепашьими веками представился, назвал незнакомое Норме Джин имя. И сказал, что написал сценарии к таким фильмам, как «История джи-ай Джо», «Молодые асы», и ко многим другим фильмам, а потом, в 1949-м, угодил в черный список, и на этом его карьера закончилась.

Шинн не раз предупреждал Норму Джин, что не следует подписывать никаких циркулирующих по Голливуду петиций, но она с готовностью воскликнула:

– О да, конечно, сейчас! Я подпишу. – Была навеселе, и В. не спускал с нее глаз, вот и вошла в раж. Сморгнув слезы негодования и гнева, сказала: – Чарли Чаплин и Поль Робсон – великие артисты. И лично мне безразлично, коммунисты они или… кто-нибудь там еще. Это п-просто ужасно, что такая великая с-страна, как Америка, так поступает с в-великими артистами! – Взяла ручку, которую протянул ей человек с черепашьими веками, и подписала бы, если б В., все время порывавшийся увести ее в сторону, не сказал:

– Мне кажется, Мэрилин, не стоит этого делать.

Мужчина с черепашьими веками заметил громко:

– Вы, черт бы вас побрал! Это вас не касается!

Норма Джин спросила у обоих:

– Да, но как меня зовут? «Монро»?.. Забыла свое полное имя. – Она подошла к ближайшему столику, за которым сидели люди, и, к немалому их удивлению, пыталась поставить свою подпись, но ручка не слушалась ее, потому что она положила объемную петицию на столовый прибор. Смеясь, но все еще негодуя, она воскликнула: – Ах, ну да, конечно!.. «Мэрилин Монро».

Она с росчерком расписалась дважды, Мэрилин Монро и Мона Монро. Начала было писать Норма Джин Глейзер, но тут, раздувая ноздри и полыхая гневом, к ней подскочил И. Э. Шинн, вырвал ручку и вычеркнул обе ее подписи.

– Мэрилин! Черт побери! Да ты пьяна!

– Ничего я не пьяна. Я здесь трезвее всех остальных.

В тот вечер она встретилась в ресторане с В. В тот же вечер она потеряла своего возлюбленного Касса.

Она убежала из ресторана «У Энрико». Ее тошнило от всех этих людей. Касс прав. Все они до одного – торговцы живым товаром. Пока она пыталась поймать такси, у входа в ресторан собралась небольшая толпа. «Кто она, эта блондинка?» – «Лана Тёрнер? Нет, она гораздо моложе!» Норма Джин нервно усмехалась. Стояла в белом платье из шелка и шифона с низким вырезом. В туфлях на высоченных шпильках. Низенький и плотный человечек в целлофановом дождевике с улыбкой приблизился к ней. Похоже, чего-то хочет. Что, еще одна петиция? Нет, альбом для автографов.

– Подпишите, пожалуйста!

Норма Джин пробормотала в ответ:

– Не м-могу. Я никто.

Надо бежать! Какой-то мужчина поспешил ей на выручку, распахнул заднюю дверцу подкатившего такси, помог ей сесть. Она лишь мельком и с испугом отметила, какое жуткое и странное у него лицо – измятое, точно слепленное из оконной замазки. Нос расплющен и неестественно расширяется к кончику, словно кулинарная лопатка; мешки под глазами, тяжелые веки; брови будто опалены огнем; одно ухо рваное, словно изъеденное ржавчиной. И еще от него исходил тошнотворный дрожжевой запах, как от Глэдис в Норуолке.

Этот запах преследовал ее всю долгую ночь, а наутро она, сидя в ванне, отчаянно и яростно пыталась его смыть.

Может, это мой собственный запах. Может, уже началось.

Шинн оскорбил ее. В. незаметно ретировался. Мужчину с черепашьими веками вытолкали из ресторана взашей. Сидевшая на заднем сиденье автомобиля Норма Джин крепко надавила на закрытые глаза кончиками пальцев, желая стереть всех из памяти. То был старый способ, приютская привычка. Стратегия Путешественника во Времени, дергающего за рычаг своей волшебной машины, чтобы та молниеносно перенесла его в другое время. Минут через пятнадцать она открыла глаза и обнаружила, что находится возле бунгало в мексиканском стиле на Монтесума-драйв. Домик, который она снимала, был у подножия горы, а не на вершине, в отличие от домов богачей.

Норма Джин дрожала, волновалась, она ничего не ела с самого обеда, если не считать нескольких канапе, торопливо и рассеянно проглоченных на приеме. Мало того, она вдруг вспомнила, что забыла там боа из белой лисы, которое ей одолжили в костюмерной МГМ. Но ничего, у мистера Шинна остался номерок, он его вернет. Ох, как же она ненавидит этого Шинна! Откажется от его услуг, даже если это значит, что новых ролей в Голливуде ей не видать. Она порылась в кошельке из белого бисера, но там оказалось лишь около пяти долларов мелочью. Еще слава богу, что хватило расплатиться с таксистом, а тот все время спрашивал, уверена ли она, что назвала правильный адрес, уж больно вокруг темно.

– Может, мне подождать, мисс? Может, потом вы захотите ехать куда-то еще?

– Нет, я не хочу ехать куда-то еще, – тут же выпалила она и, подумав, добавила: – Впрочем, и правда. Можете подождать. Но не больше минуты. Спасибо.

Она легкой уверенной походкой, на высоченных шпильках, зашагала к дому по покатому растресканному тротуару. Так что она вовсе не пьяна, как осмелился утверждать этот жестокий карлик.

О Касс, я люблю тебя, мне так тебя не хватало! Думаю, это успех. Нет, точно успех! Причем это только начало. Маленькая роль второго плана. Но это начало. Мне нечего стыдиться. Вот и все, что мне надо, – не испытывать стыда. На счастье я и не рассчитываю. Мое единственное счастье – это ты, Касс…

Маленькое бунгало окружали чахлые пальмы и голые, лишенные листвы и цветов лозы дикого винограда. Казалось, в доме пусто. Норма Джин заглянула в окошко у входа и увидела, что внутри, где-то в одной из задних комнат, горит тусклый свет. Дверь была заперта. Ключ у нее был… однако где же он, где? Нет, в белом бисерном кошельке его не было. Может, она забыла ключ дома? Норма Джин тихо окликнула:

– Касс? Дорогой?

Наверное, спит, решила она. Одна надежда, что не наглотался своих таблеток, тогда его и пушкой не разбудишь.

Такси стояло на гравийной дорожке, мотор работал вхолостую. Норма Джин стащила с ног туфли на шпильках и на ощупь пошла на задний двор. Касс никогда не запирал заднюю дверь. В темноте она рассмотрела пустой бассейн, засыпанный сухими пальмовыми листьями. Когда Норма Джин впервые увидела этот неухоженный бассейн, ее посетило странное видение. Показалось, что сквозь очищенную воду с трудом пробирается малышка Ирина. Касс заметил, как она вздрогнула и побелела, и спросил, что случилось, но она промолчала. Он знал о раннем браке и разводе Нормы Джин, знал также, что до нервного срыва Глэдис была поэтессой. Знал он и об отце Нормы Джин, который был знаменитым голливудским продюсером и так и не признал свою «незаконнорожденную» дочь. Но больше он ничего не знал.

– Касс? Это я, Норма.

В доме сильно пахло виски. На кухне горел верхний свет, но узкая прихожая была погружена во тьму. Дверь в спальню приотворена, там тоже темно. Норма Джин снова тихо окликнула:

– Касс? Ты спишь? Я и сама хочу спать.

Вдруг она почувствовала себя большим симпатичным котенком. Толчком распахнула дверь. В помещение упал свет из кухни. Там стояла кровать, роскошная двуспальная кровать, слишком большая для этой тесной комнатки, и на ней лежал Касс. Голый, прикрытый простыней до пояса. У Нормы Джин создалось странное впечатление, что темных волос на груди у него стало больше, что они гораздо гуще, чем прежде, а плечи и торс – более мускулистые, чем раньше. Она снова прошептала:

– Касс? – хотя уже ясно видела, что на кровати лежат двое. Два молодых человека.

Тот, кто был ближе, незнакомец, так и остался лежать на спине, закинув руки за голову. Теперь простыня едва прикрывала его волосатый пах. Второй же, Касс, приподнялся на локте и улыбнулся ей. Кожа красивых молодых тел блестела от пота. Не успела Норма Джин выбежать из спальни, как Касс, голый, выскочил из постели и метнулся к ней. Гибкий, как танцор, схватил ее за запястье. Притянул к себе, а другой рукой ущипнул своего товарища за бедро.

– Норма, дорогая! Не убегай. Погоди. Хочу познакомить тебя с Эдди Джи. Он тоже мой близнец.

Разбитый алтарь

Маленькая секретарша из Вествуда, такое создалось о ней впечатление.

Возможно, она просто религиозная фанатичка. Или дочь фанатика. Таких в Калифорнии пруд пруди.

По большей части, мы не обращали на нее внимания. Позже профессор Дитрих сообщит, что она не пропускала ни одного занятия, вплоть до ноября. Но вела себя тихо, как мышка, была почти невидимкой. Каждую неделю приходила пораньше, незаметно проскальзывала на свое место и прилежно склонялась над книгой, читала задание. Стоило только покоситься в ее сторону, и она всем видом давала понять: Не говорите со мной, пожалуйста, даже не смотрите на меня. Так что не заметить ее было проще простого. Она держалась строго, чопорно, глаза всегда опущены. Никакой косметики, кожа бледная и слегка блестит, а пепельно-белокурые волосы уложены валиком и заколоты – такие прически были в моде во время войны у женщин, работавших на фабриках. В стиле сороковых, из другого времени. Иногда она прихватывала волосы шарфом. Носила скромные юбки и блузки, приталенные жакеты, туфли на низком каблуке и чулки. Никаких украшений, даже колец на пальцах не было. Ногти не накрашены. На вид ей можно было дать двадцать один год, а по поведению – и того меньше. Вообще она походила на девушку, живущую в оштукатуренном одноэтажном домике вместе с родителями. Или с овдовевшей матерью. Обе ходят по воскресеньям в какую-нибудь неинтересную церквушку и поют там гимны. И разумеется, она девственница.

Стоило поздороваться с ней или отпустить какое-нибудь дружеское замечание в ее адрес – некоторые так и поступали, врываясь в класс, спешили поболтать, посмеяться, поделиться новостями до начала занятий, – она быстро поднимала удивительно синие глаза и вся съеживалась. Тогда-то вы и замечали – и это было как удар под дых, – что девушка изумительно хороша собой. Или могла бы быть изумительно хороша, если б сама об этом знала. Но она об этом не знала, нет. Опускала глаза или отворачивалась и начинала рыться в сумочке, искать платок или салфетку. Бормотала в ответ что-то вежливое, и все. Даже не смотрите на меня, очень вас прошу.

Вот никто и не смотрел. В классе были другие девушки и женщины, не такие застенчивые.

Даже имя ее ни о чем не говорило. Ты слышал его и тут же забывал. «Глэдис Пириг» – так, кажется, прочитал его профессор Дитрих в первый день занятий. Он зачитал весь список звучным басом, делая пометки возле наших фамилий, смотрел на нас поверх очков, и рот его при этом дергался – очевидно, то означало улыбку. Некоторые из нас знали проф. Дитриха еще по занятиям в вечерней школе и любили его, а потому записались к нему же еще на один курс. Все мы знали, какой он добрый, благородный и, в общем-то, веселый человек, хоть он и любил напускать на себя строгость, даже в вечерней школе, где все ученики были людьми взрослыми.

«Проф. Дитрих», так мы называли его, или просто «Проф». Хотя в учебном плане Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе говорилось, что на самом деле он не профессор, а только адъюнкт. Но мы все равно называли его «Проф», и он слегка краснел, но нас не поправлял. То было своего рода игрой, вроде как мы, ученики вечерней школы, настолько важны, что заслуживаем целого профессора, и он не собирался нас разочаровывать.

Он читал у нас курс поэзии эпохи Возрождения. В вечерней школе при Калифорнийском университете, осенью 1951 года, по четвергам, с семи до девяти вечера. Всего на его курсы записалось тридцать два человека, и почти все исправно ходили на занятия даже зимой, когда начался сезон дождей. Это было несомненной заслугой проф. Дитриха. Среди нас были ветераны войны, пенсионеры, домохозяйки средних лет, чьи дети разъехались, служащие из разных контор, даже два молодых студента из Вествудской богословской семинарии, и некоторые из нас собирались писать стихи. Ядром группы, если не считать двух-трех ветеранов, были человек шесть школьных учительниц, от тридцати до пятидесяти, они пришли на дополнительные курсы, чтобы улучшить показатели профпригодности. Почти все днем работали. И то были долгие дни. Надо очень любить поэзию, верить, что поэзия стоит твоей любви, чтобы после рабочего дня провести два часа на занятиях.

Проф. Дитрих был отличный преподаватель, очень энергичный, и энтузиазм его был заразителен, даже если вы не всегда понимали стихи, которые он декламировал. С такими учителями достаточно одного: верить в их знания.

Например, на самом первом занятии проф. Дитрих зачитал наши имена, встал, хлопнул в пухлые растертые ладоши и сказал:

– Поэзия. Поэзия есть не что иное, как трансцендентальный язык человечества.

Он сделал паузу, а всех нас пробрала дрожь: что бы это, черт возьми, ни означало, но занятия явно будут сто́ящие.

Как восприняла эти слова Глэдис Пириг, никто не заметил. Возможно, записала их в тетрадь аккуратным девичьим почерком, как и все остальное.

Семестр начался с чтения Роберта Геррика, Ричарда Лавлейса, Эндрю Марвелла́, Ричарда Крэшо и Генри Воэна. По выражению проф. Дитриха, это разогреет нас перед Донном и Мильтоном. Гулким театральным голосом, как у драматического актера Лайонела Барримора, читал он нам Ричарда Крэшо «На мученическую смерть младенца»:

Наблюдая, как в одном потоке страшном

Кровь дитя с молоком матери смешались,

Усомнился я, чтоб в кущах райских

Розы расцветали, лилии остались.

И Генри Воэна «Все они ушли в мир света»:

И все они ушли в мир света!

Один брожу, без слез, без сна.

И в памяти их лица светлы,

И мысль печальна и ясна.

Мы анализировали и обсуждали эти замысловатые стихотворения. Они всегда были глубже, чем на первый взгляд. Одна строка влекла за собой другую, одно слово – другое, это походило на загадку из сказки, уводившую тебя все дальше и дальше. Для многих из группы это стало настоящим открытием.

– Поэзия! Поэзия суть компрессия, – говорил нам проф. Дитрих, видя недоумение на наших лицах. Глаза его за мутноватыми стеклами очков в проволочной оправе сверкали. Он то снимал очки, то снова надевал на нос, и так десятки раз за урок. – Поэзия – это стенография души. Ее азбука Морзе.

Шутки его были довольно неуклюжи и избиты, но все мы смеялись, даже Глэдис Пириг. У нее был странный писклявый смех. Скорее удивленный, чем веселый.

Проф. Дитрих говорил с нами нарочито легкомысленным тоном. Сразу было заметно, как ему хочется казаться веселым, остроумным. Точно он нес еще какую-то ношу, нечто темное, страшное, с грозным оскалом. И шутки были призваны отвлечь наше внимание от этой ноши, а может – и его внимание тоже.

Было ему около сорока, он уже начал раздаваться в талии, высокий, около шести футов трех дюймов, крупный, кость широкая, весил он не меньше двухсот двадцати фунтов и походил на медведя, вставшего на задние лапы. На вид – футболист-защитник, но лицо нервное, с четкими грубоватыми чертами, угреватое и легко краснеющее. Несмотря на это, все женщины в группе считали его красавцем в этаком потертом богартовском стиле, а взгляд его близоруких глаз – «нежным». Он носил пиджаки, брюки и жилеты от разных костюмов, а еще галстуки в клеточку, туго завязанные под самым подбородком. Из некоторых его рассеянных замечаний можно было сделать вывод, что во время войны он находился в Лондоне – наверное, квартировался там с войсками. Его легко было представить в военной форме, но лишь представить, ибо он ничего о себе не рассказывал, даже после занятий.

– Поэзия – это путь из самого себя, – говорил нам проф. Дитрих. – Она же есть путь обратно, то есть к самому себе. Однако не следует ставить знак равенства между собой и поэзией.

Никто не писал стихов лучше, чем поэты эпохи Возрождения, внушал нам проф. Дитрих. Даже Шекспир (Шекспира проходили на другом курсе). Он читал нам лекции по основным стихотворным формам, особенно по сонетам – английским и петраркистским, или итальянским. Он рассказывал нам о «переменчивости», «тщете человеческих желаний», «страхе перед старением и смертью». Во времена эпохи Возрождения эти темы были столь распространены, что можно было назвать их своего рода «навязчивой идеей культуры, пандемическим неврозом».

Как-то один из студентов-богословов спросил его:

– Но почему? Ведь все они верили в Бога?

Проф. Дитрих рассмеялся, поддернул брюки и сказал:

– Ну, может, и верили, а может, и нет. Существует огромная разница между верой, о которой говорят, и верой, которую чувствуют. Поэзия в данном случае выполняет роль ланцета, с помощью которого можно через мертвую ткань докопаться до истины.

Кто-то из нас заметил, что несколько веков назад люди жили не так уж и долго. Считалось, что мужчине повезло, если он доживал до сорока, а женщины часто умирали во время родов совсем молодыми. Может, этим все и объяснялось?

– Они все время думали о смерти. Ведь она могла прийти в любой момент.

Одна из учительниц, большая охотница поговорить, тут же возразила:

– Чепуха! Может, эта «переменчивость» была для мужчин-поэтов лишь темой – такой же, как сейчас «любовь». Раз они решили стать поэтами, надо же было им о чем-то писать.

Мы засмеялись. Мы были не согласны. Мы включились в оживленное обсуждение, изголодавшись по интеллектуальной беседе. Или хотя бы ее подобию. Мы перебивали друг друга.

– Любовные стихи, любовная лирика, как и наши современные популярные песни или кино… все это предметы для исследования, верно? Мы смотрим на них в отрыве от жизни. Но в то же время воспринимаем их субъективно. Отсюда можно допустить, что их и нет вовсе.

– Да, но когда-то они были вполне реальны.

– Как знать! Да и что вообще, черт возьми, это такое, «реальность»?

– Ты хочешь сказать, что любовь не реальна, так, что ли? Смерть не реальна? Что?

– Ну, все когда-то было реальным. Иначе откуда бы взялись слова с такими значениями?

Во время этой всеобщей свалки под руководством проф. Дитриха (в такие моменты он был похож на учителя физкультуры; видно было, что ему по душе такой ажиотаж и в то же время он опасается, как бы кто не покалечился), блондинка Глэдис Пириг сидела молча и только смотрела на нас. Во время лекций она записывала все, что говорил наш Проф, но в такие моменты откладывала ручку. Видно было, что она внимательно слушает. Напряженная, с прямой как струна спиной, она принимала все слишком близко к сердцу, словно мимо с грохотом пролетал трамвай, на который ей непременно надо было успеть, и она очень боялась, что не успеет.

Она была мелкой служащей в какой-то вествудской конторе, и учительница старших классов надоумила ее пойти на эти курсы, чтобы как-то разнообразить жизнь. Может, эта Глэдис сама писала стихи, и преподавательница их похвалила, и потому Глэдис продолжила писать, втайне, конечно, и в глубине души опасаясь, что стихи ее никуда не годятся. Она беззвучно шевелила бледными губами. Даже ноги ни на секунду не оставались без движения. Иногда мы замечали, как она бессознательным жестом потирает икры, лодыжки, как будто у нее ныли мышцы, или же то сгибает, то разгибает стопу, словно ее свело судорогой. (Никому из нас и в голову не пришло, что она, наверное, берет уроки танцев. Как-то не сочетался облик Глэдис Пириг с физическими упражнениями.)

Проф. Дитрих не принадлежал к числу вредных преподавателей, любящих без конца дергать робких студентов, но и он, разумеется, замечал эту опрятную, ухоженную, мучительно застенчивую блондинку, сидевшую прямо перед ним, – так же, как замечал всех остальных. Однажды вечером он спросил, кто хочет прочесть вслух стихотворение Джорджа Герберта «Алтарь», и, должно быть, увидел, как на лице этой девушки промелькнуло желание вызваться. Не обращая внимания на лес рук, он откашлялся и добродушно произнес:

– Глэдис?

На мгновение наступила полная тишина. Казалось, все мы слышали, как блондинка затаила дыхание. Потом она улыбнулась и прошептала с видом ребенка, решившегося на отчаянный поступок:

– Я п-попробую.

Это стихотворение… Религиозные стихи, сразу ясно, вот только напечатаны они были весьма необычно. Сперва широкая горизонтальная колонка, затем узкая вертикальная, а после нее – еще одна широкая горизонтальная, такого же размера, что и первая. Это было «метафизическое» стихотворение (так нам, во всяком случае, объяснили). То есть весьма твердый орешек для понимания, но язык прекрасный, словно музыка. Глэдис здорово нервничала, но развернулась к нам лицом, приподняла в руках книгу, сделала глубокий вдох и начала читать.

И… ну, мы такого не ожидали! Дело не только в том, что у нее вдруг прорезался хрипловатый, негромкий и в то же время мощный, одухотворенный и чертовски сексуальный голос. Дело в том, что она вообще взялась читать нам этот стих, не отказалась, не выбежала из класса, когда Проф назвал ее имя. Напечатанный в книге «Алтарь» казался нам загадкой, кроссвордом, но, когда эта блондиночка прочла его, слова внезапно обрели смысл.

Разбит АЛТАРЬ. Твоим слугой воздвигнут

Он был из сердца и слезами полит,

И нет на свете крепче материала,

И нет страданий, равных этой боли.

СЕРДЦЕ одно

Могло сотворить

Камень,

Что не разбить.

Сердце не камень,

Но его слезами

Вымощен путь,

С него не свернуть.

И если я сохраню в душе

Любовь к Тебе и хвалу Тебе,

Возложу на АЛТАРЬ эту жертву свою —

Во веки веков сиять АЛТАРЮ!

Глэдис закончила читать, и класс взорвался аплодисментами. Хлопали все. Даже школьные учительницы, которые, как понимаете, могли с ревностью отнестись к этому ее выступлению. Ибо проф. Дитрих, разинув рот, смотрел на девушку, которую все мы считали простой конторской служащей, смотрел и словно глазам своим не верил. Он пребывал в своей обычной позе – присев на краешек стола и слегка ссутулив плечи, склонился над книгой. Когда Глэдис кончила читать, он присоединился к аплодисментам, а потом спросил:

– Вы, должно быть, и сами поэтесса, юная леди! Я не ошибся?

Тут Глэдис густо покраснела, вся сжалась и пробормотала что-то неразборчивое.

Проф. Дитрих продолжал настаивать, слегка поддразнивал ее в добродушной учительской манере. Казалось, ситуация слегка вышла из-под его контроля и он должен подбирать слова тщательнее обычного.

– Мисс Пириг! Вы наверняка поэтесса, причем весьма редкого таланта.

Он спросил у Глэдис, почему стихотворение напечатано таким необычным образом, и Глэдис что-то прошептала в ответ, и тогда проф. Дитрих сказал:

– Погромче, пожалуйста, мисс Пириг.

Глэдис откашлялась и еле слышно ответила:

– Н-наверное, оно должно выглядеть как алтарь?

Теперь она говорила торопливо, без глубины, и всем снова показалось, что она вот-вот выскочит из комнаты, точно испуганный зверек. А потому Проф поспешил заметить:

– Благодарю вас, Глэдис. Вы совершенно правы. Ну-с, класс, теперь понятно? «Алтарь» построен как алтарь.

Черт побери! Стоило раз это увидеть, и образ остается навсегда. Как в тесте Роршаха с чернильными пятнами.

«Сердце одно»… Эти два слова девушка произнесла с особой интонацией. «Сердце одно могло сотворить камень, что не разбить». До конца жизни каждый из нас, кто был в тот вечер на занятии, будет слышать эти строки.

Ноябрь, 1951-й. Господи, как же давно это было! Даже думать не хочется, что немногие из нас дожили до сегодняшнего дня.

Ну и конечно, после этого мы стали обращать на нее больше внимания. Больше с ней говорили. Во всяком случае, пытались говорить. Она уже не была безымянна. Глэдис Пириг – она была загадочна и сексуальна. Ведь сексуальность – это всегда загадка. Эти пепельно-белокурые волосы, этот хрипловатый тихий голос. Возможно, кое-кто из нас пытался найти ее имя в лос-анджелесском телефонном справочнике, но никакой «Глэдис Пириг» там не значилось. Проф. Дитрих вызывал ее еще раза два, она вся сжималась, не отвечала, но было уже поздно. И еще ее лицо казалось знакомым. Не всем, но некоторым из нас. Она же продолжала одеваться все в том же строгом стиле секретарши, даже еще строже, и по-прежнему носила волосы валиком, как Айрин Данн, и всякий раз, когда кто-то пытался завести с ней разговор, отпрыгивала, как испуганный кролик. Если подобрать сравнение, она походила на девушку, с которой плохо обращались мужчины.

Однажды в четверг вечером кто-то из нас пришел на занятия пораньше и принес журнал «Голливуд репортер», который тут же начал гулять по рукам. И мы с изумлением разглядывали ее, хотя, пожалуй, ожидали чего-то в этом роде. «Мэрилин Монро. Господи!» «Так это она, да? Наша девочка-скромница?» «Точно она! Никакая она не девочка и не скромница. Только гляньте!»

И мы глядели.

Кто-то предлагал сохранить это открытие в секрете. Но мы обязаны были показать журнал Профу, нам хотелось видеть выражение его лица. Он все смотрел и смотрел на снимки, напечатанные в «Голливуд репортере», и в очках, и без очков. Ибо там на четыре колонки было напечатано соблазнительное фото шикарной голливудской актрисы-блондинки. Пока что не звезды, но ясно было, что она скоро ею станет. Грудь ее, казалось, вот-вот вырвется из глубокого декольте, а лицо ее было так накрашено, что выглядело как рисунок. МЭРИЛИН МОНРО, МИСС ИДЕАЛЬНАЯ БЛОНДИНКА – 1951. Там же были кадры из «Асфальтовых джунглей» и маленькая заметка о выходе на экраны фильма «Все о Еве».

Проф хрипло спросил:

– Эта старлетка… Мэрилин Монро. Это и есть наша Глэдис?

Мы сказали ему, да, конечно, это точно она. Стоит только увидеть эту связь, и все становится ясно. Проф заметил:

– Но я видел «Асфальтовые джунгли». Я помню ту девушку, и наша Глэдис ничуть на нее не похожа.

Тут один из семинаристов, продолжая рассматривать журнал, заметил:

– А я только что посмотрел «Все о Еве», и она там снималась! Роль небольшая, но я ее запомнил. Я имею в виду, запомнил ту блондинку, которая, должно быть, она и есть.

Он засмеялся. Все мы засмеялись, взволнованные и довольные. Кое-кому из нас довелось пережить во время войны немало, мягко говоря, удивительных моментов. Ты считаешь, что дела обстоят определенным образом, а они вдруг оборачиваются совсем по-другому и остаются таковыми навсегда, и твое существование становится не более значимым, чем паутина. Это был один из таких моментов, и мы были удивлены, потрясены этим необратимым открытием, ну и, конечно, бурно радовались и веселились. Словно все мы только что выиграли в лотерею и решили дружно отпраздновать это событие. Семинарист, польщенный всеобщим вниманием, добавил:

– Мэрилин Монро так просто не забудешь.

На следующее занятие человек десять из нас пришли пораньше. Принесли с собой газеты и журналы – «Скрин уорлд», «Модерн скрин», «Фотолайф» – все со снимками «Самой многообещающей старлетки 1951». В другом номере «Голливуд репортер» была фотография с подписью: «Мэрилин Монро на премьере нового фильма в сопровождении молодого красавца-актера Джонни Сэндса». Кое-кто раздобыл старые выпуски «Свонк», «Сэр!» и «Пикс». В осеннем выпуске «Лука» была опубликована большая статья под заголовком «Мисс Белокурая Сенсация: МЭРИЛИН МОНРО».

И мы, возбужденные, словно дети, передавали из рук в руки эти журналы, когда в класс вошла Глэдис Пириг, в дождевике цвета хаки и шляпе, девочка-мышка, на которую второй раз и не посмотришь. Увидела нас и эти журналы и, должно быть, сразу все поняла. По нашим глазам! Мы-то собирались сохранить все в тайне, но так уж получилось. Точно горящую спичку поднесли к сухой осоке. Один из самых бойких парней подошел к ней и сказал:

– Привет. Так тебя зовут вовсе не Глэдис Пириг, верно? Ты – Мэрилин Монро.

И этот грубиян чуть ли не в нос ей ткнул номер «Свонка», на обложке которого был ее снимок в прозрачной красной комбинации и красных туфлях на высоком каблуке. Волосы у нее были взъерошены, а сверкающие алой помадой губы сложены как для поцелуя.

«Глэдис» посмотрела на него так, словно он влепил ей пощечину. А потом быстро сказала:

– Н-нет. Это вовсе не я. Я имею в виду… я в-вовсе не она.

На лице ее проступили ужас и паника. Перед нами стояла не голливудская актриса, а насмерть перепуганная девочка. Она наверняка выбежала бы из класса, если б кто-то из наших не преградил ей дорогу – не нарочно, просто так уж получилось. Да и в дверь уже входили другие. Остроглазые учительницы, до которых уже докатился слух. И проф. Дитрих появился минут на пять раньше. А тот нахальный парень все не унимался:

– Знаешь, Мэрилин, ты просто потрясающая. Дашь мне автограф?

Он не шутил. Протягивал ей тетрадку с записями о поэзии эпохи Возрождения, чтобы она на ней расписалась. А еще один парень, из ветеранов, сказал:

– Я тоже считаю, что ты просто блеск! И не позволяй этим придуркам себя нервировать!

Еще один парень сказал, подражая Анджеле из «Асфальтовых джунглей»:

– Дядя Леон, я заказала тебе на завтрак соленую селедку. Я знаю, как ты ее любишь.

При этих словах даже сама она рассмеялась писклявым смешком. И сказала:

– Что ж… Можно считать, вы меня раскусили.

В этот момент подоспел проф. Дитрих, вид у него был смущенный, но взволнованный, лицо раскраснелось. Сегодня на нем был вполне приличный темно-синий пиджак, все пуговицы на месте, брюки тщательно отглажены, галстук в яркую клетку. Проф нерешительно начал:

– Э-э-э, Глэдис, то есть мисс Пириг… я слышал… я так понимаю, среди нас кинозвезда. Примите мои поздравления, мисс Монро!

Девушка улыбнулась, вернее, попыталась изобразить улыбку и пробормотала:

– Б-благодарю вас, профессор Дитрих.

Он сказал, что видел «Асфальтовые джунгли», что фильм показался ему «непривычно глубоким для Голливуда» и что ее игра была просто «великолепна». Мы сразу увидели, как неловко ей было выслушивать эти слова. Здоровяк, широко улыбаясь, смотрел на нее во все глаза. «Глэдис Пириг» не спешила садиться на свое обычное место, ей хотелось только одного – бежать.

Словно земля дрожала у нее под ногами. Словно она пыталась убедить себя, что это не так, но здесь же Южная Калифорния, то и дело бывают землетрясения.

Она пятилась к двери, а все мы столпились вокруг нее, напирали, старались перекричать друг друга, чтобы обратить на себя ее внимание, боролись за это внимание, даже школьные учительницы. Тут тетрадка с записями по поэзии эпохи Возрождения – тяжелая пухлая тетрадь – выскользнула у нее из пальцев и упала на пол. Кто-то из нас поднял тетрадку и протянул ей, но не сразу выпустил из руки, так чтобы девушка не убежала. И тогда она попросила – по сути дела, взмолилась:

– Оставьте меня в п-покое, пожалуйста. Я в-вовсе не та, кто вам н-нужен.

Какое же было у нее лицо! Боль, мольба, ужас, женская покорность. Точно такое же выражение мы увидели на этом красивом лице два года спустя, в кульминационной сцене из «Ниагары», где она играла женщину по имени Роза, которую собирался задушить обезумевший от ревности обманутый муж. Но тем дождливым вечером, в один из четвергов ноября 1951-го, мы первыми увидели это безумное лицо, когда «Глэдис Пириг» пыталась убежать от нас. Даже готова была оставить нам свою тетрадь, лишь бы бежать отсюда, а все мы глазели на нее, разинув рот, и проф. Дитрих с отчаянием в голосе воскликнул:

– Мисс Монро, пожалуйста, не надо! Мы больше не будем к вам приставать, обещаем!

Но нет. Она ушла. Несколько человек бросились следом за ней к лестнице. Она стрелой помчалась вниз по ступенькам. Летела, как мальчишка или насмерть перепуганный зверь, и даже не обернулась.

– Мэрилин! – кричали мы ей вслед. – Мэрилин, вернись!

Но она так и не вернулась.

Румпельштильцхен

Что это за наваждение? Сколько оно еще продлится? Кто меня околдовал?

Нет, не Темный Принц, не тайный ее любовник В. умолял выйти за него замуж. То был гном по имени Румпельштильцхен.

Для нее не было предусмотрено никаких реплик. Она даже смеяться не осмеливалась. Лишь слабо возражала тихим тающим голосом:

– О, ведь вы это не всерьез, правда, мистер Шинн?

На что тот улыбнулся – по замечанию одного голливудского острослова, улыбка у И. Э. Шинна была точь-в-точь как у Щелкунчика, если б тот умел улыбаться, – и заметил:

– Ну хватит. Мы ведь знакомы уже достаточно долго, милая. Я Исаак. Не мистер Шинн. Ты меня знаешь. И знаешь, какое у меня сердце. Если будешь и дальше называть меня «мистер Шинн», я обращусь в прах, как Бела Лугоши в роли графа Дракулы.

Норма Джин облизнула губы:

– Иса-ак.

– И это все, чему научил тебя дорогущий преподаватель актерского мастерства? Ну-ка, попробуй еще раз.

Норма Джин рассмеялась. Ей хотелось спрятаться от всевидящего взгляда его сверкающих глаз.

– Исаак. Иса-ак?.. – Ответ прозвучал как мольба.

Вообще-то, жуткий Румпельштильцхен уже не впервые предлагал Принцессе выйти за него замуж, но в промежутках между предложениями она об этом забывала. Амнезия затягивала такие происшествия туманной утренней дымкой. Эти предложения должны были звучать романтично, но мешала тревожная фоновая музыка. У Принцессы и без того хлопот хватало! Каждый день был расписан буквально по часам, не жизнь, а сплошной календарь.

Нищенка, превращенная в Принцессу-Блондинку. Благодаря этим чарам она в глазах простых людей (таких же, как она сама) ослепительно сияет, как и положено Принцессе.

Играть такую роль довольно утомительно, но других ролей для нее не было («с твоей-то внешностью, твоим талантом!»). По крайней мере, сейчас, терпеливо объяснял мистер Шинн. Примерно каждое десятилетие на свет появляется новая Принцесса-Блондинка, возвышается над остальными; эта роль требует не только выдающихся физических данных, но и соответствующего дарования, объяснял мистер Шинн еще более терпеливо. («Ты что, не веришь, милая, что красота – это тоже дарование? Придет день, когда потеряешь и то и другое, и только тогда поймешь».)

Однако, глядя в любое зеркало, она видела там вовсе не Принцессу, чьей красотой восхищался весь мир. Она видела там Нищенку. Испуганные синие глаза, робко приоткрытые губы. Она вспоминала, как ее прогнали со школьной сцены в Ван-Найсе, – так живо, словно это случилось на прошлой неделе. Она вспоминала саркастические замечания преподавателя, смешки и шушуканье у нее за спиной. Унижение казалось ей вполне естественным. То была разумная оценка ее реальной стоимости. И все же она умудрилась стать Принцессой!

Что это за наваждение? Сколько оно еще продлится? Кто меня околдовал?

На нее навели лоск, ее подготовили к вступлению в «мир звезд». То был особый вид, выведенный человеком, как выводят породы животных.

Разумеется, Румпельштильцхен претендовал на награду, ибо кто, как не он, умел накладывать заклятия. Постепенно Норма Джин поверила, что обязана этим волшебным превращением только лишь И. Э. Шинну, карлику, магу и волшебнику, который заявлял, что обожает ее. (Отто Оси давным-давно исчез из ее жизни. Теперь она редко о нем вспоминала. Странно, что некогда она приняла Отто Оси за Темного Принца. Он был не принц. Он был порнограф и сводник. Смотрел на ее обнаженное, жаждущее любви тело без капли нежности. Он ее предал. Норма Джин была для него никто, хоть он и откопал ее в мусорном баке, спас ей жизнь. В марте 1951-го он исчез из Голливуда – получил повестку в Калифорнийскую комиссию по расследованию антиамериканской деятельности.)

Бывало, мистер Шинн вызывал Норму Джин к себе в кабинет на бульваре Сансет и выкладывал на стол сигнальный экземпляр глянцевого журнала со снимком «Мэрилин Монро» в давным-давно позабытой ею позе.

– Ты только посмотри, детка, что вытворяет твой двойник. Доппельгангер! Очень соблазнительно, да? Начальство со Студии непременно обратит на это внимание.

Иногда он звонил ей поздно вечером – обсудить какую-нибудь сплетню, подпущенную в раздел светских новостей, и они дружно хохотали над ней, как люди, выигравшие в лотерею по билету, найденному на улице.

Ты не заслуживаешь выигрыша по такому билету.

Но если не я, тогда кто?

В тот вечер он сделал ей почти такое же предложение, но с одной неожиданной вариацией: Исаак Шинн подпишет с Нормой Джин Бейкер, она же «Мэрилин Монро», специальный добрачный контракт, согласно которому в случае его смерти ей должно отойти все его состояние. Таким образом, он не оставлял своим детям и другим законным наследникам ровным счетом ничего. Бизнес И. Э. Шинна стоил миллионы – и все достанется ей! Он объяснил ей это с видом фокусника в самых цветистых выражениях – и то было поистине фантасмагорическое зрелище для легковерной аудитории. Однако Норма Джин лишь съежилась в кресле и, вконец смущенная, пробормотала:

– О, благодарю вас, мистер Шинн!.. То есть я хотела сказать, Исаак. Но я не могу так поступить, вы же знаете, просто не м-могу.

– Почему нет?

– О, я не м-могу… ну, вы понимаете, обидеть вашу с-семью. Вашу настоящую семью.

– Почему нет?

Перед лицом такой агрессии Норма Джин вдруг расхохоталась. Потом залилась густой краской. Потом ответила рассудительно:

– Я вас л-люблю… но я в вас не влюблена.

Вот оно. Слово не воробей. В кино такое сказали бы по-другому, красноречиво и печально. В кабинете мистера Шинна эти слова прозвучали торопливо и постыдно. Шинн заметил:

– Черт. Впрочем, это не важно. Моей любви хватит на нас обоих, милая. Проверь, и убедишься. – Произнес он эти слова шутливо, но оба знали: он вовсе не шутит.

Тогда Норма Джин с бессознательной жестокостью выпалила:

– О, но этого все равно недостаточно, мистер Шинн!

– Туше![47] – Шинн скроил клоунскую гримасу и схватился за сердце, будто у него сердечный приступ.

Норма Джин вздрогнула. Что тут смешного? Но таковы уж голливудские люди, всегда играют, стараются наглядно изобразить свои эмоции и чувства. Или их эмоции можно изобразить лишь через актерскую игру? Ведь все знали, что у мистера Шинна больное сердце.

Не могу же я выйти замуж только для того, чтобы он не умер?

Или это мой долг?

Ведь на самом деле Принцесса была лишь Нищенкой. Румпельштильцхен мог хлопнуть в ладоши, и ее бы просто не стало.

Во время этого разговора ни Норма Джин, ни Шинн ни единым словом не упомянули ее тайного любовника В., за которого она надеялась вскоре выйти замуж. Скоро, очень скоро!

Правда, Норма Джин вовсе не любила В. столь же самозабвенно и отчаянно, как некогда любила Касса Чаплина. Но может, оно и к лучшему. Она любила В. более разумно и рассудительно.

Как только у В. все определится с разводом. Как только его алчная женушка поймет, что достаточно попила его крови.

Норма Джин не могла с уверенностью сказать, что́ именно мистер Шинн знает о ее отношениях с В. Она полностью доверяла ему как агенту и другу, но… до определенной степени. (Так, она не призналась ему, что, узнав о предательстве Касса, наглоталась барбитуратов, выпила почти весь пузырек, принадлежавший Кассу. Но у нее тут же разболелся живот, и ее вырвало горькой вязкой массой пополам с желчью – наутро после предательства Касса.) Норму Джин не оставляло тревожное ощущение, что И. Э. Шинн давно уже знает о ее отношениях с В. больше, чем она сама, поскольку у него было полно шпионов, доносивших о каждом шаге наиболее любимых его клиентов. Однако он ни разу не заговаривал с ней о В., никогда не позволял себе отзываться о нем так же уничижительно, как о Чарли Чаплине-младшем. Потому что В. нравился мистеру Шинну; мистер Шинн считал его «добропорядочным и достойным гражданином, одним из самых приличных людей в Голливуде, парнем, который всегда платил по счетам». В. был одним из самых кассовых актеров сороковых и сегодня, в пятидесятые, все еще снимался в главных ролях, хоть и не настолько часто. Нет, В. нельзя было сравнить ни с Тайроном Пауэром, ни с Робертом Тейлором, и уж конечно, ему было далеко до Кларка Гейбла или Джона Гарфилда, но он был талантлив и надежен. Его грубовато-красивое, по-мальчишески веснушчатое лицо было известно всем завсегдатаям кинотеатров, а таких в Америке были миллионы.

Я люблю его. Я собираюсь за него замуж.

Он говорил, что обожает меня.

Шинн бахнул крепким кулачком по столу:

– Ты опять витаешь в облаках, Норма Джин. Спустись на землю, я здесь.

– П-простите.

– Итак, я понял, ты меня не «л-любишь», дорогая. Ну, в том самом смысле. Но любить можно по-разному. – Теперь Шинн говорил осторожно, тщательно подбирал слова. – Раз уж ты меня уважаешь – а мне кажется, так и есть…

– О мистер Шинн! Да, конечно!

– И доверяешь мне…

– О да!

– И тебе известно, что я всегда думаю лишь о твоем благе…

– О да.

– Значит, у нас есть весьма прочный фундамент для брака. Плюс добрачный договор.

Норма Джин колебалась. Ей казалось, что ее, словно овцу, умелой рукой направляют в загон. И вот у самых ворот она заупрямилась.

– Но я… я могу выйти замуж только по л-любви. Не из-за денег.

– Черт побери, Норма Джин! – резко сказал Шинн. – Ты, видно, не слушала, что я говорю. Разве Хьюстон не учил тебя слушать партнеров по сцене? Сосредоточиться? Выражение твоего лица, твоя поза говорят о том, что ты лишь «фиксируешь» сказанное. Не чувствуешь значения. Как в таком случае ты, черт возьми, можешь понять, что чувствуешь на самом деле?

Ну и вопрос! Шинн часто применял эту тактику в отношении других своих клиентов. Брал на себя роль режиссера, анализировал, искал и называл мотивы. Спорить с ним было невозможно. Глаза его были похожи на тлеющие угли. Норме Джин показалось, что она падает, голова сильно кружилась.

Лучше сдаться. Сказать «да». Пойти ему навстречу. Он обладает волшебным знанием. Он твой истинный отец.

Норма Джин пыталась разузнать, как складывалась личная жизнь И. Э. Шинна, и выяснила, что он был дважды женат. Первый брак продлился шестнадцать лет. Потом он развелся с первой своей женой и вскоре после этого женился на молоденькой актрисе, работавшей по контракту в RKO. Но и с ней тоже развелся, в 1944-м. Ему исполнился пятьдесят один год. У него было двое взрослых детей от первого брака. Норма Джин испытала облегчение, узнав, что у Шинна была репутация доброго, любящего отца, что он расстался с первой женой по-человечески.

Я могу выйти замуж только за человека, который любит детей. Который хочет иметь детей.

Шинн смотрел на нее как-то странно. Неужели она произнесла эти слова вслух? Или скроила какую-нибудь гримасу? Затем он сказал:

– Ты ведь не религиозна, дорогая? Я – так точно нет. Хоть я и еврей, но тем не менее…

– О! Так вы еврей?

– Ну разумеется. – Взглянув на ее лицо, Шинн рассмеялся. Перед ним сидела Анджела, во плоти! – А ты что думала? Ирландец, что ли? Или индус?.. Старейшина мормонов?

Норма Джин смущенно засмеялась:

– О боже! Нет, конечно, я з-знала, что вы еврей, но иногда мне казалось… – Тут она умолкла и покачала головой. Разыграла перед ним восхитительное представление, исполнила тупую блондинку. И такую обольстительную! – Пока вы не сказали это слово. Еврей.

Шинн расхохотался:

– Думаешь, почему меня назвали Исааком, лапочка? Это же имя из Ветхого Завета.

Шинн держал Норму Джин за руки. В порыве эмоций она поднесла его руки к губам и стала покрывать их поцелуями. В экстазе самоотречения она прошептала:

– Я тоже еврейка. В глубине души. Моя мама всегда восхищалась евреями. Высшая раса! Думаю, во мне есть еврейская кровь. Я ведь не рассказывала вам об этом, нет? Дело в том, что моей прабабушкой была Мэри Бейкер Эдди. Вы когда-нибудь слышали о миссис Эдди? Она знаменитость! Ее мать была еврейкой. Иудейкой. Они не исповедовали общепринятую христианскую религию, потому что им явился образ Христа Исцелителя. И я ее потомок, мистер Шинн. В моих жилах течет такая же кровь.

Услышав от юной Принцессы такие удивительные слова, Румпельштильцхен не нашелся что ответить.

Сделка

Это была не я. Раз за разом. Это была сама моя судьба. Как комета, свернувшая к Земле под силой притяжения. Противостоять невозможно, сколько ни пытайся.

Наконец мы вызвали к нему Норму Джин. Впрочем, теперь она была «Мэрилин». Вот уже несколько лет.

Она знала зачем. Студия намеревалась пригласить ее в новый фильм «Можешь не стучать». Она прошла прослушивание, где ей сказали, что исполнение просто «потрясающее». И вот теперь она ждала. И. Э. Шинн тоже ждал. Вызвал ее к себе У., исполнитель главной мужской роли.

Почему последние двое суток из головы у нее не шла Дебра Мэй? Непонятно. «Смерти» нет, и тем не менее мертвецы остаются мертвецами. О них больно вспоминать. Им не нужна наша жалость, думала Норма Джин.

Интересно, вызывал ли Дебру Мэй этот У.? Или Н., или Д., или Б.? Зет, насколько ей было известно, и правда приглашал к себе эту уже умершую девушку. Но Зет вызывал и ее, Норму Джин. И обошлось. Она не умерла.

– Мэрилин? При-вет!..

Он смотрел на нее открытым честным взглядом. Улыбался своей кривой улыбкой. Всегда странно видеть в жизни человека с экрана. Перед ней был У., улыбался своей жестокой и невероятно сексуальной волчьей улыбкой. Казалось, вот-вот покажутся в оскале хищные острые клыки. Казалось, он того и гляди обожжет ее частым жарким дыханием. Вообще-то, У. был довольно красивый мужчина с худым заостренным лицом и прищуренными насмешливыми глазами. Терпеть не может женщин. Но ты можешь заставить его полюбить ТЕБЯ.

Тем более она выглядит такой хорошенькой, такой мягкой – просто конфетка. Пирожное с кремом. Такое лакомство нужно лизать языком, а не грызть жадно. Может, он ее пощадит? Но нужна ли ей его пощада? Может, и нет. Не теряя времени даром, У. взял ее за дрожащую обнаженную руку. Кожа у нее сливочно-белая, а у него – гораздо темнее. Пальцы сплошь в никотиновых пятнах и такие сильные. Пальцы душегуба. Ее пробрала дрожь. Внизу живота что-то сжалось, ниже стало влажно. Мужчины – твои враги, но ты должна сделать так, чтобы враг тебя возжелал. Этот мужчина не столь нежен, как В., ее тайный любовник. И он не брат-близнец Нормы Джин, каким некогда был для нее Касс Чаплин.

– Давненько не виделись, верно? Разве что на страницах дурацких газет.

В кино У. часто играл убийц. Убийца из него был что надо. Он был из тех, кто получает удовольствие от убийства. Долговязый парнишка-переросток с озорными глазами и сексуальной кривой улыбочкой. С глуповатым резким смешком.

В первой своей роли У. сталкивал с лестницы женщину-калеку в инвалидном кресле. Кресло катится вниз по ступенькам, катится, разбивается, женщина кричит, У. посмеивается, крупный план с претензией на ужас. Черт, сам знаешь, тебе всегда хотелось столкнуть пожилую калеку с лестницы; сколько раз тебе хотелось столкнуть эту старую ведьму, твою мамашу, вниз с лестницы, чтобы она сломала себе шею!

Они находились в квартире на первом этаже. В жилом доме неподалеку от Лa-Бреи, возле Слосон-авеню. Этот район Лос-Анджелеса Норма Джин совсем не знала. Позже, пылая от обиды и стыда, она не сможет вспомнить четко, где это находилось. В скольких же квартирах, бунгало, номерах отелей, имениях в Малибу довелось ей перебывать в те ранние годы своей, как она предполагала, карьеры. Или на худой конец – жизни. Впоследствии она толком не помнила, где все это было. Голливудом правили мужчины, а мужчин следовало ублажать. Не бог весть какое открытие. Банальная, простая истина. Вроде фразы ни зла, ни греха, ни смерти. Ни боли.

Квартира с окнами, затененными высокими пальмами, обставлена скупо, напоминает сон, в котором никак не сходятся концы с концами. Квартира внаем. Общая квартира. Никаких ковров на исцарапанном деревянном полу. Всего несколько стульев, одинокий телефон на подоконнике, усыпанном трупиками насекомых. Одинокая страничка из «Вэрайети» с мельком замеченным ею заголовком, где были слова: «Красный Скелтон». А может, «Страшный скелет»? Дальше еще одна комната, в комнате полумрак, в полумраке кровать. На ней новенький атласный матрас, сверху накинута простыня. Небрежно, то ли в спешке, то ли в задумчивости. Какое, однако, утешение черпаем мы порой в досужих домыслах, в судорожных поисках мотива или значения. Она начала понимать, что весь мир являет собой исполинскую метафизическую поэму, чья невидимая внутренняя форма соответствует внешним очертаниям, да и по размеру совпадает до мелочей. Норма Джин, в туфлях на шпильках и летнем платье в цветочек (словно сошла с обложки «Фэмили серкл»), думала, что простыня может оказаться чистой. Или не очень (когда тебе двадцать шесть, становишься реалисткой, особенно если вышла замуж в шестнадцать). А вон там, в крошечной душной ванной, найдутся полотенца, может, чистые, а может, и нет. Что касается проволочной корзины для мусора, то там, свернувшись колечками и затвердевшие, точно ископаемые слизни… ну, сама знаешь, что в той корзине. Какой смысл в нее заглядывать?

Теперь она засмеялась и повернулась с очаровательной застенчивостью:

– Ах! Что это?.. Вон там? – Чтобы У. мог успокоить ее, проявить свою мужскую заботу:

– Ничего страшного, детка. Так, жучки.

Краем глаза она успела заметить разбегающихся тараканов, черных и блестящих, похожих на кусочки пластика. Всего лишь (у нее и своих тараканов полно дома), но сердце встревоженно забилось.

У. щелкнул пальцами у нее перед носом:

– Замечталась, милая?

Норма Джин вздрогнула и рассмеялась. Первой реакцией ее всегда была улыбка и смех. Еще хорошо, что ее новый смех был низким, хрипловато-сексуальным, в нем и намека не было на писклявое хихиканье.

– О!.. Нет-нет, что вы, нет. – И продолжала импровизировать, неловко, прямо как на занятиях по актерскому мастерству: – Просто подумала: хорошо, что не гремучие змеи. Вот за что нужно благодарить Бога. За то, что в комнате нет гремучих змей. И что не случается проснуться в постели, а рядом гремучая змея, да?

Эти слова прозвучали скорее как вопрос, а не утверждение. В присутствии У., да и любого облеченного властью мужчины, утверждать что-либо полагалось в полувопросительной форме. Таковы были правила хорошего тона, женский такт.

Чтобы вознаградить ее, У. рассмеялся. Смеялся он громко, от души.

– Забавная вы девушка, Мэрилин! О, прошу прощения, Норма?.. Как там дальше?

Между ними возникло сексуальное напряжение. Насмешливые глаза оглядывали ее всю – грудь, живот, бедра, стройные лодыжки, ноги в босоножках на высоком каблуке. Насмешливые глаза уставились на ее губы. Она видела, что У. понравилось ее чувство юмора. Других мужчин часто приводили в недоумение странные шутки Нормы Джин. Мужчины не ожидали такого юмора от «Мэрилин», тупой красотки-блондинки с интеллектом одиннадцатилетней девочки, хоть и не по годам развитой. Ибо этот юмор был похож на мужской. Он был язвителен и непредсказуем. Как будто надкусываешь пирожное с кремом и обнаруживаешь в нем осколки стекла.

У. принялся со смаком рассказывать историю о гремучих змеях. У каждого в сезон гремучек отыскивалась какая-нибудь страшная история об этих тварях. Мужчины старались переплюнуть друг друга. Женщины обычно только слушали, но обязательно должны были присутствовать при рассказе. Норма Джин уже не думала о Дебре Мэй, перед глазами стояло навязчивое видение: гремучая змея поднимает изящную треугольную голову, трепещет раздвоенным языком, обнажает ядовитые клыки, вползает в расселину, называемую влагалищем. В ее влагалище. А оно – всего лишь полый надрез, ничто, пустота. И чрево ее – как спущенный воздушный шар, который надо надуть, чтобы он исполнил свое предназначение. Она сделала над собой усилие, попыталась прислушаться к словам У. Ведь если ее утвердят, он будет ее ведущим партнером. Если только утвердят. Она старалась изобразить на красивом кукольном лице выражение, которое убедило бы этого засранца, что она внимательно слушает его, а не задумалась о чем-то другом.

Я хочу сыграть Нелл. Я – Нелл. Ты не сумеешь лишить меня этой роли. Да я перетяну на себя весь фильм, ты и глазом моргнуть не успеешь!

У., растягивая слова, спрашивал, не встречались ли они с Нормой Джин у Шваба. Нет, он точно помнит, что встречались. И Норма Джин с готовностью подхватила: да, конечно, она тоже помнит. Как же такое не запомнить?

– И со мной в то утро была м-моя п-подружка Дебра Мэй? Или то было другое утро? – Эти слова случайно сорвались с языка. Обратно уже не вернуть.

У. пожал плечами:

– Кто? Не-а.

Теперь он стоял так близко, что она чувствовала его запах. Прямолинейный запах пота. И табака.

– Так вы считаете, мы с вами сработаемся, а?

Норма Джин ответила:

– О да, конечно. Д-думаю, что сработаемся. Нет, честно.

– Видел вас в «Асфальтовых джунглях» и еще в этом, как его? А, ну да, в «Еве». Был впечатлен.

Норма Джин так старательно улыбалась, что начал дрожать подбородок. Они обменялись долгим многозначительным взглядом. Никакой киношной музыки, лишь шум машин за окном да шорох разбегающихся тараканов – звук, напоминающий тихий сдавленный смех. Или ей показалось?

Нет, не показалось. Такое понятно без слов. Этот взгляд, недвусмысленно говорящий: Хочу тебя трахнуть. Ты ведь не продинамишь меня, нет? У. будет единственным кассовым актером в фильме. По крайней мере, с гарантированным кассовым успехом. У. имеет право выбирать себе партнеров. Позже продюсер Д. спросит, понравилась ли она У., и, если понравилась, возьмет ее под крыло. А если нет?.. Конечно, был еще режиссер Н., но он подчиняется Д., так что мнение Н. не будет иметь решающего веса. Был еще один из начальников Студии Б. Но о нем говорили такое, что лучше не слышать вовсе. Ни зла, ни греха, ни смерти. И никакого безобразия, разве что случайный взгляд может нас выдать.

А что, если мистер Шинн узнает, что ее вызвал У.? Или уже знает? Норма Джин тут же устыдилась, ведь она отвергла его предложение руки и сердца – и это после того, как почти уже согласилась. Да она просто ненормальная! С того самого ужасного дня Исаак Шинн стал держаться с ней совсем по-другому – был сух, деловит и общался с Нормой Джин в основном через своего ассистента или по телефону. Он уже не водил ее обедать в «Чейзен» или «Браун Дерби». Больше не заскакивал к ней в Вентуру под каким-нибудь милым, но малоубедительным предлогом. О господи, он тогда рыдал! Она ни разу не видела, чтобы взрослый мужчина рыдал. Сердце его было разбито. Разбить сердце мужчины можно лишь однажды. Просто ей не хотелось обманывать его, а он смутил ее этой болтовней о своем еврействе. Ей дурно стало, когда она увидела, как И. Э. Шинн заплакал. Вот что делает с человеком любовь. Даже с мужчиной. Даже с евреем.

И тем не менее он прислал ей сценарий «Входить без стука». Он все еще хотел, чтобы «Мэрилин Монро» была его клиенткой. Сказал, что лучшее в этом сценарии – название, сам же сценарий слишком надуманный и сентиментальный, к тому же изобилует «отвратительными» плоскими эпизодами. Но если она подойдет на роль Нелл, то будет первая главная роль «Мэрилин» в кино. И партнером ее будет не кто-нибудь, а сам Ричард Уидмарк. Уидмарк! Серьезная драматическая роль, а не очередная чушь про тупую блондинку.

– Ты будешь играть роль няньки-психопатки, – сказал Шинн.

– Что? Кого? – спросила Норма Джин.

– Шизофренички, которая сидит с детьми. Чуть не выталкивает из окна маленькую девочку, – со смехом объяснил Шинн. – Она связывает эту оторву, затыкает ей рот кляпом. Довольно рискованная роль. И никакой любовной линии с Уидмарком, он играет никчемного типа, но один поцелуй все же будет. Нет, сексуальные моменты имеются, и тут Уидмарк будет хорош. Эта нянька, Нелл, пытается соблазнить его, спутала его с женихом, которого уже нет в живых. А жених ее был летчиком, и его сбили над Тихим океаном во время войны. В общем, слезливое кино. Надуманная чепуха. Будем надеяться, этого никто не заметит. В конце эта Нелл грозится перерезать себе горло бритвой. Копы забирают ее и увозят в дурку. Уидмарк остается с другой женщиной. Но у тебя в этом фильме больше сцен, чем у всех остальных актеров. И возможность показать актерскую игру – так, для разнообразия.

Шинн пытался говорить восторженно, но голос его в телефонной трубке звучал совсем иначе. Квакающий голос мужчины средних лет. Голос в застегнутой на все пуговицы шерстяной кофте. Голос в бифокальных очках. Что же произошло с жестоким Румпельштильцхеном? Или Норма Джин ошибалась, вообразив его настоящим волшебником? И что тогда останется от Принцессы, его творения, если Румпельштильцхен теряет свою власть и силу?

Он знал, что я Нищенка. Все это знали.

Говорил вежливо: «Ты можешь уйти в любую минуту».

– Милая, мы получили эту роль.

Через три дня ей позвонил И. Э. Шинн. Он торжествовал.

Норма Джин сжала трубку в пальцах. Она неважно себя чувствовала. Сидела дома, читала книжки, которые оставил ей Касс. «Настольная книга актера и жизнь актера» с его заметками на полях. «Дневник Нижинского». Когда попыталась ответить Шинну, голос ее дрогнул.

Шинн раздраженно спросил:

– Ты там не спишь? Роль няньки! Говорю же, тебе дали главную женскую роль. Сам Уидмарк за тебя просил. Так что роль наша!

Одна из книг скользнула на пол. Остро заточенный карандаш скатился на ковер.

В горле по непонятной причине стоял комок. Норма Джин откашлялась и хрипло прошептала в трубку:

– Х-хорошие новости.

– Хорошие? Просто потрясающие! – укоризненно сказал Шинн. – Ты не одна, с кем-то, да? Не слышу в голосе особой радости, Норма Джин.

В квартире она была одна. В. не звонил уже несколько дней.

– Я рада. Просто счастлива. – Норма Джин закашлялась.

Шинн, не обращая внимания на ее кашель, продолжал возбужденно тараторить. Можно подумать, он напрочь забыл о своем разбитом сердце. О своем унижении. Никому бы и в голову не пришло, что ему уже пятьдесят два и что скоро он умрет. Наконец Норма Джин прокашлялась и выплюнула в салфетку комок зеленоватой мокроты. Такая же густая слизь жгла ей глаза. Уже несколько дней забивала пазухи, проникала, казалось, в мозговые извилины, вязла в зубах. Шинн тем временем сказал с упреком:

– Не похоже по голосу, чтобы ты была рада, Норма Джин. Хотелось бы, черт возьми, знать почему. Я тут на Студии задницу надрываю, хлопочу, устраиваю тебе встречу с Д., а ты, видите ли, «Угу, я рада». – Шинн, как мог, пытался сымитировать говор Нормы Джин, тонкий, «в нос», детский голос. И замолчал, тяжело дыша.

Норма Джин представила его на другом конце провода. Глаза сверкают, как драгоценные камни, волосатые ноздри крупного носа гневно раздуваются, изуродованные губы как месиво. Эти губы она не могла целовать. Стоило ему приблизиться с намерением поцеловаться, как Норма Джин тут же отскакивала или отворачивалась с криком: Простите! Но я просто не могу! Я не смогу полюбить вас. Простите.

– Слушай, в твоем исполнении «Нелл» будет просто блеск! Ладно, согласен, роль своеобразная. Особенного смысла в ней нет, да и финал не фонтан, но это первая твоя звездная роль. В серьезном фильме. Теперь «Мэрилин» действительно вышла на широкую дорогу. Что, сомневалась во мне? В своем единственном друге Исааке?

– О нет! Нет. – Норма Джин снова сплюнула в салфетку и быстро скомкала ее, не глянув на содержимое. – Что вы, мистер Шинн, в в-вас я никогда не с-сомневалась.

Нелл. 1952

Трансформация – то, к чему сознательно или подсознательно стремится природа актера.

Михаил Чехов. Путь актера

1

Я знал ее. Я был ею. Был не любовником ее, а отцом, который ее оставил. Ей говорили, что отец погиб на войне. Они лгали: он был потерян только для нее.

2

Фрэнк Уиддос.

Детектив из отдела убийств Калвер-Сити, Фрэнк Уиддос!

На первой же репетиции «Можешь не стучать» она догадалась, кто такой «Джед Тауэрс». Не знаменитый актер (к которому она не испытывала никаких чувств, даже презрения), но ее давешний любовник Фрэнк Уиддос, с которым они не виделись одиннадцать лет. В «Джеде Тауэрсе» она видела детектива с жестким и в то же время виноватым, тоскливым взглядом. Этот мужчина, У., не подходил на роль грубоватого, но добросердечного парня. Это была роль для В., а не для У. с его кривой ухмылкой и насмешливыми глазами. По сути своей У. был головорезом, убийцей. Насильником. Но при малейшем его прикосновении Нелл просто таяла. Именно «таяла», иначе не скажешь, хоть это слово и звучит банально. Безумные глаза ее блестели, смотрели с уверенностью. Бойкое тело было податливым. Норма Джин настояла, что на Нелл обязательно должен быть плотный бюстгальтер. Грудь ее была строго стянута. Скоро Мэрилин перестанет носить нижнее белье, это будет ее «фишка». Но Нелл не может обойтись без нижнего белья. «И бретельки бюстгальтера обязательно должны просвечивать под одеждой, если смотреть со спины. Она изо всех сил цепляется за остатки рассудка. Она очень, очень старается».

Я люблю тебя. Сделаю для тебя что угодно. Меня нет, есть только ТЫ.

Она будет целовать «Джеда Тауэрса». Страстно, жадно. Она упадет в его объятия. Ричард Уидмарк очень удивится. Даже слегка испугается. Неужели это игра? Играет ли Мэрилин Монро роль Нелл, или же Мэрилин Монро изголодалась по нему? Но что в конечном счете есть «игра»? Норма Джин никогда не целовала Фрэнка Уиддоса. Такими поцелуями, которые он хотел от нее получить. Она знала, но отказала ему. Она его боялась. Знала, что взрослый мужчина наделен силой проникать в душу. Все ее дружки и приятели были всего лишь мальчишками. У мальчишек нет этой силы. Они могли обидеть, причинить боль, но сил проникнуть ей в душу у них не было. «Привет, Норма Джин. Давай залезай». Она покорно забиралась в машину, просто не было выбора. И длинные каштановые кудряшки обрамляли ее лицо.

Что мог знать Уидмарк об Уиддосе? Ровным счетом ничего! Понятия не имел. Да, он заставил ее опуститься перед ним на колени, но не заставил полюбить себя. Ей не нравились ни его надменность, ни развязная манера держаться, ни пенис, которым он так гордился. Все это было для нее ненастоящим. Настоящим был Фрэнк Уиддос, поглаживающий ее по волосам. Шепчущий ее имя, и оно казалось ей волшебным. Хотя в самом этом имени, «Норма Джин», ничего магического не было, низкий томный голос Фрэнка Уиддоса придавал этим двум словам волшебную силу, и она тут же понимала, что желанна и красива. Быть желанной – значит быть красивой. Потому что он спрятал ее, позвал по имени, она тут же забралась к нему в машину. В служебный автомобиль без полицейской маркировки. Уиддос был полицейским, представителем закона. Представителем власти. Он защищал интересы государства, имел право убивать. Она видела, как он ударил пистолетом паренька так, что тот упал на колени, а потом – на забрызганный кровью тротуар. Он носил револьвер в кобуре на левом боку, под плечом, и как-то раз, туманным и дождливым утром, возле железнодорожной насыпи, где было найдено тело, взял ее за руку. Сжал в своей ручище ее маленькую мягкую ладошку, положил ее пальцы на рукоятку револьвера, теплую от его тела. О, как же она его любила! Так почему не поцеловала его? Почему не позволила раздеть себя, целовать, как ему хотелось, щекотать языком в самых разных местах, любить руками, губами, всем телом? В бумажнике у него было «предохранительное средство» в обертке из фольги. «Норма Джин? Обещаю, я не причиню тебе вреда».

Но она позволяла лишь гладить себя по волосам.

Потому что на самом деле он был ее отцом. Ради нее он мог причинить боль другим, но никогда бы не сделал ей больно.

Она потеряла Фрэнка Уиддоса. Он исчез из ее жизни вместе с Пиригами, мистером Хэрингом, ее длинными каштановыми кудряшками и кривоватыми передними зубами. Но сейчас на нее смотрел персонаж из фильма, «Джед Тауэрс». Актера звали Ричард Уидмарк.

Она видела не Уидмарка – сейчас он значил для нее не больше, чем афиша с портретом знаменитого актера. Она видела перед собой Фрэнка Уиддоса, сумевшего пробраться к ней в душу. Сколько же страсти в этой Нелл! Вся пылает, и тело ее просит любви. Она ведет себя безрассудно, подает знаки незнакомцу с помощью жалюзи. Она работает нянькой в гостинице большого города, сидит с чужими детьми. Она фантазирует. На ней шикарный наряд с чужого плеча, она пахнет чужими духами, сверкает драгоценностями. Она накрашена, и все это превращает скромную мышку Нелл в соблазнительную красавицу-блондинку, готовую отдаться «Джеду Тауэрсу» всем своим молодым энергичным телом. Каждое действие требует оправдания. Нужно найти причину всему, что делаешь на сцене.

Нелл только что вышла из психиатрической больницы. Она пыталась совершить самоубийство. Шрамы на запястьях. Она охвачена страхом, как Глэдис, которую всегда охватывает страх при мысли, что ей придется покинуть Норуолк. Руки Глэдис напрягаются, как птичьи лапы. Худенькое тело Глэдис цепенеет, стоит только Норме Джин заикнуться: Может, приедешь и побудешь у меня? На уик-энд? На День благодарения? О мама!

Приходит незнакомец, стучит в дверь к Нелл. Окидывает ее насмешливым взглядом. В глазах читается одобрение с явным сексуальным подтекстом. Он принес с собой бутылку ржаного виски, он взволнован и тоже немного нервничает. Веки его дрожат, когда он начинает поглаживать ее по животу. Нелл спрашивает детским голосом:

– Тебе нравится, как я выгляжу?

Позже они поцелуются. Нелл движется к этому поцелую, точно сильная, голодная змея. Она застает «Джеда Тауэрса» врасплох.

Она застает Уидмарка врасплох. Он так никогда и не поймет, кто такая «Мэрилин», кто такая «Нелл». Это не его стиль актерской игры. Он опытный и техничный актер. Он следует указаниям режиссера. Зачастую думает о чем-то другом. Все же мужчине унизительно быть актером. Любой актер – в каком-то смысле женщина. Грим, одежда из костюмерной. Акцент на внешности, привлекательности. Да не все ли равно, черт побери, как выглядит мужчина? И что за мужчина станет накладывать грим, подкрашивать губы, румянить щеки? Впрочем, он уйдет вместе с этим фильмом. Сраная мелодрама, не фильм, а скорее пьеса, слишком много болтовни, никакой динамики, почти все снимается в одном и том же интерьере.

«Ричард Уидмарк» – единственное кассовое имя в списке актеров. Само собой, он решил, что будет доминировать в этом фильме. Пройдет сквозь фильм «Можешь не стучать» как объект амурного интереса для двух красивых женщин, которые никогда не встретятся. (Вторую звали Энн Бэнкрофт, то был ее дебют в Голливуде.) Но каждая гребаная сцена с этой «Нелл» оборачивалась для него схваткой. Он готов был поклясться – эта женщина не играет. Она настолько глубоко погрузилась в образ, что общаться с ней было просто невозможно, все равно что говорить с лунатиком. Глаза широко раскрыты и вроде бы зрячие, но она видит сон. Нет, разумеется, в каком-то смысле эта полоумная нянька Нелл была лунатиком, именно так прописано в сценарии. И видит она не «Джеда Тауэрса», а своего погибшего жениха. Она попалась в ловушку иллюзии. В сценарии не удалось раскрыть психологическую значимость этого вопроса, не удалось показать, где заканчивается иллюзия и начинается безумие. Неужели вся «любовь» основана на иллюзии?

После Уидмарк будет рассказывать о том, как эта хитрая сучка Мэрилин буквально из-под носа выкрадывала у него каждую сцену, где они играли вместе! Каждую сцену! Во время съемок он этого не замечал, видел только на каждодневных просмотрах отснятого материала. И даже тогда это не было столь очевидно, как позже, на первом предварительном просмотре фильма. Монро украла у него все сцены, в которых появлялась. А когда «Нелл» не было в объективе камеры, фильм умирал.

Уидмарк возненавидел «Джеда Тауэрса». Сплошной треп! И убивать никого не пришлось, даже треснуть как следует, от души, дать пинка. Все смачные сцены достались этой блондинке-психопатке, этой чертовой няньке. Например, как она связывала девчонку и затыкала ей рот, чуть не вышвырнула ее в окно верхнего этажа. (Кстати, во время просмотра, где присутствовали самые закаленные ветераны Голливуда, половина зала дружно ахала и кричала: «Нет, не надо!») Самое странное, что на площадке Мэрилин Монро была перепугана в край. Вела себя так, словно у нее кочерга в заднице. «Ну и манекен. Лицо красивое, фигура тоже, но тебя просто тянет держаться от нее подальше, словно она заразная. А уж во время всех этих так называемых любовных сцен казалось, что она выматывает из тебя все внутренности. А у меня, честно говоря, нет лишних внутренностей. Она или совсем не умеет играть, или играет все время, постоянно. Вся ее жизнь игра. Это для нее как дышать».

Что окончательно выбесило Уидмарка, так это желание «Нелл» бесконечно переснимать каждую долбаную сцену. Этот тихий, но упрямый голос:

– Пожалуйста! Я могу сыграть лучше, я знаю.

И мы вновь и вновь переделывали, переснимали чуть ли не каждый эпизод, хоть режиссер уже сказал, что все прекрасно. Ну да, наверное, с каждым разом получалось немного лучше, но что с того? Стоит ли таких усилий сраная мелодрама?

Возможно, она просто боролась за свою жизнь. В отличие от него.

3

Все же странно. Однажды утром она вдруг поняла. Здесь знали только «Мэрилин Монро», а не Норму Джин.

4

Я и правда хотела убить этого ребенка! Она становилась слишком высокой, совсем уже не ребенок. Она уже ничем не отличалась от остальных.

Она говорила режиссеру:

– Ключ к желанию убить ребенка в том, что ребенок – это она. Ребенок – это Нелл. Она хочет убить себя. Она не хочет взрослеть. А если не взрослеешь, остается лишь умереть. Жаль, вы не позволяете добавить несколько фраз от себя! Я знаю, получилось бы еще лучше. Видите ли, Нелл – поэтесса. Нелл ходила в вечернюю школу и слушала там лекции по поэзии. И сама писала стихи о любви и смерти. О том, как любовь проигрывает смерти. Потом ее поместили в больницу, теперь она вышла, но все еще находится за решеткой. В тюрьме собственного разума. Ну что вы так на меня смотрите? Это же яснее ясного. Это очевидно. Позвольте мне сыграть Нелл по-своему, я знаю как.

5

Нижинского в детстве тоже бросил отец. Красивый танцор-отец. Он был брошенный ребенок-вундеркинд. Танцуй, танцуй! Он дебютировал в восемь лет. А через двадцать лет был провал. Что ты еще умеешь, кроме как танцевать, танцевать?.. Танцевать! Ты танцуешь на раскаленных углях, и публика тебе аплодирует, потому что стоит остановиться, и эти угли пожрут тебя. Я – Бог, я – смерть, я – любовь. Я есть и Бог, и смерть, и любовь. Я – твой брат.

6

Невозмутима, как заводная кукла. Но внутри напряжена, дрожит. Кожа бледная и влажная (кожа Нелл была именно такой), но на ощупь горячая. Когда мы целовались, я всасывала его душу, словно язык. Я смеялась – этот мужчина так меня боялся! Она вовсе не была безумна (Нелл была безумна), но смотрела на мир глазами безумца. Нет, конечно, никакая она не Нелл. Она – молодая способная актриса, которая «играет» Нелл, как играют на пианино. И тем не менее эта Нелл была у нее внутри. Нелл была бациллой безумия, поселившейся у нее в мозгу. Нелл шепотом обещала: «Я буду такой, как ты пожелаешь». А в конце, когда ее уже уводили, шепнула: «Люди, которые любят друг друга…»

Нелл была Нищенкой. У Нелл не было фамилии. Она посмела превратиться в принцессу, завладев вещами богатой женщины: ее элегантным черным платьем для коктейлей, бриллиантовыми серьгами, духами, губной помадой. Но Нищенку разоблачили и унизили. Ей даже не дали покончить с собой. В общественном месте, в вестибюле гостиницы, незнакомые люди таращились на нее. Я поднесла бритву к горлу и впервые была так счастлива. Голос матери подначивал: Режь! Не будь трусихой, не уподобляйся мне! На что Норма Джин сдержанно ответила: Нет. Я актриса. Это мое ремесло. Я притворяюсь, а не живу. Я впустила в себя Нелл, но это не значит, что сама влезла в ее шкуру.

Самодисциплина – это главное. Она голодала, пила ледяную воду. Бегала ранним утром по улицам Западного Голливуда, добегала до самого Лорел-Каньона. Бежала, пока молодое здоровое тело не начинало пульсировать от энергии. Потребности во сне не было. Она не принимала волшебного зелья. По ночам она то занималась энергичной актерской разминкой, то читала книги – по большей части купленные на развалах или взятые у кого-то. Нижинский ее заворожил. В его безумии была красота и вера. Ей начало казаться, что она знает Нижинского много лет. Некоторые его сны были ее собственными снами.

Норма Джин впустила в себя Нелл, но определенно не примерила на себя ее шкуру. Ибо Нелл была незрелой, эмоционально подавленной женщиной. Она не могла обойтись без любовника, который удерживал бы ее от безумия и саморазрушения. Такая женщина обречена на поражение, изгнание из общества. Почему Нелл не отомстила? Норму Джин так и подмывало вытолкнуть эту капризную девочку-актрису из окна в той напряженной сцене. Подобное искушение порой охватывало Мать – ей хотелось уронить свою девочку на пол. И потом крикнуть медсестре: Она выскользнула у меня из рук! Это не нарочно!

Норма Джин остановила съемку и спросила режиссера, нельзя ли ей переписать хотя бы часть этой сцены. Всего несколько строк.

– Я знаю, что сказала бы Нелл. Это не ее слова.

Но Н. отказал. Она ставила Н. в тупик. Что, если каждая актриса захочет переписать свою роль?

– Я не каждая, – возразила Норма Джин.

Она не сказала Н., что сама пишет стихи, а потому заслужила это право – вставить хотя бы несколько слов. Ее приводила в ярость несправедливая судьба Нелл. Ибо безумие может быть наказуемо лишь в том мире, где превозносится здравый смысл. Это месть заурядных личностей одаренным.

Даже И. Э. Шинн начал замечать эту перемену в своей клиентке. Он несколько раз приходил на съемки фильма. Вы бы видели выражение на лице Румпельштильцхена! Норма Джин так глубоко погружалась в образ Нелл, что почти не замечала присутствия своего агента. Равно как и присутствия других. В перерывах между дублями она спешила спрятаться от посторонних глаз. Не проявляла ни малейшей охоты «общаться». Не давала интервью. Остальные актеры не знали, что о ней и думать. Бэнкрофт восхищалась ее энергией, но относилась к ней настороженно. Да, эта энергия могла оказаться заразной! Уидмарка тянуло к ней как к сексуальной женщине, и в то же время он ей не доверял. Она ему не нравилась. Мистер Шинн предостерегал ее, советовал не слишком «выкладываться», умерить «пыл». Ей хотелось расхохотаться ему в лицо. Она уже превзошла Румпельштильцхена. Пусть себе колдует свои заклинания. Можно подумать, «Мэрилин» его изобретение. Его!

Самодисциплина – это главное. Позже она будет вспоминать это время и назовет его «сезоном Нелл». Именно тогда родилась она как актриса. Именно тогда впервые поняла, что актерская игра – призвание, предназначение свыше. До той поры ее «карьеру» определяла вульгарная рекламная кампания, организованная Студией. Она не имела ничего общего с напряженной внутренней жизнью. Оставаясь одна, Норма Джин заново переживала сцены из жизни Нелл. Она заучила слова Нелл. Оставалось лишь найти для Нелл подходящую телесную оболочку, речевой ритм. Ночами, не в силах заснуть после изнурительного рабочего дня, она читала «Путь актера» Михаила Чехова и «Работу актера над собой» Константина Станиславского. И еще читала книгу, которую посоветовал преподаватель по актерскому мастерству: «Думающее тело» Мэйбл Тодд.

Тело динамично, поэтому оно выживает.

Эти слова казались ей отрывком из стихотворения, парадоксом, в котором крылась истина. Она понимала, что играет «нутром», опираясь лишь на инстинкт. Возможно, она и не играет вовсе, а живет и годам к тридцати сгорит. Мистер Шинн предупреждал о том же. Норма Джин, уподобляясь молодому спортсмену, стремилась выйти за пределы человеческих возможностей, готова была растратить силу и молодость в угоду аплодирующей толпе. Примерно то же произошло и с великим Нижинским. Гениям не нужна техника. Но «техника» – это психическое здоровье. Преподаватели говорили, что ей не хватает «техники». Но что есть «техника», как не отсутствие страсти? К Нелл с одной лишь «техникой» не подступиться. Нелл можно понять, лишь зарывшись к ней в душу. Нелл сгорает заживо, она обречена. Нелл неминуемо проиграет, ведь никто не признаёт ее сексуальность. В чем же ее секрет?

Норма Джин подошла совсем близко, но последнего шага сделать не удавалось. Она могла «быть» Нелл до определенного предела. Она говорила об этом с Н., но тот так и не понял, о чем речь. Она говорила с В. Сказала, что никогда не понимала прежде, насколько одиноким делает человека актерское ремесло.

В. сказал:

– Актер – это самая одинокая профессия из тех, что я знаю.

7

Я никогда не злоупотребляла ее доверием, нет. Ничего у нее не украла. Это был ее подарок. Клянусь!

Однажды утром во взятом напрокат «бьюике» с откидным верхом Норма Джин отправилась в норуолкскую психиатрическую больницу. Утро выдалось свободное. На весь день она могла освободиться от Нелл. Не надо было репетировать сцен с Нелл, а потом снимать их. Как обычно, Норма Джин везла Глэдис подарки: тонкий сборник стихов Луиз Боган, плетеную корзинку со сливами и грушами. Хотя у нее были все основания подозревать, что Глэдис редко читала подаренные ей сборники стихов и с подозрением относилась к привезенным дочерью продуктам. «Но кто решился бы ее отравить? Кто, кроме нее самой?» Норма Джин также оставляла Глэдис деньги. Ей было неловко, что она не навещала мать с самой Пасхи, а сейчас был уже сентябрь. Правда, она послала Глэдис перевод по почте, двадцать пять долларов, но хорошие новости о фильме «Можешь не стучать» не сообщила. Норма Джин решила какое-то время скрывать от матери свои успехи. Что, если это не совсем правда? Может, это сон? И у меня все отберут?

Для визита в больницу Норма Джин оделась стильно: белые нейлоновые слаксы, черная шелковая блузка, воздушный черный шарф на сверкающих платиново-белых волосах, блестящие черные лодочки на невысоких каблучках. Она была грациозна, говорила мягким голосом. Она уже не была напряжена, взвинчена до предела, встревожена; она перестала быть Нелл. Оставила Нелл позади. Нелл ни за что не осмелилась бы переступить порог психиатрической больницы, Нелл застыла бы у ворот, парализованная страхом, просто не решилась бы войти. «Теперь очевидно: я не Нелл».

Она говорила себе: Это всего лишь роль. Мое участие в фильме. В самом слове «участие» уже сказано, что это часть целого, совсем небольшая часть твоего существа. Нелл не реальна, ее не существует, Нелл – не ты. Нелл – это не твоя жизнь. Даже не твоя карьера.

Нелл больна, а ты здорова.

Нелл – это роль, а ты – актриса.

И все это правда. Все так и есть!

Сегодня утром она была Принцессой-Блондинкой, навещающей мать в Норуолке. Свою «психически нездоровую» мать, которую любила, которую не оставила. Свою мать, Глэдис Мортенсен, которую никогда не бросит. Как бросали своих родных, угодивших в Норуолк, многие дочери, сыновья, сестры и братья.

Теперь она была Принцессой, на которую все взирали с надеждой и восхищением, стараясь измерить разделявшую их пропасть, как можно точнее определить это расстояние.

Теперь она была Принцессой, исправно следующей всем рекомендациям Студии и агентства Прина. Ее обязывали появляться на людях безупречно причесанной, накрашенной и наряженной. Чтобы ни единого волоска не выбивалось из прически, ибо ты никогда не бываешь одна. На тебя устремлены глаза всего мира.

Она тут же заметила, с каким интересом разглядывают ее медсестры и секретарша в приемной, разглядывают и улыбаются. Словно в тусклый мир больницы вошел язычок пламени. Тут же вышел доктор К., а он никогда не являлся так быстро. И его коллега доктор С., которого Норма Джин видела впервые. Улыбки, рукопожатия! Всем хотелось посмотреть на дочь Глэдис Мортенсен, актрису кино. Никто из этих людей не видел ни «Асфальтовых джунглей», ни «Все о Еве», зато все они видели (или думали, что видели) снимки ослепительной старлетки «Мэрилин Монро» в газетах и журналах. Даже те, кто знал о «Мэрилин Монро» не больше, чем о Норме Джин Бейкер, стремились взглянуть на нее хотя бы одним глазком, пока ее провожали по лабиринту коридоров к отдаленному крылу «X» (буквой «X» обозначалось отделение хронических больных?).

Хорошенькая, правда? Шикарная! А волосы! Ясное дело, ненастоящие. Гляньте на бедняжку Глэдис, на ее волосы. Но все равно похожи, да? Дочь, мать. Сразу видно.

Однако Глэдис, судя по всему, едва узнавала Норму Джин. Не спешила узнавать ее из хитрости и упрямства. Сидела на продавленном диване в уголке плохо освещенной общей комнаты, где всегда дурно пахло, и походила на мешок с грязным бельем. Может, то была одинокая мать, ждущая свою дочь, а может – и нет. Норму Джин кольнули обида и разочарование: на Глэдис было бесформенное серое хлопковое платье, такое же, в котором она была на Пасху, хотя Норма Джин сказала, что они выйдут в город позавтракать. Сегодня они тоже собирались выйти в Норуолк. Неужели Глэдис обо всем забыла? Волосы свалялись, словно их не расчесывали несколько дней. Обвисшие, сальные, странного грязно-каштанового оттенка, с металлической примесью седины. Глаза у Глэдис ввалились, но смотрели настороженно; все еще красивые глаза, но теперь Норме Джин казалось, что они уменьшились в размерах. Рот, взятый в скобки двумя глубокими морщинами, тоже казался маленьким.

– О м-мама!.. Вот и ты. – Бессодержательная ремарка, не прописанная в сценарии. Норма Джин чмокнула Глэдис в щеку, машинально задержав дыхание, чтобы не чувствовать затхлый дрожжевой запах

Глэдис подняла лицо-маску и заметила сухо:

– Мы знакомы, мисс? От вас воняет.

Норма Джин покраснела и засмеялась. (Сотрудники больницы были рядом. Намеренно задержались в дверях. Жадно впитывали все, что видели и слышали, когда «Мэрилин Монро» навещала свою мать.) Глэдис, разумеется, пошутила; ей не нравился химический запах от выбеленных волос Нормы Джин, смешанный с насыщенным ароматом «Шанели». Эти духи подарил ей В. Растерянная, Норма Джин пробормотала слова извинения. Глэдис пожала плечами. То ли дала понять, что прощает, то ли выразила безразличие. Похоже, она медленно выходила из транса. Ну в точности Нелл. Нет, я ничего не украла у нее, клянусь.

Настал момент подношения даров. Норма Джин уселась рядом с Глэдис на продавленный диван, протянула ей сборник стихов и корзинку с фруктами. Глэдис буркнула «спасибо». Похоже, ей нравилось получать подарки, пусть даже они были ей не особенно нужны. Скорее всего, она раздавала их кому попало сразу после ухода Нормы Джин. А если их крали у нее соседки по палате, она не обращала на это внимания. Я ничего не украла у этой женщины, клянусь!

Как всегда, говорила по большей части Норма Джин. Она решила, что не стоит рассказывать о Нелл; что Глэдис ничего не должна знать об этой зловещей мелодраме «Можешь не стучать» и ее героине, психически нездоровой молодой женщине. Женщине, которая издевается над своей подопечной, маленькой девочкой, и в конце чуть не убивает ее. Такие фильмы противопоказаны Глэдис Мортенсен, да и всем остальным пациентам норуолкской больницы. Однако Норма Джин не удержалась, все же сказала Глэдис, что в последнее время работает над ролью – «очень серьезная и ответственная работа». Что все еще состоит на контракте со Студией; что недавно в «Эсквайре» напечатали статью о ней, о девушке из нового улова голливудских старлеток.

Глэдис выслушивала все это, изображая, как обычно, сомнамбулу. Но когда Норма Джин раскрыла журнал и показала ей потрясающий, во всю страницу, снимок улыбчивой «Мэрилин Монро» в блестящем платье с глубоким декольте, Глэдис растерянно заморгала. И долго не отводила глаз от снимка.

Норма Джин сказала, словно извиняясь:

– Это платье! Его предоставила Студия. Оно не мое.

Глэдис нахмурилась:

– Ты что, носишь чужие платья? А что, если они грязные? Это хоть чистое?

Норма Джин нервно усмехнулась:

– Знаю, все это не очень-то на меня похоже. Говорят, Мэрилин очень фотогенична.

– Ха! А отец твой об этом знает? – буркнула Глэдис.

Норма Джин растерянно спросила:

– М-мой отец? О чем знает?

– Об этой «Мэрилин».

Норма Джин ответила:

– Вряд ли он знает мой псевдоним. Откуда?

Но Глэдис оживилась. Смотрела на нее с гордостью, с материнской любовью, словно вышла из многолетнего транса. Любовалась, будто спелыми соблазнительными фруктами, этим парадом из шести роскошных молодых красоток, любая из которых могла бы быть ее дочерью. Норма Джин поежилась, словно ей сделали строгий выговор. Она попробует дотянуться до него через меня. Вот и вся моя ценность. Она любит его, не меня.

Норма Джин решила схитрить:

– Если б ты назвала мне имя отца, я бы послала ему этот журнал. Могла бы… иногда звонить ему. Если он еще жив. И живет в Голливуде.

Норма Джин решила не говорить матери, что уже несколько лет наводила справки о своем неуловимом отце. Добрые люди (в основном мужчины) называли ей имена. Но дальнейшие поиски ни к чему не приводили. Знаю, они просто потакали мне. Но я не сдамся, не могу! (На одном приеме она нервно флиртовала с самим Кларком Гейблом, пила с ним шампанское. Шутила, намекала этому знаменитому человеку, что они, вполне возможно, родственники. Гейбл растерялся. Он никак не мог понять, к чему клонит эта шикарная молодая блондинка.) Норма Джин повторила:

– Если б ты сказала мне имя отца. Может, тогда…

Но Глэдис уже начала терять интерес. Закрыла журнал и ответила пресным безжизненным голосом:

– Нет.

Норма Джин расчесала матери волосы, слегка привела ее в порядок, импульсивно набросила на ее морщинистую шею воздушный черный шарф, тоже подарок от В. Взяла ее за руку и вывела из больницы. Она заранее обо всем договорилась; пациентка Глэдис Мортенсен имела такие привилегии. Сцена была долгой, снятой с операторской тележки, фоном играла жизнерадостная музыка. Персонал, в том числе и сам доктор Х., провожал их одобрительными взглядами и улыбками. Женщина в регистратуре сказала, обращаясь к Глэдис:

– Какая вы у нас сегодня красавица, миссис Мортенсен!

Но Глэдис в воздушном черном шарфе была преисполнена достоинства. Не подала виду, что услышала это замечание.

Норма Джин повела Глэдис в Норуолк, в салон красоты, где ее всклокоченные волосы вымыли шампунем, завили и уложили. Глэдис не сопротивлялась, но и особого восторга тоже не выказывала. Затем Норма Джин повела ее обедать в кафе-кондитерскую. Там сидели одни женщины, да и тех было немного. С беззастенчивым любопытством разглядывали они потрясающую молодую блондинку и хрупкую пожилую женщину, которая, возможно – наверняка? – доводилась ей матерью. По крайней мере, с прической Глэдис выглядела презентабельнее, а шарф прикрывал испачканное и измятое на груди платье. Выплыв из мрачной атмосферы психиатрической лечебницы, Глэдис казалась практически нормальной. Норма Джин сделала заказ на двоих. Налила матери чая. А потом сказала озорным тоном:

– Как же приятно выйти оттуда! Из того ужасного места! Так хочется поехать с тобой куда-нибудь, мама! Ехать и ехать куда глаза глядят! Ведь ты моя мама, ничего противозаконного в том нет. Добраться до побережья, до Сан-Франциско. До Портленда, Орегона. До самой Аляски!

Сколько раз Норма Джин предлагала матери погостить у нее, провести хотя бы несколько дней в ее голливудской квартире, посидеть тихо и спокойно, побыть вместе хотя бы один уик-энд.

– Только вдвоем, ты да я.

Теперь же, когда Норма Джин круглые сутки работала на площадке, такой возможности у нее не было. Но предложение оставалось в силе. В ответ Глэдис лишь пожала плечами и что-то пробурчала. Глэдис старательно жевала пищу. Глэдис потягивала чай, не обращая внимания, что горячая жидкость жжет ей губы. Норма Джин кокетливо сказала:

– Тебе не мешало бы почаще выходить, мама. Ведь на самом деле ты нормально себя чувствуешь. Нервы? Ну и что, что нервы? У всех «нервы». У нас на Студии есть штатный врач, его взяли только для того, чтобы выписывал актерам пилюли от нервов. Я отказалась. Уж лучше буду нервничать. Так, по-моему, правильнее.

Норма Джин слышала свой голос – вызывающий, девичий. Этот голос она изобрела для роли Нелл. Зачем она все это говорит? Ее заворожил звук собственного голоса.

– Мне иногда кажется, мама, ты просто не хочешь поправиться. Прячешься в этом ужасном месте. А там пахнет.

Лицо Глэдис окаменело. Глаза ввалились еще сильнее. Чашка в руке задрожала, она пролила чай на черный шарф и даже не заметила этого. Норма Джин продолжала говорить, слегка понизив девичий голос. Настоящие заговорщицы, мать и дочь! Наверное, планируют побег. Норма Джин вовсе не была Нелл, но говорила голосом Нелл. Глаза у нее сузились и возбужденно горели – точь-в-точь как у Нелл в самых исступленных сценах, когда «Джед Тауэрс» отходил на второй план, как Уидмарк растворялся в тени «Мэрилин Монро». Глэдис никогда не встречалась с Нелл. Глэдис никогда с ней не встретится. Это было бы жестоко, все равно что смотреть на себя в кривое зеркало. Зеркало, способное превратить стареющую женщину в девушку ослепительной красоты. Норма Джин несла в себе Нелл, как любой умелый актер несет в себе свою роль. Но она определенно не превратилась в Нелл, ибо Нелл не существует. У нее отняли любовника, отняли отца, и еще смеют утверждать, что она сумасшедшая. Именно поэтому Нелл не существует.

– Знаешь, это самая загадочная из загадок, мама, – задумчиво произнесла Норма Джин. – Кто-то из нас, людей, «существует», а большинство – нет. Был один древнегреческий философ, который утверждал, что самое сладостное состояние – не существовать. Но я с ним не согласна. А ты? Потому что в таком случае у нас не было бы ни знаний, ни опыта. Раз уж мы родились на свет, это что-то да означает, верно? Но где мы были до того, как родились? У меня есть приятельница, актриса по имени Нелл, тоже работает по контракту на Студии. Так вот, она как-то сказала, что ночами не спит, все изводит себя такими вопросами. Что это означает – родиться на свет? Когда мы умрем, то попадем туда же, где были, пока не родились? Или в другое небытие? Ведь у нас за время жизни появились знания. Память.

Глэдис беспокойно заерзала на стуле с прямой спинкой, но ничего не ответила.

Глэдис поджала бесцветные губы.

Глэдис, хранительница тайн.

Только тут Норма Джин увидела покрытые ссадинами руки Глэдис. Только тут вспомнила, что мать сидела в общей комнате со сложенными руками, а потом спрятала их между колен. Руки Глэдис сжались в кулаки. Потом разжались, и она принялась беспокойно потирать пальцы. Сломанные, обгрызенные до мяса ногти задевали один за другой. Временами казалось, что одна рука Глэдис борется с другой за господство. Несмотря на то что Глэдис с лунатическим безразличием относилась к словам, сказанным в свой адрес, руки выдавали ее, говорили, что она волнуется, что все время настороже. Руки были ее тайной. И она выдала свою тайну!

Принцесса-Блондинка вернула свою мать в норуолкскую государственную психиатрическую больницу, в крыло «X», сдала на хранение. Принцесса-Блондинка, целуя мать на прощание, утирала слезы. Затем бережно сняла воздушный черный шарф с пожилой женщины и накинула себе на шею – гладкую, без морщин.

– Прости меня, мама! Я тебя люблю.

8

Она не нарочно. Она вовсе не хотела использовать свою мать. Наверное, это получилось само собой. Руки! Беспокойные, все время что-то ищущие руки Нелл. Руки безумия. В фильме «Можешь не стучать» Норма Джин играла Нелл, а руки и стеклянный взгляд она «позаимствовала» у Глэдис Мортенсен. Душа Глэдис Мортенсен в молодом теле Нормы Джин.

Касс Чаплин и его друг Эдди Джи смотрели этот фильм в шикарном кинотеатре в Брентвуде, что находился неподалеку от места, где они временно жили – присматривали за домом бывшей жены начальника со студии «Парамаунт». Та давно уже запала на Эдди Джи. Оба были просто в восторге от Нормы Джин, этой психованной сексуальной блондинки, у которой сквозь блузку просвечивали бретельки от лифчика!

Они пошли смотреть фильм еще раз, и Норма Джин понравилась им еще больше. Неизбежное, как сама смерть, появилось слово КОНЕЦ. Касс толкнул Эдди в бок:

– Знаешь что? Я до сих пор влюблен в Норму.

Эдди Джи затряс головой, как будто стараясь привести мысли в порядок, и ответил весело:

– Знаешь что? Я и сам в нее влюблен.

Смерть Румпельштильцхена

Он накричал на нее по телефону, а на следующий день умер.

Говоря с ним, она сгорала от стыда, а на следующий день была просто вне себя от горя и терзалась угрызениями совести.

Я недостаточно сильно любила его. Я его предала.

Господь Бог наказал его вместо меня. Прости меня, грешную!

Какой же скандал разразился! На первой странице бульварной газетенки под названием «Голливудский сплетник» был напечатан снимок «Мисс Золотые Мечты» – пинап в стиле ню, сделанный Отто Оси несколько лет назад. И ее тут же, немедленно, узнали все.

НЮ ИЗ КАЛЕНДАРЯ —

МЭРИЛИН МОНРО?

Студия это отрицает.

«Мы ничего не знали», – заявляет руководство.

Эту сенсационную новость тут же подхватили «Вэрайети», «Лос-Анджелес таймс», «Голливуд репортер» и национальные агентства новостей. Многократно перепечатали пинап в стиле ню, но самые пикантные части соблазнительного тела модели были или прикрыты черными полосками, или же затенены подобием прозрачного черного кружева. (О, что они со мной сделали? Это ведь самая настоящая порнография!) Снимок стал предметом жарких дебатов в колонках сплетен, светской хроники, в радиопрограммах, даже в передовицах газет. Чтобы контрактницы студий снимались в обнаженном виде? Об этом даже речи не могло быть; «порнография» находилась под строгим запретом. Студии из кожи вон лезли, чтобы их товар оставался чист и непорочен. Разве Норма Джин не подписала документ, где говорилось, что поведение, противоречащее моральным принципам Голливуда, неизбежно приведет к приостановке или расторжению контракта?

Один востроглазый репортер из «Сплетника» (неравнодушный к снимкам обнаженных девушек) наткнулся на фото в старом календаре. Разглядывая лицо модели, он пришел к выводу, что перед ним восходящая звезда, красавица-блондинка, актриса Мэрилин Монро. Покопавшись в прошлом, он узнал, что в контракте 1949 года модель подписалась именем «Мона Монро». Вот это сенсация! Вот это скандал! Вот это шок для Студии!

«Мисс Золотые Мечты» появилась в глянцевом календаре на 1950 год под названием «Красотки на все времена года». Календарь издала компания «Эйс Голливуд календерс». Такие календари вешали на автозаправках, в закусочных, на заводах и фабриках, в полицейских участках и пожарных депо, мужских клубах, казармах и общежитиях. «Мисс Золотые Мечты» – с ее чувственной улыбкой, гладкими бритыми подмышками, шикарными бедрами, ножками, бюстом и животиком, ниспадающими на спину медовыми волосами – поселилась в тысячах, нет, в десятках тысяч мужских снов, и вреда от нее было не больше, чем от любого образа, который вызывает поллюцию, но забывается вскоре после пробуждения. Девушка была одной из двенадцати обнаженных красоток, и в календаре не было указано их имен. Вообще-то, здесь она не слишком походила на несметные рекламные снимки «Мэрилин Монро», что начали появляться в СМИ в 1950 году. Студия распространяла эти снимки, как любой производитель товаров рассылает свои логотипы и яркие, привлекающие внимание изображения собственной продукции.

«Мисс Золотые Мечты» могла бы быть младшей сестрой «Мэрилин Монро»: не такая гламурная и стильная, волосы выглядят натурально, глаза подкрашены совсем чуть-чуть и на левой щеке нет пикантной черной мушки. Как репортер узнал ее? Может, кто подсказал?

Норме Джин не показывали ни контрольных оттисков, ни отпечатков этих печально известных снимков, за которые Отто Оси заплатил ей пятьдесят долларов наличными. Если б кто спросил, Норма Джин могла бы ответить, что совершенно забыла об этой фотосессии. Так же, как забыла – или почти забыла – об этом прохвосте и грабителе Отто Оси.

Похоже, никто не знал, куда исчез Отто.

Несколько месяцев назад, когда на съемках «Можешь не стучать» был перерыв, Норма Джин неожиданно для себя решила зайти к нему в старую студию. Подумала, а вдруг… вдруг я ему нужна? Вдруг он по мне соскучился? Может, ему деньги нужны? (У нее сейчас были кое-какие деньги, но она все время боялась спустить зарплату на разные пустяки.) Но захудалая студия Отто Оси исчезла, на ее месте теперь был салон хироманта.

Ходили злобные слухи, что Отто Оси умер от недоедания и передозировки героина в грязной гостинице в Сан-Диего. Или сдался и вернулся на родину, в Небраску. Больной, сломленный, умирающий. Потерпевший поражение, захлебнувшийся в мутных водах судьбы. В неумолимом приливе злого рока. Он противопоставил свою утлую человеческую лодчонку – «идею» собственной исключительности – ненасытному злому року и проиграл. В книге Шопенгауэра «Мир как воля и представление», которую он как-то дал ей почитать, Норма Джин наткнулась на следующую фразу: Самоубийство жаждет жизни, но недовольно ее условиями.

«Надеюсь, он умер. Он предал меня. Он никогда меня не любил». Норма Джин горько заплакала. Почему Отто Оси гонялся за ней со своим фотоаппаратом? Почему не позволил спрятаться от него на авиазаводе? Ведь она была еще девчонкой, едва ли не ребенком, к тому же мужней женой. А он выставил ее мужчинам на обозрение. Мужские глаза все равно что клюв ястреба, вонзающийся в грудь певчей птички. Но почему, зачем? Если бы не явился Отто, если б не разрушил ее жизнь, Норма Джин и Баки до сих пор были бы мужем и женой. У них к этому времени могло народиться несколько ребятишек. Два сына, дочь! Они были бы счастливы! И миссис Глейзер стала бы любящей бабушкой, такой счастливой! Разве сам Баки не шепнул ей на ушко перед отплытием в Австралию:

– Или детей, сколько пожелаешь, Норма Джин! Тебе решать. Тут ты у нас главная.

Неприятный вышел скандальчик! Вульгарный и бесстыдный, он занял свое место на страницах газет, рядом с заголовками о потерях США в Корее; снимками шпионов, выдавших «секрет атомной бомбы», Юлиуса и Этель Розенберг, приговоренных к смертной казни на электрическом стуле; сообщениями об испытаниях водородной бомбы в Советском Союзе. И. Э. Шинн только что звонил Норме Джин с поздравлениями по поводу очередных положительных рецензий на «Можешь не стучать». Похоже, агент не ожидал такого отклика, ибо отзывы по большей части были серьезными, интеллектуальными и исполненными уважения.

– Ну а что касается остальных засранцев, ну и черт с ними. Что они вообще понимают?

Норма Джин вздрогнула. Ей хотелось поскорее повесить трубку. Со дня премьеры она чувствовала себя птичкой на проводе – уязвимой, беззащитной против камней и пуль. Маленькой колибри, за которой следят через оптический прицел. Шинн хотел ей только добра, как и В., как и прочие ее друзья, что старались защитить ее от критиков, о которых она ничего не знала и так никогда толком и не узнает.

Пулеметным говором Уолтера Уинчелла[48] Шинн зачитывал ей отрывки из газетных статей, и Норма Джин сквозь шум в ушах пыталась расслышать его слова. «Мэрилин Монро, восходящая звезда Голливуда, сумела проявить недюжинный и динамичный талант в мрачном триллере с участием Ричарда Уидмарка. Созданный ею образ психически неуравновешенной молодой няньки получился настолько убедительным, что оторопь берет. Моментально начинаешь верить…»

Норма Джин вцепилась в телефонную трубку. Ей очень хотелось почувствовать себя счастливой. Удовлетворенной. Да, разумеется, она счастлива, разве нет? Она знала, что роль ей удалась, возможно, даже больше, чем просто удалась. В следующем фильме она сыграет еще лучше. Ей не давала покоя одна лишь мысль: что, если Глэдис посмотрит «Можешь не стучать»? Что, если Глэдис увидит, как Норма Джин скопировала ее костлявые руки, ее отсутствующий взгляд, сомнамбулические манеры?

Норма Джин перебила Шинна, воскликнув:

– О мистер Шинн! Прошу, не сердитесь. Я знаю, это г-глупо, но у меня вдруг возникло ощущение, что в этом фильме я с-снималась обнаженной. – И она нервно рассмеялась. – Но ведь на самом деле это не так, правда? Я что-то не помню.

Перед глазами у нее вдруг пронеслось воспоминание: в одной из сцен ей пришлось снять одежду. Нелл пришлось снять нарядное платье для коктейля, потому что оно принадлежало не ей, а богатой женщине. Шинн взорвался:

– Прекрати, Норма Джин! Это просто смешно!

Норма Джин извиняющимся тоном сказала:

– О! Я понимаю, это глупо. Просто… пришло в голову. На премьере я часто зажмуривалась. Просто не верилось, что девушка на экране – это я. И она уже, ну, вы сами знаете, как быстро летит время… время, оно как река, протекает сквозь нас, вот момент здесь, а вот его уже нет. Но все, кто видел этот фильм, считают, что она, «Нелл», – это я. А потом, на банкете, зовут меня «Мэрилин».

Шинн спросил:

– Ты что, сидишь на обезболивающих? У тебя месячные?

Норма Джин ответила:

– Н-нет. И вообще это не ваше дело! И ни на каких обезболивающих я не сижу, ничего подобного!

Тот разговор был бесценным. В последний раз в голосе И. Э. Шинна звучала любовь и доброта. Он говорил о делах. О том, что Студия рассматривает ее кандидатуру на роль партнерши Джозефа Коттена в новом фильме под названием «Ниагара», который будут снимать у Ниагарского водопада. Норма Джин сыграет сексуальную интриганку, жену главного героя, а затем еще и убийцу по имени Роза.

– Эта «Роза» – просто конфетка, а не роль! Точно тебе говорю. Да и сам фильм будет классом выше, чем «Можешь не стучать». Лично я думаю, и не вздумай цитировать мои слова, что «Не стучать» – это напыщенная чушь, за исключением твоей роли. В общем, если поторговаться с этими ублюдками, можно выбить…

Через несколько часов Шинн позвонил ей снова. И начал орать на Норму Джин, едва та успела поднять трубку:

– …никогда не говорила, что таким занималась! Когда это было, в тысяча девятьсот сорок девятом? Когда именно в тысяча девятьсот сорок девятом?.. Ты была тогда на контракте или нет? Идиотка! Овца! Теперь Студия может приостановить твой контракт. В самое неподходящее время! «Мисс Золотые Мечты», это надо же! Что это было, мягкое порно? И этот подонок Отто Оси! Да чтобы он в аду сгорел! – Шинн, по-драконьи фыркнув, перевел дух.

Позже Норме Джин казалось, что Румпельштильцхен был в одной с ней комнате. Она стояла, будто окаменев, и крепко сжимала в пальцах трубку. О чем говорит этот человек? Почему он так рассердился? «Мисс Золотые Мечты» – что это означает? Отто Оси? Отто умер? Шинн сказал:

– «Мэрилин» была моей, понятно тебе, тупая шлюха? «Мэрилин» была прекрасна, и она была моей. Ты не имела права отбирать ее у меня!

То были последние слова, которые Норма Джин услышала от Шинна. И она больше не видела его. Только в гробу.

– Такое чувство, что я комми! Обо мне пишут во всех газетах!

Норма Джин пыталась шутить. Неужели все это так важно? Разве это не забавно? И все так на нее сердились! Просто возненавидели ее! Будто она преступница или извращенка! Она ведь уже объяснила, что позировала обнаженной всего лишь раз в жизни. И сделала это только ради денег.

– Потому что я попала в трудное положение. Была в отчаянии. Пятьдесят долларов! Вы на моем месте тоже были бы в отчаянии.

Когда мы показали ей этот календарь, она себя не узнала. Причем, похоже, не притворялась. Улыбалась и потела. Листала календарь в поисках «Мисс Золотые Мечты», пока кто-то из наших не указал на снимок. Она уставилась на него и все смотрела, смотрела. А потом запаниковала, по лицу было видно. Начала притворяться, что узнает себя, вспоминает, как все было. Вспоминает и никак не может вспомнить.

Она уже скучала по И. Э. Шинну! Боялась, что агент откажется ее представлять. Ему не разрешили присутствовать на Студии, куда ее срочно вызвали на встречу в офис к мистеру Зет. Всю вторую половину дня она просидела там с разгневанными мужчинами. Они даже не смеялись в ответ на ее шутки! Она уже успела привыкнуть, что все мужчины разражались громким смехом, стоило ей хоть немного сострить. У «Мэрилин Монро» будет репутация первоклассной комедийной актрисы. Но не сейчас. Не в обществе этих мужчин.

Там был похожий на летучую мышь мистер Зет, он едва взглянул на нее. Там был похожий на штопор мистер С., который смотрел на нее с таким видом, будто никогда в жизни не видел более опустившейся и бесстыдной женщины. Он, напротив, не сводил с нее глаз. Был здесь и мистер Д., сопродюсер фильма «Можешь не стучать», он-то и вызвал к себе Норму Джин на следующий день после встречи с У. Присутствовал также мистер Ф., господин с мрачным лицом, в чьем ведении находился пресс-центр Студии по общественным связям. Он не скрывал своего огорчения. Находились там и мистер А. с мистером Т., юристы. Время от времени заглядывали и другие, все до одного мужчины, – Норма Джин пребывала в некотором оцепенении и потом никак не могла вспомнить, кто именно. Мистер Шинн так на нее кричал! И другие люди, звонившие по телефону, тоже страшно кричали! Но что она такого сделала? Еще дома она в отчаянии бросилась в ванную, раскрыла аптечку, достала бритву – ну в точности Нелл, – но пальцы у нее дрожали, и, когда в очередной раз зазвонил телефон, она выронила бритву из рук.

Она понимала: надо успокоиться, принять что-нибудь, чтобы пережить этот кризис. То был первый инстинктивный порыв, каким раньше могла быть молитва. Снимок «ню». «Мэрилин Монро». Узнали! «Голливудский сплетник». Все СМИ. Студия в ярости. Скандал. Католический легион приличия, Христианское руководство по семейным развлечениям. Угрозы от моралистов, бойкот. Она быстро проглотила две таблетки кодеина, прописанные студийным врачом на случай мигреней и спазмов при менструации. Немедленного эффекта не было. Она запаниковала и приняла третью.

Теперь же она словно со стороны, словно в телескоп наблюдала за растерянно моргавшей блондинкой, окруженной разъяренными мужчинами. Блондинка улыбалась, как улыбаются люди, скользящие по наклонной плоскости и не осознающие своего положения. Она твердила про себя, что ситуация сложная. В фильме с участием братьев Маркс это была бы комическая сцена. Тупая шлюха. Больная корова! Студия тоже намеревалась торговать телом этой блондинки, но только на своих, весьма строгих условиях. Внизу собралась целая банда репортеров и фотографов. Группы с радио и телевидения готовы были смолоть кого угодно в порошок. Их уведомили, что вскоре к ним выйдет сама Мэрилин Монро в сопровождении представителя пресс-службы. Они сделают официальное заявление по поводу скандального снимка из календаря. Ну разве это не смешно? Норма Джин пыталась протестовать:

– Можно подумать, я генерал Риджуэй, делающий заявление о событиях в Корее. Это же всего лишь дурацкий снимок.

Мужчины продолжали пялиться на нее. Среди них был мистер Зет, не обмолвившийся с Нормой Джин и словом – с тех самых пор, как она, почти пять лет назад, побывала у него в «птичнике». Как же молода была она тогда! За это время мистера Зет повысили до руководителя кинопроизводства. Теперь мистер Зет вознамерился разрушить карьеру Мэрилин Монро, наказать ее за то, что она, дешевая шлюха, испачкала кровью его чудесный белый ковер. А может, этого и не было вовсе? Но почему я все так отчетливо помню?.. Мистер Зет никогда не простит Мэрилин, хотя она будет работать по контракту на Студии. Мистер Зет никогда не уволит Мэрилин, чтобы ее не наняли конкуренты. Он исполнял роль отца в праведном гневе, она – раскаивающуюся в своем проступке и одновременно дерзкую дочь.

Норма Джин взмолилась:

– Ну неужели это так важно? Всего лишь снимок в стиле ню. Или все дело во мне? Вы когда-нибудь видели снимки нацистских лагерей смерти? Или Хиросимы? Нагасаки? Горы трупов, сваленных, как поленья? И среди них – совсем маленькие дети, даже младенцы. – Она задрожала. Не ожидала, что так расстроится из-за собственных слов. Их не было в сценарии, и она, что называется, поперла не в ту степь. – Вот из-за чего следует огорчаться! Вот это и есть порнография! А не снимок какой-то там тупой шлюхи, которой отчаянно нужны пятьдесят долларов.

Вот почему мы никогда не доверяли ей до конца. Она выходила за рамки сценария. Из ее уст можно было услышать что угодно.

В тот день Норма Джин нарочно сняла трубку, но телефон все равно разбудил ее. Она готова была поклясться, что слышит вибрацию. Сердце ее дрогнуло – возможно, это звонит мистер Шинн? А значит, он простил ее. Конечно простил, раз даже Студия простила! На пресс-конференции она блестяще сыграла роль «Мэрилин Монро». Говорила репортерам только правду. В 1949-м я была так бедна! Мне позарез были нужны эти несчастные пятьдесят долларов. Ни до, ни после того случая я не позировала обнаженной. И очень сожалею об этом поступке, но ничуть не стыжусь. Ни разу в своей жизни я не сделала такого, чего бы следовало стыдиться. Потому что воспитана в христианской вере.

Норма Джин нашарила трубку, чтобы положить ее на рычаг. Было почти уже десять. И тут же, немедленно, раздался телефонный звонок. Она поспешно схватила трубку:

– Алло? Иса-ак?..

Но это был не мистер Шинн. Звонила секретарша мистера Шинна Бетти (которая, как подозревала Норма Джин, работала на ФБР, хотя сама она не смогла бы объяснить, почему так думает, да и вообще это было маловероятно, учитывая беззаветную преданность Бетти своему боссу).

– О Норма Джин! Если стоишь, сядь. – Голос у Бетти был сдавленный, надтреснутый.

Норма Джин лежала обнаженной на пропотевших простынях. Сжимала телефонную трубку и думала без эмоций: Мистер Шинн умер. От сердца. Это я его убила.

Позднее тем же утром Норма Джин проглотила весь оставшийся кодеин, штук пятнадцать мощных таблеток, не меньше. Запила их прогорклой пахтой. Обнаженная, дрожащая, лежала она на полу в спальне и готовилась умереть, глядя в потолок, испещренный мелкими трещинками. Мы потеряли нашего ребенка, все пропало, для нас обоих, навсегда. Интересно, какой бы то был ребенок? С искривленным позвоночником? С красивыми глазами и прекрасной душой?.. Через несколько минут ее вырвало, изо рта хлынула вязкая белая жидкость, тут же твердевшая между зубами, будто цемент. И она чистила, чистила, чистила зубы – до тех пор, пока из нежных десен не начала сочиться кровь.

Спасение

В апреле 1953-го в жизнь Нормы Джин вошли Близнецы. Если б я знала, что они за мной присматривают, была бы сильней.

Целый водоворот событий. Все время что-то происходило. Можно было подумать, что грузовик, доверху набитый всеми рождественскими дарами в блестящих обертках, которых ей не довелось получить в сиротском приюте округа Лос-Анджелес, вдруг подкатил к ее дому и высыпал эти богатства прямо на нее. «О! Неужели все это происходит со мной! Что происходит со мной?» Жизнь, замкнутая и тоскливая, как у одинокого ребенка, разыгрывающего гаммы на пианино, вдруг преобразилась. Стала нарядной, суетливой, праздничной, как в музыкальной комедии, когда музыка звучит так громко, что не слышно слов песни. Оглушительный звон и грохот в ушах.

«Это меня пугает. И знаешь почему? Потому что я не она. Я – не Роза. Совершенно точно».

– Просто хочу сказать, что я не шлюха. Я бы любила такого мужчину, как Джозеф Коттен, очень любила! Во время войны он получил душевную травму. Возможно, и физическую тоже. Он был… таких называют «импотентами», наверное. Не совсем понятно. Там есть одна сцена, где у нас, ну, вроде как любовь. Роза манипулирует им, но он того не осознает. Смеется, шутит. Он от нее без ума, это сразу видно. Эту сцену я буду играть прямолинейно. Как ее сыграла бы сама Роза. То есть она в этот момент играет роль. Но я сыграю так, словно это вовсе не игра с ее стороны. Но одной вещи я боюсь чертовски сильно. Боюсь высмеивать этого мужчину прямо в лицо. Мужчину, который… ну, вы понимаете, не мужчина. Примерно так.

Студия («после того как я отсосала всем по кругу») простила ей историю со скандальным снимком. И подняла зарплату до 1000 долларов в неделю плюс выплаты на непредвиденные расходы. Норма Джин тут же устроила перевод Глэдис Мортенсен из Норуолка в маленькую частную психиатрическую клинику в Лейквуде.

Ее новый агент (вставший во главе «И. Э. Шинн инкорпорейтед») советовал:

– Только молчок об этом, милочка, о’кей? Никто не должен знать, что у Мэрилин Монро есть психически больная мать.

В гостиницу в Монтерее[49], курортном городке на побережье, они приехали, когда сезон уже кончился. Номер с видом на Тихий океан и утесы. Огромные валуны, словно безумие, что перекатывается в мозгу. Ослепительные багровые закаты. В. сказал:

– Теперь мы знаем, как хотя бы выглядит ад. То есть хотя бы знаем, как выглядит ад.

Норма Джин, веселая и дерзкая, как и положено «Мэрилин», отшутилась:

– Да нет! Не выглядит, а каково оно там, в аду!

В., неспешно потягивая виски, рассмеялся. Что он там бормочет? Норма Джин не вполне расслышала.

– Да, и это тоже.

Любовники приехали на курорт в Монтерее отметить новый контракт «Мэрилин» со Студией. Звездную роль в «Ниагаре», ее имя стояло перед названием. Что более важно, В. окончательно оформил опекунство над детьми. И еще одно: недавно он сыграл главную роль в «Театре Филко-ТВ»[50] и получил очень хорошие рецензии по всей стране.

– Черт, это всего лишь ТВ, – говорил В. – Докатился.

На что Норма Джин серьезным и низким голосом «Мэрилин» отвечала:

– Всего лишь ТВ? Телевидение – это будущее Америки!

В. пожимал плечами:

– Господи, надеюсь, что нет. Этот жалкий маленький черно-белый ящик!

Норма Джин возразила:

– Когда кино только начиналось, оно тоже было жалким, маленьким и черно-белым. Подожди, сам убедишься, дорогой.

– Не-а. Дорогой не может ждать. Дорогой уже немолод.

Норма Джин возразила:

– Эй, эй, чего? Это ты немолод? Да ты самый молодой из всех, кого я знаю!

В. допил виски. Улыбнулся в бокал. Широкое лицо в мальчишеских веснушках казалось вылепленным из папье-маше.

– Это ты у нас молода, милая. Ну а я… моя карьера, пожалуй, уже закончилась.

В воскресенье днем они вернулись в Голливуд и разъехались по своим квартирам.

Эти надуманные сцены. Импровизации по факту. Они будут отравлять ей всю оставшуюся жизнь.

Оставалось ей девять лет и пять месяцев.

И часики тикали.

Неужели нет таких песочных часов, где время бежало бы в обратном направлении? Эйнштейн ведь доказал, что время можно повернуть вспять, если развернуть луч света в обратную сторону?

– Почему бы нет? Надо поинтересоваться.

Эйнштейн спал с открытыми глазами. «Мысленно проводил эксперименты». Мало чем отличался при этом от импровизирующего актера, вроде Нормы Джин. По факту. Вот почему «Мэрилин Монро» так часто опаздывала на встречи. Не то чтобы Норма Джин Бейкер теряла силы из-за робости, нерешительности или сомнений, разглядывая свое яркое, кукольно красивое лицо в зеркале отчаяния и надежды. Нет, ее привлекала импровизация.

Ну, допустим, если бы режиссер вдруг сказал: о’кей, давай пройдем эту сцену еще раз, – ты бы согласилась? Ну конечно да! И повторяла бы ее снова и снова, сколько понадобится, чтобы добиться совершенства.

Когда режиссера нет, ты вынуждена быть сама себе режиссером. Нет сценария, который бы тебя направлял. Ты должна сочинить собственный сценарий.

Вот так-то. Все очень просто и ясно. Главное – понимать истинный смысл сцены, ускользнувший, когда ты ее проживала. Истинный смысл жизни, ускользнувший, пока ты жила эту жизнь.

Во время поисков внешнего отображения, говорил Константин Станиславский, актер не должен утрачивать своей личности.

– Я никогда не стану шлюхой, как эта Роза! То есть… я уважаю мужчин. Я без ума от мужчин. Я люблю мужчин. Мне нравится, как они говорят, как они выглядят… как от них пахнет. Мужчина в белой рубашке с длинным рукавом – деловой рубашке – и запонками в манжетах. Такие сводят меня с ума. Я никогда не смогла бы высмеять мужчину. И уж тем более ветерана вроде Розиного мужа! «Неполноценный» человек? Это самая подлая, самая жестокая вещь, какую только… Ага, я слегка волнуюсь, что подумает публика. «Мэрилин Монро» – такая шлюха и только что сыграла няньку-психопатку? Роза не только изменяет мужу, она смеется ему в лицо! Тайно замышляет убить его! Ничего себе!

Развитие сцены, импровизация. Скоро это станет для нее навязчивой идеей, и она не сможет вспомнить, когда разум ее был свободнее.

– Это очень просто. Хочется сделать все правильно.

Заслуживаешь ли ты жить? Ты? Больная корова. Шлюха. У В. она совета не спрашивала. Не хотелось показывать любовнику свою слабость. Но постоянно задумывалась: может, все дело в Нелл? Нелл и Глэдис. Ибо Глэдис и была Нелл. Норма Джин позаимствовала у Глэдис движения рук, не догадываясь, что тем самым Глэдис взяла над ней верх, вселилась в нее, как вселяется демон в человеческое тело. (Возможно, вы верите в эти предрассудки, но Норма Джин не верила.) Тем утром, приехав в Норуолк, она попала в заразную атмосферу. Говорят, что воздух в больницах кишит (невидимыми) бактериями. Наверное, психиатрические лечебницы – не исключение. Только там бактерии хуже. Смертоноснее.

Норма Джин читала «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда. Страницы книги были покрыты пятнами и слоились там, где на них попала перекись (Норма Джин читала ее в парикмахерской). О том, что все определяется еще в раннем детстве. А как же быть тогда с настоящими микробами? Бактериями, вирусами, раком? Сердечными приступами? Ведь они реальны.

Может, поселившись в Лейквуде, Глэдис простит ее?

Вечеринка в Бель-Эйр. Открытая веранда, внизу пронзительно кричат павлины. Так темно (лишь мерцают свечи), что лиц почти не видно, разве что вблизи. Вот лицо Роберта Митчема, оно похоже на резиновую маску. Сонные глаза с тяжелыми веками, лукавая улыбка с опущенными уголками рта. Тягучий голос, будто оба вы находитесь в постели и камера показывает вас шикарным крупным планом. И еще он высок, не какой-нибудь там карлик. Норма Джин замирает, как в трансе, лицом к лицу со звездой киноэкрана. Он жарко дышит ей в ухо парами спиртного, и Норма Джин даже рада, что В. на минуту отошел в сторону.

Сам Роберт Митчем! Рассматривает не кого-то, а ее! В Голливуде у Митчема чудовищная репутация, за такие проделки другого актера отправили бы в бессрочный отпуск. Никто не знал, как ему удалось избежать внимания со стороны КРАД. На фоне маниакальных павлиньих криков состоялся разговор, который Норма Джин не раз будет «проигрывать» в уме, точно пластинку.

Митчем. О, кого я вижу, Норма Джин! Ну, будет тебе стесняться, милая. Мы познакомились еще до того, как ты стала «Мэрилин».

Норма Джин. Что?

Митчем. Задолго до «Мэрилин». Еще в Вэлли.

Норма Джин. Вы Роберт М-Митчем?

Митчем. Можешь называть меня просто Боб, дорогая.

Норма Джин. Так вы говорите, что знаете меня?

Митчем. Я говорю, что знал «Норму Джин Глейзер» задолго до того, как она превратилась в «Мэрилин». Где-то в сорок четвертом – сорок пятом. Дело в том, что я работал на заводе «Локхид». В сборочном цехе, с Баки.

Норма Джин. Б-Баки? Вы знали Баки?!

Митчем. Да нет, я не знал Баки. Просто работал вместе с ним. Баки мне не нравился.

Норма Джин. Не нравился? Почему?

Митчем. Потому что этот подонок и сукин сын приносил и показывал парням снимки своей хорошенькой жены, совсем еще девочки. Хвастался ими, пока я не задал ему хорошую трепку.

Норма Джин. Не понимаю. Что?

Митчем. Это было чертовски давно. Я так понимаю, в твоей жизни его больше нет?

Норма Джин. Снимки? Какие снимки?

Митчем. Иди ва-банк, «Мэрилин». Бери пример с Боба Митчема. Студия тебя имеет, так поимей ее еще круче! И удачи тебе.

Норма Джин. Погодите! Мистер Митчем… Боб…

Теперь на нее смотрел В. Он незаметно вернулся. В. в рубашке с раскрытым воротом, в застегнутом на единственную пуговицу светлом льняном повседневном пиджаке. В. – стопроцентный американец, парень с веснушчатой физиономией, переживший во время войны издевательства нацистов. Это он вырвал из рук немца штык и заколол врага его же оружием, и стопроцентная американская публика приветствовала этот поступок, словно тачдаун на школьном стадионе.

В. ухватил Норму Джин за обнаженное плечо и спросил, о чем говорил с ней Роберт Митчем и почему она была так заинтригована, что чуть не бросилась в объятия этого негодяя. Норма Джин объяснила, что когда-то Митчем дружил с ее бывшим мужем.

– Очень давно. Оба тогда были еще мальчишками, жили в Вэлли.

Прием давал мультимиллионер, нефтяной магнат из Техаса с пиратской повязкой на глазу. Он хотел инвестировать деньги в киноиндустрию. В саду бродили диковинные птицы, имелся зверинец, а в нем – свечи на высоких столбах. В небе, над верхушками пальм, висела искусственная полупрозрачная луна, подсвеченная изнутри, чтобы гостям казалось, что в небе сразу две луны! Близнецы (они приехали без приглашения на взятом напрокат «роллсе») наблюдали за Нормой Джин с расстояния. Они видели Митчема, но не слышали, что он говорил. Они видели В., но тоже ничего не слышали.

– Иногда возникает ощущение… что я без кожи. Недостает одного слоя. Все, что угодно, может причинить боль. Как солнечный ожог. Мистер Шинн умер, и мне страшно его не хватает. Он единственный, кто верил в «Мэрилин Монро». Студийное начальство не верит, это точно. «Эта шлюха» – так они ее называют. Я и сама не очень-то в нее верила. Блондинок вокруг полно… Когда мистер Шинн умер, мне самой хотелось умереть. Потому что это я виновата в его смерти, я разбила ему сердце. Но я знала, что должна выжить. «Мэрилин» была его детищем, так он, во всяком случае, утверждал. Возможно, был прав. Я должна жить за «Мэрилин». И не то чтобы я очень религиозна. Раньше была, а теперь нет. Просто сейчас не совсем понимаю, кто я. И не очень-то верю людям, когда они говорят, что знают, во что верят. Это всего лишь слова, их говорят лишь потому, что их нужно сказать. Похоже на клятву верности, под которой мы должны подписаться. Все мы. Коммунист солжет, так? Тогда какой в этом смысл? Но лично мне кажется, у каждого человека есть определенные обязательства. Ответственность, что ли. Помните роман Герберта Уэллса «Машина времени»? Путешественник во Времени попадает в будущее на своей машине, которой не вполне умеет управлять. Попадает в далекое будущее и вдруг понимает: будущее уже существует, оно перед нами. В звездах. Нет, я не про эту суеверную чепуху – как ее там, астрологию. Не про предсказания судьбы по руке. Пытаются предсказать будущее, и так мелочатся! Если бы я могла заглянуть в будущее, спросила бы, чем лечить рак. Или психические заболевания. Мне кажется, будущее прямо перед нами, как шоссе, по которому никто еще не ездил, может, даже еще без асфальта. И ты в долгу перед потомками, перед детьми твоих детей: ты обязан жить. Для того чтобы родились эти дети. В этом весь смысл, верно? Вот во что я верю. В детстве мне снился сон, такой прекрасный! Нет, не буду о нем рассказывать. Это очень личное. Просто хотелось бы, чтобы в этом сне была подсказка, кто мой отец!

Апрель 1953-го. Норма Джин убежала в дамскую комнату, спряталась там и рыдала. За дверью гремела музыка, взрывы смеха. Ей так обидно! Она оскорблена. Техасский магнат дотронулся до нее, сказал, что хочет проверить, «настоящая» ли она. Хотел танцевать с ней буги-вуги. Он не имел права! Она не танцует таких танцев! Что, если В. все видел? И мистер Зет с лицом летучей мыши, и этот злобный и хитрый Д., что, если они все видели? Я вам не шлюха, которую можно нанять на ночь! Я актриса! В подобные моменты Норме Джин особенно не хватало мистера Шинна. В. любил ее, но она ему не особенно нравилась. Такая вот горькая правда. В последнее время он стал завидовать ей – ее карьере! Тот самый В., который был знаменит, когда Норма Джин еще училась в школе и с восторгом смотрела на его веснушчатое мальчишеское лицо на экране! А может, В. и не любил ее вовсе? Может, ему просто нравилось трахаться с ней?

Только на то, чтобы привести в порядок тушь, ушло минут десять, не меньше. Еще десять минут – на восстановление хорошенькой игривой «Мэрилин», души сегодняшней вечеринки. «О, как раз вовремя!»

Элегия. Памяти И. Э. Шинна.

В небе пещеры громада

В ней души усопших.

Не надо

Туда

Ведь мы не хотим

Их забыть навсегда.

Единственное стихотворение, которое Норма Джин написала за долгое время. Получилось скверно.

Иногда она лежала в постели, обнимая мужчину, которого отчаянно боялась потерять. Мысли прыгали, точно блохи на сковородке. Она вздыхала, стонала, причитала, зарываясь пальцами в его кудрявые, все еще густые волосы. Довольная, угрем извивалась в его веснушчатых, сильных, заплывших жирком руках. (На левом бицепсе у него была крошечная татуировка в виде американского флага, ее так и хотелось целовать!) Он наваливался на нее всем телом, покрывал исступленными поцелуями, входил в нее, как только мог, и, если удавалось сохранить эрекцию (затаить дыхание и надеяться, держаться, держаться, так держать!), занимался с ней любовью напористо и размеренно, словно помпа. По мере приближения к финалу он словно переключал скорость – движения его становились порывистыми, быстрыми, дергаными.

Каждый мужчина занимается любовью по-своему, у каждого тут свой «стиль», в отличие от случаев, когда требуется кому-то отсосать, тут все мужчины одинаковые, и не важно, тонкий член или толстый, короткий или длинный, гладкий или весь перевитый венами. Член бледный, цвета сала, или красный, словно кровяная колбаса; чистенький, пахнущий мылом член или немытый, заросший слизью; член прохладный на ощупь или горячий, как кипяток, гладкий или морщинистый. Член – он и есть член, всегда противный.

Если Норма Джин любит мужчину так, как любила В., она устраивает ему представление, достойное «Оскара». Сказать по правде, ей всегда было непросто испытать истинное физическое удовольствие в обществе В. Как, впрочем, и с Баки Глейзером, когда тот сопел, фыркал (Н-но, лошадка!) и кончал ей на живот, словно соплями заливал. Если, конечно, успевал вынуть вовремя. О, ей страшно хотелось угодить В.! Она заранее знала все, о чем говорилось в журналах «Любовь на экране», «Фотолайф» и «Современный экран», в статьях, посвященных личной жизни кинозвезд: что лишь любовь имеет значение, истинная любовь, а не только «карьера». Норма Джин давно это усвоила. Это же само собой разумеется.

Находясь с В., она старалась вообразить, что испытывает сексуальное наслаждение; мысленно представляла, как достигает оргазма – сначала медленно, потом быстро, словно ртуть. Вспоминала долгие и томные часы любви с Кассом Чаплином, когда оба они купались в наслаждении, не понимая, день сейчас или ночь, утро или вечер. Касс никогда не носил часов и редко носил одежду, дома он всегда был в охоте, словно дикое животное. Занимаясь любовью, они сливались каждой частью, каждой клеточкой потных тел, казалось, даже ресницы их сливались воедино, даже ногти на пальцах рук и ног. О, но ведь Норма Джин любила В. гораздо больше, чем Касса! Считала В. настоящим мужчиной, зрелым гражданином. В. был мужем. В. был гордецом, как и все знакомые ей мужчины, и Норме Джин хотелось, чтобы с ней он чувствовал себя королем мира. Чтобы он чувствовал, что с ним она испытывает «нечто особенное». После немногих виденных ею порнофильмов всегда оставалось чувство стыда. Ей было неловко за девушек. Могли бы постараться получше, сделать вид, что все это имеет какой-то смысл.

Иногда ей все же удавалось достичь оргазма. Ну, во всяком случае, какого-то ощущения в нижней части живота. Как будто там скручивалось и содрогалось что-то, нарастало, а потом – раз, и словно выключили свет. Это оргазм? Ну да, наверное, она уже не помнила. Но бормотала:

– О дорогой, я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю тебя.

И это было истинной правдой! Она с восторгом вспоминала, как почти еще девочкой сжимала руку мужа в своей, сидя в кинозале в Мишен-Хиллз, и видела на экране этого мужчину, ее любовника. Он, дерзкий и храбрый летчик из «Молодых асов», спускался на парашюте все ниже и ниже, спускался среди дыма, выстрелов и невыносимо тревожной киномузыки. Разве могла тогда подумать Норма Джин, что однажды будет заниматься любовью с этим мужчиной? Просто невероятно!

«Нет, конечно, он не тот самый мужчина. Так мне кажется. Тех самых мужчин не бывает».

В тени за ослепительными «солнечными» прожекторами притаился Снайпер. Проворный и ловкий, как ящерица, он присел на корточки на садовой стене в своем резиновом цвета ночи костюме для серфинга. Даже самым сведущим оставалось лишь гадать, сколько этих Снайперов в Южной Калифорнии, один или несколько? Вообще-то, имело смысл (здравый смысл!) предполагать, что к наиболее «специфическим» регионам Соединенных Штатов приписаны сразу по нескольку Снайперов. Например, к таким районам, известным высокой плотностью еврейского населения, как Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес / Голливуд. Через чувствительный ночной прицел своей винтовки Снайпер спокойно наблюдает за гостями мультимиллионера и нефтяного магната. Тогда, на заре эры всеобщей слежки, он не может разобрать их слов, даже когда они кричат, слишком уж здесь шумно и весело. Интересно, он медлит, увидев в толпе якобы знакомые лица звезд? Ведь любой человек, увидев лицо звезды, испытывает легкий толчок, укол разочарования, словно заветное желание исполнилось слишком быстро. Но сколько же тут красивых лиц! И крепких мужских физиономий: густые, грозно сведенные к переносице брови под отвесными лбами, крупные и округлые черепа, как шары для игры в боулинг, блестящие глаза насекомых. Черные галстуки-бабочки, смокинги. Накрахмаленные сорочки с оборками. Блестящая, элегантная публика.

Но Снайпера, профессионала высокой пробы, не пронять ни красотой, ни могуществом. Снайпер работает на Соединенные Штаты и, служа Соединенным Штатам, служит Правосудию, Нравственности, Порядочности. Можно сказать, он служит самому Господу Богу.

Канун Вербного воскресенья, за неделю до Пасхи. Удивительно теплый вечер, легкий бриз насыщен благоуханием цветов. Имение нефтяного мультимиллионера с замком в нормандском стиле находится на холмах, в престижном Бель-Эйр. Норма Джин думает: Зачем я здесь, среди совершенно чужих мне людей? А еще она думает: Настанет день, и я буду жить в таком же особняке, клянусь! Она беспокоится, чувствует, что за ней наблюдают. «Мэрилин Монро» притягивает взгляды, как свет притягивает мотыльков. На ней красное, цвета губной помады, платье с глубоким декольте, выставляющее напоказ значительную часть груди, тесно облегающее бедра и тонкую талию. Просто кукла, а не женщина, даже странно, что она двигается. Ведет себя оживленно, улыбается и – это так очевидно! – счастлива находиться в столь блестящей компании. И еще эти красиво уложенные, словно сладкая вата, платиновые волосы. И прозрачные синие глаза!

Снайперу кажется, что именно эту женщину он где-то видел раньше. Разве не эта аппетитная блондинка подписала петицию в защиту комми и сочувствующих? Защищала предателей, Чарли Чаплина и Поля Робсона (который мало того что предатель, еще и ниггер. Ниггер, возомнивший о себе бог знает что!). Имя этой девицы есть в досье, сколько бы там ни было у нее имен и псевдонимов, государство за ней следит. Государство о ней знает. Снайпер задерживает взгляд на «Мэрилин Монро», держит ее в прицеле винтовки.

Зло может принимать любую форму. Абсолютно любую. Может притвориться даже ребенком. Зло в двадцатом веке обрело настоящую силу. И его следует находить и искоренять как источник смертельной заразы.

Рядом с восходящей старлеткой «Мэрилин Монро» стоит не кто иной, как актер – ветеран войны, кинозвезда, герой и ура-патриот из фильмов «Молодые асы» и «Победа над Токио». Эти фильмы Снайпер с восторгом смотрел еще в юности. У этих двоих что, роман?

Если б я была настоящей шлюхой, как Роза, я бы хотела всех этих мужчин. Разве нет?

Прием был отчасти посвящен героям Голливуда.

Норма Джин этого не знала. Не знала она и того, что встретит здесь мистера Зет, мистера Д., мистера С. и других господ со Студии. Которые улыбались ей, щеря свои гиеньи зубы.

Герои Голливуда! Патриоты, которые сумели спасти Студию от гнева Америки и финансового краха.

Там были «дружески настроенные» свидетели, представшие перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности в Вашингтоне и с пеной у рта отрицавшие наличие коммунистов и сочувствующих у себя в профсоюзах. Ибо Голливуд к тому времени разделился на профсоюзы, и виной тому были все те же комми. Там был красавец и исполнитель главных ролей Роберт Тейлор. Там был маленький, шустрый, щегольски одетый Адольф Менжу. Там был сладкоречивый и всегда улыбающийся Рональд Рейган. И Хамфри Богарт с простым и симпатичным лицом, который сперва отказался сотрудничать со следствием, но быстро взялся за ум.

Вы спросите почему? Да потому, что Богги всегда четко знал, что для него хорошо, а что плохо. Как, впрочем, и все мы. Донести на друга – вот проверка истинного патриота. На врага любой может донести.

Норма Джин вздрогнула. И шепнула В.:

– Может, пойдем? Я тут кое-кого боюсь.

– Боишься? Но почему? Прошлое дышит в затылок?

Норма Джин рассмеялась, прильнула к В. Ох уж эти мужчины, такие шутники!

– Я же г-говорила тебе, дорогой. У меня нет прошлого. «Мэрилин» родилась только вчера.

Господи, как же они верещат! Прямо как младенцы, которых закалывают штыком.

Роскошные птицы в радужном сине-зеленом оперении расхаживали по саду и смешно подергивали маленькими головками, точно общались с помощью азбуки Морзе. Гости заигрывали с ними, кудахтали и ворковали. Хлопали в ладоши, чтобы напугать. Норме Джин показалось странным, что развернутые павлиньи хвосты не были подняты, но бесславно волочились за птицами. «Будто они для них обуза, тяжкая ноша, верно? Такие красивые хвосты. Но, должно быть, ужасно тяжелые». Весь вечер Норма Джин ловила себя на том, что говорит простыми и банальными словами – наверное, за неимением сценария. А когда в голову приходили такие слова, как прощание, экстаз, алтарь, она не могла их произнести. Ибо что они могли означать в контексте имения техасского нефтяного магната? Норма Джин понятия не имела. А В. не расслышал бы ее за царящим повсюду шумом и гамом.

Они шли вдвоем по вьющейся серпантином дорожке, огибающей искусственную горку с ручьем. По другую сторону ручья тоже бродили павлины, а также грациозные высокие птицы с ярким неоново-розовым оперением. «Фламинго?» Норма Джин никогда не видела фламинго вблизи. «До чего же красивые птицы! И все они живые, да?» Нефтяной магнат и мультимиллионер славился своей коллекцией экзотических птиц и зверей. Ворота поместья охраняли чучела слонов с желтоватыми изогнутыми бивнями. Вместо глаз были вставлены светоотражатели. Господи, как живые! Крышу шато в нормандском стиле украшали чучела африканских грифов, целые ряды. Издали птицы походили на зловещие черные зонтики, только сложенные. Здесь же, неподалеку от ручья, металась в клетке южноамериканская пятнистая пума, а за высоким сетчатым ограждением были заточены обезьяны-ревуны, обезьяны-пауки, пестрые попугаи и какаду. Гости также имели возможность полюбоваться гигантским боа-констриктором в стеклянном тубусе. Удав походил на длинный и толстый банан. Норма Джин воскликнула:

– О-о-о! Вот уж не хотела бы оказаться в объятиях этого парня. Нет уж, спасибо!

Фраза была подсказкой для В., чтобы он игриво обнял Норму Джин, сжал, сдавил ее грудную клетку. Но В., рассматривая огромную змею, пропустил подсказку мимо ушей.

– О! А это что такое?.. Какая большая и странная свинья!

В., сощурясь, взглянул на прикрепленную к пальме табличку:

– Тапир.

– Кто?

– Тапир. Ночное копытное, водится в тропической Америке.

– Ночное что?

– Копытное.

– Господи! Что здесь делает ночное копытное?

Белокурая Норма Джин говорила восклицаниями, стараясь скрыть нарастающее беспокойство. За ней точно кто-то наблюдает! Исподтишка! Прячется где-то там, в темноте, за «солнечными» прожекторами. Выискивает ее в толпе. Красивое лицо В. выглядит в этом свете выбеленным, как мятая маска из пергамента. А глаза – словно черные дыры. Зачем они здесь? Что они здесь делают? Крупная капля пота, смешанного с пудрой, медленно ползет в развилку между большими красивыми грудями Нормы Джин, исчезает за вырезом облегающего красного платья.

Сценарий есть всегда. Но далеко не всегда он тебе известен.

Наконец ее настигли.

Она ждала. Она знала, что это случится.

Кружили вокруг нее, словно гиены. Скалили в усмешке зубы.

Джордж Рафт. Низкий вульгарный голос:

– При-вет, Мэрилин!

Мистер Зет с лицом летучей мыши:

– Мэрилин, при-вет.

Мистер С., мистер Д., мистер Т. И другие, которых Норма Джин не узнала. И техасский нефтяной магнат и мультимиллионер, главный инвестор фильма «Ниагара». Их уродливые физиономии были наполовину в тени, как в старых немецких экспрессионистских фильмах. В. стоял почти совсем рядом и безмолвно наблюдал за тем, как они подходят и трогают Норму Джин толстыми, как сосиски, пальцами, тыкают ими ей в обнаженные плечи, обнаженные руки, указывают на бедра, грудь, живот, льнут вплотную, тихонько посмеиваются, подмигивая в сторону В. Мы ее поимели. Вот эту. Мы все ее поимели. Когда Норма Джин наконец вырвалась от них и обернулась к В., его не было. Он исчез.

Она поспешила за ним. Они и так уже собирались домой, хотя не пробило еще и полуночи.

– Подожди! Пожалуйста!..

В панике она забыла имя любовника. Догнала его, схватила за руку. Он грубо вырвался, выругался. Потом бросил через плечо нечто вроде: «Пока!» или «Прощай!». Норма Джин взмолилась:

– Я… с ними не была! Ни с одним из них. Правда!

Голос ее подвел. Все же скверная она актриса. Слезы бежали по щекам, тушь снова растеклась. Это почти непосильная задача – быть красивой, да к тому же еще и женщиной!

Вдруг Норма Джин почувствовала, что кто-то схватил ее за руку. Вздрогнула, обернулась и увидела – Касс Чаплин? А потом кто-то еще сжал другую ее руку, сильные пальцы переплелись с ее пальцами, и она обернулась и увидела – Эдди Джи, любовник Касса? Красивые молодые люди, все в черном, они подкрались к Норме Джин, как пумы, когда она стояла на краю террасы, покачиваясь на высоких каблучках, ослепшая и онемевшая от боли и унижения. Мальчишеским голосом Касс шепнул ей на ухо:

– Тебе не место среди людей, которые тебя не любят, Норма. Пойдем с нами.

Эта ночь…

Эта ночь, первая их ночь!

В ту, первую ночь у Нормы Джин началась новая жизнь!

В ту ночь во взятом напрокат «роллс-ройсе» 1950 года выпуска они поехали к океану за Санта-Моникой. Широкий, белый, причесанный ветром пляж был совсем пуст в этот час. Яркая с жемчужным отливом луна, обрывки светлых облачков на фоне темного неба. Они кричали и пели! Купаться было холодно, даже бродить босиком по мокрому песку было холодно, но они все равно бегали у кромки прибоя, и хохотали, и взвизгивали, как расшалившиеся дети, носились, обнявшись за талию. Как неуклюжи они были и в то же время грациозны, эти трое красивых молодых людей в беззаботном расцвете сил. Двое молодых людей в черном и белокурая девушка в алом платье для коктейлей – неужели все трое влюблены? Неужели трое могут влюбиться столь же самозабвенно, как двое?

Норма Джин сбросила туфельки и бегала до тех пор, пока не порвала чулки в клочья. И все равно продолжала бегать, то бросаясь на мужчин, то вырываясь от них, потому что они все время хотели целоваться. И не только целоваться, они были возбуждены, словно два здоровых молодых зверя, и Норма Джин поддразнивала их, выворачивалась из их объятий и бежала быстро, насколько хватало сил. Босоногая, с растрепанными волосами, да она настоящий сорванец, а не роскошная блондинка-красавица. Она взвизгивала, хохотала и была совершенно счастлива. Она забыла о вечеринке в Бель-Эйр. Забыла о том, что от нее только что ушел любовник, ушел навеки из ее жизни, непреклонно повернувшись к ней спиной.

В горячке возбуждения ей вдруг начало казаться, что эти молодые принцы явились за ней в сиротский приют, освободили ее из заточения. Из этой тюрьмы, куда ее привезли подлые приемные родители, привезли и бросили. Она едва узнавала этих молодых людей. Нет, конечно, их имена она знала: Касс Чаплин и Эдди Джи Робинсон-младший. Презренные сыновья знаменитых отцов, принцы-изгои. Они сидели без гроша, но носили дорогую одежду. У них не было своего жилья, но жить они умудрялись стильно. Ходили слухи, что они непрерывно пьянствуют, принимают опасные наркотики. Но вы только посмотрите на них! Лучшие представители мужской части населения США, золотая молодежь! Касс Чаплин, Эдди Джи – они пришли за ней! Они любят ее! Ее, Норму Джин, которую презирали другие мужчины, использовали, а потом выбрасывали, точно грязную салфетку. Потом мужчины много раз пересказывали эту историю, и выходило так, что они без приглашения явились на вечеринку техасского мультимиллионера лишь с одной целью: забрать оттуда Норму Джин.

Тогда я не могла знать, что они сделают мою жизнь сносной. Терпимой. Что я смогу сыграть Розу и другие роли.

Один из них повалил ее на сырой холодный песок, твердый, словно слежавшаяся грязь. Она барахталась, боролась, хохотала. Красное платье порвалось, пояс и черные кружевные трусики перекрутились. Ветер раздувал волосы, глаза слезились, она почти ничего не видела. И тут Касс Чаплин начал целовать ее прямо в полуоткрытые от изумления губы – сперва нежно, потом все более страстно и яростно, с языком, как не целовал уже очень давно. Норма Джин обняла его за шею, отчаянно впилась пальцами, приникла всем телом. Эдди Джи опустился рядом на колени и начал возиться с ее трусиками. Наконец сорвал их и отбросил в сторону. Принялся ласкать ее сильными умелыми пальцами. Щекотать столь же умелым языком, целовать между ногами – ритмично, настойчиво, по нарастающей, в такт биению пульса. Норма Джин обняла его ногами за шею, подняла бедра, она уже была готова кончить. И тогда Эдди быстро и ловко, словно проделывал этот маневр много раз, изменил позу. Теперь он нависал над ней всем телом, а Касс нависал у нее над головой, и оба вошли в нее одновременно. Более тонкий пенис Касса – в рот, более толстый пенис Эдди – во влагалище. Заработал там, словно насос, напористо и энергично, и Норма Джин начала вскрикивать. О, никогда в жизни она так еще не кричала! Она кричала, словно от этого крика зависела ее жизнь, стискивала тела обоих любовников в пароксизме страсти. Над чем они потом сочувственно посмеялись.

При этом Касс демонстрировал оставшиеся на ягодицах трехдюймовые царапины, мелкие синяки и ссадины. Пародируя пляжного культуриста, он расхаживал перед ними голый. Эдди Джи хвастался сливовыми синяками на ягодицах и бедрах.

– Ты, похоже, заждалась нас, Норма?

– Ты, похоже, изголодалась по нам, Норма?

Да.

Роза. 1953

1

– Я рождена, чтобы сыграть Розу. Я родилась Розой.

2

То было время новых начинаний. Теперь она была Розой Лумис в «Ниагаре» – самом обсуждаемом фильме из тех, что сейчас снимали на Студии. И теперь она была Нормой, любовницей Касса Чаплина и Эдди Джи.

О чем прежде и подумать было нельзя!

Глэдис находилась в частной клинике. Я сделала это для самоуспокоения. Наверное, я не люблю ее. Нет, я люблю ее!

Она пробудилась от летаргии, как от подземного толчка. Земная кора в Южной Калифорнии была такой тонкой. Никогда еще не чувствовала она себя такой живой. С тех самых счастливых дней в школе в Ван-Найсе, когда стала звездой в команде девочек-бегуний и ее наградили приветственными криками, аплодисментами и серебряной медалью. Я сделала это только для того, чтобы знать: я нужна. Кому-то я необходима. Когда Касса Чаплина и Эдди Джи не было рядом, она мечтала о них; когда она не занималась любовью с Кассом и Эдди, она вспоминала, как они последний раз занимались любовью, а это могло быть всего лишь несколько часов назад, и все ее тело до сих пор трепетало от жара и чувственного наслаждения. Словно от шоковой терапии.

Иногда красивые парни, Касс Чаплин и Эдди Джи, заезжали на Студию посмотреть, как дела у Нормы Джин на площадке. Привозили «Розе» красную розу на длинном черенке. Если у Нормы Джин был перерыв и позволяли обстоятельства, вся троица запиралась в ее гримерке, чтобы побыть наедине. (А если обстоятельства были не идеальны, что ж – какая разница?)

У нее был стеклянный взгляд, словно она только что трахалась. И еще этот исходивший от нее запах. Ошибиться невозможно. Это была Роза!

3

Теперь, когда в жизни ее не стало В., энергия била ключом.

Теперь, когда в жизни ее стало одной ложной надеждой меньше.

– Мне всего-то и надо знать, что реальность, а что – нет. Что есть правда. Я никогда уже не позволю лгать себе.

Время выбрано не идеально, но такое было вполне характерно для ее жизни. Жизнь набирала скорость, но вращалась при этом по замкнутому кругу: встречи, телефонные звонки, интервью и новые встречи. Зачастую «Мэрилин Монро» не являлась на них или опаздывала на несколько часов. Прибегала, запыхавшись, и бормотала извинения; однако за неделю до начала съемок «Ниагары» она позволила уговорить себя переехать в новую квартиру, более светлую и просторную, чем прежняя. Находилась она в красивом здании в мексиканском стиле неподалеку от бульвара Беверли. По сравнению с предыдущим районом то было ощутимое движение вверх. Хотя на самом деле Норма Джин не могла позволить себе более дорогую квартиру. (Куда только девалась зарплата? Иногда она даже задерживала чек для лейквудской лечебницы на несколько недель.) Ей пришлось взять денег в долг, чтобы оплатить аренду и купить новую мебель, но она все же переехала – по настоянию своих любовников. Эдди Джи сказал:

– «Мэрилин» собирается стать звездой. «Мэрилин» заслуживает лучшего жилища, чем это.

Касс презрительно принюхался:

– Это жилище! Знаешь, чем здесь пахнет? Старой, давно протухшей любовью. Этим запахом пропитались все простыни. Нет на свете более противного запаха, чем запах старой, давно протухшей любви!

Когда Касс и Эдди Джи оставались на ночь в старой квартире Нормы Джин, всем троим приходилось ютиться, словно щенкам, на узкой медной кровати из Армии спасения. Мужчины открывали все окна, чтобы был свежий воздух, и отказывались опускать жалюзи. Пусть хоть весь мир на них глазеет, какая им разница? Оба они, и Касс, и Эдди Джи, с раннего детства были актерами, привыкли быть у всех на виду и не обращали особенного внимания на сторонних наблюдателей. Оба хвастались, что снимались в порнофильмах еще подростками.

– Просто ради интереса, – говорил Касс, – не из-за денег же!

Эдди Джи подмигнул Норме Джин:

– Лично я был не против подзаработать. Да и сейчас не против.

Норма Джин не знала, верить этим байкам или нет. Молодые люди были бесстыжими лжецами. Но почти любую свою ложь они приправляли правдой, как сладкий десерт приправляют цианистым калием. Делали так, что ты и верила им, и одновременно не верила. (Какие истории рассказывали они о своих знаменитых отцах! Точно братья-соперники соревновались между собой, стараясь шокировать Норму Джин. Кто из отцов был чудовищнее: печальный Маленький Бродяга или крутой парень, Маленький Цезарь?) Но все было именно так. Мужчины расхаживали по квартире Нормы Джин голые, невинные и рассеянные, как избалованные дети. Касс заявлял, что дело тут не в неряшливости или небрежности, но в принципе.

– Тело человека создано для того, чтобы его видели. Им следует восхищаться, его положено вожделеть. А не прятать, как безобразную гноящуюся рану.

Эдди Джи, более тщеславный из этих двоих – наверное, потому, что был моложе, – говорил:

– Ну, это как сказать. На свете полно людей с безобразными телами. Которые лучше прятать, как гнойную рану… К тебе это не относится, Касси. Да и ко мне тоже. И уж конечно, не относится к нашей любимой девочке Норме.

Норма Джин словно вернулась в детство, вновь обрела своего Волшебного Друга. Волшебный Друг в Зеркале был куда красивее без одежды, и это был секрет Нормы Джин.

Однажды вечером она рассказала Кассу и Эдди Джи о своем Волшебном Друге. Эдди расхохотался и заметил:

– Ну прямо как я! Я тоже любил смотреть на себя в зеркало, даже в туалет его приносил и там любовался. Выделывал перед зеркалом разные штуки, и мне казалось, что слышу аплодисменты, шквал аплодисментов!

Касс мрачно заметил:

– Наш дом был под злыми чарами. Все волшебство исходило от отца, Чаплина. Великий человек всегда притягивает к себе волшебство, как громоотвод притягивает молнию. Другим ничего не остается.

Новая квартира Нормы Джин находилась на самом верхнем, восьмом этаже здания. Здесь вряд ли кто-то мог за ними подглядывать. Но когда Норма Джин проводила ночь с Кассом и Эдди Джи где-нибудь в другом месте, в одном из домов, где они жили, такой уверенности у нее не было. Лишь в том случае, если дом окружала густая растительность или высокая изгородь, Норма Джин чувствовала себя в полной безопасности. Любовники поддразнивали ее, называли ее ханжой.

– Надо же, и это «Мисс Золотые Мечты»!

Норма Джин возражала:

– Просто боюсь, вдруг меня кто-то сфотографирует. А так пусть себе смотрят, мне не жалко.

Глаза и уши мира. Придет день – и они станут единственным твоим убежищем и утешением. Но этот день еще не настал.

4

Примерно в это же время Норма Джин приобрела новую машину – лаймово-зеленый «кадиллак»-кабриолет с широкой, словно скалящей зубы в улыбке, хромированной решеткой радиатора и «крылатым» багажником. Резина фирмы «Уайтволл», радиоантенна длиной в шесть футов, сиденья и салон, обтянутые натуральной светло-коричневой кожей. Купила она машину через знакомого какого-то знакомого Эдди Джи, за семьсот долларов, считай что даром. Норма Джин, однако, смотрела на автомобиль (тот стоял у тротуара, словно кошмарный тропический коктейль, воплощенный в стекле и металле) холодным оценивающим взглядом Уоррена Пирига:

– Почему так дешево?

– Почему? – ответил Эдди Джи. – Да потому, что мой друг Бью – давний поклонник «Мэрилин Монро». Говорит, что «запал» на нее в «Асфальтовых джунглях». Но глаз положил еще раньше, когда она была «Мисс Изделия из Бумаги», что-то в этом роде. По его словам, это ты была той ослепительной блондинкой в бумажном купальнике и туфлях на высоченных каблуках. И купальник тогда загорелся. Помнишь такое?

Норма Джин рассмеялась, но продолжала задавать вопросы. (Иногда Норма бывала настырной и цепкой, как бульдог. Ни дать ни взять какой-нибудь пролетарий из «Гроздьев гнева».)

– Где этот твой дружок Бью, вот прямо сейчас? Почему мне нельзя с ним познакомиться?

Эдди Джи лишь пожал плечами и ответил с подкупающей уклончивостью:

– Где Бью? Прямо сейчас? Бью там, где не чувствует себя отбросом общества из-за отсутствия собственной тачки. Бью там, где ему хорошо и уютно.

У Нормы Джин были еще вопросы, но Эдди Джи закрыл ей рот крепким поцелуем. Они были вдвоем в новой, еще не до конца обставленной квартире Нормы Джин. Редко доводилось Норме Джин остаться наедине с одним из любовников! Редко глядела она на Эдди в отсутствие Касса или, напротив, – на Касса в отсутствие Эдди. В такие моменты отсутствие второго было ощутимее любого присутствия, ведь она постоянно ждала, когда второй любовник войдет в комнату. Ей казалось, что она слышит шаги на лестнице, но никто не доходил до верхней площадки. Ей казалось, что она слышит слабое «дзынь», иной раз предшествующее телефонному звонку. Но звонка не было. Эдди Джи грубо сгреб Норму Джин в объятия, больно сдавил ребра, она едва дышала. Змеиный язык Эдди Джи оказался у нее во рту, а потому Норма Джин не могла протестовать.

Это было нехорошо, заниматься любовью без Касса! Да как они только осмелились прикоснуться друг к другу без Касса?

Похоже, Эдди Джи не на шутку разозлился. В гневе он был страшен. Эдди Джи, погубивший свою карьеру тем, что нарочно кривлялся на прослушиваниях, приезжал на репетиции с опозданием или вдребезги пьяным, а на площадку – и пьяным, и с опозданием. Сейчас Эдди Джи нависал над Нормой Джин, словно ангел мести. Горящие карие глаза, взъерошенные темные волосы и бледное его лицо казались ей прекрасными. Эдди Джи сноровисто повалил Норму Джин прямо на пол, не обращая внимания, что на досках ничего нет. Им владело животное желание спариться, и спариться немедленно. Он грубо раздвинул руками ее колени и бедра, вошел в нее. Норму Джин пронзило чувство стыда, обиды, сожаления. Ведь она любила Касса Чаплина, хотела выйти за него замуж, он должен был стать отцом ее ребенка. Да, все так, но она любила и Эдди Джи тоже.

Высокий, около шести футов ростом, и вместе с тем компактно сложенный, унаследовавший от знаменитого отца крепкую мускулистую фигуру, мужчина с бледным, миловидным и капризным личиком избалованного ребенка, с мясистыми, всегда недовольно надутыми губами, созданными для любовных ласк. Не понимая, что делает, Норма Джин впилась в Эдди Джи. Обвила его руками, ногами, стройными бедрами в синяках и царапинах. В синяках и царапинах от любви. Уж больно изголодалась она по любви. И по теплому сладкому ощущению, что воздушным шаром раздувалось в нижней части живота. Вся она открывалась навстречу этому волшебному ощущению, она, которая всегда чувствовала себя такой зажатой. Там была запретная зона мыслей и чувств, мыслей, которые запрещено даже произносить вслух; именно там, внизу живота, находились потайные местечки, для которых недостаточно было названий «влагалище, чрево, матка». А неприличное название казалось карикатурным, придуманным врагами для осмеяния. Шар становился все больше. Спина Нормы Джин изогнулась, словно арбалет, и напрягалась все сильнее. Норма Джин извивалась на деревянном полу, мотая головой из стороны в сторону, глаза ее были закрыты.

Вот что любит Роза. Роза любит трахаться. Любит, чтобы ее трахали! Если, конечно, мужчина знает свое дело.

Норма Джин вскрикнула и непременно прокусила бы Эдди Джи нижнюю губу, но проницательный Эдди Джи, чувствуя, как все мышцы ее тела сокращаются, понимая, что она вот-вот кончит, и зная, сколь сильны бывают оргазмы у этой изголодавшейся девушки, поднял голову и избежал тем самым укуса.

Вообще-то, трахалась она неважно. Кажется, так толком и не разобралась, как это делается. Да и по части минета тоже была не очень; ты просто трахал ее в рот, и следует признать, то был совершенно прелестный, очень аппетитный рот, но ты все делал сам и для себя, вроде как дрочил. И это странно, если учесть, кто она была или кем вскорости станет: главным секс-символом двадцатого века! Да и другие говорили о ней примерно то же самое – что она просто лежала, как труп, скрестив руки на груди: сами разбирайтесь. Но с Кассом и со мной все было с точностью до наоборот – она так заводилась, просто с ума сходила! Нет, никакого ритма в том не было. Она даже призналась нам, что в детстве никогда не занималась мастурбацией (пришлось нам ее научить!). Может, поэтому она так любила пялиться в зеркало на свое роскошное тело, словно оно ей не принадлежало, и она ни черта не умела им пользоваться. Смешно!.. Когда у Нормы Джин был оргазм, она напоминала толпу, которая ломится к выходу. Когда все вопят и отпихивают друг друга от двери.

Когда час спустя Касс потыкал их ногой, оба очнулись от полуобморочного сна, Норма Джин уже забыла, что собиралась спросить у Эдди Джи о лаймово-зеленом «кадиллаке». А ведь она хотела узнать что-то очень важное и вот теперь напрочь забыла что.

Касс смотрел на них и улыбался. А потом вздохнул.

– Вы, двое! Спят, как ангелочки! Похоже на скульптуру Лаокоона, но только змеи не душат мальчиков, а трахаются с ними. И после все засыпают, сплетаясь в объятиях. И именно по этой причине становятся бессмертными!

Под засаленным кожаным чехлом на заднем сиденье нового автомобиля Норма Джин обнаружит россыпь мелких темных пятнышек, похожих на липкие капли дождя. Кровь? Под грязным пластиковым ковриком на полу Норма Джин найдет конверт из плотной желтой бумаги, а в нем – унции четыре белого мелкозернистого порошка. Опиум?..

Она слизнула несколько гранул. Никакого вкуса.

Когда она показала свою находку Эдди Джи, тот вырвал конверт у нее из рук. Подмигнул ей и сказал:

– Спасибо, Норма! Пусть это будет нашей тайной.

5

– Мне кажется, у Розы был ребенок. И этот ребенок умер.

Она была упряма, но улыбалась. Бессознательно (или сознательно?) поглаживала грудь снизу вверх, не переставая говорить. Иногда даже принималась ласкать себя – медленно, задумчиво, словно круговые движения ладони помогали ей думать. Рука ее была прижата к низу живота, развилка между бедрами вырисовывалась под тесной одеждой.

Словно она занималась любовью сама с собой прямо у нас на глазах. Как маленькая девочка или животное, трущееся обо что придется.

На съемочной площадке «Ниагары», как и во всем Голливуде, разгорелись нешуточные споры. Первый касался исполнительницы главной женской роли, «Мэрилин Монро». Говорили, что она совсем не умеет играть, но, с другой стороны, ей, в общем-то, и не нужно играть, поскольку в образе шлюховатой Розы Лумис она играла саму себя. Потому-то студийные боссы и выбрали ее на эту роль (ибо всем и каждому в Голливуде было прекрасно известно, что все боссы, начиная с мистера Зет, презирали Мэрилин Монро, считали ее обычной шлюхой, ничем не лучше проститутки или порноактрисы). Имелось и еще одно, более радикальное мнение. Его высказывали в основном режиссеры и некоторые актеры. Сводилось оно к тому, что Мэрилин прирожденная актриса, гений от природы, как бы там ни было принято определять «гениальность». Что актерскому мастерству она училась, как учатся плавать, когда утопающая женщина начинает отчаянно бить руками и ногами. И вдруг понимает, что плывет, и это умение пришло к ней естественным путем, от природы!

Актер использует в своем ремесле лицо, голос и тело. Других инструментов у него нет. Его ремесло – это он сам.

На первой же неделе съемок режиссер X. начал называть Норму Джин «Розой», словно забыл ее псевдоним. Это льстило ей и одновременно забавляло и поначалу не казалось оскорбительным. И Х., и партнер «Розы» Джозеф Коттен, истинный джентльмен, не уверенный в собственной роли, «звезда» того же поколения, что и бывший любовник Нормы Джин В., и во многих других отношениях на него похожий, – оба вели себя так, словно были влюблены в «Розу», очарованы ею, не могли оторвать от нее глаз. Временами же они испытывали острую неприязнь к ее женственной фигуре и вызывающей сексуальности, боялись ее, чувствовали к ней отвращение и потому могли смотреть только лишь на нее. Актер, игравший любовника Розы, должен был целовать ее в продолжительных любовных сценах. Он настолько заводился, что Норма Джин начинала над ним смеяться. И если бы не принадлежала Близнецам (так в шутку называли себя Эдди Джи и Касс Чаплин), то непременно пригласила бы этого молодого человека к себе домой. Или же занялась бы с ним любовью прямо в гримерке, почему бы нет?

С ума сойти: «Роза» без видимых усилий забирала на себя весь свет в любой из сцен, каким бы ярким ни было освещение. С ума сойти: она без труда перетягивала на себя любую сцену, несмотря на отчаянные старания остальных актеров. В отснятых эпизодах все они казались плоскими фигурками из мультфильмов, а «Роза Лумис» была живым человеком. Ее бледная блестящая кожа казалась горячей, ее жуткие синие глаза напоминали пенистый зимний океан с осколками льдин. Движения ее были ленивыми и медленными, как у сомнамбулы. Когда она при включенной камере начинала поглаживать грудь, завороженному этим зрелищем X. было трудно скомандовать оператору «Стоп!», хотя он знал, что такие сцены вырежет цензура.

В кульминационной сцене Роза смеялась над своим отчаявшимся мужем, высмеивала его за импотенцию, говорила, что готова переспать с первым встречным. И при этом демонстративно потирала ладонью лобок.

Вы спросите почему? Но это же очевидно! Он не мог дать ей того, что она хотела, вот она и брала дело в свои руки.

Однако все это было как-то странно. Повторялось много раз, и с каждым разом Норма Джин заходила все дальше. Просто не верилось, что меньше года назад на съемках «Можешь не стучать» у молоденькой белокурой актрисы Мэрилин Монро была репутация чопорной и болезненно застенчивой скромницы. Она избегала любого физического контакта, старалась не смотреть никому в глаза. Пряталась у себя в гримерке и выходила, только когда ее вызывали, да и то неохотно. Взгляд у нее был панический, как у ее персонажа, и это вовсе не была актерская игра.

Но на съемках «Ниагары» – они велись более открыто и активно освещались в прессе – та же молодая белокурая актриса вела себя нагло, как обезьяна. На съемки сцены в душе она едва не вышла обнаженной – хорошо хоть расторопная костюмерша в последнюю секунду накинула на нее махровый халат. После душа она сбросила с себя полотенце, но костюмерша была наготове с тем же махровым халатом. Именно по настоянию Мэрилин все постельные сцены она играла полностью обнаженной, в то время как другие актрисы – даже такие сирены экрана, как Рита Хейворт или Сьюзан Хейворд, – непременно надели бы телесного цвета белье, неразличимое под белыми простынями. Этой же актрисе пришло в голову решение приподнять колени под простыней и раздвинуть ноги в манере самой вызывающей и непристойной – да какой угодно, только не «женственной». Такая точно не будет робкой и пассивной в постели! Во время съемок простыня часто соскальзывала, обнажала или сосок, или всю перламутровую грудь целиком. У X. не было другого выбора, кроме как остановить съемку, хоть он и был заворожен этим зрелищем.

– Роза! Цензура этого не пропустит!

X. взял на себя роль бдительного отца, он нес моральную ответственность. А Роза была его распутной и своенравной дочерью.

Вот чертовка! До чего ж хороша, просто глаз не оторвать. Когда Коттен наконец задушил ее, многие из присутствующих непроизвольно зааплодировали.

Частично «Ниагара» снималась в Голливуде, в павильоне Студии. Некоторые эпизоды пришлось снимать на натуре, рядом с Ниагарским водопадом, в штате Нью-Йорк. Там «Роза Лумис» становилась еще более властной и непредсказуемой. Актриса потребовала «усилить» реплики. Она возражала против «клише» в своих фразах. Она умоляла, чтобы ей дали написать собственные диалоги; когда ей отказали, она настояла на том, чтобы сыграть часть сцен мимикой, без слов. Норма Джин считала роль Розы Лумис недописанной, неубедительной, жалким плагиатом героини Ланы Тёрнер, официантки, соблазнительницы и убийцы в картине «Почтальон всегда звонит дважды». Она верила, что студийные боссы нарочно решили ее унизить. Но ничего, она им еще покажет, этим мерзавцам!

Она настаивала, чтобы сцены снимали и переснимали. Пять раз, десять. «Чтобы довести до идеала».

Если что-то было не идеально, она впадала в панику.

Однажды, готовясь к длинному проходу, где Роза Лумис удаляется от камеры – быстрой и в то же время соблазнительной походкой, – Норма Джин обернулась к X. с ассистентом и сказала – не голосом героини, а обычным будничным тоном:

– Ночью я все поняла. Думаю, у Розы был ребенок. И этот ребенок умер. Прежде я этого не осознавала, но вот почему я играю Розу так, как играю. Этот персонаж глубже, чем прописано в сценарии. Роза – женщина с тайной. И я помню, как все случилось.

X. недоверчиво спросил:

– Что? Что и как случилось?

«Роза Лумис» вот уже несколько недель сбивала его с толку. Или не «Роза», а «Мэрилин Монро»? Или кто бы она ни была! Он не мог понять, принимать ли эту женщину всерьез или отмахиваться от ее слов, как от глупой шутки.

Она, как ни в чем не бывало, продолжала:

– Этот ребенок. Роза закрыла его в ящике комода, и он задохнулся. Нет, не здесь, конечно. Не в мотеле. Где-то на западе. Там, где она жила до замужества. Она была в постели с мужчиной и не слышала, как малыш плачет в ящике, а когда они закончили, так и не догадалась, что ребенок умер. – Глаза Нормы Джин сузились, словно она, стоя на ярко освещенной съемочной площадке, вглядывалась в тени далекого прошлого. – Потом Роза вынула младенца из ящика, завернула его в полотенце и похоронила в неприметном месте. Никто ничего не узнал.

X. нервно усмехнулся:

– Черт возьми, откуда вы это знаете?

Про себя он называл ее шальной блондинкой. Так было проще всего от нее отделаться. Возможно, он опасался, что она подрывает его режиссерский авторитет, как «Роза Лумис» в «Ниагаре» сомневалась в авторитете и самой мужественности своего несчастного супруга.

– Просто знаю, и все! – ответила Норма Джин, удивленная, что X. подвергает ее слова сомнению. – Однажды я была знакома с Розой.

6

Великанша! И этой великаншей была она.

В мотеле, неподалеку от Ниагарского водопада, ей начали сниться сны, которые не снились прежде в Калифорнии. Живые, правдоподобные, точно в свете софитов. Великанша, хохочущая женщина с пышными соломенными волосами. Не Норма Джин, не «Мэрилин», не «Роза». «То была я. Я находилась внутри ее».

Вместо срамного кровоточащего разреза между ногами появились огромные, распухшие губы. Они пульсировали от голода и желания. Иногда Норма Джин просто проводила по ним рукой (или ей казалось, снилось, что проводила) и в ту же секунду вспыхивала, словно спичка, кончала и со стоном просыпалась в постели.

7

Шлюха. Роза мучила своего мужа, потому что от него не было проку, потому что он был не мужчина. Хотела, чтобы он умер, исчез из ее жизни, потому что он не мужчина, а женщине нужен мужчина. И если этот мужчина не живет с ней как муж, она имеет полное право от него избавиться. В фильме у Розы созревает план: ее любовник должен сбросить мужа в Ниагару, чтобы течением его отнесло к водопаду, где он разбился бы на камнях. Жестокая правда, типичная для 1953 года: женщина может быть мужней женой и в то же время не принадлежит мужу. Ни телом, ни душой. Женщина может быть мужней женой, но не любит его, а желает заниматься любовью с тем, кто ей понравится. Это ее жизнь, и она сама разберется, как выбросить ее на помойку.

Я была в восторге от Розы. Может, в зале я была одна такая, но вряд ли, потому что фильм имел колоссальный успех. Перед кинотеатрами собирались длинные очереди – так дети ждут субботнего киносеанса. Роза была так красива и сексуальна, что зритель хотел, чтобы у нее все получилось. Может, нужно, чтобы у всех женщин все получилось. Нам надоело выслушивать жалобы и проявлять сочувствие. Нам надоело прощать. Нам надоело вести себя прилично!

8

– Послание может раскрыться в любой момент. Вопрос в том, чтобы его понять.

Вот во что верила Норма Джин, читая книги.

Открываешь книгу наугад, перелистываешь страницы и начинаешь читать. Ищешь знамение, истину, которая перевернет твою жизнь.

На съемки она отправилась с целым чемоданом книг. Она умоляла Касса Чаплина и Эдди Джи поехать вместе с ней, а когда оба отказались, выбила из них обещание прилететь на восток навестить ее, хотя прекрасно понимала, что никогда они не прилетят, слишком уж привыкли к Голливуду.

– Звони нам, Норма. Будь на связи. Пообещай.

Бывали дни, когда съемки «Ниагары» шли гладко. Бывали дни, когда все шло наперекосяк, обычно по вине «Розы Лумис», а если и нет, то все равно винили только ее.

Такое чувство, что у нее обсессивно-компульсивное расстройство. Всегда недовольна результатом. Страх неудачи – вот в чем был ее секрет.

В такие дни Норма Джин отказывалась ужинать вместе с остальными членами съемочной группы. Уставала от них за день, а они уставали от нее. И от «Розы Лумис» она тоже устала. Долго лежала в ванне, потом обнаженная падала на двуспальную кровать в номере мотеля «Старлайт». Никогда не смотрела телевизор и не слушала радио. По-прежнему читала бессвязный и безумный дневник Нижинского; похожие на заклинания строки вдохновляли ее, и она принималась писать стихи.

Хочу сказать тебе люблю тебя тебя

Хочу сказать тебе люблю тебя тебя

Хочу сказать тебе люблю люблю люблю.

Но ты нет нет не любишь любишь любишь.

Я жизнь ты смерть.

Я смерть но ты не жизнь.

Норма Джин лихорадочно строчила в блокноте. Что означают эти строки? Она не знала, кому все это пишет, Кассу Чаплину и Эдди Джи, или же Глэдис, или отсутствующему отцу. Теперь, впервые в жизни оказавшись за тысячи миль от Калифорнии, она с болезненной ясностью поняла: Мне нужна твоя любовь. Я не могу без твоей любви.

Однажды у нее случилась задержка на два или три дня, и Норма Джин убеждала себя, что беременна. Беременна! Соски ныли, грудь вроде бы набухла, даже живот, как ей показалось, округлился, белая кожа туго натянулась на нем и блестела, а частично выбритые и выбеленные перекисью волосы на лобке стояли дыбом, словно заряженные электричеством. Это не имело отношения к «Розе», ведь та оставила беспомощного младенца задыхаться в ящике комода. И непременно сделала бы аборт, если бы беременность шла наперекор ее желаниям. Она видела эту картину: Роза забирается на гинекологическое кресло, раздвигает ноги и говорит врачу: «Побыстрее, пожалуйста, я не сентиментальна».

Занимаясь любовью, беспечные Касс Чаплин и Эдди Джи никогда не пользовались презервативами. Если только не были уверены, что партнер «болен», – так они, во всяком случае, говорили.

Находясь в объятиях этих молодых людей, в сплетении их гибких, покрытых пушком рук, она впадала в сладостный эротический ступор, словно младенец, насытившийся материнским молоком. Думая о будущем не больше, чем о нем думает младенец, Норма Джин мягко проваливалась в сон, и в этом сне видела, как блаженствует в объятиях любовников. Раз случилось, значит так тому и быть. В душе она хотела ребенка – отцами будут и Касс, и Эдди Джи. Но разум подсказывал, что это будет ошибкой.

Такую же ошибку допустила Глэдис, когда завела еще одну дочь.

Она репетировала звонок Кассу и Эдди Джи:

– Знаете что, у меня хорошие новости! Касс, Эдди, вы будете отцами!

Молчание! А это выражение на их лицах!.. Норма Джин даже засмеялась, она представила любовников так отчетливо, словно они были в одной с ней комнате.

Разумеется, она не была беременна.

Как в злой сказке, где истинные желания не исполняются. Исполняются лишь фальшивые. И если ты по-настоящему мечтаешь о ребенке, забеременеть не так-то просто.

Во время съемок сцены, в которой «Розу Лумис» везут в морг на опознание трупа утонувшего мужа, но вместо него показывают тело утонувшего любовника и она падает в обморок, у Нормы Джин пошла кровь. Жестокая шутка судьбы! «Роза Лумис» была в такой узкой юбке, что едва могла ходить на высоких каблуках. Тонкая талия была перехвачена тугим поясом. И вот «Роза Лумис», в кружевных трусиках, которых считай что и нет, начинает заливаться кровью. Теряет сознание почти по-настоящему. Ее даже пришлось вести к машине под руки.

Норма Джин провела в постели три мучительных дня. Из нее выходили отвратительные сгустки дурнопахнущей крови, голова раскалывалась от боли, в глазах темнело. То было наказание «Розе»! Студийный терапевт исправно и щедро снабжал ее таблетками кодеина. «И никакого спиртного, хорошо?» Врачи, работавшие на Студии, славились своей небрежностью, расхлябанностью, полным равнодушием к здоровью пациента за пределами съемочной площадки. Пока Норма Джин была в постели, снимали эпизоды «Ниагары», где не участвовала «Роза». До нее стали доходить слухи, что без «Розы» съемки стали пустыми, скучными, неудачными. Впервые за все время Норма Джин поняла, что именно она является ключевой фигурой фильма. Она, а не Джозеф Коттен. И уж определенно не Джин Питерс. Впервые за все время она задумалась над тем, сколько платят другим ведущим актерам.

В мотеле «Старлайт» Норма Джин читала Нижинского, а также «Мою жизнь в искусстве» Станиславского – эту книгу подарил ей перед отъездом Касс Чаплин. Дорогая книга в твердой обложке и с пометками, сделанными рукой Касса. Читала она также «Настольную книгу актера и жизнь актера»; читала «Толкование сновидений» Фрейда – произведение, навевавшее на нее сон, настолько безапелляционным и скучным оно оказалось, нудным, будто метроном. Но разве Фрейд не был великим гением? Как Эйнштейн или Дарвин? Отто Оси почтительно отзывался о Фрейде, и И. Э. Шинн – тоже. Добрая половина высшего голливудского общества ходила «на терапию». Фрейд считал, что сны – «это вернейшая дорога к бессознательному», и Норме Джин очень хотелось пройти этой дорогой, чтобы научиться контролировать свои нестабильные эмоции. С тем чтобы я могла освободиться не от любви, но от потребности в любви. С тем чтобы могла наконец освободиться от желания умереть, если меня не любят.

Она читала «Смерть Ивана Ильича» Толстого, на чтение которой у «Розы Лумис» просто не хватило бы терпения. Чтобы я научилась смотреть в лицо смерти. Не Роза, а я.

Говорят, что X., потерявший всякое терпение и отчаявшийся, самолично заехал за Мэрилин Монро, чтобы отвезти ее на съемки, поскольку она не явилась на площадку после нескольких вызовов по телефону. Вошел в номер и увидел Норму Джин в тесно облегающем платье и ярком макияже для кульминационной сцены, гибели Розы от рук мстительного мужа. Она смотрела на X. в зеркало и словно его не узнавала. Словно на секунду увидела в зеркале не X., а свою смерть. Странная кривая улыбка, тихий смешок. Может, дело в том, что она оплакивала ужасную смерть Ивана Ильича? Смерть литературного героя девятнадцатого века, русского чиновника, который, если разобраться, вовсе не был ни хорошим, ни достойным человеком. На нарумяненной щеке была чернильная полоска расплывшейся туши. Норма Джин торопливо и виновато сказала:

– Иду, уже иду! Роза г-готова умереть.

9

Однако умерла она в ужасе. То было самым подходящим для нее наказанием. Хотя, конечно, эта стерва могла бы и подольше помучиться. Нам не стоило смотреть на это с близкого расстояния. Камера смотрела прямо ей в лицо. Не сверху вниз. Световая штриховка сделала эту смерть красивой, как на живописном полотне. Падшая Роза умерла. Тело распростерлось на земле. Роза вдруг стала не Розой, а телом мертвой женщины.

10

– Почему не отвечаете? Где вы?

Норма Джин сидела в полном одиночестве в своем номере в мотеле «Старлайт» у Ниагарского водопада. Безумно скучала по Кассу Чаплину и Эдди Джи, но не могла дозвониться ни по одному из номеров, что они ей дали. То были телефонные номера загадочных домов или резиденций, где телефон все звонил и звонил и никто к нему не подходил. Или же в трубке звучали голоса служанок с филиппинским или испанским акцентом. Норма Джин так истосковалась по ним, что в конце концов решила «заняться любовью» сама с собой, как они ее учили. Представила, что Касс и Эдди Джи с ней, воплотились в нервных быстрых ее пальцах, и оргазм у нее был такой взрывной, такой пугающий, что она едва не лишилась чувств. Пришла в себя лишь через несколько секунд, очумелая, по подбородку стекала струйка слюны, а сердце колотилось как бешеное. Если б я была Розой, мне бы понравилось. Но я, наверное, все же не Роза. Она заплакала от стыда и беспомощности. Она так скучала по своим любовникам, что почти сомневалась в их существовании. Или в том, что они (если существуют) на самом деле обожают Норму Джин, и это не пустые слова.

Нет. Норма Джин не будет из-за этого переживать, сказала она себе. Пусть даже Касс и Эдди Джи сейчас проводят время – вместе или поодиночке – с другими любовниками. (Она догадывалась, что таков образ жизни большинства мужчин-гомосексуалистов: быстрый случайный секс. Но старалась об этом не думать.) И однако же… да, да, она, Норма Джин, очень расстроится, если узнает, что в ее отсутствие они завели себе другую девушку.

Сила ее в другом. Сила ее в том, что она настоящая Женщина. Они – двое Мужчин, а она – Женщина. Говоря напыщенными словами Касса, «волшебный и нерушимый триумвират». О, как же они ее обожали! Они ее любили. В этом она была уверена. Они сияли от гордости, появляясь с ней на публике. Изобретенная Студией, «Мэрилин Монро» стояла на пороге настоящей Славы, и эти голливудские хитрецы и пройдохи, Касс и Эдди Джи, прекрасно знали, что это значит, пусть даже их девушка этого не понимала. («О!.. Этого просто быть не может! Не глупите! Как Джин Харлоу? Джоан Кроуфорд? Куда мне до них!.. Я свое место знаю. Знаю, сколько мне приходится работать. Знаю, как боюсь. Это просто операторский трюк, что я иногда так выгляжу!») Даже когда Касс и Эдди Джи смеялись над ней, она знала: они ее любят. Потому что смеялись над ней, как смеются над глупой сестренкой.

Впрочем, иногда насмешки их были довольно жестокими. Норма Джин старалась об этом не вспоминать. Когда эти парни, сговорившись, вдруг набрасывались на нее. Когда, занимаясь любовью, нарочно причиняли боль. Так ей не нравилось. И они это знали. Было больно и во время, и после, так больно, что трудно было сидеть, а спать приходилось на животе и принимать обезболивающее. Или же одну из волшебных пилюль Касса. Почему им нравилось так, она понять не могла.

– Но это же противоестественно, правда? То есть… так нельзя.

И они всё смеялись, смеялись над маленькой Нормой, а она смахивала слезинки с блестящих и по-детски синих наивных глаз.

Иногда они ранили чувства Нормы Джин. К примеру, говорили о ней «она» в ее присутствии. Она, она, она! А иногда с хитрецой называли ее Рыбкой. Непонятно почему.

– Эй, Рыбка, одолжишь нам двадцатку?

– Эй, Рыбка, одолжи полтинник?

(Норма Джин вспомнила, что раза два слышала, как Отто Оси называл по телефону ее или какую-то другую девушку-модель «рыбой». Но когда спросила Касса, что это значит, тот лишь пожал плечами и выплыл из комнаты. Тогда она спросила Эдди Джи, который в их «триумвирате» играл роль младшего и более нахального братца Касса Чаплина. Тот ответил ей со всей прямолинейностью:

– Рыба? Да просто потому, что ты и есть «рыба», Норма. И ничего тут не поделаешь.

– Но почему? Что означает эта «рыба»? – Норма Джин настаивала, улыбалась.

Эдди Джи улыбнулся тоже, потом снисходительно объяснил:

– «Рыбкой» мы называем любую женщину. Та же липкая слизь, тот же характерный запах. Рыба, она склизкая. Рыба, пусть даже она мужского пола, а не женского, особенно выпотрошенная, очень напоминает женщину. Ну, ты поняла, в каком смысле. И не обижайся. Ничего личного.)

Норма Джин, однако, знала: сила ее в том, что она Женщина. Как «Мэрилин Монро» или «Роза Лумис». Обе они были Женщинами.

Без нас у них бы не было детей. Не было бы сыновей.

Без нас, Женщин, миру пришел бы конец.

Она снова набирала один из голливудских номеров.

Уже который раз за вечер. За ночь. А кстати, сколько сейчас в Лос-Анджелесе? На три часа больше или меньше? Она никак не могла сообразить.

– Здесь у нас час ночи, стало быть, там десять вечера? Или одиннадцать?

Она с удвоенной энергией принялась набирать номер своей новой, еще толком не обставленной квартиры неподалеку от бульвара Беверли. И на этот раз трубку сняли.

– Алло? – Голос был женский и совсем молодой.

Близнецы

Встреча! Вот они, ждут свою любимую у выхода. Рейс «Континентал эрлайнс», Лос-Анджелесский международный аэропорт. Оба одеты стильно – блейзеры, жилеты, аскотские галстуки, шелковые рубашки с крупными блестящими запонками, одинаковые фетровые шляпы. Смуглый молодой человек с густыми черными волосами, знаменитым чаплиновским скорбно-страстным взглядом больших темных глаз и темными же усиками. А рядом – второй молодой человек, повыше ростом и более плотного телосложения, с дерзким и в то же время несколько женоподобным лицом Эдварда Джи Робинсона, с мясистыми чувственными губами и страстным взглядом. Похожий на Чаплина мужчина держал в руках полдюжины белых роз на длинных черенках, а у похожего на Робинсона молодого человека было полдюжины алых роз, тоже на длинных черенках.

Когда среди пассажиров, выходивших из самолета, появилась молодая блондинка в темных очках, блестящем белом костюме, изрядно помятом после долгого перелета, и широкополой соломенной шляпе, скрывавшей ее волосы, похожие на сахарную вату, нарядные молодые люди уставились на нее, словно не узнавая.

– В чем дело? Вы что, м-меня не узнаете?

Норма Джин умудрилась придать напряженному моменту изящество и легкость музыкальной комедии. Таков был ее дар, умение импровизировать в безнадежной ситуации. Она весело рассмеялась и одарила встречающих улыбкой на миллион долларов. А потом помахала рукой перед носом у молодых людей, как будто пробуждая их от спячки.

– Нор-ма!

На глазах у остальных пассажиров молодые люди бросились обнимать Норму Джин. Эдди Джи так крепко стиснул ее в объятиях, что оторвал от земли, едва не переломал ребра. Затем Касс с вкрадчивой грацией танцора обнял ее и впился в губы жадным влажным поцелуем.

Интересно, кто они такие? Актеры? Манекенщики из дома моды? И лица такие знакомые.

– О Касс!..

Норма Джин зарыдала, зарывшись лицом в белые розы.

Но тут вмешался Эдди Джи, снова шагнул к ней, снова обнял и стал жадно целовать в губы:

– Моя очередь!

Норма Джин, растерявшись, забыла ответить поцелуем на поцелуй, даже глаза закрыть забыла. Она едва переводила дух. Столько роз! Некоторые упали на землю. Она очень испугалась во время посадки, когда самолет, дрожа и подпрыгивая, мчался к взлетной полосе сквозь непроглядный зловонный смог, а эта встреча напугала ее еще больше. Касс был растроган и заглядывал ей в глаза:

– Норма, просто ты… ну, такая красивая…

Эдди Джи сверкал легкой мальчишеской улыбкой. Иногда он заставлял своих дружков покатываться со смеху, пародируя Маленького Цезаря, теперь же бессознательно изображал своего знаменитого отца, усмехался, цедил слова уголком рта. Так Эдди Джи вел себя, когда не хотел выдавать смущения.

– Да! Точно! Мы уж почти и забыли! Какая она красотка, наша «Мэрилин»!

Оба рассмеялись. Норма Джин неуверенно присоединилась к ним.

Как же они изменились, Касс и Эдди Джи! Норма Джин их едва узнавала.

И дело не только в стильной одежде. (Может, у них завелся новый дружок, очередной щедрый «благодетель»? Один из так называемых «истосковавшихся по любви стариканов», устоять перед такими они никогда не могли?) Касс отпустил волосы, теперь они казались гуще и кудрявее прежнего. Начал отращивать черные шелковистые усики – точь-в-точь как у Маленького Бродяги, и ты, лишь приглядевшись, понимал, что перед тобой не сам Чарли Чаплин. Эдди Джи был взвинчен и возбужден сверх всякой меры (сейчас он сидел на дексамиле, предпочитал его бензедрину «во всех отношениях» и уверял, что он не вызывает привыкания). Черные глаза его сверкали, хотя веки были припухшие, а в левом глазу, очевидно, лопнул капилляр, и белок был подернут кружевной кровавой сеткой.

– Нор-ма! Добро пожаловать домой, в Лос-Анджелес.

– Господи, как же мы по тебе скучали! Больше не бросай нас, обещаешь?

Норма Джин с трудом удерживала в руках колючие розы, а Касс и Эдди Джи шли рядом, возбужденно болтали и смеялись. Строили планы на сегодняшний вечер. Планы на завтрашний. А сколько шума по поводу «Ниагары»!

– Уолтер Уинчелл говорит, что фильм будет настоящей бомбой!

Они рядком прошли через людный терминал, шумные показушники, не люди, а павлины. Норма Джин старалась не замечать жадных и любопытных взглядов. Незнакомцы останавливались и глядели им вслед.

Норма Джин оставила ключи от машины Кассу и Эдди Джи, и они приехали за ней в аэропорт в лаймово-зеленом «кадиллаке». На заднем правом крыле она заметила длинную и глубокую царапину. Но ничего не сказала, лишь рассмеялась.

За руль сел Эдди Джи. Норма Джин устроилась на переднем сиденье, между своими любовниками. Откидной верх опустили – насыщенный выхлопными газами воздух резал Норме Джин глаза. Ловко лавируя в потоке движения, Эдди Джи взял руку Нормы Джин и прижал ее к своим набухающим чреслам. Касс взял другую руку Нормы Джин и проделал то же самое.

Но на деле они со мной не знакомы. Даже не узнали меня.

Клятва. По неизвестной причине бутылка «Шато Мутон-Ротшильд» урожая 1931 года выскользнула у него из пальцев. А ведь именно он добыл эту бутылку у одного знакомого другого знакомого, приятель которого имел винный погреб на Лорел-Каньон-драйв и не заметил бы такой загадочной утраты, и эта чертова бутылка была на две трети полной! Осколки стекла разлетелись по полу, словно гениальные мысли. До вульгарного терпкий запах дорогого вина преследовал их долгие месяцы.

– О господи! Ради бога, простите!

И он, кто бы он ни был, разумеется, получил прощение. Липкие сонные поцелуи. Тоскливые от безнадежной любви глаза. Прекрасные глаза, стоит их увидеть, и сразу хочется смеяться. Глаза, утонувшие в бесконечном экстазе. Они были молоды, и еще у них был дексамил, и любовные утехи, казалось, длились целую вечность. Заниматься любовью – самый лучший кайф! Другие средства, они ведь предназначены для сугубо внутреннего пользования, действуют на мозги, но любовь… ей ведь занимаются вместе, верно? Ну, как правило.

– Ой! Больно. Извините. Н-не сдержалась!

Они никогда не занавешивали окон. Окна были распахнуты настежь и смотрели в небо. Даже с закрытыми глазами можно было определить, стоит ли на улице ясный калифорнийский день или день пасмурный, рассвет сейчас или закат, звездная ночь или ночь без единой звездочки на небе, или же «солнце в зените», как нараспев говорил Касс, цитируя Заратустру, его любовь еще с юности.

(– А кто такой этот Заратустра? – как-то спросила Норма Джин у Эдди Джи. – Мы его знаем?

Эдди Джи ответил, пожав плечами:

– Ясное дело. Наверное. То есть чем дольше тут живешь, тем больше у тебя знакомых. Правда, иногда они меняют имена, но все равно – раз встречались, значит встречались.) В разных газетах и журналах, в «Голливудском сплетнике» и «Голливуд репортере», в «Л.-А. конфиденшл» и в «Голливуд конфиденшл», стали появляться снимки этой блистательной троицы. И подписи к ним. В разделах светских новостей.

МОЛОДЫЕ ПЛЕЙБОИ ЧАРЛИ ЧАПЛИН-МЛАДШИЙ,

ЭДВАРД ДЖИ РОБИНСОН-МЛАДШИЙ

И СЕКС-БОМБА МЭРИЛИН МОНРО: ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ?

Господи, как вульгарно, сказал Касс. Эксплуатируют нашу популярность, сказал Эдди Джи. «Мэрилин» серьезная актриса, сказал Касс. Особенно ненавистен был ему один снимок, на котором он, по собственному выражению, выглядел как «полный осел». И рот разинут, словно задыхаешься, добавил Эдди Джи. Тем не менее они выбрали из журналов самые сенсационные фото и приклеили их на стены. А когда они появились даже на обложке «Голливуд конфиденшл» – то был снимок пресловутой троицы, весело отплясывающей в каком-то баре на Стрип, – Касс с Эдди Джи купили дюжину экземпляров, сорвали со всех обложки и украсили ими дверь в спальне Нормы Джин. Норма Джин смеялась над ними: ну и тщеславие! Они же безжалостно дразнили ее:

– Где у нас секс-бомба? Тут? Или тут? – И хватали ее за ягодицы и лобок.

Норма Джин пищала, отталкивала их руки. Прикосновения их быстрых сильных пальцев, огонь на их лицах, она просто таяла. Да, клише, но именно так оно и было.

Норма Джин веселила и подбадривала своих мальчиков, когда они нуждались в утешении, а после долгих бурных ночей и безумных дней такое бывало нередко. После того как Эдди Джи разбился во взятом напрокат «ягуаре». После того как уровень красных кровяных телец в крови у Касса вдруг упал необычайно низко, и ему даже пришлось провести в больнице целых три чудовищных дня. Когда Эдди Джи получил роль Горацио в местной постановке «Гамлета», и лос-анджелесская пресса принялась его нахваливать, а однажды днем он проснулся и заявил, что «голова у него совершенно пустая… как будто высосали все мозги», и не пошел на вечерний спектакль, и вообще больше не явился в театр. Когда Касс, занятый в подтанцовке мюзикла МГМ, умудрился сломать лодыжку на первой же неделе репетиций – «И не пудрите мне мозги всей этой фрейдистской мутью, это случайность!».

Норма Джин утешала их, нянчилась с ними, терпеливо их выслушивала. А иногда даже не слышала, что они говорят, ведь они, раздраженные, оскорбляли ее. Наверное, не столь важно, что тебе говорят, но важно, как говорят. Искренне, без недомолвок, сжимая твою руку в своей, глядя тебе прямо в глаза.

– О Норма! Похоже, я и правда люблю тебя.

А Эдди Джи морщил лицо избалованного мальчишки, словно вот-вот заплачет, и заявлял:

– Я ревную тебя к Кассу. Ревную тебя к любому, кто на тебя взглянет. И если и смогу полюбить ж-женщину, так это будешь только ты!

И еще был Касс с мечтательными глазами, первая настоящая любовь Нормы Джин. Эти глаза. Красивее глаз я не видела у мужчины. Впервые заглянула она в них давным-давно, еще когда была ребенком, – та Норма Джин, которая осталась в прошлом, потрясенная гламурной и загадочной жизнью матери, не находившая для нее названия.

– Норма? Когда ты говоришь, что любишь меня, когда смотришь на меня вот так… кого ты видишь, скажи! Но только правду! Его, да?

– О! Нет-нет, что ты! Я вижу только тебя.

Как красноречивы они были, Касс Чаплин и Эдди Джи, как остроумно и выразительно рассказывали о своих знаменитых – или печально известных – отцах! «Два Хроноса» – так называл их Касс, бледнея от ненависти. «Пожирали своих отпрысков».

(– Кто такой Хронос? – спросила как-то Норма Джин у Эдди Джи, не желая показывать Кассу свою необразованность.

Эдди Джи расплывчато ответил:

– Кажется, какой-то древний царь. Или нет, погоди-ка… по-гречески это Иегова. Угу, по-гречески это Бог. Точно!)

В Голливуде жили многие дети разных знаменитостей, и над многими из них витали злые чары. Похоже, Касс и Эдди Джи знали их всех.

Эти люди носили громкие фамилии (Флинн, Гарфилд, Барримор, Свенсон, Толмадж), и эти фамилии давили на них, словно тяжелый груз. Эти люди казались слабохарактерными и незрелыми, но смотрели на мир старческими глазами. Уже с малолетства знали, что такое ирония. Редко удивлялись жестоким поступкам, в том числе и своим собственным, но добрые и благородные поступки могли растрогать их до слез.

– Но не надо нас жалеть, – любил повторять Касс.

Эдди Джи, соглашаясь с ним, горячо подхватывал:

– Да! Все равно что кобру кормить! Лично я бы к себе и близко не подошел.

Норма Джин возражала:

– По крайней мере, у вас обоих есть отцы. Вам известно, кто вы.

– В том-то и беда! – раздраженно отвечал ей Касс. – Мы знали, кто мы, еще до того, как родились.

Эдди Джи добавлял:

– Мы с Кассом носим на себе двойное проклятие. Оба мы младшие. Оба родились от отцов, которые не хотели, чтобы мы появились на свет.

– Откуда вы знаете, что они вас не хотели? – пыталась возразить Норма Джин. – Нельзя утверждать, что ваши матери говорили чистую правду. Когда кончается любовь и люди разводятся…

Касс с Эдди Джи насмешливо фыркали:

– Любовь!.. Ты серьезно? О какой такой любви толкует Рыбка? Чушь собачья!

Норма Джин обиделась:

– Мне не нравится это прозвище, Рыбка. Оно мне противно.

– А нам противно, когда ты поучаешь нас, что мы должны чувствовать, – огрызнулся Касс. – Ты никогда не знала своего отца, поэтому ты свободна. Можешь быть кем угодно, с чистого листа. И у тебя это шикарно получается. «Мэрилин Монро»!

Эдди Джи возбужденно подхватил:

– Вот именно! Ты свободна! – Импульсивно, по-мальчишески, схватил Норму Джин за руку, да так крепко, что едва не переломал ей пальцы. – Ты не носишь фамилию мужика, благодаря члену которого появилась на свет! Твое имя – абсолютная фальшивка: «Мэрилин Монро»! И мне это страшно нравится. Словно ты сама себя родила.

Они обращались к ней, но в то же время игнорировали ее. Однако Норма Джин подозревала, что в ее отсутствие они вряд ли стали бы рассуждать на такие серьезные темы. Просто пили бы или курили травку. Касс громко заявил:

– Если б я мог родить себя, я бы переродился. Искупил бы все грехи, вернул себе доброе имя. Дети «великих» не способны даже удивить себя. Все, что мы могли сделать сами, уже сделано. И куда лучше, чем получилось бы у нас. – Он произнес эти слова без горечи, скорее с возвышенным смирением, словно актер, читающий Шекспира.

– Правильно! – воскликнул Эдди Джи. – Возьми любой наш талант, у стариков все равно получалось лучше. – Он расхохотался и ткнул Касса кулаком в ребра. – Конечно, мой старик просто полное дерьмо в сравнении с твоим. Никудышные киношки про бандитов. Его знаменитую усмешку может сымитировать кто угодно. Но Чарли Чаплин… Одно время он был здесь королем. Уж он сумел наделать шуму, это точно!

Касс сказал:

– Я же просил тебя не заводить разговор о моем отце. Черт бы тебя побрал, Эдди. Ты ни хрена не знаешь ни о нем, ни обо мне.

– Да пошел ты, Касси, какая разница? Когда я плакал или писал в штаны, мой старик принимался орать на меня. Он и на мать орал, и тогда я налетал на него с кулаками. Мне было всего пять, а я уже успел превратиться в психа. Тогда он пинком отшвыривал меня на другой конец комнаты. Мать рассказала об этом на суде во время развода, и меня даже возили на рентген, чтобы подтвердить ее слова.

– А мне пришлось давать показания самому. Потому что мать не явилась на суд. Была в стельку пьяная.

– Твоя мать?! Что ж тогда о моей-то говорить!

– По крайней мере твоя мать не сумасшедшая.

– Ты что, серьезно? Ни хрена ты не знаешь о моей матери!

И они ссорились упрямо и жарко, как могут ссориться только братья. Норма Джин пыталась их урезонить, прямо как Джун Эллисон в одном из диалоговых фильмов сороковых годов, где хорошенькая разумная девушка могла урезонить кого угодно.

– Касс! Эдди! Я вас не понимаю. Эдди, ты прекрасный актер. Я же видела тебя на сцене. Тебя всегда вдохновляли серьезные роли, поэтический язык, Шекспир, Чехов. Именно что не кино, а сцена. Вот она, настоящая проверка для актера. Но ты слишком рано сдаешься. Слишком многого требуешь от себя, вот и сдаешься. А ты, Касс… ты же замечательный танцор! – Норма Джин говорила все быстрее, а Касс с Эдди Джи взирали на нее с молчаливым презрением. Лица их были пусты, как надгробные изваяния. – Твои движения словно музыка, Касс! Как у Фреда Астера. Твои танцевальные композиции великолепны. И оба вы…

Только тут до Нормы Джин дошло, как нелепы и бесполезны ее слова, пусть даже в них была изрядная доля истины. Нет, она не преувеличивала! В определенных кругах сыновья Чарли Чаплина и Эдварда Джи Робинсона считались «одаренными». И в то же время «проклятыми». Потому как «одаренность» ничего не значит без мужества, амбициозности, упорства, веры в себя. К сожалению, оба молодых человека были лишены этих качеств.

Эдди Джи, насмешливо фыркнув, заметил:

– Так говоришь, у меня актерский талант? А что такое «актерский талант», милая? Дерьмо! Все эти таланты – сплошное дерьмо! И мой старик, и его старик, и все эти гребаные Барриморы и Гарбо! Дело только в лице. Дебильные зрители смотрят на лица актеров, и происходит какое-то чертово волшебство. Любой человек с нужным строением черепа может стать актером.

Касс перебил его:

– Эй, Эдди! Вот это и есть дерьмо!

– Ни хрена! – взорвался Эдди Джи. – Любой человек может быть актером. Игра – это обман. Насмешка. Режиссер говорит тебе, что делать, и ты произносишь свои реплики. Любой дурак на такое способен.

Касс пожал плечами и заметил:

– Само собой. Любой может делать что угодно. Вопрос в том, хорошо ли он это делает.

Эдди Джи вышел из себя и набросился на Норму Джин:

– Скажи ему, малышка. Ты же у нас «актриса». Все это чушь, верно? Без шикарной задницы и сисек ты была бы никем, и ты прекрасно это знаешь.

Произошло это не тем вечером, другим. Тем вечером Норма Джин вернулась домой с Ниагарского водопада, и они ее встречали. Привезли из аэропорта в «новую» квартиру, где все было перевернуто вверх дном, где скверно пахло еще до того, как в гостиной разбилась бутылка «Шато Мутон-Ротшильд» и вино едва сумели оттереть с пола. Зато у них осталась бутылка французского шампанского, и на этот раз Касс сказал, что откроет ее сам. Наполнил бокалы до краев, пузырьки шампанского кололи кончики пальцев. Щекотно! Касс и Эдди Джи почтительно подняли бокалы:

– Наша Норма снова с нами. Вернулась домой.

– Наша «Мэрилин», роскошная женщина!

– И еще к тому же умеет играть.

– О да! Так же, как умеет трахаться. – И мужчины расхохотались, впрочем вполне беззлобно.

Норма Джин пила и смеялась вместе с ними. Исходя из плохо замаскированных намеков, она уже давно сделала вывод, что в постели не представляет из себя ничего особенного. Может, потому, что мужчины по большей части предпочитали других мужчин. Или предпочли бы, если б у них был выбор. Очевидно, мужчина лучше знает, что нужно другому мужчине, а Норма Джин понятия не имела, что им нужно. Поэтому она просто смеялась и пила. Всегда лучше смеяться, чем плакать. Мужчинам нравилось, как она смеется, даже Кассу и Эдди Джи, которые видели ее вблизи и без макияжа. Шампанское было ее любимым напитком. От вина у нее болела голова, а шампанское проветривало мозги и веселило сердце. Ведь иногда ей было так грустно! Несмотря на то что она вложила всю душу в «Розу Лумис» и уже знала (причем думала об этом спокойно и без тщеславия), что благодаря ей «Ниагара» станет хитом. Стоит только захотеть, и ее карьера пойдет в гору, но все же иногда ей было так грустно! К тому же шампанское было ее свадебным напитком.

Она рассказывала Кассу и Эдди Джи о своей свадьбе. Они слушали ее и смеялись. Они терпеть не могли брак, терпеть не могли свадьбы. Получали от ее рассказов истинное удовольствие. Взятые напрокат свадебные наряды с чужого плеча. Боль, которую она испытала при первом «сношении». Настырный молодой муж, который пыхтел, стонал, сопел, потел, грубо, словно боров, наваливался на нее. Всю их недолгую совместную жизнь Норма Джин не могла отделаться от медицинского запаха смазки на презервативах. Старина Хирохито, скаливший зубы с радиолы. «Иногда я весь день не разговаривала ни с кем, кроме этого черепа». И еще у Нормы Джин все время были месячные. Бедняга Баки Глейзер! Он заслуживал лучшей жены, чем Норма Джин. Она от души надеялась, что второй раз он женился на женщине, у которой не бывает менструаций, похожих на выкидыш.

Зачем я говорю все эти ужасные вещи?

Готова на что угодно, лишь бы рассмешить мужчин.

Касс вывел их на балкон. Когда это, интересно, успело зайти солнце? Стояла влажная теплая ночь, но что за ночь? Внизу раскинулся Лос-Анджелес. На севере были холмы, огоньков там было меньше. Часть неба закрывали тяжелые тучи, часть была чистой и свободной от них – гигантская расселина, на которую хотелось смотреть и смотреть. Норма Джин читала, что возраст Вселенной составляет миллиарды лет. Астрофизики знали лишь одно: чем дольше изучаешь возраст Вселенной, тем почтеннее он оказывается. Началось все одномоментно, со взрыва – но что же взорвалось? Частичка, настолько маленькая, что ее не увидеть человеческим глазом. Однако, глядя в небо, вы «видели» в звездах красоту. «Видели» созвездия, из которых складывались фигуры людей и животных, словно все эти звезды, разбросанные в пространстве и времени, находились на одной плоской поверхности, как рисунки в комиксах. Касс сказал:

– Вон там Близнецы, видишь? Мы с Нормой Близнецы. Наши судьбы предопределены.

– О!.. Где?

Он показал. Норма Джин не была уверена, что увидела нужное созвездие. Даже не знала, что должна была увидеть. Небо походило на огромный пазл, и в нем не хватало многих фрагментов. Эдди Джи нетерпеливо воскликнул:

– Где оно? Не вижу!

– Они. Близнецы – это они, а не оно.

– Что за Близнецы? Чушь какая-то.

Несколько месяцев назад Эдди Джи сам говорил Кассу и Норме Джин, что он тоже Близнец, родился в июне. Ему так хотелось быть похожим на них. Теперь же у него словно память отшибло. Касс снова принялся показывать неуловимое созвездие, и на этот раз Норма Джин и Эдди Джи его увидели. Или притворились, что видят. Эдди воскликнул:

– Звезды! Все же их переоценивают. Они так далеко, что трудно принимать их всерьез. А когда их свет достигает Земли, он на самом деле уже гаснет.

– Не свет, – поправил его Касс. – Сами звезды.

– Звезды – это и есть свет. Из него они и состоят.

– Нет. Звезды состоят из материи. «Свет» не может появляться из ниоткуда.

Эдди Джи был не из тех, кого стоит поправлять. Норма Джин попыталась разрядить возникшее между мужчинами напряжение.

– То же самое можно сказать и о людях-«звездах», – сказала она. – Они не пустое место. Они материальны.

Бедная Норма Джин! Какой грубый просчет она допустила. Ведь то был намек на чудовищных отцов ее любовников, пусть косвенный и сделанный из лучших побуждений. Касс злорадно сказал:

– Факт в том, что звезда всегда сгорает. Не важно, небесное светило или человек.

Эдди Джи усмехнулся:

– За это я выпью, малыш!

Он принес на балкон бутылку шампанского и неосторожно поставил ее на узкое ограждение. Наполнил бокалы. На свежем воздухе он оживлялся, в те дни такое было характерно для Эдди Джи.

– И все же я никак не врублюсь, Касс, кто такие эти Близнецы? То же самое, что двойняшки?

– И да и нет. Суть Близнецов состоит в том, что их не просто двое. Они совершенно идентичны и странным образом связаны до самой смерти. – Тут он выдержал паузу. Как любой актер, он знал, когда сделать паузу.

Из них двоих Касс Чаплин был более образованным человеком; потерявшая рассудок мать сумела пристроить его в иезуитскую школу, где он изучал средневековую теологию, латынь и греческий. Правда, школу он так и не окончил, то ли сам ушел, то ли его выгнали, то ли с ним приключилось нервное расстройство. Во время первого их романа, когда Норма Джин любила его так пылко, она изучила все личные вещи Касса, которые оказались под рукой, – он, естественно, об этом не знал. В одном из потрепанных вещевых мешков она обнаружила толстую тетрадь с отрывными листами, озаглавленную «БЛИЗНЕЦ: МОЯ ЖИЗНЬ В (ЗА)РИСОВКАХ». Там были музыкальные композиции, стихи, поразительно реалистичные рисунки человеческих лиц и фигур. Там были также эротические изображения, мастурбирующие мужчины и женщины с искаженными от мук и стыда лицами. Норма Джин тогда подумала: Но это же я!

За несколько лет до этого Чарли Чаплина-старшего допрашивали в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Газеты поставили его к позорному столбу как «предателя-комми», после чего ему пришлось уехать в изгнание в Швейцарию. Норма Джин сочла, что именно тогда Касс растерял свою энергию, стал хвататься то за одно, то за другое занятие; был то возбужден сверх всякой меры, то на несколько дней погружался в депрессию; страдал, как и она, бессонницей и принимал нембутал; много пил. (Еще слава богу, что в отличие от Эдди Джи не пристрастился к модному тогда в Голливуде гашишу.) Вот уже несколько месяцев его не вызывали на прослушивания. Он писал музыку и тут же рвал ноты. Норма Джин не должна была этого знать, но знакомые «доброжелатели» (в их число входил и ее агент) сочли нужным сообщить ей, что однажды Касса Чаплина арестовали и продержали ночь в полицейском участке Вествуда – за появление в общественном месте в пьяном виде и нарушение общественного спокойствия. Иногда, занимаясь с ней любовью, он терял потенцию и говорил, что Эдди Джи придется «обслужить» их обоих.

Что Эдди Джи с удовольствием и исполнял, ибо был неутомим, и его член был предметом восхищения со стороны друзей.

Касс же тем временем продолжал объяснять:

– Близнецов звали Кастор и Полидевк. Они были воинами, и вот одного из братьев, Кастора, убили. Полидевк так скучал по своему брату, что молил Юпитера, главного из богов, чтобы тот разрешил ему пожертвовать собственной жизнью ради воскрешения брата. Юпитер разжалобился – иногда, если как следует унизиться в нужный момент, этих старых мерзавцев-богов все же можно было пронять – и даровал жизнь обоим, и Кастору, и Полидевку. Но только не одновременно. Один день Кастор жил на небесах, а Полидевк в это время находился в Гадесе[51], иначе говоря – в аду. Затем наставала очередь Полидевка жить на небесах, а Кастор низвергался в ад. Они попеременно находились то в раю, то страдали, но так и не видели друг друга.

Эдди Джи недоверчиво хмыкнул:

– Господи, ну и чушь! Это не только глупо, это еще и чертовски банально. Такое бывает сплошь и рядом!

Касс продолжил, обращаясь только к Норме Джин:

– Потом Юпитер снова пожалел их. Вознаградил за любовь друг к другу и поместил на небо. Они стали звездами, и с тех пор они вместе. Видишь? Вон они, Близнецы. Всегда вместе. Навеки.

Норме Джин так и не удалось толком разглядеть созвездие. Но она подняла глаза к небу и смотрела, улыбаясь. Достаточно просто знать, что Близнецы там. Разве это так уж обязательно, видеть?

– Так, значит, Близнецы – это братья в небе, и они бессмертны! Знаешь, я всегда…

Тут Эдди Джи перебил ее:

– Ну а какое отношение это имеет к смерти? Или к нам? Лично я, черт побери, чувствую себя вполне смертным, а не какой-то там звездочкой в небе!

Бутылка шампанского упала на пол балкона и разбилась. Осколков было гораздо меньше, чем от бутылки вина, к тому же и шампанского в ней оставалось совсем немного.

– Гос-поди! Ну вот опять!

Но Касс смеялся, и Эдди Джи тоже засмеялся. В мгновение ока они превратились в Эбботта и Костелло. Эдди Джи подхватил с пола крупный осколок стекла и, состроив блаженно-глупую физиономию, завопил:

– Клятва кровью! Давайте поклянемся кровью! Мы – Близнецы, все трое. Вроде тех двойняшек, но только нас трое!

Касс, возбужденно захлебываясь словами, пробормотал:

– Пусть это будет… как бы это сказать… треугольник. Три – не два, пополам не делится!

Эдди Джи добавил:

– И чтобы никогда не забывали друг друга, о’кей? Все трое! Чтобы всегда любили друг друга, как любим сейчас.

– И если придется, умрем друг за друга! – тяжело дыша, добавил Касс.

Не успела Норма Джин их остановить, как Эдди Джи резанул осколком стекла по внутренней стороне своего предплечья. Тут же хлынула кровь. Касс взял у него стекло и тоже полоснул по руке, там же, и кровь у него полилась еще сильнее. Растроганная Норма Джин без колебаний приняла осколок из рук Касса и дрожащими пальцами провела им по запястью. Боль была резкой, острой и сильной.

– Всегда любить друг друга!

– Близнецы – навеки!

– В здравии и болезни…

– В бедности и богатстве…

– Пока смерть не разлучит нас!

И они, словно подвыпившие дети, сплели окровавленные руки. Они задыхались от хохота. То был сладчайший из актов любви, который довелось испытать Норме Джин! Изображая бандита, Эдди Джи прогнусавил хрипло:

– Пока смерть? Да хрен с ней, со смертью! Мы не разлучимся и после смерти!

Они обнялись и начали целоваться. Хватали друг друга руками за измятую и окровавленную одежду. Повалились на колени, потом – на пол и неуклюже, жадно, второпях занимались любовью прямо на балконе, пока осколок стекла не вонзился Кассу в ляжку – «Гос-споди!». Они ввалились в квартиру, не разжимая объятий, и повалились клубком, как расшалившиеся щенки, на просторную и давно уже не заправленную постель Нормы Джин, где в горячке страсти занимались любовью всю ночь напролет, иногда делая перерывы.

Я думала, что той ночью зачну ребенка. Но этого не произошло.

Оставшийся в живых. Премьера «Ниагары»! Для некоторых это был исторический вечер. Все было понятно еще до того, как в зале погасли огни. Мы с Кассом не могли сидеть рядом с Нормой: она расположилась в первом ряду вместе со студийными боссами. Они терпеть ее не могли, она тоже их ненавидела. Но таковы были правила Голливуда. Ей предложили контракт на 1000 долларов в неделю. Она подписала его, когда находилась в отчаянном положении, и долгие годы боролась за прибавку. Но победили, разумеется, боссы. На премьере «Ниагары» рядом с Нормой сидел жестокий мерзавец Зет, но то и дело вставал – поздороваться с разными людьми. Жал им руки и странно моргал при этом, точно ничего не понимал. Хотел бы понять, но никак не получалось. Словно человек, уверенный, что сидит рядом с дерьмом, а остальные ведут себя так, будто это не дерьмо, а конфетка. Короче говоря, не мог ничего понять. За свою карьеру «Мэрилин Монро» заработала для Студии миллионы, а сама получала жалкие крохи, и эти парни делали вид, что ничего не понимают.

В тот вечер на «Мэрилин» было красное платье в блестках, с открытыми плечами и почти обнаженной грудью. Наряд сшили специально для премьеры. Когда она вошла в зал и пошла по проходу семенящими детскими шажками, на нее пялились, разинув рты, таращились, словно на урода. В такие дни гримеры работали с ней минимум пять часов. Точно покойника к похоронам готовят, говорила Норма. И еще я заметил, как она оглядывается, разыскивая глазами меня и Касса (мы сидели на самом верху, на балконе), и не видит нас. Выглядела она как заблудившаяся девочка в костюме шлюхи. И все равно это было шикарное зрелище. Я ткнул Касса пальцем в бок и сказал: «Это наша Норма!» И мы чуть не завопили во всю глотку.

В зале погасли огни, и начался фильм – со сцены у водопада. На фоне ревущего пенистого потока мужчина казался маленьким и беззащитным. Затем на экране появилась Норма – то есть «Роза». Конечно, в постели, где ж еще! Без одежды, прикрытая одной простыней. Она не спала, но притворялась спящей. Весь фильм «Роза Лумис» делает одно, а притворяется, что делает что-то другое, и публика это видит, все видят, за исключением ее тупого мужа. А сам этот парень – какой-то псих, бывший вояка, жалкий чел, но зрителям на него насрать. Все только и ждут, когда «Роза» снова появится на экране. Она так сексапильна, она воплощение зла и порока. Превзошла саму Лану Тёрнер.

Вообще, вспоминая потом «Ниагару», ты вдруг понимал, что там как минимум одна сцена с полной обнаженкой. И это в 1953-м! Оторвать глаз от Нормы, то есть «Розы», было невозможно. Мы с Кассом смотрели «Ниагару» раз десять, если не больше… Потому что Роза – это мы. Наша душа. Такая же безжалостная, как и мы. Полное отсутствие морали, как у младенца. Только и знала, что смотреть на себя в зеркало. Да и мы бы рассматривали себя в зеркале, если бы выглядели, как она! Она все время гладила себя, была влюблена в себя, вот что! Как и все мы! Но почему-то считается, что это плохо. А постельные сцены, просто удивительно, как их пропустила цензура. Она раздвигает колени, и, готов поклясться, так и видишь ее блондинистую манду под простыней. Смотришь, словно зачарованный. А ее лицо – та же манда. Влажные красные губы, язык. И когда Роза умирает, фильм умирает вместе с ней. Но умирает она так красиво, что я чуть в штаны не кончил. И это была та самая девочка, наша Норма, которая даже трахаться толком не умеет. Ты делаешь за нее девяносто пять процентов работы, а она только и знает, что пищать: «Ой-ой-ой!» – словно сейчас занятие по актерскому мастерству и эта строка прописана в ее роли. Но в кино «Мэрилин» знала в этом толк. Точно камера знала, чего хочет «Мэрилин», а мы наблюдали за всем как посторонние.

Примерно в середине фильма, когда Роза издевается и смеется над своим мужем, потому что у него не встал, Касс говорит мне:

– Это не Норма. Это не наша Рыбка.

И он, черт подери, был прав! Роза была незнакомка. Да мы таких вообще никогда не видели! А люди до сих пор думают, что «Мэрилин Монро» играла саму себя. И про каждый новый фильм, в котором она снималась, долдонили одно и то же:

– Эта баба не умеет играть. Играет саму себя, вот и все.

Но она была прирожденной актрисой. Гениальной, если гении вообще существуют. А все потому, что Норма не знала, кто она такая, вот и пыталась заполнить пустоту. Всякий раз, в каждом новом фильме, изобретала себе другую душу. Другие люди, они, может, тоже пустые, как мы, к примеру. Может, даже вообще у всех души пустые, но только лишь Норма это знала.

Такой была наша Норма Джин Бейкер. Такой мы ее знали. Когда были «Близнецами». До того, как она предала нас. А может, наоборот, это мы предали ее. Но это было очень давно, когда мы были совсем молодые.

Счастье! Не на следующий день после премьеры «Ниагары», а несколько дней спустя, утром. Норма Джин плохо спала уже несколько месяцев, а в то утро проснулась после глубокого и спокойного сна. Обошлось без волшебных пилюль Касса. Ей снились удивительные сны. Феерические! Роза умерла, но Норма Джин в этих снах была живой.

– Мне обещали, что я буду жить вечно!

Она была здоровой и живой молодой женщиной, высокой и сильной, подвижной, словно спортсменка. И не с постыдной, вечно кровоточащей щелкой между ногами, но с прекрасно развитым и ненасытным половым органом.

– Что это? Кто я? Я так счастлива!

Во сне ей разрешили смеяться. Бегать по пляжу босиком и смеяться. (Что за пляж?.. Венис-Бич? Но только не теперешний Венис-Бич. Венис-Бич из давнего прошлого.) Там была бабушка Делла, и ветер трепал ее волосы. Как же громко и заразительно умела смеяться бабушка Делла – Норма Джин уже почти забыла ее смех. А эта штучка между ногами Нормы Джин, может, и у бабушки Деллы тоже есть такая? И не мужской член, и в то же время не женское влагалище. Называлась она просто: «Это я. Норма Джин».

Она проснулась и поняла, что смеется. Было еще рано, всего 6:20 утра. Этой ночью она спала одна. Совсем одна в широкой постели, и она скучала по своим мужчинам, но потом заснула и во сне уже ничуть по ним не скучала. Касс и Эдди Джи не вернулись… откуда? С какой-то вечеринки, то ли в Малибу, то ли в Пасифик-Пэлисейдс. Норму Джин туда не приглашали. А может, приглашали, но она отказалась ехать. Нет, нет, нет! Ей ужасно хочется спать, и спать она будет без волшебных пилюль. И она крепко спала и проснулась рано, и все тело было словно пронизано бешеной энергией. Так счастлива! Она плеснула в лицо холодной водой и сделала разогревающую гимнастику, как учили в актерской школе. Затем несколько танцевальных упражнений. Она чувствовала себя жеребенком – так и хотелось пробежаться. Надела бриджи, гольфы, мешковатую толстовку. Заплела волосы в две тугие короткие косы. (Вспомнила, как перед соревнованиями в ван-найсской школе тетя Элси тоже заплела ей косички. Чтобы длинные кудрявые волосы не лезли в лицо.) И вышла на пробежку.

Узкие улочки с пальмами на газонах были почти пусты, хотя на бульваре Беверли уже были машины. Со дня выхода на экраны «Ниагары» ее агент постоянно ей названивал. Постоянно названивали со Студии. Интервью, фотосессии, реклама. По всей Америке были расклеены афиши с «Розой Лумис». Она то и дело появлялась на обложках «Фотолайфа» и «Инсайд Голливуд». По телефону ей возбужденно зачитывали отрывки из рецензий, и имя «Мэрилин Монро» звучало так часто, что начало казаться каким-то нереальным, принадлежащим чужому человеку, это имя сопровождалось нелепыми словами, и эти слова тоже были изобретением чужих людей.

Фантастическая игра. Редкостный первобытный талант. Необработанный алмаз. Такой откровенно, вызывающе сексуальной женщины Америка не знала со времен Джин Харлоу. Примитивная мощь женской природы. Не женщина, а змея-искусительница. Вы ненавидите Мэрилин Монро – и в то же время восхищаетесь ею. Блестящая, ослепительная! Сексуальная, соблазнительная! Извини-подвинься, Лана Тёрнер! Шокирующая нагота. Вызывающая. Отталкивающая. В изображении похоти превзошла Хеди Ламарр и Теду Бара. Если Ниагарский водопад – одно из семи чудес света, то Мэрилин Монро, несомненно, его восьмое чудо.

Слушая все это, Норма Джин становилась беспокойной. Бродила по квартире с телефонной трубкой в руке, небрежно приложив ее к уху. Нервно посмеивалась. Поднимала свободной рукой десятифунтовую гантель. Поглядывала в зеркало, откуда на нее с робкой непонимающей улыбкой смотрела девушка, что отражалась в красивом овальном зеркале майерского драгстора. Или наклонялась, касалась пальцев ног – и так десять раз подряд, десять быстрых наклонов. Двадцать. Эти хвалебные слова! Имя «Мэрилин Монро», словно литания! Норма Джин нервничала. Она знала: слова, которые восторженно зачитывают люди со Студии и ее агент, могут означать что угодно.

Эти слова, придуманные чужими людьми, обладали странной властью. Они начали определять ее жизнь. Они походили на ветер, который никак не унимался. Ветры Санта-Ана. Однако рано или поздно эти ветры улягутся, слова исчезнут, умолкнут – и что тогда? Норма Джин даже сказала своему агенту:

– Но ведь на самом деле это ни о ком. Нет никакой «Мэрилин Монро». Разве не понятно? Это была «Роза Лумис», и существовала она лишь на экране. И п-потом она умерла. Все кончено.

Агент имел привычку смеяться над наивностью Нормы Джин, особенно когда она пыталась быть остроумной. Он ответил с упреком:

– Мэрилин, дорогая. Ничего не кончено.

Она бегала минут сорок, и это были радостные минуты. Когда она, запыхавшись, с блестящим от пота лицом, свернула на дорожку, ведущую к дому, там были двое молодых людей. Неверной походкой приближались они к парадному входу.

– Касс! Эдди Джи!

Они были бледны, не бриты, одежда в беспорядке. Дорогая шелковая сорочка Касса цвета голубиного крыла была расстегнута до пупка и покрыта пятнами от желтоватой, похожей на мочу, жидкости. Волосы Эдди Джи были всклокочены, стояли торчком, словно настороженные змеи. За ухом у него была свежая царапина, словно в кожу вонзился красный крючок. Мужчины изумленно смотрели на Норму Джин, в толстовке с принтом Калифорнийского университета, в бриджах и кроссовках, с заплетенными в косы волосами, со здоровым блеском пота на лице. Эдди Джи прохныкал:

– Норма! Ты что, уже встала? Так рано?

Касс поморщился, словно у него болела голова, и с упреком в голосе заметил:

– Боже! Ты и правда счастлива.

Норма Джин рассмеялась. Она так любила их обоих! Обняла их, расцеловала в исцарапанные щеки. От них неприятно пахло, но ей было все равно. Она сказала:

– О да! Я и правда счастлива! Кажется, сердце вот-вот разорвется в груди, до того я счастлива. И знаете почему? Потому что теперь, когда есть Роза, люди наконец поймут, что она – это не я. Все в Голливуде поймут. И скажут: «Смотрите, она создала Розу, но сама она совсем другая. Она – настоящая актриса!»

Беременна! Под именем «Глэдис Пириг» она отправилась на прием к акушеру-гинекологу в район настолько удаленный от Голливуда, что, казалось, это уже другой город. И когда он сказал ей, что да, она беременна, Норма Джин расплакалась.

– О, я знала! Я так и знала. Чувствовала, что вся словно распухла. И еще… я так счастлива!

Врач не расслышал этих ее слов. Он видел перед собой лишь молодую блондинку, проливающую слезы. Взял ее за руку и заметил, что на пальце нет кольца.

– Моя дорогая. Вы здоровы. Все будет в порядке.

Норма Джин сердито вырвала руку:

– Я же сказала, что счастлива! Я хочу этого ребенка. У нас с мужем столько лет ничего не получалось!

Она бросилась звонить Кассу Чаплину и Эдди Джи. На их поиски ушло добрых полдня. Она была так взволнована, что совсем забыла о деловом обеде с продюсером. Забыла, что у нее назначено интервью с нью-йоркским журналистом, а также несколько встреч на Студии. Ничего, она отложит съемки следующего своего фильма, мюзикла.

Какое-то время можно зарабатывать, снимаясь для журналов. Через сколько месяцев все станет заметно? Через три? Четыре?.. В журнале «Сэр!» ее умоляли сфотографироваться для обложки. Предлагали отличные деньги, тысячу долларов. Был также «Свонк» и еще «Эсквайр». Появился новый журнал под названием «Плейбой», редактор хотел, чтобы на обложке первого номера был снимок «Мэрилин Монро». Потом она отпустит волосы и перестанет их красить. «Если все время выбеливать, от них ничего не останется».

Потом ей в голову пришла совсем уж безумная мысль: нужно позвонить миссис Глейзер! Ох, как она соскучилась по матери Баки! Она обожала вовсе не Баки, а его мать. И Элси Пириг. «Тетя Элси, а ну-ка, догадайтесь! Я беременна!» Пусть эта женщина предала ее, Норма Джин давно все простила и скучала по ней. «Стоит родить, и ты навсегда станешь настоящей женщиной. Одной из них, и они уже не смогут тебя отвергнуть». Мысли роились в голове, словно летучие мыши. Никак не удавалось привести их в порядок. Ей начинало казаться, что это и не ее мысли вовсе. Так, кого она еще забыла? Кому еще надо позвонить?

– Как кому? Я так и вижу ее лицо.

Празднование. В тот вечер она встретилась с Кассом и Эдди Джи в итальянском ресторанчике на бульваре Беверли. Здесь «Мэрилин» узнавали редко. И уж тем более не узнают в невзрачной мешковатой одежде, с волосами под шарфом, без макияжа и практически без бровей. Здесь Норма Джин в безопасности. Проскользнув в кабинку и усевшись рядом с ней, Эдди Джи чмокнул ее в щеку и, удивленно вытаращив глаза, заметил:

– Эй, Норма, что это с тобой? Ты выглядишь…

И Касс, тоже проскользнув в кабинку следом и усевшись напротив, испуганно усмехнулся и закончил за него:

– …точно тебя так и распирает.

Норма Джин собиралась прошептать каждому из них на ухо. По очереди: Догадайся! Хорошие новости! Ты скоро будешь отцом! Но вместо этого разрыдалась. Взяла каждого за руку и поцеловала каждую руку по очереди, молча, без слов. Мужчины испуганно переглянулись.

Позже Касс скажет, что он, разумеется, знал, он догадывался, что Норма беременна. Ведь у нее была задержка, а месячные всегда проходили так болезненно. Бедняжка страдала от жуткой боли, и это было нешуточным испытанием для каждого любовника; конечно, он знал или должен был знать. Эдди Джи признается, что был шокирован этой новостью. И удивлен. С другой стороны, чему тут, собственно, удивляться? Ведь они только и делали, что занимались любовью, а он так и вовсе был неутомим. Нет, ясное дело, отец – это он. Может, он не очень-то хотел этого ребенка. Ну, что не на все сто процентов, так это точно. Но прилив гордости все же испытал, нельзя этого отрицать. Ребенок Эдварда Джи Робинсона-младшего от самой красивой женщины Голливуда!

Оба знали, как сильно Норма хочет ребенка; то была одна из ее трогательных особенностей, открывшихся во время их знакомства. Как наивна и крепка была ее вера в то, что материнство самым чудесным образом изменит ее жизнь, – несмотря на то что собственная ее мать была чокнутой, со справкой. Бросила свою дочь и даже (как поговаривали в Голливуде) однажды пыталась ее убить. Оба они знали, как страстно мечтала Норма стать нормальной, по ее понятиям конечно. А уж кто, как не ребенок, может сделать женщину нормальной?

Итак, в тот вечер, когда Норма принялась плакать и покрывать поцелуями их руки, орошать их слезами, Касс быстро сказал – со всем сочувствием, на какое был способен:

– Ох, Норма. Ты уверена?

А Эдди Джи добавил надтреснутым, как у подростка, голосом:

– Неужели это правда? О-о-о, бог ты мой!

Оба улыбались, но сердца их были охвачены паникой. Ведь им еще и тридцати нет, они еще мальчишки. Эти актеры так давно сидели без работы, что толком не могли изобразить положенные в таких случаях эмоции. Обменявшись взглядами, они поняли: эта умалишенная ни за что не согласится на аборт. Значит, легкого выхода из этой ситуации не существует. Дело не только в том, что Норма мечтала о ребенке. Она много раз с ужасом говорила об аборте. В душе эта тупица верила в Христианскую науку, во всю эту чушь. Или хотела верить. Так что никакого аборта не будет, и заводить такой разговор бессмысленно. Если ее Близнецы-любовники рассчитывали, что скоро их «Мэрилин» начнет зарабатывать серьезные деньги, то теперь эти планы пошли коту под хвост. Куда ни кинь, всюду клин. Впрочем, если правильно разыграть карты, это лишь временное затруднение.

Норма Джин не спускала с них прелестных, встревоженных блестящих глаз:

– Вы за меня р-рады? То есть за нас? За Близнецов?

Что тут ответишь, кроме как да.

Плюшевый тигренок. Эпизод, который может показаться сном. И все же он был вполне реален. Реален, и в нем участвовали все Близнецы, пьяные от красного вина (она выпила всего два или три бокала, а мужчины прикончили две бутылки), и поэтому Норма Джин помнила все не слишком отчетливо. Она, Касс и Эдди Джи отмечали радостное событие. Плакали, веселились, хохотали. Примерно в полночь вышли из ресторанчика, пошли по улице, завернули за угол и там, на другой улице, вдруг увидели темную витрину магазина игрушек. Скорее магазинчика, они много раз проходили мимо, не обращая на него внимания, если только Норма Джин не останавливалась, чтобы пристально всмотреться в витрину, поразглядывать чудесных плюшевых зверюшек ручной работы, целую семью кукол, деревянные кубики с буквами алфавита, игрушечную железную дорогу, грузовички и машинки. Но Касс и Эдди Джи готовы были поклясться, что раньше не видели этого магазина. Надо же, какое совпадение, заявил Касс, в эту ночь всех ночей.

– Как в кино. Такое бывает только в кино!

Алкоголь не притуплял чувств Касса. Напротив, обострял их, прояснял сознание. В этом Касс был уверен. Эдди Джи процедил уголком рта:

– Кино! Куда ни плюнь, везде это чертово кино! Житья от него нет!

Норма Джин редко выпивала и поклялась больше не пить во время беременности. Пошатнувшись, она оперлась на витрину. От теплого дыхания на стекле появилась буква «О». Неужели она действительно видит то, что видит?

– Ой, тигренок. У меня был такой же. Давно, еще в детстве.

(Так ли это? Тот плюшевый тигренок из приюта, украденный подарок на Рождество? Или этот тигренок больше, пушистее, дороже? Потом был еще один тигренок – его Норма Джин сшила сама для малышки Ирины, а материалы купила в магазине полезных мелочей.)

Резким ударом кулака – сын Эдварда Джи Робинсона славился своей резкостью среди голливудских маргиналов – Эдди Джи разбил витрину. На асфальт дождем посыпались осколки стекла. Норма Джин и Касс с изумлением взирали на происходящее, а Эдди Джи спокойно протянул руку за тигренком.

– Первая игрушка для нашего малыша! Круто!

Искупление вины. На следующее утро, терзаемая чувством вины, а также головной болью и легкой тошнотой после выпитого накануне, Норма Джин потащилась в магазин игрушек. «Может, это был сон? Все так нереально». В сумочке у нее лежал плюшевый тигренок. Ей даже думать было страшно о том, что витрина на самом деле разбита – все из-за ее импульсивного замечания. Но Эдди Джи действительно протянул ей игрушку, и она проспала с тигренком под подушкой всю ночь, и теперь он лежал у нее в сумочке. «Что же делать? Нельзя же просто так взять и вернуть его».

Вот он, магазин игрушек! Под вывеской «ИГРУШКИ ГЕНРИ». И ниже, мелкими буквами: «Игрушки ручной работы – моя специальность». То был миниатюрный магазин с фасадом длиной футов двенадцать, не больше. С разбитой витриной и куском фанеры вместо стекла он выглядел весьма жалко. Норма Джин всмотрелась в уцелевшую секцию витрины и с ужасом увидела: да, магазин открыт. Генри стоял за прилавком. Она робко отворила дверь, над головой звякнул колокольчик. Генри поднял на нее скорбные глаза. Освещение в магазине было скудное – прямо как в средневековом замке. В воздухе пахло прошлым. Совсем рядом на бульваре Беверли шумели машины, но в магазине «ИГРУШКИ ГЕНРИ» царило спокойствие и умиротворение.

– Да, мисс? Чем могу помочь?

У него был тенор, и звучал голос очень меланхолично, но в нем не слышалось ни тени упрека. Он не будет ругать меня. Он не из тех, кто судит других.

Норма Джин заговорила – по-детски эмоционально, заикаясь:

– Я… я… мне так жаль, м-мистер Генри! Вижу, вам выбили в-витрину, да? Это было ограбление? Наверное, ночью? Просто я ж-живу здесь неподалеку, и я… как-то р-раньше не замечала, что витрина разбита.

Мистер Генри, мужчина со скорбным взглядом, неопределенного возраста – разве что определенно немолодой, – невесело улыбнулся:

– Да, мисс. Это случилось вчера ночью. У меня здесь нет сигнализации. Не думал, что кому-то взбредет в голову воровать игрушки.

Норма Джин, дрожа, крепко стиснула сумочку. И спросила:

– Н-надеюсь, не слишком много забрали?

Генри ответил, с трудом сдерживая гнев:

– Немало, уверяю вас, мисс.

– Ох! Сочувствую!

– Забрали, сколько могли унести, причем самые дорогие игрушки. Деревянный поезд ручной работы, куклу в натуральную величину. Куклу ручной росписи с человеческими волосами.

– Ох! Сочувствую!

– Ну и еще кое-что, помельче. Плюшевых зверюшек, которых шьет моя сестра. Она слепая. – Генри произнес эти слова со сдержанной горячностью и посмотрел на Норму Джин, как актер смотрит на зрителей за огнями рампы.

– Вот как? Слепая?.. У вас слепая сестра?

– Да, и она одаренная швея. Шьет зверюшек на ощупь.

– И их тоже украли?

– Да, пять штук. Плюс еще кое-какие мелочи. И витрина разбита. Я объяснил все это полиции. Но они, похоже, не поймают воров. Я, во всяком случае, на это не надеюсь. Трусы!

Норма Джин не поняла, к кому относится последнее замечание Генри – к ворам или полиции. Она нерешительно спросила:

– Но вы, наверное, застрахованы?

Генри возмущенно ответил:

– Уж надеюсь, мисс, что мне положена страховка. Я, может, и дурак, но не до такой же степени!

– Ну, тогда… в-все хорошо.

– Да. Хорошо. Однако это ничуть не уменьшает нервное потрясение мое и моей сестры, а также не способствует укреплению моей веры в человеческую порядочность.

Норма Джин вынула из сумки маленького полосатого тигренка. И, стараясь не встречаться с Генри взглядом, произнесла торопливо:

– Вот… я нашла это в переулке, прямо за моим домом. Я живу за углом. Наверное, он ваш?

– О да, мой.

Генри смотрел на нее, рассеянно моргая. Его пергаментно-бледное лицо начало наливаться кровью.

– Я н-нашла его. На земле. Так и подумала, что он, наверное, ваш. Но мне хотелось бы купить тигренка. Если он, конечно, не очень д-дорогой.

Целую минуту Генри молча смотрел на Норму Джин. Она не понимала, о чем он думает. И он, пожалуй, тоже не смог прочесть ее мысли.

– Полосатый тигренок? – сказал он наконец. – Да, сестра специализируется и на них тоже.

– Он немножко запачкался. Вот почему я хочу его купить. То есть, – Норма Джин нервно усмехнулась, – вы, наверное, не сможете его теперь продать. А он такой красивый.

Держа маленького полосатого тигренка обеими руками, она поднесла его поближе к Генри, чтобы тот его разглядел. Норма Джин стояла у самого прилавка, примерно в футе от него, но он не сделал ни единого движения, не попытался взять игрушку из ее рук. Лишь шевелил губами, что-то обдумывая. Он был ниже Нормы Джин на несколько дюймов, похожий на резную фигурку человечек с черными глазками-пуговками, оттопыренными ушами и острыми локтями.

– Вы добрый человек, мисс. У вас золотое сердце. Я отдам вам этого тигренка за… – Тут Генри задумался и улыбнулся уже более искренней улыбкой. Наверное, подумал, что Норма Джин совсем молодая, лет двадцати с небольшим, начинающая актриса или танцовщица. Хорошенькая, но ничем не примечательная девушка с круглым, невинным, бледным без макияжа личиком. В туфлях без каблуков она сошла бы за мальчишку, если б не пышный бюст. Ей явно недоставало уверенности в себе и эффектных манер. Таким, как она, в шоу-бизнесе ничего не светит. – За десять долларов. А так он стоил пятнадцать.

Должно быть, Генри совсем забыл о ярлычке, что был прикреплен к тигренку. На нем карандашом была выведена цена: 8.98.

Норма Джин с облегчением улыбнулась и выхватила из сумочки кошелек:

– Нет-нет, мистер Генри! Огромное вам спасибо. Но эта игрушка для моего первенца, и я хочу заплатить за нее полную цену.

Видение

Норма Джин никогда этого не забудет.

Они отправились на одну из ночных прогулок. Романтических ночных поездок по Южной Калифорнии в самом конце лета. В лаймово-зеленом «кадиллаке» с ухмыляющейся решеткой радиатора и «крыльями» на багажнике. Точно быстроходная лодка, автомобиль разрезал капотом волны света и тьмы. В салоне были Касс Чаплин, Эдди Джи и Норма Джин. Такие влюбленные! Забеременев, Норма Джин похорошела еще сильнее: кожа светилась, глаза сияли – яркие, ясные и такие умные. Ее беременность повлияла и на двух молодых красавцев: теперь они стали еще красивее. Казались более таинственными, загадочными. Никому не дано было разгадать их секрет, разве что они сами захотели бы его раскрыть. Разве что Норма Джин захотела бы все рассказать. Все трое пребывали в мечтательном, заторможенном состоянии, думали о будущих родах. Обменивались многозначительными взглядами и громко смеялись. Неужели это правда? Да, все правда, все так и есть. Это реальность, реальнее не бывает!

– Это вам не кино, – предупреждал Касс. – Это реальная жизнь.

Эдди Джи вступил в Общество анонимных алкоголиков, и Касс тоже об этом подумывал. Отказаться от спиртного – серьезный, ответственный шаг. Но что, если он по-прежнему будет принимать наркотики? Или это жульничество? Эдди Джи резонно заметил, что если уж завязывать с выпивкой – а его старик делал это много раз, – сейчас самый подходящий момент! И добавил с мрачным недоумением:

– Я моложе не становлюсь. И здоровее – тоже.

Врач Нормы Джин подтвердил пятинедельную беременность; ребенок должен был родиться в середине апреля. И сказал, что здоровье у нее отменное. Единственной ее жалобой были трудные месячные, сильное кровотечение и боль, но теперь менструаций не будет. Просто благословение! «Уже только поэтому беременность того стоит. Неудивительно, что я так счастлива!» Спала она теперь крепко, барбитуратов не принимала. Занималась гимнастикой. Ела раз шесть в день, но понемногу, предпочтение отдавала злакам и фруктам. Ела жадно, и ее почти не тошнило. Красное мясо есть не могла и еще отказалась от жирной пищи. «Маленькая мамочка», – поддразнивали они ее и уже не называли Рыбкой (по крайней мере, в лицо). Они ее боготворили! Обожали. Женский угол нерушимого треугольника. Она побаивалась. Конечно, ей приходило в голову, что молодые любовники могут бросить ее, но пока что не бросили и, похоже, не собирались. Ведь эти молодые люди никогда еще не были влюблены хотя бы в одну из своих многочисленных девушек и молодых женщин, которые от них забеременели – или утверждали, что забеременели. Ни одна из этих девушек не отказывалась от аборта. С Нормой все было по-другому. Норма отличалась от остальных.

Может, мы ее боялись. Начали понимать, что совсем ее не знаем.

Касс был за рулем, гнал «кэдди» под лунным светом по пустым улицам. Норма Джин, уютно устроившись между двумя красавцами-любовниками, была довольна, как никогда. Счастлива, как никогда. Она держала Касса за руку, держала за руку Эдди Джи, прижимала их потные ладони к своему животу, где рос Младенец. «Скоро можно будет почувствовать, как бьется его сердце! Совсем скоро!» Они ехали к северу, по бульвару Ла-Сьенега. Миновали бульвар Олимпик, проехали Уилшир. Возле Беверли Норма Джин подумала, что Касс свернет на восток, к дому. Но он вместо этого продолжал ехать на север, к бульвару Сансет.

По радио передавали романтическую музыку сороковых. «Мечтать не вредно», «Буду любить тебя вечно». Затем пятиминутный перерыв на новости об изнасиловании и убийстве очередной девушки; тело найдено обнаженным, судя по всему, принадлежало оно «многообещающей актрисе и манекенщице» из Вениса, объявленной в розыск несколько дней назад. Ее, завернутую в кусок брезента, обнаружили на пляже, прямо за пирсом в Санта-Монике. Норма Джин слушала как завороженная. Эдди Джи поскорее переключил приемник на другую станцию. Новости были не первой свежести: об этом убийстве рассказывали еще вчера. Норма Джин не была знакома с этой девушкой. Впервые слышала ее имя. Эдди Джи нашел другую станцию, передающую поп-музыку, Перри Комо пел «Предмет моего обожания». Эдди Джи, насвистывая в такт, прильнул к телу Нормы Джин, такому мягкому и умиротворяюще теплому.

Как ни странно, Норма Джин так и не рассказала Эдди и Кассу о визите в магазин игрушек Генри. Несмотря на то, что Близнецы поклялись ничего не утаивать друг от друга.

– Куда ты нас везешь, Касс? Я хочу домой. Беби так хочет спа-а-ать.

– Сейчас покажу беби одно зрелище. Погоди немного.

Похоже, Касс и Эдди Джи о чем-то сговорились. Норма Джин вдруг занервничала. И еще ей страшно хотелось спать. Словно Младенец засасывал ее к себе, в безмолвное и тесное первобытное пространство без искорки света. Существовавшее еще до начала Вселенной, как и я. И ты вместе со мной.

На Сансет они свернули к востоку. Эту часть города Норма Джин знала, не любила и даже побаивалась еще с давних пор, с троллейбусных поездок на Студию, на занятия и прослушивания. Однажды утром она узнала, что контракт с ней разорван. И еще на бульваре Сансет всегда были машины. Непрерывный поток машин, будто лодки, плывущие по реке Стикс[52]. (Кстати, как правильно произносится название этой реки? Стикс? Кажется, да. Надо будет спросить у Касса.) Начался непрерывный ряд ярко освещенных рекламных щитов. Фильмы! Лица кинозвезд! Самая эффектная, самая броская и высокая из всех – реклама «Ниагары». По всей ее ширине, футов на тридцать, платиновая блондинка, красавица, исполнительница главной женской роли. Роскошные соблазнительные формы, прелестное лицо искусительницы и вызывающе приоткрытые губы, алые, блестящие. Про эту афишу часто шутили: мол, что из-за нее снижается скорость движения и образуются пробки.

Разумеется, Норма Джин видела афиши «Ниагары» и прежде. Но на эту гигантскую рекламу смотрела впервые. Не хотела ее рассматривать.

Эдди Джи сказал взволнованно:

– Норма! Хочешь смотри, хочешь нет, но…

Касс перебил его:

– Но вот она. «Мэрилин».

«Мэрилин»

1953–1958

«Знаменитость»

Очертите мысленно круг, круг света и внимания. Не позволяйте вашему сознанию выходить за его пределы. Если вы чувствуете, что теряете контроль, быстро переместитесь в круг поменьше.

Станиславский. Работа актера над собой

Новый, 1953 год, «год чудес». Раньше Норма Джин и представить такого не могла. В этом году «Мэрилин Монро» стала звездой. В этом году Норма Джин стала беременной.

– Я так счастлива! Все мои мечты сбылись.

События захлестнули ее, как в детстве захлестывали неумолимые колючие волны прибоя на пляже в Санта-Монике. Это ощущение вспоминалось так живо, словно было вчера. Но теперь, уже скоро, она сама станет матерью, и душа ее исцелится. Уже скоро этот голос, размеренный, словно метроном, умолкнет раз и навсегда.

Где бы ты ни была, я тоже буду там. Даже прежде, чем ты там окажешься, я уже буду там. Буду тебя ждать.

– Я не могу согласиться на эту роль. Мне очень жаль. Да, знаю, такое «бывает раз в жизни». Как, впрочем, и все остальное.

Роль Лорели Ли в музыкальной комедии Аниты Лус «Джентльмены предпочитают блондинок». Фильм по мотивам мюзикла, давно идущего на Бродвее. Права купили ради Мэрилин Монро: после «Ниагары» она стала самой кассовой актрисой Студии.

– И ты теперь отказываешься? – недоверчиво спросил агент. – Мэрилин, я тебе не верю.

Мэрилин, я тебе не верю. Неестественная фраза. Норма Джин промолчала. Жаль, что сейчас она одна, ни Касса рядом, ни Эдди Джи, а то бы посмеялись вместе с ней. Она ничего не ответила. Агент тараторил как заведенный. Этот человек знал ее только как Мэрилин. Побаивался ее. Она ему не нравилась. Он не любил ее, как любил в свое время И. Э. Шинн. «Рин Тин Тин» – так она называла его за глаза. Он был энергичный, колючий человек с лающим голосом, молодой, но весьма опытный, жутко амбициозный, умный, но не очень смекалистый. Рин Тин Тин по-рабски лебезил перед людьми, наделенными властью, а на всех остальных – девушек у себя в офисе, официантов, клерков и таксистов – смотрел свысока. Как вышло, что Рин Тин Тин занял место грозного И. Э. Шинна? Как я могу доверять тебе? Ты же меня не любишь!

Теперь, когда Мэрилин Монро стала так называемой «знаменитостью», Норма Джин не могла доверять людям, которых раньше не знала. Людям, которые раньше не любили ее. Касс Чаплин предупреждал, что такие будут виться вокруг нее словно мухи. Касс сказал тогда:

– Знаешь, какая у моего отца любимая поговорка? «Стоит заработать миллион долларов, и тут же обзаведешься миллионом друзей».

У Нормы Джин никогда не будет миллиона долларов. Ее состоянием была «слава», и расходовать ее можно было по собственному усмотрению. «Слава» была как пожар, никто не мог ею управлять, даже студийные боссы, которым этот пожар был только на руку. Они дарили ей букеты цветов, приглашали на обед и на ужин. На вечеринки в своих роскошных особняках в Беверли-Хиллз. И все равно считали меня шлюхой.

На вечеринке после премьеры «Ниагары» Норма Джин – она определенно не была Розой, но выпила несколько бокалов шампанского – говорила мистеру Зет, человеку с лицом летучей мыши, говорила насмешливым и низким голосом Розы:

– Помните тот день в сентябре тысяча девятьсот сорок седьмого? Я была еще девочкой. Я так боялась! Студия еще не придумала мне псевдоним. Вы пригласили меня к себе в домашний кабинет, посмотреть коллекцию птичьих чучел, ваш «птичник». Вы помните, что сделали мне больно, мистер Зет? Помните, что из-за вас у меня пошла кровь? Помните, как я стояла на четвереньках, а, мистер Зет? Помните, как вы орали на меня, мистер Зет? Много лет назад. А потом разорвали со мной контракт. Вы это помните, мистер Зет?

Зет таращился на Норму Джин и недоуменно качал головой: нет, не помню. Потом встревоженно провел языком по губам, демонстрируя зубной протез. Лицо у него было как у летучей мыши, но кожа – особенно растертая кожа на голове – была похожа на чешуйчатую шкуру ящерицы. Он замотал головой: нет, нет. Жестокие желтоватые глазки смотрели непроницаемо.

Не помните? Вы не помните?

Боюсь, что нет, мисс Монро.

А кровь на вашем белом меховом ковре, неужели и этого не помните?

Боюсь, что нет, мисс Монро. У меня нет белого мехового ковра.

Вы и Дебру Мэй тоже убили? А потом расчленили ее тело?

Но мистер Зет уже отвернулся. Его внимание привлек еще один могущественный мужчина, и он тоже был похож на ящерицу. Мистер Зет не слышал слов Нормы Джин, произнесенных гневным голосом Розы Лумис. Праздник был в полном разгаре. Голоса, смех, негритянский джаз-банд. Не время сводить счеты с врагом. Вокруг толпились люди, всем не терпелось поздравить Мэрилин Монро с успехом. «Ниагара» была фильмом категории «Б», низкобюджетным и быстрым в производстве, а потому принесет огромный доход инвесторам. Норме Джин следовало проглотить обиду и улыбаться, улыбаться, улыбаться – красиво, как улыбается Мэрилин.

Хотя ее подмывало схватить мистера Зет за рукав смокинга, рывком развернуть к себе. Но трезвый внутренний голос подсказывал:

Нет! Не надо. Так поступила бы Глэдис. В такой момент, на глазах у свидетелей. Но ты – а теперь ты Мэрилин Монро – не станешь так поступать, потому что ты, в отличие от меня, не больна.

Таким образом, опасный момент миновал. Норма Джин задышала спокойнее. Позже она с удивлением и облегчением вспомнит, что именно Глэдис дала ей тот добрый совет. Определенно, то был поворотный момент в жизни их обеих! Знать, что она желает мне добра, а не зла. Знать, что она за меня рада.

Рядом с ней был Рин Тин Тин. Его распирало от гордости, как будто это он изобрел Мэрилин.

Рин Тин Тин был на несколько дюймов выше Румпельштильцхена, у него не было горба на спине, и голова его с прилизанными напомаженными волосами ничем не отличалась от других мужских голов, не была ни чрезмерно большой, ни слегка деформированной. Глаза у него были такие же, как у любого алчного мужчины; иногда в них даже мелькала доброта – внезапно, как чихание. Улыбка у него была быстрая, улыбка мальчишки-оптимиста. Однако за этой улыбкой таился страх, недоверие к белокурой клиентке-актрисе, которая в одночасье стала знаменитой. Как и все деловые партнеры актрис и актеров, на которых неожиданно обрушивается слава, Рин Тин Тин опасался, что теперь его клиентку умыкнет другой агент – такой же, как и он сам, только покруче.

Норма Джин скучала по мистеру Шинну! В подобные моменты, на публике, мысль о его отсутствии накрывала ее как душок из помойного ведра, стоящего за кулисами, на кухне. Невозможно было представить, что И. Э. Шинн умер, а остальные карлики живут себе дальше. И Норма Джин тоже. Будь здесь Исаак, он заметил бы, что Норма Джин начинает нервничать из-за того, что нужно улыбаться незнакомцам. Что из-за нервов слишком много пьет, что бурные комплименты и поздравления лишь смущают ее, и надо бы сделать ей выговор за то, что она не справляется с работой, которую умеет делать лучше всего.

Бойся поклонников! Говори о своем искусстве только с теми, кто может сказать тебе правду. Так предупреждал великий Станиславский.

Теперь ее окружали поклонники. Или притворщики.

Мистер Шинн стоял бы с Нормой Джин где-нибудь в уголке, хитрый, проницательный Румпельштильцхен, и она смеялась бы над его забавными саркастическими ремарками. Он был бы в шоке, узнав о ее беременности. Сперва пришел бы в ярость, потому как не было для него человека ненавистнее, чем Касс Чаплин, не считая, разумеется, Эдди Джи Робинсона-младшего. Он ведь не знал, как Близнецы спасли жизнь Норме Джин. Однако через несколько дней он был бы за нее счастлив. Любое желание Принцессы – закон.

– …меня слушаешь? Мэрилин?

Норма Джин очнулась от транса, и разбудил ее голос из радиоприемника. Нет, голос из телефонной трубки. Она полулежала на диване, телефонная трубка выпала у нее из руки. Обе теплые, влажные от пота ладони были прижаты к животу, к укромному месту, где безмолвным сном спал Младенец.

Норма Джин смутилась и поднесла трубку к уху:

– Д-да? Что?

Это был Рин Тин Тин. Она совсем забыла. Когда он позвонил? О господи, до чего неловко! Рин Тин Тин спрашивал, все ли в порядке, и называл ее «Мэрилин», словно имел на это право.

– Да-да, все в порядке. Чего вы хотели?

– Послушай меня внимательно, хорошо? Ты еще ни разу не снималась в музыкальной комедии, и тебе дают фантастическую возможность. Договор…

– Музыкальная комедия? Я не умею ни петь, ни танцевать.

Рин Тин Тин зашелся в лающем смехе. Ну до чего же она забавная, его клиентка! Новая Кэрол Ломбард.

Отсмеявшись, он сказал:

– Ты брала уроки, и все на Студии, с кем я говорил, в один голос твердят, что ты, – тут он сделал паузу, подыскивая нужное слово, – проявила себя весьма многообещающе. Прирожденный талант.

Да, это так: когда она растворялась в музыке, ее переполняла по-детски бурная, радостная энергия. Пение, танцы! Но теперь у нее был другой, по-настоящему серьезный повод для радости.

– Мне очень жаль, но не могу. Не сейчас.

Рин Тин Тин сердито охнул и задышал часто, как пес.

– Не сейчас? Но почему не сейчас? Ведь именно сейчас Мэрилин Монро – самая кассовая кинозвезда!

– По личным причинам.

– Что, Мэрилин? Прости, я не расслышал.

– По личным п-причинам. У меня есть личная жизнь! Я ведь не бездушный предмет на киноэкране.

Рин Тин Тин предпочел пропустить эти слова мимо ушей. Румпельштильцхен тоже иногда использовал этот трюк. Агент затараторил, будто зачитывал только что полученную телеграмму:

– Зет купил права на «Джентльмены предпочитают блондинок» только ради тебя. Ему не нужна Кэрол Чэннинг из бродвейской постановки, хотя именно она сделала этот мюзикл хитом. Он хочет выгодно подать тебя, Мэрилин.

Выгодно подать? Но ради чего?

Норма Джин, поглаживая живот жестом Розы Лумис, спросила как бы между прочим:

– Сколько я получу за эту роль?

Рин Тин Тин помолчал.

– Зарплату в соответствии с контрактом. Пятнадцать сотен в неделю.

– Сколько недель?

– Планируют уложиться в двенадцать.

– А сколько получит Джейн Расселл?

Рин Тин Тин снова помолчал. Наверное, удивился, что Норма Джин такая рассеянная и непрактичная, равнодушная к голливудским сплетням, утверждающая, что почти не читает многочисленных статей о Мэрилин Монро, но знает, что вторую героиню фильма будет играть Джейн Расселл. И еще знает, что вопрос о гонораре Джейн Расселл – весьма болезненная тема для ее агента.

Он уклончиво ответил:

– Вопрос о ее гонораре пока не решен. Расселл придется «брать напрокат» у другой студии.

– Да, но все же сколько?

– Цифры еще неокончательные.

– Сколько?

– Запросили сто тысяч.

– Сто тысяч!

Норма Джин почувствовала острую боль в животе. Младенец был возмущен. Но его сон никто не потревожит, ибо Норма Джин по большей части чувствовала лишь облегчение. Она со смехом сказала:

– Если на съемки картины уйдет двенадцать недель, я получу восемнадцать тысяч долларов. А Джейн получит сто? У «Мэрилин Монро» должно быть чувство собственного достоинства, вам не кажется? Это просто оскорбительно! Мы с Джейн Расселл ходили в одну и ту же ван-найсскую школу. Она была на год старше и получала больше ролей в школьных спектаклях, чем я, но мы всегда дружили. Ей будет за меня неловко! – Норма Джин замолчала. Она говорила торопливо, хоть и не была расстроена, и голос ее звучал сердито. – Я… я вешаю трубку. До свидания.

– Но, Мэрилин, погоди…

– К черту Мэрилин! Ее здесь нет.

Тем же утром ей позвонили из Лейквуда. Срочные новости. Глэдис Мортенсен пропала!

Выскользнула ночью из своей палаты, а потом из больницы. А потом – к такому выводу пришли неохотно и лишь после тщательных поисков – и с больничной территории. Не может ли Норма Джин поскорее приехать?

– О да. Да, конечно.

Она никому ничего не скажет. Ни своему агенту, ни Кассу Чаплину, ни Эдди Джи. Я хотела их прикрыть. Это моя боль, больше ничья. К тому же она боялась увидеть полное отсутствие интереса в глазах любовников – так бывало всякий раз, когда она, даже опуская подробности, говорила о больной матери. («У нас у всех больные матери, – пренебрежительно заметил Касс. – Я не буду доставать тебя рассказами о моей, а ты помалкивай о своей. Договорились?»)

Норма Джин быстро оделась, схватила одну из соломенных шляп Эдди Джи с широкими полями, взяла очки с темными стеклами. Подумала, но все же решила не брать голубоватую таблетку бензедрина из запасов Касса в ванной. Теперь она спала хорошо, по шесть часов кряду, спокойным глубоким сном, потому что беременность пошла ей на пользу, как уверял врач и лучезарно улыбался, точно будущий отец. Он так сиял, что Норма Джин начала беспокоиться, не узнал ли он ее. А если узнал, то не станет ли еще, чего доброго, сделав анестезию, фотографировать ее при родах?

Она села в машину и поехала в Лейквуд в плотном потоке утреннего движения. Она очень беспокоилась о Глэдис. Вдруг Глэдис что-то с собой сделала? Она как-то узнала о ребенке. Неужели такое возможно? Она понимала, что Глэдис надо беречь, что не стоит делиться с ней сомнениями, тревожными мыслями и страхами, ведь она уже не маленькая девочка, а Глэдис – не могущественная и всезнающая мать. И все же она могла как-то узнать. Потому и сбежала.

По дороге в Лейквуд Норма Джин проехала один, два, три кинотеатра, где показывали «Ниагару». На каждом из трех тентов была МЭРИЛИН МОНРО с блестящей белой кожей, в красном платье с глубоким вырезом, едва скрывающим пышную грудь. МЭРИЛИН МОНРО соблазнительно улыбалась, разомкнув блестящие сексуальные губы, на которые Норме Джин было стыдно смотреть.

Принцесса-Блондинка! Раньше Норме Джин и в голову не приходило, что Принцесса-Блондинка способна одновременно насмехаться над своими поклонниками и очаровывать их. Она была красавица, а остальные – совершенно обычные люди. Она была источником эмоций, а остальные – всего лишь их рабами. Где же тот Темный Принц, который будет ее достоин?

Да, я горжусь! Это следует признать. Я много и упорно работала и буду работать еще упорнее.

Эта женщина на афише – не я. Она – результат моего труда. И я заслужила свое счастье.

Я заслужила ребенка. Пришел мой час!

Когда Норма Джин приехала в частную клинику в Лейквуде, оказалось, что таинственно пропавшая Глэдис уже нашлась. Она спала на скамье в католической церкви, в трех милях от клиники, на оживленном бульваре Бельфлауэр. Она была растеряна и не понимала, где находится, однако не оказала сопротивления полицейским и позволила отвести себя в больницу. Увидев Глэдис, Норма Джин расплакалась и обняла мать. От матери пахло влажным пеплом, промокшей одеждой и мочой.

– Но ведь мама даже не католичка! С какой стати она отправилась в эту церковь?

Директор психиатрической клиники в Лейквуде рассыпался в извинениях. Обращался к Норме Джин осторожно: «Мисс Бейкер». (Информация о том, что Глэдис Мортенсен является матерью киноактрисы, была строго конфиденциальна. «Не выдавайте меня!» – умоляла Норма Джин.) Директор уверял, что присутствие всех пациентов в палатах проверяют ежевечерне ровно в девять; окна и двери в палатах запираются; охрана дежурит круглосуточно. Норма Джин поспешила заметить:

– Ах, что вы! Я ничуть не сержусь. Я очень благодарна, что мать в безопасности.

Остаток дня Норма Джин провела в Лейквуде. Несмотря ни на что, день прошел прекрасно! Она все думала, как сообщить Глэдис новости. Ведь любая мать не всегда готова выслушать радостные новости от дочери – наверное, потому, что женщина, когда ухаживает за дочерью, в наивысшей степени является самой собой. Однако теперь все было наоборот: Норма Джин ухаживала за Глэдис, а та казалась слабой и хрупкой, неуверенно двигалась, искоса поглядывала на Норму Джин, словно не понимала, кто она такая. Несколько раз она заметила встревоженно, но без упрека в голосе:

– У тебя такие белые волосы. Ты что, старая, как я?

Норма Джин помогла матери искупаться, сама помыла ей спутанные волосы, а потом осторожно их расчесала. Она разговаривала с Глэдис шутливо, как с маленьким ребенком, и напевала веселые песенки.

– Все так беспокоились о тебе, мама. Ты ведь больше не убежишь, нет?

Ранним утром, на рассвете, Глэдис сумела отпереть не одну, а несколько дверей (или же они, вопреки уверениям персонала, не были заперты как следует). Никем не замеченная, прошмыгнула по лужайке перед больницей и оказалась за воротами. Прошла по улице две с половиной мили, опять же никем не замеченная, до церкви Святой Елизаветы, где ее и нашли прихожане, когда явились к семичасовой мессе. На ней было хлопковое бежевое платье без пояса, с плохо подшитым подолом, нижнее белье отсутствовало. Из больницы она вышла в вельветовых шлепанцах, но, очевидно, потеряла их по дороге: костлявые ноги ее были покрыты неглубокими порезами. Норма Джин бережно и нежно обмыла ей ноги, смазала царапины йодом.

– Куда ты шла, мама? Могла бы и меня попросить. Я бы отвела тебя, куда нужно. В ту же церковь, например.

Глэдис пожала плечами:

– Я знала, куда иду.

– Но ты могла пораниться. Попасть под машину… или заблудиться.

– Еще ни разу в жизни не заблудилась. Я знала, куда иду.

– Но куда же?

– Домой.

Слово повисло в воздухе, странное и удивительное, словно неоновое насекомое. Потрясенная, Норма Джин не знала, что и сказать. Она увидела, что Глэдис улыбается. Женщина, у которой есть тайна. Давным-давно, в другой жизни, она была поэтессой. Она была красивой молодой женщиной, умевшей привлечь внимание мужчин, в том числе и могущественных мужчин из Голливуда, таких как отец Нормы Джин. До приезда Нормы Джин в клинику Глэдис успели дать «успокоительную таблетку». Теперь она не выказывала сколько-нибудь заметного волнения или смущения, что вызвала такой переполох. Проспала всю ночь на жесткой деревянной скамье, описалась, намочила одежду, но и это ее ничуть не смущало. Она ребенок. Жестокий непослушный ребенок. Она заняла место Нормы Джин.

Некогда прекрасные глаза Глэдис стали мутными, утратили блеск и походили на камешки; кожа обвисла, приобрела зеленоватый оттенок. Однако, как ни странно – ведь она всю ночь проблуждала босиком, – Норма Джин не сказала бы, что она сильно постарела. Будто ее околдовали много лет назад; другие женщины старели, а Глэдис – нет. Норма Джин сказала с легким упреком:

– Знаешь, мама, ты можешь поехать ко мне домой в любое время, как только захочешь. Не забывай.

Пауза. Глэдис чихнула и вытерла нос. Норме Джин показалось, что она слышит громкий издевательский смех. Домой? К тебе? Это куда? Норма Джин добавила:

– Ты совсем не старая. Не называй себя старухой. Тебе всего-то пятьдесят три. – И лукаво спросила: – Тебе хотелось бы стать бабушкой?

Вот оно! Слово не воробей. Бабушка!

Глэдис зевнула во весь рот. Норма Джин расстроилась. Стоит ли повторять вопрос?

Она помогла матери улечься в постель, и та, в чистой хлопковой рубашке, растянулась на чистой хлопковой простыне. От самой Глэдис уже не пахло кисловатой мочой, но отголоски этого жалкого запаха, слабые, как эхо, продолжали витать в частной палате Глэдис, за которую «мисс Бейкер» ежемесячно выкладывала кругленькую сумму. Комната была небольшая, размером с вместительный чулан, с единственным окошком, выходящим на парковку. У кровати тумбочка, на ней лампа, одно виниловое кресло, узкая больничная койка. На алюминиевом письменном столе среди туалетных принадлежностей и одежды лежали стопки книг, подарки от Нормы Джин, что накопились за все эти годы. По большей части то были сборники стихов, красивые, изящно изданные книжки. Видно было, что открывают их редко. Уютно устроившись в постели, Глэдис, похоже, собиралась погрузиться в сон. Ее каштановые с металлическим отливом волосы высохли и змеились по подушке. Веки закрылись, уголки бескровных губ обвисли. Норма Джин с болью заметила, что руки матери с набухшими венами (руки Нелл), некогда такие выразительные и подвижные, отражавшие всю бурю эмоций, лежат теперь вяло и безжизненно. Норма Джин взяла эти руки в свои:

– Ох, мама, у тебя пальцы такие холодные. Давай-ка я их согрею.

Но пальцы Глэдис не желали согреваться. Вместо этого саму Норму Джин пробрал озноб.

Она пыталась объяснить, почему на этот раз не привезла Глэдис никакого подарка. Почему не поведет Глэдис в город, в парикмахерскую, а потом в уютную кондитерскую на обед. Она пыталась объяснить, почему оставляет Глэдис так мало денег на расходы:

– У меня в кошельке всего восемнадцать долларов! Так неловко. По контракту мне платят полторы тысячи в неделю, но столько расходов…

Это было правдой, зачастую Норма Джин была вынуждена даже занимать деньги. Перехватывала то пятьдесят долларов, то сотню, то две у знакомых или друзей знакомых. Находилось немало мужчин, желающих одолжить Мэрилин Монро разные суммы денег. Без долговых расписок. Еще ей дарили драгоценности, но Норма Джин не особенно любила носить украшения. При этом Касс Чаплин и Эдди Джи, практичные молодые люди, вовсе не обижались. Им предстояло стать отцами, а значит, пора было подумать о будущем, а думать о будущем – это прежде всего думать о деньгах. Знаменитые отцы лишили их наследства, так что было вполне логично, что другие пожилые мужчины, в каком-то смысле тоже отцы, обязаны их поддержать. Они всячески пытались убедить Норму Джин, что и к ней это тоже относится. Ее тоже обманули, лишили наследства. Эти двое решили, что неразлучная троица на время беременности Нормы Джин переедет на Голливудские холмы. Если не получится найти приличный дом, где можно поселиться бесплатно, придется платить за аренду. Они также решили, что каждый застрахует себя на 100 000 долларов – а может, на все 200 000 – и укажет в качестве бенефициаров остальных двоих.

– Так, на всякий случай. Лишним не будет. Тем более скоро родится ребенок. Само собой, с Близнецами ничего не случится!

Норма Джин не знала, как ответить на это предложение. Застраховаться? Пугающая перспектива. Напоминание, что однажды она тоже умрет.

Она, но не «Мэрилин». «Мэрилин» останется на кинопленке и фотографиях. Повсюду.

Внезапно Глэдис широко распахнула глаза, попыталась сфокусировать взгляд. У Нормы Джин возникло тревожное чувство, что эта реакция вызвана отнюдь не ее словами, а чем-то другим. Глэдис встревоженно спросила:

– Какой теперь год? В каком времени мы оказались?

Норма Джин мягко объяснила:

– Сейчас май тысяча девятьсот пятьдесят третьего, мама. А я – Норма Джин. Я здесь, рядом, буду заботиться о тебе.

Глэдис недоверчиво покосилась на нее:

– Но волосы у тебя такие белые.

И закрыла глаза. Перебирая безвольные пальцы матери, Норма Джин пыталась сообразить, как же сообщить ей хорошие новости так, чтобы она не расстроилась. Ребенок. Почти шесть недель срока. Ты ведь за меня рада, правда? Почему-то ей казалось, что Глэдис уже все знает и поэтому спешит скрыться от дочери во сне.

Норма Джин осторожно спросила:

– Т-ты ведь, я так понимаю, не была замужем, когда родила меня? Рядом с тобой не было мужчины, который бы тебя поддерживал. И все равно ты родила ребенка. Это очень храбрый поступок, мама! Другая девушка на твоем месте… ну, ты понимаешь, что она бы сделала. Избавилась бы от ребенка. От меня! – Норма Джин издала писклявый смешок. – И меня бы здесь не было. Не было бы никакой «Мэрилин». А она становится очень известной! Письма от поклонников, телеграммы! Цветы от незнакомцев! Все это так… странно.

Глэдис отказывалась открывать глаза. Лицо ее обмякло, словно тающий воск. В уголке рта блестела слюна. Норма Джин не умолкала, сама не понимая, что говорит. В глубине души она чувствовала, насколько абсурдным, неосуществимым было ее намерение обзавестись ребенком. С ребенком и без мужа? О, если бы она вышла за мистера Шинна! Если бы В. любил ее чуточку больше, он женился бы на ней. Ее карьере пришел бы конец, это уж точно. Даже если она в спешке выйдет замуж за одного из Близнецов, скандал ее погубит. Мэрилин Монро, новоиспеченную знаменитость, воздушный шар, надутый стараниями СМИ… Те же СМИ с радостью его уничтожат.

– Но ты поступила храбро. Поступила правильно. Ты родила ребенка. Ты родила… меня.

Глаза Глэдис по-прежнему были закрыты. Бескровные губы обвисли. Она погрузилась в сон, словно в темные таинственные воды, куда не было доступа Норме Джин. Хоть она и слышала легкий шепот волн возле кровати.

Из больницы в Лейквуде Норма Джин сделала всего один звонок. Набрала голливудский номер.

Телефон на другом конце линии звонил и звонил. «Помогите мне, пожалуйста! Мне так нужна помощь!»

Норма Джин предпочла бы немедленно уехать из Лейквуда, потому что она плакала, кожа вокруг глаз воспалилась и покраснела. Она превратилась в Нелл, дезориентированную, охваченную паникой, но вынужденную в присутствии других вести себя нормально. Однако директор клиники все же настоял на приватной беседе. То был средних лет мужчина с овальным, словно устрица, лицом, в очках с толстыми стеклами в толстой черной пластмассовой оправе. Говорил он взволнованно, и Норма Джин поняла: он видит в ней не дочь пациентки Глэдис Мортенсен, но знаменитую киноактрису. Возможно, «белокурую секс-бомбу американского кино». Неужели он посмеет попросить у нее автограф? В такой момент? Пусть только попробует, и она разразится бранью. Она разрыдается. Она этого просто не вынесет!

Но доктор Бендер хотел обсудить состояние Глэдис Мортенсен. Рассказать, что после ее переезда в Лейквуд дела «в целом» обстоят на удивление неплохо. Однако, и это свойственно многим пациентам в ее состоянии, временами она «срывается» и ведет себя самым непредсказуемым образом. Параноидная шизофрения, объяснял доктор Бендер с нравоучительностью диктофона, болезнь загадочная.

– Знаете, это состояние всегда напоминало мне рассеянный склероз. Одну из тех таинственных болезней, которые никто по-настоящему не понимает. Совокупность симптомов.

Некоторые теоретики считали, что параноидальную шизофрению можно объяснить взаимодействием – или отсутствием взаимодействия – пациента с окружающей средой и другими людьми; другие теоретики, фрейдисты, искали объяснения в детстве больного. Наконец, кое-кто из ученых считал, что у этой болезни чисто органическая, биохимическая причина.

Норма Джин кивала, чтобы показать, что внимательно слушает доктора. Она улыбалась. Даже в такой момент, вымотанная, подавленная, с ноющим животом, где был ребенок, вспоминающая о многочисленных деловых встречах на Студии, которые она пропустила (совсем забыла о них, даже не позвонила предупредить, перенести встречи, объяснить свое отсутствие), она твердо знала: нужно улыбаться. Считается, что все женщины должны улыбаться. И уж тем более она.

Наконец она заметила грустно:

– Я уже не спрашиваю, выйдет ли когда-нибудь моя мать из больницы. Думаю, что нет. Пока она в безопасности и… вполне с-счастлива, на большее, пожалуй, рассчитывать не стоит?

Доктор Бендер мрачно ответил:

– Мы в Лейквуде никогда не теряем надежды на выздоровление пациента. Никогда! Но да: мы еще и реалисты.

– Она наследственная?

– Простите?

– Болезнь моей матери. Она передается по наследству? По крови?

– По крови? – Доктор Бендер повторил эти слова с таким видом, будто никогда не слышал ничего подобного. А затем уклончиво ответил: – Да, в некоторых семьях отмечалась подобная тенденция. А в семьях других больных – абсолютно ничего подобного.

Норма Джин с надеждой сказала:

– Знаете, отец у меня был совершенно н-нормальным человеком. Во всех отношениях. Я, правда, его не знаю, видела лишь фотографии. Но много о нем слышала. Он умер в Испании в тысяча девятьсот тридцать шестом. Я имею в виду, погиб. На войне.

Когда Норма Джин встала, собираясь выйти из кабинета, доктор Бендер все-таки попросил у нее автограф – с извинениями, объясняя, что он не из тех, кто позволяет себе подобные вещи, но если Норма Джин не очень сильно возражает…

– Это для моей тринадцатилетней Саши. Она мечтает стать кинозвездой и настроена весьма серьезно!

Норма Джин почувствовала, как губы ее растянулись в любезной механической улыбке, несмотря на то что у нее начиналась мигрень. Вместе с беременностью и прекращением менструаций у нее прошли и невыносимые головные боли, и спазмы в животе. Но теперь она чувствовала, что начинается мигрень, и в панике думала, как они с Младенцем будут добираться до дома. Однако она любезно поставила на обложке «Фотоплея» свой легкий широкий росчерк. (Он тоже был разработан для «Мэрилин» на Студии. Ее настоящая подпись, «Норма Джин Бейкер», была мелкой и кренилась влево.) На обложке журнала «Фотоплей» была Мэрилин в роли Розы – роскошная, сексуальная, соблазнительная женщина. Голова откинута назад, глаза прищурены, смотрят мечтательно, губы игриво выпячены. Налитая грудь едва не выпадает из пронзительно-синего, цвета электрик, платья на бретельках. Норма Джин готова была поклясться, что никогда в жизни не надевала этого платья. Она не помнила об этой обложке. И о фотосессии тоже не помнила. Может, ее и не было вовсе?

Однако вот доказательство: апрельский номер «Фотоплея» за 1953 год.

Моему Ребенку

В тебе одном

Вся жизнь моя.

А то, что было до тебя, —

Не жизнь, не мир, не я.

Маги и чародеи

В их число входили Хедда Хоппер, П. Пьюкхем («Голливуд с наступлением темноты»), Дж. Белчер, Макс Мерсер, Дороти Килгаллен, X. Сейлоп, Кихоул, Скид Сколски (собиравший самые горячие голливудские сплетни, стоя на балконе над крыльцом аптеки Шваба), Глория Грэм, В. Венелл, «Бак» Хольстер, Смайлин Джек, Лекс Эйзи, Грэмми, Пиз, Кокер, Крадло, Гэгг, Гаргой, Шадд, Слай Голдблатт, Петт, Тротт, Левит, «БАЗЗ ЯРД», М. Мад, Уолл Риз, Уолтер Уинчелл, Лоуэлла Парсонс, а также «Голливуд роувинг ай»[53] и другие. Их колонки горячих новостей выходили в «Л.-А. таймс», «Л.-А. бикон», «Л.-А. конфиденшл», «Вэрайети», «Голливуд репортер», «Голливуд тэтлер», «Голливуд дайэри», «Фотоплей», «Фотолайф», «Скрин уорлд», «Скрин ромэнс», «Скрин сикретс», «Модерн скрин», «Скринленд», «Скрин элбум», «Муви сториз», «Мувилэнд», «Нью-Йорк пост», «Филмлэнд телл-олл», «Скуп!» и в других изданиях. Все они сотрудничали с новостными агентствами Юнайтед Пресс и Америкен Пресс, неутомимо распространяя слухи. Ворошили грязное белье, подливали масла в огонь. Они бежали впереди пожара, поливая подлесок бензином, чтобы горел веселее. Они объявляли о новостях, били в барабаны, дудели в дудки, трубили в трубы. Звонили в колокола и предвещали тревогу. Вместе и поодиночке, хором и соло они провозглашали, возвещали, транслировали и прогнозировали. Они поднимали шумиху. Они разоблачали и вуалировали. Они восхваляли, обливали грязью, обнародовали и распространяли. Они извергали слова, как вулканы извергают лаву. Приливы, океанские валы слов. Они придавали словам определенную окраску, они продвигали, они вводили в моду и объявляли вне всякой моды. Они помещали в центр внимания, выхватывали из тени. Продавали слухи оптом и приторговывали ими вразнос. Они раздували, рекламировали, фанфаронили, суетились, несли несусветную чушь, выясняли, доводили до сведения. Они предсказывали и опровергали. Стремительный взлет, трагическое падение. Они, словно астрономы, рассчитывали траектории звезд. Они неустанно всматривались в ночное небо. Они были там во время рождения звезды, они же присутствовали и при ее смерти. Они восхваляли плоть и обгладывали кости. Страстно облизывали прекрасную кожу, жадно высасывали вкуснейший костный мозг.

Жирным шрифтом провозглашали они в пятидесятых: МЭРИЛИН МОНРО МЭРИЛИН МОНРО МЭРИЛИН МОНРО. Заголовок в «Фотоплее»: «Золотая медаль присуждена ярчайшей новой звезде 1953 года». «Плейбой»: «Мисс Ноябрь 1953». «Скрин уорлд»: «Мисс Белокурая Секс-бомба». В глянцевых журналах «Лайф», «Колльерс», «Сатердей ивнинг пост», «Эсквайр». На плакатах ребенок-инвалид в коляске поднимал глаза на стоявшую перед ним белокурую красавицу: НЕ ЗАБУДЬ, ПРОЯВИ МИЛОСЕРДИЕ, ПОМОГИ ФОНДУ МАРЧ ОФ ДАЙМС[54]. МЭРИЛИН МОНРО.

Кассу она, нервно посмеиваясь, говорила:

– Она, конечно, очень хорошенькая. Вот на этом снимке. А платье-то, платье! Боже! Но только это совсем не я, верно? Что, если л-люди узнают?

Что означал таинственный блеск в ее кукольных синих глазах? Он сумеет разгадать эту загадку лишь позже, да и то без полной уверенности. Потому что он всегда невнимательно слушал Норму. Норму вообще редко кто слушал внимательно. Она говорила сама с собой, мысли роились у нее в голове и непроизвольно выплескивались наружу. И еще эта ее манера сжимать кулаки, сгибать и разгибать пальцы, трогать губы. Словно хотела проверить… но что? Что у нее есть губы? Что они свежие, полные, упругие? У Касса были свои соображения. Он говорил, рассеянно поглаживая руку Нормы Джин (кстати, у нее была привычка неожиданно и с удивительной силой впиваться при этом в его руку):

– Черт побери, детка, мы тебя знаем и любим тебя без оговорок. Правильно?

Он считал, что все это связано с беременностью. И страхом.

«Все ей мало»

Ее любовники! Вот список из объемистого досье ФБР с наклейкой «МЭРИЛИН МОНРО, известная также как НОРМА ДЖИН БЕЙКЕР».

В их число входили Зет, Д., С., Т. и полдюжины других мужчин со Студии. Был фотограф-комми Отто Оси, сценарист-комми Далтон Трамбо, актер-комми Роберт Митчем. Были также Говард Хьюз, Джордж Рафт, И. Э. Шинн, Бен Хект, Джон Хьюстон, Луи Кэлхерн, Пэт О’Брайен, Микки Руни, Ричард Уидмарк, Рикардо Монтальбан, Джордж Сандерс, Эдди Фишер, Поль Робсон, Чарли Чаплин (старший) и Чарли Чаплин (младший), Стюарт Грейнджер, Джозеф Манкевич, Рой Бейкер, Говард Хоукс, Джозеф Коттен, Элиша Кук (младший), Стерлинг Хейден, Хамфри Богарт, Хоги Кармайкл, Роберт Тейлор, Тайрон Пауэр, Фред Аллен, Хопалонг Кэссиди, Том Микс, Отто Преминджер, Кэри Грант, Кларк Гейбл, Скид Сколски, Сэмюел Голдвин, Эдвард Джи Робинсон (старший), Эдвард Джи Робинсон (младший), Ван Хефлин, Ван Джонсон, Тонто, Джонни «Тарзан» Вайсмюллер, Джин Отри, Бела Лугоши, Борис Карлофф, Лон Чейни, Фред Астер, Левит, Рой Роджерс и Триггер, Граучо Маркс, Харпо Маркс, Чико Маркс, Бад Эбботт и Лу Костелло, Джон Уэйн, Чарльз Коберн, Рори Кэлхун, Клифтон Уэбб, Рональд Рейган, Джеймс Мейсон, Монти Вулли, У. К. Филдс, Ред Скелтон, Джимми Дюранте, Эррол Флинн, Кинан Уинн, Уолтер Пиджон, Фредрик Марч, Мэй Уэст, Глория Свенсон, Джоан Кроуфорд, Шелли Уинтерс, Ава Гарднер, «БАЗЗ ЯРД», Лесси, Джимми Стюарт, Дэна Эндрюс, Фрэнк Синатра, Питер Лоуфорд, Сесил Б. Демилль и многие другие. И это только до 1953 года, когда ей было двадцать семь! Самые крупные скандалы еще впереди.

Бывший Спортсмен: с первого взгляда

– Я хочу с ней встретиться.

Бывшему Спортсмену было уже под сорок. Много воды утекло с тех пор, как он последний раз отбил бросок питчера[55] в бейсбольном матче высшей лиги, как совершил последнюю свою стремительную пробежку к базе и застенчиво улыбнулся, когда семидесятипятитысячная толпа взорвалась восторженным ревом. В свое время он успел побить все бейсбольные рекорды, начиная с 1922-го. Его сравнивали с самим Бейбом Рутом[56], и сравнение было в его пользу. Он стал американской легендой. Американской иконой.

Он женился, обзавелся детишками, а затем жена развелась с ним на почве «домашнего насилия». Да, он был вспыльчив, тот еще нрав. Но разве можно винить нормального мужчину с горячей кровью в том, что у него тот еще нрав? К тому же он был «итальянец, и чертовски ревнивый». Он был «итальянец и никогда не забывал обиды, никогда не прощал врага». Имел типично итальянский нос, был красив смуглой итальянской красотой. На людях выглядел всегда безупречно, был тих, сдержан, отличался великолепными манерами. У него была репутация застенчивого и скромного человека, галантного мужчины. Днем он предпочитал спортивные рубашки, вечерами носил темные, сшитые на заказ костюмы и смокинги.

Родился он в Сан-Франциско, в семье рыбака. Был католиком. Мужчиной в полном смысле этого слова. По складу характера тяготел к семейной жизни. Но где была его семья? Он встречался с «моделями». Встречался со «старлетками». Его имя мелькало в колонках светских новостей. Уходя из бейсбола, он зарабатывал по 100 000 долларов в год. Давал деньги родителям, покупал недвижимость, занимался инвестициями. Ходили слухи, что у него «связи» с определенными итальянскими деловыми кругами в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Лас-Вегасе. Он, что неудивительно, любил итальянские рестораны, телятину с креветками, пасту, иногда ризотто, но только приготовленное по всем правилам. Обычно давал щедрые чаевые. Он белел от ярости, если его плохо обслуживали. Обижать или оскорблять этого человека, намеренно или же нечаянно, было себе дороже. Он говорил командным тоном. Женщины за глаза называли его Янки-забияка. Он пил. Курил. Много думал. До сих пор обожал спорт. У него было полно друзей-мужчин, многие из них – тоже бывшие спортсмены, и все они обожали спорт.

В то же время он был одинок. Ему хотелось «нормальной жизни». Он смотрел по телевизору бейсбольные и футбольные матчи, не пропускал бокс. Когда появлялся на стадионах, его всегда узнавали и встречали аплодисментами. Толпа обожала смотреть, как он поднимался при этом на ноги – застенчивая улыбка, взмах руки, – а затем краснел и быстро садился. Он встречался с друзьями в ресторанах и ночных клубах. Они зачастую вели себя шумно, придирались к блюдам и обслуге, уходили из заведения последними. Зато никогда не скупились на чаевые. В общественных местах Бывший Спортсмен с удовольствием раздавал автографы, однако не любил, когда вокруг начиналось столпотворение. Ему нравилось, когда рядом была красивая улыбчивая женщина. Их нередко фотографировали. Ему нравилось, когда женщина держала его за руку, но не цеплялась за него. Ему не нравились женщины, которые «старались изображать из себя мужчин». При мысли о «ненормальных» женщинах его переполняли отвращение и праведный гнев – к этому разряду он относил женщин, не желавших иметь детей. Он не одобрял аборты. Не исключено, что он предохранялся, хотя из всех предохранительных средств церковь признавала лишь календарь. Он не одобрял коммунистов и сочувствующих, то есть «красных» и «розовых». Он не прочел – возможно, даже не открыл – ни единой книги с тех пор, как окончил среднюю школу в Сан-Франциско.

Учился он неважно. К девятнадцати годам стал профессиональным бейсболистом. Ему нравилось кино, особенно комедии и фильмы про войну. Он был крупным, подвижным мужчиной и начинал беспокоиться, если обстоятельства вынуждали его подолгу сидеть на одном месте. Церковные мессы посещал не слишком регулярно, но никогда не пропускал пасхальной службы. Опускаясь на колени перед причастием, всегда закрывал глаза, как учили в детстве. Никогда не жевал облатку, позволял ей медленно таять на языке, как учили в детстве. Он никогда не причащался без исповеди: это было бы столь же странно, как если бы он во время службы вскочил и начал выкрикивать непристойности в лицо священнику. Он верил в Бога и вместе с тем верил в свободу воли.

Фотографию «Мэрилин Монро» он увидел случайно, на рекламном снимке в «Л.-A. таймс». Белокурая голливудская актриса позировала в обнимку с двумя бейсболистами. Начало нового сезона. Нанеси удар!

Бывший Спортсмен долго смотрел на фото. Бейсбол, бита, ослепительно красивая девушка с прелестным лицом, сияющей улыбкой, фигурой, как у Венеры Милосской, и волосами словно сахарная вата. Чистый ангел, только с грудью и бедрами. Спортсмен немедленно позвонил своему голливудскому приятелю, владельцу известного в Беверли-Хиллз ресторана:

– Эта блондинка, Мэрилин Монро…

Приятель спросил:

– Ну и что дальше?

– Я хочу с ней встретиться.

– С ней?! – расхохотался приятель. – Она же шлюха. Всегда была шлюхой, с самого начала. Крашеная блондинка. Корова. Не носит нижнего белья. Водит дружбу с евреями, живет с двумя гомиками-наркоманами. Отсосала у всех в городе и за его пределами. Выходные проводит в Вегасе, обслуживает тамошних парней. Не выходит из люкса. Все ей мало.

Наступила тишина. Голливудский приятель подумал, что Бывший Спортсмен потихоньку повесил трубку, ибо за ним такое водилось. Но Бывший Спортсмен заговорил снова:

– Я хочу с ней встретиться. И ты мне все устроишь.

«Кипарисы»

Шла уже шестая неделя беременности. На этой же неделе у Нормы Джин был день рождения.

Двадцать семь! Старовата для первенца, вот что говорят.

Настало время неожиданных открытий.

– Эй, знаете что? Мне пришла в голову одна мысль.

Близнецы, трое красивых неразлучников, ехали смотреть виллу под названием «Кипарисы» на Голливудских холмах. В самом начале Лорел-Каньон-драйв. То была шестая или седьмая вилла, которую посмотрели Близнецы с начала их, по выражению Касса, «эпических поисков» (Касс отвечал у них за красноречие). Они искали место, идеально подходящее для беременности Нормы Джин и первых месяцев жизни Младенца.

– Все мы – плоды своего времени и места, – говорил Касс. – Не только дух. Рождаемся от почвы и благородных металлов с далеких звезд. Мы обязаны возвыситься над зловонным смогом Города ангелов и над историей тоже. Эй вы, двое, вы меня слушаете или нет?

(Да, да! Глаза Нормы Джин сверкали, как звезды, и светились обожанием; она всегда слушала своего Касса. Эдди Джи пожал плечами и ограничился кивком: ясное дело.)

– При появлении на свет любого существа весь мир рождается заново. Гарантирую, при рождении нашего ребенка так и будет! Не исключено, что будущее цивилизации зависит от одного-единственного рождения. От Мессии. Вы скажете, что шансы родить Мессию ничтожно малы. Ну и что с того? Пора метнуть кости.

Когда Касс Чаплин говорил так красноречиво, с такой страстью, разве могли Норма Джин и Эдди Джи усомниться в его словах?

Норма Джин была Нищенкой, и ее любили два пылких принца. Один давал ей читать книги, которые «много для него значили», второй дарил цветки, один за другим, и все они выглядели так, словно их рвали в страшной спешке, – стебли коротко обломаны, нежные лепестки начинают вянуть, на листьях черные пятнышки.

– Норма, красавица, мы тебя обожаем.

Я была так счастлива. И никогда еще не чувствовала себя такой здоровой. Ибо поняла, что поклонение Богу суть Божественное Здоровье (или Исцеление).

Никакого дьявола не существует. Дьявол – это порождение больного разума.

В тот день Эдди Джи повез их на Голливудские холмы над смрадным греховным городом. Небо было прозрачным и нежно-голубым. Дул теплый сухой ветер. Гравий хрустел под шинами лаймово-зеленого «кэдди». Эдди Джи вел машину с обычным своим мастерством и осторожной сдержанностью человека, привыкшего попадать в неприятные ситуации. (В фильмах ему всегда доставались роли миловидного задиристого парня, который в конце умирал – как правило, насильственной смертью.) Норма Джин сидела посередине, между Эдди Джи и Кассом Чаплином. (Бедный Касс! «Я не я сегодня утром, но, черт побери, я и сам не знаю, кто я такой!»)

Норма Джин в расцвете молодости и красоты сидела, улыбаясь, между своими любовниками-Близнецами, положив ладонь на живот, словно закрывая его от неприятностей. Теплая влажная ладонь, начинавший расти живот.

Ребенку уже шестая неделя. Даже не верится!

Близнецы, трое красивых неразлучников, ехали этим ясным солнечным утром по Южной Калифорнии, по Лорел-Каньон-драйв, чтобы встретиться с риелторшей. Та приняла их «эпические» поиски близко к сердцу и считала, что скоро заключит с ними сделку. Между собой они называли эту женщину «Теда Бара», поскольку она одевалась и красилась в стиле роковой красотки давно ушедших лет. Ее было жалко (во всяком случае, Норме Джин), и в то же время так и подмывало (Касса и Эдди Джи) расхохотаться ей прямо в лицо. Итак, они мчались по дороге, и вдруг Эдди Джи стукнул по рулю обоими кулаками и крикнул:

– Эй, знаете что? Мне пришла в голову одна мысль.

Это произошло так внезапно, что ясно было: мысль пришла ему в голову всего секунду назад.

Норма Джин спросила, что за мысль. Касс пробурчал что-то нечленораздельное. (О господи! Касс так и кипел, Норма Джин чуть ли не физически ощущала его ярость. Она чувствовала себя виноватой, поскольку сегодня утром Касс сказал, что страдает от «симпатической утренней тошноты», а сама она, как назло, никакой тошноты по утрам не испытывала.) Эдди Джи не унимался:

– Меня прямо как осенило! Вот что нам надо сделать, всем троим. Пока Норма еще не родила. Составить по завещанию и страховому полису. Если с кем-то из нас что случится, остальные двое и Младенец получат деньги. – Эдди Джи перевел дух. Его распирало от энергии и мальчишеского энтузиазма. – Знаю одного юриста. Надежный человек. Ну, вы меня поняли. Что скажете? Вы слушали меня или нет? Так мы защитим Младенца от разных неожиданностей.

Ноль реакции. Норма Джин замечталась. Заново переживала сны минувшей ночи, купалась в них. Странные, необычайно живые, гипнотические сновидения! Целая флотилия снов – наверное, из-за беременности. Она пересказывала их Кассу и не уставала повторять, что никогда прежде не видела таких снов, ох, никогда! Бессонница прошла бесследно, точно ее и не было. Ее ни разу не тянуло взять пилюлю из аптечки. Выпить хотелось редко. Она засыпала, едва положив голову на подушку, хотя ее красавцы приставали к ней, щекотали, щипали, покусывали, хохотали, шутливо боролись друг с другом, как мальчишки, или же наваливались сверху на бесчувственное женское тело. Называли ее Спящей красавицей. Клялись, что грудь ее наполняется сливками. Мм!.. Но река ночи уносила ее все дальше, и она питалась от этой реки.

Впервые чувствую себя такой здоровой, мама! Почему ты не рассказывала, что носить ребенка – это так прекрасно?

Касс откашлялся, немного нервно, как актер, не готовый к предстоящей сцене:

– Да! Отличная мысль, Эдди. Точно! Я тоже иногда беспокоюсь о малыше. Как подумаешь об этом разломе Сан-Андреас! – Он обернулся к Норме Джин и нежно спросил: – Что скажешь, Мамулечка?

И снова ноль реакции. Похоже, Норма Джин не обращала внимания на этот разговор, как бы того ни хотелось Близнецам-мужчинам. Позже она вспомнит, как странно это выглядело: словно на съемочной площадке, когда видишь, как твой партнер ждет от тебя определенных действий, ведущих, словно мостик, к следующей реплике, но ты сдерживаешься изо всех сил. Какой-то инстинкт в актерской душе велит тебе сдержаться, не идти навстречу партнеру.

– Норма? Что ты на это скажешь?

Эдди Джи добавил газу. Автомобиль мчался по узкой горной дороге. Эдди Джи сердится, подумала Норма Джин. Он нервно переключал приемник с одной станции на другую – опасная привычка во время езды. Загремела «Песня из „Мулен Руж“».

Лорел-Каньон-драйв была извилистой и длинной. Норма Джин отказывалась вспоминать про блокпост лос-анджелесской полиции. И про Глэдис в ночной рубашке.

Тогда я была совсем ребенок. А теперь… вы только посмотрите на меня!

Касс положил ладонь на руку Нормы Джин, прижатую к животу. К Младенцу. Из этих двоих Касс был особенно нежен, когда на него находило настроение. Касс умел быть романтичным, но не в комическом стиле Чаплина-старшего. Скорее в торжественном стиле Валентино, устоять перед которым не могла ни одна женщина. Эдди Джи, напротив, с момента объявления о беременности только и знал, что нервно поддразнивать Норму Джин, и старался к ней не прикасаться.

– Главное, милая, защитить нашего ребенка. От всех превратностей судьбы. Вдруг разразится еще одна Великая депрессия? Вполне может быть! Ведь к первой никто не был готов. Что, если киноиндустрия умрет? Вполне может быть! Скоро в каждом американском доме будет телевизор! «Никто не осознает своих заблуждений» – так говорил Фрейд. В Южной Калифорнии мы дышим заблуждениями, как воздухом. В общем, с финансовой точки зрения было бы неплохо обеспечить Младенцу достойное будущее.

Норма Джин нервно поерзала на сиденье. Настал ее черед говорить. Как на занятиях по актерскому мастерству – ее привели в эпизод, прописанный в сценарии, и велели импровизировать. Попросили выйти из комнаты, а потом позвали обратно и просят сыграть сцену с двумя-тремя актерами, знающими сценарий наизусть.

Касс терся щекой о щеку Нормы Джин. Изо рта у него пахло нечищеными зубами и еще чем-то сладковато-залежалым, вроде гниющих глициний.

– Дело не в том, что с нами может что-то случиться, Мамулечка. Мы сами вершим свою судьбу, и нам всегда везет.

Теперь она вспомнила! Сон, в котором она отчаянно старалась накормить Младенца, но тот отказывался сосать грудь. Ведь губы новорожденного младенца сосут материнскую грудь рефлекторно, автоматически? Это же природный инстинкт, так птица вьет гнездо, так пчелы строят улей. Странно, что во всех ее снах у ребенка (пока что!) не было лица, лишь яркое мерцающее гало. Норма Джин воскликнула:

– О черт! Вам никогда не приходило в голову, что люди называют Богом обычный инстинкт? Когда знаешь, как вести себя в новых обстоятельствах, но не задумываешься, откуда ты это знаешь? Ну, как брошенные в воду животные. Ведь они уже умеют плавать? Даже новорожденные?

Мужчины-Близнецы, переглянувшись, уставились вперед, на горную дорогу.

Теда Бара уже ждала. Стояла у распахнутых настежь ворот, у въезда в «Кипарисы». Пухлые губы ее, накрашенные темной помадой, фальшиво улыбались. Она махала рукой, точно мухобойкой. Ее сексуальность была позаимствована из минувшей эры; самой ей было от тридцати пяти до сорока пяти, а то и больше. Кожа вокруг глаз была желтоватой, блестела и казалась туго натянутой. Норме Джин стало ее жалко, но вместе с этим она на нее рассердилась. Твое время ушло! Сдавайся!

Эдди Джи весело крикнул:

– Привет! Тысяча извинений! Мы опоздали?

Он был такой привлекательный парень, пусть даже небритый, в мятой одежде цвета хаки, и пахло от него, если говорить языком рекламы дезодоранта, «В. О.»[57], и ему прощалось все или почти все. И Касс Чаплин с надутым кукольным лицом испорченного мальчишки и растрепанными кудрями Маленького Бродяги, куда женщинам так и хотелось запустить пальцы. И эта скромная, тихая, рассеянная блондинка, в которой риелторша немедленно узнала Мэрилин Монро, новую знаменитость Голливуда, но из вежливости, конечно, сделала вид, что не узнала, – зачем ее смущать? Пресловутая троица! Разумеется, они опоздали больше чем на час, Близнецы всегда опаздывали. Уже чудо, если это трио вообще где-нибудь объявлялось.

Теда Бара – с густо накрашенными глазами, в рыжеватом костюме из блестящей ткани, в туфлях из крокодиловой кожи на высоченных каблуках – обменялась с клиентами энергичным рукопожатием и тут же стала уверять гламурную голливудскую молодежь:

– Вовсе вы не опоздали! Даже не думайте! Мне так нравится здесь, на холмах. Сейчас «Кипарисы» – мой любимый объект, один вид чего стоит! Особенно в ясный день – прямо дух захватывает! Если б не этот туман, или смог, или как его там, можно видеть даже Санта-Монику и океан. – Она сделала паузу и улыбнулась еще старательнее. – Надеюсь, вы, молодые люди, не станете делать поспешных выводов? «Кипарисы» – уникальный дом!

Касс присвистнул:

– Это я вижу, мэм.

– Я тоже вижу, мэм. Дух захватывает. Словно напился до беспамятства, – сказал Эдди Джи.

То, разумеется, была шутка, ибо Эдди Джи никогда не напивался до беспамятства в первой половине дня.

Молодая белокурая женщина (раньше она представилась риелторше как «Норма Джин Бейкер») рассматривала особняк во франко-нормандском стиле сквозь темные очки, сосредоточенно и восхищенно, как маленькая девочка. Косметики почти никакой, но казалось, что кожа ее светится. Платиновые волосы убраны под малинового цвета шляпку без полей – примерно такую же носила в сороковых Бетти Грейбл. Грудь прикрыта свободным белым жакетом из шелка. Белые шелковые слаксы со складками у паха, немного помятые в промежности, светло-желтые сандалии на босу ногу. Она сказала негромко и восхищенно:

– О! Как здесь красиво! Прямо как в сказке. Вот только в какой?

Теда Бара неуверенно улыбнулась и решила, что этот вопрос не заслуживает ответа.

Она предложила начать с обхода территории – «чтобы составить общее впечатление». Быстро провела клиентов по дорожкам, выложенным булыжным камнем, через мощенные плитняком террасы, мимо бассейна в форме почки, где на дрожащей аквамариновой воде плавали опавшие пальмовые листья, трупики насекомых и нескольких птичек.

– Бассейн чистят утром по понедельникам, – извиняющимся тоном заметила она. – Уверена, на этой неделе его тоже чистили.

Норме Джин привиделись тени у самого дна, призраки пловцов. Присматриваться ей не хотелось. Эдди Джи влез на трамплин и присел с таким видом, словно собирался прыгнуть в воду. Касс сказал, растягивая слова:

– Только прошу, не подначивайте его. Даже не смотрите. У меня нет ни малейшего желания утонуть, спасая его драгоценную жизнь.

– Шел бы ты куда подальше, пархатый, – отозвался Эдди Джи. Он смеялся, но в голосе его звучал неподдельный гнев.

Теда Бара поспешила продолжить обход.

Норма Джин шепнула Эдди Джи:

– Это грубо! Что, если она еврейка?

– Она же понимает, что я просто шучу. Даже если ты этого не поняла.

Здесь, высоко над городом, постоянно дул ветер. Интересно, каково здесь в сезон ветров Санта-Ана? Даже страшно себе представить, решила Норма Джин. Не лучшая атмосфера для беременной женщины. И для Младенца. Однако Касс и Эдди Джи провели детство в изысканных особняках. Им хотелось дом в горах, что-то «экзотическое», «особенное». Похоже, их не очень заботил финансовый вопрос, но откуда же возьмутся деньги на аренду? И потом, чтобы обслуживать такие владения, нужны слуги. Дополнительных доходов от «Ниагары» Норма Джин не получит, хотя фильм оказался кассовый. Она была у Студии на контракте, и с ней уже расплатились. Касс и Эдди Джи прекрасно об этом знали! Теперь она беременна, а это значит, что не сможет сниматься целый год. А то и дольше. (Может, ее карьера вообще закончится.) Но когда она спросила, сколько стоит месячная аренда «Кипарисов», мужчины ответили: не волнуйся, цена вполне разумная.

– Мы потянем. Втроем.

Норма Джин рассматривала очередную зигзагообразную трещину в оштукатуренной стене с изысканной мексиканской мозаикой. В трещине кишели мелкие черные муравьи.

Имение назвали «Кипарисами» за то, что вокруг дома вместо пальм росли вечнозеленые кипарисы. Лишь несколько деревьев сохранили изящные формы, остальные искривились от постоянного ветра. Казалось, они корчатся в адских муках. В них угадывались очертания гномов, эльфов, злых волшебниц. Впрочем, Румпельштильцхен не был злым. Он был единственным другом Нормы Джин. Любил ее такой, какая она есть. Ох, жаль, что она не вышла замуж за мистера Шинна! И жаль, что он умер. Сейчас она носила бы ребенка И. Э. Шинна, и у нее был бы прекрасный собственный дом, и весь Голливуд уважал бы ее, даже боссы со Студии. (Но Исаак ее предал, несмотря на все разговоры о любви. Ничего ей не оставил, ни гроша! И заставил подписать со Студией рабский контракт на семь фильмов.)

Теда Бара ввела их в дом. Показала парадный вестибюль. Как в музее: мраморный пол, люстры, сверкающие медью и хрусталем, шелковые обои, высокие зеркала в деревянных стенных панелях, широкая лестница. Гостиная была мрачной и такой огромной, что Норме Джин пришлось сощуриться, чтобы разглядеть противоположную стену. Мебель была затянута в белые чехлы, паркетный пол ничем не прикрыт. Над гигантским каменным очагом висели скрещенные мечи. Рядом стояли доспехи, на вид средневековые. Касс присвистнул:

– Прямо как у Д. У. Гриффита[58]. В одном из его чудны́х эпосов.

В овальных зеркалах с позолоченными рамами филигранной работы бесконечно отражались такие же зеркала с такими же рамами, и сердце Нормы Джин затрепетало.

Здесь гнездится безумие. Не входить!

Но поздно, обратного пути уже нет. Касс и Эдди Джи страшно на нее рассердятся.

Дом сейчас принадлежал Банку Южной Калифорнии. В «Кипарисах» уже несколько лет никто не жил, не считая людей, снимавших особняк на короткий срок. Предыдущей владелицей была киношная красотка из тридцатых годов, актриса второго плана, пережившая своего мужа, богатого продюсера, на несколько десятилетий. Эта женщина была местной легендой. Своих детей у нее не было, зато она усыновила множество сирот, в том числе и нескольких мексиканцев. Двое ребятишек умерли по «естественным причинам», другие исчезли или сбежали. Помимо них, в доме попеременно жили «родственники» и «помощники» актрисы, воровали ее вещи и дурно с ней обращались. Ходили зловещие слухи, будто женщина эта была пьяницей, наркоманкой, несколько раз пыталась покончить с собой. Несмотря на это, она жертвовала огромные суммы местным благотворительным организациям, в том числе Сестрам вечного милосердия, католическому ордену экстремального толка: постоянный пост, молитвы и обет молчания.

Норме Джин не хотелось выслушивать этих мрачных рассказов. Она знала, сколь обманчивы бывают слухи. «Даже начав с правды, люди могут завраться». Сердце Нормы Джин разрывалось от негодования: сколько же плохого говорили о несчастной женщине, обитавшей в этом огромном доме. В самом конце она жила здесь одна, экономка нашла ее тело в спальне. Коронер заключил, что смерть наступила от «несчастного случая»: вследствие недоедания, злоупотребления спиртным и барбитуратами. Норма Джин прошептала:

– Это нечестно. Стервятники проклятые!

Впереди шествовала на шпильках Теда Бара, смеялась и переговаривалась с мужчинами. Думала, что они и правда готовы арендовать «Кипарисы». Теда Бара обернулась к Норме Джин:

– Сказочный дом, не правда ли, дорогая? Такой оригинальный. Ваши друзья говорят, что вы трое ищете уединения? Уверяю, это место идеально вам подойдет.

Обход первого этажа затянулся надолго. Норма Джин начала уставать. Этот дом! Иллюзия богатства! Восемь спален, десять ванных комнат, несколько гостиных, огромная столовая, где под потолком вибрировали хрустальные люстры, как будто потолок содрогался. Комната для завтраков на две дюжины гостей. Все время приходилось то спускаться, то подниматься по маленьким лестничным пролетам. В нише с видом на бассейн была зона для отдыха, а в ней бар с продолговатой изогнутой стойкой, обитые кожей кабинки, площадка для танцев и музыкальный автомат. Норма Джин пошла прямиком к автомату, но оказалось, что он отключен от питания и к тому же в нем нет пластинок.

– Черт! Нет на свете печальнее зрелища, чем отключенный музыкальный автомат!

Она помрачнела. Ей так хотелось поставить какую-нибудь пластинку и потанцевать. Джиттербаг! Она уже сто лет не танцевала джиттербаг. И еще – ху́лу. Ей всегда так нравилось танцевать хулу, лет в четырнадцать у нее здорово получался этот танец. Теперь же ей двадцать семь, и она беременна, и ей полезно побольше двигаться. Почему бы не потанцевать? Если «Мэрилин» согласится сниматься в «Джентльмены предпочитают блондинок» – а она не согласится, – она будет изображать танцовщицу, будет танцевать в шикарных дорогих костюмах, и танцы эти будут тщательно отрепетированными хореографическими номерами, как у Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Фальшивка и выпендреж, совсем не те танцы, которые так любила Норма Джин.

– Как только переедем сюда, Норма, сразу подключим автомат, – пообещал Эдди Джи.

Неужели они все уже решили? Без ее согласия?

Теда Бара продолжала экскурсию. Болтала, смеялась, флиртовала с мужчинами. Мужчины же, в стильных, но помятых и не слишком чистых костюмах, выглядели в точности теми, кем являлись, – отверженными сыновьями голливудской знати. Норма Джин плелась сзади, сердито прикусив нижнюю губу. О нет, она не доверяла своим любовникам! И Младенец тоже им не доверял.

Актер – это прежде всего инстинкт.

Нет инстинкта, нет и актера.

Норма Джин силилась вспомнить сегодняшний сон, яркий и тревожный. Она прижимала Младенца к разбухшей ноющей груди, хотела накормить его, но кто-то вошел в комнату и стал вырывать ребенка у нее из рук… Норма Джин кричала: нет! нет! – но цепкие пальцы не отпускали ребенка, и она спаслась от этого видения, лишь заставив себя проснуться.

– Норма Джин, – вежливо обратилась к ней риелторша, – что-то не так? Я планировала все вам показать…

Норма Джин заслонила глаза ладонью. Черт, сколько же тут зеркал! Овальные, прямоугольные, высокие вертикальные зеркала, зеркальные панели почти на каждой стене. Одна из ванных на первом этаже была вся в зеркалах, от пола до потолка, с цинковой окантовкой! В какую бы комнату ты ни входил, вместе с тобой входило твое отражение, лицо твое раздувалось, точно воздушный шар, а глаза отражения смотрели в твои глаза. Вот в кого превратилась девочка из зеркала в драгсторе Майера. В малиновой шляпке и темных очках Норма Джин походила на полногрудую длинноногую девушку из массовки в «Дороге в Рио». На такую бы плотоядно поглядывал Боб Хоуп. Норма Джин подумала: весь смысл Волшебного Друга в том, что он приходит лишь время от времени. Если живешь с Волшебным Другом постоянно, в нем не будет ничего особенного.

Должно быть, Касс прочел ее мысли. Сказал, что, если она хочет, можно убрать почти все зеркала.

– Близнецы могут обойтись без зеркал. Мы и без них «отражаем» друг друга, верно?

– Не знаю, Касс. Я хочу домой.

Она любила его, но не доверяла ему. Она не доверяла ни одному из мужчин, которых любила. Один из них был отцом Младенца. А может, оба? Такое возможно?

Сегодня, уже не впервые, они заговорили о страховке, а теперь и завещания предлагают составить. Может, думают, что она умрет при родах? Может, надеются, что она умрет? (Но ведь они любили ее. Она это знала!) Ах, был бы жив мистер Шинн, она бы непременно спросила у него совета. И еще одно «может быть»: этот Бывший Спортсмен, который захотел с ней «встречаться».

Накануне вечером Норма Джин рассказала Кассу о знаменитом бывшем бейсболисте, пожелавшем с ней встретиться. Похоже, это впечатлило Касса больше, чем саму Норму Джин. Он сказал, что Бывший Спортсмен был героем для многих американцев, не меньше, чем кинозвезда, а то и больше. Возможно, Норме Джин стоит с ним встретиться. Норма Джин принялась возражать: во-первых, она ничего не смыслит в бейсболе и бейсбол ей неинтересен, а во-вторых, она беременна.

– Говорит, что хочет со мной «встретиться»! Мы-то знаем, что это значит.

– Ты можешь сыграть недотрогу. Отличная роль для Мэрилин.

– Он знаменит. Наверное, очень богат.

– Мэрилин тоже знаменита. Правда, не богата.

– Но я не так знаменита, как он. Он прошел долгий путь, сделал блестящую карьеру. Все его любят.

– Так почему бы и тебе его не полюбить?

Норма Джин с тревогой взглянула на Касса – неужели ревнует? Похоже что нет. Однако прочесть мысли Касса было трудно – в отличие от мыслей Эдди Джи.

Норма Джин не сказала Кассу, что отказалась от встречи со знаменитым бейсболистом. Не лично, ибо сам он ей не звонил, но через третье лицо. Через человека, который связался с ее агентом. Надо же, какая наглость! Будто «Мэрилин Монро» – это товар. Видишь объявление о продаже, звонишь, торгуешься. Интересно, сколько стоит Мэрилин?

На втором этаже «Кипарисов», в более старой, «нормандской» части дома, было еще больше латуни и хрустальных люстр. В окна бил зловещий желтоватый свет, непохожий на солнечный. Здесь пахло отсыревшей от протечек штукатуркой, инсектицидом и въевшимся в стены ароматом парфюмерии. И этот постоянный ветер… Норме Джин показалось, что она слышит голоса, приглушенный детский смех. Наверное, во всем виноват ветер, от него дрожат стенные панели, качаются люстры. Она заметила, что Касс раздраженно озирается по сторонам – наверное, тоже услышал этот звук. Сегодня утром ему было плохо, он страдал от похмелья, взгляд у него был отсутствующий – тревожный знак, подумала Норма Джин, украдкой покосившись на него. Пока Теда Бара рассказывала о замысловатом устройстве внутренней связи, Касс стоял, потирая глаза и шевеля губами, будто что-то попало ему в рот и он никак не мог это проглотить. Норма Джин пыталась обнять его одной рукой, но он отпихнул ее в сторону:

– Я не твой ребенок. Отвяжись.

Зачем мы приехали в это ужасное место? Нам нужен был совсем другой дом.

Какое-то время Теда Бара описывала сложную систему охранной сигнализации, прожекторного освещения и наружного наблюдения. Очевидно, все это обошлось почти в миллион долларов. По словам риелторши, бывшая владелица «страшно боялась», что кто-то может проникнуть в дом и убить ее.

– В точности как моя мать, – угрюмо заметил Эдди Джи. – Это первый симптом. Но не последний.

Норма Джин попробовала разрядить обстановку:

– Я всегда спрашиваю: зачем кому-то убивать меня? Неужели я такая важная персона?

Теда Бара прохладно улыбнулась:

– В этих краях проживает множество людей, достаточно важных, чтобы опасаться убийства. А богачей – и того больше.

Норма Джин уловила в ее голосе резкую нотку, хоть и не поняла почему. Она с улыбкой подумала: интересно, что сказал бы знаменитый Бывший Спортсмен, если б узнал, что я беременна? Мало того, еще и влюблена, и не в одного сексуального красавца, а сразу в двоих.

Может, я действительно шлюха? Тому полно доказательств!

И тут начали твориться странные вещи. Эдди Джи задавал Теде Бара какие-то вопросы. Норма Джин не слишком прислушивалась, а Кассу, похоже, становилось все хуже. Лицо стало пепельно-серым, кожа чесалась. Он все время шевелил губами и сглатывал. Воздух был такой сухой, что казалось, будто в рот набился песок. Норме Джин хотелось заключить Касса в объятия, поцеловать его, утешить. Краем глаза она заметила молниеносное движение. Точно тень пронеслась. Но где? В одном из зеркал? Ни Теда Бара, ни Эдди Джи ничего не заметили, но Касс обернулся, и в глазах его был ужас. Однако разглядеть ничего не удалось.

Когда Теда Бара показывала им очередную спальню, за парчовой портьерой что-то шевельнулось.

– Ой!.. Смотрите! – непроизвольно вырвалось у Нормы Джин.

Теда Бара неуверенно сказала:

– Ничего там нет. Я уверена.

Риелторша храбро двинулась к портьере, но Касс удержал ее:

– Не надо. Ну его на хрен. Просто закройте дверь!

Они вышли, и дверь была закрыта.

Норма Джин и Эдди Джи встревоженно переглянулись. С Кассом явно что-то неладно. А ведь он должен быть за главного в этой троице.

Норма Джин слышала приглушенные сопрано, детские крики и смех. Конечно, виной всему был ветер, всего лишь ветер и ее воспаленное воображение. Когда Теда Бара ввела их в детскую, Норма Джин с облегчением увидела, что комната пуста, что в ней царит тишина, если не считать тихого шелеста ветра. Ну почему я такая дура? Кому придет в голову убивать здесь ребенка?

– Какая к-красивая комната! – Норме Джин показалось, что от нее ждут именно этих слов.

Однако ничего красивого в этой детской не было, разве что большая. И еще длинная.

Бо́льшая часть внешней стены состояла из зеркальных стекол с «инеем», смотревших в пустое пространство, словно в вечность. Остальные стены были выкрашены ярко-розовой, как оперение фламинго, краской и украшены мультяшными персонажами размером со взрослого человека. Здесь были существа из причудливых и старомодных «Сказок матушки Гусыни» и из американских мультфильмов: Микки-Маус, Дональд Дак, Багз Банни, Гуфи. Плоские пустые глаза. Радостные человеческие улыбки. Руки в белых перчатках вместо звериных лап. Но почему они такие большие? Норма Джин смотрела Гуфи прямо в глаза и в конце концов не выдержала, отвернулась первой. Она сказала, стараясь превратить все в шутку:

– Похоже, этот тип равнодушен к грудастым девушкам.

Иногда на вечеринках среди пьяных и обкуренных друзей Касс Чаплин «слетал с катушек»: принимался вещать о томизме, геологических разломах в округе Лос-Анджелес или же о «тайной склонности американцев к самосуду» – эта склонность, по мнению Касса, не переехала из Старого Света в Новый, но поджидала американских пуритан в пустыне. Теперь же резко, словно очнувшийся лунатик, Касс нервно и взахлеб заговорил о фигурках животных в детских книжках и мультфильмах:

– Господи! Вот был бы кошмар, если б животные умели говорить. Стали бы такими же, как мы. Но в мире ребенка они всегда такие же, как мы. Почему?

Ответ Нормы Джин немало удивил его:

– Да потому, что животные ничем от нас не отличаются! Они не умеют говорить, как мы, но ведь тоже общаются между собой, это точно. Тоже испытывают разные эмоции и чувства – боль, надежду, страх, любовь. К примеру, мать звереныша…

Эдди Джи перебил ее:

– Только не зверюшки из мультфильмов, милая! У них не бывает потомства!

Касс на удивление злобно сказал:

– Наша Норма обожает животных. А все потому, что ни черта о них не знает. Вообразила, что они будут безоговорочно любить ее в ответ.

Норма Джин обиделась:

– Эй, не говори обо мне так, будто меня здесь нет. И оставь этот снисходительный тон!

Мужчины расхохотались. Возможно, они даже гордились ею в такие моменты, когда она вспыхивала. Сейчас она даже сняла темные очки, прямо как Бетт Дэвис или Джоан Кроуфорд в какой-нибудь мелодраме, и встала лицом к лицу с предателями.

– Она говорит «оставь этот снисходительный тон!». Оказывается, даже у Рыбки есть своя гордость.

– Еще бы у нашей Рыбки не было гордости.

Теда Бара растерянно смотрела то на одного, то на другого, то на третью, ее пухлые губы приоткрылись от изумления. Что здесь происходит? Что за странная молодежь, все трое!

Удар был нанесен расчетливо, в самое сердце. Удар в живот.

Она. Норма Джин была она. Ею и останется. Третья из Близнецов. Третья, самая отдаленная вершина вечного треугольника, Касс еще называл его Смертью. Норме Джин давали понять, что мужчинам все равно, насколько сильно она их любит, чем готова пожертвовать ради них, что ею могут интересоваться другие, что она талантливая актриса. Для них она была просто она. Их Рыбка, Рыба.

Мужчины отсмеялись, и в комнате наступила бы тишина, если бы не ветер.

Они уже собрались выйти из отвратительно розовой детской. Теда Бара уже откашливалась, собираясь в заключение сказать несколько бодрых слов, как вдруг послышался шелестящий звук. И прямо у их ног, за детским манежем, мелькнула темная тень.

– Гремучая змея! – взвизгнула риелторша.

Эдди Джи в панике взобрался на стол, пластиковый столик для пикников, стоявший на маленьком островке с искусственной травой и миниатюрными пальмами. Он схватил Норму Джин за руку, поднял ее к себе, затем помог Теде Бара и дрожащему бедняге Кассу – тот побелел как мел, а все четверо тяжело дышали и ежились от страха.

– Змея! Та самая, – бормотал Касс. Избалованное кукольное лицо его покрылось мелкими каплями пота, зрачки расширились. – Это я во всем виноват. Моя вина. Не нужно было сюда приезжать.

То была полная чушь, и Норма Джин рассудительно сказала:

– Но разве гремучие змеи нападают? В смысле, на людей? Говорят, что они боятся нас сильнее, чем мы их.

– О-о-о!.. – стонала Теда Бара, словно собиралась хлопнуться в обморок.

Эдди Джи пришлось поддержать ее:

– Мэм, все будет в полном порядке. Что-то я не вижу эту падлу. Кто-нибудь видит эту падлу?

Норма Джин ответила:

– Лично я никакой змеи не видела. Но, кажется, слышала ее, да.

Касс, нахохлившись, дрожа всем телом, простонал:

– Это моя вина. Эти твари! Сперва я видел их в ванных, в туалетах, а теперь вижу их повсюду. Это из-за меня они здесь.

Похоже, что никакой змеи в детской действительно не было. Норма Джин и Эдди Джи успокаивали Теду Бара, а она была так напугана, что хотела лишь одного – немедленно убраться из «Кипарисов». Касс впал в прострацию: глаза его были широко раскрыты, зрачки расширены, взгляд расфокусирован. Он бессвязно бормотал, что это целиком его вина, что эти твари повсюду следуют за ним, что в конце концов они его доконают, и тут уж ничего не поделаешь. Норма Джин хотела отвести Касса в ванную, умыть его холодной водой, но Эдди Джи отсоветовал. Сказал, что воды в доме наверняка нет, а если и есть, то потечет из крана ржавая и теплая, как кровь.

– И тогда он совсем свихнется. Давай просто отвезем его домой.

Норма Джин спросила:

– Ты знал об этом, Эдди? Об этих его «тварях»?

Эдди Джи уклончиво ответил:

– Не был уверен, чьи они, эти твари. Его или мои.

Они возвращались домой, в город, протрезвевший Эдди Джи за рулем, а Норма Джин рядом, испуганная, дрожащая, прижимающая обе ладони к животу, чтобы успокоить Младенца. Касс, в расстегнутой рубашке, чтобы легче дышалось, лежал на заднем сиденье, постанывая и беспокойно ворочаясь. Норма Джин тихонько сказала Эдди Джи:

– О господи!.. Думаю, пора везти его к врачу. Это ведь белая горячка, верно? Поехали в больницу, в «Ливанские кедры». В отделение скорой помощи.

Эдди Джи помотал головой. Норма Джин взмолилась:

– Нельзя же сделать вид, что он здоров. Что с ним все в порядке!

– Почему нет? – спросил Эдди Джи.

Однако, когда они свернули с извилистой Лорел-Каньон-драйв на бульвар, а потом на Сансет, Касс их удивил. Сел, вздохнул, надул щеки и смущенно усмехнулся:

– Господи. Извиняюсь. Не помню, что было, но не рассказывайте, ладно? – И он легонько сжал шею Эдди Джи, а затем точно так же сжал шею Нормы Джин. Пальцы у него были ледяные, но прикосновение их подействовало умиротворяюще. И Эдди Джи, и Норма Джин вздрогнули от укола похоти. – Знаете, что это? Симпатическая беременность. Норма так и пышет здоровьем, так здраво ко всему относится. Неудивительно, что у одного из Близнецов поехала крыша. Если у меня, то я не против. Ведь это временно.

Все это прозвучало так убедительно и по-странному поэтично, что оставалось лишь поверить такому объяснению.

Этот сон. Красивая блондинка склонилась над ней, нетерпеливо тянула ее за руки. Блондинка была такая красивая, что невозможно смотреть, хотелось отвести взгляд от ее лица.

Она вышла из зеркала. Ноги у нее были как ножницы, глаза как огонь. Волнистые бесцветные волосы вздымались, словно щупальца. Отдай его мне! Ты, больная корова! Она пыталась вырвать плачущего младенца из слабеющих рук Нормы Джин. Нет. Не то ты выбрала время. Это мое время! От меня не отвертишься!

«Куда уходишь ты, когда исчезаешь?»

Жизнь и сновидения – страницы одной и той же книги.

Артур Шопенгауэр

Однажды утром она поняла, что сделает это.

Уже после поездки в «Кипарисы» и Лейквуд.

Утро после долгой ночи, когда тяжелые сны булыжниками перекатывались по ее мягкому беспомощному телу.

Она позвонила Зет, с которым не говорила и не виделась со дня премьеры. Описала ему ситуацию. Заплакала. Может, Зет сочтет эти слезы отрепетированными, а может, и нет. Зет слушал ее молча, не перебивая. Она могла бы решить, что он в шоке, но на деле молчание имело чисто практический смысл. Зет в его положении слышал эти слова, этот банальный сценарий анонимного автора, уже множество раз.

– На твоем месте, Мэрилин, я обратился бы к Ивет. – Это имя произносилось так: «И-вей». Прежде Норма Джин его не слышала. – Ну, ты знаешь Ивет. Она тебе поможет.

Ивет была секретаршей мистера Зет. Норма Джин вспомнила ее. Вспомнила то постыдное утро, когда вышла из Птичника. Ох, как давно это было! Еще до того, как Норме Джин дали имя. То невинное время казалось таким далеким, что теперь она даже не могла толком вспомнить девушку, которой была, и даже застывшие чучела птиц в Птичнике казались ей нереальными, хотя она видела их, рассматривала, слышала их жалобные крики, крики боли и страха. Казалось, это произошло с кем-то другим, или было в фильме, но в каком? Это мог сказать разве что только Касс Чаплин. Кажется, в фильме Д. У. Гриффита?

Тогда Ивет отвела взгляд, в котором читались жалость и презрение. Дамская комната вон там.

Ивет сняла трубку. Она говорила с сочувствием, но сухо, и по голосу казалась старше, чем предполагала Норма Джин. Ивет называла ее «Мэрилин». Почему бы и нет? Ведь на Студии она была Мэрилин. В титрах она была Мэрилин. В мире, который вращался так быстро, что казался вечностью, она была Мэрилин.

– Мэрилин? – говорила Ивет. – Я все устрою. И составлю вам компанию. Договоримся на завтра. Утром, ровно в восемь, я за вами заеду. Это в нескольких милях от Уилшира. Нормальная клиника, никаких подпольных штучек, ничего опасного. Врач очень уважаемый. Ему ассистирует медсестра. Надолго вы там не задержитесь. Но если хотите, можете пробыть весь день. Поспать, отдохнуть. Вам дадут наркоз. Вы ничего не почувствуете. Вернее, что-то почувствуете, но только когда действие наркоза кончится. Но лишь физически, и это тоже ненадолго. Поверьте, самочувствие у вас будет великолепное. Вы меня слушаете, Мэрилин?

– Д-да.

– Тогда я заеду за вами завтра утром, ровно в восемь. Если что-то изменится, перезвоню.

Она не перезвонила.

Бывший Спортсмен и Блондинка-Актриса: свидание

Однажды ты будешь думать, что играешь, но вдруг увидишь свое самое истинное «я».

«Парадокс актерского мастерства»

Бывший Спортсмен пригласил Блондинку-Актрису отужинать с ним в стейк-хаусе «Вилларс» в Беверли-Хиллз. То было первое их свидание. Они ужинали с 20:10 до 23:00 вечера. Над столиком был рассеян приятный золотистый свет.

Блистательную пару разглядывали в зеркалах другие посетители «Вилларса», одного из самых престижных ресторанов Беверли-Хиллз. Не хотели пялиться напрямую. Было замечено, что Бывший Спортсмен, известный своей неразговорчивостью, равно как и замечательным умением играть в бейсбол, вначале говорил совсем мало, но общался с помощью взглядов. Взгляды у него были пламенные, итальянские, а глаза черные. По-лошадиному красивое лицо было тщательно выбрито и выглядело удивительно молодо для его лет. Волосы, еще почти черные, но начавшие редеть на висках, в зеркалах казались густыми и не тронутыми сединой. Подобно банкиру или адвокату, он был одет в темно-синий в мелкую полоску костюм, накрахмаленную белую рубашку и начищенные до ослепительного блеска черные кожаные туфли. Галстук был шелковый, ярко-синий, с крошечными бледно-желтыми бейсбольными битами. Обращаясь к официанту, делая заказ за обоих, он говорил странным размеренным голосом. Она будет… и Я буду… Она будет… и Я буду… Она будет… и Я буду…

Блондинка-Актриса была невероятно хороша собой, но заметно нервничала. Прямо как инженю при первом выходе на сцену. Временами она так волновалась, что ее отражение в зеркалах начинало дрожать и становилось затуманенным, словно облачко пара, и тогда мы не могли ее разглядеть. Иногда она полностью исчезала! А иногда, когда смеялась, ее красные губы сверкали так, что, кроме них, мы ничего не видели. Не рот, а манда. Вот в чем ее секрет. Неужели она так тупа, что ничего не понимает? Некоторые наблюдатели в «Вилларсе» сделали вывод, что Блондинка-Актриса выглядит «в точности» как на своих фотографиях; другим же показалось, что между ней и ее снимками «нет ничего общего». Блондинка-Актриса надела – должно быть, специально, для сюрприза – не свое «фирменное» платье с глубоким вырезом, ярко-алое, ослепительно-белое или абсолютно черное. Нет, она надела пастельно-розовое платье для коктейля из шерсти с шелком. С девчачьей плиссированной юбочкой и расшитым жемчужинами лифом, а также высоким, плотно облегающим шею воротом, который она бессознательно теребила наманикюренными ноготками. Над левой грудью была приколота сливочно-белая гардения, как у школьной выпускницы. Иногда Блондинка-Актриса робко улыбалась Бывшему Спортсмену и нюхала цветок.

Как это мило! Огромное вам спасибо! Гардении – мои любимые цветы.

Бывший Спортсмен краснел от удовольствия. Казалось, он все время порывался что-то сказать, но не говорил. Он улыбался, он хмурился. Левый глаз слегка подергивался. Свет, исходящий от блистательной пары за столиком, дрожал и переливался, словно отражение в воде. Бывший Спортсмен был потрясен красотой Блондинки-Актрисы или же напуган ею. Некоторые наблюдатели сочли, что он не одобряет столь ослепительной красоты и время от времени раздраженно оглядывает освещенный свечами зал, будто ловит неодобрительный гул голосов, будто чувствует, что мы за ними наблюдаем, хотя в такие моменты все мы отводили глаза.

Кроме, разумеется, Снайпера в штатском. Тот устроился в дальнем уголке ресторана, в затемненной нише, между кухней, где царила суета, и кабинетом управляющего. Уж он-то ни разу не отвел глаз, ни на секунду не ослабил внимания. Ибо для Снайпера то было вовсе не пустое развлечение, но один из критических эпизодов в повествовании, которому он, как рядовой агент на службе у Агентства, не мог дать названия и не желал этого делать.

Пока что Бывший Спортсмен только влюблялся! Все еще впереди, в будущем.

Нет. Будущее начинается сейчас. Все, что произойдет потом, берет начало в этом СЕЙЧАС.

Это факт. Несколько раз робко, но многозначительно Бывший Спортсмен как бы невзначай опускал свою руку на руку Блондинки-Актрисы с таким видом, будто «берет» базу на бейсбольном поле.

И гудящий, освещенный свечами зал словно пронзало электрическим током.

При этом было отмечено, что рука у Бывшего Спортсмена «в два раза больше», чем у белокурой красавицы.

Было замечено, что на руке Бывшего Спортсмена нет колец и на руке Блондинки-Актрисы – тоже.

Было замечено, что рука у Бывшего Спортсмена темная от загара, а рука у Блондинки-Актрисы по-женски бледная и с виду мягкая, наверное «от косметики».

Бывший Спортсмен слегка расслабился. Пил он скотч, а позже, за ужином, красное вино. Блондинка-Актриса уговорила его рассказать о себе. Он выдал ей несколько историй о случаях на бейсбольном поле – наверняка рассказывал их и раньше. Но даже самая любимая история в новой компании звучит совсем иначе, по-новому. Рассказывая ее, мы и сами становимся другими людьми. Блондинка, похоже, была взволнована. Внимательно слушала, потягивая свой напиток, а пила она что-то вроде фруктового коктейля с пузырьками – тоже как девочка на выпускном, из высокого матового бокала, через соломинку. Облокотилась о стол, нацелилась шикарной грудью на Бывшего Спортсмена. То и дело удивленно распахивала синие-синие глаза.

Только не смейтесь, но я тоже любила софтбол![59] В школе даже иногда играла с мальчишками, когда они меня принимали.

И где же вы стояли?

Кажется, была бэттером[60]. Когда меня принимали в игру.

Бывший Спортсмен смеялся двумя способами. Или издавал тихий сдержанный смешок, или же хохотал громко и утробно. Смешок сопровождался многозначительным взглядом; хохот шел, что называется, от души и, казалось, заставал его врасплох. Блондинка-Актриса была в восторге, услышав этот взрыв смеха от доселе мрачноватого и неразговорчивого собеседника. О! Мой папа смеялся в точности так же! Всех заражал своим смехом, был у него такой дар.

Расспрашивать о «папе» Бывший Спортсмен не стал. Достаточно было услышать – с сочувствием, сожалением и внутренним удовлетворением, – что отец Блондинки-Актрисы умер и не будет путаться под ногами.

Поскольку Блондинка-Актриса часто исчезала из поля зрения, вернее, ее отражение в зеркалах скрывалось за мерцающей аурой, было трудно судить о ее манере смеяться. Одни наблюдатели были склонны описывать ее смех как «высокий, словно звон стекла, красивый, но нервный». Другим, столь же внимательным, он показался «резким и неприятным, точно царапают ногтями по классной доске». Нашлись и такие, кто описал этот смех как «жалкий сдавленный писк, словно убивают мышь». Еще кое-кому он показался «хриплым, гортанным, сексуальным и похожим на стон».

Элегантный в бейсбольной форме, в обычной одежде Бывший Спортсмен чувствовал себя скованно. К середине вечера он расстегнул пиджак. Дорогой, сшитый на заказ темно-синий пиджак в тонкую полоску слишком уж плотно обтягивал его широченные плечи; к тому же, уйдя из большого спорта, Бывший Спортсмен прибавил в весе фунтов десять-пятнадцать, в торсе и даже в талии. Блондинка-Актриса тоже, казалось, чувствовала себя неуютно. На экране «Мэрилин Монро» была единственной в своем роде, волшебной, подвижной, словно музыка. Но в так называемой реальной жизни (если вечер в стейк-хаусе «Вилларс» в обществе самого знаменитого бывшего бейсболиста столетия можно назвать «реальной жизнью») она выглядела как девочка, очутившаяся в теле зрелой женщины. Тяжелая грудь тянула ее вперед, и потому ей постоянно приходилось откидываться назад, а это немалая нагрузка на верхнюю часть позвоночника. Интересно, был ли на ней бюстгальтер? Похоже, что не было.

И трусиков тоже. Вот пояс точно был. И пристегнутые к нему прозрачные чулки с сексуальным темным швом.

Бывший Спортсмен «жадно поглощал» еду. Блондинка-Актриса «ковырялась» в своей тарелке.

Бывший Спортсмен заказал себе сирлоин-стейк унций на двенадцать, с жареным луком, печеным картофелем и зеленой стручковой фасолью. Съел все, кроме фасоли. С аппетитом жевал французский багет с хрустящей корочкой, щедро намазывая его маслом. На десерт ему подали шоколадный торт с орехами пекан и мороженое. Блондинка-Актриса заказала филе палтуса в белом винном соусе, молодой картофель и спаржу. На десерт – моченую грушу. Она часто подносила вилку к губам, затем опускала ее и с трепетом слушала, как Бывший Спортсмен рассказывает очередную историю.

В «Парадоксах актерского мастерства» она вычитала:

Все актеры и актрисы – шлюхи.

Они хотят лишь одного: соблазнить вас.

Она подумала: Если я шлюха, тогда все ясно!

Блондинка-Актриса с готовностью улыбалась, слушая рассказы Бывшего Спортсмена. Смеялась в меру, насколько требовали обстоятельства. Постепенно Бывший Спортсмен передвигал свой стул все ближе и ближе к ней. А вместе со стулом – и свое изнывающее тело. Наполовину справившись с огромным сочным стейком, он извинился и ушел в туалет. Потом вернулся и передвинул свой стул еще ближе к даме. Когда Бывший Спортсмен проходил через освещенный свечами зал ресторана, было замечено, что от него пахнет крепким одеколоном, виски и табаком. От волос – маслянистым лосьоном. Изо рта – мясом. Он был большим любителем сигар, кубинских разумеется. В кармане пиджака как раз лежала сигара в целлофановой обертке. Его золотые запонки были в форме бейсбольных мячей, их подарил один поклонник (вместе с шелковым галстуком). Когда ты спортивная знаменитость, тебе поклоняется весь мир.

Однако этим вечером Спортсмен был несколько выбит из колеи. Странно улыбался и хмурился. Морщил лоб от нахлынувших чувств. Кровь стучала в висках. Он стоял в «доме» бэттера и вынужден был пялиться на чертово солнце. Его до усрачки пугала перспектива влюбиться в эту «Мэрилин Монро». Так быстро! К тому же в памяти до сих пор мелькали безобразные сцены развода – так и щелкали, словно кегли, сбитые беспощадным шаром для боулинга.

Бывший Спортсмен был джентльмен, но только с теми женщинами, которые того заслуживали. Впрочем, это характерно было для всех итальянцев. С женщинами, показавшими, что не заслуживают такого отношения – к примеру, как эта стерва, его бывшая жена, – он не церемонился. Нельзя винить человека, что иной раз он выходит из себя.

Горько кривя рот, Бывший Спортсмен вкратце пересказал основные моменты своего недолгого брака и развода. Упомянул также о десятилетнем сыне. Блондинка-Актриса тут же начала о нем расспрашивать: очевидно, Бывший Спортсмен его обожал. Обожал в сентиментальной и свирепой манере, присущей разведенным отцам, которым суд не доверил воспитание своих чад и которые могли видеться с ними лишь в назначенное судом время.

Мудрая Блондинка-Актриса не стала расспрашивать его о бывшей жене. Подумала: Если он ее ненавидит, то возненавидит и следующую свою женщину. А если следующей буду я?

Аура света вокруг этой пары сияла, пульсировала, расширялась. Самой пары уже почти не было видно.

Бывший Спортсмен спросил Блондинку-Актрису, с чего она начала.

Блондинка-Актриса была в недоумении. Начала? В каком смысле?

Ну, актерскую карьеру. В кино.

Блондинка-Актриса попыталась выдавить улыбку. В этот момент она чувствовала себя актрисой без сценария, растерялась и нервничала.

Не знаю. Наверное… меня «открыли».

Как это, открыли?

Она улыбнулась, будто поморщилась от боли. Деликатный собеседник тут же прекратил бы все расспросы.

Блондинка-Актриса заговорила: сначала медленно, запинаясь, потом все более уверенно. Я начала играть еще в средней школе. Сыграла Эмили в «Нашем городке», меня заметил охотник за талантами. В Ван-Найсе у нас был замечательный ведущий театрального кружка. Он научил меня верить в себя.

Не успел Бывший Спортсмен задать следующий вопрос, как Блондинка-Актриса беззаботно сообщила, что сейчас репетирует первую в своей жизни музыкальную комедию, крупнобюджетный проект под названием «Джентльмены предпочитают блондинок». О, ей так страшно! На нее будет смотреть весь мир! Ее уже учили петь и танцевать. У нее был блестящий хореограф. Ее невероятно волнует перспектива участвовать в таком роскошном фильме. Я всегда любила музыку. Танцы. Радовать человеческие сердца… Просто хочется сделать людей немного счастливее, чтобы они радовались жизни, чтобы им хотелось жить. Иногда я думаю, Бог создал меня хорошенькой девушкой, а не… ну, скажем, ученым или философом… лишь по этой причине.

Бывший Спортсмен глаз не сводил с Блондинки-Актрисы. Если у этой встречи имелся сценарий, у Бывшего Спортсмена не было реплик. Сказать, что он был сражен наповал, конечно, преувеличение. Но совсем незначительное.

Теперь Блондинка-Актриса, надув губки, горько жаловалась, как ноют у нее ступни и икры ног – все от этих занятий танцами, шесть дней в неделю с десяти утра до шести вечера. Импульсивным детским жестом она вытянула стройную ножку, задрала юбку до колена и начала массировать икру. Ох, постоянно сводит судорогой!

На глазах у всех посетителей «Вилларса» рука Бывшего Спортсмена ощупью двинулась вперед, словно раненое животное, и кончики пальцев его коснулись этой хорошенькой ножки. При этом Бывший Спортсмен нежно пробормотал: Наверное, растянули связки. Вам необходим массаж.

Какая же у нее кожа! Будто к горячей печке прикоснулся. Через прозрачный нейлоновый чулок.

Дрожащими пальцами Бывший Спортсмен зажег сигару.

У стола возник официант в белом – убрать грязные тарелки. Язык у Бывшего Спортсмена развязался от спиртного, и он начал рассказывать о том, как вышел из игры. И что это для него значило. В возрасте под сорок. Блондинка-Актриса выслушивала его с прежним вниманием. Ей было легче слушать, чем говорить, – ведь когда слушаешь, не приходится импровизировать. Она сидела, опершись локтями о стол, и грудь ее, подчеркнутая расшитым жемчугами лифом розового платья, то вздымалась, то опадала от дыхания. Обе ее ножки чопорно вернулись под стол.

Бывший Спортсмен, выпуская клубы сигарного дыма, рассказывал ей, что полюбил бейсбол еще мальчишкой; о том, что бейсбол стал для него спасением, даже своего рода религией, а его команда – дружной родной семьей, вместе с болельщиками разумеется. Да, болельщики! Бывают назойливы, но в целом замечательные ребята. Он рассказал, как бейсбол помог вернуть ему настоящую семью, о том, как зауважали его отец и старшие братья. Ведь до успехов в бейсболе они не проявляли такого уважения. До этого он не был настоящим мужчиной, ни в глазах отца и братьев, ни в своих собственных. Они были рыбаками из Сан-Франциско, ловили рыбу на продажу, а из него рыбак вышел неважный. Он ненавидел лодку, океан, рыбу, что бьется в лодке, а потом засыпает. К счастью, он проявил себя в спорте, и бейсбол стал его пропуском в люди. Он выиграл в великой американской лотерее, понимал это и был благодарен судьбе. Понимал, как ему повезло.

И вот теперь… он ушел на покой. Ушел из спорта, но спорт остался частью его жизни, всегда был и будет его вторым «я». Ему было чем заняться, дел по горло, он появляется на публике, рекламирует разные товары на радио и на ТВ, его приглашают в качестве эксперта, но, черт возьми, надо признать, что он очень одинок! Страшно одинок, несмотря на то что у него полно друзей – причем замечательных друзей, особенно в Нью-Йорке. Но в глубине души он одинок, да, никуда не денешься. Ему почти уже сорок, пора остепениться. На этот раз навсегда.

Блондинка-Актриса смахнула слезы. Те навернулись на глаза от искренних слов и едкого сигарного дыма, плывущего в ее сторону. Она легонько коснулась руки Бывшего Спортсмена. Запястье и тыльная сторона его ладони были покрыты жесткими темными волосками, странно контрастирующими с ослепительно-белыми манжетами и золотыми запонками. От прикосновения к этим волоскам она вздрогнула. И сказала, словно отвечая на все его признания (на самом деле она не знала, что еще сказать): Но о вас постоянно пишут в газетах! Непохоже, чтобы вы ушли на покой.

Бывший Спортсмен рассмеялся. Он был польщен, но эти слова его позабавили.

Ну, если уж речь зашла о газетах, то вы, Мэрилин, появляетесь там гораздо чаще.

Снова многозначительная улыбка, Блондинка-Актриса скромно потупилась и принялась машинально теребить высокий воротник платья.

Кто? Я? О, это всего лишь реклама Студии. Терпеть не могу! Особенно подписывать эти дурацкие фото – «С любовью, Мэрилин». А все эти письма, которые получает «Мэрилин»? По тысяче в неделю, а то и больше! Но это временно. Накоплю денег и буду играть серьезные роли! Например, на сцене. В настоящем театре. Могу поработать с серьезным преподавателем актерского мастерства и поступить в театр с постоянной труппой и собственным репертуаром. Могу снова сыграть в «Нашем городке», могу сыграть Ирину в «Трех сестрах». Или Машу? А знаете, о чем я думала, когда играла Розу в «Ниагаре»? Только не смейтесь. Я думала, что однажды сыграю леди Макбет!

Умолкнув, Блондинка-Актриса увидела, что Бывший Спортсмен и не думает над ней смеяться, но не очень понимает, о чем идет речь. Взгляд у него стал тающим, томным, словно они не сидели за столиком, а лежали лицом к лицу на подушках. Бывший Спортсмен посасывал кубинскую сигару.

В заключение Блондинка-Актриса сокрушенно сказала: В любом случае, то, чем я занимаюсь, – это не навсегда. Но вы, чемпион, которого все любят, – вы останетесь в истории навечно.

Бывший Спортсмен задумался над ее словами. Он был глубоко тронут, однако не понимал, что ответить. Пожал мускулистыми плечами и промычал: О’кей. Да, наверное, так.

Это была импровизация на уроке актерского мастерства. Ты инстинктивно понимаешь: нужно что-то еще, драматический поворот, завершающая точка. Блондинка-Актриса страстно выдохнула: Но больше всего я мечтаю о том же, что и в-вы. Остепениться. Как любая девушка. Обзавестись семьей. О, я так обожаю детей! Я без ума от малышей.

Вдруг из ниоткуда, словно из потайной двери в немом кино, возле их столика появился человек. Он назвался мистером Классеном. Фермер, сорок три года, из Игл-Блаффс, штат Юта. Наблюдатели не сводили с него глаз. Снайпер, засевший в дальнем углу зала, подобрался, все чувства его обострились, как свежезаточенная опасная бритва. Что это значит? Кто он такой? Мистер Классен навис над Бывшим Спортсменом и Блондинкой-Актрисой, а те в немом изумлении взирали на него снизу вверх. Он открыл бумажник и показал цветную фотографию своего одиннадцатилетнего сына Айка, веснушчатого мальчишки с улыбкой на лице и каштановыми волосами. По словам мистера Классена, сын его был «прирожденным бейсболистом», но полтора года назад начал терять в весе, покрывался синяками от малейших ушибов и быстро уставал. Его отвезли к доктору в Солт-Лейк-Сити, и доктор поставил диагноз: лейкемия.

– Это рак крови. Из-за ядерных испытаний, которые проводит правительство США! Мы это точно знаем! Да все это знают! И наши коровы и овцы тоже отравлены. На границе с моей землей находится закрытый полигон. «ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН ПО ПРИКАЗУ ПРАВИТЕЛЬСТВА США». У меня шесть тысяч акров, и у меня есть гражданские права! Правительство США не заплатит за переливания крови моему Айку. Эти сволочи отказываются даже признать, что все из-за них! А я не какой-нибудь там комми! Я стопроцентный американец! Во время последней войны служил в армии США! Вот бы вы двое замолвили за меня словечко перед правительством…

Мистер Классен исчез столь же быстро, как появился. Его вывели из зала. Эта неуместная сцена растаяла в золотистом свечении, исходившем от столика знаменитой парочки, не успев приобрести очертаний. Вскоре к столику подбежал метрдотель. Красный как рак, он рассыпался в извинениях.

Вдруг Блондинка-Актриса закрыла лицо руками и разрыдалась. По щекам ее катились слезинки, сверкающие, словно бриллианты. Бывший Спортсмен в изумлении смотрел на нее. Он был смущен. Мы видели, как ему хотелось взять руки Блондинки-Актрисы в свои, утешить ее, но мешало смущение. (И множество чужих глаз. Почти все мы перестали смотреть в зеркала и открыто наблюдали, как за столиком знаменитой пары разыгрывается настоящая драма.) По-лошадиному красивое лицо Бывшего Спортсмена побагровело от прилива крови. Он был сердит, но не мог ничего поделать. Метрдотель продолжал бормотать извинения, и Бывший Спортсмен пресек его речи грубым ругательством.

Нет! Прошу вас, не надо! Никто ни в чем не виноват, взмолилась Блондинка-Актриса, не переставая плакать и прижимать к глазам салфетку, а затем извинилась и ушла в дамскую комнату. Вот это сцена. Она вышагивала по залу, будто лунатик, в сопровождении потрясенного метрдотеля; платиновые волосы развеваются, женственное тело затянуто в тесное шерстяное платье, плиссированная юбочка взлетает при каждом шаге. Все взгляды в ресторане были устремлены на ее зад, на обворожительные движения нижней части тела. Прямо как в кино, когда камера исподтишка провожает актрису взглядом невидимого и безымянного вуайериста. Всем, кто на нее смотрел, – даже опытному Снайперу, для которого кинозвезды и чемпионы были чем-то вроде мишеней на стрельбище, – казалось, что загадочная аура, витавшая над столиком этой парочки, устремилась вслед за Блондинкой-Актрисой. А та, скрывшись в дамской комнате, исчезла из нашего поля зрения.

Там Блондинка-Актриса промокнула заплаканные глаза салфеткой и подкрасила ресницы тушью. Лицо ее горело, будто ей влепили пощечину. Какая неловкая сцена! Когда ты не готова заплакать, от слез становится больно. Воротник впивался в горло, словно пальцы душителя. Так душил бы ее Касс, если бы мог дотянуться до ее горла. Она хлюпала носом, она волновалась, она поняла, что на нее смотрит работница дамской комнаты, выведенная из транса, присущего работницам дамских комнат, эмоциями Блондинки-Актрисы.

Женщина с оливковой кожей была на несколько лет старше Блондинки-Актрисы. Она спросила, и заметно было, что слова даются ей с трудом:

– Мисс, вы в порядке?

Блондинка-Актриса заверила ее – да, да! В таком состоянии ее не волновало, что на нее смотрит чужой человек. Она порылась в расшитой белым бисером сумочке. Нужна была еще одна салфетка, и работница дамской комнаты аккуратно подала ей еще одну салфетку.

– Спасибо!

Интерьер дамской комнаты был выдержан в розовых с золотом тонах. Свет приглушенный, мягкий. В зеркале Блондинка-Актриса заметила устремленный на нее взгляд темнокожей женщины. Низкий лоб, черные волосы зачесаны назад и скреплены у шеи заколкой, выщипанные брови, срезанный подбородок, маленький рот, улыбка. Ты красивая, а я обычная, и я тебя ненавижу.

Нет, женщина и правда была не на шутку встревожена:

– Мисс? Скажите, я могу чем-то помочь?

Блондинка-Актриса разглядывала ее в зеркале. Может, она знакома с этой молодой женщиной? Блондинка-Актриса слишком много выпила, шампанское быстро ударяло ей в голову, от него хотелось смеяться или плакать; с шампанским связано слишком много воспоминаний. Однако она не могла отказать себе в этом удовольствии – выпить шампанского или красного вина. И еще ей вскружила голову близость Бывшего Спортсмена, ведь он весь вечер сидел рядом с ней. В тени его славы можно было забыть о собственной известности. Этот мужчина был настоящий джентльмен, а остальное не имело значения.

В этот момент Блондинка-Актриса поняла, что знает темнокожую женщину. Это же Джуэлл! Одна из приютских сестер Нормы Джин по сиротству. Пятнадцать лет прошло. Джуэлл всегда говорила как-то странно, и злые мальчишки ее передразнивали. Даже Флис – Джуэлл ее просто обожала, – бывало, даже она над ней смеялась. Джуэлл продолжала смотреть в зеркало, на Блондинку-Актрису. Ты такая же, как и я, здесь твое место. Блондинка-Актриса уже собиралась улыбнуться и воскликнуть: «О! Это ты, Джуэлл? Мы ведь с тобой знакомы?»

Но внутренний голос подсказал: Нет. Лучше не надо.

В дамскую комнату вошла еще одна женщина, шикарно одетая. Блондинка-Актриса тут же шмыгнула в кабинку. Чтобы заглушить журчание мочи, которая после Операции (так она называла про себя эту процедуру) стала горячей, жгучей, а мочеиспускание – болезненным, она спустила воду, раз и еще раз. Как неловко! Что, если Джуэлл узнала ее? Что, если Джуэлл, узнав «Мэрилин Монро», узнает и ее? Ведь за личиной «Мэрилин» скрывалась Норма Джин – и играла роль, на которую ее назначили.

Узнав про аборт, Касс сказал ей по телефону: Только не вини ее! Это твое решение.

Когда Блондинка-Актриса вернулась к раковине вымыть руки, другая дама, слава тебе господи, скрылась в одной из кабинок. Диспенсера с бумажными салфетками тут не было, и Блондинке-Актрисе пришлось подождать, пока прислуга не протянет ей полотенце. Она поблагодарила молодую женщину и уронила пятнадцатицентовую монетку в чашку с монетками и купюрами, стоявшую на полке. Она собралась выйти, но женщина сказала резко:

– Простите, мисс!

Блондинка-Актриса растерянно ей улыбнулась. Может, она что-то забыла? Нет, белая бисерная сумочка на месте, у нее в руках.

– Да? Что такое?

Женщина, странно улыбаясь, протянула ей полотенце, на котором что-то лежало. Прищурившись, Блондинка-Актриса увидела… красный комочек плоти размером с грушу. Он блестел от свежей крови. Казался неподвижным. Нижняя часть тельца отсутствовала, виден был лишь миниатюрный человеческий торс. Лица тоже не было: лишь зачатки глаз, носа и щелочка рта, перекошенная в мучительной гримасе.

– Мисс Монро? Вот, это ваше.

Бывший Спортсмен достал новенький кожаный бумажник и бросил его на стол. Вены на висках грозно пульсировали. Красивая женщина в слезах. Эти слезы не были ему упреком, но растопили его сердце.

«Für Elise»

…вечно играть на сцене только самого себя, но в разных сочетаниях…

Станиславский. Работа актера над собой

Это не могло быть случайностью. Ибо там, где она проживет всю оставшуюся жизнь блондинки, случайностей не бывает. Именно здесь я обнаружила, что все в жизни необходимо, как бородки перьев, одновременно защищающие плоть и терзающие ее.

«Für Elise» – так называлась эта красивая, преследующая ее мелодия.

«Für Elise» – эту мелодию она играла, вернее, пыталась играть на маленьком белом пианино Глэдис, некогда принадлежавшем Фредрику Марчу. Давно, на Хайленд-авеню в Голливуде. Глэдис многим пожертвовала, чтобы ее дочь Норма Джин могла брать уроки музыки и пения. Она знала, что однажды ее Норма Джин станет актрисой. Она всегда в меня верила. А я почти ничего не понимала. У нее был учитель музыки мистер Пирс, которого она обожала и побаивалась. Крепко ухватив ее за руку, он показывал, на какие клавиши нажимать:

– Норма Джин, не глупи. Старайся.

Она была одна, когда услышала эту музыку. Рассеянно поднималась по эскалатору универмага «Баллокс» в Беверли-Хиллз. Наверное, был понедельник: по понедельникам на Студии не было репетиций. На Норме Джин не было ни костюма, ни грима Лорели Ли («Мэрилин Монро рождена для этой роли!»). Она выглядела как обычная покупательница из Беверли-Хиллз. Была уверена, что никто ее не узнал. Норма Джин заехала в «Баллокс» купить подарки: для своего гримера Уайти (такой оригинал, с ним всегда весело) и для Ивет, секретарши мистера Зет (она была с ней добра, терпелива и не выдаст ее тайну). Еще она решила купить Глэдис красивую ночную рубашку, которую отошлет в Лейквуд с открыткой: Люблю. Твоя дочь Норма Джин. На ней были солнцезащитные очки (с такими темными стеклами, что трудно было разглядеть цифры на ценниках), свободный льняной жакет песочного цвета и льняные же слаксы. На ногах парусиновые босоножки на пробковой танкетке – сущее счастье и облегчение для постоянно ноющих ног. Пышные сверкающие платиновые волосы, слегка встрепанные после сна, прикрыты аквамариновым шарфом. Она не помнила, сама ли его купила, или же то был чей-то подарок. Ибо на этом отрезке жизни ей вечно дарили разные подарки, одежду, даже драгоценности и фамильные вещи, если она из вежливости (или по привычке говорить что угодно, лишь бы ей не задавали личных вопросов) проявляла хоть малейший интерес к этим вещам.

Примерь, Мэрилин! О, до чего же здорово на тебе смотрится! Пожалуйста, возьми, я настаиваю!

Поднимаясь на эскалаторе на второй этаж универмага «Баллокс», она услышала звуки пианино и сначала не поняла, что это за мелодия. Голова ее, точно спятивший музыкальный автомат, была забита обрывками стремительных и ритмичных танцевальных мелодий из музыкальной комедии. Навязчивых, вульгарных. Но сверху лилась классическая музыка. Ясно, что не в записи, не с пластинки. Живая музыка, и исполнял ее живой пианист. Он играл пьесу Бетховена «Für Elise»! Музыка пронзила ей сердце, словно осколок чистейшего стекла.

«Für Elise» – это произведение исполнял для Нормы Джин Клайв Пирс. Исполнял медленно, нежно и печально на волшебном белом пианино. А потом сдал ее в детдом.

Ее дядя Клайв. «В последний раз, дорогая. Ты меня простишь?»

Простит! Простила.

Сто, тысячу раз она простила их всех.

Вообще-то, Мэрилин Монро совсем не похожа на свои фотографии. В жизни она гораздо моложе, очень хорошенькая и милая. Не красавица. На днях мы встретили ее в «Баллокс», она пришла туда за покупками. И выглядела… как все. Ну, почти.

Словно завороженная, она следовала за звуками «Für Elise», пока не оказалась на последнем, пятом этаже. Обуреваемая чувствами, она уже почти забыла, зачем пришла в этот магазин. Она терпеть не могла ходить по магазинам, к тому же всегда нервничала на людях: даже в таком одеянии у нее не было уверенности, что чей-то проницательный любопытный и всезнающий взгляд не разоблачит ее, ибо то было время доносчиков и осведомителей. (Даже В., популярнейшего актера военного времени и стопроцентного патриота, не так давно вызывали на допрос в Калифорнийскую комиссию по следствию о подрывной деятельности коммунистов и сочувствующих в индустрии развлечений. Что, если В. назвал ее имя? Она говорила ему что-нибудь в защиту коммунизма? Но В. не предаст ее, ведь так? После всего, что было между ними?)

Звуки пианино притягивали ее, она не способна была сопротивляться. Глаза ее наполнились слезами. Она так счастлива! Все в жизни и карьере складывается как нельзя лучше; думает она о будущем, а не о прошлом; ей дали самую большую на Студии гримерную, однажды принадлежавшую самой Марлен Дитрих, – о таком и помыслить было невозможно, ибо все эти мысли ее волновали и тревожили. Потому что у нее снова началась бессонница. Если только она не работала, работала, работала, упражнялась, танцевала, читала, писала в дневнике, пока не падала от усталости.

Но в универмаге «Баллокс» ей запретили мерить одежду. Во всех приличных отделах. После нее на одежде остаются пятна. Она не носит нижнего белья. Она грязная. Сидит на бензедрине и вечно потеет.

Пятый этаж был самым престижным в универмаге. Дорогие платья «от-кутюр», салон мехов. На полу плюшевые ковры цвета пыльной розы. Даже освещение здесь было неземным. На этом этаже Норма Джин примеряла наряды для мистера Шинна, здесь он купил ей белое платье к премьере «Асфальтовых джунглей». Как легка была ее жизнь в роли Анджелы! Тогда на «Мэрилин Монро» никто не давил; три года назад «Мэрилин» считай что и не было. Один И. Э. Шинн в нее верил. «Мой Иса-ак. Мой еврей». Однако она предала его. Из-за нее он умер от разрыва сердца. Некоторые в Голливуде – близкие родственники мистера Шинна – до сих пор презирали ее, считали вероломной шлюхой. А что она, собственно, сделала? В чем можно было ее винить? «Я не вышла за него замуж и не приняла от него денег. Я могу выйти замуж только по любви».

Она любила Касса Чаплина и Эдди Джи, но под влиянием момента съехала с их общей квартиры. Близнецы. С Близнецами у нее не было будущего, пришлось спасаться бегством. Собиралась она в спешке, взяла только самое необходимое – кое-что из одежды, несколько любимых книг. Все остальное оставила там, даже полосатого тигренка. Ивет предвидела, что это случится. Она заблаговременно сняла для Нормы Джин другую квартиру, на Фонтейн-авеню. (Разумеется, по указанию мистера Зет. Ибо теперь мистер Зет, глава производственного отдела Студии, стал сообщником Нормы Джин, вел себя любезно и благожелательно, ведь Норма Джин была его вкладом на миллион долларов.) А теперь еще Бывший Спортсмен заявляет, что любит ее, что не любил так ни одну женщину, просит выйти за него замуж. Уже на втором свидании, они даже не успели переспать. Возможно ли это? Чтобы мужчина, такой знаменитый, такой добрый и щедрый, такой джентльмен, захотел жениться на ней! Она хотела признаться ему, что была дрянной женой бедняге Баки Глейзеру. Однако победили слабость и страх, что ее разлюбят. Она услышала собственный девичий голосок, говоривший, что она тоже его любит и да, однажды выйдет за него замуж.

Неужели она разочарует и его, такого хорошего человека? Разобьет ему сердце?

Наверное, я все же шлюха… Но не хочу ею быть!

Медленно, осторожно приближалась Норма Джин к пианисту. Подкрадывалась к нему сзади. Не хотела мешать. Он сидел за элегантным роялем «Стейнвей» у ведущего вниз эскалатора – пожилой джентльмен в белом галстуке и фраке. Пальцы безошибочно порхали над глянцевыми клавишами. Нот перед ним не было, он играл по памяти. «Это он! Мистер Пирс!» Конечно, Клайв Пирс сильно постарел. Ведь прошло целых восемнадцать лет. Похудел, а волосы стали совершенно седыми; кожа вокруг смышленых глаз приобрела сероватый оттенок, некогда красивое лицо сплошь состояло из морщин и обвисших складок. Тем не менее он превосходно играл на рояле для равнодушных к его музыке, но весьма обеспеченных дам, и нежная мелодия «Für Elise» терялась среди нескончаемой трескотни покупателей и продавцов. Норме Джин хотелось крикнуть: Почему вы ведете себя так грубо? Перед вами артист. Слушайте. Но никто на этом этаже и не думал слушать Клайва Пирса, кроме его бывшей ученицы Нормы Джин, теперь уже взрослой. Она закусила нижнюю губу, приподняла темные очки и вытерла слезы.

Что Мэрилин любит, так это фортепианную музыку! Мы наблюдали за ней в «Баллокс», видели, как она слушает какого-то старичка-пианиста. Может, притворялась, но лично я так не думаю. В глазах ее стояли слезы. И еще было видно, что она не носит лифчика, потому что соски так и выпирали через тонкую белую ткань.

В новой, еще толком не обставленной квартире на Фонтейн-авеню Норма Джин устроила возле кровати нечто вроде пантеона великих мира сего, чьи портреты усердно вырезала из книг и журналов. Среди всех выделялся художественный портрет Бетховена – мощный лоб, огненный взгляд, всклокоченная грива. Бетховен, музыкальный гений. Для него «Für Elise» была багателью, пустячком.

В Пантеоне присутствовали также Сократ, Шекспир, Авраам Линкольн, Вацлав Нижинский, Кларк Гейбл, Альберт Швейцер и американский драматург, недавно награжденный Пулицеровской премией за одну свою трагедию.

После «Für Elise» пианист сыграл еще несколько прелюдий Шопена, затем томную мелодию Хоги Кармайкла «Звездная пыль». И это тоже не было случайностью, потому что единственной красивой песней в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок» было как раз сочинение мистера Кармайкла – «Когда любовь уходит, идет все кувырком». Ее там поет Лорели Ли. Норма Джин благоговейно слушала музыку. Сегодня она пропустит несколько деловых встреч, в том числе самую важную – со своей костюмершей. К тому же она обещала Бывшему Спортсмену (тот был сейчас в Нью-Йорке), что вернется домой к четырем, чтобы успеть к его звонку. Норма Джин пыталась вспомнить, видела ли в последнее время Клайва Пирса в каких-нибудь фильмах. Нет, несмотря на свой талант, он явно остался на обочине. Наверное, Студия давным-давно разорвала с ним контракт. Надо же, так опуститься, развлекать покупателей в магазине! Она с удовольствием помогла бы ему, будь это в ее власти. К примеру, он снялся бы статистом в «Джентльмены предпочитают блондинок» или сыграл бы там на пианино. «Это меньшее, что я могла для него сделать. Ведь я так обязана этому человеку».

У пианиста наступил перерыв. Норма Джин восторженно захлопала в ладоши, подошла и представилась:

– Мистер Пирс? Вы меня помните? Норма Джин.

Клайв Пирс, поднявшись с табурета, долго и удивленно смотрел на нее.

– Мэрилин Монро? Неужели?..

– Да, да… теперь это я. Но на самом деле я Норма Джин. Помните? Хайленд-авеню? Глэдис Мортенсен? Мы жили с вами в одном доме.

Одно веко у мистера Пирса опустилось. На обвисших щеках – тонкая, еле заметная сеточка вен. Но он широко улыбнулся и заморгал, словно в глаза ему ударил ослепительный свет:

– Мэрилин Монро. Я польщен.

В своем строгом наряде, белом галстуке, фраке и ярко начищенных черных туфлях, Клайв Пирс напоминал манекен – оживший, но лишь частично. Норма Джин радостно протянула ему руку, теперь она делала это смело и уверенно, ибо стала одной из тех, чьи руки люди всегда пожимают с удовольствием (и даже норовят ласково задержать в своей ладони). Мистер Пирс схватил обе ее руки, не сводя с нее удивленного и восхищенного взгляда.

– Вы ведь и правда Клайв Пирс, я не ошиблась?

– Э-э-э, ну да, это я. Откуда вы меня знаете?

– На самом деле я Норма Джин Бейкер. Или же Норма Джин Мортенсен, если вам угодно. Вы знали мою мать, Глэдис. Глэдис Мортенсен, помните? Вы были ее другом на Хайленд-авеню, ну, вспомнили? В тысяча девятьсот тридцать пятом.

Клайв Пирс рассмеялся. Изо рта у него пахло медными монетками, зажатыми в потной ладони.

– Так давно! Но вас же тогда еще на свете не было, мисс Монро!

– Еще как была, мистер Пирс. Тогда мне было девять. И вы учили меня играть на пианино. – Норма Джин изо всех сил старалась, чтобы в голосе ее не прозвучала мольба. Краем глаза она заметила, что неподалеку собираются зеваки. – Ну неужели вы меня не узнаете, мистер Пирс? Я была совсем м-маленькой. Вы учили меня играть «Für Elise».

– Чтобы маленькая девочка играла «Für Elise»? Дорогая моя, я сильно в этом сомневаюсь.

Мистер Пирс выглядел как человек, заподозривший, что его хотят одурачить.

– Мою маму… звали Глэдис Мортенсен. Неужели в-вы и ее не помните?

– Глэдис?..

– И вы, по-моему, были любовниками. То есть вы любили мою м-маму. Она была такая к-красавица и…

Седовласый джентльмен улыбнулся Норме Джин, разве что не подмигнул ей игриво. Вашу мать? Женщину? Нет.

– Моя дорогая, вы, наверное, спутали меня с кем-то другим. Все британцы на одно лицо в этом городе мишурного блеска.

– Мы жили в одном доме, мистер Пирс. Под номером восемьсот двадцать восемь на Хайленд-авеню в Голливуде. В пяти минутах ходьбы от Голливуд-боул.

– Голливуд-боул! Да-да, припоминаю этот дом. Чудовищная развалюха, кишащая тараканами. Слава богу, я прожил там совсем недолго.

– А потом моей маме стало плохо. Приехали врачи и забрали ее в больницу, помните? Вы были моим дядей Клайвом. Вы с тетей Джесс отвезли меня в п-п-п-приют.

Тут мистер Пирс и впрямь насторожился. Нахмурился, помрачнел:

– Тетя Джесс? Это что же, очередная дамочка, заявляющая, что мы с ней были женаты?

– О нет-нет. Это просто я вас так называла. Вернее, это вы хотели, чтобы я вас так называла. Вас и ее. Но я не м-могла. Неужели не помните? – Теперь в голосе Нормы Джин звучала откровенная мольба. Она подошла совсем близко к этому пожилому господину, который был на несколько дюймов ниже ростом, чем ей помнилось, чтобы любопытные не смогли их расслышать. – Вы учили меня музыке на таком маленьком пианино «Стейнвей» цвета слоновой кости, раньше оно принадлежало Фредрику Марчу…

Тут Клайв Пирс щелкнул пальцами:

– Мое пианино! Ах, ну да, конечно! Оно до сих пор у меня, дорогая!

– У вас м-мамино пианино?!

– Это мое пианино, дорогая.

– Но… откуда оно у вас?

– Откуда оно у меня? Так, дайте-ка вспомнить… – Клайв Пирс нахмурился, затеребил пальцами губы. Глаза сузились, брови сошлись к переносице: так напряженно он думал. – Полагаю, что домовладелец забрал себе кое-какие вещи вашей мамы в качестве компенсации за неуплату. Да, теперь я точно помню, так оно и было. Пианино немного пострадало во время пожара… да, помню, пожар там точно был. Ну и я купил его. Привел в порядок, и с тех пор оно у меня. Очаровательное маленькое пианино, никогда и ни за что с ним не расстанусь.

– Даже… за большие деньги?

Поджав губы, Клайв Пирс раздумывал над предложением. А потом вдруг улыбнулся. Норма Джин узнала эту его улыбку и вздрогнула. Он вновь превратился в проказника и плута дядюшку Клайва, которому не следовало слишком доверять.

– Моя дорогая и прелестная Мэрилин, думаю, вам я готов уступить.

Неким волшебным образом Клайв Пирс получил место статиста в картине «Джентльмены предпочитают блондинок». Он играет на пианино на заднем плане в роскошной гостиной трансатлантического парохода. Маленькое белое пианино «Стейнвей», некогда принадлежавшее Фредрику Марчу, Норма Джин выкупила за тысячу шестьсот долларов. Эти деньги она одолжила у Бывшего Спортсмена.

Крик. Песня

Я не играл, как это обычно делаем мы, актеры, а я имитировал образ, который сам играл за меня в моем воображении.

Михаил Чехов. Путь актера

Это был не блестящий черный лимузин со Студии, достойный царственных особ. Это был некрасивый горбатый «нэш» унылого цвета грязной воды для мытья посуды, в которой уже полопались все мыльные пузырьки. В униформе шофера, в фуражке с козырьком – создание с сероватой кожей, то ли человек, то ли лягушка, с огромными, выпуклыми, как будто стеклянными глазами. Увидев эти глаза, она отпрянула. «О, не смотрите на меня! Это не я». Она наглоталась песку, во рту было сухо. Или ей в рот сунули ватный кляп, чтобы заглушить крики? Она пыталась объяснить все это женщине с улыбкой на накрашенных губах и в черных сетчатых перчатках, а та затолкнула ее на заднее сиденье «нэша». Пыталась объяснить, что передумала, но женщина ее не слушала. Руки у женщины были сильные, проворные и опытные.

– Нет! Пожалуйста! Я х-хочу вернуться. Это же…

Голос тихий, девичий, испуганный. Мисс Золотые Мечты? Шофер-Лягушка с завидной ловкостью и быстротой гнал горбатый автомобиль по сверкающим улицам песочного города. Дело было днем, но солнечный свет так слепил глаза, что ничего не было видно, будто ночью.

– Эй, погодите… я передумала, ясно вам? Для того мне и г-голова, чтобы думать и, если понадобится, передумать!

Песчинки были не только во рту, они попали в глаза. Женщина в перчатках скроила странную гримасу, улыбалась и хмурилась одновременно. Машина дернулась и резко остановилась. Норма Джин поняла, что они совершили путешествие во Времени. Любая роль для актера есть не что иное, как путешествие во Времени. Во время которого ты навсегда расстаешься со своим прежним «я». Вдруг обочина! Бетонный лестничный пролет! Коридор и едкий запах, химический, медицинский, так пахло от здоровенных мальчишеских рук Баки Глейзера. А вот и сюрприз (как в кино, когда вдруг играет тревожная музыка и открывается дверь): изящно обставленная комната. Приемная. Стены отделаны полированными деревянными панелями, на них висят репродукции картин Нормана Рокуэлла[61], вырезанные из «Сатердей ивнинг пост». «Модерновые» кресла на трубчатых ножках. Огромный блестящий стол и на нем… человеческий череп? Пожелтевший, весь в мелких глазурных трещинках, и еще, что очень неприятно, у него срезана верхняя часть (результат вскрытия? Неужели верхушку твоего черепа отпилили?). В отверстии карандаши, ручки и дорогие курительные трубки Доктора.

Но сегодня у Доктора официальный выходной. Сегодня утром, но чуть позже Доктор играет в гольф в Уилширском загородном клубе вместе со своим другом Бингом Кросби. И все вокруг залито ослепительным светом, все вокруг похоже на обман. На рассвете она выползла из пропотевшей постели и проглотила одну, две или три таблетки кодеина.

– Пожалуйста, прошу, послушайте! Ну почему вы меня не слушаете? Я передумала!

Но передумать было не в ее власти. Она сказала себе, чтобы хоть немного приободриться: Этот свет для стерилизации. Убьет всех микробов, опасность инфекции будет сведена к минимуму. (Такие странные и смешные мысли часто мелькали у нее в голове на съемочной площадке. Слепящий свет прожекторов, напряженность, с которой всматривался в нее стеклянный глаз камеры, знание, что, как только начнется съемка, появится и твое киношное «я», без всяких усилий, все равно что моргнуть. Знание, что на все это время ты и твой Волшебный Друг сольетесь в единое целое, и будете в безопасности, и будете счастливы.) И все же она снова и снова пыталась объяснить, что произошла ошибка, что она вовсе не хотела этой Операции.

Да, все это так, но сейчас она в «надежных руках», так обещал мистер Зет. Нельзя рисковать вкладом на миллион долларов. Определенно, ей ничего не грозит. Пока она «Мэрилин Монро», Студия отведет от нее любую беду. Чтобы успокоить ее, Ивет напевала: Добрые руки прогонят все печали, начистят твои туфли, чтоб они сияли. Добрые руки с утра до поздней ночи… Поняв, что никто не собирается слушать ее мольбы, она произнесла тонким сексуально-комичным голосом Лорели Ли:

– Эй, знаете что? Сдается мне, сейчас вы все начнете петь и танцевать!

Этой ремарке Доктор не улыбнулся, но в другие моменты был улыбчив. Он был похож на гриб. Нос у него был мясистый, из ноздрей торчали волоски. Называл он ее «моя дорогая» – наверное, пытался таким образом убедить, что не знает ее имени и никогда не произнесет его вслух. Она почувствовала облегчение: Доктор не узнал знаменитую пациентку. Никто не узнавал ее. Она дрожала под накинутым на голое тело тонким халатом. Баки не разрешал ей смотреть на трупы, но она, однако, их видела и все знала. Сероватая кожа, ввалившиеся глаза. Ткнешь указательным пальцем в губчатую кожу, и остается вмятина, кожа не разглаживается. Она ежилась, кусала нижнюю губу, чтобы сдержать истерический хохот, а ее тем временем приподняли и уложили на стол. Зашуршали и сморщились подложенные под нее бумажные салфетки, и она тут же описалась от страха, и они все вытерли и убрали, не сказав ей ни слова, а потом вздернули вверх ее ноги и закрепили в стременах. Босые ноги! Подошвы ее ног так уязвимы!

– Пожалуйста, не смотрите на меня! Вы не будете меня фотографировать, обещаете?

Правильно советовала тетя Элси: Все очень просто. Главное держаться от них подальше, не лезть под руку. Примерно так Норма Джин обычно занималась любовью. Лежала неподвижно, счастливо улыбаясь в предвкушении, нежная, застенчивая, исполненная надежды, и открывалась любовнику. Дарила себя любовнику – разве не этого хотят по-настоящему все мужчины? Бывший Спортсмен оказался на удивление нежным, хоть и энергичным любовником, любовником в возрасте, вроде В., он тяжело дышал, потел, был ей благодарен. Бывший Спортсмен, настоящий джентльмен, никогда не стал бы над ней смеяться или дразнить ее, как Близнецы, не заслуживающие прощения.

Вот подходящий заголовок для «Тэтлера»: «СЕНСАЦИОННОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ: СЕКС-СИМВОЛ МЭРИЛИН СПРАШИВАЕТ: „А ТРАХАТЬСЯ – ЭТО ГЛАГОЛ???“ Смейтесь, смейтесь».

И она тоже смеялась. А Доктор щекотал ее резиновыми пальцами. Тонкие пальцы проникали в нее. Гуляли, как пальцы дяди Пирса, по бокам, заползали между круглыми ягодицами, точно непослушная мышка. И тут же выскакивали обратно – так быстро, что ты и заметить не успевала, что там была мышка. Кодеин притупил ее ощущения, она пребывала в том состоянии, когда чувствуешь боль словно издалека. Как будто слышишь крики из соседней комнаты. Доктор говорил: пожалуйста, не сопротивляйтесь. Лежите смирно. Больно почти не будет. После этого укола вы погрузитесь в легкий приятный сон. Нам не хотелось бы удерживать вас силой. «Погодите. Нет. Это какая-то ошибка. Я…» Она отталкивала его руки. Его руки были резиновые. Она не видела лиц. Свет над головой слепил ее. Наверное, она попала в далекое будущее, солнце увеличилось и заполнило собой все небо. «Нет! Это не я!»

Слава богу, ей все-таки удалось соскользнуть с этого стола. Вслед ей что-то кричали, но она убежала.

Бежала босая, задыхаясь. О, она может сбежать! Еще не слишком поздно! Она мчалась по коридору. В воздухе висел запах дыма. И все равно еще не поздно. Теперь наверх, по ступенькам, дверь была не заперта, распахнула ее одним толчком. Вот они, знакомые лица! Мэри Пикфорд, Лью Эйрс, Чарли Чаплин. О Маленький Бродяга! Чарли – вот кто ее настоящий папа. Эти глаза! В соседней комнате раздался приглушенный звук. Да, спальня Глэдис. Иногда входить туда запрещено, но теперь Глэдис там нет. Она вбежала и увидела комод. А в нем ящик, и она должна его открыть. Она дергала, дергала, дергала за ручку этого ящика. Заело? Хватит ли сил открыть? Наконец она справилась, и в ящике лежал Младенец, дрыгал крошечными ручками и ножками, ловил ртом воздух. Фыркал и набирался сил перед криком. В этот момент холодный стальной расширитель вошел в тело между ногами. В этот момент ее принялись потрошить, как потрошат рыбу. По расширителю стекали ее внутренности. Голова ее металась из стороны в сторону, она кричала, пока не перехватило связки.

Младенец пискнул. Всего один раз.

– Мисс Монро? Пожалуйста. Пора.

Надо сказать, давно уже пора. Как давно ее звали? Деликатно стучали в дверь гримерной. Минут сорок просидела она перед зеркалом, безупречно причесанная, с безупречным макияжем, в забытьи, в роскошном ярко-розовом шелковом халате, в перчатках до локтя, верхняя часть ее великолепной груди была обнажена, и фальшивые драгоценности сверкали в ушах, обвивали ее прелестную шею. Блестящий рот идеальной формы, не рот, а манда. Пора исполнить песню: «Бриллианты – лучшие друзья девушки».

Монро была безупречна. Лучилась профессионализмом. Запоминала каждое слово, каждый слог, каждую нотку, каждый такт и работала с точностью часового механизма. Она не была «персонажем», «ролью». Очевидно, она обладала способностью представлять себя на экране, словно в мультфильме. И контролировать этот образ изнутри. Она знала, как воспримут этот образ посторонние люди, когда в зале погаснет свет.

В этом была вся Монро. Вся она была в фильме, образ, который однажды увидят и полюбят зрители.

Однажды меня послали за ней. Я постучал в дверь, потом приложил к двери ухо и, готов поклясться, услышал там крик младенца. Не громкий, и вообще маловероятно, чтобы в той комнате был младенец. Но я точно слышал его крик. Всего один.

Бывший Спортсмен и Блондинка-Актриса: предложение

1

Некоторые наблюдатели непременно будут рассматривать этот обреченный с самого начала брак в ретроспективе, словно анатомируя труп. Обязательно станут задаваться вопросом, не было ли это предложение вынужденным признанием свершившегося факта.

Бывший Спортсмен тихо сказал Блондинке-Актрисе: Мы любим друг друга, нам пора пожениться.

В воздухе повисла пауза. И в этой мертвенной тишине Блондинка-Актриса прошептала: О да! Да, дорогой! А потом смущенно, с нервным писклявым смешком, добавила: Н-наверное!

(Слышал ли Бывший Спортсмен это последнее слово? По всей видимости, нет. Слышал ли Бывший Спортсмен из уст Блондинки-Актрисы другие слова, бросающие вызов его достоинству? По всей видимости, нет.)

Потом они целовались. И прикончили бутылку шампанского. И снова занимались любовью – нежно и с детской надеждой. (Место для этого было выбрано соответствующее – номер в гостинице «Беверли Уилшир» под названием «королевский люкс». Студия поселила Мэрилин Монро в эту гостиницу на одну ночь, после гала-приема на пятьсот гостей по случаю премьеры нового фильма «Джентльмены предпочитают блондинок». Волшебная ночь!) Вдруг Актриса-Блондинка расплакалась. Бывший Спортсмен был глубоко тронут и сделал то, что делают теперь только любовники в слащавых мелодрамах или фильмах сороковых годов: сцеловал со щек любимой все слезки.

Говоря при этом: Я так тебя люблю.

Говоря при этом: Я хочу защитить тебя от всех этих шакалов.

Он говорил с мальчишеской горячностью, приподнявшись над ней на локтях и оглядывая ее всю, как оглядывают путешественники опасную местность в благодушном заблуждении, что ее не только можно перейти, но и извлечь из этого приключения море удовольствий: Хочу увезти тебя отсюда. Хочу, чтобы ты была счастлива.

2

В критические моменты изображение на экране дрожит, выходит из фокуса. Это единственная копия. Представьте, как ценят ее коллекционеры. Разумеется, запись звука тоже хромает. Те из нас, кто умеет читать по губам (для фанатов это очень полезный навык), имеют очевидное преимущество, и в то же время преимущество весьма сомнительное, поскольку Бывший Спортсмен был не только молчуном по природе, но, когда говорил, очень странно двигал губами, словно речь для него была затруднительна. Как будто он не вполне владел ею, как и своими неуправляемыми эмоциями. А Блондинка-Актриса, когда не находилась перед камерой (с которой умела «общаться» как ни с одним живым существом), имела раздражающую склонность заикаться, мямлить и глотать слова.

Мэрилин, хотелось крикнуть ей. Взгляни на нас. Улыбнись. Настоящей улыбкой. Будь счастлива. Ведь ты – это ты!

Когда Бывший Спортсмен говорил о «шакалах» и о том, что «хочет увезти отсюда» Блондинку-Актрису, он имел в виду Студию. (Он знал, как начальство эксплуатирует ее, как мало ей платят в сравнении с теми миллионами долларов, что она для них зарабатывает.) Не только Студию – весь Голливуд. А возможно даже, и весь этот огромный мир. Несмотря на собственную славу, чутье подсказывало ему, что этот мир вовсе не желает ей добра. (Или же им обоим. Разве бейсбольные фанаты не подняли Бывшего Спортсмена на смех, когда из-за экзостоза он начал хромать, когда не оправдал их ожиданий?) Возможно, он чувствовал чисто мужское презрение, когда человек десять самых упертых фанатов собрались на промытой дождем улице напротив входа в гостиницу (ибо швейцары отогнали их от главного входа) с большими альбомами для автографов в пластиковых обложках и дешевыми фотоаппаратами «кодак», неустанно ожидая момента, когда на улице появится «звездная» пара. Быть может, этим обожателям достаточно было знать, что смуглый красавец Бывший Спортсмен и его прелестная Блондинка-Актриса, невидимые и недоступные, в этот самый момент совокупляются, как Шива и Шакти[62], уничтожая и вновь создавая Вселенную?

Вот и все, что известно. Когда Бывший Спортсмен пылко заявил: хочу, чтобы ты была счастлива, Блондинка-Актриса смущенно улыбнулась и тоже что-то сказала, но слова ее утонули в шуме помех. Неутомимый умелец читать по губам, изучив эту пленку, пришел бы к выводу, что Блондинка-Актриса сказала: О!.. Но я и так счастлива, я была счастлива всю свою ж-жизнь! Затем происходит взрыв новой звезды: Бывший Спортсмен и Блондинка-Актриса сливаются в страстном объятии на смятых шелковых простынях этой фараоновых размеров постели и превращаются в свет, за которым не видно тел, после чего вспыхивает и сама пленка.

Это исторический факт. Ирония, но уместная. Мы уже выучились жить с этим, как и с любым другим историческим фактом. Первый наш порыв – немедленно перемотать пленку и просмотреть ее с самого сначала в надежде, что на сей раз все будет иначе и нам удастся расслышать слова, произнесенные Блондинкой-Актрисой…

Но нет, их мы никогда не услышим.

3

На громкой премьере фильма «Джентльмены предпочитают блондинок» в отреставрированном «Египетском театре» Граумана, что на Голливудском бульваре, среди света прожекторов, вспышек фотокамер, свиста, криков и аплодисментов доверенная мистера Зет Ивет, осторожная, как львица, прошептала на ушко Блондинке-Актрисе:

– Мэрилин, я только что узнала. В гостиницу сегодня вернись одна. Там тебя кое-кто ждет, но это сюрприз.

Блондинка-Актриса поднесла сложенную чашечкой ладонь к уху, отягощенному бриллиантами:

– Сюрприз? О! О!

Осколок стекла в сердце. Когда ты на восхитительном бензедриновом при́ходе, любая фраза в твой адрес преисполнена особой значимости, пронзает сердце болезненно и сладко. Бензедрин и шампанское, дивная смесь! Блондинка-Актриса лишь открывала для себя ощущения, давно знакомые всем в Голливуде.

– Это… мой отец, да?

– Кто?

Оглушительная музыка звуковой дорожки – «Девочка из Литтл-Рок». Шумная толпа, усиленный динамиками голос ведущего. Ивет не расслышала ее слов, да Блондинке-Актрисе не очень-то и хотелось, чтобы она их расслышала. (По бензедриновой логике, если таинственный посетитель действительно является отцом Нормы Джин Бейкер / Мэрилин Монро, он вряд ли сообщит об этом чужим людям; откроется лишь ей, и только в приватной обстановке.) Ивет, в изящном черном бархатном платье, с ниткой жемчуга на шее, с оловянного цвета волосами и пронзительным взглядом оловянно-свинцовых глаз, заглядывала Блондинке-Актрисе прямо в душу. Я тебя знаю. Видела твою окровавленную манду. Видела, как тебя потрошат, словно рыбу. Я все знаю. Ивет приложила палец к губам. Секрет! Не могу сказать. Блондинка-Актриса, не понимая, что мертвой хваткой вцепилась в руку этой пожилой женщины, точно восхищенный и перепуганный подросток, решила не обижаться на нее. Решила, что лучше – так непременно поступила бы Лорели Ли – просто поблагодарить ее:

– Спасибо!

Значит, мне не следует тащить к себе в номер мужчину. Напиваться. Цеплять кого попало. Вот как они думают о Мэрилин.

Бывший Спортсмен, к крайнему разочарованию рекламного отдела Студии, не пришел с Блондинкой-Актрисой на премьеру. Вместо него обворожительную белокурую красавицу сопровождали ее наставники и первые лица студии, мистер Зет и мистер Д. Бывший Спортсмен был далеко, где-то на восточном побережье, его чествовали в бейсбольном Зале славы. Или же он уехал в Ки-Уэст, ловить марлинов вместе с Папой Хэмингуэем, одним из первейших своих почитателей? Или же находился в Нью-Йорке, любимом своем городе, где тебя почти никто не узнает? Там он мог пойти поужинать с Уолтером Уинчеллом в «Сарди» или с Фрэнком Синатрой в клуб «Журавль» или посетить ресторан самого Джека Демпси на Таймс-сквер и сидеть там за столиком бывшего тяжеловеса, попивая напитки, покуривая сигары и раздавая автографы рядом с легендарным Демпси.

– Знаешь, что такое настоящая «знаменитость», Малышка? Это когда до конца жизни творишь что вздумается, а тебе за это платят.

Взяв в 1919 году чемпионский титул, Демпси потерял вкус к боксу. К рингу. К болельщикам. Даже к победе. «Победа – это для дураков». Бывший Спортсмен от души восхищался своим приятелем, тоже бывшим чемпионом – правда, в спорте более мужественном и более опасном, а потому более основательном, чем бейсбол. Восхищался этим Демпси с обвисшей слоновьей кожей, огромным жирным любителем подмигнуть и посмеяться – Эй, я всего добился! Я великий Демпси!

Блондинка-Актриса не ревновала Бывшего Спортсмена, снисходительно относилась к его мальчишеской потребности в крутых приятелях, да и сама была не прочь ее разделить.

Сколько суетливых часов ушло, чтобы подготовить Блондинку-Актрису к этому праздничному вечеру! Она приехала на Студию ровно в два, опоздав при этом на час. Явилась в слаксах, жакете, парусиновых туфлях на плоской подошве, без макияжа, разве что губы накрасила. Ни бровей, ни ресниц! Она еще не приняла прописанный ей бензедрин, а потому была в ясном уме и кислом расположении духа. Платиновые волосы были собраны в конский хвост, и выглядела она лет на шестнадцать – хорошенькая, но вполне заурядная чирлидерша из средней школы Южной Калифорнии, с необычайно развитым бюстом.

– Черт возьми, ну почему я не могу побыть собой? – жалобно спросила она. – Хотя бы раз в жизни!

Ей нравилось развлекать персонал на Студии. Нравился их смех, нравилось видеть, что она им нравится. Мэрилин одна из нас. Она славная. За ней замечена была отчаянная потребность в любви со стороны парикмахеров, гримеров, костюмерш, операторов, осветителей, целой армии сотрудников Студии, известных только по именам или прозвищам, но не по фамилиям: Ди-Ди, Трейси, Уайти, Толстушка. Знаете, какая на самом деле Мэрилин Монро? Она классная! Она дарила им подарки. Что-то из своих вещей, тоже ей подаренных, что-то покупала специально. Щедро раздавала контрамарки. Никогда не забывала спросить, как здоровье матушки, прорезались ли зубы мудрости, как поживает щенок кокер-спаниеля, как дела на любовном фронте (их любовные приключения казались ей более увлекательными, чем ее собственные).

И чтобы я не слышал больше гадостей о нашей Мэрилин! Иначе вобью тебе зубы в глотку, так тебя растак! Она, в отличие от этих, живой человек.

В день премьеры «Блондинок» с полдюжины ловких и опытных рук занялись Блондинкой-Актрисой. Так мясники ощипывают кур. Ей вымыли волосы шампунем и сделали перманент, выбелили потемневшие корни перекисью – такой мощной, что пришлось включить вентилятор, иначе Блондинка-Актриса непременно задохнулась бы. Затем снова промыли волосы, разделили на пряди, накрутили на огромные розовые пластиковые бигуди. Потом опустили ей на голову ревущую сушилку, похожую на аппарат для лечения электрошоком. Кожу на лице и шее распарили, охладили и покрыли кремом. Тело вымыли и смазали маслами, удалив все неприглядные волоски. Ее напудрили, надушили, накрасили и высадили на просушку. Ногти на руках и ногах покрыли сверкающим малиновым лаком – в тон неоновой губной помаде. Уайти, гример, проработал над ней больше часа и вдруг, к своему ужасу, заметил, что темные брови Блондинки-Актрисы слегка асимметричны. Полностью стер их и нарисовал заново. Мушка на щеке была передвинута на сотую долю дюйма, но затем вернулась на прежнее место. На веках появились накладные ресницы. Выбившись из сил, жрец красоты Уайти умолял:

– Мисс Монро, пожалуйста, посмотрите вверх! Прошу вас, не моргайте! Вы же знаете, что я еще ни разу не выколол вам глаз.

Карандаш для бровей мелькал в опасной близости от глаза Блондинки-Актрисы, но все обошлось.

К этому времени Блондинка-Актриса уже приняла таблетку нембутала – успокоить нервы. И не потому, что так уж волновалась из-за премьеры (фильм уже показывали несколько раз на закрытых просмотрах, и в первых обзорах говорилось, что он станет хитом сезона, а Мэрилин Монро идеально исполнила роль Лорели Ли). Как ни странно, Блондинка-Актриса сердилась и была встревожена. Может, просто скучала по Бывшему Спортсмену? Переживала, что он решил не приходить на премьеру, потому что не желал видеть, как Блондинка-Актриса окажется в центре внимания.

Когда Бывшего Спортсмена не было рядом, Блондинка-Актриса остро чувствовала его отсутствие. Когда Бывший Спортсмен был рядом, им зачастую нечего было сказать друг другу.

– Но может, так и должно быть в браке? Две души. В тиши.

Появляясь на людях под руку с Блондинкой-Актрисой, Бывший Спортсмен сиял от гордости. Ему почти сорок, а она так молода и выглядит еще моложе. После таких выходов в свет Бывший Спортсмен занимался любовью энергично и пылко, словно двадцатилетний. Однако он приходил в ярость, если другие мужчины рассматривали его спутницу слишком пристально. Или если слышал чьи-то вульгарные замечания. В целом он не одобрял появлений Блондинки-Актрисы на публике в образе Мэрилин. Он хотел, чтобы она одевалась вызывающе, но лишь для него, а не для других. Его шокировала и возмутила «Ниагара» – и сам фильм, и эти непристойные рекламные щиты. Неужели по контракту у нее нет никакой власти над тем, в каком виде ее продают? Неужели ей безразлично, что ее рекламируют как кусок мяса? Когда снимок «Мисс Золотые Мечты» был перепечатан на развороте первого номера «Плейбоя», Бывший Спортсмен разъярился не на шутку. Блондинке-Актрисе пришлось объяснять, что она не имеет никакой власти над снимками «ню»; их выкупили у компании, издающей календари, без ее разрешения и не заплатили ей при этом ни цента. Бывший Спортсмен с пеной у рта клялся перебить этих сволочей, всех до одного.

Она сидела перед зеркалом и смотрела себе в глаза. «Может, таким и должен быть настоящий брак? Этот мужчина ко мне неравнодушен. Он никогда не станет меня эксплуатировать».

Перед тем как отправиться в кинотеатр, Блондинка-Актриса проглотила одну, ну, может, две таблетки бензедрина – чтобы перебить эффект нембутала. Ей казалось, что сердцебиение у нее замедлилось. Больше всего на свете ей хотелось улечься прямо на пол, свернуться калачиком и спать. В этот счастливый, самый триумфальный вечер ее жизни ей хотелось только спать, спать, спать как убитой.

Но бензедрин все исправит. О да! На «бенни» всегда можно положиться, он подстегивает сердце, и появляется чувство, что в мозгу и в крови пузырится шампанское. В голову молнией бьет волна жаркого веселья. Но это полностью безопасно, ведь все препараты, которые принимает Блондинка-Актриса, вполне легальны. Она никогда не опустится до уровня Джинн Иглс, Нормы Толмадж или Эйми Семпл Макферсон, ей не грозит такая печальная судьба. Все препараты – только по предписанию врача. Блондинка-Актриса – неглупая и даже умная молодая женщина, что нетипично для голливудских актрис. Те, кто был получше с ней знаком, знали ее как Норму Джин Бейкер, девушку из Лос-Анджелеса, пробившую себе путь наверх. Студийный терапевт Доктор Боб снабжал ее лишь теми лекарствами, что были ей необходимы. Она знала, что ему можно доверять, ведь Студия не станет рисковать вкладом на миллион долларов. Бензедрин по чуть-чуть, чтобы «поднять настроение», «быстро напитать организм энергией», ведь эта энергия так нужна измотанной актрисе. Нембутал по чуть-чуть, чтобы «успокоить нервы», обеспечить «спокойный оздоровительный сон без сновидений», ведь этот сон так нужен измотанной актрисе, страдающей от бессонницы. Блондинка-Актриса с тревогой спросила у Доктора Боба, не вызывают ли эти препараты привыкания. Доктор Боб, отечески опустив руку ей на колено в ямочках, ответил:

– Девочка моя дорогая! Сама жизнь вызывает привыкание. Однако же приходится жить.

4

Через пять часов и сорок минут неустанных хлопот Блондинка-Актриса превратилась в Лорели Ли из фильма «Джентльмены предпочитают блондинок». А потом – шумные толпы на Голливудском бульваре. И крики: «Мэрилин! Мэрилин!» Признай, оно того стоило, ведь так?

Платье зашивали прямо на ней. На одну эту процедуру ушло больше часа. То было платье Лoрели Ли из ярко-розового шелка, без рукавов и бретелек, с низким вырезом, открывающим верх сливочно-белой груди, тесное, как смирительная рубашка. Ее предупредили: дышите осторожно, не делайте глубоких вдохов. На руки натянули перчатки до локтя, тугие, как жгуты для остановки крови. Нежные уши, напудренную шею и запястья украсили сверкающими бриллиантами (на самом деле то были цирконы, собственность Студии). На сахарную вату волос цвета платины осторожно надели «бриллиантовую» диадему, в которой Лорели Ли ненадолго появляется на экране. Белую лису, тоже собственность Студии, накинули на обнаженные плечи, а на уже ноющие ноги надели бальные туфельки на шпильке – тоже шелковые и ядовито-розовые. Туфельки были тесные, сильно жали, и Блондинка-Актриса могла лишь семенить крошечными детскими шажками, с улыбкой опираясь на руки мистера Зет и мистера Д. Эти двое в своих черных смокингах были исполнены достоинства, словно распорядители похорон.

Движение по Голливудскому бульвару было перекрыто на несколько кварталов, и тысячи зевак – а может, даже десятки, сотни тысяч? – расселись на дешевых пластиковых сиденьях по обе стороны бульвара, а те, кому не хватило сидений, напирали на полицейские заграждения. Вслед конвою студийных лимузинов бросали свежесрезанные бутоны красных роз. Исступленная толпа скандировала заклинание: «Мэрилин! Мэрилин!» Признай, оно того стоило, ведь так?

Ее слепили прожекторы, оглушали приветственные крики и свистки, в лицо ей совали микрофоны.

– Мэрилин! Скажите нашим радиослушателям: вам сегодня одиноко? Когда вы двое собираетесь наконец пожениться?

Блондинка-Актриса остроумно ответила:

– Когда я приму решение, вы узнаете о нем первыми. – Игриво подмигнула. – Даже раньше его.

Смех, крики, свист, аплодисменты! Шквал алых розовых бутонов, словно стая обезумевших птичек.

Вместе с партнершей по фильму, роскошной брюнеткой Джейн Расселл, Блондинка-Актриса посылала прожекторам воздушные поцелуи, махала рукой, глаза ее сияли, нарумяненные щеки раскраснелись. Она была счастлива! Она была счастлива! И «БЛИЗНЕЦЫ» (фильм) сохранили это счастье навеки. Что, если сейчас Касс Чаплин и Эдди Джи где-то в толпе, смотрят на Блондинку-Актрису, ненавидят ее, свою Норму, свою Мамочку, свою Ручную Рыбку. Думают: эта сука предала нас, обманула, лишила отцовства, хоть они сами считали его если не катастрофическим, то малоприятным событием, но со временем смирились, это же судьба, а судьбой не покомандуешь. Нет, даже красивые мальчики-Близнецы не смогли бы испортить Блондинке-Актрисе этот праздник. Не смогли бы отнять у нее (той-что-была-так-застенчива) это счастье – стоять перед первой в ее жизни восторженной толпой. Поклонники! Бензедриновый при́ход в чистейшем виде.

Голливуд был в восторге (так, во всяком случае, говорили), что на съемочной площадке «Блондинок» брюнетка Джейн Расселл и блондинка Мэрилин Монро были не соперницами, но подругами. Представьте себе, они учились в одной школе! «Удивительное совпадение. Только подумайте. Такое возможно лишь в Америке!» В присутствии Джейн Расселл Блондинка-Актриса склонна была сардонически острить и вести себя слегка вызывающе, а Джейн, набожная христианка, склонна была вести себя наивно и делать шокированное лицо. Словом, полная противоположность образам на экране.

Когда обе гламурные красотки, зашитые в смирительные платья с глубокими декольте, стояли на возвышении, улыбались, махали толпе, старались дышать неглубоко и размеренно, Блондинка-Актриса сказала уголком накрашенного рта:

– Знаешь, Джейн, мы с тобой можем устроить настоящий переполох. Догадайся как?

Джейн хихикнула:

– Раздеться догола, что ли?

Блондинка-Актриса бросила на нее косой игривый взгляд и легонько ткнула кулачком под пышную грудь:

– Нет, милая. Поцеловаться.

Видели бы вы лицо Джейн Расселл!

Вот такие восхитительные моменты, неизвестные биографам и историкам Голливуда, запечатлены в «БЛИЗНЕЦАХ» (фильме).

5

– Я что, умерла? Что все это означает?

Ее гримерная была завалена цветами (честно говоря, она уже выросла из этой гримерной). Горы телеграмм и писем. По-дилетантски завернутые подарки от поклонников. От безликих, анонимных, искренне преданных людей, разбросанных по всему североамериканскому континенту. Именно они покупали билеты в кино, благодаря им существовала Студия и сама Блондинка-Актриса. Вначале, на заре головокружительной славы, ей это льстило. Она рыдала над письмами «фанатов». Среди них попадались такие сердечные, такие искренние послания! Просто сердце разрывалось! Такие письма могла бы написать сама Норма Джин в восторженном подростковом возрасте, влюбившись в кинозвезду. Там были письма от калек и инвалидов, от больных загадочными болезнями, от беспомощных пациентов военных госпиталей, а также от стариков (или представлявшихся таковыми). Некоторые подписывались, как самые настоящие поэты: «Раненный в самое сердце», «Навеки верен Мэрилин», «Искренне преданный La Belle Dame Sans Merci»[63].

На такие письма Блондинка-Актриса отвечала лично. «Это самое малое, что я могу сделать. Так трогательно! Бедняги пишут Мэрилин, словно Деве Марии». (Еще до успеха картины «Джентльмены предпочитают блондинок» Мэрилин Монро получала не меньше писем от поклонников, чем Бетти Грейбл на пике карьеры, и уж гораздо больше, чем сейчас, когда Грейбл начала стареть.) Все это внимание приятно волновало и в то же время беспокоило. Такое внимание влекло за собой большую ответственность. Блондинка-Актриса рассудительно повторяла себе: Для этого я и стала актрисой. Чтобы бередить человеческие сердца.

Она подписывала сотни глянцевых снимков со студийным образом Мэрилин (девушка в свитерке, любительница стиля бибоп[64], с волосами, заплетенными в косички; или же знойная роскошная девушка с волосами, как у Вероники Лейк; или же смертоносно-сексуальная Роза, многозначительно поглаживающая обнаженное плечо; или Лорели Ли, шоу-герл с невинным лицом). На этих снимках она всегда улыбалась с усердием девушки-работяги, вкалывающей по восемь часов на дню на авиационном заводе. Это ведь тоже своего рода патриотизм? Это ведь тоже требует жертв? Еще в раннем детстве, с первых походов в кинотеатр Граумана, она, очарованная Принцессой-Блондинкой и Темным Принцем, поняла, что кино – это американская религия. Разумеется, она не была Девой Марией! Она вообще не верила в Деву Марию. Зато верила в Мэрилин – по-своему. Из любви к своим поклонникам. Иногда она прикладывалась к снимку накрашенными губами, чтобы остался отпечаток, а ниже ставила размашистую роспись, заученную до автоматизма, и подписывала, подписывала, подписывала, пока не начинало ныть запястье, пока не темнело в глазах. Чувствовала, как подступает паника, и понимала: Нет предела людской ненасытности, этот голод не утолить.

К концу 1953 года, «года чудес», Блондинка-Актриса начала относиться ко всему скептически. Скептик меланхоличен, а меланхолик забавляет толпу, подобно эстрадному артисту-сатирику. Блондинка-Актриса придумала набор комических фраз, чтобы смешить своих помощников:

– Опять эти цветы! Я что, умерла? Здесь у нас похоронное бюро? Эй, Уайти, покойнице нужен грим!

Чем громче все смеялись, тем сильнее кривлялась Блондинка-Актриса. Звала:

– Уай-тиии! – подражая гнусавому голосу Лу Костелло: «Эб-бооотт!» Жаловалась, картинно всплеснув руками: – Я рабыня этой Мэрилин Монро! Подписалась на роскошный круиз, как Лорели Ли, а меня, блин, посадили в третий класс, на весла!

Во время таких клоунад Блондинка-Актриса была разговорчива, как никогда, словно на нее нисходил прекрасный демонический огонь. Сквернословила, говорила вульгарные вещи. Порой работники Студии были в шоке, но все равно смеялись, смеялись до слез. Уайти говорил с упреком, как престарелый дядюшка:

– Вот что, мисс Монро. Вы ведь это просто так говорите, не всерьез. Если б вы не были Мэрилин, кем бы вы тогда были, а?

Ди-Ди, утирая слезы, говорила:

– Мисс Монро! Ну что за жестокие слова. Любой из нас, любой человек в этом мире с радостью оттяпал бы себе правую руку, лишь бы попасть на ваше место. И вы это прекрасно знаете.

Приуныв, Блондинка-Актриса запиналась:

– О!.. П-правда знаю?

Настроение у нее менялось молниеносно! И без всяких видимых причин! Чисто бабочка или колибри.

И дело было не в таблетках! Ну, поначалу.

Некоторые письма, адресованные Мэрилин Монро, были не столь восторженными. Скорее агрессивными или даже слегка неприличными – особенно те, в которых говорилось о физических данных актрисы. Другие приходили от душевнобольных, и помощники старались их припрятать. Однако, стоило ей узнать, что от нее скрывают какие-то письма, она требовала принести их, и немедленно.

– Может, у них есть что мне сказать? Может, мне следует это знать?

– Нет, мисс Монро, – мудро отвечала Ди-Ди, – такие письма не о вас. Они о придуманном образе.

Однако же есть в этом что-то приятное, настоящее, когда тебя обзывают сукой, шлюхой, блондинистой проституткой. Когда жизнь вокруг кажется сладким сном, реальность бодрит, не дает расслабиться. В скором времени даже эти «гневные» письма стали предсказуемыми и заурядными. Ди-Ди была права: очернители Блондинки-Актрисы изливали злобу на воображаемое существо.

– Как кинокритики. Некоторые обожают Мэрилин, другие ее ненавидят. Но как это относится ко мне?

Блондинка-Актриса никому об этом не рассказывала. Сделала исключение лишь для Бывшего Спортсмена, когда тот стал ее любовником и (ей нравилось так думать) лучшим другом, ибо Бывший Спортсмен мог такое понять. Она сказала, что перебирает груды писем от чужих людей в надежде увидеть знакомые имена: имена из прошлого, имена, которые свяжут ее с прошлым. Разумеется, некоторые ей писали, в основном женщины, выросшие из девочек, с которыми она ходила в среднюю школу в Ван-Найсе, и в ту, для младших школьников, на Эль-Сентро-авеню, и еще в ту, для самых маленьких, на Хайленд-авеню. («Ты всегда была так хорошо одета, мы знали, что твоя мама работает в кино и однажды ты тоже станешь актрисой».) Писали также старые знакомые из Вердуго-Гарденс (но от таинственно исчезнувшей Гарриет не было ни слова); писали женщины, заявлявшие, что бывали с Баки Глейзером и Нормой Джин на двойных свиданиях еще до того, как те поженились. Их имен Блондинка-Актриса никак не могла припомнить. («Кажется, тогда тебя звали Нормой Джин. Вы с Баки были такой хорошей парой, мы очень удивились, когда вы развелись. Кажется, тогда была война???») Элси Пириг тоже написала, причем не один раз, а несколько:

Дорогая Норма Джин, надеюсь, ты меня помнишь? Надеюсь, не сердишься на меня? Нет, догадываюсь, что все же, наверное, сердишься, ведь за все эти годы ты не написала мне ни строчки. Хотя знаешь, где я живу, и телефон у меня прежний.

Блондинка-Актриса порвала это письмо в мелкие клочки. До сих пор она не понимала, как сильно ненавидит тетю Элси. Когда пришло второе письмо, а потом третье, Блондинка-Актриса торжествующе скомкала их в кулаке и швырнула на пол. Ди-Ди была заинтригована:

– Ой, мисс Монро! От кого это, с чего вы так огорчились?

Блондинка-Актриса затеребила губу. Была у нее такая бессознательная привычка, словно, как говорили наблюдатели, она проверяла, на месте ли губы. Она сморгнула слезу:

– От моей приемной матери. Я тогда была девочкой. Сиротой. Она пыталась поломать мне жизнь, потому что ревновала. Выдала меня замуж в пятнадцать, лишь бы я убралась из дома. Потому что ее м-муж влюбился в меня, вот она и р-р-р-ревновала.

– О мисс Монро! Какая печальная история.

– Была печальная. А теперь – нет.

Уоррен Пириг, разумеется, не написал ни разу. И детектив Фрэнк Уиддос тоже. Из всего множества парней, с которыми она встречалась в Ван-Найсе, написали ей лишь Джо Сантос, Бад Скоки да некий Мартин Фулмер, которого она не помнила. Мистер Хэринг так и не написал. Ее обожаемый учитель английского, которому она, похоже, очень нравилась. «Наверное, теперь я ему отвратительна. Я так далека от всего, чему он меня учил».

Покинув сиротский приют, Норма Джин год или два переписывалась с доктором Миттельштадт. Эта пожилая женщина посылала ей свои статьи о Христианской науке и подарки ко дню рождения. Затем переписка оборвалась. Норма Джин догадывалась, что по ее вине, ведь она вышла замуж. «Да, но почему бы ей не написать мне сейчас? Она, даже если не ходит в кино, наверняка видела Мэрилин. Неужели не узнала? Или сердится на меня? Я ей отвратительна? О, я и ее ненавижу! Она ведь тоже отвернулась от меня».

Еще она обижалась, что ей так и не написала миссис Глейзер.

Разумеется, не было дня, когда она, входя в гримерную и начиная перебирать письма от поклонников, не думала бы: Может, отец мне написал? Я знаю, он следит за мной. За моей карьерой.

Хотя не совсем понятно, как отец мог следить за успехами Нормы Джин. Или с чего Норма Джин взяла, что он интересуется ее карьерой.

Проходили недели, месяцы этого «года чудес», а отец Нормы Джин так и не написал ей. Хотя Мэрилин Монро стала невероятно знаменита, все видели ее лицо и имя буквально на каждом шагу. В газетах, колонках светских новостей, на афишах, на тентах кинотеатров. У фильма «Джентльмены предпочитают блондинок» была отличная реклама! На бульваре Сансет стоял гигантский рекламный щит! После появления обнаженной «Мисс Золотые Мечты» на развороте первого номера «Плейбоя», этого похабного журнала для мужчин, на Блондинку-Актрису обрушилась целая лавина писем, а за ними последовало более пристальное внимание СМИ. Блондинка-Актриса искренне пыталась объяснить репортерам, что не давала разрешения на публикацию снимка «Мисс Золотые Мечты 1949» в «Плейбое» или где-то еще, но что она могла поделать? Ведь негатив ей не принадлежал. Она отписала свои права за несчастные пятьдесят долларов в трудное для нее время, в 1949-м, когда она бедствовала.

Ведущий светской колонки Левит, известный своим жестким остроумием и скандальными разоблачениями в «Голливуд конфиденшл», в очередной раз удивил читателей: опубликовал в своей колонке открытое письмо. Оно начиналось так:

Дорогая «Мисс Золотые Мечты 1949»!

Вы действительно являетесь «Красоткой месяца». Этого и любого другого.

Вы действительно стали жертвой торгашеской эксплуатации женской невинности, столь характерной для нашей культуры.

Вы из тех, кому повезло. Ваша кинокарьера расцветет буйным цветом. Молодчина!

Но помните: сами Вы более красивы и желанны, чем даже «Мисс Мэрилин Монро», – а это самое важное!

Блондинка-Актриса была так тронута обходительностью Левита, что под влиянием момента послала ему копию пресловутого фото «ню» с подписью: Ваш друг навеки, Мона / Мэрилин Монро.

Для таких случаев Студия напечатала массу снимков «Мисс Золотые Мечты». «Почему бы и нет? Ведь на них я, в конце концов. Пусть те, кто выпустил календарь, подают в суд».

Однажды, за неделю до премьеры картины «Джентльмены предпочитают блондинок», Ди-Ди подала Блондинке-Актрисе письмо от очередного поклонника, и при этом на лице у нее было странное выражение.

– Мисс Монро? Я так понимаю, это конфиденциальное письмо.

Блондинка-Актриса с замиранием сердца выхватила из рук Ди-Ди напечатанное на машинке письмо и прочитала вот что:

Дорогая Норма Джин!

Возможно, это самое трудное из писем, что мне довелось написать в жизни.

Честно сказать, я сам еще не до конца понимаю, что заставило меня обратиться к тебе именно сейчас. После стольких лет.

Дело тут вовсе не в «Мэрилин Монро», кем бы она ни являлась. Ибо у меня есть своя жизнь. Своя карьера (совсем недавно я с радостью отошел от дел), своя семья.

Я твой отец, Норма Джин.

Возможно, я смогу объяснить тебе обстоятельства нашего с тобой родства, но только при личной встрече. До тех пор

Моя любимая жена, с которой мы прожили долгие годы, теперь больна и не знает, что я пишу эти строки. Узнав об этом, она бы очень огорчилась, поэтому

Я не видел ни одного фильма с «Мэрилин Монро». Наверное, не пойду смотреть. Тут, видимо, требуется объяснение. Дело в том, что я предпочитаю радио & люблю дать волю воображению. Моя недолгая работа на Студии в качестве «будущей звезды» открыла мне глаза на все безумие & глупость этого мира. Нет уж, спасибо!

Если честно, Норма Джин, я не хочу смотреть эти фильмы с тобой потому, что не одобряю все это голливудское скотство. Думаю, я неплохо образованный & демократично настроенный человек. Я на 100 % поддерживаю сенатора Джоя Маккарти в его крестовом походе против коммунистов. Я на 100 % христианин, как моя жена & ее предки по отцовской и материнской линии.

Считаю, нет никакого оправдания тому, что мы так долго терпим этот Голливуд, это еврейское сборище, где покрывают таких предателей, как небезызвестный «Чарли Чаплин». Чьи фильмы, к стыду своему должен признать, я смотрел & даже платил за это деньги. И есть

Ты, наверное, удивишься, почему я пишу тебе, Норма Джин, только теперь, когда прошло уже больше 27 лет. Честно говоря, у меня был сердечный приступ & потом я долго и серьезно раздумывал над своей жизнью & пришел к неутешительному выводу, что не всеми своими поступками я горжусь. Моя жена не знает

Если не ошибаюсь, день рождения у тебя 1 июня, а у меня – 8 июня, так что оба мы родились под знаком Близнецов. Как христианин, я не склонен принимать всерьез все эти старые языческие сказки, но, наверное, все же в характерах людей, родившихся под одним знаком, существует какое-то сходство. Впрочем, не хочу сказать, что много об этом знаю, потому как не читаю женских журналов.

Передо мной лежит интервью с «Мэрилин Монро», опубликованное в новом номере «Пейджент». Я читал его & глаза мои наполнялись слезами. Ты рассказывала журналисту, что мать твоя в больнице & что ты не знала своего отца, но «ждешь его ежедневно и ежечасно». Моя бедная Дочь, мне это было неведомо. Я знал о твоем существовании лишь издалека. Сблизиться нам мешала твоя привередливая мать. Проходили годы, расстояние между нами превратилось в неодолимую пропасть. Я, однако, посылал твоей матери чеки & почтовые переводы на твое содержание. Я не ждал никакой благодарности & не получил ее. О нет!!!

Я знаю, твоя мать больная женщина. Но еще до того, как она заболела, Норма Джин, она вынашивала злобу в своем сердце.

Она выбросила меня из твоей жизни. Но главная жестокость (это мне отлично известно) была в том, что она внушила тебе, будто бы это я оставил вас.

Видишь, какое длинное получилось у меня письмо. Прости старика. Я уже не болен. Врач говорит, что скоро поправлюсь окончательно. По его словам, он удивлен, принимая во внимание насколько

Надеюсь вскоре снова с тобой связаться, Норма Джин, на сей раз лично. Жди меня, моя драгоценная Дочь. Будет в нашей жизни встреча, когда Дочь & Отец смогут достойно отпраздновать свою заочную любовь & воссоединение.

Твой безутешный Отец

Обратного адреса на конверте не было. Но марка была лос-анджелесская.

Трепеща от счастья, Блондинка-Актриса прошептала:

– Это он!

Разложила на столе неумело отпечатанные листки почтовой бумаги, любовно их разгладила. Ди-Ди, исподтишка наблюдая за ней, видела, как Блондинка-Актриса повторила этот жест несколько раз, затем принялась перечитывать письмо и сказала снова, обращаясь не к Ди-Ди, а как бы размышляя вслух:

– Да, это он. Я знала. Никогда не сомневалась. Знала, что все эти годы он был где-то близко, совсем рядом. Присматривал за мной. Я чувствовала это. Я это знала.

Такое счастье на красивом лице, будет впоследствии вспоминать Ди-Ди. Ее было не узнать!

6

После того как Ивет шепнула на ушко Блондинке-Актрисе, что в гостинице ее ждет сюрприз, вечер премьеры прошел словно в тумане, жарком от бензедрина и шампанского. Яркий техниколоровский пейзаж, когда видишь его, к примеру, с американских горок. В гостиницу сегодня вернись одна. Там тебя кое-кто ждет, но это сюрприз. Несмотря на утверждения отца, что он любил радио и презирал Голливуд, Блондинка-Актриса была убеждена, что отец присутствует на премьере фильма; ведь у него наверняка сохранились связи на Студии и он вполне мог достать контрамарку. «О, если б он только назвал свое имя, я бы прислала ему приглашение. Пригласила бы сесть рядом со мной!» А сейчас он затерялся в разношерстной толпе гостей. О, она знала! Она все знала.

Он – пожилой человек, это ясно. Но не жутко старый, вряд ли ему намного больше шестидесяти. А шестьдесят – для мужчины это не старость! Взгляните на того же мистера Зет. Это будет красивый седовласый джентльмен, величавый и одинокий. Ему будет неуютно в смокинге, ведь ему неприятны такие претенциозные сборища. И все равно он обязательно придет, ради нее. Ведь сегодня действительно «особенное событие» в жизни его дочери.

На Блондинку-Актрису смотрели со всех сторон. Она же, предусмотрительно зашитая в ярко-розовое шелковое платье, подчеркивающее каждый округлый изгиб, каждую соблазнительную впадинку ее роскошного женственного тела, сияла ослепительной, как стоваттная лампочка, улыбкой и посматривала на толпу, пытаясь найти его. Если глаза их встретятся, она все поймет! Возможно, у нее такие же глаза, как у отца. Она больше похожа на отца, чем на мать. Всегда была похожа. Она всем сердцем надеялась, что отцу не будет стыдно за дочь, разряженную, размалеванную и выставленную напоказ, словно гигантскую марионетку. «Студия создала блестящую замену Бетти Грейбл. Как раз вовремя». Она надеялась, что отец не передумает, не покинет это отвратительное сборище. Разве не писал он, что не смотрел ни одного фильма с ней и не собирается смотреть? «Он не одобряет „скотства“».

Блондинка-Актриса отпила большой глоток шампанского, громко расхохоталась: веселые пузырьки щекотали ноздри. «Надо же, „скотство“! Жаль, рядом нет Касса, посмеялись бы вместе». Касс был единственным в Голливуде человеком, с которым Блондинка-Актриса могла поговорить по душам. Он знал о «грязном бульварном прошлом Нормы Джин» – так он называл ее прошлое. По крайней мере, то, о котором она ему рассказала.

Когда Блондинка-Актриса приняла решение порвать с Близнецами, сделать Операцию и согласиться на роль Лорели Ли в «Джентльменах», несмотря на скромный гонорар (чуть больше одной десятой от доходов Джейн Расселл), ее агент прислал ей дюжину красных роз и открытку с поздравлениями:

МЭРИЛИН, ИСААК БЫ ТОБОЙ ГОРДИЛСЯ.

Да, наверное. Ею вообще все гордились. Ветераны Голливуда, студийные боссы, исполнительные продюсеры, «денежные мешки» и их жены с цепкими глазками – все они улыбались Блондинке-Актрисе с таким видом, точно она наконец стала одной из них.

Во время просмотра фильма «Джентльмены предпочитают блондинок», который Блондинка-Актриса уже видела несколько раз в полном виде и бессчетное число раз отдельными частями (ибо даже в роли Лорели Ли она стремилась к совершенству на съемочной площадке, выводя из терпения других актеров и режиссера), она вдруг обнаружила, что сосредоточиться ей очень трудно. О, как жарко кипит кровь! Как стучит от счастья сердце! Там тебя кое-кто ждет, но это сюрприз. Как же рада она, что рядом нет Бывшего Спортсмена; и В. тоже нет (кстати, он явился на премьеру со своей новой дамой, Арлин Дал); и мистера Шинна нет. Сегодня вечером она рада быть одна, в этом одиночестве есть что-то возвышенное. В гостинице, у тебя в номере. Но это сюрприз. Должно быть, все организовали через Студию, ведь именно Студия платила за этот номер. Через мистера Зет или его подручных, через человека, способного распорядиться, чтобы администрация «Беверли Уилшир» впустила посетителя в номер Мэрилин Монро. Приятно было думать, что мистер Зет, до недавнего времени ее враг, говоривший с ней грубо, как с обычной проституткой, знаком с ее отцом, знает о грядущем воссоединении и желает обоим только счастья. «Хеппи-энд, прямо как в кино! В конце длинного запутанного фильма». Перед тем как в зале стали гаснуть огни и раздались первые звуки музыки, Блондинка-Актриса шепнула сидевшему рядом мистеру Зет:

– Я так поняла, сегодня, после вечеринки, кое-кто будет ждать меня в гостинице?

Неглупый мистер Зет, похожий на летучую мышь, загадочно улыбнулся и приложил палец к мясистым губам, повторяя недавний жест Ивет. Может, все на Студии уже знают? Может, весь Голливуд уже знает?

Они желают мне добра. Ведь я – их Мэрилин. Как же я их люблю!

Странно это, снова оказаться в «Египетском театре» Граумана. Почти как сцена из фильма: Блондинка-Актриса возвращается в тот самый кинотеатр, где некогда одинокой маленькой девочкой боготворила таких же блондинок-актрис, как она сама. После Великой депрессии кинотеатр отреставрировали, потратив кругленькую сумму. Ибо началась новая эра – эра послевоенного процветания. Началась с превращенных в руины стран Европы, разрушенных городов Хиросима и Нагасаки. Вдали от них, на другом континенте, мощно и гулко забилось сердце нового мира.

Блондинка-Актриса, известная как Мэрилин Монро, была частью этого нового мира. Блондинка-Актриса непрерывно улыбалась, но ее улыбке недоставало истинной теплоты, чувства или одухотворенности: того, что называют «глубиной».

Атмосфера в кинотеатре была оживленная, праздничная. Успех картины «Джентльмены предпочитают блондинок» был вполне предсказуем. Она не стала открытием в отличие от «Асфальтовых джунглей», «Можешь не стучать» или «Ниагары» – фильмов, способных оскорбить и оскорблявших некоторую часть аудитории.

«Джентльмены предпочитают блондинок» была картиной надуманной, претенциозной, вылизанной – триумф вульгарности и дурного тона, техниколоровский мультфильм о победе, об американском образе жизни, и победа была неизбежна. Права на показ купили тысячи кинотеатров по всей стране, и создатели фильма рассчитывали заработать на фильме миллионы: и в Америке, и за ее пределами.

– О боже, неужели это я? – пискнула Блондинка-Актриса, глядя на гигантскую, роскошную женщину-куклу, парящую над зрительным залом, и в детском возбуждении крепко сжала руки мистера Зет и мистера Д.

О, в крови у нее пульсировало волшебное зелье! По правде говоря, она сама не понимала, что чувствует. Может, вообще ничего не чувствовала.

Бродвейская постановка «Джентльмены предпочитают блондинок» была по сути своей набором отдельных номеров, а не музыкальной комедией. Сюжет в фильме был покрепче, но ненамного; впрочем, дело было совсем не в сюжете. Получив сценарий, Норма Джин была просто шокирована: такой примитивной и скучной оказалась ее героиня. Ей хотелось, чтобы у Лорели Ли было больше диалогов, хотелось изменить ее характер, добавить своему персонажу предысторию, глубину. Но ей, разумеется, не позволили. Она завидовала более «взрослой» и умной роли Дороти, но ей сказали:

– Послушай, Мэрилин, ты же блондинка. Ты – Лорели.

Блондинка-Актриса смотрела фильм, и улыбка на ее лице увядала. Эйфория прошла. Ей не хотелось думать о реакции отца, если он, конечно, находится в зале. Резиновая Лорели Ли и столь же резиновая ее подружка по имени Дороти пели дурацкие песенки и принимали соблазнительные позы. «Девочка из Литтл-Рок». Что, если Папа уже выскользнул из кинотеатра, так и не заговорив с ней? Что, если он, содрогаясь от отвращения (и вполне понятно почему), раздумал встречаться с Нормой Джин, своей дочерью?

– О папа! То существо на экране – это не я.

Как странно! Публика была в восторге от Лорели Ли. Дороти им тоже понравилась – Джейн Расселл была прелестна, привлекательна, мила и забавна. Но публика выбрала Лорели Ли. Почему? Такие восторженные, улыбчивые лица. Да потому, что Мэрилин Монро была победительницей. Все любят победителей.

И вот парадокс: все прекрасно понимали, что никакой Мэрилин не существует.

Я не могу не справиться. Не имею права. Если не справлюсь, умру! Об этом секрете Мэрилин никто не знал. После Операции. После того, как у нее отняли Младенца. Ее наказанием стала пульсирующая боль в матке. Сначала сильное кровотечение (она это заслужила, и спорить тут нечего), затем медленная кровопотеря – из матки, подобно слезам, каплями сочилась горячая влага. Там, где никто не видит. Ее наказание. Она душилась дорогими французскими духами, это был чей-то подарок. Пошатываясь, шла с площадки в гримерную, пряталась там и страшно боялась, что истечет кровью. Наверное, ей хотелось, чтобы все думали, что она импульсивная, как все звезды, все знаменитые актеры и актрисы. Чтобы и не подозревали об этом ужасе. Она просыпалась по ночам (одна, когда Бывшего Спортсмена не было рядом), когда действие кодеина заканчивалось. Из этого недуга я создам Лорели Ли. Величайшее достижение Нормы Джин, но никто из собравшихся на премьере об этом не догадывался. Не знал, да и не желал знать.

Добрый Доктор Боб, посвященный во все подробности Операции, включая последующий истерический невроз пациентки, выписал ей таблетки кодеина против «реальной и воображаемой» боли, а также бензедрин для «прилива энергии» и нембутал для «глубокого сна без сновидений». И говорил, как Джимми Стюарт:

– Считайте меня своим самым близким другом, Мэрилин. В этой жизни и в следующей.

Блондинка-Актриса испуганно смеялась.

Он знает, что у меня внутри.

На экране, однако, торжествовала Лорели Ли, кокетливо поводила красивыми обнаженными плечами, закидывала голову (это движение она отработала до автоматизма) и ворковала сексуально:

Девушка увянет – мужчина и не взглянет.

Нет радости в старости, нет красоты!

До чего же изящно исполняла Лорели Ли эти убогие песенки! Как ослепительна была ее улыбка! Безголосая Лорели пела, и оказалось, что голос у нее уверенный и очень даже милый. Лорели танцевала, и ее тело – вовсе не тело танцовщицы, тренироваться она стала совсем недавно – оказалось на удивление гибким. Кто мог догадаться, что для этого потребовались часы, часы, часы репетиций? Стертые до крови пальцы ног, пульсация в матке. Голосом она напоминала младшую сестру Пегги Ли. Но, конечно, была гораздо красивее, чем Пегги Ли.

– Похоже, я горжусь собой. А что, не сто́ит?

Вот что прошептала бы она мистеру Шинну, который должен был сидеть рядом. И схватила бы его за руку. О, ему она доверяла!

Наконец фильм кончился. Триумф, двойная свадьба. Прелестные, сияющие красотой танцовщицы, Лорели Ли и Дороти, в девственно-белых одеждах. (Неужели они были девственницами? Не поверите, но да.) Грянули аплодисменты. Публика была в восторге от картины, от каждого ее тошнотворного и фальшивого кадра. Блондинку-Актрису подхватили под руки ее спутники в смокингах, помогли встать. Она плакала. Смотрите! Мэрилин Монро плачет – настоящими слезами! Так растрогана. Свист, возгласы, публика аплодирует стоя.

Ради этого ты убила своего ребенка.

7

«Королевский люкс» гостиницы «Беверли Уилшир» располагался в пентхаусе. После фильма взволнованная Блондинка-Актриса пробыла на роскошном ужине в свою честь меньше часа. Извинилась и ускользнула. Сюрприз. Приходи одна! В гостиницу она приехала лишь в начале двенадцатого. Сердце частило, как у птички. Она боялась, что вот-вот потеряет сознание. В кинотеатре после долгой, сердечной, бурной овации для нее и Джейн Расселл она тайком проглотила еще одну таблетку Доктора Боба – для поддержания сил, ведь они были уже на исходе. Чтобы резиновая Лорели Ли держалась, была как новенькая, а не сдулась, словно воздушный шарик, который бросили на грязный пол, да еще и раздавили каблуком. «Еще одну. Самую последнюю. Только сегодня», – обещала она себе.

Она нашарила ключом замочную скважину. Ледяные пальцы дрожали. Голос испуганный:

– П-привет!.. Кто тут?

Он сидел на кушетке, обитой бархатом, в расслабленной и самоуверенной позе. Как Фред Астер, только без фрака, и осанка похуже. Перед ним, на низеньком столике, стояли хрустальная ваза с дюжиной алых роз на длинных черенках, серебряное ведерко со льдом и бутылка шампанского. Он был взволнован не меньше Блондинки-Актрисы, она слышала его учащенное дыхание. Возможно, он выпил, дожидаясь ее. Палантин из белой лисы соскользнул с плеч, и ее тут же пронзил детский страх – ведь она была так вызывающе одета. Он неловко поднялся на ноги – высокая мускулистая фигура, на удивление черные, без проблеска седины, волосы. И сказал:

– Мэрилин?

Одновременно с ним Блондинка-Актриса прошептала:

– П-папа?

Они ринулись навстречу друг другу. В глазах ее стояли слезы, она почти ничего не видела. Споткнулась – высокий каблук зацепился за ковер, – и ее тут же подхватили. Она протянула руки; он крепко сжал ее ладони в своих. Какие сильные у него пальцы, какие теплые! Он смеялся, сбитый с толку ее эмоциями. Начал целовать ее, страстно, крепко, в губы.

Ну конечно, Бывший Спортсмен. Ну конечно, ее любовник. Она смеялась и плакала.

– Я так с-счастлива, дорогой. Ты здесь, со мной, ты все-таки приехал.

Они жадно целовались, гладили друг другу руки. Сон сбылся. Бывший Спортсмен объяснил, что решил вернуться днем раньше, надеялся успеть на премьеру, но подходящего рейса не было. Он так по ней соскучился! Она сказала:

– О дорогой, это я по тебе соскучилась. О тебе все спрашивали.

Они выпили шампанского и съели поздний ужин. Бывший Спортсмен заявил, что с обеда во рту у него не было ни крошки. Ел жадно. Блондинка-Актриса рассеянно гоняла еду по тарелке. На ужине в свою честь она, предвкушая встречу в гостинице, не сумела проглотить ни кусочка. Аппетита не было и теперь, ведь голова кружилась от счастья, потому что рядом сидел Бывший Спортсмен. В мозгу все пылало – словно в доме, где ярко освещены все комнаты, а на всех окнах подняты жалюзи. Бывший Спортсмен заказал ей печеные груши в бренди с корицей и гвоздикой. С первого свидания в «Вилларсе» он почему-то решил, что печеные груши в бренди – ее любимый десерт. Как шампанское – ее любимый напиток, а красные как кровь розы – любимые цветы.

Она ласково называла его «Папочкой». Наедине она называла его «Папочкой» уже несколько месяцев, с того дня, когда они стали любовниками.

Бывший Спортсмен, в свою очередь, называл ее «Малышкой».

Еще один сюрприз: он привез ей кольцо. Неужели он решил все заранее? Кольцо с большим бриллиантом в обрамлении других бриллиантов, помельче. Она нервно рассмеялась, когда он надевал это кольцо ей на палец. Интересно, когда он принял решение? Бывший Спортсмен говорил низким напряженным голосом, как во время семейной ссоры:

– Мы любим друг друга, нам пора пожениться.

Должно быть, она приняла его предложение. Услышала свой испуганный шепот:

– О да! Да, дорогой. – Импульсивно подняла его руки, прижала их к лицу. – Твои руки! Твои сильные красивые руки! Я люблю тебя. – Словом, все по сценарию, который она выучила, даже не прочитав.

Бывший Спортсмен спал. Храпел. Влажно причмокивал. Лежал на спине в трусах-боксерах (надел их, сходив в ванную, после того как они занимались любовью), грудь обнажена. Он был из тех, кто сильно потеет во сне, вздрагивает, крутится и скрипит зубами. Наверное, ему снилось, как он уклоняется от воображаемых бейсбольных мячей, летящих ему в голову, а на голове нет шлема. Иногда в такие моменты Блондинка-Актриса успокаивала своего любовника, но сейчас выскользнула из-под одеяла и, обнаженная, принялась расхаживать по ковру. Потом тоже пошла в ванную, предусмотрительно притворив дверь, прежде чем включить свет. Ослепительно-белая плитка, отражение зеркал в других зеркалах. Волшебный Друг смотрел на нее, но не узнавал. Видишь, даже шрама не осталось. Это же не аппендицит, не кесарево.

Она прошла в смежную комнату, просторную, строго обставленную гостиную люкса. Туда, где они сидели за поздним романтическим ужином, выпили немало шампанского, обнимались, целовались и давали друг другу клятвы. Просто хочу защитить тебя. От этих шакалов. Хочу, чтобы ты была счастлива. Она верила, что у них все получится: ведь этот человек любил ее сильнее, чем она любила себя. Дорожил ей сильнее, чем она дорожила собой. Может, ключ к счастью находится не в твоих руках, а в руках другого человека. А сама она станет ключом к счастью этого мужчины. Бывший Спортсмен и Блондинка-Актриса.

– Я справлюсь! Обязательно справлюсь.

Охваченная радостью, она подошла к окну. То было высокое и узкое окно, словно дверь из ее снов. Шторы из тонкой прозрачной ткани. Обнаженная женщина стояла у окна на шестом этаже гостиницы «Уилшир». Какое облегчение, что жизнь наконец устроилась! Все решено, они поженятся. Поженятся в январе 1954-го, а в октябре 1954-го разведутся. Они будут любить друг друга искренне, но слепо и неумело; они будут делать друг другу больно. Так раненые звери в отчаянии бросаются на ближайшее живое существо, кусают его и рвут когтями. Возможно, она знала все это заранее. Возможно, вызубрила этот сценарий наизусть.

Напротив гостиницы собралась разношерстная группа самых преданных фанатов. Кого они ждали, зачем? Ведь уже почти два часа ночи. Их было человек двенадцать-пятнадцать, в основном мужчины. Двое или трое – неопределенного пола. Мимолетное движение в окне шестого этажа вывело их из ступора. Блондинка-Актриса с детским любопытством всматривалась в их напряженные лица, и они казались одновременно знакомыми и незнакомыми, как лица, которые видишь во сне. А сам сон кажется чужим сном, и ты путешествуешь по нему, зачарованный и беспомощный, словно младенец на руках у матери. Куда мать, туда и ты. Выбора нет.

Блондинка-Актриса увидела высокого тучного альбиноса, она приметила его еще рано вечером, когда стояла на открытой трибуне возле грауманского кинотеатра. На продолговатой голове его была вязаная шапочка, на лице – благоговейный восторг. Рядом с ним стоял коротышка, похожий на пожарный гидрант, с молодым безбородым лицом и бегающими глазками за стеклами очков. На уровне груди он держал какой-то ценный предмет – может, камеру со вспышкой? Долговязая женщина с тяжелой челюстью, с костлявыми руками и тонкими ногами в ковбойских сапогах, в джинсах и шляпе с обвисшими полями; в руках у нее была пухлая матерчатая сумка, а в сумке, наверное, пожитки. (Может, эта женщина – Флис? Но ведь Флис умерла.) У всех этих людей были альбомы для автографов в пластиковых обложках и фотоаппараты. Словно не веря своим глазам, все как по команде двинулись вперед. Задрали голову, уставились на окно шестого этажа, где Блондинка-Актриса сдвинула прозрачную занавеску. «Мэрилин! Мэрилин!» Одни замахали ей руками, другие судорожно защелкали дешевыми фотоаппаратами. Молодой человек поднял камеру со вспышкой повыше, над головой.

Но что толку от фотоаппаратов в такой темноте и на таком расстоянии? И что видели фотографы? Обнаженную женщину, спокойную, белокожую, неподвижную, как статуя? Платиновые волосы растрепаны после любовных утех. Влажный приоткрытый рот. Губы, которые не спутать ни с чьими другими губами. Бледная грудь, темные соски. Соски, как глаза. Темная расщелина между бедрами. «Мэрилин!»

Так удалось пережить эту долгую ночь.

После свадьбы: монтаж

Она изучала пантомиму: торжество тела над духом, природный «разум» тела. Занималась йогой: училась контролировать дыхание. Читала «Автобиографию йогина». Читала «Дорогу дзен» и «Книгу дао» и записывала в дневник: Теперь я новая личность в новой жизни! Каждый день моей жизни – самый счастливый. Она сочиняла стихи в стиле хайку и дзен:

Река Ночи

Бежит и бежит бесконечно.

И я ее глаз. Открытый.

(Хотя в те дни она не слишком страдала бессонницей. Вернее, в те ночи.) Самостоятельно занималась игрой на пианино. Долгие часы, замечтавшись, просиживала у маленького белого пианино. Она перекупила «Стейнвей» у Клайва Пирса, починила, настроила и перевезла к себе домой. Правда, пианино уже нельзя было назвать белым, оно приобрело оттенок слоновой кости. Тональность получалась или диезной, или бемольной – в зависимости от того, какие нажимать клавиши. Мистер Пирс был прав: она никогда не играла «Für Elise» Бетховена и ни за что не научится – во всяком случае, так, как нужно исполнять «Für Elise». Но ей все равно нравилось сидеть за пианино, осторожно нажимая на клавиши, пробегая пальцами от дискантовых нот до басов. Если она слишком энергично нажимала на басы, ей слышался бархатный мужской баритон, доносящийся словно из глубины вод. В дисканте баритону вторило женское сопрано. Ты говорила мне, что у тебя ребенок. Ты говорила мне, что у тебя будет ребенок. И слова Глэдис, от которых Норма Джин всякий раз вздрагивала: Никаких удочерений до тех пор, пока я жива!

Ее часто обнимал муж, он ее обожал. Держал крепко-крепко, и руки у него были сильные, мускулистые. И ладони были сильные, цепкие. Как бы ей хотелось нарисовать его, красивого мускулистого мужчину! Своего доброго мужа-папочку. Или даже изваять его скульптуру. Она начала брать уроки рисования. Вечером по четвергам в Академии искусств Западного Голливуда. Нельзя сказать, чтобы муж целиком одобрял эту затею. Еще она училась готовить итальянскую еду, когда они ездили навещать его родителей в Сан-Франциско, что случалось довольно часто. Свекровь учила Блондинку-Актрису готовить любимые блюда Бывшего Спортсмена, итальянские соусы и ризотто. Газет она почти не читала. Таблоиды не читала вовсе. С людьми из Голливуда виделась редко. У нее был новый адрес и новый номер телефона. Она послала своему агенту бутылку шампанского с запиской:

У Мэрилин бесконечный медовый месяц.

Прошу не доставать & не беспокоить!

Она читала «Собрание пророчеств Нострадамуса». Она перечитывала «Науку и здоровье с Ключом к Священному Писанию» Мэри Бейкер Эдди. Здоровье у нее было просто отменное, спала она хорошо и надеялась в самом скором времени забеременеть – в первый раз, так она сказала Бывшему Спортсмену, ее мужу и Папочке, обожавшему ее сверх всякой меры. Он снял для нее просторную асьенду к северу от Бель-Эйр и к югу от водохранилища Стоун-Каньон. Дом скрывался за стеной, увитой бугенвиллеями. Ночами она иной раз слышала легкий шорох на крыше и у окон. И думала: должно быть, паукообразные обезьяны! Хотя прекрасно знала, что паукообразные обезьяны здесь не водятся. Муж спал крепко и не слышал ни этих звуков, ни каких-либо других. Спал он в одних боксерских трусах, и во время сна короткие кудрявые седеющие волоски у него на груди, на животе и в паху становились влажными, а кожа маслянисто блестела от пота. Это был «Папочкин» запах, она его обожала. Запах настоящего мужчины! Сама она только и делала, что принимала душ, мыла волосы шампунем, часами лежала в лечебных ваннах. Вспоминала, что в приюте – или у Пиригов? – ей приходилось пользоваться ванной, где уже успели помыться другие, иногда человек пять-шесть. Теперь же она могла наслаждаться собственной ванной с чистой водой, сонно нежиться в аромате хвойной соли, делать дыхательные упражнения, предписанные йогой.

Глубоко вдохнуть. Задержать дыхание. Затем медленно выдыхать, следить, как воздух потихоньку выходит из легких. И повторять при этом: Я САМО ДЫХАНИЕ. Я САМО ДЫХАНИЕ.

Она уже не была Лорели Ли, с трудом вспоминала, кто такая Лорели Ли. Фильм принес студии миллионы долларов и принесет новые миллионы, а она за все свои труды и старания получила меньше двадцати тысяч долларов. Но она не слишком переживала по этому поводу, она же не была похожа на Лорели Ли, которую интересовали лишь деньги и бриллианты. Не была она и Розой, задумавшей прикончить мужа, который ее обожал; не была Нелл, пытавшейся убить ту бедную девочку. Если она и вернется к актерскому ремеслу, то будет играть исключительно серьезные роли. Возможно, станет театральной актрисой. Она всегда восхищалась актерами театра, только их и считала «настоящими актерами». Она часто каталась на велосипеде или бегала вокруг водохранилища. Иногда замечала на себе взгляды посторонних. Соседи знали, кто они такие, Бывший Спортсмен и его жена, Блондинка-Актриса, но никогда не нарушали их покоя. Ну или почти никогда! Правда, попадались и другие – люди, выгуливающие собак, прислуга из соседних домов, мужчины со скрытыми камерами. Персонажи видимые и невидимые. Она считала, что Отто Оси еще жив. Что он не одобряет ее брака с Бывшим Спортсменом. Как и ее любовники, Близнецы. Они поклялись отомстить: о, она это знала! Будто не хотели, чтобы их Младенец умер. Будто не подталкивали ее к этому решению. То было счастливое время, и она начала понимать, что жизнь – это дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Как просто! Она была счастлива! Вовсе не несчастна, как сошедший с ума Нижинский. Великий танцор Нижинский, которого все обожали. Нижинский танцевал только потому, что такова была его судьба. Ему предначертано было сойти с ума, и вот что он говорил:

Я плачу от горя. Я плачу потому, что слишком счастлив. Потому что я Бог.

Она пробовала смотреть с мужем телевизор, но Бывшего Спортсмена интересовали лишь спортивные передачи. Она сидела, уставившись в голубой экран, но мысли ее витали где-то далеко: она видела себя в узком пурпурном платье, расшитом блестками. Видела себя летящей в небесах, словно статуя, которую опускают с вертолета, – руки подняты, белые волосы развеваются по ветру. Делала над собой усилие, торопилась отпустить замечание по поводу спортивного эпизода, промелькнувшего на экране, или спросить мужа, что там произошло. Обычно она формулировала свои вопросы так: Ой, что это было? Наверное, я пропустила какие-то детали. В перерывах на рекламу муж все объяснял.

Сама она редко смотрела по телевизору новости, боялась расстроиться, увидев зло, творимое людьми во всем мире. В Европе холокост закончился, но теперь он незримо расползался по всему миру. Ведь нацисты, как известно, разъехались по другим странам. Особенно много их было в Латинской Америке (ходили слухи, что даже сам Гитлер туда сбежал). Известные нацисты проживали инкогнито в Аргентине, Мексике, а также в округе Ориндж, штат Калифорния. Ходили слухи, или же то было доподлинно известно, что высокие нацистские чины сделали пластические операции, пересадили волосы, полностью изменили внешность и теперь успешно занимаются банковским делом и «международной торговлей» в Лос-Анджелесе. Один из самых талантливых сподвижников Гитлера, человек, писавший для него речи, работал инкогнито на калифорнийского конгрессмена, часто мелькавшего в новостях и известного своей яростной антикоммунистической кампанией.

Сидя за маленьким белым «Стейнвеем» – его когда-то подарил Глэдис сам Фредрик Марч, – она снова превращалась в Норму Джин, медленно и тихо наигрывала несложные детские пьески. Мистер Пирс подарил ей ноты «Вечеров в деревне» Белы Бартока. Бывшему Спортсмену звонил адвокат, предупреждал, что его жену могут вызвать для дачи показаний. Об этом она не думала. Она знала, что мистер Икс, мистер Игрек и мистер Зет побывали на допросах в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и «назвали имена». Из-за них уже пострадали некоторые люди, в том числе драматург Клиффорд Одетс. Но мистер Одетс не был ее любимым драматургом. Она думала не о политике, а о том, как правильно дышать. Ведь дыхание – чрезвычайно важный процесс, это способ подумать о душе и не думать о политике или о ребенке, которого выскребли из ее матки и выбросили в ведерко, как выбрасывают мусор. И еще это способ не думать, сразу ли умер ребенок, или сердце его успело трепыхнуться раз-другой. (Ивет уверяла: смерть в таких случаях наступает мгновенно, безболезненно и все это вполне легально в цивилизованных странах, например в Северной Европе.)

Но обычно она не думала о таких вещах, не читала газет, не смотрела новостей по телевизору. Где-то далеко, на краю света, в Корее, войска ООН оккупировали территорию, где царили варварские обычаи и порядки, хаос и запустение, но ей не хотелось знать печальных подробностей. Ей не хотелось знать о ядерных испытаниях – тех, что правительство США проводило в нескольких сотнях миль к востоку, в Неваде и Юте. Может, она и понимала, что за ней следят информаторы, что имя «Монро», ее профессиональное «я», «внесено в список», но ей не хотелось об этом думать. К тому же разве мало было таких списков, разве мало было в тех списках имен в 1954 году?

Не в силах повлиять на событие, мы должны проходить мимо в молчании, подобно вращающимся сферам небесным.

Так говорил Нострадамус. Она читала Достоевского, «Братьев Карамазовых». Ее глубоко тронул образ Грушеньки, этой по-детски жестокой, пышущей здоровьем двадцатидвухлетней девицы, чья простонародная красота была недолговечна, как цветок, но чьей горечи хватило бы на века. О, в прошлой жизни она, Норма Джин, точно была Грушенькой! Она читала рассказы Антона Чехова, зачитывалась ими ночи напролет и в эти моменты переставала понимать, где находится, кто она такая, резко вздрагивала и вся сжималась при любом прикосновении (раздраженного мужа, к примеру), как улитка без раковины. Она читала «Душечку» – и была Оленькой! Она читала «Даму с собачкой» и заливалась слезами – становилась молодой замужней женщиной, чья любовь к женатому мужчине переворачивает всю ее жизнь! Она читала «Володю большого и Володю маленького» – и становилась молоденькой женой, без памяти влюбившейся в мужа-соблазнителя, а потом разлюбившей его! Но дочитать до конца «Палату № 6» она была не в силах.

«Это счастливейший день в моей жизни».

Она возьмет с собой в Токио пурпурное, расшитое блестками платье на тоненьких, как спагетти, лямках, с приколотой к правой груди сверкающей рубиновой брошью, похожей на сосок. Она очень нравилась в этом платье Бывшему Спортсмену. Это платье обтягивало ее плотно-плотно, как кожура обтягивает колбасу, а по длине было чуть ниже колена; недешевое платье, но выглядит дешево. И она, втиснувшись в него, выглядит дешево, как проститутка. Дорогая, но не очень. Иногда, наедине, ему это нравилось, а иногда нет. Она тайком захватит это платье в Токио, но носить его будет не в Токио.

«На этих занятиях по рисованию бывают мужчины-натурщики?» – шутил он, но поглядывал при этом искоса, а значит, вовсе не шутил. Тут главное не попадаться, не спешить с ответом. Она отвечала в духе Лорели Ли, чем всегда доставляла ему удовольствие. Во всяком случае, он смеялся утробным лающим смехом.

– Господи, Папочка! Знаешь, я как-то даже не заметила!

Ее завораживали и пугали женщины-натурщицы.

Зачастую она смотрела на них, забыв про рисунок. Рука с углем замирала, легкие волнистые движения прекращались. Бывало, хрупкая черная палочка ломалась в ее пальцах надвое! Иногда натурщицы были молодые, но чаще всего нет. Одной женщине было, наверное, под пятьдесят. Среди них не было ни одной красавицы. Даже тех, кого принято называть хорошенькими, не было. Они приходили без макияжа; волосы не уложены, а то и не расчесаны. Глаза смотрели равнодушно. Похоже, им было все равно, что в классе десяток студентов. Студенты были разных возрастов, от подростков до пожилых людей, сидели вокруг натурщицы и пялились на нее с неподдельным любопытством бездарей. «Словно нас здесь нет. А если мы и здесь, это не имеет значения».

У одной из натурщиц были отвислые груди, жилистые небритые ноги и толстый выпирающий живот. У другой лицо сплошь состояло из острых углов и глубоких морщин и походило на хеллоуинскую тыкву; к тому же кожа у нее была странного морковного оттенка, а в подмышках и в паху росли кустики жестких волос. Были натурщицы с безобразными ногами, грязными ногтями. Была одна натурщица (она напоминала Норме Джин задиристую Линду из приюта) с буро-коричневым серповидным шрамом на левом бедре, длиной, наверное, дюймов в восемь. Как странно, что такие непривлекательные женщины не только осмеливаются снимать с себя одежду перед посторонними людьми, но и, похоже, не испытывают ни малейшего неудобства, когда их так пристально рассматривают. Она ими восхищалась. Нет, правда! Но они редко задерживались, чтобы поговорить с кем-то в студии, за исключением преподавателя. Всегда избегали смотреть людям в глаза. Даже не глядя на часы, они всегда точно знали, что пришло время перерыва или перекура, и тут же набрасывали свои жалкие халатики, совали ноги в жалкие шлепанцы и с самым вызывающим видом быстро выходили из класса.

Даже если кто-то из натурщиц знал (другие студенты знали), что застенчивая молодая блондинка, которую преподаватель остроумно представил всем как «Норму Джин», на самом деле Мэрилин Монро, виду они не подавали. Им было плевать. (Нет, время от времени они на нее поглядывали. Она ловила на себе их взгляды. Цепкие, как рыболовные крючки. Хорошо хоть не впиваются в кожу. Какие же ледяные глаза! Норма Джин ни разу не осмелилась улыбнуться в ответ.)

Однажды после занятий Норма Джин набралась храбрости, подошла к молодой женщине со шрамом (чье имя, разумеется, было вовсе не Линда) и спросила, не желает ли та выпить с ней по чашечке кофе.

– Спасибо, но мне надо домой, – пробормотала натурщица, избегая смотреть в глаза Норме Джин. И направилась к двери с уже зажженной сигаретой в руке. Что ж, может, ее подвезти? – Спасибо, но за мной заедут.

Норма Джин улыбалась ослепительной улыбкой Мэрилин, всегда производившей впечатление. Но сейчас улыбка не помогла. Она подумала: Точно, это Линда. И прекрасно, черт возьми, знает, кто я такая. Кто я сейчас и кем была раньше.

Норма Джин старалась, чтобы голос звучал как можно спокойнее:

– Просто я хотела сказать, что в-восхищаюсь вами. Восхищаюсь работой натурщицы.

Натурщица выдохнула дым. На ее простоватом замкнутом лице не было заметно и тени иронии, но дым, выпущенный в сторону Нормы Джин… Это был весьма ироничный жест.

– Да ну? Что ж, очень мило.

– Вы такая храбрая.

– Храбрая? Почему это?

Норма Джин помедлила, не переставая улыбаться. То была рефлекторная гримаса Мэрилин: губы, растянутые в милой чувственной улыбке. Этот рефлекс мало чем отличался (Норма Джин только что об этом читала) от генетически запрограммированного рефлекса новорожденного, социального рефлекса, милой нежной улыбки, говорящей «люби меня».

– Да потому, что вы не хорошенькая. Совсем. Вы уродина. И тем не менее раздеваетесь перед незнакомцами.

Натурщица расхохоталась. Может, Норма Джин произнесла эти слова не вслух? Может, эта женщина была не Линдой, но ее сестрой-актрисой, только невезучей? Может, она наркоманка и у нее есть любовник, который ее избивает? Норма Джин сказала:

– Потому что… ой, ну не знаю… я бы, наверное, так не смогла. На вашем месте.

Натурщица рассмеялась снова. В дверях она обернулась и заметила:

– Еще как смогла бы, Норма Джин. Если б тебе понадобились деньги. Спорю на что угодно, хоть на твою красивую задницу.

«Это счастливейший день в моей жизни».

Во время медового месяца она постоянно смущала мужа, говоря эти сердечные слова официантам, гостиничным служащим, продавцам и даже горничным-мексиканкам, а те улыбались красавице-блондинке-gringa[65], не понимая, о чем речь. «Это счастливейший день в моей жизни». Не было ни малейшего повода усомниться в искренности ее слов. Разве не является непреложной истиной Священное Писание, где говорится, что каждый день есть благословение Господне, каждый день – счастливейший в нашей жизни? Она гладила его лицо, оно казалось ей прекрасным, даже если муж был не брит. Точно расшалившаяся молодая женушка, дергала она колкие седеющие волоски на его груди и руках, игриво сжимала в ладонях валики жира на талии, которых так стеснялся тщеславный Бывший Спортсмен. Целовала ему руки, и он смущался еще сильнее. Иногда зарывалась лицом ему в пах, и это его дико возбуждало. Ибо приличные девушки не целуют мужчин в такие места, и она это знала. Но знал ли он, что она об этом знает? Может, считал ее слишком наивной?

По утрам они выходили на пляж, пробежаться вдоль самой кромки зеленовато-аквамаринового океана. Бывший Спортсмен не переставал удивляться, что женщина может бегать так быстро и долго.

– Дорогой, я же танцовщица, или ты этого не заметил?

Однако она всегда уставала первой, останавливалась и смотрела, как он бежит дальше.

Оральным сексом она с мужем не занималась. Да и он не стремился порадовать свою законную жену. По Голливуду долго ходила байка, что будто бы буквально за несколько минут до краткой гражданской церемонии она тайком позвонила из коридора мэрии Сан-Франциско своему другу Левиту, репортеру одной бульварной газетенки, и сообщила непригодные для печати новости:

– Отныне Мэрилин Монро членов не сосет.

По этим словам удивленный газетчик понял, что Блондинка-Актриса и Бывший Спортсмен наконец поженились – тихо, без всякой шумихи, после долгих месяцев муссирования этой темы в средствах массовой информации.

Очередная сенсация для Левита!

Она пела мужу: «Хочу, чтоб любил ты меня».

Повторяла, что это счастливейший день в ее жизни, и муж бывал так тронут, что мог лишь еле слышно пробурчать: «И в моей тоже».

Ее вызвали в Сакраменто, в Совет по расследованию подрывной деятельности. Бывший Спортсмен проинструктировал жену: говори только правду. В ответ она заявила: я вовсе не обязана говорить этим людям правду. Он сказал: если знаешь коммунистов, назови их имена. Она ответила: не назову. Он, удивленный, спросил: тебе что, есть что скрывать? Она сказала: это мое личное дело, что мне скрывать, а что не скрывать. Она видела, что ему хочется ударить ее, но он этого не сделал. Потому что любил ее; и потом, он был не из тех мужчин, кто станет бить человека слабее себя, и уж тем более женщину. Особенно ту женщину, которую любит. Ходили безобразные слухи, будто Бывший Спортсмен поколачивал свою первую жену. Но то было давно, Бывший Спортсмен был тогда молод и горяч, к тому же бывшая жена постоянно его «провоцировала». Теперь же он говорил спокойно: я этого не понимаю и мне это не нравится. Она сказала: мне тоже не нравится. Наверное, поцеловала его. Назвала Папочкой. Он, наверное, стерпел ее поцелуй с благородным молчанием.

Впрочем, благодаря стараниям адвокатов Студии публичный допрос в прокуратуре Калифорнии заменили закрытыми слушаниями в «контрольном совете». Закрытые слушания обернулись первосортным обедом в уютной столовой Капитолия. Допроса не было. И конфликта тоже не было. На обеде не присутствовали ни газетчики, ни представители других средств массовой информации. После обеда, который длился почти три часа, Блондинка-Актриса раздала членам совета автографы, а также студийные фотографии Мэрилин Монро – в неограниченном количестве.

Чистая душа. На уроках пантомимы нас учили, что тело наделено своим собственным природным языком, что язык тела тонок и музыкален. Тело предшествует речи и зачастую может высказать куда больше, чем речь. Нам велели раскрыть свою внутреннюю сущность через пантомиму.

Поначалу молодая блондинка ежилась под нашими взглядами. Пригибалась, обнимала себя за колени. На ней были хлопковые бриджи и мужская рубашка. Выбеленные волосы небрежно прихвачены шарфом. На лице никакой косметики (но нам было знакомо это лицо). Она сидела, забившись в уголок, глаза ее смотрели за линию невидимого горизонта. Затем она робко и неуверенно двинулась вперед. Она поднималась медленно, как солнце. Вытянула руки и стояла на носках, пока тело ее не задрожало. Медленно прошлась по комнате, по-прежнему вглядываясь в невидимый горизонт. Начался беззвучный танец. Тело ее кружилось медленно, болезненно, словно в трансе. Она сняла рубашку, не понимая, что делает. Скрестила руки на обнаженной груди. Грудь ее качалась, словно маятник. Все еще в трансе, она улеглась на пол, свернулась калачиком, как ребенок, и тут же уснула или притворилась, что спит.

Прошла долгая волшебная минута. Невозможно было понять, пантомима ли это или настоящий сон. Конечно, это могло быть и то и другое. Прошла еще одна минута. Преподаватель встревоженно опустился перед ней на колени и окликнул по имени (в классе она назвалась этим именем):

– Норма Джин?

Молодая блондинка по имени Норма Джин крепко спала. Разбудили ее не без труда. Разумеется, мы знали, кто она такая. Знали ее студийное, голливудское имя. Но его затмила суть этой женщины. Чистая душа. Она была прекрасна, и у нее не было имени.

Только потому, что он безумно любил ее. И не мог видеть, как она превращается в дешевку. Позорит себя. Свое и его имя. Эти фотографии, эти кадры из фильмов! Эти шакалы! По контракту ей платили всего ничего. Всем на свете известно, что Голливуд – настоящий бордель! Позволила выставлять себя напоказ, будто шлюху. Уличную проститутку. Но теперь совсем другое дело, теперь они женаты. Что скажет семья, что скажут родственники в Сан-Франциско? Друзья, знакомые? Поклонники, наконец?

Он женился на ней по любви, и все газеты не преминули опубликовать тот позорный факт, что его отлучили от церкви. Виной всему развод. Церковь запрещает разводы. Но все это ради нее! Из любви к ней! А она выставляет себя напоказ, точно кусок мяса. Обтягивающие платья, того и гляди лопнут. При ходьбе так вызывающе виляет бедрами. И не говорите мне, что это шутка. Если и шутка, то похабная. Грудь так и вываливается из платья. Обед в честь вручения премии «Фотоплей». Церемония вручения «Оскара». Говорила, что не пойдет, а сама пошла. Так вот ты, оказывается, кто? Кусок мяса? Все знают, что такое Голливуд. Ее имя в газетах. И его тоже. Молодожены ссорятся? На людях? Да ничего подобного! Грязная ложь. Поганый лжец. В жизни своей не поднял руки на женщину. Да как она смеет его провоцировать?

Она лежала обнаженная, дремала. Уже почти полдень, а она никак не могла проснуться. Накануне на занятиях по пантомиме (или то было несколько дней назад?) она провалилась в глубокий сон и, похоже, до сих пор не может из него выйти. Вот бы у нее были «бодрящие» пилюли Доктора Боба! Но их не было. Сердитый муж выхватил пилюли у нее из рук и спустил в унитаз.

Так вот ты кто! Кусок мяса, да?

Папочка, нет! Я не хочу быть куском мяса.

Тогда скажи им, что отказываешься. От съемок в этом новом фильме. И весь разговор.

Папочка, мне нужно работать! Это моя жизнь.

Скажи им, что тебе нужны хорошие роли. Серьезные. Скажи, что увольняешься. Скажи, что муж запретил.

Да, да. Обязательно. Так и скажу.

Она попробовала заплакать. Ничего не получилось. Слез не было. Она испугалась: ей еще и тридцати нет, а уже выплакала все слезы? Я убила своего ребенка. Выдавила две скудные слезинки. Своего ребенка! Зачем? Но заплакать как следует все равно не получалось. Казалось, глаза набиты песком, и во рту тоже песок. А там, где было сердце, песочные часы, полные песка, и песок струится вниз.

На самом деле она просто заболела. Острый аппендицит.

Подумала в панике: у нее начались схватки. Она все же родит своего ребенка. Рассерженного демонического младенца, выкручивающего ей все внутренности, младенца с огромной головой, и эта голова разорвет ее пах пополам. А муж поймет, что ребенок не от него, и задушит ее своими сильными красивыми руками. Испуганная, виноватая, она мучилась от боли, кожа горела огнем. Он проснулся и обнаружил ее в ванной, она сидела голая на краю белой фарфоровой ванны и раскачивалась из стороны в сторону, изнемогая от боли, покрываясь потом, и от нее сильно пахло, как от перепуганного животного. Бывшему Спортсмену были знакомы эти симптомы. Определившись, он почувствовал что-то вроде облегчения. Еще в молодости ему удалили гнойный аппендицит. Он тут же вызвал «скорую», и ее срочно доставили в больницу «Ливанские кедры».

По Голливуду долго ходила байка об этих часах треволнений; рассказывали, что будто бы дежурный хирург (узнавший знаменитую пациентку, когда переступил порог операционной) тут же увидел приклеенную к ее груди записку, нацарапанную неверным почерком.

ПРОЧЕСТЬ ДО ОПЕРАЦИИ, это очень важно!

Дорогой Доктор!

Постарайтесь отрезать как можно меньше! Понимаю, это звучит глупо, но дело в том, что я женщина, вот почему это так для меня важно. У вас есть дети, и вы должны все понимать… Пожалуйста, доктор! Я знаю, у вас получится! Спасибо вам, и да хранит Господь вашу добрую душу, Дорогой Доктор! Только не удаляйте яичников и, пожалуйста, постарайтесь, чтобы шрамы были поменьше. Заранее благодарна вам от всего сердца.

Мэрилин Монро

С премьеры фильма «Джентльмены предпочитают блондинок», с той самой ночи, когда она согласилась стать женой Бывшего Спортсмена, от мужчины, назвавшего себя ее отцом, не было ни слова.

Твой безутешный Отец.

Она никому не рассказывала об этом письме. Она ждала.

Она поехала в Лейквуд навестить Глэдис. Поехала одна. Теперь у нее был сверкающий «студебеккер» сливового цвета, с откидным верхом и белыми покрышками. На Студии приостановили ее контракт – за то, что отказалась от съемок в новом фильме, – поэтому на студийную машину рассчитывать было нечего. Бывший Спортсмен предлагал составить ей компанию, но она отказалась.

– Мама тебя расстроит. Она больная женщина.

Бывший Спортсмен так и не познакомился с Глэдис Мортенсен. И не познакомится.

Правда, она показывала ему снимок, сделанный в декабре 1926 года. Глэдис с малышкой Нормой Джин на руках. Бывший Спортсмен разглядывал бесплотную женщину с изможденным лицом, глазами Гарбо и тонкими выщипанными бровями. На руках она держала ребенка – с таким видом, словно ей это в новинку. Держала пухлого пупса с влажным ртом и темно-русыми кудряшками на макушке. Кудряшки были похожи на вопросительные знаки. Блондинка-Актриса застенчиво смотрела на мужа – ведь во многих отношениях она совсем его не знала. Ибо любовь к мужчине состоит вовсе не в том, чтобы как можно лучше узнать его. Скорее напротив, лучше не знать. А быть любимой – значит преуспеть в создании безусловного объекта для любви.

– Да! Мы с мамой. Давно это было.

Бывший Спортсмен слегка поморщился. Интересно, почему? Несколько минут он изучал этот выцветший снимок. Никак не мог сформулировать то, что хотел сказать. Были то слова жалости, сочувствия, любви, даже боли – неизвестно.

В Лейквуде Блондинка-Актриса превратилась в Норму Джин Бейкер. Ее встретили как обычно, с почтительным трепетом. На ней были туфли на среднем каблуке и строгий сиренево-серый габардиновый костюм с прямым, совсем не облегающим жакетом. Она была не «Мэрилин Монро» – и это было ясно с первого взгляда. Однако блондинистая аура Мэрилин сопровождала ее, словно аромат духов. Она привезла подарок для персонала: десятифунтовую коробку швейцарского шоколада ассорти на Валентинов день. «О мисс Бейкер! Большое спасибо». «Ну зачем, мисс Бейкер? Не стоило!» Люди с улыбкой поглядывали на ее кольцо, ведь со времени последнего визита в Лейквуд она вышла замуж за знаменитого на весь мир Бывшего Спортсмена. «Чудесный денек, правда? Наверное, хотите сводить маму на прогулку?» «Идемте со мной, мисс Бейкер. Ваша мама проснулась, ей не терпится вас увидеть». На самом деле не похоже было, что Глэдис Мортенсен не терпится увидеть Норму Джин. Скорее всего, ее не предупредили о приезде дочери. А если даже предупредили, она об этом забыла. Норма Джин привезла подарки и Глэдис, но вместо сладкого решила взять фрукты: корзинку мандаринов и блестящего фиолетового винограда. Экземпляр «Нэшнл джиогрэфик», потому что это был добротный журнал с чудесными фотографиями, и Глэдис наверняка просмотрит его с удовольствием. Последний выпуск «Скринленда» с портретом Блондинки-Актрисы на обложке, в скромной элегантной позе. Под портретом была надпись: «У МЭРИЛИН МОНРО МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ».

Взглянув на эти дары, Глэдис наморщила нос. Может, ждала, что будут конфеты?

Норма Джин обняла мать нежно, но не так пылко, как ей хотелось бы. Она знала, что Глэдис терпеть не может крепких объятий. Чмокнула пожилую женщину в щеку. День у Глэдис выдался хороший, сразу видно. Еще по телефону Норме Джин сообщили, что недавно у Глэдис был «трудный период», но теперь «она вышла из этого состояния почти на сто процентов». Волосы вымыты шампунем, и одета она была в хорошенький розовый стеганый халатик. Норма Джин купила его в «Баллоксе». На халатике появились пятна, но Норма Джин решила не обращать на них внимания. Под кроватью аккуратно, один к одному, стояли розовые шлепанцы в тон халату. На стене рядом с трюмо было кое-что новенькое: изображение Иисуса Христа с пылающим сердцем и ярким нимбом вокруг головы. Лицо у Иисуса было красивое, как у кинозвезды. Католический образ? Должно быть, подарил кто-то из других пациентов. Норма Джин вздохнула, словно стояла перед пропастью, а на дне пропасти виднелась крошечная фигурка – будто бы ее мать.

Она с удивлением и радостью увидела, что на трюмо, прислоненное к зеркалу, стоит свадебное фото в рамочке, которое она послала Глэдис. Блондинка-Актриса, в жемчужно-белом платье, улыбалась счастливой улыбкой. Бывший Спортсмен – высокий, красивый, с прекрасно очерченными бровями, отчего больше похож на актера, чем на спортсмена. Норма Джин подумала: Она не выбросила снимок! Должно быть, все же любит меня.

Глэдис, жуя виноградину, усмехнулась:

– Этот мужчина – твой муж? Он хорошо тебя знает?

– Нет.

– Что ж, тогда ладно, – мрачно кивнула Глэдис.

Норма Джин с облегчением увидела, что с прошлого раза мать совсем не постарела. Даже напротив, стала выглядеть моложе. В ней появилось что-то игривое, девичье. Обнимая ее, Норма Джин чувствовала, какие хрупкие и тонкие у нее кости, как у птички. И какие изысканные черты лица. Глаза загадочные, в точности как у Гарбо. И неземное выражение, запечатленное на фото много-много лет назад. Норме Джин было приятно, что Бывший Спортсмен, разглядывая снимок Глэдис, сделанный в 1926 году (тогда она была моложе Нормы Джин), попал под ее очарование. Впрочем, ненадолго.

От тонких, тщательно выщипанных и подведенных карандашом бровей Глэдис осталось лишь несколько седых волосков.

Врачи доложили Норме Джин, что в хорошую погоду Глэдис «безостановочно» бродит по больничной территории. Среди пожилых пациентов она самая подвижная. Физическое ее состояние в полном порядке. Выслушивая все это, Норма Джин дивилась бодрому и веселому настроению матери. Возможно, это ненадолго и веселье ее поверхностное, но сегодня она хотя бы не была задумчивой. Норма Джин не удержалась от сравнения. Как не похожа ее мать на новую свекровь – плотную коренастую итальянку с большим носом и тенью темных усиков над верхней губой, огромным отвислым бюстом, большим животом. Она хотела, чтобы невестка называла ее «мамой». Тоже мне мама!

Глэдис, похожая на птицу, примостилась на самом краешке кровати и сидела, болтая босыми ногами. Шумно жевала виноград, сплевывая косточки в ладонь. Время от времени Норма Джин, не говоря ни слова, брала бумажную салфетку и забирала косточки у матери. Если не считать легкого лицевого тика и своеобразного уклончивого взгляда, Глэдис мало походила на психически больную. Поведение бодрое, настроение благодушное. Как у Нормы Джин, когда она подкрепляет силы бензедрином Доктора Боба. Глэдис говорила о «международных новостях», о «событиях в Корее». Выходит, она читает газеты? Сама Норма Джин в последнее время их почти не читала. Эта женщина не более безумна, чем я. Но она спряталась. Позволила миру победить себя.

Нет, с Нормой Джин такого не случится.

Глэдис переоделась в брюки и блузку, и Норма Джин вывела ее на прогулку. День стоял в меру прохладный, туманный. Бывший Спортсмен назвал бы его «день вне места и времени». В такие дни обычно ничего не происходит. Ни бейсбольных матчей, ни внимания поклонников. Именно из таких дней и состоит по большей части жизнь, когда ты на пенсии или без работы, или твой контракт приостановили, или же ты душевнобольной, – ты нигде, ты вне времени.

– Возможно, я уйду из кино. Как говорится, «на пике славы». Муж не хочет, чтобы я снималась. Ему нужна жена, ему нужна мать. Я имею в виду, мать его детей. И я тоже этого хочу.

Глэдис, должно быть, слушала ее, но ничего не сказала. Она отошла от Нормы Джин, словно нетерпеливый ребенок, предпочитающий гулять самостоятельно:

– Тут можно срезать. Вот сюда. – И повела Норму Джин, в сиренево-сером габардиновом костюме и новых элегантных туфлях, по вымощенному кирпичом проходу между двумя больничными корпусами, такому узкому, что его нельзя было назвать аллеей.

Над головой ревели вентиляторы. В лицо, как пощечина, ударила ядовитая вонь горелого жира. Мать с дочерью вышли на широкую травянистую лужайку, а затем спустились с холма по дорожке, усыпанной гравием. Норма Джин застенчиво смеялась – что, если за ней сейчас наблюдают? Она опасалась, что кто-то из персонала, возможно даже врачи, тайком фотографируют ее; чтобы доставить им удовольствие, однажды она даже позировала в кабинете главного врача вместе с ним и еще несколькими сотрудниками, улыбалась улыбкой Мэрилин. Достаточно? Ах, что вы, сущий пустяк.

Впрочем, в поле зрения не было людей с фотоаппаратами. И никто не следил за Блондинкой-Актрисой, когда у нее над головой широко распахнулось небо, а солнца видно не было, оно пряталось за облаками. Как можно упускать такие моменты, драгоценное биение самой жизни? Ведь жизнь по большей части проходит вне места и времени, уходит безвозвратно, если не запечатлеть ее на пленке.

– На Студии мне предлагают сниматься только в секс-фильмах. Играть тупиц! Вот как они себя ведут. Одно название чего стоит: «Зуд седьмого года»! Мой муж считает, что все это унизительно и мерзко. «Мэрилин Монро» – резиновая кукла для секса, вот чего от меня требуют. Будут пользоваться этой куклой, пока не порвется, а потом выбросят на помойку. Но он видит их насквозь. Ведь и его пытались эксплуатировать, очень многие. Он говорит, что совершал ошибки. И еще говорит, что мне стоит поучиться на его ошибках. Для него все люди из Голливуда – просто шакалы. Включая моего агента и всех тех, кто утверждает, что поддерживает меня, а не Студию. «Всем им только одного надо – эксплуатировать тебя, – говорит он. – А я хочу просто любить тебя».

Эти последние слова странно зазвенели в воздухе, будто колокольчики на ветру. Норма Джин все говорила, словно отвечая на возражения Глэдис:

– Я изучаю пантомиму. Хочу начать все сначала, с нуля. Может, перееду в Нью-Йорк, поступлю в школу актерского мастерства. Буду учиться играть по-настоящему. Как играют на сцене, а не в кино. Муж вряд ли будет возражать. Хочу жить в другом мире. Не в Голливуде. Хочу жить в… о, в мире Чехова! О’Нила! Анна Кристи. Хочу сыграть Нору в «Кукольном доме». Разве «Мэрилин» не идеально подходит на роль Норы? Настоящее актерское мастерство – это жить. Быть живой. В кино твою роль собирают из кусочков, из сотен разрозненных сценок. Как в мозаике, в головоломке, с тем отличием, что не ты сама складываешь эти кусочки.

Глэдис оборвала ее:

– Видишь скамейку? Я любила на ней сидеть. Но тут кого-то убили.

– Убили?

– Тебя наказывают, если ты не подчиняешься. Если не хочешь глотать их отраву. Если держишь ее во рту, за щекой, и отказываешься проглотить. Это запрещено.

Голос Глэдис звучал звонко, возбужденно. О нет, подумала Норма Джин. Пожалуйста, только не это!

Прикрыв глаза ладонью, поскуливая, Глэдис в спешке миновала скамейку. Ту самую скамейку, на которой мать с дочерью сидели много раз, глядя на обмелевший ручей. Теперь Глэдис говорила о землетрясении. О разломе Сан-Андреас. Недавно в районе Лос-Анджелеса отмечались толчки, но настоящего землетрясения не было. Глэдис сказала, что по ночам к ней в палату заходят люди, снимают о ней фильм. У них хирургические инструменты, ей делают какие-то операции. Подначивают других больных, чтобы те воровали ее вещи. Во время землетрясения много чего случилось, потому что события вышли из-под контроля. Но ей повезло: ее никто не убил. Никто не придушил ее подушкой.

– Они уважают пациентов, у которых есть семья. Как у меня. Я здесь ВИП. Очень важная персона. Медсестры только и знают, что ворковать: «Ах, Глэдис, когда же Мэрилин приедет вас навестить?» А я отвечаю: «Почем мне знать? Я всего лишь ее мама». Постоянно расспрашивали об этом бейсболисте, интересовались, собирается ли Мэрилин за него замуж. Я им в конце концов сказала: «Ступайте и спросите у нее сами, раз уж вам так интересно. Может, она всех вас возьмет в свидетельницы, в подружки невесты».

Норма Джин еле слышно засмеялась. Мать говорила низким голосом, быстро, все быстрее, и это был дурной знак. Это был голос с Хайленд-авеню, перекрывающий плеск кипятка.

Началось все это, как только они вынырнули из узкого прохода между домами, словно вышли из-под надзора.

– Давай присядем, мама. Смотри, какая славная скамеечка.

– Славная скамеечка! – фыркнула Глэдис. – Иногда, Норма Джин, ты говоришь как дура. Как все остальные.

– Это всего лишь м-манера изъясняться, мама.

– Так научись другой манере. Ты же не дура!

В прохладном туманном воздухе слегка попахивало серой. Наконец они дошли до границы больничных владений. Остановились у двенадцатифутового сетчатого забора, скрытого за живой изгородью из бирючины. Глэдис запустила пальцы в сетку, принялась трясти ее. Ясно было: вот она, цель ее короткой прогулки. В панике Норма Джин подумала: обе они, и она, и Глэдис, являются пациентками лейквудской больницы. Ее обманом заманили сюда, и теперь уже не выбраться.

И одновременно понимала: ничего подобного. По калифорнийским законам сдать ее в клинику может только муж. А Бывший Спортсмен ее обожает, он никогда такого не сделает.

Может убить ее, задушить красивыми мускулистыми руками. Но на такую подлость, на такое предательство он не способен.

– Теперь у меня есть любящий муж, мама. Теперь все совсем по-другому. О, надеюсь, вы с ним как-нибудь познакомитесь! Он замечательный, добрый, он уважает женщин…

После энергичной прогулки Глэдис задышала чаще. За последние несколько лет она стала на пару дюймов ниже Нормы Джин, но той казалось: чтобы заглянуть в холодные насмешливые глаза матери, нужно задирать голову. Даже шея разболелась.

Глэдис сказала:

– Ты так и не завела ребенка, нет? Мне приснилось, что он умер.

– Да, умер, мама.

– Это была девочка? Тебе сказали, кто это был?

– Это был выкидыш, мама. На шестой неделе. Я очень сильно болела.

Глэдис мрачно кивнула. Похоже, ее ничуть не удивило это откровение, но видно было, что она не верит дочери. После паузы она сказала:

– То было вынужденное решение.

Норма Джин резко возразила:

– Это был выкидыш, мама!

Глэдис сказала:

– Делла была моей матерью. А потом – бабушкой, и в этом была ее награда. У нее была трудная жизнь, и я причинила ей много боли. Но в конце концов ей улыбнулось счастье. – В глазах у нее вспыхнул лукавый ведьмовской огонек. – Но если сделаешь мне такой подарок, Норма Джин, ничего не могу обещать.

Вконец запутавшись, Норма Джин спросила:

– В смысле, обещать? Не понимаю.

– Я не могу быть такой, как они. Бабушкой. Такой, как она. Такое у меня наказание.

– О мама, ну зачем ты это говоришь? Наказание? За что?

– За то, что отдала своих красавиц-дочерей. Позволила им умереть.

Норма Джин отшатнулась от матери, оттолкнулась ладонями от воздуха, как отталкиваются от стены. Это невозможно! Нельзя разговаривать с душевнобольными. Со страдающими параноидной шизофренией. Все равно что импровизировать, когда преподаватель сообщает одному актеру некие факты, а другой их не знает и «входит» в сцену практически вслепую, как беспомощный котенок.

Ей надо срочно сочинить новую сцену.

Новую сцену можно создать, переместившись из одного пространства в другое. Силой воли.

Она взяла Глэдис за худенькую, жилистую, непослушную руку и повела ее к гравийной дорожке. Довольно! Теперь тут командует Норма Джин. Ведь именно она платит непомерные суммы за содержание матери в Лейквуде, именно ее признали опекуншей Глэдис Мортенсен, ближайшей ее родственницей. Дочери, ишь чего придумала! У нее только одна дочь. И эта дочь – Норма Джин.

Она сказала:

– Мама, я тебя люблю, а ты меня так обижаешь! Пожалуйста, не обижай меня, мама. Я понимаю, тебе нездоровится. Но может, все-таки постараешься? Постараешься быть добрее? Когда у меня будут дети, ни за что не стану их обижать. Буду любить их, чтобы они жили в любви. А ты прямо как паучиха в паутине. Как маленький коричневый паук-отшельник. Самый опасный вид! Все думают, у «Мэрилин Монро» полно денег. Но на самом деле денег у меня нет. Я то и дело занимаю, плачу за твое место в частной клинике. Стараюсь, чтобы тебе было лучше, а ты делаешь мне больно. Отравляешь мне сердце злыми словами. Выедаешь мне всю душу. Мы с мужем собираемся завести детей. Он хочет большую семью, и я – тоже. Хочу, чтобы у нас было шесть ребятишек!

Глэдис ехидно вставила:

– Интересно, как ты выкормишь шестерых? Считаешь, Мэрилин справится?

Норма Джин усмехнулась. По крайней мере, попробовала усмехнуться. Действительно, забавно.

В сумочке у нее лежало бесценное письмо от отца.

– Сядь, мама. У меня для тебя сюрприз. Хочу прочесть тебе кое-что, только не перебивай.

Бывший Спортсмен уехал по делам. Блондинка-Актриса пошла на спектакль, поставленный в Пасаденском театре по пьесе современного американского драматурга.

В театр ее водили друзья. Каждый вечер, когда Бывшего Спортсмена не было дома, она ходила на спектакль в местный театр. В тот период жизни у Блондинки-Актрисы было много друзей из самых разных, не пересекающихся кругов. Все они были довольно молоды, и ни одного из них Бывший Спортсмен не знал. То были писатели, актеры, танцовщики. Одним из них был преподаватель пантомимы.

Зрители, сидевшие в зале Пасаденского театра, весь вечер исподтишка наблюдали за Блондинкой-Актрисой. Похоже, спектакль ее искренне растрогал. Одета она была скромно, старалась не привлекать внимания. С обеих сторон ее охраняли друзья.

Говорили, что, когда спектакль закончился и зрители стали расходиться, Блондинка-Актриса осталась сидеть – так она была потрясена. И сказала слабо:

– Это настоящая трагедия. Сердце разрывается. – А чуть позже, уже за выпивкой, добавила: – Знаете что? Я выйду замуж за этого драматурга.

«У нее было поразительное чувство юмора! Смотрела печально, букой, как маленькая девочка, и говорила самые возмутительные вещи. Одно дело какой-нибудь урод и пропойца, как У. К. Филдс, от такого парня можно ожидать сардонических шуток. Или взять, к примеру, Граучо Маркса с его бровями и усищами. Ясно, что такой способен добавить сюрреализма. Но у Мэрилин все эти хохмы выходили спонтанно. Словно ее подначивал внутренний голос: „А ну-ка, удиви этих мерзавцев! Выдай им!“ И она выдавала. А потом ее слова возвращались к ней, выходили ей боком, даже причиняли боль. Пожалуй, она это предвидела. Но ей, черт побери, было плевать!»

Вернувшись в палату, Глэдис заползла в кровать. Обошлась без помощи Нормы Джин. После того как дочь спокойным, звонким, как колокольчик, голосом прочла ей то письмо – словно зачитала обвинение, – Глэдис не сказала ни слова. Молчала она и сейчас. Норма Джин поцеловала ее в щеку и сказала тихо:

– До свидания, мама. Я люблю тебя.

И снова Глэдис ничего не ответила. Не взглянула на Норму Джин. Уже в дверях Норма Джин остановилась, посмотрела и увидела, что мать отвернулась лицом к стене. И лежит, подняв глаза на пылающее яркими красками святейшее сердце Иисуса.

Кажется, тогда была Пасха.

Блондинку-Актрису привезли в сиротский приют Лoc-Анджелеса в длинном черном лимузине с роскошным бархатным салоном – ощущение было такое, будто находишься в дорогом гробу. За рулем сидел Шофер-Лягушка в униформе и фуражке с большим козырьком.

Вот уже несколько дней Блондинка-Актриса волновалась и переживала. В каком-то смысле это был ее дебют на сцене. Она давно уже собиралась посетить сиротский приют, навестить доктора Миттельштадт, сыгравшую столь важную роль в ее жизни. «Сказать ей спасибо».

Возможно даже (Блондинка-Актриса надеялась, что это случится естественно и непринужденно), они помолятся вместе, вдвоем, в кабинете доктора Миттельштадт. Вместе преклонят колени на ковре!

Чаще всего Бывший Спортсмен не одобрял появлений Блондинки-Актрисы на публике. Ему, заботливому мужу, подобные выходы казались «вульгарными», «эксплуататорскими», «недостойными моей жены». Однако в данном случае Бывший Спортсмен одобрил ее начинание. Много лет – и до, и после ухода из большого спорта – он сам часто посещал сиротские приюты, больницы и прочие богоугодные заведения. Правда, он предупредил жену, что несчастные детишки, больные и калеки – это душераздирающее зрелище. И воодушевляющее. Ты чувствуешь, что творишь добро. Вносишь свою лепту. Оставляешь что-то на добрую память.

В далеком прошлом такие места посещали короли и королевы, чтобы утешить больных, убогих, отверженных и проклятых. Но в Соединенных Штатах не было ни королей, ни королев. Были люди вроде Бывшего Спортсмена и Блондинки-Актрисы, и им приходилось «вносить свою лепту».

Только не подпускай к себе прессу, поучал ее муж.

О да, конечно, соглашалась с ним Блондинка-Актриса.

На это мероприятие вызвались несколько голливудских знаменитостей. Среди них была Блондинка-Актриса, хотя в тот момент она впала в немилость: ее контракт со Студией был приостановлен за нарушение его условий. Она попросила отвезти ее в Лос-Анджелесский сиротский приют на Эль-Сентро-авеню.

– Туда, где я когда-то жила. С этим местом у меня связано так много воспоминаний.

По большей части это были самые добрые воспоминания. Само собой.

Блондинка-Актриса верила в добрые воспоминания. Да, она сама была сиротой: «Вокруг полно сирот!» Да, матери пришлось ее бросить: «Тогда была Великая депрессия, она коснулась многих семей!» Но в сиротском приюте о ней хорошо заботились. Блондинка-Актриса не держала зла на то, что оказалась сиротой в Благодатном Крае: «По крайней мере, хоть живой осталась! Не то что в Китае. Ужасная страна, там новорожденных девочек топят, как котят!»

Заголовки во всех газетах. Специальные выпуски колонок Лоуэллы Парсонс, Уолтера Уинчелла, Скида Сколски и Левита. Главные статьи в «Голливуд репортер» и «Л.-А. таймс санди мэгэзин». Небольшие статейки в общенациональных изданиях: «Тайм», «Ньюсуик», «Лайф». Отряды фотографов и телевизионщиков. Короткий сюжет в вечерних новостях на ТВ.

МЭРИЛИН МОНРО ПОСЕЩАЕТ СИРОТСКИЙ ПРИЮТ

СПУСТЯ ДОЛГИЕ ГОДЫ

МЭРИЛИН МОНРО ВОЗВРАЩАЕТСЯ

В СВОЕ СИРОТСКОЕ ПРОШЛОЕ

МЭРИЛИН МОНРО ПОДДЕРЖИВАЕТ СИРОТ

В ПАСХАЛЬНЫЙ ДЕНЬ

Блондинка-Актриса говорила Бывшему Спортсмену, что понятия не имела о том, какой будет резонанс. Другие голливудские знаменитости тоже посещали приюты, больницы и прочие богоугодные заведения, но об этом не было написано ни слова!

Блондинка-Актриса сгорала от нетерпения, совсем как маленькая девочка. Сколько же лет прошло? Целых шестнадцать! «Почти полжизни тому назад!» Шофер-Лягушка уверенно вывел сияющий черный лимузин с оживленных улиц Беверли-Хиллз, из Голливуда, и двинулся к югу, в центр Лос-Анджелеса. Блондинка-Актриса начала терять самообладание. Легкая пульсирующая боль во лбу, между глазами, стала усиливаться. Блондинка-Актриса приняла несколько таблеток аспирина, ибо (к своему тайному стыду) вышла за пределы прописанной Доктором Бобом дозы «чудодейственного транквилизатора» (демерола) и твердо решила его не принимать. Приближаясь к владениям доктора Миттельштадт, словно к теплому целительному солнцу, она все яснее понимала, что исцеление может наступить лишь «изнутри». Что нет на свете боли, а потому и «исцеления» – в привычном понимании этого слова – не существует. Любовь Божья всегда удовлетворяла все людские потребности, удовлетворит их и впредь.

В отдельной машине Блондинку-Актрису сопровождали помощники. В фургончике службы доставки были сотни пасхальных корзинок в ярких обертках, а в корзинках лежали шоколадные зайцы, цыплята из маршмэллоу и разноцветные драже желейных бобов с фруктовой начинкой. Была здесь ветчина по-виргински, были свежие ананасы, доставленные с Гавайских островов. Блондинка-Актриса выписала чек на пятьсот долларов из собственных денег (или то были деньги Бывшего Спортсмена?) и собиралась вручить его доктору Миттельштадт в «знак личной признательности».

Но разве директриса сиротского приюта не предала ее – ну, в каком-то смысле? Год или два писала ей, а потом перестала писать? Блондинка-Актриса отогнала эту мысль. «Она занятой человек, деловая женщина. Как, впрочем, и я».

Шофер-Лягушка свернул к приюту. Блондинку-Актрису пробрала легкая дрожь. Похоже, они совсем не туда заехали. Потемневший фасад из красного кирпича отчистили, и теперь он был похож на расцарапанную кожу. Там, где прежде был пустырь, стояли безобразные куонсетские ангары[66]. На месте скромной игровой площадки располагалась заасфальтированная парковка. Шофер-Лягушка бесшумно подкатил к главному входу, где уже толпились шумные репортеры, фотографы и операторы. Этих типов предупредили, что Блондинка-Актриса будет говорить с прессой уже после посещения приюта, но, разумеется, вопросы у них были уже сейчас. Эти вопросы летели ей в спину, когда Блондинку-Актрису торопливо провожали в здание. Фотоаппараты щелкали с пулеметной скоростью. Внутри какие-то люди бросились пожимать ей руку. Доктора Миттельштадт среди них не было. Что же произошло с вестибюлем? Что это за место? Пожилой мужчина со свежевыбритой физиономией поросенка Порки, захлебываясь в приветственных словах, проводил Блондинку-Актрису в комнату для посетителей.

– А где же доктор М-миттельштадт? – спросила Блондинка-Актриса.

Похоже, никто не услышал ее вопроса. Помощники вносили в комнату картонные коробки с пасхальными корзинками, ветчиной и ананасами. Кто-то проверял громкоговоритель. Блондинка-Актриса не слишком отчетливо видела происходящее, мешали темные очки, но ей не хотелось их снимать – из боязни, что кто-нибудь из зорких незнакомцев разглядит панику в ее глазах. Несколько раз она крикнула, ослепительно улыбаясь:

– О боже! Оказаться здесь – большая честь. Особенно в Пасху, это ведь такой чудесный праздник! Я так счастлива, что приехала! Спасибо за приглашение.

Мероприятие смазалось в памяти, но длилось оно довольно долго. До начала официальной церемонии Блондинку-Актрису сфотографировали для приютского «архива». Сфотографировали с сияющим поросенком Порки – тот ради такого случая снял бифокальные очки, – с сотрудниками приюта и, наконец, с несколькими ребятишками. Среди них была девочка, необычайно похожая на Дебру Мэй, когда той было лет десять или одиннадцать. Блондинку-Актрису так и тянуло погладить ее по буйным рыжим волосам.

– Как тебя зовут, милая? – спросила Блондинка-Актриса.

Девочка нехотя промямлила пару слогов. Блондинка-Актриса не расслышала. Донна? Дана? Да ну…

Торжественная церемония проходила в столовой. Блондинка-Актриса помнила это огромное безобразное помещение. Ввели детей стройными шеренгами. Дети, рассевшись за столами, глазели на нее, как на персонажа из диснеевского мультфильма. Блондинка-Актриса встала перед микрофоном прочесть заготовленную заранее речь. Глаза ее шарили по залу в поисках знакомых лиц. Где же Дебра Мэй? Которая из них Норма Джин? А вот эта девочка, может, она Флис? Но при ближайшем рассмотрении худенький и высокий ребенок с мрачной физиономией, увы, оказался мальчиком.

Позже сообщалось, что Блондинка-Актриса вопреки ожиданиям большинства сотрудников приюта оказалась «милой, доброй и искренней» женщиной. Многие сочли ее «почти настоящей леди». «Не гламурная, как на всей этой рекламе, а просто очень хорошенькая. И сложена хорошо». Казалось, она «немного нервничает, а иногда чуть не заикается». («Хотелось надеяться, что она не слышит, как кое-кто из ребятишек ее передразнивает!») Всем очень понравилось, как терпелива она была с детьми, когда они невероятно возбудились при виде пасхальных корзинок, расшумелись, раскричались – «особенно мексиканцы, не знающие английского». Несколько мальчиков постарше вели себя грубо и даже непристойно – похабно шевелили языком за щекой, но Блондинка-Актриса «мудро игнорировала все эти выходки. А может, ей даже понравилось, кто ее знает?»

Несмотря на пульсирующую головную боль, Блондинка-Актриса с удовольствием раздавала пасхальные корзинки, а дети подходили к ней по очереди. Несметное множество сирот. Целая вечность сирот. О, она могла заниматься этим до скончания веков! Прими волшебное лекарство Доктора Боба, и будешь готов заниматься чем угодно, до бесконечности! Лучше секса. (Да и вообще все на свете лучше секса. Э… шучу, шучу!) О, мне было так радостно и приятно, для меня это была настоящая награда – вот что она скажет всему миру, если ее спросят. А ее спросят. Будут брать интервью. И каждое ее слово в газетах и на пленке обратится в золото.

Впрочем, она не будет рассказывать, что девочки-сироты интересовали ее куда больше мальчиков. Мальчикам не нужна была она. Их устроила бы любая женщина, любое женское тело – с тем, чтобы они могли почувствовать себя мужчинами, людьми высшего сорта. Одно тело мало чем отличается от другого. А вот девочки-сироты смотрели на нее, старались запомнить ее, будут долго вспоминать именно ее. Девочки-сироты, страдалицы, как и сама Норма Джин. Она это видела. Девочкам-сиротам нужно было, чтобы их погладили по голове, потрепали по щеке, легонько чмокнули в лоб или щеку. Со словами: «Какая ты симпатичная! До чего мне нравятся твои косички! А тебя как зовут? Какое славное имя!» Она тихо, словно по секрету, говорила этим девочкам:

– Когда я сама жила здесь, меня звали «Нормой Джин».

Одна из девочек воскликнула:

– Норма Джин! Ох, вот бы мне такое имя!

Блондинка-Актриса взяла лицо девочки в ладони и разрыдалась, изрядно встревожив всех присутствующих.

Позже она спросит:

– Как звали ту девочку?

И пошлет в сиротский приют чек с указанием «купить такой-то девочке книжки и что-нибудь симпатичное из одежды».

Она так и не узнает, на что пошли те двести долларов, не растворились ли в бюджете приюта. Потому что забудет про чек.

В этом недостаток и одновременно преимущество Славы: ты многое забываешь.

Что же произошло с чеком на пятьсот долларов, импульсивно выписанным на имя доктора Миттельштадт? Оказывается, Блондинка-Актриса так и не вынула его из сумочки.

Новым директором сиротского приюта оказался средних лет мужчина, похожий на поросенка Порки. Он оказался весьма милым человеком, хотя чересчур словоохотливым и самовлюбленным. Блондинка-Актриса терпеливо выслушивала его несколько минут, прежде чем решилась перебить и спросить встревоженно, что же произошло с доктором Миттельштадт. Поросенок Порки захлопал ресницами и поджал губы.

– Доктор Миттельштадт была моей предшественницей, – ответил он наконец самым нейтральным тоном. – Я никогда не имел с ней никаких дел. И не комментирую поступки моих предшественников. Верю, что все мы стараемся по мере наших сил. Сплетни и домыслы – это не по моей части.

Блондинка-Актриса отыскала матрону постарше, ее лицо показалось знакомым. Некогда молодая, а теперь полная женщина средних лет с бульдожьими брылями, но искренней улыбкой.

– Норма Джин! Ну конечно, я вас помню! Самая скромная, самая милая девочка. Вы страдали чем-то вроде… аллергии, да? Или астмы? Нет? А-а-а, у вас был полиомиелит, и вы слегка прихрамывали? Нет? Ну, уж ясное дело, сейчас-то вы не прихрамываете! Я видела, как вы танцевали в последнем фильме, ничуть не хуже Джинджер Роджерс! И еще вы дружили с этой оторвой Флис, да? И доктор Миттельштадт вас очень любила. Вы входили в ее ближний круг, верно? – Матрона усмехнулась и покачала головой.

Прямо как в сцене из фильма: Блондинка-Актриса возвращается в сиротский приют, где просидела под стражей бо́льшую часть детства, где ей явились такие откровения, как, например, игра в карты. Вот только Блондинке-Актрисе никак не удавалось понять, что за музыка играет за кадром. Во время раздачи пасхальных корзинок в столовой ревел «Пасхальный парад» Бинга Кросби. Но теперь музыки не было.

– А доктор Миттельштадт? Она, наверное, вышла на пенсию?

– Да. Вышла на пенсию.

Матрона с хитрецой взглянула на нее. Лучше не спрашивать.

– И г-где же она теперь?

Скорбный взгляд.

– Мне очень жаль, но бедная Эдит умерла.

– Умерла!

– Мы с Эдит Миттельштадт дружили. Я проработала с ней целых двадцать шесть лет и уважала ее, как никого другого. Она ни разу не пыталась навязать мне свою религию. Была доброй, внимательной к людям. – Уголки рта поползли вниз. – Совсем не то, что некоторые… из «нынешних». «Помешанные на бюджете». Командуют нами, как в гестапо.

– От ч-чего же она умерла, доктор Миттельштадт?

– От рака груди. Так нам, во всяком случае, сказали. – На глаза матроне навернулись слезы.

Эта киносцена (а это определенно была киносцена) выглядела столь реалистично, что сердце Блондинки-Актрисы зашлось от боли. По дороге домой она обязательно велит Шоферу-Лягушке остановиться у аптеки на Эль-Сентро. Вихрем ворвется туда и будет умолять фармацевта, чтобы тот срочно позвонил по экстренному номеру Доктора Боба, и прямо на месте проглотит экстренную капсулу демерола. Вот как все было реалистично. И не важно, играла за кадром музыка или нет.

Блондинка-Актриса поморщилась:

– О! Как жаль. Рак груди. Господи!

Она машинально прижала обе руки к груди. Это была знаменитая, во всех отношениях выдающаяся грудь «Мэрилин Монро». Сегодня, во время пасхального визита в сиротский приют, Блондинка-Актриса не выставляла своей груди напоказ. Одета была скромно и со вкусом. Даже надела специальную «пасхальную» шляпку с васильками и вуалькой. В петлицу жакета был вдет ландыш. У доктора Миттельштадт грудь была побольше, чем у Блондинки-Актрисы, но, разумеется, совсем не того качества. Грудь Блондинки-Актрисы была – или стала – произведением искусства. Она любила шутить, что на ее надгробной плите следует выбить надпись: «90-60-90».

– Бедная Эдит! Мы знали, что она болела. Видели, как она худеет, теряет в весе. Только вообразите: доктор Миттельштадт сделалась почти худышкой! Бедняжка потеряла, наверное, не меньше пятидесяти фунтов, прямо на наших глазах. Кожа стала восковая. Глаза ввалились. Мы настаивали, чтобы она сходила к врачу. Но сами знаете, какой она была упрямицей. И очень храбрая была, да. «Не вижу причин ходить по врачам». Она была в ужасе, но отказывалась это признавать. Вы, наверное, знаете, что у исповедующих Христианскую науку есть специальные люди, которые молятся над больными. Или как их назвать… не знаю, ведь они говорят, что не бывают «больны». Над вами молятся, и вы тоже молитесь. Если вера ваша крепка, считается, что вы обязательно поправитесь. В общем, так Эдит боролась с раком. К тому времени, когда мы поняли, что к чему, она уже ушла на больничный. Но легла в больницу только в самом конце. Да и то не по своей воле. На беду, Эдит считала, что ее вера недостаточно сильна. Рак пожирал ее тело, добрался до самых костей, однако из упрямства бедняжка продолжала верить, что все это творится лишь по ее вине. Даже слово «рак» ни разу не слетело с ее уст. – Матрона, глубоко вздохнув, вытерла глаза салфеткой. – Они, знаете ли, не верят в «смерть», эти сайентисты. Считают, если что случилось, сами виноваты.

Набравшись храбрости, Блондинка-Актриса спросила:

– А Флис? Что произошло с Флис?

Матрона улыбнулась:

– Ох уж эта Флис! По последним слухам, она записалась в женский вспомогательный армейский корпус. Дослужится до сержанта, это как минимум.

– О Папочка! Прошу, обними меня!

Какие теплые, мускулистые у него руки. Он был слегка удивлен, а то и обеспокоен, но ясно было, что любил ее. Был от нее без ума. Даже больше, чем в самом начале.

– Я… я такая слабая. О Папочка!

Он растерялся. Не знал, что сказать. Невнятно промычал:

– В чем дело, Мэрилин? Не понимаю.

Она задрожала и зарылась лицом ему в грудь. Он слышал, как стучит ее сердце – часто-часто, как у птички. Ну и как прикажете ее понимать? Роскошная сексуальная женщина, на людях говорит лучше мужа, одна из самых знаменитых женщин в США, а то и в целом мире… и на́ тебе, прячется и дрожит в объятиях Бывшего Спортсмена.

Он любил ее, это ясно. Он позаботится о ней, это уж точно.

Но его все чаще удивляло ее поведение.

– Какого черта, милая? Не понимаю.

Она читала ему отрывок из Библии. Высоким, трепещущим от волнения голосом. Он понял: то был ее девичий голос, звучавший крайне редко.

– «Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому. И сказал ему: пойди умойся в купальне Силоам, что значит: „посланный“. Он пошел и умылся, и пришел зрячим». – Она посмотрела на него. Глаза ее как-то странно сияли.

Ну что на это сказать? Какого черта?

Она читала ему стихи собственного сочинения. Посвященные ему, так она говорила.

Читала все тем же высоким молодым голосом. Ноздри у нее покраснели от затяжной простуды, она хлюпала носом и по-детски бесстыдно вытирала сопли пальцами. Читала она так тихо, словно стояла над обрывом и боялась шевельнуться.

В тебе одном

Вся жизнь моя.

А то, что было до тебя,

Не жизнь, не мир, не я.

Ну что тут скажешь? Какого черта?..

Она училась делать соусы. Соусы! Путтанеска (с анчоусами), карбонара (с беконом, яйцами, густыми сливками), болонезе (говяжий фарш, свиной фарш, грибы, сливки), горгонзола (сыры, мускатный орех, сливки). Она училась готовить пасты, названия их звучали как стихи, и она улыбалась: равиоли, пенне, фетучини, лингвини, фузилли, кончильи, букатини, тальятелле. О, она была счастлива! Может, это сон? А если так, то хороший это сон или не очень? Такой, что может незаметно обернуться кошмаром? Когда распахиваешь незапертую дверь, шагаешь вперед, а за дверью пустая шахта лифта.

Она приходила в себя на жаркой чужой кухне. По лбу и груди струился липкий пот. Она неумело нарезала лук, слушала, как кто-то страстно с ней разговаривает. От лука щипало глаза, текли слезы. Она доставала из шкафчика тяжеленную железную сковороду на длинной ручке. По кухне с криками бегали дети, то вбегали, то выбегали. Маленькие племянники и племянницы ее мужа. Она не могла запомнить их лиц и уж тем более имен. Дробленый чеснок с оливковым маслом уже дымился на сковороде! Она поставила ее на слишком сильный огонь. Мысли, как птицы, вылетели в окно, и она забыла, что нужно следить за плитой.

Чеснок! Господи, сколько же чеснока! Вся их еда напичкана чесноком. От всех ее новых родственников разило чесноком. И от свекрови тоже. И еще у нее были скверные зубы. Мама всегда наклонялась к ней слишком близко. От мамы было не скрыться. Низенькая толстуха, похожая на сардельку. Нос крючком, как у ведьмы, заостренный подбородок. Грудь свисает на живот. Она, однако, носила черные платья с белыми воротничками. Уши проколоты, в них всегда сережки, а на жирной шее золотая цепочка с золотым крестиком. И всегда в чулках. Таких же, как у бабушки Деллы, толстых, хлопчатобумажных.

Блондинка-Актриса видела фотографии свекрови в молодости, сделанные еще в Италии. Красавицей не назовешь, но хорошенькая и сексуальная, в этаком цыганском духе. Даже девушкой была тяжеловата. Сколько же ребятишек произвело на свет это короткое тельце? И еще еда. Еда – это все. Для мужчин, чтобы пожрать. А они любили пожрать! Свекровь превратилась в машину для производства еды, да и сама была неравнодушна к своей стряпне.

Много лет назад, на кухне миссис Глейзер, она была счастлива. Норма Джин Глейзер. Миссис Баки Глейзер. Та семья приняла ее как дочь. Она любила мать Баки, она вышла замуж за Баки, чтобы обрести и мужа, и мать. Ох, сколько лет прошло! Сердце ее разбилось, но она выжила. Теперь она взрослый человек, ей уже не нужна мать. Во всяком случае, не эта! Ей уже почти двадцать восемь, она уже не девочка-сиротка. Муж хочет, чтобы она была ему доброй женой и хорошей невесткой его родителям. Он хочет, чтобы на людях, в его обществе, она выглядела роскошной женщиной, но только в его обществе, под его надзором. Но она уже взрослая, она успела сделать блестящую карьеру, стать личностью. Если, конечно, «Мэрилин Монро» можно назвать карьерой. К тому же не исключено, что продлится эта карьера недолго.

Порой дни тянулись невыносимо медленно (особенно дни, проведенные в Сан-Франциско, с родственниками мужа), но годы летели стремительно, сливались в сплошное полотно, как пейзаж за окном быстрого автомобиля. Ни один на свете мужчина, будь он ей хоть дважды муж, не имеет права ее переделывать! Будто, заявляя «люблю тебя», он подразумевает: имею право тебя переделать. «А разве я так уж сильно от него отличаюсь, если вспомнить его в зените славы? Обычный спортсмен. Спортсмены быстро выходят из игры». Тут нож выскользнул у нее из мокрых пальцев и упал на пол.

– О!.. Извините, мама.

Женщины на кухне уставились на нее. Они что, решили, что я хотела вонзить этот нож им в ноги? Перерезать их толстые лодыжки? Она быстро подобрала нож с пола, сунула его под струю воды, насухо обтерла полотенцем и продолжила резать лук. О, как же ей все это наскучило! Ее Грушенькино сердце изнывало от скуки.

Пришло время жарить куриную печенку. Густой кислый запах. Ее чуть не вывернуло.

Ей завидовали все девушки и женщины США! А все мужчины завидовали Бывшему Спортсмену.

Еще в Пасаденском театре она поняла, что перед ней великий талант. Драматург, чья поэтичность пронзила ее сердце. Он видел, как страдают от «повседневности». От «нормальной» жизни. Ты отдаешь свое сердце миру. Сердце – все, что у тебя есть. И вот оно пропало. Эти слова, произнесенные над могилой мужчины в самом конце спектакля, сопровождались жутковатой синей вспышкой. Вспышка померкла, но слова эти преследовали Блондинку-Актрису несколько недель.

– Я могла бы играть в его пьесах. Но для «Мэрилин» там роли нет. – Она улыбнулась. Потом засмеялась. – Ну и хорошо. Ради него я готова измениться.

Они жарили куриную печенку и не сводили с нее глаз. В прошлый раз она чуть не устроила на кухне пожар. Она что, разговаривает сама с собой? А чему, интересно, улыбается? Прямо как трехлетний ребенок, сочиняет разные дурацкие истории. И не дай бог вмешаться в этот момент. Испугается, уронит вилку для мяса прямо тебе на ногу.

С тех пор как она перестала глотать таблетки Доктора Боба, ее лихорадило, руки и ноги отяжелели. Она поклялась, что никогда не станет принимать ничего сильнее аспирина; случилось это после того, как она проспала пятнадцать часов кряду, и испуганный муж, не в силах вывести ее из этого ступора, вызвал «скорую», а потом заставил ее пообещать, что больше такого не будет! Она дала обещание и намерена была его сдержать. Чтобы Бывший Спортсмен понял, что она настроена серьезно. Она не только говорит «нет» Студии и новым сексуальным фильмам с «Мэрилин». Она еще и верная жена, порядочная женщина. Бывший Спортсмен сам видел, как здорово она продержалась весь этот уик-энд. Даже пошла с ними в церковь.

О, эти женщины! Это святейшее сердце Иисуса! У алтаря старой, похожей на темную пещеру церкви, где пахло ладаном. Это огненно пылающее сердце, оно обнажено, словно часть тела, которую принято прикрывать. Бери мое сердце и ешь.

Бывший Спортсмен, знаменитый бейсболист, был отлучен от церкви за женитьбу на Блондинке-Актрисе. Но архиепископ Сан-Франциско был другом семьи и обещал все «уладить». (Каким, интересно, образом? Аннулировать брак?) Она пошла в церковь с женщинами. Похоже, они были рады взять с собой красавицу Мэрилин. Она была единственной блондинкой среди их черноволосого смуглого племени. Выше мамы на целую голову. У нее не оказалось соответствующей случаю шляпки, и мама дала ей мантилью из черного кружева, прикрыть волосы. На нее было устремлено множество жарких, темных итальянских глаз. Казалось, они смотрят на Блондинку-Актрису с осуждением, хотя одета она была очень скромно – ничего вызывающего, наряд как у монашки.

До чего же скучно было в церкви! Мессу служили на латыни, монотонное чтение священника прерывал звон колоколов (чтобы пробудить прихожан от спячки?), и все это длилось так долго. Но держалась она молодцом, муж наверняка бы одобрил. А потом на кухне готовила горы еды, и прибиралась, и мыла посуду. Все это время муж или катался на лодке с братьями, или забавлялся с бейсбольным мячом на старой школьной площадке в обществе соседских парней, притворяясь, что все они – добрые его приятели. Или давал автографы ребятишкам и их отцам и делал это с такой застенчивой и удивленной улыбкой, что просто невозможно было не полюбить его с первого взгляда. Улыбка была привычная, вовсе не такая спонтанная, как могло показаться. В кино или пьесе он сказал бы: Знаю, милая, тебе нелегко. Понимаю, моя семья – не подарок. В особенности мать. А мог и просто сказать: Спасибо! Я люблю тебя. Но ожидать подобных речей от такого человека, как ее муж, было нереально. Он никогда бы не произнес таких слов, попросту не сумел бы их подобрать, а подсказать их она не осмеливалась.

Мне не нужно твое снисхождение! Однажды он повернулся к ней с такой яростной гримасой на лице, что ее словно током ударило. Он был так сексуален, когда у него закипала кровь.

Она очень его любила! Отчаянно любила. Хотела родить ему детей, хотела быть с ним счастлива – с ним и для него. Он обещал сделать ее счастливой. Ей хотелось довериться ему. Ключ к ее счастью был в его руках. А что, если он ее разлюбил? От вони печенки на сковороде кружилась голова. Она убрала волосы назад, стянула на затылке, чтобы не падали на потное лицо. Поймала на себе взгляды свекрови и еще какой-то пожилой родственницы мужа. Женщины смотрели одобрительно. У нее начинает получаться! – говорили они по-итальянски. Хорошая девушка, эта его новая жена. Прямо как в сцене из фильма, причем сам фильм из тех, что неумолимо движутся к счастливому финалу. Она видела этот фильм множество раз. В этом доме, в большой и шумной семье мужа, она уже не была Блондинкой-Актрисой. И уж точно не была «Мэрилин Монро», ибо нельзя быть «Мэрилин», если рядом нет нацеленной на тебя камеры. Нормой Джин она тоже не была. Была лишь женой Бывшего Спортсмена.

Она и не думала скрывать от мужа, что, собираясь с ним в Японию, положила в чемодан пурпурное платье, расшитое блестками. Но он не преминул обвинить ее в обмане. Она клялась и божилась, что и не думала ничего скрывать! Даже если она и спрятала это платье на самое дно чемодана, то лишь ради того, чтобы сделать ему сюрприз. Положила вместе с ним серебристые туфельки на шпильках, с открытым носом и тонкими кожаными ремешками. И еще кое-что из черного кружевного белья, которое он сам ей дарил. Она также сунула в чемодан светлый парик, почти точную копию своих платиновых волос, похожих на сахарную вату. Этот парик она выбросит в первый же вечер их пребывания в Токио.

Откуда ей было знать, что полковник армии США пригласит ее «поднять моральный дух джи-ай» в Корее? Она поклясться была готова, что даже не знает, где «расположена» эта несчастная страна.

В дешевом издании классической книги «Парадокс актерского мастерства», которую ей кто-то подарил, она подчеркнула красными чернилами следующие строки:

Вечность – это сфера, центр которой везде, а окружность нигде. Так и истинный актер рано или поздно делает открытие: его сцена везде и одновременно нигде.

Было это накануне отъезда в Японию.

Бывший Спортсмен, человек по своей природе немногословный, в некотором смысле тоже был мим.

На последнем уроке пантомимы (тогда никто, кроме Блондинки-Актрисы, не знал, что этот урок последний) она изображала пожилую женщину на смертном одре. Студенты были заворожены ее реалистичным, проникновенным исполнением, столь далеким от их условных поверхностных трактовок. Блондинка-Актриса лежала на спине в длинном черном саване, босая, и понемногу привставала, превозмогая сомнения, отчаяние и боль. Наконец смирилась с неизбежной судьбой и радостно открылась навстречу… смерти? Она приподнималась, приподнималась и вот, как балерина, начала балансировать на подушечках дрожащих пальцев с воздетыми над головой руками. Какое-то время она стояла так, словно в экстазе, и все ее тело сотрясала мелкая дрожь.

Казалось, ты видел, как бьется ее сердце. Колотится о грудную клетку. Ты видел, как вибрирует в ней жизнь, готовая покинуть это измученное тело. Кое-кто из наших клялся, будто бы кожа у нее стала в тот момент прозрачной!

И дело тут вовсе не в том, что я был влюблен в эту женщину. Я не уверен, что был в нее влюблен.

Об этом он молчал. Не говорил, что не может простить ее за то, что ей скучно в его семье. В его семье!

Невысказанные слова душили его. Но он молчал. Его жене наскучила его семья и сам он тоже.

Она что, считает себя выше его семьи? Она?

На Рождество они приехали в Сан-Франциско, и она была тиха, внимательна, вежлива, мило улыбалась. За весь вечер не проронила почти ни слова. Смеялась вместе с остальными. Лицо у нее было детское, женщинам с таким лицом все – и мужчины, и женщины – охотно рассказывают разные истории, а она сидит себе и слушает, распахнув глаза и делая вид, что ей страшно интересно. Но он, ее муж, единственный человек, знавший ее по-настоящему, понимал, что внимание это вымученное, а улыбка натянутая, фальшивая и от нее останутся лишь морщины в углах рта. Она знала, что с его отцом и другими пожилыми родственниками следует вести себя почтительно. Она знала, что с его матерью и другими пожилыми родственницами следует вести себя почтительно. Знала, что над младенцами и маленькими детьми надо умильно щебетать, надо делать их матерям комплименты: «Вы, должно быть, так счастливы! Так гордитесь!» Словом, исполнение было безупречным, но он-то видел, что это всего лишь исполнение, игра, и это его бесило. Достаточно было взглянуть, как она пробует разные деликатесы. Откусит кусочек куриной печенки, отщипнет «сладкого мяса», поклюет тонко нарезанной семги под маринадом или паштета из анчоусов и буквально со слезами на глазах твердит, как это восхитительно вкусно, вот только она, видите ли, еще не проголодалась. А на лице чуть ли не паника – и все оттого, что вокруг столько крика, смеха и шума, что в доме полно народа, ребятишки с визгом то вбегают в комнату, то выбегают. Да к тому же телевизор включен на полную громкость – для мужчин постарше, ведь у некоторых проблемы со слухом. Позже она перед ним извинялась, виновато прижималась всем телом, как она умеет, терлась щекой о его щеку. Говорила, что в детстве никогда по-настоящему не справляла Рождество. Но проблема была не в этом.

– Думаю, мне еще многому нужно учиться, да, Папочка?

Казалось бы, уж после свадьбы могла бы немного расслабиться. Поладить с семьей, радоваться, когда едешь в гости к новой родне. А ей хоть бы что! Притворяться она умела, это да. По крайней мере, старалась. Но он, ее муж, спортсмен, умевший прочесть истинные намерения на каменных лицах противников, бэттер, способный просчитывать каждый нюанс в движениях питчера и одновременно не выпускать из виду всех игроков другой команды на поле, мгновенно оценивать их расстановку относительно друг друга, его товарищей на базе (если они там были) и его самого… Уж его-то ей было не провести! Она что, слепым его считает? Вообразила, что он – очередной засранец, вроде тех, с кем она «встречалась» еще в школе? Она что, решила, что безразлична ему? Лишь потому, что проблевала всю ночь напролет после «марафона» вкуснейших маминых блюд, а он пошутил на эту тему?

Она знала, да и ему пыталась внушить: его семья «считает, что я немного виновата», что его отлучили от церкви. Вполне понятное дело – он ведь развелся, а церковь не признает разводов. Но дело тут не только в разводе. Его отлучили после того, как он женился на другой женщине (разведенке!), нарушив тем самым закон церковного права, вот его и пришлось отлучить. Если семья сомневается в его жене, ей нужно постараться и вырасти в глазах новой родни. А семья сомневается. В ее искренности, ее чистоте. Ее отношении к жизни и религии, больно уж оно несерьезное.

– Может, мне стоит перейти в вашу веру? В католическую? Ты смог бы такое принять, Папочка? Моя м-мама тоже была своего рода католичкой.

И поперлась с ними на эту мессу! С женщинами. С его матерью, его старенькой бабушкой, маминой мамой, его тетками. С ребятишками. И мама, и тетки после жаловались, что она там «все время шею выворачивала». И еще – «улыбалась». А в церкви так себя вести не положено. Что там смешного? Когда они подошли к алтарю, она указала на статую и прошептала:

– Почему сердце у Него снаружи? – И снова эта улыбочка, словно все вокруг только и делают, что шутят.

– Папа говорит, это испуганная улыбка. Она как перепуганная птичка. Так она у тебя психическая, что ли? Люди на нее смотрят. Всем известно, кто такая твоя жена, потому и смотрят. А она знай себе натягивает шаль на голову, а шаль все время сползает, будто по случайности. Во время мессы так зевала, мы думали, у нее челюсть отвалится. Потом причастие, и она собирается идти с нами! Спрашивает: «А мне что, не положено?» Мы и отвечаем: нет, не положено, Мэрилин, ты же не католичка. Или все-таки католичка? А она обиженно надула губки, будто девочка, и говорит: «О! Сами знаете, что не католичка». Ну и конечно, она видела, что все мужчины обращают на нее внимание, особенно на ее походку. Потупилась, а глазищи так и зыркают по сторонам. Потом сели в машину, поехали домой. Она говорит: «Ах, какое интересное было священнодействие!» Причем таким тоном, будто мы обязаны знать, что такое «священнодействие». И еще все время говорила протяжно: «ка-то-ли-цизм», словно все обязаны знать, что такое «ка-то-ли-цизм». И еще со смешком: «Вот только уж очень долго!» Даже ребятишки в машине засмеялись. «Долго? Потому-то мы и ездим на девятичасовую мессу, этот священник самый шустрый». «Долго? Вот погодите, возьмем вас на торжественную обедню, тогда поймете, что такое долго!» «Или на заупокойную мессу!» И все над ней смеялись, и шаль соскользнула с ее волос – еще бы, они были такие гладкие и блестящие, ну совсем как у манекена в универмаге, вот шаль-то на них и не держалась.

Нет, на кухне она очень старалась, это правда. Хотела как лучше, но уж очень неуклюжая была. Проще самой все сделать, а ее и близко не подпускать. Стоило подойти поближе, как она начинала дергаться, нервная такая. Обязательно переварила бы пасту, если не стоять у нее над душой, и еще все время роняла разные вещи – к примеру, уронила однажды здоровенный нож. А уж что касается ризотто, с ним она не справлялась, витала в облаках. Иногда пробовала свою готовку, но сама не понимала, что пробует. «Не слишком ли солоно? Добавить соли?» Думала, что лук и чеснок – одно и то же! А оливковое масло – то же самое, что растопленный маргарин! И удивлялась: «Надо же, люди готовят пасту вручную! Можно ведь купить в магазине!» А еще как-то раз твоя тетя достала из холодильника маринованное яйцо, сунула ей, а она и говорит: «Ой, это нужно съесть? Я имею в виду, стоя?»

Бывший Спортсмен, ее муж, вежливо и терпеливо слушал нескончаемые жалобы матери, а потом неизменный припев: Это, конечно, не мое дело. Только слушал, ничего не говорил. Лицо его темнело от гнева, смотрел он в пол, а когда мама заканчивала, выходил из комнаты. В спину ему всегда летело оскорбленное: Видите? Теперь я во всем виновата!

Еще сильнее он, в душе холостяк-собственник, обижался, что жена в каждой комнате умудряется устроить бардак, не убирает не только за ним, но и за собой. Даже в родительском доме. Он готов был поклясться, что до женитьбы она не была такой рассеянной. Ходила чистенькая, аккуратная, так мило стеснялась раздеваться в его присутствии. Теперь же он на каждом шагу натыкался на ее тряпки, многие из которых видел в первый раз. Салфетки, перепачканные косметикой! В родительской ванной она всю раковину заляпала своей косметикой, у тюбика с пастой пропала крышечка, на всех расческах и щетках оставались светлые волосы. Вся ванна в засохшей пене, а матери потом мыть, если он сам не помоет. Черт побери.

Иногда она забывала спустить за собой воду в туалете.

Нет, таблетки тут ни при чем, в этом он был уверен. Сам растоптал к чертовой матери всю ее аптечку, прочел ей хорошую нотацию, и она поклялась, что никогда, никогда больше не проглотит ни одной пилюли. «О Папочка! Честное слово!» Он никак не мог этого понять: ведь в кино она больше не снимается, так на кой хрен ей лишняя смелость и энергия? Похоже, обычная жизнь сбивала ее с толку. Она напоминала одного парня из его команды: хорош только в конце игры, когда все на нервах, а в остальных отношениях – дурак дураком. Искренне говорила ему: «Знаешь, Папочка, это так страшно! Бесконечная сцена с настоящими людьми. Все равно что ехать в автобусе, а он никак не останавливается». Лицо у нее становилось по-детски задумчивым. «Ты когда-нибудь думал, Папочка, как это трудно – догадаться, что люди хотят сказать? Вдруг они болтают просто так, без смысла? Совсем по-другому, чем в сценарии. Или в чем смысл какого-нибудь события? Может, смысла вообще нет, оно просто „происходит“ и все? Как перемена погоды?» Бывший Спортсмен лишь качал головой – проклятье, ну что на это скажешь. Он встречался с актрисами, моделями, тусовщицами. Уверен был, что разбирается в таких женщинах. Но Мэрилин, она себе на уме. Так иногда говорили приятели, шутливо тыкая Бывшего Спортсмена кулаком под ребра: Твоя Мэрилин себе на уме, да? Он краснел. Эти засранцы понятия не имели, насколько близки к истине.

Иногда она его пугала. Не сильно, но все-таки. Прямо как кукла, откроет стеклянные голубые глазки, и ты ждешь от нее детского лепета. А она как выдаст что-нибудь этакое, хитрое и непонятное, может, даже мудреное, чисто дзенская загадка, коан, ни хрена не понятно. Причем говорит самыми простыми словами, как десятилетняя девчонка. Он пытался сделать вид, что понимает, о чем речь.

– Вот что, Мэрилин, ты отпахала без отдыха целых десять лет, как я, только в кино. Ты настоящая профи. Но сейчас у тебя перерыв, отпуск, так что давай отдохни, а? Я вот, к примеру, ушел на покой.

Но тут он терял нить мысли. У него плохо получалось нести всякий бред. Он, однако, ценил некоторое сходство между ними. Понимал, что такое быть профессионалом высшей пробы, когда к тебе прикованы взгляды всего мира; а сезон горячий, с плей-офф и Мировой серией. Некогда оглянуться, перевести дух, пораскинуть мозгами. Не говоря уже о том, чтобы чем-то заняться. Игра забирает все свободное время, прямо как война или смерть.

– В боксе есть такое выражение – «он привлек его внимание». Это когда один парень крепко стукнул другого. – Он объяснял это, пытаясь проявить сочувствие, а она глазела на него и растерянно улыбалась, будто он говорил на чужом языке. – Главное – внимание, – нетвердо продолжал он. – Концентрация. Если не умеешь сосредоточиться… – Слова летели в небо, как воздушные шарики.

Как-то раз, в доме в Бель-Эйр, он вошел в спальню и увидел, что она торопливо прибирает заваленную одеждой комнату, хотя через несколько часов должна была прийти служанка (которую он нанял лично). Жена только что приняла душ и ходила голая, если не считать накрученного на голове полотенца. Увидев мужа, она виновато забормотала:

– Н-не понимаю, почему в комнате такой бардак. Наверное, мне нездоровилось.

Словно не один человек, а сразу двое, вот к какому выводу он пришел. Одна ничего не замечает, вся в себе, после нее все перевернуто вверх дном. Вторая – внимательная и умная, слегка испуганная, не женщина даже, а девочка. Украдкой поглядывает ему в глаза, словно они двое подростков лет пятнадцати. Проснулись однажды, и оказалось, что женаты. В такие моменты ему казалось, что это роскошное, соблазнительное тело зрелой женщины – их общая ответственность. Что-то вроде младенца-великана.

Однако в родительском доме, в Сан-Франциско, на Бич-стрит, он быстро отдалялся от жены. Даже когда она смотрела на него печально-виноватыми глазами. Даже когда, если родни не было рядом, хватала его за рукав. Помоги мне! Я тону! Почему-то от такого поведения сердце его черствело. Первая жена прекрасно ладила с его семьей. Ну если не прекрасно, то вполне нормально. А Мэрилин была девушкой мечты, красоткой, всем полагалось ее обожать. Но стоило кому-то спросить, каково это, быть «кинозвездой», как она тут же замыкалась в себе, закрывалась, словно устрица, делала вид, будто сроду не слышала слова «кинозвезда». Краснела, заикалась, когда кто-нибудь говорил, что видел ее в кино, точно стыдилась своих фильмов. Может, и вправду стыдилась. Как-то раз онемела от смущения, когда одна из племянниц Бывшего Спортсмена невинно спросила: «А волосы у тебя настоящие?» Чуть позже лицо у нее стало жуткое, жестокое. Это была уже не Мэрилин, это была Роза, ведьма и сука. Надменная. Насмешливая. Но Роза была всего лишь официанткой в том дрянном фильме, официанткой и шлюхой. А Мэрилин Монро – звезда пинапа, фотомодель, старлетка, ну и так далее.

Руки чесались ее выпороть. Что она о себе возомнила? Как смеет смотреть на его семью свысока?

Он, конечно, ей этого не рассказывал, но еще до знакомства чуть не отменил первое свидание. Позвонил его друг, сказал, что Монро путается с Бобом Митчемом, печально известным кокаинистом, да к тому же еще и комми в придачу. Поговаривали, что она залетела, Митчем страшно разозлился и отметелил ее так, что случился выкидыш.

Была ли тут хоть крупица правды? Уж он-то знал, как расползаются слухи, знал, как умеют лгать люди. Он даже нанял частного детектива по рекомендации своего приятеля Фрэнка Синатры (Фрэнк нанимал этого сыча, чтобы шпионить за Авой Гарднер, в которую был влюблен до безумия). Заплатил шесть сотен баксов, а результаты оказались «неубедительные».

Одно он знал точно. Задолго до их знакомства она позировала для снимков голышом. В Голливуде поговаривали, будто бы лет в восемнадцать-девятнадцать Монро снялась в нескольких порнофильмах, но ни один из них так и не всплыл. Уже после свадьбы с Бывшим Спортсменом (через делового партнера) связался некий, так сказать, продавец фотографий. Заявил, что у него есть негативы, которые непременно «заинтересуют мужа мисс Монро». Бывший Спортсмен позвонил ему и спросил без обиняков:

– Это шантаж? Вымогательство?

Продавец возразил: дескать, что вы, что вы, просто деловое предложение.

– Ты платишь, бейсболист. А я доставляю тебе товар.

Бывший Спортсмен спросил сколько. Продавец назвал сумму.

– Никакие негативы не стоят таких денег.

– Поверь, стоят. Если любишь эту дамочку.

Бывший Спортсмен произнес тихо:

– Знаешь, я ведь тебя, пидор, раздавить могу.

– Эй, зачем же так? Не перегибай палку.

Бывший Спортсмен не ответил.

Продавец заговорил взахлеб:

– Я целиком на твоей стороне. Старый твой поклонник, и все такое. Да и ее тоже. Первоклассная леди. Пожалуй, единственная из них, у кого есть чувство собственного достоинства. Из женщин, я имею в виду. – Он сделал паузу. Бывший Спортсмен слышал в трубке его дыхание. – Просто мне кажется, эти негативы следует убрать с рынка. Чтобы они не попали в дурные руки.

Была назначена встреча. Бывший Спортсмен отправился на нее один. Довольно долго изучал фотографии. Какая же она была молоденькая! Совсем еще девочка. Снимки были из серии для «художественного календаря», где было опубликовано фото «Мисс Золотые Мечты 1949». Его он уже видел в журнале «Плейбой». Некоторые были сняты анфас и получились более откровенными. Темно-русый кустик волос на лобке, нежные ступни босых ног. Ее ноги! Ему захотелось поцеловать ее ноги. То была женщина, которую он любил – до того, как она стала той, кем стала. До того, как превратилась в Мэрилин. Волосы не платиновые, а золотисто-медового оттенка, кудрявые, до плеч. Милая доверчивая девочка. Даже грудь выглядит совсем по-другому. Нос, глаза. Наклон головы. Она еще не научилась быть Мэрилин. Он понял, что на самом деле любит именно эту девушку. По той, другой, по Мэрилин он с ума сходил, но доверять мог только этой.

В общем, Бывший Спортсмен купил снимки и негативы. Заплатил «продавцу фотографий» наличными – с таким отвращением, что едва сумел поднять глаза на этого человека. Дело не в том, что Бывший Спортсмен был женат на этой девушке. Дело в том, что он был цельной личностью. Мужественный, гордый, молчаливый – таким его знал весь мир, и таким он был на самом деле.

– Спасибо, бейсболист. Все правильно сделал.

Услышав это ехидное замечание, Бывший Спортсмен, подобно боксеру, натренированному на контратаку, резко вскинул голову и посмотрел в глаза своему мучителю. Белый американец неопределенного возраста, бледный, как моллюск, сальные волосы, короткие бакенбарды, улыбка, коронки на зубах. Не говоря ни слова, Бывший Спортсмен размахнулся и врезал кулаком прямо по этим зубам. Удар получился мощный, с замахом от самого плеча, чертовски хороший удар для парня под сорок и не в самой лучшей спортивной форме, да и вообще по природе своей человека добродушного, совсем не забияки. Продавец пошатнулся и рухнул на пол. Получилось быстро и чисто, как хоум-ран. Даже прекрасное «хрясь!» от удара. Тяжело и шумно дыша, по-прежнему не говоря ни слова, поглаживая сбитые костяшки пальцев, Бывший Спортсмен быстро ушел.

Он уничтожит все доказательства. Снимки, негативы. Сожжет к чертовой матери.

– «Мисс Золотые Мечты тысяча девятьсот сорок девять». Жаль, что я не встретился с тобой в тот год.

Этот эпизод Бывший Спортсмен часто проигрывал в памяти, как кино. То был фильм для личного пользования, никто о нем не знал. Даже Блондинке-Актрисе он не сказал ни слова. Лишь наблюдал за ней во время визитов в Сан-Франциско. Видел вымученную бледную улыбку, скучающие синие глаза и постепенно начал понимать, что его благородство и щедрость, его умение прощать, доброе отношение семьи, все усилия матери – все это не производит на жену никакого впечатления. Может, она и перестала принимать таблетки, но как была зацикленной на себе эгоисткой, так, черт возьми, и осталась. К концу воскресного ужина вдруг поднялась из-за стола и вышла. Какого черта? Бывший Спортсмен пошел ее искать, чувствуя спиной взгляды всей родни. Зная, как они будут перешептываться по-итальянски, когда он выйдет из комнаты: Это их личное дело. Больше ничье. Как думаете, может, она беременна?

Она была в спальне, делала танцевальные упражнения. Поднимала то одну ногу, то другую, тянула носок. На ней было шелковое оранжевое платье, которое он купил ей в Нью-Йорке, – не слишком подходящий наряд для таких упражнений, – и еще она скинула туфли, а чулки не сняла, и теперь все они были в зацепках и дорожках. На неубранной постели, на креслах и даже на ковре свалены горы одежды, ее и его, тут же разбросаны влажные полотенца и книги. Черт побери, он по горло был сыт этими книгами, один из ее чемоданов был доверху набит книгами, и Бывшему Спортсмену пришлось тащить эту, блин, тяжесть, и надо сказать, радости было мало. В Голливуде в открытую шутили, что Мэрилин Монро вообразила себя интеллектуалкой, а сама при этом даже полной школы не окончила. Мало того, ни единого слова не могла произнести правильно.

– Почему ты так убежала? Что за спешка? Что все это значит?

В ответ она широко улыбнулась – ослепительной и фальшивой актерской улыбкой. Рука его метнулась вперед, ударила ее в челюсть.

Не кулак. Раскрытая рука, ладонь.

– Ох! Прошу тебя…

Она споткнулась, попятилась, тяжело осела на кровать. Лицо ее было мертвенно-белым, если не считать напомаженного алого рта, и напоминало фарфоровую чашку – перед тем, как она разлетится на мелкие осколки. По щеке скатилась одна-единственная слезинка. Он присел рядом, обнял ее.

– Нет, Папочка. Я сама виновата. Папочка, прости меня, прости! – Она разрыдалась, а он не разжимал объятий, и чуть позже они занялись любовью, вернее, пытались заняться, но за окнами, за запертой дверью ей слышались приглушенные голоса, невнятное бормотание, словно волны, накатывающие на песок. В конце концов они сдались и просто лежали рядом, сжимая друг друга в объятиях. – Ты простил меня, да, Папочка? Я никогда так больше не буду, клянусь!

Официальное приглашение в Японию получила не она, а Бывший Спортсмен. Он должен был открыть там бейсбольный сезон 1954 года. Но не его, а именно Блондинку-Актрису хотели видеть репортеры, фотографы и телевизионщики. Именно на Блондинку-Актрису рвались взглянуть хотя бы одним глазком толпы простых людей. В токийском аэропорту полиции пришлось оттеснять сотни глазеющих на нее молчаливых японцев со странными равнодушными лицами. Лишь некоторые из них выкрикивали дружно и зловеще:

– Мончан! Мончан!

Кое-кто из фанатов помоложе осмелился бросить цветы, они упали на грязный бетон, как подстреленные певчие птицы. Блондинка-Актриса никогда не бывала за границей и уж тем более – так далеко от дома, на другом конце земли. Она нервно вцепилась в руку Бывшему Спортсмену. Охранники в спешке повели их к лимузину. До Блондинки-Актрисы все еще не доходило (хотя для Бывшего Спортсмена все было очевидно и весьма оскорбительно), что толпа приветствовала ее, а не его.

– Что такое мон-чан? – нервно осведомилась Блондинка-Актриса.

Один из охранников с легким смешком ответил:

– Это вы.

– Я? Но ведь ваша страна пригласила моего мужа, а не меня.

Ей стало за него обидно, она возмутилась и еще крепче сжала его руку.

За окнами лимузина по обеим сторонам подъездной дороги аэропорта выстроились японцы, чтобы увидеть мончан, сидевшую на заднем сиденье, за пуленепробиваемыми тонированными стеклами. Здесь ее приветствовали более оживленно, чем в аэропорту, сильнее махали руками, бросали больше цветов, и сами цветы были крупнее и ярче, они мягко шлепались на крышу и ветровое стекло лимузина. Зловещим хором, словно роботы, они повторяли заклинание:

– Мон-чан, Мон-чан! Мон-чан!

Блондинка-Актриса нервно усмехнулась. Неужели они пытались сказать «Мэрилин»? Вот как звучит «Мэрилин» по-японски?

У входа в изысканную гостиницу «Империал» их поджидала новая толпа. Движение было перекрыто. В небе гудел полицейский вертолет.

– Ох, что им всем нужно? – прошептала Блондинка-Актриса.

Безумная сцена, прямо как в фильме Чарли Чаплина. В немой комедии. С той разницей, что толпа не молчала, люди нетерпеливо шумели. Блондинка-Актриса была удивлена: она всегда считала, что японцы совсем другие. Сдержанные, исключительно вежливые. Уважают традиции, разве не так? Хотя на войне они показали себя совсем другими. Блондинка-Актриса с ужасом вспоминала: О, Пёрл-Харбор! Японские лагеря для военнопленных! Зверства япошек! Вспомнила она и Старину Хирохито, череп на радиоле. Стоило зазеваться, и пустые глазницы впивались взглядом тебе в глаза.

– Мон-ЧАН! Мон-ЧАН! – громогласно скандировала толпа.

Блондинку-Актрису и Бывшего Спортсмена, заметно потрясенных, провели в гостиницу. Сотни токийских полицейских с трудом сдерживали натиск толпы.

– Но что им всем надо от меня? Я думала, они цивилизованнее нас. Надеялась. – Блондинка-Актриса говорила искренне, но ее никто не слушал.

Лицо Бывшего Спортсмена помрачнело и налилось кровью. Перелет оказался столь долгим, что на щеках у него успела появиться темная щетина.

Они прошли в фойе, а потом – в роскошный номер на восьмом этаже, заранее зарезервированный для Блондинки-Актрисы и Бывшего Спортсмена. И в фойе, и в номере их церемонно приветствовали служащие гостиницы. Пока разбирались с формальностями, из-за окон, с улицы, доносилось заклинание «Мон-чан, Мон-чан! Мон-чан!», неумолимое, словно волны, поднятые порывом ветра. Блондинка-Актриса пыталась заговорить с одним из служащих гостиницы о поэзии дзен и концепции «покоя в центре ажитации», но японец лишь улыбался, мелко кивал головой, бормотал слова согласия, и вскоре она сдалась. Хотела выглянуть в окно, но не посмела. Бывший Спортсмен не обращал внимания ни на толпу на улице, ни на свою жену. Они что, заперты в этой гостинице, словно в ловушке? Как же теперь выходить на улицу? Вот и началось мое наказание, подумала она. Я позволила им убить моего ребенка. Вот мне и откликнулось. Здесь. Теперь я пропала.

В комнате не было женщин, кроме нее. Вдруг она рассмеялась, убежала в ванную и заперла за собой дверь.

Чуть позже вышла оттуда, дрожащая и бледная, если не считать пылающих алой помадой губ. От нее слегка попахивало рвотой. Бывший Спортсмен был Папочкой, когда они оставались наедине, но сейчас он не был Папочкой. Обнял ее за талию, тихо заговорил. Японцы, представлявшие администрацию гостиницы, предложили через переводчика, что его жене стоит выйти на балкон хотя бы на несколько секунд. Подтвердить свое присутствие, принять дань уважения. Тогда толпа успокоится, люди разойдутся.

Блондинка-Актриса вздрогнула:

– Н-не смогу.

Бывший Спортсмен, смущенный ее ответом, еще крепче обнял ее. Сбивчиво сказал, что выйдет на балкон вместе с ней. Что первым выйдет шеф полиции города Токио, объяснит толпе через мегафон, что мисс Мэрилин Монро очень устала после долгого перелета и не готова развлекать поклонников, но очень признательна всем за горячую встречу. Скажет, что для нее «огромная честь» посетить эту страну. Потом она скромно покажется на балконе, скажет пару слов, улыбнется, помашет рукой – дружелюбно, но официально, – и все.

– О Папочка, не заставляй! – просила Блондинка-Актриса, шмыгая носом. – Не заставляй меня выходить на балкон.

Бывший Спортсмен заверял ее, что все время будет рядом. Минутное дело.

– Просто им надо «сохранить лицо». Потом они разойдутся по домам, а мы сможем поужинать. Ты ведь понимаешь, что это значит, «сохранить лицо»?

Блондинка-Актриса вывернулась из объятий мужа:

– Чье лицо?

Бывший Спортсмен расхохотался, словно она остроумно пошутила. Затем отчетливо повторил предложение японцев, но увидел, что Блондинка-Актриса смотрит на него так, будто ничего не слышит, и добавил уже грубее:

– Послушай, я буду с тобой, рядом! Такие у японцев правила. Они здесь из-за «Мэрилин Монро», и только «Мэрилин Монро» может их отпустить.

Похоже, теперь Блондинка-Актриса услышала его слова.

В конце концов она согласилась. Бывший Спортсмен с раскрасневшимся от гнева и стыда лицом поблагодарил ее. Она удалилась в спальню переодеться и немало удивила Бывшего Спортсмена: почти сразу же вышла в строгом темном шерстяном костюме и с алым шарфом на шее. Подрумянила щеки, напудрила лицо и сделала что-то с волосами, отчего они стали пышнее и казались ослепительно-серебристыми. Все это время на улице гремел погребальный речитатив:

– Мон-чан! Мон-чан!

Выли сирены. В небе рокотали вертолеты. Из коридора доносился звук шагов, командные мужские голоса. Неужели гостиницу оккупировала японская императорская армия? Или такой армии больше не существовало, ее разгромили союзные войска?

Блондинка-Актриса не стала ждать, когда ее выведут на балкон. Быстро шагнула вперед. Муж последовал за ней. С восьмого этажа было видно, как внизу кучка фотографов и телерепортеров занимает наиболее выгодные позиции перед гостиницей «Империал», чтобы увековечить это событие. Прожекторы метались в ночи, точно обезумевшие луны. Шеф токийской полиции обратился к толпе через мегафон. Люди тут же перестали шуметь, обратились в слух. Затем вперед вышла Блондинка-Актриса в сопровождении мужа. Застенчиво взмахнула рукой. Толпа внизу загудела и снова начала заклинать, на сей раз нараспев, чувственно:

– Мон-чан! Мон-чан!

Блондинку-Актрису пронзило ощущение счастья, пусть с горьковатым привкусом, но счастья. Она улыбнулась, оперлась обеими руками о перила балкона и опустила глаза на толпу. Там, где не видно лиц, там Бог. Куда ни глянь, всюду была эта толпа, огромный многоголовый зверь, восторженный, ожидающий подачки.

– Я… «мон-чан». Я люблю вас. – Ветер унес ее слова, но толпа продолжала слушать в полном молчании. – Я – «мон-чан». Простите нас за Нагасаки! За Хиросиму! Я люблю вас. – Говорила она не в мегафон, и ее хриплый шепот не был услышан. В нескольких ярдах над крышей гостиницы, оглушительно рокоча, завис вертолет. Блондинка-Актриса плавно поднесла обе руки к волосам, сорвала с головы роскошный платиновый парик (настоящие ее волосы были гладко зачесаны назад и подхвачены заколками). Тряхнула головой и швырнула парик в толпу. – «Мон-чан» любит тебя! И тебя! И тебя тоже!

Далеко внизу – восторженные японцы. Они потрясенно наблюдают за облачком светлых волос. Несколько секунд парик плывет, подхваченный ветром – а ветер был холодный, северный, – словно дразнит толпу. Затем начинает падать, кружась по спирали, скользит вбок, точно ястреб, исчезает в водовороте жадных рук.

В ту ночь, когда они наконец оказались одни, Блондинка-Актриса отстранилась от Бывшего Спортсмена, когда тот хотел обнять ее. И с горечью спросила:

– Чье лицо? Ты так и не объяснил.

В токийском ее дневнике появилась короткая запись:

Японцы имя дали мне.

Мончан меня назвали.

«Прекрасной девочкой» назвали.

И прежняя душа покинула меня.

Он не хотел, чтобы она ехала с ним в Токио. Считал, что в данный момент это «неудачная мысль».

Она спросила, что он имеет в виду под «данным моментом». И чем «данный момент» отличается от прочих моментов жизни.

Он не ответил. Мрачное лицо его напоминало сжатый кулак с разбитыми костяшками пальцев.

Позже Блондинка-Актриса с мольбой вопрошала:

– Но ведь все это вышло совершенно случайно, так? Разве я виновата?

В Токио, на приеме в американском посольстве, она познакомилась с полковником армии США. До чего обходителен и учтив! Сколько у него медалей! Полковника влекло к Блондинке-Актрисе, как и остальных мужчин в зале. Чуть погодя он спросил, не желает ли она развлечь американских солдат на корейской базе.

Старинная американская традиция: «поднимать моральный дух» бойцов. Старинная американская традиция: бесплатные выступления звезд Голливуда перед огромной аудиторией джи-ай, а потом – фотографии в журнале «Лайф».

Разве могла Блондинка-Актриса ответить отказом? Она с волнением вспомнила новостные хроники сороковых: роскошная Рита Хейворт, Бетти Грейбл, Марлен Дитрих, Боб Хоуп, Бинг Кросби и Дороти Ламур. Все они развлекали американских солдат за океаном.

Блондинка-Актриса ответила еле слышным голосом маленькой девочки: О да, сэр! Конечно, благодарю вас! Меня это нисколько не затруднит.

Вот только она не совсем понимала, почему в Корее стоят американские войска. Разве не было в прошлом году подписано соглашение о прекращении огня? (Да и что это такое – «соглашение о прекращении огня»?) Блондинка-Актриса сказала полковнику, что не одобряет империалистической военной интервенции США в чужие страны, однако понимает, как одиноко американским джи-ай на чужой стороне, вдали от дома и любимых девушек.

Это все политика. Они ни в чем не виноваты. И я тоже.

К счастью, она захватила из Америки пурпурное с блестками платье с глубоким вырезом, в котором так нравилась Бывшему Спортсмену. И серебристые сандалии на шпильках и с кожаным ремешком.

К счастью, песенки из своего последнего фильма «Джентльмены предпочитают блондинок» она умеет петь механически, словно ростовая кукла на шарнирах. Сколько раз она уже пела «Бриллианты – лучшие друзья девушки», «Когда любовь уходит», «Девочка из Литтл-Рок». Был у нее и еще один номер – «Поцелуй», волнующая сексуальная песня из «Ниагары». Да, и еще: «Хочу, чтоб любил ты меня» и «Сердце мое принадлежит Папочке». Записи этих песен дались Мэрилин Монро с большим трудом, каждую сессию пришлось повторять по двадцать пять раз, после чего искусный преподаватель вокала со Студии резал пленки на кусочки, а потом склеивал – так, чтобы получилось безупречное звучание.

Все это промчалось у Блондинки-Актрисы в голове, пока с ней говорил полковник. И еще она поняла: предполагалось, что они с Бывшим Спортсменом прилетели в Японию на медовый месяц, но любовь мужа станет еще жарче, если его жена перестанет отсиживаться на скамейке запасных.

С невозмутимым видом она сказала полковнику: О да, и знаете что? Я могу почитать монологи из Шекспира. И еще сыграть пантомиму. Изобразить, к примеру, старуху на смертном одре. Буквально в прошлом месяце я исполняла эту сцену на занятиях. Как вам такое?

Полковник изменился в лице. Блондинка-Актриса сжала его руку. Ей почти хотелось поцеловать его.

– Ну что вы! Просто пошутила!

В общем, вышло так, что Бывший Спортсмен остался в Японии в одиночестве. То был его медовый месяц с Блондинкой-Актрисой, но существовали еще и профессиональные обязанности. Так, во всяком случае, объяснял он этим проклятым репортерам, ходившим за ним по пятам. Ни чести у них, ни совести. Бывший Спортсмен присутствовал на образцово-показательных играх, объездил всю Японию – без знаменитой блондинки-жены, но в сопровождении целой свиты. Везде его встречали с почетом, держался он гордо и самоуверенно, как и подобает Величайшему Бейсболисту Америки. День за днем его чествовали на бесконечных обедах и ужинах с многими переменами блюд. (Иногда, он был готов поклясться, чудовищные деликатесы подозрительно шевелились, а ведь ожидалось, что он их отведает. Господи, как же ему хотелось простой чизбургер с картошкой фри, или спагетти, или тефтели, или даже вязкое ризотто!) Может, устроить пьянку с гейшами? Раз уж ты в Японии, нельзя отказывать себе в таком удовольствии. Тем более если ты мужчина, путешествующий в одиночку, по темпераменту холостяк, злой на жену и вконец замученный расспросами: А где же Мэри-лин?

А ведь в Японию пригласили именно его, Бывшего Спортсмена.

Чем чаще он думал о ней, тем сильнее злился. Сбежала, бросила его. А до свадьбы только и знала, что притворяться, как любит бейсбол. Бывший Спортсмен потрясенно слушал, как жена говорит японскому журналисту: Все бейсбольные матчи одинаковые. Одно и то же, с небольшими изменениями. Ну, знаете, как погода – что сегодня, то и завтра.

Нет, этого он ей никогда не простит! Придется ей как следует замаливать свои грехи.

В Сеул, столицу Южной Кореи, Блондинку-Актрису доставили в сопровождении военных, фотографов и съемочных групп с телевидения. Во время полета самолет страшно болтало. Затем ее вертолетом (болтало еще сильнее) перебросили в сельскую местность, поближе к лагерям морпехов. На Блондинке-Актрисе были армейские кальсоны цвета хаки, штаны, рубашка, ветровка и берцы. Голову защищал от ледяных ветров армейский головной убор с застежкой на подбородке. (Стоял апрель, но совсем не такой, как в Л.-A.!) В таком наряде она выглядела бы еще моложе, девочкой лет двенадцати, если бы не огромные синие глаза, опушенные длинными ресницами, и накрашенный яркой помадой рот.

Боялась ли Мэрилин? Черта с два. Ни капли не боялась. Может, не знала, что вертолеты иногда разбиваются, особенно на таком ветру. Может, даже думала: если в вертолете Мэрилин, он ни за что не разобьется. Или, как она уверяла всех нас своим детским голосом, за который не жалко жизнь отдать, – «Если мой номер выкликнули, так тому и быть. А если нет – значит нет».

В поездке по лагерям Блондинку-Актрису должен был сопровождать репортер из журнала «Звезды и полосы» в чине капрала. В главной статье номера он рассказал, как Блондинка-Актриса удивила всех в вертолете – в особенности пилота! Вежливо попросила пролететь перед посадкой над лагерем, и пониже, пожалуйста, чтобы она могла помахать рукой солдатам. Короче, пилот летит над лагерем, совсем низко, а она прижалась лицом к стеклу и радостно, как девочка, машет парням на земле. Они смотрят на вертолет и видят, кто в нем прилетел. (Само собой, все в лагере знали, что к ним рано или поздно привезут саму Мэрилин Монро. Не знали только, когда именно.)

Пожалуйста, нельзя ли еще раз, воркует Блондинка-Актриса, и пилот хохочет, как мальчишка, разворачивает вертушку и снова летит над лагерем, словно маятник. Ветер жуткий, машину трясет, а Блондинка-Актриса снова машет солдатам, и на этот раз солдат внизу уже больше, и они машут в ответ, орут что-то и бегут за вертолетом, словно полоумные дети. Мы такие думаем: ну все, садиться пора, но тут Блондинка-Актриса удивила нас еще сильнее. Говорит: Давайте устроим им сюрприз, а? Откроем дверь, я высунусь, а вы будете меня держать. Мы ушам своим не поверили: ишь чего удумала эта роскошная дура-баба! Но она стояла на своем, вбила себе в голову, что ей непременно надо сделать этот трюк, прямо как в кино. Мол, уже видит, как оно будет смотреться с земли, на фоне то неба, то пейзажа. Ну и сцена, конечно, рисковая: саспенс, все дела.

В общем, она ложится на пол вертушки и велит, чтобы мы держали ее за ноги. И внезапно все мы очутились в этом фильме. Приоткрыли дверь, в нее вихрем ворвался ветер, но Мэрилин хоть бы хны. Даже кепку сняла, чтоб все видели, кто прилетел! Высовывается, значит, из двери и едва не срывается вниз, но ничуть не пугается, смеется над нами, потому что мы со страху чуть не обосрались. Держим ее за ноги так крепко, что потом наверняка будут синяки. Ей, наверное, больно, еще и ледяной ветер треплет ей волосы как сумасшедший, но пилот делает, что сказано, – к тому времени он тоже решил, как она и все мы, что чему быть, того не миновать.

Болтаемся мы над лагерем, Мэрилин Монро свесилась с борта, и машет парням, и посылает им воздушные поцелуи, и кричит: О! Я люблю вас, американские джи-ай! Причем кричит не один раз, не два, а трижды. Трижды, прикиньте?! К тому времени все повыбежали из палаток: офицеры, начальник лагеря, все до единого! Ребята с кухонного наряда, раненые из лазарета в пижамах, из отхожих мест бегут, на бегу штаны застегивают. И все орут: «Мэрилин! Мэрилин!» Лезут на крыши, на цистерны с водой. Некоторые падают, ломают себе руки-ноги, дубины стоеросовые. Один раненый поскользнулся, и его затоптали насмерть. Словом, массовка. Как будто обезьяны в зоопарке ломанулись на кормежку. Самые отчаянные выбежали на взлетную полосу, и военной полиции пришлось отгонять их дубинками.

Вертушка приземлилась, из нее выбралась Мэрилин Монро в нашем сопровождении. У нас был такой вид, словно нас током шарахнуло и мы от этого только в восторге. У Мэрилин от холода побелели щеки и нос, глаза у нее были стеклянные, синие-синие, ресницы длинные, а волосы взъерошенные. Волос такого цвета мы сроду не видели, ну, разве что в кино, даже не верилось, что они у нее настоящие, но они были настоящие. А в глазах у нее стояли слезы, и она кричала: О! О! Это самый счастливый д-день в моей жизни! Не останови мы ее вовремя, она бы бросилась пожимать ребятам руки, а они все к ней тянулись, бросилась бы целовать и обнимать всех подряд, словно она их любимая, прилетела к ним из родных мест. Да эта толпа на куски бы ее разорвала, чисто из любви. Вырвала бы растрепанные кудри по волоску, потому что от любви к Мэрилин все с ума сходили. Так что пришлось ее держать. Она не вырывалась, только сказала, как будто изрекла пронявшую ее дзен-истину: Это счастливейший день в моей жизни! О, спасибо!

И ясно было, что она ничуть не кривит душой.

Американская богиня любви у входа в метро

Нью-Йорк. 1954

– О-о-о-о!..

Девушка с роскошным телом в расцвете красоты. В летнем платье из креп-жоржета цвета слоновой кости и с завышенной талией, отчего мягкие складки собираются на высокой груди. Она стояла, широко расставив босые ноги, на вентиляционной решетке нью-йоркского метро. Голова с белокурыми волосами восторженно откинута назад, воздух из вентиляции вздымает широкую юбку, и под ней видны белые хлопковые трусики. Белый хло́пок! Воздушное летнее платье плывет в воздухе, словно по волшебству. Само это платье – волшебство. Без него была бы не девушка, а кусок сырого мяса, выставленный на всеобщее обозрение.

Она-то об этом не думала! Кто угодно, только не она.

Ведь она – американская девушка, здоровая и чистая, как медицинский пластырь. У таких не бывает грязных или мрачных мыслей. И печальных мыслей не бывает. И жестоких. И отчаянных. И антиамериканских. В тоненьком, как бумага, летнем платье она была похожа на медсестру с нежными руками. Медсестра с соблазнительным ртом. Крепкие бедра, упругая грудь, складочки жира под мышками, как у младенца. Смеется и взвизгивает, как четырехлетняя, когда очередной выброс воздуха задирает ей юбку. Коленки в ямочках, крепкие ноги танцовщицы. Здоровая сильная девушка. Плечи, руки и грудь, как у вполне зрелой женщины, но лицо девичье. В Нью-Йорке середина лета, но она дрожит, когда теплый воздух подземки приподнимает ее юбку, словно частое дыхание любовника.

– О! О-о-о-о!

На Манхэттене, на углу Лексингтон-авеню и 51-й улицы, давно настала ночь. Но пронзительно-белый свет прожекторов пышет полуденным жаром. Богиня любви часами стоит в одной и той же позе, широко расставив ноги в белых босоножках на высоченной шпильке, с такими узкими носками, что они навсегда изуродовали ее пальчики. Она столько смеялась и пищала, что заболел рот. За головой у нее темное пятно, словно от смолистой воды. Кожа головы и лобок горят от утреннего обесцвечивания. Девушка без имени. Девушка у метро. Девушка вашей мечты. Уже 2:40 ночи, и ослепительно-белый свет прожекторов сосредоточен только на ней, на ней одной, на ее восторженном писке, на ее смехе, на белокурой Венере. Блондинка страдает бессонницей, гладко выбритые ноги широко расставлены, руки порхают в тщетной попытке поймать непослушную юбку, а под юбкой видны белые хлопковые трусики, как у всех американских девушек. И выбеленный пах, вернее, его тень.

– О-о-о-о-о!

Теперь она поддерживает руками большую упругую грудь. Веки ее трепещут. Между ногами, уж поверьте, все чисто. Она чистенькая девушка, нет в ней ничего не нашего, заграничного, чужеземного. Американка до мозга костей. Стерильность и пустота. С гарантией. Ее вымыли, отчистили, отдраили. Никаких шрамов, чтобы не испортить вам удовольствие, никакого запаха. Главное – никакого запаха. Девушка без имени, девушка без памяти. Жила недолго, и осталось ей жить недолго.

Любите меня! Не бейте меня.

У края этого ослепительно-белого света, будто у порога цивилизации, – толпа, в основном мужчины. Толпа возбужденная, беспокойная, как взбесившийся слон. Люди начали собираться за ограждением, выставленным нью-йоркской полицией, с тех пор, как в 22:30 начались съемки. Движение перекрыто, можно подумать, здесь официальное мероприятие. Да ну? Снимается кино? С Мэрилин Монро?

Здесь же, среди мужчин-анонимов, стоит муж, Бывший Спортсмен. Вместе с остальными наблюдает за происходящим. Как и все, взвинчен и взволнован. Мужчины стоят тесно, плечом к плечу. Сексуальное возбуждение распространяется по толпе, как круги от брошенного в воду камня. Они как тлеющие угли – дунь, и вспыхнет пламя. Настроение у всех агрессивное, им хочется причинять боль. Хочется поймать, порвать, отдрючить как следует.

Радостное настроение. Праздничное. Все под хмельком. Он, ее муж, – один из этой стаи. В голове жарко пульсирует кровь. Кровь прилила к члену. Над гневно тлеющими углями появляются синие язычки пламени. Он знает, как эта женщина будет ласкать его, целовать, трогать нежными пальцами. Будет говорить тихо и виновато: О Папочка, боже, прости, что заставила тебя так долго ждать. Почему же ты сам не дождался меня в гостинице, ну почему? Наконец ослепительно-белые огни гаснут, толпа безликих мужчин расходится. Монтаж, быстрая смена плана.

Они одни в люксе «Уолдорф Астории». Над головой подрагивают подвески хрустальной люстры. Здесь мужу и жене гарантирована приватность. Блондинка-Актриса с испуганными кукольными глазами пятится, тихо умоляет: Нет. Папочка, не надо. Я же работаю. Завтра все узнают, что… Но муж выбрасывает вперед руку. Обе руки. Сжатые в кулаки. Руки настоящего спортсмена, большие, натренированные, с тонкими черными волосками на тыльной стороне ладони. А все потому, что она сопротивляется. Провоцирует его. Прикрывает лицо, защищаясь от справедливых ударов. Шлюха! Нашла чем гордиться! Выставляешь трусы на всеобщее обозрение, на улице! И это моя жена! Последний удар такой сильный, что Девушка Без Имени отлетает к стене с нарядными шелковыми обоями. Дивное ощущение. Хоум-ран.

«Моей прекрасной потерянной Дочери»

Прежде чем вскрыть конверт, она долго сжимала его в дрожащей руке. Внутри была поздравительная открытка фирмы «Холмарк кардс»[67], на лицевой стороне красная роза и надпись крупными буквами: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ДОЧЕНЬКА». Внутри – одинокий листок бумаги с напечатанным на машинке текстом.

1 июня 1955

Моя дорогая дочь Норма Джин!

Пишу поздравить тебя с днем рождения, пожелать тебе здоровья & счастья & объяснить, почему так долго не писал. Потому что был болен. Но все это время не переставал думать о тебе.

Тебе исполнилось 29! Теперь ты взрослая женщина, уж определенно больше не девочка. Карьера «Мэрилин Монро», надеюсь, продлится до 30-ти, не больше?

Я не видел твоего «нового фильма» – на редкость вульгарное название & слишком уж агрессивная реклама. Гигантские афиши & постеры, где твоя неотесаная героиня позирует с задранной юбкой, выставляет на всеобщее обозрение интимные части твоего тела. У меня не возникло желания покупать билет.

Нет, я не критикую тебя, Норма Джин, потому как у тебя своя жизнь. Послевоенное поколение. Ты справилась с проклятьем больной матери, сделала карьеру, уже одно это достойно всяческих похвал.

Должен признаться, мне хотелось познакомиться с твоим мужем! Ведь много лет я был его поклонником. Хоть я не оголтелый бейсбольный фанат, как некоторые. Знаешь, Норма Джин, я очень разочарован (хотя и не удивлен) тем, что твой брак со звездой спорта закончился разводом и безобразной публичной оглаской. Слава богу, хоть детей у вас не было, иначе весь этот стыд & позор отразился бы на них.

Все же надеюсь стать дедушкой. Когда-нибудь! Пока еще не слишком поздно.

Ходят слухи, что «Мэрилин Монро» проверяют на предмет связи с коммунистами & их политическими попутчиками. От души надеюсь & о том же молю Господа, что моя дорогая Дочь в прошлом не сделала ничего предосудительного. В твоей голливудской жизни, должно быть, немало темных пятен, скрытых от дневного света. «Свержение правительства США» – вполне реальная опасность. Если красные коммунисты нанесут ядерный удар прежде, чем наши воины возьмутся за оружие, цивилизации конец! Еврейские шпионы, вроде Розенбергов, в два счета нас предадут. Все они заслуживают казни на электрическом стуле. Не следует защищать так называемую свободу слова – так, как защищала ее ты, не понимая, какова суровая реальность. Все уже поняли, как предатели, некогда именуемые «великими» – яркий пример тому Чарли Чаплин & этот негр Поль Робсон, – ведут себя, когда загнаны в угол. Но хватит об этом! Дочь моя, когда мы наконец встретимся & сможем поговорить с глазу на глаз, надеюсь, что объясню тебе, как неосмотрительно ты себя вела.

Скоро я свяжусь с тобой, обещаю. Слишком много лет мы потеряли. Даже твою мать вспоминаю теперь без злобы, просто как больную женщину. После собственной недавней болезни я понял, что должен ее простить. И должен обязательно увидеть тебя, моя прекрасная потерянная Дочь Норма. До того, как отправлюсь «в долгий путь» через моря & океаны.

Твой безутешный Отец

После развода

– Один билет, пожалуйста.

Кассирша сидела в будке кинотеатра на бульваре Сепульведа в Ван-Найсе, жевала мятную жвачку. Коренастая крашеная блондинка, косящая на один глаз, словно кукла, которую тряхнули и один глаз у нее не вернулся на место. Скользнув по Норме Джин взглядом, она сунула ей билет.

– Фильм, как я понимаю, пользуется успехом?

Кассирша, продолжая жевать свою жвачку, молча кивнула.

– Кто-то говорил, что Мэрилин Монро родом из Ван-Найса, это правда? Будто бы ходила в ван-найсскую школу?

Кассирша, продолжая жевать свою жвачку, пожала плечами и сказала утомленно:

– Ага. Я ходила в ту же школу. Окончила в пятьдесят третьем. Она намного старше меня.

Июль 1955-го, вечер. Небольшой кинотеатр на окраине города, куда четырнадцать лет назад, еще девочкой, она впервые пришла на свидание с парнем по имени Баки Глейзер. Сидя в заднем ряду, вдыхая запахи промасленного попкорна, мужского бриолина и женского лака для волос, они держали друг друга за потные руки и «обжимались». Тот самый кинотеатр, где Норма Джин и Элси Пириг выиграли сервиз на двенадцать персон, бледно-зеленые пластиковые тарелки и салатницы с ирисами. Надо же, билет оказался счастливым! Их вызвали на сцену, и все им так хлопали! Ну, что я говорила тебе, милая? Нам сегодня здорово повезло! Тетя Элси до того завелась, что стиснула Норму Джин в объятиях и оставила отпечаток помады у нее на щеке. То был последний раз, когда Норма Джин с тетей Элси вместе ходили в кинотеатр на бульваре Сепульведа.

Ты разбил мне сердце. Никто из мужей меня так не обижал.

Сколько же раз, сидя в этом зале, одна или с приятелями, она завороженно смотрела на Принцессу-Блондинку и Темного Принца. Всей душой переживала за эту красивую, но обреченную пару. Мечтала оказаться на их месте и в то же время хотела, чтобы они ее полюбили. Забрали в свой идеальный мир, где царит красота и любовь. В этом мире нет молчания, здесь всегда звучит музыка. Музыка, создающая настроение. Вам не грозит опасность ошибиться – в океане эмоций музыка светит вам, как маяк.

Теперь же над тентом кинотеатра висела десятифутовая гипсокартонная плита со снимком Мэрилин Монро в ее знаменитой позе из фильма «Зуд седьмого года». Хохочущая блондинка Мэрилин стояла, широко расставив ноги, на вентиляционной решетке метро. Белая плиссированная юбка вздымалась, открывая взгляду ноги, бедра, белые хлопковые трусики.

Да ты только посмотри на себя! Корова! Выставила вымя и передок на всеобщее обозрение!

Даже Норма Джин взглянула на эту афишу. Видела ее и одновременно не видела. Кто угодно, только не моя жена! Ясно тебе? В ушах – там, куда он ударил, – звенело, хоть и не так сильно, как раньше. К звону примешивался частый стук сердца.

– Он больше никогда меня не ударит. Никто меня больше не ударит.

То было неплохое время в ее жизни. Весь этот месяц. В прошлом месяце было похуже и до этого тоже. Со дня их расставания, а потом и развода в октябре. Она часто переезжала с квартиры на квартиру. Номер телефона меняла еще чаще. Бывший муж угрожал ей. Бывший муж ее преследовал. Звонил ей. Об этом она никому не говорила. Не хотела предавать его еще сильнее. РАЗРЫВ ПОСЛЕ ДЕВЯТИМЕСЯЧНОГО БРАКА. ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ МЭРИЛИН. Всей правды она никому не сказала. Да и не знала она всей правды. СВИДЕТЕЛИ ПОДТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ВИДЕЛИ «СИЛЬНО ИЗБИТУЮ» МЭРИЛИН В НЬЮ-ЙОРКСКОЙ БОЛЬНИЦЕ. Никаких свидетелей не было. Никто не видел обреченной пары. Мэрилин не положили в больницу, ни в нью-йоркскую, ни в какую-либо другую. Ей оказал помощь гостиничный врач.

Через полтора часа, в пять утра, в роскошный номер (откуда уже съехал Бывший Спортсмен) бесшумно вошел Уайти. Волшебными руками замаскировал все синяки и даже рубец над левым глазом. Она была так благодарна, что целовала эти руки. Когда снова увидела в зеркале красавицу-блондинку.

Если не в сердце, то хотя бы в зеркале. Вот он, ее Волшебный Друг, белокурый, торжествующий. Улыбается с афиши над входом в кинотеатр на бульваре Сепульведа, хохочет так, словно ничего ужасного с ней не случилось и никогда не случится.

– …ходила в школу Ван-Найса. В сорок седьмом.

– Вы уверены? Я слышала, она окончила школу позже.

Ничего я не оканчивала. Вместо этого выскочила замуж.

Она прошла через фойе. Наверное, на нее поглядывали – ведь она, как-никак, здесь чужая, а Ван-Найс невелик, – но никто ее не узнал. И не узнает. Больше никто никогда не узнает Норму Джин, если только она не захочет, чтобы ее узнали. Иногда ей даже не придется надевать парик, потому что она не была Мэрилин, когда не была в образе Мэрилин. Но сегодня парик на ней был – почти черный, мелко завитой, как шерсть у пуделя. Еще на ней были темные очки в клоунской оправе из красной пластмассы. Грима на лице не было, даже помады на губах. Оделась она в темно-синее вискозное платье домохозяйки с обшитым тканью поясом и такими же пуговицами. На босых ногах – дешевые желтые балетки. Шла она, стиснув ягодицы, словно ей только что сделали укол новокаина. Ее не узнали даже заядлые кинолюбители – они разглядывали в фойе снимки Мэрилин Монро, кадры из фильмов и говорили о девушке, окончившей в середине сороковых ван-найсскую школу. Тогда «Мэрилин Монро» звали по-другому, но как?

– Ее удочерила одна пара, из местных. У мужа свалка металлолома на улице Резеды. Писиг? Но потом она убежала из дома. Вроде бы этот Писиг ее изнасиловал, но дело замяли.

Норме Джин хотелось повернуться к незнакомцам, возразить: Ничего вы не знаете ни про меня, ни про мистера Пирига. Оставьте нас в покое!

Но какое ей дело, о чем толкуют незнакомцы? Пусть сплетничают хоть о ней, хоть о ком угодно, без разницы.

Фойе кинотеатра почти не изменилось. Она живо помнила обитые красным искусственным бархатом стены, зеркала в позолоченных рамах и красные плюшевые ковры, грязную пластиковую дорожку от кассы к входу. Кадры из фильмов «сегодня» и «скоро» развешены по стенам в тех же местах. Иногда Норма Джин специально заглядывала в фойе, чтобы посмотреть на эти кадры. Мир казался таким многообещающим! Всегда новые фильмы, всегда сдвоенные сеансы. Программа менялась по четвергам, если только не показывали грандиозный хит – такой, как «Зуд седьмого года». Всегда было чего ждать. Тут уж не до самоубийства, верно?

Билеты проверял подросток в форме швейцара, мальчишка с печальным взглядом и красными прыщами на щеках. Норме Джин стало его жалко – ни одна девушка не захочет такого поцеловать.

– Многовато сегодня зрителей, – с улыбкой сказала она. – Для буднего вечера.

Подросток пожал плечами, разорвал ее билет надвое, протянул ей корешок и промямлил что-то вроде «Да, пожалуй».

Он работал в этом кинотеатре швейцаром. Много раз видел «Зуд седьмого года». Фильм показывали здесь с середины июня. Взглянув на Норму Джин, он подумал, что эта женщина годится ему в матери. С чего бы ей обижаться на его равнодушие? Вот она и не обиделась.

Она была счастлива! Чувствовала облегчение. Никто ее не узнал. Значит, она может жить в этом мире одна, идти своей дорогой. Обходиться без других. Незамужняя женщина. Женщина, которая ходит в кино одна. На левой руке нет колец. Отметин от обручального и свадебного на среднем пальце почти не видно. Она сняла кольца в ту же ночь, в «Уолдорф Астории», смазав руки кольдкремом. Крутила, тянула кольца, пока они не слезли с пальца. Странно, но пальцы у нее тоже были опухшие, как и лицо. Словно у нее была аллергия.

Гостиничный врач сделал ей укол секонала – «успокоить нервы». Потому что в истерике она все время обещала что-нибудь с собой сделать. На следующий день, сразу после обеда, заботливый Доктор Боб сделал ей еще один укол секонала.

Это было несколько месяцев назад. С прошлого ноября в крови у нее не было никакого секонала.

Ей вообще не нужны лекарства! Ну, разве что иногда, чтобы уснуть. А в целом время настало хорошее. Она поняла, что в жизни всегда наступают хорошие времена, чтобы уравновесить плохие. Нет, все и правда хорошо. Наконец-то она сняла себе дом на юго-восточной окраине Вествуда, и у нее появились друзья (не связанные с кино), они заботились о ней, им можно было доверять. О, как она надеялась, что им можно доверять! Начальство Студии снова ее полюбило. Ее простили. Потому что новый фильм приносил еще больше денег, чем «Джентльмены предпочитают блондинок». Зарплата у нее застыла на отметке «1500 долларов в неделю». Но пока что она с этим смирится. Пока что она радовалась, что осталась жива. Может, лучше мне было убить и ее, и себя. Лучше для нас обоих.

Но он ее не убил и не убьет. Теперь она от него свободна. Она любила его, но была от него свободна. Она так и не забеременела от него. Он так и не узнал о ребенке. Даже когда она плакала во сне, он так ничего и не узнал. Обнимал ее, она называла его Папочкой, утешал ее, но так ничего и не узнал. Наконец в октябре он согласился с условиями развода и обещал ее больше не беспокоить. Но у нее были основания думать, что иногда он за ней следит. Следит за ее домом в Вествуде. Или же нанял кого-то для слежки. Одного человека или сразу нескольких. Если только это не игра воображения! Но не приснился же ей безликий мужчина в «шевроле» цвета металлик. Он медленно ехал за ней по улице Вествуда, где был ее дом, – ехал так, чтобы между ними всегда была одна машина. А потом, на Уилшир, он набрал скорость, чтобы не потерять ее из вида. Она старалась сохранять спокойствие, дышала глубоко, считала вдохи и выдохи, одновременно лавируя в транспортном потоке. Как только подвернулся случай, резко свернула на парковку у банка, а с нее, развернувшись, – на боковую улицу, где вдавила педаль газа в пол и помчалась вперед, поглядывая в зеркало заднего вида. «Шевроле» цвета металлик не было видно. Не сбавляя скорости, она проскочила перекресток в тот момент, когда желтый свет светофора сменился на красный. Смеясь, как девочка, рванула по шоссе Сан-Диего, на север, в Ван-Найс. «Вам меня не поймать! Никому меня не поймать!»

Словом, в Ван-Найс она приехала в самом приподнятом настроении. Свернула с автострады, проехала мимо средней школы, где когда-то училась (после войны ее перестроили), и не почувствовала ровным счетом ничего, никаких эмоций, если не считать легкой обиды на мистера Хэринга, который за все это время ни разу с ней не связался. В мечтах она часто представляла, как ее учитель английского приезжает к Пиригам, звонит в дверь и спрашивает удивленную Элси Пириг, нельзя ли поговорить с Нормой Джин, и вот уже делает Норме Джин строгий выговор: почему это она без предупреждения перестала ходить в школу? В таком возрасте? И такая многообещающая ученица – «одна из лучших на моей памяти». Но мистер Хэринг не приехал, чтобы ее спасти. Не написал ей ни строчки, когда она превратилась в Мэрилин Монро. Неужели он ею не гордится? Может, как и первый муж, он стыдится ее? «Я была влюблена в вас, мистер Хэринг. Но, как вижу, вы меня совсем не любили!»

Сцена из фильма. Впрочем, не самая оригинальная и убедительная, потому что в ней не было подходящих слов и юная Норма Джин не была способна их подобрать.

Она ехала дальше. Вытирала слезы, чувствовала, как часто бьется сердце. Ехала через район Ван-Найс, и сейчас он выглядел побогаче, нежели в военное время. Новое жилье, новые магазины, бульвар Ван-Найс и бульвар Бербанк. А вот и драгстор Майера с новым белым фасадом, отделанным гладкой плиткой (интересно, осталось ли внутри то красивое зеркало со срезанной кромкой?). С замиранием сердца свернула Норма Джин на улицу Резеды и проехала мимо дома Пиригов – того самого дома! – покрытого теперь битумным сайдингом под красный кирпич, но в остальном такого же, как раньше. А вон и ее, Нормы Джин, окошко, на чердаке! Интересно, подумала она, продолжают ли Пириги брать к себе сирот? Ноздри у нее сжались – пахну́ло горелой резиной. В воздухе висела дымка. Она улыбнулась, заметив, что бизнес Уоррена Пирига подмял под себя и боковой дворик возле дома. «РАСПРОДАЖА»: старые машины, грузовичок и три мотоцикла.

Раньше Норма Джин думала, что и Пириги тоже о ней забыли, но на деле Элси Пириг писала ей на адрес Студии, а сама Норма Джин в обиде и гневе порвала ее письма. Как же сладка ее месть! «Вот я проезжаю мимо вашего безобразного дома. Теперь я „Мэрилин Монро“. А вы сидите там, внутри, ужинаете, но я не остановлюсь, не зайду вас проведать. Вам бы страшно хотелось увидеть меня, это точно! Вернее, ту, кем я стала! Ты бы на меня взглянул, Уоррен, правда? Предложил бы мне банку пива из холодильника, как взрослой. Вел бы себя вежливо. Спросил бы, не угодно ли мне присесть на минутку. Я бы села, а ты бы пялился на меня во все глаза. И я спросила бы: „Неужели ты не любил меня, Уоррен, ну хотя бы немножко, а? Ты же должен был видеть, как я любила тебя“. И с Элси я тоже была бы очень вежлива. О, сама любезность, как та Девушка с верхнего этажа из картины „Зуд седьмого года“! Словно между нами ничего такого не было. Нет, долго я там не задержалась бы: мол, у меня в Ван-Найсе назначена еще одна встреча. И ушла бы, пообещав прислать контрамарки на мою следующую премьеру в Голливуде. И больше они от меня и слова бы не услышали. Вот она какая, моя месть».

Вместо этого она разрыдалась. Так горько плакала, что промок весь перед темно-синего вискозного платья.

Актриса – это совокупность впечатлений всей жизни.

Особенно детских. Хотя мы не помним своего детства. Только кажется, что помним, а на самом деле ничего подобного! И отрочество не помним, и юность. Мне кажется, бо́льшую часть воспоминаний составляют мечты. Импровизация. Попытка вернуться в прошлое, чтобы его изменить.

Однако я была счастлива, правда! Люди были добры ко мне. Даже мать, которая потом заболела и уже не могла быть мне матерью, даже приемная мать в Ван-Найсе. Придет день, и я стану серьезной актрисой. Буду играть в пьесах Клиффорда Одетса, Теннесси Уильямса, Артура Миллера. Воздам должное этим людям. Их гуманизму.

– Ой, это я?

Как ни странно, «Зуд седьмого года» оказался очень забавным. Эта Девушка с верхнего этажа, летнее приключение Тома Юэлла, тоже была забавной. Норма Джин начала успокаиваться. Прижимала костяшки пальцев к губам, хохотала. Она так боялась увидеть себя в этом фильме, но вот и откровение: оказывается, критики и голливудский люд говорили чистую правду.

Мэрилин Монро – прирожденная комедийная актриса. Как Джин Харлоу в демонстративно-сексуальных ролях. Как малышка Мэй Уэст.

Она видела фильм впервые. На голливудской премьере в июне она совсем потеряла голову еще до начала фильма. Возможно, сказалась затяжная меланхолия или смесь шампанского с нембуталом, а может, трудный развод. Как бы то ни было, она смотрела на гигантское техниколоровское изображение словно в тумане, как будто из-под воды. Вокруг гремел смех, он болезненно отдавался в ушах, и ей приходилось бороться со сном, а сон накрывал ее роскошное тело, затянутое в узком, как перчатка, вечернем платье без рукавов и бретелек, таком тесном в груди, что дышать было почти невозможно. Мозгу не хватало кислорода, а на лице была керамическая маска Мэрилин, сооруженная гримером Уайти поверх болезненно-желтой кожи и израненной души. В конце ей пришлось встать вместе со своим партнером по фильму Томом Юэллом. Она, растерянно моргая, улыбалась восторженной публике. Едва не упала в обморок, а после мало что помнила об этом вечере. Помнила только, что сумела продержаться.

Во время съемок в Нью-Йорке, когда ее брак расползался, как мокрая бумажная салфетка, и позже, в Голливуде, на Студии, она отказывалась ходить на ежедневные просмотры отснятого материала. Боялась увидеть нечто такое, из-за чего откажется работать. Ибо приговор Бывшего Спортсмена был суров и до сих пор звенел у нее в ушах: Выставляешь себя напоказ. Свое тело выставляешь. А ведь обещала, что это будет совсем другое кино. На тебя смотреть противно!

Ничего подобного! На Девушку с верхнего этажа вовсе не было противно смотреть. И на Тома Юэлла тоже. Смешная история их любви была всего лишь… комедией. А что есть комедия, как не взгляд на жизнь сквозь смех, а не сквозь слезы? Что есть комедия, как не отказ от слез ради смеха? Неужели слезы важнее смеха? Неужели трагедия важнее комедии? Любая трагедия важнее любой комедии? «Может, из меня уже получилась настоящая актриса? Комедийная?» Глядя на Мэрилин Монро в этом легком и веселом фильме, вы понимали, что она состоялась как актриса, научилась держать ситуацию под контролем, перетягивать почти все сцены на себя. Вы только и слышали, что ее тихий детский голосок, только и видели, что плавные изгибы ее соблазнительного тела и невинное девичье лицо. Вы воспринимали Девушку с верхнего этажа через глаза влюбленного Тома Юэлла, смеялись над его наивными мечтами об этой девушке, бывшей так близко, и в то же время – так далеко. Казалось бы, так доступна, но все время ускользает из рук. Все это было очень забавно! Упрямая похоть взрослого мужчины, женатого мужчины, потенциального прелюбодея – все это было очень забавно! Зрители в кинотеатре на бульваре Сепульведа смеялись, и Норма Джин смеялась вместе с ними. До чего ж это здорово, смеяться вместе со всеми! Смех сближает людей. А мне так не хочется быть одной.

Норма Джин почти гордилась собой. Эта Блондинка-Актриса – ее экранное «я». Глядя на нее, люди смеются, радуются, смиряются с человеческими слабостями, а заодно и со своими собственными. Почему же бывший муж с таким презрением относился к ее таланту? И к ней? Он ошибался. На меня вовсе не противно смотреть. Это комедия. Это искусство.

Впрочем, не все в зале смеялись. Кое-где сидели одинокие мужчины, они смотрели на экран с застывшей кривой ухмылкой. Один из них, средних лет толстяк с тройным подбородком и похожим на подбородок загривком, пересел поближе к Норме Джин. Поглядывал на нее, хотя внимание его было приковано к экрану, к Мэрилин Монро. Нет, он не узнал Норму Джин. Наверное, видел в ней лишь молодую одинокую женщину, сидевшую в нескольких футах от него в этом полутемном зале. Он втягивает меня в свои фантазии о Мэрилин. Хочет, чтобы я видела, как он рукоблудствует.

Норма Джин вскочила со своего места. Пересела на другое, подальше от экрана и одинокого мужчины, рядом с молодоженами. Они то и дело громко смеялись. Такое чувство, что ее обокрали. И правда, смотреть противно. Жалкое зрелище. Одинокий мужчина с жирной шеей ни разу не оглянулся на Норму Джин. Продолжил заниматься тем же, чем занимался, украдкой, исподтишка, сгорбившись на сиденье. Норма Джин решила не обращать на него внимания и сосредоточилась на фильме. Пыталась вспомнить, что она только что чувствовала. Гордость? Чувство глубокого удовлетворения? Может, авторы восторженных рецензий говорили правду и Мэрилин Монро на самом деле талантливая комедийная актриса? Может, это вовсе не провал. Нет причин сдаваться. Нет причин изводить себе душу.

Однако, с улыбкой глядя на Девушку с верхнего этажа глазами изголодавшегося по сексу «летнего холостяка» Тома Юэлла, Норма Джин вспоминала, как часто ей приходилось пересаживаться с места на место, когда она еще в молодости приходила в кинотеатр одна. Завороженная, не сводила она глаз с Принцессы-Блондинки и Темного Принца, но все равно замечала, что некоторые зрители, одинокие мужчины, не сводят глаз с нее. И здесь, и в других кинотеатрах. Хуже всего было в «Египетском театре» Граумана на Голливудском бульваре. Еще когда она была маленькой и жила на Хайленд-авеню. Одинокие мужчины приходили в кинотеатр на исходе дня, жадно обшаривали ее взглядами в темноте. Словно не верили, что им так повезло, что девочка пришла в кино одна. Глэдис предупреждала Норму Джин, чтоб та «не садилась слишком близко» к мужчинам в зале. Но проблема была неразрешима: завидев девочку, мужчины тут же перебирались поближе. Сколько же раз ей приходилось пересаживаться на другое место? Однажды в «Граумане» контролерша посветила ей в лицо фонариком и выбранила – за то, что мешает другим смотреть фильм. Глэдис предупреждала также, чтобы Норма Джин не заговаривала с мужчинами. Но что делать, если мужчины сами с тобой заговаривают? И возвращаться домой ей было велено по кромке тротуара, прямо под фонарями. Чтобы меня видели. Если кто-то попытается меня схватить. Ведь так?

Норма Джин сидела в кресле, смеялась вместе с остальными, даже когда поняла, что слева, через два кресла от нее, устроился еще один одинокий мужчина. Как же она не заметила его, когда садилась? Мужчина подался вперед, вгляделся ей в лицо. Средних лет, моложавый, в круглых, мерцающих в темноте очках. Подбородок скошенный, а мальчишескими чертами он напомнил ей… Господи, неужели мистер Хэринг? Ее учитель английского? Куда девались его красивые светлые волосы? Норма Джин не решилась рассматривать мужчину слишком пристально. Если это действительно мистер Хэринг, они узнают друг друга после фильма. А нет так нет.

Норма Джин, готовясь к следующему эпизоду, заставила себя улыбнуться. То была самая знаменитая сцена в фильме. Девушка с верхнего этажа выходит на улицу в креповом летнем платье цвета слоновой кости с тесным лифом; ноги без чулок, туфельки на высоком каблуке. Воздух из вентиляционной решетки метро подхватывает ее юбку, вздымает вверх – и движение на Лексингтон-авеню тут же замирает. Норма Джин знала, что сцена в кино разительно отличается от рекламного изображения. Чтобы не дразнить Католическую лигу приличий, Студия подвергла сцену значительной цензуре. Юбка девушки приподнималась только до колен, и злосчастных хлопковых трусиков не было видно. Но именно этой сцены с нетерпением ждали зрители, увидев сенсационные снимки, что разошлись по всему миру: летящая белая юбка, голова блондинки запрокинута, на лице мечтательно-счастливая улыбка. Словно сам воздух занимается любовью с этой девушкой, или же она, чьи руки скрыты складками развевающегося платья, занимается любовью сама с собой. Эта поза была запечатлена в самых разных ракурсах – вид спереди, вид сбоку, вид сзади, вид в три четверти. Видов было столько же, сколько камер, ловивших этот пикантный момент. Камер, подобных устремленным на нее похотливым взглядам.

Норма Джин ждала этой сцены, понимая, что рядом с ней сидит одинокий мужчина. Неужели это действительно мистер Хэринг? Но разве он не женат? (Может, развелся и живет теперь в Ван-Найсе один-одинешенек?) Узнает он ее или нет? Наверняка узнает в киношной «Мэрилин» свою бывшую ученицу, но узнает ли он ее? Прошло столько лет. Она уже не девочка.

Так странно! Девушка с верхнего этажа казалась самостоятельным существом, не имеющим ничего общего с игравшей ее взволнованной и даже немного испуганной актрисой. Норма Джин вспомнила, как ей не спалось ночами, даже когда она принимала нембутал. Доктор Боб прописал тогда бензедрин, чтобы привести ее в чувство. Она страшно переживала о браке. Бывший Спортсмен настоял, что будет присутствовать на съемках, хотя терпеть не мог съемочный процесс, царившую на площадке «скуку» и то, что называл невыносимым буквоедством. «Сплошная фальшь!» А что же он думал, что кино – это реальность? Что актеры говорят, что им в голову взбредет, и не должны следовать сценарию? Норме Джин не хотелось думать, что она вышла замуж за невежу, и не просто невежу, но еще и дурака. Нет, она всем сердцем любила мужа, и он определенно любил ее. Она была центром его эмоциональной жизни, фундаментом его мужественности. Но ей пришлось исполнять роль Девушки с верхнего этажа, играть легкую и стремительную комедию, а муж стоял рядом с площадкой, молчал и мрачно наблюдал за происходящим. В его присутствии все чувствовали себя неловко, но он почти не пропускал съемочных дней, хотя у самого дел было по горло – ведь он активно продвигал бейсбол и числился так называемым консультантом в фирмах, производивших спортивный инвентарь. Мэрилин нервничала в его присутствии и просила снова и снова переснимать каждую сцену. «Хочу, чтобы все было правильно. Я знаю, что могу сыграть лучше». Иногда она выводила режиссера из терпения, но он всегда сдавался. Ведь не важно, насколько хорошо вышел эпизод. Его всегда можно улучшить. Так? Так!

Бывший Спортсмен наблюдал за съемками с тем же мрачным неодобрением, что и Старина Хирохито, некогда взиравший на Норму Джин с радиолы. Он скрипел зубами, думая, как все это увидит любимая мама, да и вся семья в Сан-Франциско. Весь этот бред! Сексуальную муть! Ты снимаешься в кино последний раз, поняла?

Его бесило, что Мэрилин и ее партнер Юэлл понимали друг друга с полуслова. Да еще хохотали вместе! Когда сам он оставался с Мэрилин наедине, в ней не было ничего забавного. Она редко смеялась, да и он тоже. Она пробовала поговорить с ним, потом сдавалась, и они молча садились ужинать. Иногда она даже спрашивала, можно ли почитать сценарий или книжку! Настаивала, чтобы он смотрел телевизор, особенно когда показывали спортивные матчи или программу спортивных новостей.

Он так и не простил, что она бросила его в Японии, отправилась «развлекать» солдат в Корею. Эта ее выходка получила всемирную огласку, затмила визит Бывшего Спортсмена в Японию. Да, его встречали толпы восторженных поклонников, но это не шло ни в какое сравнение с толпами, встречавшими Мэрилин Монро. В целом на ее выступлении собралось более ста тысяч американских солдат, а она, в пурпурном платье с блестками и безносых сандалиях на высоком каблуке, пела «Бриллианты – лучшие друзья девушки» и «Хочу, чтоб любил ты меня». На открытой сцене, на ветру и холоде, изо рта у нее валил пар. Бывший Спортсмен подозревал, что у жены интрижка с молодым обожателем, капралом из журнала «Звезды и полосы», сопровождавшим ее в поездке по Корее. Он подозревал, что у нее была совсем короткая интрижка – может, всего раз перепихнулись – с молодым японским переводчиком из Токийского университета. Переводчик, на взгляд Бывшего Спортсмена, походил на стоящего на хвосте угря. В Нью-Йорке, на съемках, он утвердился в мысли, что во время перерывов Мэрилин и Том Юэлл ускользали и занимались любовью в гримерной Юэлла. Между ними была теплая, ни к чему не обязывающая сексуальная связь, это точно! Бывший Спортсмен не ревновал, нет, но ведь об этом знала вся съемочная группа, а то и весь Голливуд. Над кем они смеются? Над ним, над обманутым мужем!

Отец и братья были с ним откровенны. Неужели он не способен ее контролировать? Да что это за брак такой, куда он годится?

Кончилось тем, что он больше не мог ее любить. Заниматься с ней любовью. Как мужчина. Как мужчина, которым он был: как бейсболист из команды «Янкиз». За это он ненавидел жену сильнее всего. Ты высасываешь из мужчины все соки. Внутри ты как мертвая. Не похожа на нормальную женщину. Надеюсь, Господь тебя накажет и у тебя никогда не будет детей.

Она пыталась возразить. Почему он так ненавидит Мэрилин? Ведь он всегда любил Мэрилин. Почему ему так ненавистна эта Девушка с верхнего этажа? Такая милая, добрая, заботливая, славная. Ну конечно, она лишь эротическая мечта мужчины, ангел секса, но это же комедия, это забавно! Разве заниматься сексом не забавно? Если, конечно, тебя при этом не убивают? Девушка с верхнего этажа приглашала тебя посмеяться над ней и вместе с ней, но смех этот не был жесток. «Я им нравлюсь, потому что во мне нет ни капли иронии. Мне не причиняли боль, поэтому я не умею делать больно». Человек учится иронии, когда знакомится с обидой, разочарованием, стыдом. Но, глядя на Девушку с верхнего этажа, можно забыть об этих чувствах.

Принцесса-Блондинка в образе молодой нью-йоркской карьеристки из середины пятидесятых.

Принцесса-Блондинка без Темного Принца. Ибо нет на свете равного ей мужчины.

Принцесса-Блондинка рекламирует зубную пасту, шампунь, прочие потребительские товары. Хорошеньких девушек используют, чтобы продать товар. Это не трагично, а смешно. Почему же Отто Оси этого не понимал? «На свете есть и другие вещи, кроме холокоста». Лично для нее (так она сказала режиссеру мистеру Уайлдеру) было очень важно, что в «Зуде седьмого года» через вымышленную личность «Мэрилин Монро» ей, Норме Джин, удалось заново пережить некоторые унижения юности, но на сей раз это была не трагедия, а комедия.

Наконец, сцена с юбкой на решетке метро! На съемки этой сцены в Нью-Йорке, положившей конец браку Бывшего Спортсмена и Блондинки-Актрисы, убили больше четырех часов, но в фильм не вошло ни сантиметра отснятой пленки. Финальный вариант снимали на Студии, в Голливуде, в закрытом павильоне. Никаких мужчин-зевак, толпящихся у полицейских ограждений. Сцена с юбкой была шутливой и совсем короткой. Ничего шокирующего. Ничего возбуждающего. Бывший Спортсмен так и не увидел этой сцены в самом фильме. Девушка взвизгивает, смеется, прихлопывает юбку руками, никаких трусиков не видно – вот и все.

– Мисс! Мисс! – шипел на ухо Норме Джин сидевший рядом одинокий мужчина, странно пригнувшись в кресле.

Норма Джин понимала, что нельзя обращать на это внимания, однако все же бросила на него беспомощный взгляд. Ведь то и правда мог оказаться мистер Хэринг, он действительно мог ее узнать. Однако, вглядевшись в его незрелое лицо с нездоровой кожей, влажные мигающие глазки за круглыми стеклами очков, маслянисто блестевший от пота лоб, она поняла, что перед ней незнакомый человек.

– Мисс… мисс… мисс!

Он тяжело дышал. Он был возбужден. Ерзал нижней частью тела в кресле, лихорадочно работал обеими руками в области паха, частично прикрытого то ли пиджаком, то ли полотняной сумкой. Норма Джин смотрела на него потрясенно и с отвращением, а он вдруг тихо застонал, глаза его закатились, весь ряд сидений содрогнулся, словно по нему ударили ногой. От стыда Норма Джин не могла пошевелиться. Однажды такое с ней уже было, разве нет? А может, не однажды? И еще она подумала: Неужели это он? Мистер Хэринг? Быть того не может! Сгорбившись в кресле, мужчина решился показать ей одну руку – так, чтобы больше никто не видел. На пальцах и дрожащей ладони блеснула липкая жидкость. Норма Джин тихо вскрикнула от обиды и отвращения. Тут же вскочила и пошла вверх по проходу, а мужчина, похожий на мистера Хэринга, тихонько смеялся ей вслед. Его скрипучий смех растворился в громком и дружном хохоте всего зала.

У выхода из зала прохлаждался прыщавый швейцар. Увидел в проходе Норму Джин, разглядел выражение ее лица и удивленно спросил:

– Мэм? Что-то не так?

Норма Джин прошла мимо, даже не глянув на него:

– Нет. Слишком поздно.

Утопленница

Где она была, на Венис-Бич? Чтобы понять это, ей не нужно было ничего видеть.

Что-то странное случилось с глазами. Она терла их кулаками, пока не покраснели. Песок в глазах. А над головой – рассветное небо, разрезанное лучами восходящего солнца на фрагменты пазла. Стоит его разобрать, и обратно сложить не получится. Почему так пульсирует кровь? Почему так стучит сердце? Просто ужас! Того и гляди выпрыгнет наружу, забьется в руке, как птичка колибри.

Я не хотела умирать, я бросала вызов смерти. Я не отравляла себя. Бог умирает, если никто Его не любит. Но меня не любили, и я не умерла.

Да, это был Венис-Бич, его твердо утоптанный ребристый песок. Клочья тумана, похожие на вуалетки; водоросли, точно сонные угри. Первые серферы, молчаливые и какие-то странные, словно морские существа. Носятся по воде, глазеют на нее. Кто-то разорвал лиф ее светло-вишневого шифонового платья, грудь была обнажена. Соски твердые, как фруктовые косточки. Волосы свалялись, распухшие губы растянуты в усмешке; все тело покрыто липким бензедриновым потом.

Привет! Позвольте узнать ваше имя? Я Мисс Золотые Мечты. Как думаете, я красивая? Желанная? Не хотели бы в меня влюбиться? Вас-то я могу полюбить, это я точно знаю.

Сначала она поехала на пирс Санта-Моники. То было несколько часов назад. В шифоновом платье, босоногая, без трусиков. Покаталась на чертовом колесе, купила детский билет и взяла с собой маленькую девочку. Родители девочки смущенно улыбались. Вроде бы узнали ее, но это не точно (ведь блондинок в Голливуде пруд пруди). Она раскачивала кабинку, девочка прижималась к ней, испуганно взвизгивала: Ой! Ой! Ой! – и они взлетали к самому небу. Нет, она не была пьяна. Да вы принюхайтесь к ее дыханию! Свежее, как аромат лимона. Если на руках, в мягких локтевых сгибах, и были отметины от иглы, она не виновата. Сама она себе ничего не вкалывала. Казалось, некоторые части тела онемели, словно уплыли куда-то. Запястье, рука, горло – те места, которые сжимал ее спортивный муж. Красивыми сильными пальцами. Много лет назад был у нее один тип, мог заниматься любовью только с ее грудью. Совал свой разбухший пенис ей между грудями, сдавливал их дрожащими руками, дергался и кончал с мучительным всхлипом, проливая на нее сперму, но самой Нормы Джин там не было, глаза пустые, невидящие, словно камешки. Это не больно. Это быстро кончается. И ты сразу же обо всем забываешь. Она спросила ту хорошенькую девчушку, не хочет ли та пожить с ней немного. Пыталась объяснить ее родителям (после катания на чертовом колесе они выглядели расстроенными), что они смогут приезжать в гости. И почему так рассердился механик, управляющий чертовым колесом? Ведь никто не пострадал. Это всего лишь веселая игра! Она сунула механику двадцатку, и он перестал сердиться. Девочка была в полном порядке, вцепилась в руку красивой блондинки и не хотела ее отпускать. Так же, как цеплялась за ее руку другая малышка. Тот мягкий тигренок, которого я сшила для Ирины. Он исчез вместе с ней. Но куда?

Убийства в округе Лос-Анджелес. В прошлом месяце произошло еще одно. В газетах писали, что жертве, «рыжеволосой модели», было всего семнадцать лет. Иногда убийца хоронил жертву в «неглубокой могиле», дождь размывал песчаную почву, и тогда тело находили. Вернее, не тело, а то, что от него осталось. Но с Нормой Джин никогда не случалось ничего подобного. Она знала всех этих изнасилованных и обезображенных девушек, их было то ли восемь, то ли девять, то ли десять, или могла их знать, ведь то были ее сестры-старлетки со Студии, или сестры-модели из рекламного агентства Прина, или же модели Отто Оси. Впрочем, главное, что это не она. Как прикажете это понимать? Как знак, что она проживет долгую жизнь? Переживет и свое тридцатилетие, и саму «Мэрилин»?

Бель-Эйр, застроенный богатыми особняками, остался позади. Она приехала в Санта-Монику. Холмы. Сказочный особняк неподалеку от гольф-клуба Бель-Эйр. Кстати, ей предлагали заплатить за развод с Бывшим Спортсменом. «Психическая жестокость». «Несовместимость». Переднее левое крыло бутылочно-зеленого «бентли» слегка поцарапано – в том месте, где она задела за ограждение шоссе, ведущего в Санта-Монику. Когда это было? Когда Глэдис начали лечить электрошоком? Потому что голова у Нормы Джин раскалывалась от боли. Иногда она неважно соображала. Можно, конечно, улыбаться, глядя на Девушку с верхнего этажа, но у нее был сценарий, и она не отклонялась от сценария. Смеялась чаще других, и над ней смеялись больше, чем над остальными. Это называется электросудорожное раздражение.

У Нормы Джин, ближайшей родственницы больной женщины и ее законной опекунши, спрашивали разрешения на лоботомию. Она, дочь, ответила отказом. Врач говорил, что иногда при лечении душевнобольных с галлюцинациями лоботомия творит настоящие чудеса. Нет, только не с матерью. Только не с мозгом моей матери. Моя мама – поэтесса, моя мама неглупая женщина, тонкая натура. Да, у нее трагическая судьба, но и у меня тоже! Поэтому Глэдис сделали только электрошок. О, это было сто лет назад, еще в Норуолке. В Лейквуде, где теперь находилась Глэдис, таких ужасов с ней не вытворяли.

Он хочет тебя видеть, мама! Уже скоро. Пишет, что готов тебя простить. Что полюбит нас обеих.

Нет, неспроста отец назвал ее «Нормой». Сначала называл «Нормой Джин», а потом, в самом конце письма, просто «Нормой». Значит, так и будет называть, когда они встретятся, и дальше тоже. «Нормой». Не «Нормой Джин», не «Мэрилин». И еще, разумеется, дочерью. В конце концов она поняла, что нужно сбежать. Взяла ключи от «бентли». Но он не станет доносить на нее в полицию. Слабость его в том, что он ее обожает. Поросенок Порки, коротышка, хрюкает, пресмыкается у ее ног. У босых ног Мэрилин. Было дело, сосал ее грязные пальцы на ногах, а она пищала от щекотки. Хороший человек, достойный, богатый. Акционер киностудии «Двадцатый век – Фокс».

Он не только вызвался заплатить за развод, хотел еще нанять крутого частного детектива (детектива из убойного отдела полиции Лос-Анджелеса, тот подрабатывал на стороне, и за ним числилось несколько «оправданных убийств»), чтобы отпугнуть сыча, нанятого Бывшим Спортсменом. Хотел познакомить ее со своим другом-юристом, тот помог бы ей организовать собственную компанию «Мэрилин Монро продакшнз инкорпорейтед», чтобы она могла распрощаться со Студией, сорвать с себя этот строгий ошейник. Несколько лет назад Оливия Де Хэвилленд подала на другую студию в суд и выиграла дело, смогла разорвать контракт. Он подарил ей мадридские серьги с сапфирами; она сказала, что никогда в жизни не носила дорогих украшений! У меня плебейское происхождение, объясняла она. Прятала сапфировые серьги и другие драгоценности в носках туфель и домашних тапочек, все это найдут в пропыленном чулане уже после ее смерти.

Но нескоро. Она не собиралась умирать! По крайней мере, не в обозримом будущем.

Я Мисс Золотые Мечты. Тебе нравится целовать меня, да? Везде, да? Ну что ж, вот она я, жду. Меня уже любили сотни тысяч мужчин. И мое царствование только начинается!

В тот вечер она смотрела «Зуд седьмого года» в кинотеатре на бульваре Сепульведа. Баки понравился бы этот фильм, он бы громко хохотал и хватал бы Норму Джин за руку. А после, уже дома, заставил бы ее надеть одну из сексуальных кружевных комбинашек и занялся бы с ней любовью, ее муж, молодой здоровый парень, горячий, что твой жеребец. Но она решила покончить с этим. Это существо на экране – не я. Она решила исчезнуть. Как Гарриет – исчезла и забрала с собой Ирину. Такое можно устроить за один час. Она исчезнет из Голливуда, сбежит из-под надзора Бывшего Спортсмена. Переселится в Нью-Йорк и будет жить в квартире одна. Займется изучением актерского мастерства. Еще не поздно! Никто не будет знать, кто она такая. Начнет все сначала, прилежно, как и подобает студентке. Будет учиться сценическому мастерству. Жить театром! Играть в пьесах Чехова, Ибсена, О’Нила.

Фильмы мертвы, они оживают только благодаря зрителям. Принцесса-Блондинка и Темный Принц оживают только благодаря зрителям. Их любят одни лишь зрители, да и то в силу своего невежества и одиночества. Никакой Принцессы на самом деле не существует, верно? И никакой Принц не примчится тебя спасать.

Потом она поехала в Венис-Бич. Помнила только, как выжимала педаль газа босой ногой и искала тормоз. Но где же сцепление? Она бросила поцарапанный и перегревшийся «бентли» на бульваре Венис, ключи оставила в замке зажигания. Теперь пешком. Босиком. Бегом. Она бежала – не от страха, от возбуждения. Платье на груди было разорвано. Грубые руки бородатого отщепенца. Теперь ее домом стала эта полоска пляжа на рассвете. Потому что рядом жила бабушка Делла. И могила бабушки Деллы тоже рядом. Они с Нормой Джин гуляли по этому пляжу, прикрывая глаза ладошками от яркого блеска волн. Бабушка Делла, конечно, очень бы ею гордилась. Но сказала бы: Сама решай, дорогая. Раз уж тебе так ненавистна твоя жизнь. Чайки, ржанки. С пронзительными криками кружат над головой.

Она вбежала в прибой, в первую волну, всегда поражаешься силе прибоя, холоду волн. Вода такая жидкая, ускользает сквозь пальцы, откуда же в ней столько силы, почему же бьет так больно? Чудеса! В волнах, чуть дальше от берега, она заметила что-то живое. Беспомощное тонущее существо, она должна его спасти. О, она понимала, что все совсем не так, что это видение, галлюцинация, морок злого колдуна, она все это понимала, но прочувствовать не могла, поэтому нужно было действовать быстро. Может, там ее Младенец? Или ребенок другой женщины? Живое беспомощное существо, и только Норма Джин видит его, только Норма Джин может его спасти.

Спотыкаясь и пошатываясь, она вбежала в воду, волны захлестнули лодыжки, бедра, живот. Не ласковые прикосновения, а мощные удары. Вода устремилась в глубокий разрез между ногами. Волна сбила ее, и Норма Джин с трудом встала. Она видела, что маленькое существо продолжает бороться. Его то вскидывало на пенистый гребень волны, то сбрасывало вниз, в расселину между валами, снова вскидывало и снова сбрасывало, и существо молотило крошечными ручонками! Она начала задыхаться. Не хватало кислорода. Она глотала воду. Вода доходила до ноздрей. Рука на горле. Сильные красивые руки. Лучше нам обоим умереть. И все же он отпустил ее. Почему? Он всегда отпускал ее. В том была его мужская слабость. Он ее любил.

Она не утонула. Ее спасли серферы.

И не проболтались, не зря она их умоляла.

Ей повезло, что на этой полоске пляжа тусовались серферы, человек пять-шесть. Некоторые из нас даже ночевали на пляже, ночи были теплые. Никто уже не спал, все гоняли по волнам, на рассвете волны самые серьезные. Тут и появилась эта безумная блондинка в красивом разорванном платье. Брела по песку. Босая, и ветер трепал ее волосы.

Сначала мы решили, что кто-то ее преследует, но она была одна. И вдруг раз! – и нырнула в волну! А волны были серьезные. Ее швыряло, как куклу, вверх-вниз, и через пару минут она точно утонула бы, но подоспел один из наших. Спрыгнул с доски, вытащил обмякшее тело на песок, сделал искусственное дыхание, как учили в скаутском лагере. Скоро она закашлялась, подавилась, ее вырвало, а потом задышала нормально и вернулась к жизни. Хорошо, что не успела наглотаться воды, в легких воды оказалось совсем чуть-чуть.

Просто фантастика, прямо как в кино, мы это на всю жизнь запомнили. Блондинка открыла глаза – стеклянно-голубые, с кровавыми прожилками, – а мы стоим вокруг и смотрим на нее, и все, конечно, ее узнали. Узнали, кто она такая. И первым делом она испуганно говорит: Ох, ну почему? – и вместе с тем пробует засмеяться. Тут ее снова вырвало, и парень, который ее спас, студент, симпатяга из Окснарда, быстро отер ей рот ладонью. Так умело и нежно, как будто это было самое важное за все его девятнадцать лет. И всю жизнь будет помнить, как эта горе-утопленница, знаменитая Блондинка-Актриса, хватает его за руку, целует ее и бормочет что-то вроде: Спасибо! Спасибо!

Но мы толком не разобрали слов, потому что она сильно всхлипывала и еще прибой шумел, и паренек из Окснарда стоял перед ней на коленях на мокром песке и думал – может, он что не так сделал?

Ну, в том смысле, что она хотела умереть. А я помешал. Но если б не я, ее спас бы кто-нибудь другой, правильно? Так что нечего меня винить.

Драматург и Блондинка-Актриса: соблазнение

В процессе творчества есть он, то есть «муж» (автор). Есть она, то есть «жена» (исполнитель или исполнительница, беременные ролью, воспринявшие от автора семя, зерно его произведения).

Есть плод – ребенок (создаваемая роль).

Станиславский. Работа актера над собой

1

Ты ведь не будешь обо мне писать, так? О нас.

Дорогая! Ну конечно же нет!

Потому что мы с тобой особенные, верно? Мы так любим друг друга. Тебе ни за что не удастся объяснить людям… как это у нас.

Дорогая, даже пробовать не стану.

2

Он написал пьесу, и пьеса стала его жизнью.

Вещица получилась не очень удачная. Драматург это понимал. Игра слов, языковые выкрутасы, но прямо из души, из глубины живого тела, сплетенные с его артериями. О новой работе, первой за несколько лет, он говорил самым нейтральным тоном:

– Есть кое-какие надежды. Пьеса не закончена.

Надежда есть. Пьеса не закончена.

Он знал! Пьеса не является жизнью драматурга, как не является книга жизнью писателя. Пьесы, книги – это интерлюдии жизни, как рябь на воде, как волна, как содрогание, вызывающее волну на воде, но не меняющее ее сути. Он это знал. Но он так долго работал над «Девушкой с льняными волосами». Начал писать эту пьесу еще в колледже, в раннем, грубом, «эпическом» варианте. В радостях и горестях первой любви бросил ее и написал много других пьес – именно в послевоенные сороковые он стал настоящим Драматургом! – а потом, повзрослев, вернулся к «Девушке с льняными волосами». Эти рукописные пометки, кое-как напечатанные наброски, сцены или куцые, или слишком затянутые, длинные описания персонажей, пожелтевшие и обтрепанные листки из двадцатых годов, эта химера надежды таскалась с ним из одной жизни в другую, из одной комнатушки в другую, а потом и по захламленным квартирам Нью-Брансуика в штате Нью-Джерси, Бруклина, Нью-Йорка, пока не поселилась в нынешней шестикомнатной квартире, в кирпичном доме на углу 72-й Западной улицы, рядом с Центральным парком. Вместе с ним эта химера побывала в Адирондаке, на побережье штата Мэн, даже в Риме, Париже, Амстердаме и Марокко. Он перевез ее с собой из холостяцкой жизни в жизнь, осложненную браком и детьми. В семейную жизнь, которая поначалу радовала его как противоядие от мира навязчивых идей у него в голове. Он носил ее с собой с момента пробуждения пылкой юношеской сексуальности до постепенного спада плотских желаний и неуверенности в себе на пороге шестого десятка. Оказалось, что девушка из «Девушки с льняными волосами» – его самая первая любовь. Но он не реализовал эту любовь, даже не признался в ней.

Теперь ему уже сорок восемь. А девушке, будь она жива, было бы уже за пятьдесят. Красавица Магда, женщина в возрасте! За эти двадцать лет он не видел ее даже вскользь.

Он написал пьесу, и пьеса стала его жизнью.

3

Исчезла! Забрала все деньги, что были у нее на счетах в трех лос-анджелесских банках. Заперла дом, который снимала, оставила записки для пары-тройки людей. Объяснила, что сбежала из Голливуда, навсегда, и, пожалуйста, не скучайте! И не ищите ее. Адреса для пересылки почты она не оставила никому, даже своему обезумевшему от горя агенту – на момент побега у нее не было такого адреса. И телефонного номера не оставила, потому что его тоже не было. Книги и бумаги, а также кое-что из одежды она в спешке распихала по коробкам и отправила посылкой по адресу: До востребования, Норме Джин Бейкер, Главпочтамт, г. Нью-Йорк, штат Нью-Йорк.

Бабушка Делла говорила, что, если мне так ненавистна моя жизнь, я должна сама принимать решение. Но вовсе не жизнь была мне ненавистна, нет.

4

Сон о прошлом. Ночью накануне знакомства с Блондинкой-Актрисой в Нью-Йорке (было это в начале зимы 1955-го) Драматургу приснился один из его частых снов об унижении.

Эти сны он видел с ранней юности, но никому о них не рассказывал, а проснувшись, старался побыстрее забыть.

В искусстве, считал Драматург, сны полны глубочайшего значения. Они прекрасны, они способны перевернуть жизнь. В жизни сны имеют не больше значения, чем смазанный вид городка Рэвей, штат Нью-Джерси, в залитом дождем окне автобуса «Грейхаунд»[68], чадящего по Первому шоссе.

Вообще-то, Драматург родился именно в городке Рэвей на северо-востоке штата Нью-Джерси, в семье рабочего. В декабре 1908 года. Родители его были немецкими евреями, эмигрировавшими из Берлина в Америку в конце 1890-х. В надежде ассимилироваться они обрубили свои шишковатые еврейские корни, американизировали свои характерные еврейские фамилии. Этим евреям надоело быть евреями. Они понимали, что над ними постоянно насмехаются «не-евреи», хотя почти все эти «не-евреи» им в подметки не годились.

В Америке отец Драматурга устроится на работу: сначала, как и другие иммигранты, в машинный цех в Восточном Нью-Йорке, затем – в мясную лавку в Хобокене, потом продавал обувь в городке Рэвей и, наконец, сделал самый рискованный шаг в своей жизни: приобрел франшизу на торговлю стиральными машинами и сушилками марки «Кельвинатор» и открыл магазин в том же Рэвее, на Мейн-стрит. Магазин он выкупил в 1925 году, и с тех пор дела шли в гору вплоть до 1931-го, когда все рухнуло. В то время Драматург оканчивал последний курс в Ратгерском университете, в соседнем Нью-Брансуике. Банкротство! Несчастье и нищета! Семье Драматурга пришлось распрощаться со своим викторианским домом с остроконечной крышей, что стоял на тихой тенистой улице, и переехать на верхний этаж здания, где продавались стиральные машины и сушилки, здания в депрессивной части Рэвея, которое никто не желал покупать.

Отец Драматурга начал страдать от высокого артериального давления, колита, сердечных приступов и «нервов». Он прострадает так всю свою долгую и озлобленную жизнь, до самого 1961-го. Мать Драматурга наймется официанткой в кафетерий, а потом получит должность диетсестры в местной средней школе – и все это вплоть до «года чудес», или 1949-го, когда имя ее сына-Драматурга впервые прогремит на Бродвее, когда ее сын получит свою первую Пулицеровскую премию и навсегда увезет родителей из городка под названием Рэвей. Сказка со счастливым концом.

Сон Драматурга о прошлом был обставлен декорациями тех лет. Он открывал глаза и с ужасом видел, что находится на кухне, в тесной квартирке над магазином на Мейн-стрит. Неким образом кухня и магазин сливались в единое целое. В кухне стояли стиральные машины. Время сместилось. Драматург не был мальчиком, едва способным прочувствовать горе и позор семьи. Не был он и выпускником Ратгерского университета, мечтающим стать вторым Юджином О’Нилом. Но и сорокавосьмилетним мужчиной, чья юность осталась далеко позади, боящимся перевалить пятидесятилетний рубеж и за последние десять лет не написавшим ни одной сильной пьесы, он тоже не был.

Во сне, на кухне, Драматург разглядывал строй стиральных машин. Все они работали и ужасно шумели. Во всех бурлила грязная мыльная вода. Стоял характерный запах забитых канализационных труб, ржавого водопровода. У Драматурга начинаются рвотные позывы. Он вроде бы в курсе, что это всего лишь сон, и в то же время обстановка до боли реальная. Он с потрясением понимает, что в жизни его был такой эпизод. На полу, рядом с ревущими машинами, вперемешку валяются бухгалтерские записи отца и материалы Драматурга. Грязная вода выплескивается из машин и заливает бумаги. Драматург должен их спасти. Он приступает к этому простому делу, пытаясь справиться с гадливостью и страхом. Его захлестывает извращенная гордость, ведь он, сын, обязан помогать занемогшему отцу.

Он нагибается, сдерживает рвотные позывы. Старается не дышать. Он видит: вот его рука шарит по полу, пытается ухватить стопку бумаг, светло-коричневый конверт. Не успев поднести спасенные бумаги к свету, Драматург видит, что все они промокли насквозь, чернила размыты, документы испорчены. Неужели «Девушка с льняными волосами» тоже там? «О Господи, помоги!» Это не молитва, ведь Драматург нерелигиозен. Это проклятие.

Драматург резко просыпается. Слышит свое частое хриплое дыхание. Во рту сухо и кисло, он скрипит зубами от отчаяния. Как же хорошо снова оказаться в уютной постели, одному, в городском особняке на 72-й Западной, вдали от городка Рэвей, штат Нью-Джерси, раз и навсегда.

Его жена в Майами, в гостях у пожилых родственников.

Весь этот день сон о прошлом будет преследовать Драматурга, как отрыжка после дрянной пищи.

5

Я знала эту девушку, Магду. Нет, мною она никогда не была, она была у меня в душе. Как Нелл. Только она была сильнее, чем Нелл. Она непременно родила бы, никто не смог бы отнять у нее ребенка. Она бы родила своего ребенка прямо на голом дощатом полу, в холодной комнате без отопления, и прятала бы лицо в коврике, чтобы никто не слышал ее криков.

Кровотечение остановила бы тряпками.

А потом накормила бы ребенка. Грудь у нее большая, как коровье вымя. Теплая, и из сосков сочится молоко.

6

Драматург подошел к столу проверить, на месте ли бумаги. Ну конечно, «Девушка с льняными волосами» лежит там, где он ее оставил. Больше трехсот страниц отрывков, набросков, примечаний и вставок. Он поднял все эти бумаги, и на стол выскользнул один из пожелтевших снимков. Магда. Июнь 1930. На черно-белой фотографии – привлекательная блондинка с широко расставленными глазами. Щурится на ярком солнце, густые волосы заплетены в косы, уложенные вокруг головы.

7

У Магды действительно был ребенок, вот только не от него. А в пьесе – от него.

Нетерпеливый, словно молодой любовник, хотя он давно уже не был молод, Драматург лихо взбежал на четвертый этаж по металлической, заляпанной масляной краской лестнице. В продуваемый сквозняками репетиционный лофт на углу Одиннадцатой авеню и 51-й улицы. Он был так возбужден! Так взволнован! Он задыхался. Перед тем как войти в просторное помещение, навстречу шуму голосов и туманной дымке лиц, он вынужден был остановиться, чтобы успокоилось сердце. Взять себя в руки.

Не то у него здоровье, чтобы бегать по лестницам, как мальчишка.

8

Я была в ужасе. Была не готова. Ночью почти не спала. То и дело бегала писать. Никаких таблеток не принимала, только аспирин. И еще одну, антигистаминную, ее дала помощница мистера Перлмана, чтобы горло не болело. Думала, что Драматург взглянет на меня разок, отвернется и заговорит с мистером Перлманом, и все, конец, я вылетела из труппы. Потому что не заслуживаю здесь находиться, я прекрасно это понимала. И вообще все знала заранее. Так и видела, как спускаюсь по лестнице. В руках сценарий, и я пытаюсь читать строки, подчеркнутые красным. Те, что сама подчеркнула, а сейчас словно вижу их впервые. И думаю только об одном: если провалюсь, то тут сейчас зима, жуткий мороз. Умереть будет совсем несложно, ведь так?

9

Все знали, что Драматургу это не понравится. Все, кроме него. Он ни за что не согласится, что Блондинка-Актриса, приглашенная в труппу на прослушивание, подходит на роль его Магды.

Ему назвали имя. По телефону. Произнесли неразборчиво. Говорил он с директором труппы Максом Перлманом. Тот в своей обычной манере тараторил взахлеб. Сообщил Драматургу, что тот знает всех в труппе, «за исключением, пожалуй, одной актрисы, претендующей на роль Магды. У нас она новенькая. В Нью-Йорке совсем недавно. Познакомился с ней всего несколько недель назад, она пришла ко мне в кабинет. Снялась в нескольких фильмах, ей до смерти надоела вся эта голливудская чушь, она мечтает стать настоящей актрисой и хочет у нас учиться». Перлман сделал театральную паузу. В театре паузы важны не меньше, чем пунктуация в книге. «Честно говоря, она недурна».

Драматург был слишком занят своими мыслями, после сна о прошлом осталось чувство унижения и полной беспомощности. К тому же он страдал от тяжести в желудке, а потому не стал просить Перлмана повторить имя этой женщины или рассказать о ней подробнее. Ведь это будет всего лишь предварительное прослушивание в Нью-Йоркской театральной труппе, компании, с которой Драматург работал вот уже двадцать лет. Не репетиция, не публичные чтения. Приглашены лишь члены труппы. Аплодировать запрещено. Так к чему просить своего старого друга Перлмана (Драматург не испытывал к нему особой личной теплоты, но абсолютно доверял ему во всех театральных вопросах) повторять имя этой малоизвестной актрисы? Особенно если она не из Нью-Йорка? Драматург признавал только Нью-Йорк.

Слишком занят своими мыслями! Мысли роились и жужжали, как комары, зудели непрерывно, и в часы бодрствования, и даже иногда во время сна. Во многих своих снах он продолжал работать. Работа. Работа! С работой не сравнится ни одна женщина на свете. Нескольким женщинам удалось заполучить его тело, но душу – никогда. Жена долго ревновала, а потом перестала ревновать. Он почти не заметил ее эмоционального отдаления. И лишь иногда отмечал про себя, что она стала чаще ездить в гости к родственникам.

В снах о работе Драматург пальцами перебирал слова, еще не напечатанные на портативной машинке «Оливетти». Иногда ему слышались диалоги поразительной красоты и совершенства, но диалоги эти были беззвучными. Работа была его жизнью, ибо только работой оправдывалось его существование; каждый час вносил, но чаще не вносил свой вклад в завершение этой работы.

Нечистая совесть Америки пятидесятых. Меркантильной Америки, страны потребления. Трагической Америки. Ибо основательные контратаки трагедии бьют куда глубже, чем быстрые, поверхностные выпады комедии.

10

В продуваемом сквозняками лофте началась читка. Шестеро актеров сидели на складных стульях на возвышении, в полукруге света от голых лампочек. Рядом был туалет, в нем постоянно капала вода. В воздухе висели клубы сизого дыма, многие актеры курили, и кое-кто из собравшихся в зале – а было там человек сорок – тоже.

Четверо из шестерых актеров нервничали. Остальные двое были люди средних лет, ветераны труппы, не раз игравшие в пьесах Драматурга. Драматург был по-раввински сдержан, но у него была репутация сурового критика. Он терпеть не мог, когда актеры не способны были выйти за собственные рамки. Всем известно, что он не раз говорил: Не спешите меня понять.

Драматург сидел в первом ряду, буквально в нескольких ярдах от актеров. Не успев опуститься в кресло, он начал разглядывать Блондинку-Актрису. Во время долгой первой сцены, где у Блондинки-Актрисы в роли Магды не было ни единой реплики, он смотрел на нее и наконец узнал. Лицо его потемнело от прихлынувшей крови. Мэрилин Монро? Здесь, в Нью-Йорке, в репетиционном зале? Под попечительством этого хитрюги и ловкача Перлмана? Теперь понятно, почему в зале до начала читки царило сдержанное оживление; атмосфера ожидания, которую Драматург не решился принять на свой счет. Вообще-то, Драматург теперь вспомнил, что недавно видел заметку в колонке Уолтера Уинчелла о «таинственном исчезновении» Блондинки-Актрисы из Голливуда, хотя по контракту она должна была начать работу над новым фильмом. Под фотографией Монро стояла подпись: «ПЕРЕЕХАЛА В НЬЮ-ЙОРК?» Сам снимок был похож на рекламный: очертания лица, глаза с пышными ресницами и непристойная прорезь рта, словно пародия на эротичную мольбу.

– Она? Моя Магда?

Однако Блондинка-Актриса, сжимавшая в дрожащих руках пьесу Драматурга, не очень-то походила на Мэрилин Монро. После первой вспышки интереса внимание к ней иссякло. Ведь здесь собрались актеры и другие профессионалы, связанные с театром. Они не впервые видели знаменитость. И талантливых людей повидали, и даже гениев. Их суд будет беспристрастным и объективным.

Блондинка-Актриса сидела в центре полукруга – словно Перлман нарочно посадил ее так, чтобы она чувствовала себя защищенной. Заметно было, что она, в отличие от более опытных театральных актеров, держится скованно. Держится неестественно, сидит неподвижно, плечи приподняты. Голова, чуть крупноватая для такого изящного тела, наклонена вперед. Блондинка-Актриса нервничала, то и дело облизывала губы. Глаза на мокром месте. Лицо девичье, почти детское, очень бледное, тени под глазами кажутся еще темнее из-за лампочек над головой. На ней был ажурной вязки свитер, выбеленный ярким освещением, и темные шерстяные слаксы, заправленные в короткие, до щиколотки, сапожки. Белокурые волосы заплетены на затылке в косичку. Ни драгоценностей, ни косметики. Вы бы ее не узнали. Она была никто.

Драматург почувствовал вспышку гнева. Как же Перлман осмелился взять Блондинку-Актрису в его пьесу, толком не посоветовавшись? В его пьесу! Это же часть его души, сердца. А Блондинка-Актриса – к добру это или к худу – заберет на себя все внимание публики.

Но когда в начале второй сцены Блондинка-Актриса наконец заговорила голосом Магды, голос этот звучал неуверенно, и ясно было, что он слишком слаб для такого пространства. Это же не звуковой павильон в Голливуде, сплошь утыканный микрофонами, звукоусилителями и устройствами для панорамных наездов. Ее волнение – или то был ужас? – загипнотизировало присутствующих, словно она сидела перед всеми раздетая догола. Никуда не годится, подумал Драматург. Это не моя Магда. Он был очень зол на Перлмана, а тот стоял рядом, прислонившись к стене, жевал нераскуренную сигару и следил за происходящим на сцене с восхищенно-сосредоточенным видом. Да он втрескался в нее. Вот скотина.

Однако Блондинка-Актриса была так обаятельна в роли Магды! Слабый голос дрожал, словно пламя свечи, жесты ее были неуверенны, и ты сопереживал ей всем сердцем. Сочувствовал Магде, девятнадцатилетней дочери венгерского иммигранта, в 1925 году пришедшей служить в дом к евреям из Нью-Джерси. Сочувствовал Блондинке-Актрисе, творению Голливуда и посмешищу нации, – за храбрость, с которой она посмела претендовать на место среди профессиональных нью-йоркских актеров, посмела выйти в это безжалостное пространство, где негде спрятаться.

– О, прошу прощения, мистер Перлман? Н-нельзя ли н-начать сначала? Пожалуйста.

Просьба прозвучала наивно. Голос Блондинки-Актрисы отчаянно дрожал. Даже Драматург, стоик, чего только не повидавший на сцене, не выдержал и поморщился. Ибо никто из членов труппы не осмеливался прервать читку, чтобы обратиться к Перлману или к кому-то еще; правом прерывать спектакль обладал лишь режиссер, да и тот пользовался им со сдержанностью, достойной королевских особ. Но Блондинка-Актриса не знала этих правил. Нью-йоркские собратья разглядывали ее, как разглядывают посетители зоопарка некий редкий и красивый вид примата, предка людей, владеющего речью, но недостаточно разумного, чтобы правильно ею пользоваться. В зале наступило неловкое молчание. Блондинка-Актриса покосилась на Перлмана, губы ее искривились в подобие улыбки, она захлопала ресницами – наверное, пытаясь напустить на себя соблазнительный вид. А затем сказала снова, хрипло и тихо:

– Я знаю, что могу лучше. О, пожалуйста! – Эти слова прозвучали с таким надрывом, словно говорила сама Магда.

Женщины в зале, изучавшие актерское мастерство под руководством Перлмана, безрассудно влюблялись в него и позволяли «любить» себя в ответ, пусть даже любовь эта была недолгой, а встречи нерегулярными. Все они в этот момент ощутили не ревность к Блондинке-Актрисе, но почти сестринскую симпатию и еще страх за нее – ведь она была так уязвима, выставив себя на публичное осмеяние. Мужчины растерянно застыли. Перлман крепко закусил сигару. Остальные актеры уткнулись в свои тексты. Видно было (и любой присутствующий мог в том поклясться!), что Перлман собирался сказать Блондинке-Актрисе что-то испепеляющее, в своей обычной манере, холодной и быстрой, словно язык рептилии. Но Перлман лишь пробурчал:

– Конечно.

11

Перлман! Драматург водил дружбу с этим своеобразным основателем Нью-Йоркской театральной труппы вот уже четверть века и втайне его побаивался. Ибо Перлман, невзирая на модные веяния недели, месяца или сезона, глубоко уважал умерших «классиков». Именно благодаря его стараниям в послевоенном Нью-Йорке прошли – в весьма вольной и политизированной трактовке – такие спектакли, как «Дом Бернарды Альбы» Гарсия Лорки, «Жизнь есть сон» Кальдерона, «Строитель Сольнес» и «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» Ибсена. Он не только ставил, но и переводил Чехова; взял на себя смелость представить на суд публики произведения этого драматурга не как беспросветные трагедии, но как комедии с примесью горечи и лиризма – то есть так, как хотел того сам Чехов. Именно он мог заявить, что «открыл» Драматурга, хотя оба принадлежали к одному поколению и вышли из среды немецко-еврейских иммигрантов.

Когда Драматурга донимали интервьюеры, Перлман любил распространяться о «загадочном и мистическом» театральном единстве, где «частички-таланты» стремятся к слиянию, ощупью ищут и находят друг друга. Сравнивал этот процесс с дарвиновской теорией эволюции через модификацию видов. Говорил, что в результате на свет рождаются уникальные произведения искусства. «Словно я не написал бы своих пьес без него». Однако это была правда, ведь ранние пьесы Драматурга должным образом обкатывали в труппе. Именно Перлман режиссировал премьерную постановку самой претенциозной пьесы Драматурга, после которой тот прославился, и имя его всегда будет связано с ее названием. Перлман выставлял себя «духовным братом» Драматурга, а не соперником, поздравлял Драматурга с каждой наградой, с каждой премией, которую тот получал. Что, впрочем, не мешало ему отпускать (так, чтобы слышал Драматург) двусмысленные ремарки типа: «Гений – это то, что остается после гибели репутации».

Сам Перлман был посредственным актером, но тем не менее показал себя блестящим преподавателем актерского мастерства. «Нью-Йоркская труппа актеров театра» завоевала мировую известность именно благодаря его основательным семинарам и консультациям; причем занимался он не только с начинающими актерами (если те, конечно, были талантливы), но и с уже состоявшимися профессионалами. Его труппа быстро стала прибежищем для таких актеров, успешно работающих на Бродвее и телевидении, но желавших «вернуться к корням» или обрести эти корни. Здание неподалеку от центра города (хотя арендная плата была вовсе не заоблачная) стало приютом, в чем-то похожим на храм. Встреча с Перлманом изменила жизнь многих актеров, вдохнула новую жизнь в их карьеру, пусть даже это не всегда сопровождалось материальной выгодой. Перлман обещал:

– Здесь, в моем театре, «звезда» может провалиться. Хлопнуться мордой об стол, сесть на задницу, и никто из критиков этого не заметит. «Звезда» может признать, что ни черта не смыслит в своей профессии. Здесь можно начать снова, с нуля. С двенадцати лет, с четырех. Да хоть с грудного возраста. Если вы не научились ползать, друг мой, то и ходить вам рано. Если не умеете ходить, то и бегать не сможете. Если не умеете бегать, то и взлететь не получится. Начните с основ. Цель театра – разбивать сердца. Не развлекать, это удел дрянных телепередач и бульварных газетенок. Цель театра – преобразить зрителя. Если вам это не по зубам, бросайте театр. Цель театра – первым это сказал Аристотель, и лучше его не скажешь – вызвать у зрителя глубокие переживания и через эти переживания достичь катарсиса души. Нет катарсиса, нет и театра. Здесь, в нашей труппе, мы не нянчимся с вами, но мы будем вас уважать. Если покажете, что способны вскрыть себе вены, мы будем вас уважать. Но если вам нужна только хвалебная чушь от критиков, репортеров и прочих говнюков, вы попали не по адресу. Я не требую от своих актеров многого – нужно всего лишь вывернуться наизнанку!

Перлман считал, что наиболее трагичен человек невероятно одаренный, вроде Нижинского, достигающий пика гениальности в ранней молодости, а далее обреченный на неотвратимый и преждевременный закат.

– Истинный актер, – любил повторять Перлман, – продолжает расти до дня смерти. Смерть – всего лишь последняя сцена последнего акта. А мы пока что на репетиции!

Драматург, подверженный приступам уныния и сомнения в собственных силах, хотя и наделенный тщеславием (правда, совсем другого толка, чем у Перлмана), не мог не восхищаться этим человеком. Сколько энергии! Какая впечатляющая уверенность в себе! Перлман напоминал Драматургу матадора. Коротышка, не выше пяти футов семи дюймов, он был весьма харизматичен, хотя некрасив, не слишком ухожен и неважно одет. От грубой кожи всегда пахло лихорадочным по́том. Редеющие волосы он зачесывал наискосок, прикрывая розоватую лысину. К сорока годам вдруг закрыл желтые передние зубы коронками, и теперь его улыбка сверкала, словно светоотражатель.

Перлман славился тем, что мог задержать актеров на изнурительной репетиции чуть ли не на всю ночь, особенно перед подписанием контракта с Эквити[69]. Несмотря на это, все им восхищались или, по крайней мере, уважали его, ибо от себя он требовал не меньше, чем от других. Сам он работал по двенадцать – по пятнадцать часов в сутки. Запросто признавал, что он человек зацикленный, хвастался, что у него «избирательный психоз». Он был трижды женат, имел пятерых детей. Без конца заводил любовные интрижки, в том числе (ходили такие слухи) с молодыми мужчинами. Его привлекали «люди с искоркой», и внешность тут роли не играла. (Впоследствии он будет говорить в интервью, что заинтересовался Блондинкой-Актрисой вовсе не из-за ее красоты, но лишь в силу ее «возвышенной одаренности».) У кое-кого из лучших актеров Перлмана были «нестандартные» лица; единственный из всех американских театральных режиссеров, он не боялся задействовать в спектаклях мужчин и женщин крупной комплекции (при условии, конечно, что они подходили на роль). Это он стал объектом восхищения (но в большей степени объектом насмешек), когда принял в труппу ширококостную шестифутовую актрису, игравшую Гедду Габлер в одноименной пьесе Ибсена. «Моя Гедда – одинокая амазонка в мире пигмеев-мужчин». Может, Перлмана и высмеивали, но Перлман никогда не ошибался.

– Это правда. Я многим ему обязан. Но всем? Это вряд ли.

Драматург был долговязым, похожим на аиста мужчиной. Манеры сдержанные, настороженные. Глаза внимательные и строгие. Улыбался он редко и неохотно. В нью-йоркском театральном мире он был не «персонажем», а «гражданином». Трудоголик, личность цельная и ответственная. Пожалуй, не поэт (как его главный соперник Теннесси Уильямс), но искусный ремесленник. Одним из его немногих чудачеств было пристрастие к белым рубашкам и галстукам – он носил их даже на репетициях, словно то были не репетиции, а рабочие дни, как у его отца: с девяти до пяти, в магазине стиральных машин «Кельвинатор» в Рэвее. Макс Перлман, напротив, был невысок, бочкообразен и словоохотлив. Ходил в неряшливого вида свитерах и брюках без ремня, на голове была то рыбацкая кепка, то модная фетровая шляпа, а зимой – его «товарный знак», высокая каракулевая шапка, прибавлявшая ему несколько дюймов роста.

На репетициях или читках Драматург скрупулезно делал записи, после чего передавал свои пометки актерам. Перлман же выдавал часовые монологи, которые в равной мере завораживали и утомляли слушателей. У Драматурга было удлиненное худощавое лицо аскета. Некоторые женщины считали его привлекательным, сравнивали с лицом древнеримского бюста. Лицо Перлмана не назвали бы красивым даже любовницы: круглое, пухлое, сплюснутое, выпяченные губы, нос картошкой. Однако – какие выразительные, умные глаза! Драматург смеялся тихо, с видом мальчишки, на которого смех напал в самом неподобающем месте (в школе? в синагоге?) – там, где смеяться запрещено. Перлман же хохотал от души, громко и заразительно, словно оправдывая поверье, что смех полезен для здоровья и продлевает жизнь. Его хохот слышно было через стены. Даже на шумной улице возле театра. Актеры обожали Перлмана за то, что он всегда смеялся над комическими репликами, хотя слышал их десятки раз.

Во время спектакля Перлман обычно стоял у стены и по ходу пьесы так сопереживал актерам, что неосознанно повторял их мимику и движения (это водится за всеми режиссерами, преданными своему делу), а уж если смеялся, так громче и заразительнее всех в зале.

Перлман говорил о театре, как люди говорят о Боге. Или о чем-то большем, чем Бог, ведь театр – это место и действо, в котором ты участвуешь и живешь. «Будь готов умереть за свой талант! Вывернись наизнанку! Будь строг к себе, ты справишься. На сцене живут и умирают, друзья мои. Иначе это не сцена, а пустое место».

Вот что я в нем обожала. Он умел достучаться…

Но ведь он использовал тебя, разве нет? Как женщину.

Как женщину? Я не воспринимала себя как женщину, ни тогда, ни прежде. Я приехала в Нью-Йорк учиться актерской игре.

Почему ты так нахваливаешь Перлмана? Слушать противно. Во всех интервью ты преувеличиваешь его роль в твоей жизни. А он все проглотит, для него это хорошая реклама.

О, но это правда… разве не так?

Ты просто хочешь отвлечь внимание от своей персоны. Женщины часто так себя ведут. Уступают грубой силе. Ты ведь умела играть, дорогая. Уже когда приехала.

Умела? Нет.

Конечно умела. И мне неприятно, что ты себя так принижаешь.

Разве? Господи!..

Ты уже была чертовски неплохой актрисой, когда приехала в Нью-Йорк. Это не он тебя создал.

Ты меня создал.

Никто тебя не создавал, ты всегда была только собой.

Что ж, пожалуй, я и правда что-то смыслила. Особенно в кино. Вообще-то, я читала Станиславского. И еще дневник… этого, как его… Нижинского.

Нижинский…

Да, Нижинский. Но я не отдавала себе отчет в собственных знаниях. Все случалось на практике, когда нужно было играть. Импровизировать. Все равно что чиркнуть спичкой и…

Да ну, к черту. Ты с самого начала была прирожденной актрисой.

Э, Папочка, зачем ты сердишься? Не понимаю.

Просто хочу сказать, милая, что у тебя врожденный дар. Талант. Тебе не нужна теория! Забудь Станиславского! И Нижинского тоже! И его забудь.

Я о нем никогда и не думаю.

Он все время к тебе лезет. Пудрит мозги, подминает под себя твой талант. Это как хватать бабочку толстыми пальцами: раздавишь, порвешь крылья.

Эй, я же не бабочка! Вот, пощупай! Чувствуешь, какие мускулы? Вот здесь, на ноге. Я же танцовщица.

Вся эта теоретическая чушь – для таких, как он. Сам ни писать, ни играть толком не умеет.

Чмоки-чмоки, Папочка? Ну же.

Эй, послушай-ка! Мистер Перлман вовсе не был моим любовником. По-настоящему.

Что это значит – «по-настоящему»?

Ну, он, может, и проделывал кое-какие штуки, но не… Не надо на меня так смотреть, Папочка. Ты меня пугаешь.

Что именно он делал?

Да ничего особенного.

Он… тебя трогал?

Ну да, наверное. А что?

Как мужчина трогает женщину?

М-м-м-м! Даже не знаю.

Может, вот так?.. Или так?

Но, Папочка, я же сказала, между нами не было ничего особенного. Понимаешь?

То есть?

Ну, это было у него в кабинете. Что-то вроде подарка. Он осведомился, можно ли меня расспросить. Меня! Представляешь? Сказал, что скептически настроен. Почему знаменитая кинозвезда решила учиться в его труппе? Он подозревал, что это… рекламный трюк. Ну, ведь каждому, как ему кажется, интересно, куда я уехала, чем занимаюсь. Действительно ли я решила уйти из кино? Он так и сыпал вопросами. Такой подозрительный, но я его не виню. Кажется, я заплакала. Откуда ему было знать, что «Мэрилин Монро» тоже человек? Он ожидал увидеть ее, а пришла я.

Что за вопросы он тебе задавал?

О моей мотивации.

И что у тебя за мотивация?

Не умереть.

Не понял?

Не умирать. Держаться…

Терпеть не могу, когда ты такое говоришь! Сердце разрывается.

О, прости! Больше не буду.

Значит, он занимался с тобой любовью. И сколько раз?

Да не л-любовь это была! Ну, не знаю. Папочка, мне от этого не по себе. А ты на меня сердишься.

Ничуть не сержусь, милая. Просто хочу понять.

Что тут понимать? Мы с тобой не были знакомы. Я была… разведена.

И где вы с ним встречались? Ведь не всегда же в его вонючем кабинете?

Нет, в основном у него в кабинете. Вечером, после занятий. Я думала… короче, мне это льстило. У него столько книг! Некоторые на немецком, я сама видела. На русском. Снимок мистера Перлмана с Юджином О’Нилом. И фото всех этих замечательных актеров: Марлона Брандо, Рода Стайгера… Потом я увидела книгу на немецком, которую до этого читала на английском, – увидела имя на корешке, «Шопенгаур». Взяла ее и притворилась, что читаю. А потом говорю: «Похоже, я лучше понимаю Шопенгаура, когда он пишет по-английски, а не как здесь».

А Перлман что?

Поправил мое произношение. Сказал, что говорить надо «Шопенгауэр», а не «Шопенгаур». И еще, мне кажется, не поверил, что я читала эту книжку. На любом языке. Но я правда ее читала. Один знакомый фотограф давал почитать. «Мир как воля и представление». Я читала ее, читала, а потом мне стало так грустно!..

Перлман всегда говорил, что ты его сильно удивила. Когда он увидел, что ты за человек.

И правда, что?.. Что я за человек?

Просто ты, и все.

Но ведь этого мало, так?

Почему же? Вполне достаточно.

Нет. Этого всегда мало.

Ты о чем?

Ты писатель, потому что быть собой тебе недостаточно. Мне нужно быть актрисой – тоже потому, что быть собой недостаточно. Но только никому об этом ни слова!

Я ни с кем не стал бы о тебе говорить, милая. Это все равно что сдирать с себя кожу.

И никогда не станешь обо мне писать… верно, Папочка?

Конечно нет!

А это… ну, то, что было с мистером Перлманом… ну было и было. Что-то вроде подарка в знак благодарности. Не желаете ли… «Мэрилин Монро»? На несколько минут?

Так ты позволила Перлману заняться любовью с «Мэрилин Монро»?

Может, он бы так это назвал. Знаешь, ему бы совсем не понравилось! Ну, что я тебе все рассказываю.

Что именно он делал?

О, в основном только… целовал меня. В разные места.

Ты была одета или раздета?

В основном одета. Ну, не знаю.

А он? Одет или раздет?

Папочка, я не знаю. Я не смотрела.

Ты что-то чувствовала? В сексуальном плане?

Кажется, нет. Обычно я не… Разве что с человеком, которого люблю. С тобой, например.

Нет уж, спасибо! Не желаю знать! Пусть все останется между тобой и этим боровом!

Никакой он не боров! Просто мужчина.

Один из многих, да?

Один из многих мужчин «Мэрилин».

Послушай, прости меня! Не сердись. Просто я стараюсь как-то… разобраться.

Ой, Папочка, вспомнила! Знаешь, о чем я тогда думала? О Магде. Ну, о Магде из твоей пьесы. Вот какой подарок подарил мне мистер Перлман. Позволил прочесть твою новую пьесу… вместе с настоящими театральными актерами. Это и твой подарок тоже.

Он взял тебя в труппу, не посоветовавшись со мной. Я ничего не знал. Обычно он сам набирал актеров в свои постановки.

Знаю, он тебя даже не предупредил! Мне было так страшно… я ведь тебя боготворила.

Он сказал: «Поверь, я нашел твою Магду».

И ты поверил?

Да.

Вот почему у меня плохая память. Все мысли заняты ролью, и я… я словно нахожусь сразу в двух местах. С другими людьми и… не с ними. Вот почему мне так нравится играть. Даже когда я одна, я на самом деле не одна.

Твой талант от природы, ты не «играешь». Никакая техника тебе не нужна. Прямо как спичка – чиркнул, и сразу вспыхивает яркое пламя…

Но мне нравится читать, Папочка! И в школе у меня были хорошие отметки. Мне нравится… думать. Это все равно что говорить с кем-то. В Голливуде, на съемках, мне даже приходилось прятать книгу, чтобы не видели, что я читаю. Люди думали, что я странная.

Тебе легко заморочить голову. Ты поддаешься влиянию.

Повлиять на меня могут только те, кому я верю.

Я не раз бывал у него в кабинете. Этот диван… Мерзкий, да? От него разит бальзамом для волос, сигарным дымом, лежалой пастромой. Перлман благоденствует в атмосфере нищеты, такой у него образ. На вульгарном бродвейском торжище он «бескомпромиссен». «Неподкупен».

О!.. Это не так? Мне казалось, вы с ним друзья.

Когда нас обоих вызвали в 1953-м на допрос в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, он нанял себе дорогого адвоката из Гарварда. Не еврея, заметь. Что касается меня, я нанял парня прямо здесь, на Манхэттене, своего приятеля. Его прозвали Адвокатом Комми… Я был идеалистом, а Перлман – прагматиком. Чертовски повезло, что я тогда не угодил за решетку.

О, Папочка! Такого больше не случится. Пятьдесят шестой год на дворе. Времена меняются.

Он получил сексуальное удовлетворение?

Сам у него спроси. Ведь он твой старый друг.

Перлман мне не друг! Он с самого начала мне завидовал.

Я думала, мистер Перлман дал тебе путевку в жизнь. Помог тебе с самого начала.

Можно подумать, без него я не сделал бы карьеру! Вот, значит, что он говорит? Чушь!

Я не знаю, что он говорит. Вообще я плохо знаю мистера Перлмана. В Нью-Йорке у него сотни друзей и… все вы знаете его лучше, чем я.

А сейчас ты с ним встречаешься?

Что? О Папочка!

Ты и он… вместе. Он смотрит на тебя, я видел. И ты тоже смотришь на него.

Разве?

По-особенному.

Как это?

Как «Мэрилин».

Может, это… просто от нервов.

Если это болезненная тема, необязательно рассказывать, милая.

О чем рассказывать?

Сколько раз вы с ним…

Папочка, я не знаю!.. Честно, не знаю. У меня же не счетная машина на плечах.

Ты же должна была показать, что благодарна ему.

Так вот в чем дело? Ну, наверное.

Мы с тобой еще не были знакомы?

О Папочка! Не были.

И все же, сколько раз? Пять, шесть? Двадцать? Пятьдесят?

Что?

Сама знаешь что.

Ну, раза… четыре или пять. Точно не помню. Я была Магдой. Меня самой там не было.

Кстати, он женат.

Догадываюсь.

Но, черт возьми, я ведь тоже был женат! Верно?

Ты хоть раз кончила?

Что?

У тебя был оргазм? С ним?

Был ли у меня с ним… О Господи, Папочка, тогда я тебя не знала! Я имею в виду лично, как человека. Я знала только твои работы. Я тебя боготворила.

Так был у тебя оргазм с Перлманом? Когда он тебя «целовал»?

О Папочка, был ли у меня… Это была всего лишь сцена, понимаешь? А потом она кончилась.

Ну вот, ты на меня рассердился, да? Ты меня совсем не любишь?

Я люблю тебя.

Нет, не любишь! Не меня.

Конечно люблю! Хочу спасти тебя от себя самой, вот и все. Мне не нравится, как низко ты себя ценишь.

О, но ведь я уже спасена. У меня новая жизнь, с тобой… О Папочка, ты ведь не станешь писать обо мне, нет? О наших разговорах? После того, как я сказала… Ты, наверное, меня больше не любишь?

Милая, перестань. Пора бы наконец понять, что я всегда буду любить тебя.

12

Эта пьеса была его жизнью. Блондинка-Актриса, читавшая роль Магды негромко и страстно, вошла и в пьесу, и в его жизнь. Блондинка-Актриса сумела передать свой ужас Магде, и Магда ожила.

Вот Магда неуверенно говорит с родителями Исаака, запинается, и ее тонкий голос почти не слышен, и ты чувствуешь смущение, ведь Блондинка-Актриса находится не на своем месте и вот-вот все бросит. Но затем, в следующей сцене, когда Магда говорит увереннее, ты понимаешь, что Блондинка-Актриса играла роль – так, как это делают одаренные актеры. Что ты видел мимесис, неотличимый от самой жизни. В сценах с Исааком Магда оживлялась, даже была жизнерадостна; неожиданно для других актеров и аудитории Блондинка-Актриса то и дело лучилась сексуальной энергией, что редко случалось в этом тусклом зале для репетиций, да и в постановках труппы.

Исаак заметно оторопел. Его роль исполнял молодой актер. Он нравился Драматургу – живой, одаренный, красивый молодой человек с оливковой кожей и в очках, как у ученого-еврея. Поначалу он не мог понять, как реагировать на Магду в исполнении Блондинки-Актрисы, но вскоре начал ей подыгрывать – неловко, как вел бы себя сам Исаак, и с волнением, характерным в такой ситуации для юноши. Ты чувствовал, как искрится электричество между приземленной венгерской девушкой, необразованной, выросшей на ферме, и городским пареньком-евреем, которому предстояло отправиться на учебу в колледж.

Публика в зале расслабилась и начала смеяться – очень уж комичной и одновременно трогательной получилась сцена. Такие сцены не были характерны для Драматурга, известного своей серьезностью. Закончилась та сцена «золотым смехом Магды».

Драматург тоже смеялся, одобрительно и с удивлением. Он перестал делать пометки в тексте. Ему показалось, что пьесу, его пьесу, вдруг вырвали у него из рук. Такое чувство, что Магда, она же Блондинка-Актриса, уводит пьесу в сторону от авторского замысла и теперь сама руководит всем и всеми на сцене. Или так только кажется?

Были прочитаны все три акта пьесы. Вот Магда с Исааком уже взрослые, вот у обоих отдельная жизнь. Какая, однако, насмешка судьбы, думал Драматург. Но как все сошлось! Рослую и крепкую венгерскую девушку с льняными волосами, жившую в его памяти, сменила эмоционально нестабильная Магда с платиновой косичкой и пронзительно-синими глазами. Новая Магда, такая ранимая, такая открытая, что ты тут же начинал бояться за нее. Ты боялся, что ей сделают больно, ее будут использовать Исаак и его родители, евреи из нью-джерсийского пригорода. Обеспеченные, привилегированные, в отличие от нищего семейства Магды, они были уже не столь симпатичны, как задумал Драматург. И сюжет волшебной сказки, с помощью которого Драматург рассчитывал отразить всю глубину пропасти между мирами Исаака и Магды, – Магда беременна от Исаака; Магда скрывает это и от Исаака, и от его родителей; Исаак уезжает на учебу, его ждет блестящая карьера; Магда выходит замуж за фермера, рожает ребенка от Исаака, а потом других детей, уже от мужа; Исаак становится писателем и получает признание, не достигнув даже тридцати лет; время от времени Исаак с Магдой встречаются, в последний раз – на похоронах отца Исаака; Исаак (предположительно) наделен блестящим умом, но не догадывается о том, что уже известно зрителям, о том, что сумела скрыть от него Магда, – этот сюжет показался Драматургу слабоватым, незавершенным.

Финальные слова пьесы говорит Исаак. Он стоит на кладбище, у могилы отца, а напротив, по другую сторону от могилы, стоит Магда. «Я всегда буду помнить тебя, Магда». Актеры замирают, свет меркнет, затем гаснет. Финал, казавшийся таким правильным, единственно возможным, становится неполным, скомканным: какое нам дело, что Исаак будет помнить Магду? Как же сама Магда? Каковы ее последние слова?

Читка подошла к концу. Все эмоционально вымотались. В нарушение правил, принятых на неформальных встречах труппы, многие зрители зааплодировали. Некоторые вскочили со своих мест. Драматурга поздравляли. Что за глупость! Сняв очки, он вытирал глаза рукавом, опустошенный, ослепленный. Он смущенно улыбался. Его охватила паника. Это провал. Почему они хлопают? Неужели насмехаются? Без очков репетиционный зал представлялся пульсирующим водоворотом огней, беглым чередованием света и тени. Он не видел лиц, он никого не узнавал.

Услышал, как Перлман произнес его имя. Развернулся. Он должен бежать! Пробормотал несколько слов то ли благодарности, то ли извинения. Сейчас он был не в силах говорить с людьми. Не мог даже поблагодарить актеров. Даже ее поблагодарить не мог.

Он сбежал. Вылетел из зала, помчался вниз по крутой железной лестнице. Выскочил на 51-ю улицу. По голове, точно обухом, ударил холод. Драматург шагал по Одиннадцатой авеню, озираясь в поисках входа в метро. Бежать, бежать! Скорее домой! Или куда угодно, где никто не знает его имени.

– Но я действительно любил ее. Помнил о ней. О моей Магде!

13

Ты убежал от меня! А ведь я уже любила тебя. Пришла издалека, только ради тебя.

И моя жизнь уже стала твоей жизнью. Бери, если она тебе нужна.

Как могла я тогда довериться тебе? Но все равно любила.

И уже тогда начала ненавидеть.

14

На следующий день они договорились встретиться. Вечером, в ресторане на углу 70-й Западной и Бродвея. Предложение исходило от Блондинки-Актрисы.

Он знал! Женатый мужчина. Не слишком счастлив в браке, особенно последние годы. И уже (стыдно признать, но это так), уже начал влюбляться в нее. В свою Магду.

Он немного оправился от вчерашнего потрясения. Невозмутимо сказал:

– Эта пьеса. Она чрезвычайно важна для меня. Она заполнила всю мою жизнь. Для творца это смерти подобно.

Блондинка-Актриса внимательно слушала. Лицо у нее было хмурое. Держит свою ослепительную улыбку про запас? Она пришла, чтобы успокоить безутешного Драматурга, словно белокурое обещание вечного счастья. Но он женат, он стареющий женатый мужчина. Он развалина! Редеющие волосы, мешки под близорукими глазами, глубокие морщины на щеках, будто ножевые раны. У него был постыдный секрет – Магда никогда не гладила его по щекам. Магда никогда его не целовала. Магда вообще никогда не прикасалась к нему. И уж тем более не пыталась соблазнить. Тогда ему было всего двенадцать, а Магде – энергичной, здоровой, светловолосой – уже семнадцать. К тому времени, как он уехал в колледж, Магда у них уже не работала. Она вышла замуж и уехала. Все, что было между ними, произошло лишь в юношеской фантазии Драматурга, фантазии о девушке с льняными волосами, столь непохожей на него и его народ, словно она принадлежала к другому биологическому виду.

Прошло тридцать лет. Магда, она же Блондинка-Актриса, с мрачным видом сидела напротив него в кабинке ресторана на Манхэттене и убедительно говорила:

– Знаете, зря вы так отзываетесь о своей прекрасной пьесе. Вы что, не видели слез на глазах у зрителей? Поймите, в этом тексте вся ваша жизнь, потому-то вы его так сильно любите. Даже если это роковая любовь… – Блондинка-Актриса умолкла. Сболтнула лишнего!

Драматург видел, что она лихорадочно думает: может, он из тех мужчин, с кем не следует умничать? С кем нужно поменьше говорить?

Он объяснил:

– Дело в том, что я, наверное, никогда ее не закончу. Некоторые сцены я написал чуть ли не четверть века назад. Считайте, до того, как вы появились на свет. – Эти слова он произнес весело, без тени упрека.

Но Блондинка-Актриса и впрямь выглядела на удивление молодо. Ее манеры, жесты, поведение, самоощущение были молодыми, даже детскими. Чтобы окружающий мир пощадил ее, не делал ей слишком больно. Драматург быстро прикинул, что он на двадцать лет старше этой женщины. И выглядит соответственно своему возрасту.

– Для меня Магда очень яркий, живой персонаж. А для зрителей, наверное, непоследовательный. Разумеется, в Исааке много моего, но он – это не я. Вернее, я, но лишь отчасти. Материал чересчур автобиографичен. А родители…

Драматург потер воспаленные глаза. Этой ночью он почти не спал. На него нахлынуло чувство тщетности долгих усилий, а еще больнее – бессмысленности прежних успехов.

У меня нет таланта, нет Божьего дара. Мною движет энтузиазм ломовой лошади. Но даже ломовая лошадь в конце концов падает замертво.

Теперь он вспомнил, как в конце читки, когда он уже поднялся с места, чтобы бежать, Блондинка-Актриса украдкой бросила на него жаркий взгляд. Ему хотелось крикнуть: «Оставьте меня в покое, вы, все! Слишком поздно!»

Блондинка-Актриса сказала нерешительно:

– У меня есть кое-какие мысли насчет М-Магды. Если вам, конечно, интересно.

Мысли? У актрисы?

Драматург удивленно рассмеялся:

– Польщен. Конечно интересно. Очень любезно с вашей стороны, что вам… э-э-э… не плевать.

Сам он не стал бы устраивать такую встречу. А встреча получилась романтичной, оба были взволнованы, напряжены, побаивались друг друга, сидя в уединенной кабинке прокуренного бара-ресторана. Негритянский джаз-банд исполнял «Настроение цвета индиго». Именно в таком настроении и пребывал сейчас Драматург – «индиго». Перед тем как он отправился на встречу с Блондинкой-Актрисой, из Майами позвонила жена. Драматург выбежал из ванной с мокрыми волосами и приятным жжением на свежевыбритых щеках. Схватил трубку, охваченный предвкушением… чего? Что Блондинка-Актриса решила отменить свидание? Разве не сама она назначила эту встречу лишь несколько часов назад? Голос жены был слышен плохо, мешали помехи на линии. Он едва узнал этот голос. Да и какое отношение имел к нему этот голос с извечным оттенком упрека?

Волосы Блондинки-Актрисы были по-прежнему заплетены в косичку. Никогда, ни на одном снимке, Драматург не видел ее с заплетенными волосами. Так вот она какая, Магда! Ее Магда. У его Магды волосы были гораздо длиннее, и ходила она со старомодной прической, уложив косы вокруг головы, отчего казалась старше и гораздо чопорнее. Волосы у его Магды были жесткими, как конская грива. У этой же Магды волосы были тонкими, шелковистыми и блестящими, нежными, как взбитые сливки, как синтетическая прическа у красивой куклы. Любого мужчину тянуло зарыться в эти волосы лицом; зарыться лицом ей в шею, покрепче обнять эту женщину и – защитить ее? Но от кого? От себя? Она казалась ранимой, обидеть такую проще простого. Она рисковала получить отказ от Драматурга. А до этого рисковала получить отказ от Перлмана, публичный и весьма неприятный.

Драматург слышал, что здесь, в Нью-Йорке, Блондинка-Актриса «повсюду ходит одна». Это расценивали как эксцентрическую выходку, к тому же довольно рискованную. Но с прикрытыми волосами, в темных очках и скромном наряде без признаков гламура узнать Блондинку-Актрису было непросто. Тем вечером на ней были просторный свитер из ангоры, сшитые на заказ слаксы, туфли на среднем каблуке и мужская фетровая шляпа с опущенными полями, скрывающими лицо от любопытных взглядов. Драматург видел, как она вошла в людный бар, заметила его за дальним столиком, улыбнулась, сняла темные очки в роговой оправе и не глядя сунула их в сумочку. Но шляпу сняла, лишь когда официант принял у них заказ. Веселое лицо ее светилось надеждой. Неужели эта белокурая девушка – «Мэрилин Монро»? Или просто похожа на знаменитую (в том числе печально) голливудскую актрису, как простодушная младшая сестра?

Поближе узнав Блондинку-Актрису, Драматург с удивлением поймет: она не хотела, чтобы ее узнавали, а если и хотела, то крайне редко. Ибо «Мэрилин Монро» была лишь одной из ее ролей, и не самой любимой.

А он, Драматург, всегда был и будет только собой.

Нет, он бы не стал устраивать эту встречу. Не стал бы спрашивать номер Блондинки-Актрисы, но она записала его телефон. И позвонила. Он знал о ее браке с Бывшим Спортсменом. Весь мир знал об этом браке, пусть даже и в общих чертах. Волшебная сказка не продлилась и года, о печальном ее конце пресса раструбила на весь мир. Драматург вспомнил, что видел в одном из журналов удивительный снимок, сделанный с крыши какого-то здания. На нем была толпа фанатов в Токио. Тысячи людей надеялись хотя бы одним глазком взглянуть на Блондинку-Актрису. Драматург и подумать не мог, что японцы хорошо знакомы с творчеством «Мэрилин Монро» и принимают его столь близко к сердцу. Что это, очередной зловещий поворот в истории человечества? Всеобщая истерия в присутствии знаменитой персоны? Маркс, как известно, объявил религию опиумом для народа. Теперь же опиумом для народа стала Слава. Разве что церковь Славы не давала торгашеских обещаний о рае и спасении души. Ее пантеон святых на деле был залом с кривыми зеркалами.

Блондинка-Актриса застенчиво улыбнулась. До чего же она хорошенькая! Типично американская девичья красота, от нее щемит сердце. Как искренне и пылко говорит Драматургу, что «страшно восхищается» его работами. Какая это «честь» для нее – познакомиться с ним, читать роль Магды. Его пьесы она видела в Лос-Анджелесе. Его пьесы она читала. Драматург был польщен, но чувствовал себя не в своей тарелке. Но был польщен. Пил виски и слушал. Отражаясь в красивых зеркалах ресторана, Драматург был похож на привидение. Держался с достоинством, но лицо у него было опустошенное, страдальческое. Плечи покатые, узкие. Он родился в Нью-Джерси, большую часть жизни прожил в Нью-Йорке, но выглядел как человек с Запада. Как человек без семьи, без родителей, без роду и племени. Немолодое лицо, узкое и длинное, с морщинистыми щеками. Редеющие волосы, настороженные манеры. Улыбался он всегда неожиданно. По-доброму. Становился похож на мальчишку! Этот человек склонен к задумчивости, но ему можно доверять.

Вроде бы.

Из огромной сумки Блондинка-Актриса извлекла копию «Девушки с льняными волосами». Выложила бумаги на стол с таким видом, как будто то были не бумаги, а драгоценный талисман.

– Эта девушка, Магда. Вам не кажется, что она похожа на одну из героинь «Трех сестер»? Ту, что выходит замуж за брата? – Драматург в изумлении уставился на нее, и Блондинка-Актриса неуверенно добавила: – Над ней еще смеялись, помните? Пояс не подходил по цвету к платью? А над Магдой смеются, потому что она неважно говорит по-английски.

– Кто вам рассказал?

– О чем?

– О «Трех сестрах» и моей пьесе.

– Никто.

– Перлман? Чтобы повлиять на меня?

– О нет-нет, что вы! Я сама читала эту п-пьесу Чехова. Давно, несколько лет назад. Поначалу хотела стать актрисой театра, но нужны были деньги, вот и пошла в кино. Я всегда думала, что могу сыграть Наташу. То есть ее должен играть кто-то вроде меня. Потому что ей не место в добропорядочной семье и над ней смеются.

Драматург промолчал. Оскорбленное его сердце гулко стучало.

Блондинка-Актриса заметила, что он сердится, и тут же постаралась исправить свою ошибку. Сказала с жаром школьницы:

– Вот смотрите: Чехов, поступая так с Наташей, удивляет зрителя. Ведь в конечном счете Наташа оказывается сильной и хитрой. И жестокой. А ваша Магда, ну, вы понимаете. Магда, она всегда такая… хорошая. Она ведь не может быть такой в реальной жизни, правда? Всегда хорошей. То есть… – Драматург увидел, как Блондинка-Актриса входит в образ. Лицо оживленное, глаза прищуренные. – Будь я домработницей – а мне доводилось стирать, мыть посуду, пол, чистить туалеты в детдоме и в приемной семье, – меня бы жгла обида. Я бы злилась, что у разных людей такая разная жизнь. А ваша Магда… она почти не меняется. Она всегда хорошая.

– Да, Магда хорошая. Была хорошая. В реальной жизни. Ей бы и в голову не пришло злиться. – Интересно, это так? Ответил Драматург резковато, но в душу уже закралось сомнение. – Она и ее семья… они были очень благодарны за эту работу. Хоть и платили за нее немного. Главное, что платили.

После такого отпора Блондинке-Актрисе оставалось лишь согласиться. О, теперь она все поняла! Эта Магда была выше ее, была такой же Нормой Джин, только лучше. О да.

Драматург подозвал официанта и заказал еще два напитка. Виски для себя, содовую для Блондинки-Актрисы. Интересно, почему она не пьет? Боится? До него доходили разные слухи… Чтобы прервать неловкое молчание, Драматург спросил, стараясь, чтобы вопрос его не прозвучал иронично:

– А еще? Что еще вы думаете по поводу Магды?

Блондинка-Актриса застенчиво коснулась губ, хотела что-то сказать, но передумала. Она знала, что Драматург рассердился на нее. Может, даже возненавидел. Если до этого он испытывал к ней сексуальное влечение, теперь оно переродилось в гнев. Она это знала! Она была опытной женщиной (Драматург это чувствовал), как бывает опытна проститутка, работавшая на улицах еще девчонкой. Она улавливала малейшие колебания в настроении мужчины, в его желаниях. Ибо от этого зависела ее жизнь. Ее женская жизнь.

– Кажется, я сказала… что-то не то? О Наташе?

– Что вы, напротив! Все это очень поучительно.

– И ваша пьеса, она совершенно не похожа… на ту.

– Нет, не похожа. Я никогда не был особенным поклонником Чехова.

Драматург говорил, осторожно подбирая слова. Заставлял себя улыбаться. Он улыбался. Всегда улыбался, столкнувшись с женским упрямством. Улыбался жене, а до нее, давным-давно – матери. По опыту он знал, что женщины более восприимчивы к отдельным простым мыслям, что аккуратно укладываются в голове, как кирпичики. Разрушить это «строение» не способен ни спор, ни здравый смысл, ни логика. Я не имею ничего общего с Чеховым. Чехов поэтичен. Я же ремесленник школы Ибсена. Твердо стою на земле. И земля тверда у меня под ногами.

Блондинке-Актрисе хотелось сказать что-то еще. Но хватит ли храбрости? Она нервно усмехнулась и подалась вперед, к Драматургу, точно хотела поделиться секретом. Он смотрел на ее губы и думал, какие отчаянные и мерзкие вещи вытворял этот красивый рот.

– Знаете, что я подумала? Может, Магда не умела читать? Исаак показывал ей свое с-стихотворение. Написал специально для нее, а она только притворялась, что прочла.

У Драматурга застучало в висках.

Вот оно! Магда неграмотна.

Что ж, настоящая Магда вполне могла быть неграмотной. Конечно.

Драматург усмехнулся и быстро сказал:

– Ну хватит о моей пьесе, Мэрилин. Прошу, расскажите о себе.

Блондинка-Актриса смущенно улыбнулась. Точно подумала: о какой именно себе?

Драматург спросил:

– Вы ведь не против, чтобы я называл вас Мэрилин? Или это псевдоним?

– Можете называть меня Нормой. Это мое настоящее имя.

Драматург призадумался.

– Знаете, Норма как-то не очень вам подходит.

Похоже, Блондинка-Актриса обиделась:

– Разве?

– Норма… Это имя для женщины постарше, из прошлого. Норма Толмадж. Норма Ширер.

Лицо Блондинки-Актрисы просветлело.

– Норма Ширер была моей крестной! Близкой подругой моей мамы. А отец дружил с мистером Тальбергом. Я была совсем маленькой, когда умер мистер Тальберг, но помню эти похороны! Мы ехали в одном из лимузинов вместе с его семьей. То были самые грандиозные похороны в истории Голливуда!

О происхождении Блондинки-Актрисы Драматургу было известно совсем немного, но он сразу уловил фальшь. Разве не сама она только что говорила, что была сиротой, жила в приемной семье?

Но она так гордо улыбалась, что Драматург решил не задавать лишних вопросов.

– Ирвинг Тальберг! Еврейский мальчишка, гений из Нью-Йорка.

Блондинка-Актриса ответила неуверенной улыбкой. Это шутка? Или так одни евреи могут говорить о других – любовно и с фамильярностью, даже с насмешкой? А не-евреям так говорить не положено?

Драматург, заметив ее смущение, добавил:

– Тальберг – легендарная личность. Вундеркинд. Вечно молодой, даже в смерти.

– Вот как? Разве он умер м-молодым?

– В глазах ребенка, пожалуй, нет. Но в глазах всего мира – да.

Блондинка-Актриса живо продолжила:

– С ним прощались в красивой синагоге – или в храме? – на бульваре Уилшир. Я была слишком маленькая, почти ничего не понимала. Говорили, по-моему, на иврите. Такой странный и красивый язык! Тогда он показался мне голосом самого Господа Бога. Но с тех пор я ни разу там не была. Ну, в синагогах.

Драматург неуверенно пожал плечами. Религия мало для него значила, была данью уважения предкам, и относился он к ней скептически. Он не принадлежал к евреям, считавшим холокост концом или началом истории, и даже не верил, что холокост «дал определение» его племени. Он был либералом, социалистом, рационально мыслящим человеком. Сионистом он не был. Втайне он верил, что евреи – самые просвещенные, одаренные, образованные и порядочные люди среди задиристого множества других народов планеты, однако не вкладывал в эту веру особенных чувств. Здравый смысл, только и всего.

– Знаете, я не склонен к мистике. И иврит вовсе не кажется мне голосом Бога.

– О! Вот как?

– Голос Бога – это, возможно, гром. Или землетрясение, или приливная волна. Думаю, что Бог, желая высказаться, не затрудняет себя синтаксисом.

Блондинка-Актриса смотрела на Драматурга, широко раскрыв красивые глаза с длинными ресницами. В таких глазах можно утонуть.

Драматург дал знак официанту принести еще выпить, на сей раз только себе. И подумал, что, подобно большинству актеров и актрис, Блондинка-Актриса в жизни выглядит гораздо моложе, чем на фотографиях. И меньше ростом. А вот голова, ее прелестная, изумительной формы голова, пожалуй, великовата. Такого рода люди, как правило, очень фотогеничны, а на экране иногда выглядят как боги, кто их знает почему. Красота – это вопрос оптики. Внешность – всегда иллюзия.

Ему не хотелось влюбляться в эту женщину. Он говорил себе, что нельзя связываться с актрисами. Актриса! Голливудская! В отличие от театральных актеров, досконально изучающих свое ремесло, зубрящих все свои реплики, актеры кино почти не прилагают никакого труда – короткие репетиции под руководством терпеливых режиссеров, где нужно произнести лишь несколько строк, а сцену можно переснимать снова и снова. А уж в последнее время до такого безобразия докатились, что считывают свои реплики с поднятых над камерой плакатов. И некоторые из этих так называемых актеров получают «Оскаров»! Просто насмешка над актерским мастерством! Ну и потом их частная жизнь. Драматург вспомнил кое-какие слухи, ходившие о Блондинке-Актрисе: о ее беспорядочных связях до (или даже во время?) непростого брака; о ее наркомании; о попытке (или попытках?) самоубийства; о тесной дружбе с самыми безумными из окологолливудских декадентов. Например, с сыном внесенного в черный список Чарли Чаплина, алкоголиком и героинистом.

Теперь же, познакомившись с Блондинкой-Актрисой, он не верил ни одной из этих сплетен.

Теперь, когда он встретил наконец свою Магду, он не поверил бы ничему, кроме собственных впечатлений.

А она меж тем робко говорила, словно школьница, выдающая секрет:

– Я восхищаюсь Магдой, ведь она родила ребенка, потому что любила его. Он еще не родился, а она уже его любила! Она разговаривает с ним, и это всего лишь маленькая сцена, монолог… и Исаак об этом не знает, и вообще никто ничего не знает. Она находит мужчину, за которого можно выйти замуж, чтобы у ребенка был отец. Чтобы ребенок не чувствовал себя отверженным. Чтобы не пришлось отдать его чужим людям. Другая девушка на ее месте могла бы тайком родить ребенка и убить его. Ну, знаете, как поступали девушки в прежние времена, если были бедны и не замужем. Моя лучшая подруга в приюте… мать пыталась убить ее… утопить. Сварить в кипятке, заживо. На руках у нее были шрамы, похожие на чешую.

Глаза Блондинки-Актрисы наполнились слезами. Драматург инстинктивно коснулся ее руки, тыльной стороны ладони.

Я перепишу ее историю. Это в моей власти.

Блондинка-Актриса вытерла глаза. Высморкалась и сказала:

– Вообще-то, мама назвала меня Нормой Джин. Вернее, мои мама и папа. Так вам нравится больше, чем просто Норма?

Драматург улыбнулся:

– Да, чуть больше.

Он выпустил ее руку из своей. Захотел снова взять ее за руку, перегнуться через стол и поцеловать ее.

Прямо как сцена из фильма. Не слишком оригинальная, но такая сильная! Если он перегнется через стол, молодая блондинка выжидающе поднимет на него изумительные синие глаза, и тогда он, любовник, возьмет ее лицо в ладони и прижмется губами к ее губам.

Начало всего. Конец его длительного брака.

Блондинка-Актриса сказала, словно извинялась:

– Мне и самой не с-слишком нравится это имя, М-мэрилин. Но я на него откликаюсь. Потому что сейчас почти все называют меня только так. Те, кто со мной не знакомы.

– Я буду называть вас Нормой Джин, если вам так больше по душе. Но могу называть вас и по-другому… – Тут голос Драматурга дрогнул от дерзости этих слов. – Моей «Магдой».

– О! Мне очень нравится.

– Моя тайная подружка Магда.

– Да!

– Или Мэрилин, когда рядом другие. Чтобы не было недопонимания.

– Когда рядом посторонние, не важно, как вы меня называете. Хоть свистом можете подзывать. Можете обращаться ко мне: «Эй, ты!» – И Блондинка-Актриса весело рассмеялась, демонстрируя красивые белые зубы.

Оказывается, ее нетрудно рассмешить. Драматург был тронут до глубины души.

– Эй, ты!

– Эй, вы!

Они дружно расхохотались, как легкомысленные дети. Застеснялись друг друга и еще немножко испугались. Потому что они еще не прикасались друг к другу. По-настоящему. Рукопожатия и прикосновение к ее руке не в счет. Они еще не целовались. Они уйдут из ресторана в полночь, Драматург посадит Блондинку-Актрису в такси. И только тогда они поцелуются, на прощание, торопливо и жадно, но вполне пристойно, и снова пожмут друг другу руки, и тоскливо посмотрят друг другу в глаза. И ничего больше. Во всяком случае, в ту ночь.

Словно в тумане от нахлынувших чувств, Драматург прошагает несколько кварталов пешком и войдет в свою темную квартиру. Какое это счастье – влюбиться! Какое счастье, что ты сейчас один!

15

Я, как и моя Магда, девушка из народа.

И никаких шрамов. Ни на руках, ни на теле.

С ней моя жизнь начнется заново. И жизнь Исаака тоже! Он снова станет мальчиком, познающим мир. Ни истории, ни холокоста, просто мир с чистого листа.

Даже когда они стали любовниками, на людях Драматург редко называл Блондинку-Актрису именем Мэрилин. То было имя для всего мира, а Драматург не был частью этого мира. Он был ее любовником и защитником. Наедине он не называл ни Магдой, ни моей Магдой. Вместо этого он с удивлением понял, что зовет ее «милая, дорогая, дорогуша, любимая». Потому что весь мир не имел права называть ее этими нежными именами.

Такое право имел только он.

Наедине она называла его Папочкой. Сначала игриво, поддразнивая (да, все правильно, никуда не денешься, он был старше ее почти на двадцать лет, почему бы и не пошутить на эту тему). Затем слово «Папочка» стало звучать искренне, и взгляд Блондинки-Актрисы становился влюбленным, даже благоговеющим. На людях она называла его «дорогой», реже – «милый». Крайне редко называла его по имени и никогда – именем уменьшительным. Потому что и это имя знал весь мир.

Всякий раз, влюбившись, мы изобретаем интимный язык. Доверительный язык любовников.

О Папочка! Ты ведь не будешь обо мне рассказывать? Другим людям?

Не буду.

И писать обо мне тоже не будешь? Да, Папочка?

Не буду, милая. Я же говорил.

16

Американский эпос. Наконец-то позвонил Перлман. Чуял: что-то неладно (ведь старый друг Драматург избегал его со дня читки), но решил не подавать виду. Целый час нахваливал и разбирал «Девушку с льняными волосами» и в конце выразил надежду, что поставит пьесу в следующем сезоне. А затем, понизив голос (именно там, где его, по предчувствию Драматурга, следовало понизить), спросил:

– Кстати, как тебе моя Магда? Недурна, верно?

Задрожав от ярости, Драматург заставил себя вымолвить вежливые слова одобрения.

Перлман возбужденно добавил:

– Во всяком случае, для голливудской актрисы. Классический экземпляр, тупенькая блондинка без сценического опыта. По-моему, справилась просто замечательно.

– Да. Замечательно.

Пауза. Сцена была импровизированная, но Драматург предоставил инициативу Перлману. И тот продолжил, словно они спорили:

– Этот спектакль может стать твоим шедевром, друг мой. Если мы вместе над ним поработаем. – Снова пауза. Неловкое молчание. – Если… Мэрилин будет играть Магду. – Это имя, «Мэрилин», он произнес нежно и вкрадчиво. – Ты же сам видел, как она робеет. По ее словам, боится игры «вживую». Боится забыть свои реплики. Оказаться «беззащитной» на сцене. Для нее актерская игра – вопрос жизни и смерти. Она не имеет права на провал. Для нее провал равносилен смерти. И знаешь, я уважаю такой подход. Я и сам такой же, разве что с психикой у меня полный порядок.

Говорю ей: «Мы учимся на своих ошибках». А она отвечает: «Но все вокруг только и ждут, чтобы я сделала ошибку. Только и ждут от меня провала, чтобы надо мной посмеяться».

Она страшно нервничала перед прогоном, то и дело вскакивала, извинялась и бежала в туалет. И я сказал ей: Мэрилин, дорогая, давайте мы принесем горшок и поставим вам под стул. Это привело ее в чувство, она хоть немного расслабилась. Мы провели две репетиции. Две! Для нас раз плюнуть, а для нее, пожалуй, многовато. «Нужно играть лучше, – твердила она. – Голос должен звучать увереннее». Что правда, то правда, голосок у нее слабоват. Для театрика на сто пятьдесят мест – еще куда ни шло, но в зале побольше задние ряды ее не услышат. Но голос мы разработаем. И ее разработаем.

«Это уже мое дело, – говорю. – Если вижу талант, я как Геракл. Вижу редкий талант – и я как Иегова». А она не унимается: «Но ведь в зал придет драматург, будет меня слушать». «В том-то и смысл, – говорю. – Таковы современные постановки: драматург работает вместе с вами».

Только у нас эта женщина осознает всю глубину своего таланта. В твоей пьесе, в этой роли. Роль как для нее написана. Она – «женщина из народа», как и Магда. Видишь ли, она не просто кинозвезда. Она прирожденная театральная актриса. Не похожа ни на кого, с кем я работал. За исключением, пожалуй, Марлона Брандо. Они родственные души. Наша Магда, как тебе это нравится, а? Вот это совпадение. Ну, что скажешь?

Драматург давно перестал его слушать. Он был на третьем этаже, у себя в кабинете, смотрел в окно на хмурое зимнее небо. Был будний день. День сомнений. Да, но ведь он уже принял решение, правильно? Он не способен так унизить жену, причинить ей такую боль. У него семья. Он не способен пойти на измену. Даже ради собственного счастья. Даже ради ее счастья. Пять лет назад Драматург был одним из тех, кто отказался сотрудничать с Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности в охоте на коммунистов, сочувствующих и различного рода диссидентов. Он не был способен донести на знакомых, хоть втайне и не одобрял их взглядов. Эти бездумные, безрассудные люди восхваляли Сталина, хвастливо предвещали скорое начало кровавого апокалипсиса. Он не мог донести на знакомых, хоть те, окажись они на его месте, вполне могли (об этом даже думать не хотелось!) предать его. Ибо Драматург был бескомпромиссен и упрям – словно аскет, монах или мученик.

Перлман в отношениях с КРАД тоже твердо стоял на своем. Перлман вел себя достойно. Тут ему следовало отдать должное.

Скажи, ты ее трахнул, Макс? Или только собираешься? Такой, значит, подтекст у твоих слов?

– Если поставим этот спектакль, Мэрилин произведет натуральный фурор. Я готов работать с ней хоть несколько месяцев кряду, в частном порядке. Даже на общем занятии видно, что у нее огромный потенциал. А внешняя оболочка, эта раковина, в которую она прячется, – да у кого ее нет! – ее нужно разрушить. Под ней кипящая лава. Все в городе будут говорить, какой это риск для нашего театра, для репутации Перлмана, а Перлман им еще покажет! Мэрилин им еще покажет! Это будет сценический дебют века!

– Ход конем, – с иронией вставил Драматург.

– Не исключено, конечно, – громко переживал Перлман, – что она вернется в Голливуд. Студия решила с ней судиться. Она не хочет ничего обсуждать, но я уже позвонил ее агенту. Парень был со мной честен, говорил дружелюбно. Обрисовал ситуацию. Мэрилин нарушила условия работы, задолжала студии то ли четыре, то ли пять фильмов, контракт приостановили, денег ей не платят, сбережений у нее нет. Ну, я и спрашиваю: «Она же может поработать у меня?» Он смеется и отвечает: «Может, если готова за это заплатить. Или если вы готовы за нее заплатить». Я спрашиваю, о какой сумме идет речь. Сто тысяч? Двести? А он: «Скорее, круглый миллион. Это же Голливуд, а не Великий белый путь[70]». Сказал, как отрезал, поганец, да еще и ржет. А ведь совсем сопляк, моложе меня. В общем, я бросил трубку.

Драматург снова промолчал. И передернулся от отвращения.

С того первого вечера они с Блондинкой-Актрисой встречались еще дважды. Не могли наговориться. Да, держались за руки. Драматургу еще предстояло сказать: Я люблю тебя, я тебя обожаю. Еще предстояло сказать: Я больше не могу с тобой встречаться. Блондинка-Актриса болтала без умолку, но не рассказывала о своем голливудском прошлом и нынешних финансовых трудностях. Драматург, однако, уже знал – где-то слышал или вычитал, – что Студия подала в суд на Мэрилин Монро.

Страшно далек от нее этот персонаж. Да и от нас обоих.

Макс Перлман говорил еще минут десять, то восторженно, то с сомнением в голосе. Драматург представил, как его друг сидит, откинувшись на спинку старенького вращающегося кресла, потягивается всем телом и жирными мускулистыми руками почесывает свой волосатый живот – там, где задрался грязный свитер. А на стенах тесного вонючего кабинета развешены фотографии актеров, связанных с труппой. Среди них Марлон Брандо, и Род Стайгер, и Джеральдин Пейдж, и Ким Стэнли, и Джули Харрис, и Монтгомери Клифт, и Джеймс Дин, и Пол Ньюман, и Шелли Уинтерс, и Вивека Линдфорс, и Илай Уоллак. Все они приятно улыбаются своему Максу Перлману. Однажды, уже скоро, рядом с ними появится прелестное лицо Мэрилин Монро, самый ценный из трофеев Перлмана.

Наконец Перлман спросил:

– Ты что, собираешься передать эту пьесу в другой театр? Я прав?

Драматург ответил:

– Нет, Макс. Не собираюсь. Просто я думаю, что она еще не закончена. Не готова к постановке. Вот и все.

Перлман взорвался:

– Черт! Так давай закончим ее вместе, бога ради, давай поработаем над ней, приведем в порядок к следующему году. Ради нее.

Драматург ответил тихо:

– Спокойной ночи, Макс.

И быстро повесил трубку. А потом снял ее и положил рядом с аппаратом.

Перлман из тех, кто запросто может перезвонить, и звонить будет до бесконечности.

17

Обман. Она тоже звонила ему. Знакомый звонок вонзался в сердце, как лезвие ножа.

Привет! Это я. Твоя Магда.

Будто ей нужно было представляться.

Однажды днем он схватил телефонную трубку, поднес к уху и услышал ее прелестный голос, тихий и хриплый. Не сказав ни слова, она запела:

Считай, тебе не было грустно.

Нет, нет, нет!

Считай, тебе не было грустно.

О нет, нет!..

Если на тебя не находило настроение цвета индиго…

Его жена Эстер уже вернулась из Майами. Или куда она там ездила.

Смотрела ему в лицо, в печальные виноватые глаза, и все понимала.

Неловкая сцена, импровизация: слова Блондинки-Актрисы мурлычат в ушах, эхом отдаются в паху, в душе, он помнит ее аромат, обещание, тайну. И все это – в комичном контрасте с Эстер. Она хмурится, в прихожей громоздятся ее чемоданы. Прихожая в этом доме тесная до невозможности, потому что Драматург загромоздил все помещения – даже туалеты – шаткими сосновыми стеллажами, а стеллажи заставил книгами. Драматург нагнулся за чемоданами, опрокинул бумажный пакет из универмага «Нейман-Маркус», и все покупки рассыпались по полу.

– Ох, криворукий! Смотри, что наделал!

Это верно! Он криворукий. Ловким его не назовешь. И романтичным. Ну какой из него любовник?

Он начал называть ее «дорогая, милая». Не «любимая». Нет, пока еще не «любимая».

Они все время держались за руки. На тайных встречах в джаз-клубе. Там, где никто их не узнавал. (Но так ли это? Долговязый пожилой очкарик, похожий на аиста, и ослепительной красоты молодая женщина, с обожанием взирающая на него снизу вверх, – их что, и правда никто не узнавал?) Несколько поцелуев. Но настоящего, долгого и страстного поцелуя, прелюдии к сексу, еще не было.

Прошу тебя, пойми! Моя жизнь мне не принадлежит. У меня есть жена, есть дети, семья. Полюбив тебя, я сделаю им больно. Но я не в силах причинять людям боль! Лучше уж страдать самому.

Блондинка-Актриса улыбалась, вздыхала, прелестно отыгрывала свою часть импровизации. О господи! По-моему, я все понимаю.

Жена спросила весело:

– Ну что, соскучился?

– Конечно.

– Ага. – Она расхохоталась. – Оно и видно.

С той первой читки, когда Драматург осознал всю несостоятельность и даже глупость труда всей своей жизни, он никак не мог сосредоточиться на работе. Даже усидеть на месте не мог. По утрам долго гулял по парку, доходил до конца и возвращался; холодный ветер помогал справиться с внутренней лихорадкой. Бродил по коридорам Музея естественной истории, где еще подростком «Исааком» уходил в мир грез, размышлял и растворялся в безликом прошлом. Как странно, что этот мир расчищает нам путь, дает нам рождение, совсем недолго балует и нежит нас, а затем сбрасывает, как старую кожу. Раз! – и нет тебя. Он с яростью думал: Хочу, чтобы всем запомнилось мое пребывание в этом мире. А для этого нужно, чтобы жизнь прошла не зря.

Драматург понимал, что Блондинка-Актриса не стремится стать равной ему. Человек проницательный, он догадывался, что она заново проживает роль, которую уже играла – возможно, не однажды. Она получила свою награду за эту роль: так и осталась девушкой-ребенком, а Драматург был ей старшим наставником. Но чего ему хотелось? Быть отцом для этой женщины, ее ментором или стать ее любовником? Наверное, для Блондинки-Актрисы это одно и то же. Но Драматургу не слишком нравилась перспектива объединить эти роли в одну. Она может полюбить лишь мужчину, которого ставит выше себя. Но такой ли я мужчина?

Он знал о собственных неудачах и недостатках. Из всех своих критиков Драматург был самым суровым. Он знал, как нелегко дается ему сочинительство; знал, что ему недостает поэтического дара – живого, волшебного, импульсивного. Чеховского мгновения, когда в обманчивой заурядности сверкает яркая вспышка, как гром среди ясного неба. Неожиданный смешок, стариковский храп, руки Соленого «пахнут трупом». Печально затухающий звон порванной струны.

Он не смог бы создать чеховскую Наташу. Даже не понял бы, что его «девушка из народа» была чересчур хорошей, а потому образ вышел неубедительным. Но Блондинка-Актриса инстинктивно уловила эту фальшь. В его трудолюбиво изготовленных пьесах недоставало чеховских озарений, ибо воображение у Драматурга было буквальное, подчас неуклюжее. Да, он честно признавал свою неуклюжесть. Честность для него была превыше искусства! Однако он был вознагражден за свои труды. Получил Пулицеровскую премию (что привело к неожиданному результату – жена вдруг стала им гордиться и в то же время сильно на него обиделась), получил другие призы; его называли виднейшим американским драматургом, ибо пьесы его выкручивали душу не хуже пьес Чехова. Не хуже работ Ибсена, О’Нила, Уильямса. Возможно, простота и незамысловатость его пьес была созвучна американской душе. В хорошем настроении он говорил себе: «Я честный ремесленник, строю крепкие надежные суда». Более легкие, изящные суденышки, творения поэтичных драматургов обгоняли его посудины, но в итоге приходили в ту же самую гавань.

Он верил в это. Ему хотелось верить!

Твоя чудесная работа. Твоя замечательная работа. Я так восхищаюсь тобой!

Вот что говорила ему красивая молодая женщина. Говорила от всей души. С таким видом, точно излагает очевидные истины. Она даже побывала в книжном магазине «Стрэнд» и купила старые его пьесы – те, что не успела прочесть в прежней своей жизни.

Жила она сейчас в Виллидж. Снимала на 11-й Восточной улице квартиру, принадлежавшую какому-то театральному другу Макса Перлмана. Она никогда не рассказывала ему о своей «прежней жизни». Драматургу хотелось бы спросить ее: «Ты очень страдала, когда рухнул твой брак? Когда рухнула любовь?» Или же любовь не может «рухнуть», она лишь затухает постепенно?

Я чту брак. Узы, связывающие мужчину и женщину. Верю, что они священны. И никогда не посмею их разорвать.

Она влюбленно смотрела на него, и в глазах у нее была улыбка.

Трогательная, как потерявшийся ребенок. Или ребенок, от которого отказались. Дитя – и в таком роскошном, соблазнительном теле! Ее тело! Познакомившись с Нормой Джин (именно так Драматург называл ее про себя, редко вслух, считая, что не вполне заслуживает такой привилегии), вы замечали, что она с любопытством относится к собственному телу. Иногда у нее появлялось странное желание посекретничать с Драматургом, чтобы лучше понять друг друга. Других мужчин привлекало лишь ее тело, остального они не видели. Он же, Драматург, создание более высокого порядка, смотрел на нее иначе, и его нельзя обмануть.

Она что, серьезно? Драматург тихо засмеялся:

– Сама знаешь, ты красивая женщина. И это нельзя записать в дебет.

– Куда?

– В дебет. Ну, это означает недостаток, потерю.

Блондинка-Актриса сжала его руку:

– Эй! Ты вовсе не обязан мне льстить!

– Разве это лесть – честно сказать красивой женщине, что она красива? И что красота ее вовсе не является недостатком? – Драматург рассмеялся.

Ему хотелось крепко сжать ее руку, ее запястье; сдавить посильнее, так чтобы она поморщилась от боли и тем самым признала его правоту. Ей же наверняка хочется, чтобы он вел себя как мужчина! У ее по-детски пылкого поведения лишь одна цель: эта женщина откровенно соблазняет Драматурга, пытается пробудить в нем сексуальное влечение.

Если только это не плод его воображения. Ее замысел, ее интрига, ее стремление пробудить в нем любовь. Чтобы он бросил жену и любил только ее. Чтобы женился на ней.

Разве сама Блондинка-Актриса не говорила, что живет ради двух вещей, работы и любви? А сейчас она не работала. И не была влюблена. (Потупила глаза, ресницы трепещут. Ох как же ей хочется любви!) Она сказала Драматургу с подкупающей искренностью:

– Ведь единственный смысл жизни заключается в ч-чем-то большем, чем ты сам? Чем твой скелет, твои мысли, история твоего существования? Ну, это как при работе. Ведь, работая, ты жертвуешь какой-то частью себя, верно? И в любви ты переходишь на более высокий уровень бытия, где есть уже не только ты. – Она говорила так страстно, что Драматургу показалось: она заучила эти слова наизусть.

Наивность, идеализм – неужели она скопировала все это у одной из молодых чеховских героинь, наделенных живым умом и в то же время введенных в заблуждение? Нину из «Чайки» или Ирину из «Трех сестер»? Или цитировала более близкий источник, какой-нибудь диалог, написанный самим Драматургом много лет назад? Однако говорила она искренне, в этом не было никаких сомнений. Они сидели рядом в тесной полутемной кабинке, в зале джаз-клуба на Шестой авеню в Вест-Виллидж, держались за руки, и Драматург был слегка пьян, а Блондинка-Актриса выпила целых два бокала красного вина, а пила она редко, и в глазах ее стояли слезы, ибо надвигался кризис: завтра должна была приехать жена Драматурга.

– И если ты женщина и любишь мужчину, то хочешь иметь от этого мужчины ребенка. А иметь ребенка, это… Ох, ты сам отец, и не мне тебе говорить, что значит иметь ребенка! Это уже не просто ты.

– Нет. И ребенок тоже не ты.

Блондинка-Актриса вдруг так смутилась, так обиделась – непонятно почему, ведь ее ни в чем не упрекали, – что Драматург обнял ее за плечи, ведь она сидела рядом. Они уже не садились целомудренно, каждый по свою сторону стола. Драматургу хотелось сжимать Блондинку-Актрису в объятиях. Хотелось, чтобы она опустила голову ему на грудь, зарылась заплаканным лицом ему в шею, а он утешал бы ее и обещал защитить. Защитить от ее собственных заблуждений. Ибо что есть заблуждение, как не прелюдия к разочарованию и боли? А боль – прелюдия к ярости.

Он был отцом и знал, что ребенок может войти в твою жизнь и расколоть ее надвое и жизнь твоя больше не будет цельной. Он был мужчиной и знал, что ребенок может вторгнуться в счастливый (по всей видимости) брак и непоправимо изменить, если не полностью уничтожить, любовь между мужчиной и женщиной. Он, прожив в браке не один десяток лет, уже понял, что в отцовстве нет никакой романтики. Да и в материнстве, пожалуй, тоже. Это лишь надстройка над твоей жизнью. Когда ты родитель, ты все равно остаешься собой, но теперь с новым ужасающим бременем. Ему хотелось целовать дрожащие веки этой прелестной молодой женщины, такой волшебной, подвижной и изменчивой, словно ртуть. Хотелось сказать: «Конечно, я люблю тебя. Мою Магду. Мою Норму Джин. Разве способен мужчина не полюбить тебя? Но я не могу, не имею права…»

Я не могу дать того, что тебе нужно. Я не тот мужчина, которого ты ищешь. Я человек с изъянами, я не совершенен. Даже отцовство не изменило меня в лучшую сторону; я мужчина, боящийся обидеть, унизить, рассердить свою жену. Я не твой избавитель, не предел твоих мечтаний, я не принц.

Блондинка-Актриса возразила:

– Когда я была младенцем, мы с мамой были как бы одним целым. А когда стала маленькой девочкой… знаешь, нам порой даже не надо было говорить. Такое чувство, что она общалась со мной силой мысли. Мне никогда не было одиноко. Вот какого рода любовь бывает между матерью и ребенком. Она заставляет тебя выйти за пределы своего «я», она вполне реальна. Я знаю, что была бы хорошей м-матерью, потому что… Только не смейся надо мной, ладно? Когда я вижу, как везут в коляске ребеночка, еле сдерживаюсь, чтобы не броситься к нему и не расцеловать! И еще я всегда спрашиваю: «О господи, нельзя ли подержать вашего малютку? О, какое прелестное дитя!» И начинаю плакать, и ничего тут не поделаешь. Нет, ты все-таки надо мной смеешься! Так уж я устроена. Всегда обожала детей. Когда была сама ребенком, ну, в приемных семьях, всегда нянчилась с маленькими. Пела им песенки, укачивала, ну и так далее, пока не заснут. Была одна девочка, мать ее не любила, так вот я почти все время возилась с этой девочкой, катала ее в коляске по парку, это было позже, по-моему, лет в шестнадцать. А потом я сшила для нее плюшевого тигренка, а материалы купила в лавке всякой всячины. Я так любила эту девчушку! Но почему-то хочу родить не девочку, а мальчика. Знаешь почему?

Драматург услышал собственный вопрос: почему?

– Потому что он будет похож на своего отца, вот почему! А его отец… о, это будет человек, которого я просто обожаю. Замечательный, умный, талантливый мужчина! Я ведь не стану влюбляться в кого попало, верно? – Блондинка-Актриса тихонько рассмеялась. – Мужчины, по большей части, мне даже не нравятся. И тебе бы не понравились, милый, будь ты женщиной.

Теперь рассмеялись оба. Драматургу было дурно от желания. Он услышал собственный голос:

– Ты будешь чудесной матерью, дорогая. Ты – прирожденная мать.

Почему, зачем он такое говорит? Импровизация, автомобиль несется куда попало, и некому схватиться за руль.

Вождение в нетрезвом виде!

Блондинка-Актриса поцеловала его в губы – легонько, но сексуально. Волна бешеного желания прокатилась по паху, по животу, захлестнула все тело.

Он снова услышал свой голос, надломленный и нежный:

– Спасибо тебе, любимая.

18

Муж-прелюбодей. Он не хотел пользоваться доверчивостью Блондинки-Актрисы. Она ведь как ребенок. Ему хотелось предупредить: Остерегайся нас! Не смей в меня влюбляться!

Под «нами» он подразумевал себя и Макса Перлмана. И все нью-йоркское театральное сообщество. Блондинка-Актриса приехала сюда, как паломник к святыням, чтобы искупить свои грехи в искусстве.

Принести себя в жертву искусству.

Драматург надеялся, что она явилась сюда не для того, чтобы принести себя в жертву ему, Драматургу.

Проблема в том, что он не перестал любить свою жену. В отличие от большинства своих знакомых – даже мужчин его поколения из благополучных, крепких, либеральных еврейских семей, вроде его собственной, – он серьезно относился к браку. Ему были омерзительны беспечные связи сатира Перлмана; противно было, что женщины легко прощают Перлмана, а ведь он так скверно с ними обращается. Прощала его даже жена, женщина привлекательная, но немолодая.

Драматург еще ни разу не изменял своей Эстер.

Даже после взлета к некоторой славе в 1948-м. Когда, к своему изумлению, недовольству и растерянности, он обнаружил, что женщины начали проявлять к нему повышенный интерес. Интеллектуалки, социалистки с Манхэттена, разведенки, даже жены кого-то из его театральных друзей. В университетах, куда его приглашали читать лекции, в провинциальных театрах, где шли его пьесы, всегда находились такие женщины – умные, живые, привлекательные, культурные, еврейки и не-еврейки, ученые дамы, образованные женщины, жены процветающих бизнесменов, многие из них в возрасте. Все они пускали слезу при виде талантливого мужчины. Может, и его тянуло к некоторым из тех женщин от скуки, из чувства одиночества, но он ни разу не изменил Эстер. В душе он всегда был реалист, строгий прилежный бухгалтер. Коль скоро он ни разу не изменял жене, это должно что-то для нее значить, ведь так?

Моя драгоценная верность! Что за лицемерие!

Итак, он не перестал любить Эстер и, несмотря на ее гнев и негодование, верил, что она тоже по-прежнему любит его. Однако оба они давно уже не испытывали физического влечения друг к другу. Даже интереса не испытывали! Вот уже несколько лет. Драматург был настолько погружен в свои мысли, что окружающие казались ему ненастоящими. Чем ближе человек, тем он был нереальнее. Жена, дети, теперь уже взрослые. Взрослые и успевшие отдалиться от него дети. И жена, на которую он – в буквальном смысле слова! – не смотрел даже во время разговора. («Ну что, соскучился?» – «Конечно». – «Ага. Оно и видно».)

Жизнью Драматурга были слова. Тщательно выбранные слова. А если не слова, напечатанные двумя быстрыми пальцами на портативной машинке «Оливетти», то встречи с продюсерами, режиссерами и актерами, читки пьес, прослушивания, репетиции и прогоны (и в качестве кульминации генеральные репетиции и техническая подготовка), предварительные просмотры, премьеры, рецензии (хорошие и не очень), кассовые сборы (хорошие и не очень), награды и разочарования; лихорадочная диаграмма непрерывного кризиса, напоминающая спуск горнолыжника по незнакомой трассе, где из-под снега то и дело вырастают камни.

Однако ты рожден для такой безумной жизни, и она тебе нравится, хоть ты и вымотался в край. Или же ты не рожден для такой жизни, по большей части чувствуешь лишь усталость, а потом вообще ничего не чувствуешь.

Драматург не хотел жениться на актрисе, писательнице или женщине с творческими амбициями. А потому он женился на красивой, энергичной и добродушной молодой женщине равного себе происхождения, окончившей Колумбийский педагогический колледж. До свадьбы Эстер какое-то время преподавала математику в средней школе, неплохо, но без особенного энтузиазма; ей не терпелось выйти замуж и завести детей. Все это было давным-давно, еще в начале тридцатых. Теперь же Драматург стал знаменит, а Эстер превратилась в супругу знаменитости – из тех, про кого сторонние наблюдатели говорят: Но почему? Что он в ней нашел? Хоть убейте, не понимаю! На светских сборищах Драматург с женой обычно держались по отдельности, не слишком охотно вступали в разговор, лишь изредка поглядывали друг на друга, улыбались и шли дальше. Будь они незнакомы, никто из общих приятелей никогда не представил бы их друг другу.

Но никакой трагедии! Драматург верил: такова обычная жизнь. Это же не театральная постановка.

Драматургу даже думать не хотелось о том, сколько воды утекло с тех пор, как они с Эстер последний раз занимались любовью. Или, по крайней мере, страстно целовались. Когда улетучился Эрос, поцелуй превращается в странное действо: касание бесчувственных губ, но зачем? Драматург знал – стоит ему обнять Эстер, и она замрет в его объятиях и с иронией спросит: «Это еще зачем? Почему именно сейчас?»

И вряд ли ее муж скажет: Затем, что я влюбляюсь в другую женщину. Помоги мне!

И все же он верил, что любовь не прошла, лишь выцвела. Как выцвела суперобложка первой книги Драматурга, тонкого сборника стихов, опубликованного в двадцать четыре года, получившего самые хвалебные отзывы и проданного тиражом 640 экземпляров. В памяти его сохранился первоначальный цвет суперобложки «Освобождения» – красивый кобальтово-синий, а буквы канареечно-желтые. Теперь же он с удивлением замечал, что обложка выцвела от солнца и стала почти белой, а некогда ярко-желтые буквы почти не читались.

Одна обложка сохранилась в памяти, другая была в нескольких футах от его письменного стола. Можно поспорить, что обе реальны. Просто существуют в разном времени.

Драматург неуверенно сказал женщине, с которой жил в красивом кирпичном доме на 72-й Западной, среди стеллажей, заставленных книгами:

– Мы с тобой стали мало разговаривать, милая. Я надеялся, что теперь…

– А когда мы с тобой много разговаривали? Это ты разговаривал.

Это нечестно. И неправда. Но Драматург оставил слова жены без комментариев.

В другой раз он спросил:

– Ну и как тебе Сент-Питерсберг?

Эстер уставилась на него так, словно это были не простые слова, а некий шифр.

Сценический язык – это шифр. Истинное значение и смысл слов кроются в подтексте. А что же в жизни?

Драматург, изнывая от чувства вины, позвонил Блондинке-Актрисе – отменить назначенное на сегодня свидание. Он впервые собирался зайти к ней, в квартирку в Виллидж.

Ему вспомнились чувственные сцены из «Ниагары», практически софт-порно. Блондинка лежит, широко раскинув ноги, через тонкую, натянутую до груди простыню просвечивает V-образная промежность. Как же создатели фильма обошли цензуру? Драматург смотрел «Ниагару» один в кинотеатре на Таймс-сквер. Просто для того, чтобы потешить свое любопытство.

Он не смотрел ни «Джентльмены предпочитают блондинок», ни «Зуда седьмого года». После «Ниагары» ему не хотелось видеть Мэрилин Монро в комических ролях.

В осторожных выражениях он объяснил Блондинке-Актрисе, что какое-то время не сможет с ней видеться. Возможно, неделю или две. Пойми и прости.

Хрипловато-веселым голосом Магды Блондинка-Актриса ответила: да, она все понимает.

19

Соната призраков. Драматург с женой Эстер посетили премьеру спектакля «Соната призраков» по пьесе Стриндберга в драматическом театре на Бликер-стрит. Среди зрителей было полно друзей, знакомых, театральных деятелей, с которыми работал Драматург; режиссер спектакля был старинным его приятелем. Театр оказался маленький – всего на двести мест. Незадолго до того, как в зале стали гаснуть огни, в публике послышались перешептывания. Драматург обернулся и увидел Блондинку-Актрису – она шла по центральному проходу. Сперва ему показалось, что она одна. Наверное, потому, что эта женщина всегда казалась ему одинокой, он помнил ее одинокой. Всегда одна, всегда лучится странным одиноким сиянием, на губах – милая задумчивая улыбка, ресницы дрожат, и вид у нее такой, будто она забрела сюда случайно. Но затем он увидел, что она пришла в театр с Максом Перлманом, его женой и их другом Марлоном Брандо. Брандо играл роль кавалера Блондинки-Актрисы, весело рассказывал ей что-то и смеялся вместе с ней, пока все они рассаживались во втором ряду.

Вот это зрелище – Мэрилин Монро и Марлон Брандо! Оба одеты по-простому. Брандо явился небритым, из-за ушей торчали космы волос; на нем были брюки цвета хаки и потрепанная кожаная куртка. Блондинка-Актриса куталась в черное шерстяное пальто, купленное в магазине армейского и флотского обмундирования на Бродвее. Голова не покрыта; платиновые волосы, потемневшие у корней, отливают серебристым сиянием.

Драматург, ростом шесть футов два дюйма, вжался в сиденье, надеясь, что его не заметят. Жена ткнула его в бок и спросила:

– Это же Мэрилин Монро? Ну что, познакомишь?

Эмиссар

Близнецы сказали, что им очень не хватает их Нормы. И ребенка.

В ванне на ножках-лапах со сверкающими медными кранами лежит обнаженный Темный Принц. Она щедро насыпала в горячую воду душистой ароматической соли, как будто готовила ванну для божества. Чтобы ублажить Принца. Чтобы оказать ему честь. Я люблю одного мужчину, вдруг призналась она. Никогда в жизни не была еще так безумно влюблена в мужчину! Я так люблю его, что порой хочется умереть! Нет, я хочу жить! Темный Принц целомудренно поцеловал ее в лоб. Не как любовник. Ибо Принц не мог любить ее. Он любил слишком многих женщин и от женской любви, даже от женских прикосновений ему становилось дурно. Она решила, что поцелуй – это благословение Принца. Просто жить, говорила она, и знать, что он тоже жив. Знать, что однажды мы сможем полюбить друг друга по-настоящему, как муж и жена. В последнее время Темный Принц стал презирать белых женщин, но ее называл Ангелом. Он называл ее Ангелом с самого начала. И больше никак не называл, только Ангелом.

А сейчас он невнятно говорил ей что-то, и его прекрасные жестокие глаза были совсем близко. Ангел, только не надо говорить мне, что ты веришь в любовь! И в жизнь после смерти. Она, смутившись, ответила быстро: А тебе известно, что евреи, в отличие от христиан, не верят в загробную жизнь? Лично я только сегодня узнала. Принц спросил: Твой любовник еврей, да? Она поспешила ответить: Мы не любовники. Любим друг друга на расстоянии. Темный Принц расхохотался и произнес: Пусть так будет и впредь, Ангел. Тогда сохранишь любовь. Она сказала: Ради него я хочу стать великой актрисой. Чтобы он мог мной гордиться. Принц нетвердо стоял на ногах. Теребил край пропотевшей рубашки. Он уже снял потрепанную кожаную куртку и швырнул ее на ковер в съемной квартире на 11-й Восточной улице. Возможно, Темный Принц не вполне понимал, где он находится. Он был из тех, за кем ухаживают другие, служанки и лакеи. Принц долго возился с ремнем на брюках, затем принялся за ширинку, и без того наполовину расстегнутую. Мне нужно принять ванну, заявил он, нужно очиститься.

То было неожиданное и грубое требование, но ей было не привыкать к неожиданным и грубым требованиям мужчин.

Она проводила этого мужчину в ванную, расположенную в дальней части квартиры, пустила воду из сверкающих медью кранов, щедро насыпала ароматических солей в горячую воду, от которой валил пар, – словом, сделала все, чтобы ублажить Темного Принца, оказать ему честь. Принц был эмиссаром из прошлого, и она страшилась послания, которое он мог принести. Ведь они познакомились еще в ту пору, когда она была Нормой и жила с Близнецами, еще до «Ниагары» и до того, как она стала «Мэрилин Монро». Ей не очень хотелось думать и вспоминать о том этапе жизни. Возможно, в тот момент она не очень хорошо соображала. Весело болтала с Принцем, как обычно делают женщины, стараясь создать «киномузыку», чтобы нарушить пугающую тишину.

Обернувшись, она вздрогнула от неожиданности. Темный Принц уже успел раздеться. Стоял перед ней в одних носках. Раздевание далось ему с трудом, и он запыхался. Тем вечером он много пил и еще выкурил тонкую коричневую сигарету, испускавшую ядовито-сладкий дым. И ей предложил, но она отказалась. Теперь же он тяжело пыхтел, лицо раскраснелось, взгляд затуманился. Брюки, грязные трусы и пропотевшую рубашку он бросил на пол и отшвырнул в сторону ногой.

Ей было страшно, но она продолжала улыбаться. Тело Принца оказалось таким… основательным! Он успел сняться в восьми примечательных фильмах, где это тело показывали лишь частично, чтобы раздразнить зрителя. Благодаря этим фильмам Темный Принц стал самым почитаемым киноактером эпохи. Искусно вылепленное тело мужчины с прекрасно развитыми грудными мышцами и сосками, похожими на миниатюрные виноградины; сплошная поросль курчавых черных волос на груди и животе, густеющая у паха. Принцу было тридцать два года, он находился на пике мужской красоты; пролетит несколько лет, и кожа его утратит надменный блеск, тело станет дряблым. Через десять лет он заметно располнеет, у него появится брюшко, щеки обвиснут. Через двадцать лет он откровенно разжиреет. Со временем Темный Принц станет тучным, как резиновый манекен, надутый велосипедным насосом. Станет карикатурой на самого себя в молодости. Глядя на него, она подумала: О, если б я могла полюбить его! Если б он влюбился в меня. Мы ведь вольны любить друг друга и спасти друг друга. Под черными лобковыми волосами был набухший пенис Принца, частично эрегированный, слегка подрагивающий. На кончике поблескивала одинокая жемчужная капля.

Из кранов хлестала вода, от ароматной ванны валил пар. Блондинка-Актриса попятилась, столкнулась с вешалкой для полотенец. Она по-прежнему улыбалась, но была уже в панике. Вся эта сцена развивалась по сценарию. Он захочет, чтобы я слизнула эту каплю. Все они этого хотят. Он положит ладонь мне на затылок. Но где же Мать? В соседней комнате. В постели. Спит, постанывает во сне. Здесь только Норма Джин и этот обнаженный пьяный мужчина, нетвердо стоящий на ногах. Мужчина с пульсирующим эрегированным пенисом, добродушно прищуренными глазами и ртом, «вполне пригодным для поцелуев», как шутила Глэдис. Ну конечно, он Принц, пока всем доволен.

Однако Темный Принц протиснулся мимо Нормы Джин к ванне и плюхнулся в воду, ударившись ягодицами о фаянсовое дно. В пару, насыщенном ароматическими солями, он был похож на беспомощного и капризного ребенка. Ангел, помоги-ка, эти чертовы…

Он говорил про носки. Забыл их снять, а теперь никак не мог дотянуться.

(Снайпер все записывал. В том числе и такие жалкие эпизоды. В свои подробные отчеты Снайпер не включал комментариев морального толка, ибо такое не входило в его задачу. В сферу деятельности Агентства. В такие вопросы, как расследование подрывной деятельности и угроза национальной безопасности Соединенных Штатов. Потому что невинным гражданам нечего скрывать. Они ни в чем не виноваты. Однажды все граждане станут информаторами, и потребность в специалистах вроде Снайпера отпадет сама собой.)

Она была его Магдой, только его! Она звонила своему возлюбленному. Рыдала в телефонную трубку: Люблю тебя! Пожалуйста, приезжай сейчас же! Сегодня же! Евреи – древний кочевой народ, богоизбранный и Богом же проклятый. Их история – это история людей-богов: Адам, Ной, Авраам, Бог Отец всего сущего. Родословная настоящих мужчин. Мужчин, которые понимали слабость женщин и способны были их простить. Я прощаю тебя! За то, что ты трус. За то, что не осмеливаешься любить меня, как я люблю тебя.

О да, она видела Драматурга в театре на Бликер-стрит. Еще бы она не видела! Вообще-то, она заранее знала, что он там будет. Для женщины, недавно поселившейся в этом городе, она знала на удивление много; обзавелась множеством друзей и знакомых, и те ей все рассказывали; знала, что очень и очень многие – и мужчины, и женщины – мечтают познакомиться и подружиться с ней. Люди с безупречной репутацией почитали за честь появиться на публике рядом с «Мэрилин Монро», сфотографироваться в ее обществе.

Да, я видела тебя. И заметила, как ты отвернулся, отказался от своей Магды.

Сидел, съежившись, рядом с женой в затхлом зальчике на Бликер-стрит. Эта женщина – его жена!

Я – «Мисс Золотые Мечты». Это меня заслуживает мужчина.

Да никогда она не звонила своему возлюбленному! Только не Драматургу, ведь она восхищалась им больше, чем другими мужчинами. Он был ее Авраамом: он приведет ее в Землю обетованную. Она была крещена в христианской церкви, но раскрестится и перейдет в иудаизм. Ведь в душе своей я еврейка. Скиталица в вечных поисках родной земли. Он увидит, как серьезно относится она к своей профессии. Ибо актерское мастерство – это одновременно и ремесло и искусство, и она твердо намерена освоить и то и другое. Она умная молодая женщина, достойная и гордая, сообразительная, здравомыслящая. Иначе ее не полюбил бы такой мужчина, как Драматург. Иначе такой мужчина, как Драматург, бежал бы от нее прочь. Посмотрите, сколь уравновешенна его Магда: ей не присущи ни обидчивость, ни женская истерия.

Пока Темный Принц купался в фаянсовой ванне на львиных лапах и с блестящими медными кранами, она переоделась в домашний стеганый халатик и, свернувшись калачиком на диване, начала переписывать в дневник стихи из Песни песней Соломона. В книжном магазине «Стрэнд» она недавно купила экземпляр Еврейской Библии и с удивлением – но и с облегчением – обнаружила, что это Ветхий Завет, только под другим названием.

– Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина.

О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные.

Голос возлюбленного моего! Вот, он идет, скачет по горам, прыгает по холмам.

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал.

Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей.

Я сплю, а сердце мое бодрствует; вот, голос моего возлюбленного, который стучится: «отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя!»

Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне.

Ей надо хоть немного поспать. Голова просто раскалывается! А впереди предстоит еще столько усилий, до самого конца!

Да, она вернется в Голливуд, подпишет контракт на новый фильм. Избежать этого невозможно, ведь у нее нет денег. Ей нужны деньги на развод Драматурга с женой, на их совместную жизнь, на все это ей позарез нужны деньги, а деньги может раздобыть только Мэрилин Монро. Она вернется в песочный город под личиной Мэрилин. Заранее знала, чем все это кончится. Даже не осознавая того, уже знала.

Однако она вернется, зная об актерском мастерстве гораздо больше, чем прежде. Месяцы учебы под руководством строгого Макса Перлмана не прошли даром. Несколько месяцев она смирно и старательно осваивала азы этой науки, словно умненький ребенок, который учится говорить, читать и писать.

У тебя задатки великой актрисы, говорил он. И если лгал, она обратит эту ложь в правду! Темный Принц был величайшим американским актером своего времени, совсем как Лоренс Оливье, величайший английский актер своего времени. Казалось, Принц почти не ценит собственный дар. К своему успеху он относился без благодарности, с презрительной усмешкой. Я не буду так себя вести. Если тебе выпало благословение, будь благодарен.

Должно быть, она незаметно задремала, а потом вдруг проснулась. Нахлынул тошнотворный ужас. 3:40 утра. Что-то не так, что-то случилось. Темный Принц! Он пробыл в ванне несколько часов.

Он лежал в остывшей воде, в фаянсовой ванне на львиных лапах, опустив голову на фаянсовый бортик. Рот Принца был приоткрыт, по подбородку тянулась струйка слюны, веки опущены, под веками что-то вроде мутной слизи. Волосы мокрые, голова гладкая, как у тюленя. Тело, казавшееся таким красивым, странно изогнулось, плечи приподняты, грудь ввалилась, на талии валик жира, член съежился и превратился в жалкий огрызок плоти, вяло покачивается в пенистой воде. О, да его вырвало в воду! И вокруг плавают ошметки рвотных масс. Но он дышит! Значит, жив. Только это имело для меня значение.

Кое-как ей удалось его разбудить. Он ругался, отталкивал ее руки. C трудом поднялся на ноги, расплескивая воду на кафельный пол, снова чертыхнулся, потерял равновесие, поскользнулся и едва не рухнул обратно в воду. К счастью, она успела подхватить его, а то мог и голову разбить о край ванны. Она держала его, обхватив обеими руками, дрожала от напряжения (Темный Принц был мужчина тяжелый, не слишком высокий, но крепко сбитый и мускулистый). Умоляла его быть осторожнее, а он в ответ обозвал ее шлюхой (впрочем, в тот миг он не узнавал ее, не может такого быть, чтобы он хотел ее оскорбить). Однако он крепко держался за нее, и через несколько минут ей удалось вытащить его из воды. Он тут же плюхнулся на край ванны и сидел с закрытыми глазами, раскачивался из стороны в сторону и неразборчиво что-то бормотал. Она намочила полотенце в холодной воде и бережно вытерла ему лицо. Как могла, оттерла рвоту с его тела. И все это время опасалась, что сейчас его вырвет снова, что он вдруг потеряет сознание и умрет, потому что дышал он неровно и со всхлипом. Челюсть у него отвисла, и он, казалось, не понимал, где находится. Однако после нескольких обтираний влажным полотенцем он понемногу начал приходить в себя, поднялся на ноги, и тогда она укутала его в большое махровое полотенце и, обняв за талию, повела в спальню. С его бледных волосатых ног и босых ступней капала вода, и Блондинка-Актриса позволила себе тихонько засмеяться, чтобы подбодрить его, показать, что все в порядке, что она сумеет о нем позаботиться. Но тут он снова споткнулся, обозвал ее неприличным словом и еще – коровой и тупой шлюхой. А потом всей тяжестью рухнул на кровать, так что пружины жалобно заскрипели, и она испугалась, что он сейчас сломает чужую кровать. Красивая антикварная кровать с медными шишечками на изголовье принадлежала богатой подруге Макса Перлмана, жившей сейчас в Париже. Потом ей пришлось поднять ему ноги и положить их на кровать. Ноги были ужасно тяжелые, точно бетонные блоки. Затем она подложила подушку ему под мокрую голову и все это время бормотала ему на ухо что-то ласковое и утешительное – в точности так же приходилось ей поступать и с Бывшим Спортсменом, а иногда и с другими обитателями песочного города. Теперь ей было уже лучше, она смотрела на жизнь оптимистичнее. Да и по природе своей Норма Джин Бейкер была девушкой оптимистичной; разве не поклялась она в вечном оптимизме, сидя на крыше сиротского приюта и любуясь светящимися вдали, на голливудской башне, буквами RKO: Я даю обет! Я клянусь! Я добьюсь своего! Я никогда не сдамся! Только теперь до нее дошло, что эта постыдная и унизительная сцена является сценой из фильма; если не детали, то общие ее очертания были знакомы и даже по-своему романтичны. Она была Клодетт Кольбер, а он – Кларком Гейблом; нет, она Кэрол Ломбард, а он Кларк Гейбл; вся эта ситуация расписана в сценарии, а если сценарий неизвестен, оба они талантливые актеры и умеют импровизировать.

Темный Принц у меня в постели. О, он близкий друг, он просил называть его Карло. Мы с ним были любовниками? Нет, не думаю. Или все-таки были?

Он тут же захрапел. Она накрыла его одеялом и тихо устроилась рядом. Остаток этой кошмарной ночи прошел почти без сна. Ее изнурила полная надежд, трудов и разочарований жизнь в Нью-Йорке – жизнь, через которую она должна была искупить свои грехи. Несколько раз на неделе пятичасовые занятия в театре, долгие часы интенсивных частных уроков у Макса Перлмана или одного из его напористых молодых помощников; влюбленность в Драматурга и постоянная тревога, что он ускользнет. И тогда она обязательно умрет, такое фиаско – смертный приговор для женщины. Ибо ее бабушка Делла презрительно говорила о Глэдис, о собственной дочери: мол, не может удержать при себе ни одного мужа, даже не имеет старика-покровителя, чтобы тот ее поддерживал. Делла хрипло смеялась: Что толку быть падшей женщиной, шлюхой, если к тридцати годам остаешься с пустыми руками? А Норме Джин через несколько месяцев стукнет тридцать.

Она осторожно придвинулась к Темному Принцу, опустила голову ему на плечо. Он ее не оттолкнул. Он погрузился в сон, глубокий, но чуткий, – с мужчинами так часто бывает. Скрипел зубами, дергался, брыкался, потел, и к рассвету все простыни на кровати были мокрые, и пахло от них так, точно он и не принимал ванны. Норма Джин с улыбкой вспомнила о Баки Глейзере, его пахучих волосатых подмышках и крупных грязных ступнях. Нет, на сей раз, с новым мужем, она уже не сделает тех ошибок, что совершала в прошлом. Она заставит Драматурга гордиться ею как актрисой, заставит полюбить еще сильнее, когда станет его женой. У них будут дети. Она почти уже воображала себя беременной. В мирной тиши, на исходе ночи, пришло ко мне родное дитя, пришло и простило меня.

Отто Оси со свойственной ему жестокостью предсказал ей смерть в Голливуде от передозировки наркотиков, но не такой будет ее судьба.

Утро было уже в разгаре, когда она тихонько встала и оделась. Темный Принц по-прежнему спал. Она пошла в магазин на Пятой авеню купить свежих яиц, овсянки, фруктов и яванского кофе в зернах. Когда вернулась, Принц просыпался, щурил налитые кровью глаза от яркого света, но в остальном чувствовал себя неплохо и даже удивил ее остроумием. Сказал, что от него отвратительно воняет и что ему не мешало бы принять душ. Нетвердо направившись в ванную, он снова рассмеялся, заметив, как Блондинка-Актриса с опаской поглядывает ему вслед. Она стояла у двери, в страхе прислушиваясь, ожидая очередной катастрофы, но не услышала ничего тревожного, лишь звучный шлепок мыла о плиточный пол. Принц ронял его несколько раз. После душа, вытирая темные волосы полотенцем, он обшарил все ее шкафы и ящики комода в поисках мужской одежды, хотя бы смены нижнего белья и чистых носков. Но ничего не нашел. А на кухне принял от нее лишь стакан холодной воды со льдом и пил с осторожностью канатоходца, выступающего без страховки.

Норма Джин очень огорчилась, что он отказался от еды. Не дал ей шанса проявить заботу! И Баки Глейзер, и Бывший Спортсмен были отличными едоками, всегда завтракали плотно и с удовольствием. Сама она пила лишь черный кофе, чтобы взбодриться. Как все-таки красив Темный Принц, несмотря на покрасневшие глаза, головную боль и, по его словам, «желудочный грипп». В грязной вчерашней одежде, небритый, с непросохшими, небрежно расчесанными волосами. Он называл ее Ангелом и благодарил. Она поглаживала его по руке и печально улыбалась, слушая, как он с неубедительной искренностью выговаривает вежливые слова, словно персонаж из пьесы Одетса, – а вдруг однажды они вместе сыграют в спектакле под руководством Перлмана? Или снимутся вместе в кино – при условии, что будет нужный сценарий (ведь и Принц, презирая Голливуд, нуждался в голливудских деньгах).

Какая, однако, ирония, с улыбкой думала она, что ни один из нас не может отчетливо вспомнить, что произошло накануне ночью. Ну, разве что оба знали, что между ними проскользнула искорка нежности. Возможно даже, она спасла ему жизнь. Или он спас ей жизнь? Отныне они навеки связаны неразрывными узами, хотя бы как брат и сестра.

Когда я умерла, Брандо отказался давать обо мне интервью. Единственный из всех голливудских шакалов.

Только собравшись уходить, Темный Принц вдруг вспомнил, что должен был передать ей послание:

– Послушай-ка, Ангел, на днях я столкнулся с Кассом Чаплином.

Норма Джин едва заметно улыбнулась и промолчала. Она задрожала, но надеялась, что ее друг этого не заметит.

– Не видел ни его, ни Эдди Джи, наверное, больше года. Только всякие сплетни слышал, ну, ты понимаешь. А тут вдруг сталкиваюсь с Кассом нос к носу у кого-то дома. И он очень просил, если я с тобой вдруг встречусь, кое-что тебе передать.

Норма Джин снова не ответила. Хотя могла бы сказать: Если Кассу понадобилось что-то мне передать, почему он не сделал этого сам?

– Он сказал: «Передай Норме вот что. Близнецам очень не хватает их Нормы. И ребенка».

Темный Принц заметил, каким стало у нее лицо, и добавил:

– Может, не стоило этого говорить? Вот засранец этот Касс!

Норма Джин попрощалась и быстро ушла в другую комнату.

Она слышала, как ночной гость пару раз неуверенно окликнул ее:

– Эй, Ангел? Ты чего? – Но следом за ней не пошел. Оба знали, что сцена подошла к концу; ночь прошла.

Мы с Брандо ни разу не снимались вместе. Слишком сильный актер для Монро. Просто сломал бы ее, как дешевую куклу.

Однако сцена с Принцем еще не закончилась.

Вечером после занятий она обнаружила в гостиной могильный холм из цветов – по крайней мере, так ей поначалу показалось. Целую груду цветов. Несколько отдельных композиций, но преобладали белые цветы: лилии, розы, гвоздики, гардении.

Как же красиво! Но слишком много.

Аромат гардений был сокрушительным. У нее заслезились глаза. Она почувствовала приступ тошноты.

Ей хотелось думать, что цветы прислал Драматург, что возлюбленный умолял простить его. Но в глубине души она знала: это не так.

Цветы, конечно же, от Темного Принца. Ее любовника, так и не сумевшего заняться с ней любовью.

На карточке в форме сердечка было выведено красными чернилами:

АНГЕЛ

ЕСЛИ СУЖДЕНО ВЫЖИТЬ ЛИШЬ ОДНОМУ ИЗ НАС,

НАДЕЮСЬ, ЭТО БУДЕШЬ ТЫ

Твой друг Карло

«Танцующие в ночи»

Старое изодранное пальто на вешалке, вот он кто. Господи, он уже стал себя презирать!

Однако, сжав в кулаки руки в перчатках, он вглядывается в даль. Кругом пушистый, только что выпавший снег. А там, вдалеке, как в музыкальной комедии, где все ускорено – цвет, звук, движения, – кружится на льду Блондинка-Актриса, катается на коньках с молодым актером из Нью-Йоркской театральной труппы. Если уж быть точнее – с тем самым актером, который играл Исаака. Его Исаак катается на коньках с его Магдой. Душераздирающее зрелище, почти невыносимое.

Что, если они поцелуются? А он увидит?

Еще и эти слухи, о ней и Марлоне Брандо. Об этом даже думать нельзя.

У нее было столько мужчин. Она была у стольких мужчин.

От общих знакомых Драматург узнал, что Блондинка-Актриса скоро уезжает из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. После интенсивной подготовки в труппе она вернется к карьере киноактрисы. Но не на старых условиях. Студия не только простила Мэрилин Монро, но и приняла многие ее требования. Это событие войдет в историю Голливуда. Мэрилин Монро, которую так долго презирали в киноиндустрии, победила Студию! Теперь она сама будет выбирать проект, сценарий, режиссера. Ставку ей подняли до 100 000 долларов за фильм. Почему? Потому что на ее место не нашлось другой блондинки, приносящей миллионы долларов и столь дешевой в эксплуатации.

Он не завидовал Блондинке-Актрисе, он желал ей только добра. Эта глубокая печаль в ее глазах. Как в глазах Магды тридцать лет назад. Этой печали он, ослепленный юношеской страстью, тогда не замечал.

На катке в Центральном парке среди пестро одетой публики всех возрастов каталась Блондинка-Актриса – в темных очках, белой шапочке из ангорки, глубоко натянутой на уши, чтобы не выбился ни один волосок, и с белым же ангоровым шарфом вокруг шеи. На коньках! А ведь она говорила, что ни разу в жизни не стояла на коньках, только бегала на роликах еще девчонкой, в Южной Калифорнии.

Там, откуда она родом, подмигнула Блондинка-Актриса, льда не бывает. Совсем.

Сразу видно, как неуверенно она стоит на коньках. А другие, опытные конькобежцы, лихо проносятся мимо. Голеностоп у нее слабоват, она едва держит равновесие. Но весело размахивает руками, смеется и щебечет. Вот пошатнулась, но кавалер ловко подхватывает ее, не дает упасть и обнимает за талию. Раз или два, несмотря на расторопность спутника, она тяжело шлепалась на лед, но лишь смеялась при этом, а спутник помогал ей встать на ноги. Она отряхивала зад и продолжала кататься. Другие кружили рядом, проносились мимо. Если и поглядывали на нее, то видели лишь хорошенькую белокожую девушку в очень темных очках и почти без косметики на лице. Или вообще без косметики. На ней были темные слаксы из какого-то теплого бархатистого материала и фиолетовый свитер простой вязки – Драматург раньше не видел этих вещей. Наряд довершали белые кожаные конькобежные ботинки на высокой шнуровке, взятые напрокат.

Хоть и новичок на льду, девушка тем не менее была наделена грацией прирожденной спортсменки или танцовщицы. Пластичное тело, а сколько энергии! То кривляется, чтобы скрыть неловкость, то изящно летит по льду рука об руку со спутником. Молодой человек был опытным конькобежцем, ноги длинные, крепкие, прекрасное чувство равновесия. Круглые очки в тонкой оправе придавали ему, как и Драматургу в его возрасте, вид интеллигентного юноши из приличной еврейской семьи, красивого мрачноватой меланхоличной красотой. Волосы темные, голова не покрыта, если не считать меховых наушников.

Была уже середина марта, но в Нью-Йорке стоял страшный холод. Небо было ослепительно-голубое, с северо-востока дул ледяной ветер.

Истерзанный любовью, Драматург смотрел во все глаза. Не мог оторваться. Был не в силах сидеть у себя в кабинете, за рабочим столом. Истомился, занемог от желания. (Но имеет ли он право вовлекать Блондинку-Актрису в свою жизнь? Его снова вызывали на допрос в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности; только это было скорее не расследование, а преследование, травля. Ему даже пришлось нанять адвоката, чей гонорар был эквивалентен сумме штрафа. Новый председатель Комиссии невзлюбил Драматурга, посмотрев спектакль по его пьесе, якобы «критикующий американское общество и капитализм». Было известно также, что в ФБР имеется «нелицеприятное» досье на Драматурга. Он был «одним из центров притяжения для нью-йоркских интеллектуалов левого толка».)

Блондинка-Актриса каталась на коньках, а Драматург не сводил с нее глаз. К чести своей (ему так казалось), делал он это в открытую. Он был не из тех, кто прячется. Да и что толку прятаться? От 72-й улицы до Центрального парка было рукой подать, и сам он часто там гулял. Бродил, чтобы проветрить голову, по заснеженным дорожкам, когда в парке было совсем безлюдно. Ему всегда нравилось рассматривать людей на катке. Мальчишкой он очень любил кататься на коньках. И катался на удивление здорово. Много лет назад он, городской житель и молодой отец, учил своих ребятишек кататься на этом самом катке. Ему вдруг показалось, что с тех пор прошло совсем немного времени.

Блондинка-Актриса на сверкающем льду, смеется и блестит на солнце.

Блондинка-Актриса, любившая его, как не любила его ни одна женщина. И которую он любил, как никогда не любил ни одну женщину.

Монро? Да она же нимфоманка!

Кто это вам сказал? Лично я слышала, она делает это за деньги. Она в отчаянном положении.

Да она фригидна, ненавидит мужчин. Она лесба. И да, делает это за деньги, если платят сколько нужно.

Драматург с улыбкой смотрел на каток, на свою Магду и своего Исаака, держащего ее за руку. Сердце его переполняла гордость.

Просто удивительно, что остальные конькобежцы и многочисленные зрители не узнают ее. Не показывают на нее пальцем, не хлопают в ладоши.

Ему захотелось вскинуть руки и зааплодировать.

Неужели она до сих пор его не заметила? И Исаак тоже? Ведь Драматург стоял совсем близко, ничуть не таясь, – вполне узнаваемая для них фигура. Драматург, который их создал. Свою Магду, своего Исаака. Она была девушкой из народа; он был еврейским юношей из Европы, мечтавшим стать человеком «из народа», стопроцентным американцем, мечтавшим стереть прошлое из памяти.

Возможно, сам Драматург был в первую очередь человеком, пережившим холокост. Возможно, все ныне живущие евреи были такими людьми. Драматургу не хотелось думать об этом здесь и сейчас, под ослепительным солнцем, в начале весны, в Центральном парке.

Он стоял, высокий, как тотемный столб, у самого края террасы из плитняка. Мимо пролетали конькобежцы, описывая круги по катку. Ну чем не музыкальная шкатулка с ожившими фигурками? На Манхэттене Драматурга часто узнавали совершенно незнакомые люди. Темная полушинель, черная каракулевая шапка, очки с толстыми стеклами. Когда Блондинка-Актриса рука об руку со своим кавалером, весело болтая, пролетали мимо, Драматург не отворачивался, даже глаз не опускал. В теплую погоду на террасе было популярное кафе, куда днем частенько захаживал Драматург – немного передохнуть от работы. На зиму столы и стулья из кованого железа не убирали. Он бы взял стул, подтащил его к краю террасы и уселся, но ему что-то не хотелось сидеть. Эта музыка! «Вальс конькобежцев».

В конце концов он на ней женится. Если она ему не откажет. Он не в силах отпустить ее.

Он разведется с женой. Ведь в душе он уже с ней развелся. Никогда больше к ней не прикоснется, никогда не поцелует. При одной мысли о дряблой коже этой стареющей женщины ему становилось тошно. Ее сердитые глаза, этот вечно обиженный рот. С ней он перестал быть мужчиной, но теперь возродится снова.

Он разрушит свою жизнь ради Блондинки-Актрисы.

Я перепишу историю наших жизней, ее и моей. И это будет не трагедия, а американский эпос!

Я думал, что у меня хватит на это сил.

И вот он берет коньки напрокат! Нет ничего проще. Сует ноги в ботинки, туго их зашнуровывает. Оказавшись на льду, поначалу чувствует, что лодыжки у него ослабели, колени не гнутся, но вскоре к нему возвращается былое мастерство. Он ощущает мальчишеский восторг от простых физических движений. Отважно катается «против часовой стрелки», то есть навстречу остальным конькобежцам. Выглядит как человек, знающий свое дело, а не как неуклюжий старик, нелепо растопыривающий руки, чтоб сохранить равновесие. Над катком теперь гремит другая мелодия – «Танцующие в ночи». Кажется, песня написана каким-то евреем, ассимилированным американцем, подобно всем великим мелодиям «Тин Пэн Элли», американской музыкальной индустрии. Песня романтическая и загадочная, если внимательно вслушиваться в слова.

Подкатывая к Блондинке-Актрисе, он счастливо улыбался. Никаких сомнений! То была сцена, которую никогда не написал бы сам Драматург, поскольку в ней не было ни иронии, ни утонченности. Она вытащила его из душного, но уютного кабинета на 72-й улице. Она тянула его к себе, и выбора у него не было. Он улыбался, как человек, заснувший в темноте и разбуженный ярким солнечным светом.

– О господи! Вы только посмотрите!

Наконец Блондинка-Актриса заметила его. Катила ему навстречу, лучась счастьем. Давно его так не встречали, еще с тех незапамятных времен, когда он был молодым отцом и дети бросались к нему с тем же восторженным изумлением, словно не видели в жизни своей ничего прекраснее и сами не верили своему счастью. Сердце его в тот миг переполнялось радостью, он чувствовал себя избранным. Блондинка-Актриса врезалась бы в него, если б он не подхватил ее вовремя. И обнял. Они нетвердо стояли на блестящем льду, словно опьянели от любви. Хватали друг друга за руки, восторженно смеялись. Молодой актер, игравший Исаака, незаметно ретировался. Он хоть и обиделся немного, но тоже улыбался, ибо понимал, что попал в число избранных свидетелей этой незабываемой сцены. Теперь он сможет описать ее другим и будет до бесконечности рассказывать и пересказывать это историческое событие – говорить о том, как холодным мартовским днем Драматург и Блондинка-Актриса откровенно демонстрировали всем свою любовь на катке в Центральном парке.

– О! Я люблю тебя!

– Дорогая, это я тебя люблю!

Блондинка-Актриса безрассудно привстала на цыпочки и поцеловала Драматурга. По-настоящему. Крепко. В губы.

Той ночью в съемной квартире на 11-й Восточной улице, уже после любви, Блондинка-Актриса – обнаженная, дрожащая от избытка чувств, вся в слезах – взяла руки Драматурга в свои, поднесла к губам и стала покрывать их поцелуями.

– Твои прекрасные руки, – шептала она. – Твои чудесные, прекрасные руки!

Он был тронут. До глубины души.

Поженились они в июне, вскоре после того, как он развелся с женой, а Блондинка-Актриса отметила свое тридцатилетие.

Тайна. Непристойность

Где лежит точка пересечения личной патологии и ненасытного аппетита потребительской культуры капитализма? Разве в силах мы разгадать эту непристойную тайну?

Так однажды напишет убитый горем Драматург. Но не в ближайшие десять лет.

Шери. 1956

Обожаю Шери! Шери такая храбрая.

Шери никогда не пьет, чтобы заглушить страх. Никогда не глотает таблеток. Если что-то начинает, твердо знает, чем все закончится. И где закончится.

Шери боится одного – вернуться туда, откуда пришла. Я закрываю глаза и вижу песчаный берег, мелкий ручеек с грязной водой, одинокое и тонкое веретенообразное дерево с обнаженными, перекрученными, похожими на вены корнями. Семья жила в стареньком трейлере на свалке, среди сорняков и ржавых консервных банок. Шери возилась с младшими братишками и сестренками. Шери была их «маленькой мамой». Пела им песенки, играла в разные игры. В пятнадцать ей пришлось бросить школу, чтобы помогать по дому. Возможно, у нее был дружок, парнишка постарше, лет за двадцать. Он разбил ей сердце, но не гордость. Не сломил ее дух.

Шери шьет игрушки для младших братишек и сестренок, штопает одежду. Ее костюмчики могут разбить сердце кому угодно – заплатка на заплатке, как у французской уличной певицы. Даже черные чулки сплошь в штопке! Шери не платиновая блондинка, волосы у нее пепельно-серые, помойного оттенка. Когда-то у нее был здоровый цвет лица – много времени проводила на воздухе. Теперь же лицо у нее болезненно-бледное. Как луна. Может, у нее малокровие? Ковбой по имени Бо бросает на нее лишь один взгляд и сразу понимает – она его Ангел. Его Ангел! А может, у нее всегда было малокровие и у младших братишек и сестренок тоже? Нехватка витаминов. Один из братьев – умственно отсталый. Одна из сестер родилась с волчьей пастью, а денег на операцию не было.

В детстве Шери часто слушала радио. Подпевала. В основном – песни в стиле кантри-энд-вестерн. Иногда плакала, от собственного пения разрывалось сердце. Я видела, как она берет на руки младенца и уносит его в трейлер, чтобы сменить промокший подгузник. Мать много смотрела телевизор, пока он не сломался. Грузная женщина за сорок, пьянчужка с обвисшей кожей на морщинистом лице, словно вылепленном из теста. Отца у Шери не было. Никто не знал, куда он делся. Шери отправилась в Мемфис автостопом. Там находилась ее любимая радиостанция, и она надеялась встретиться с кем-нибудь из диск-жокеев. Проделала ради этого путешествие в двести миль.

Решив не тратить деньги на автобус, подсела в кабину к водителю-дальнобойщику. А ты хорошенькая девушка, сказал он. Самая хорошенькая из всех, кто побывал в этой кабине. Шери притворилась глухой, немой и умственно отсталой. Крепко вцепилась в Библию.

Дальнобойщик поглядывал на нее так странно, что она испугалась и начала петь псалмы. Это его быстро отрезвило.

Почему же в возрасте тридцати лет Шери оказалась в аризонском баре и поет пьяным ковбоям «Древнюю черную магию», и безбожно фальшивит при этом? Как знать!

За ней все время ходит один ковбой, он без ума от Шери. Она его Ангел. Ковбой голосистый, неловкий, как молодой бычок. Она боится его, но потом полюбит и выйдет за него замуж.

Родит от него детей, будет петь им песни, играть с ними в игры. Шить для них игрушки и одежду.

Я так скучаю по тебе, Папочка! Ты так далеко от меня.

Любимая, на следующей неделе прилечу повидаться. Я думал, тебе там нравится. Такие горы…

Эти горы меня пугают.

Я думал, ты скажешь, что они прекрасны.

Кое-что случилось, Папочка.

Любимая, что? Что случилось?

Я… я не знаю.

Ты имеешь в виду – на съемках? Поссорилась с режиссером, другими актерами?

Нет.

Милая, ты меня пугаешь. Может, ты… плохо себя чувствуешь?

Я не знаю. Я уже не помню… что это такое, чувствовать себя «хорошо».

Норма, милая, дорогая моя девочка, скажи, что случилось?

Любимая, ты плачешь? Что с тобой?

Я… никак не могу подобрать слов, Папочка. Жаль, что тебя здесь нет.

Кто тебя обидел? В чем дело?

Я хочу, чтобы мы были женаты. Хочу, чтоб ты был здесь, со мной.

Скоро буду, любимая. Только скажи мне, что случилось?

Наверное… я боюсь.

Боишься чего?..

Милая, все это очень огорчительно. Я так тебя люблю. Мне хотелось бы помочь тебе.

Ты и так помогаешь, Папочка. Ведь ты рядом.

А ты не… не слишком ли много таблеток принимаешь?

Нет.

Уж лучше слегка недоспать, чем…

Я знаю! Ты уже говорил, Папочка.

Ты уверена, что тебя никто не обидел? Не оскорбил?

Кажется, мне просто страшно. Сердце иногда так бьется…

Ты просто разволновалась, дорогая. Потому-то ты такая замечательная актриса. С головой погружаешься в роль.

Как бы мне хотелось, чтобы мы уже были женаты! Чтобы ты мог меня обнять.

Ты разбиваешь мне сердце, любимая. Скажи, что я могу для тебя сделать?

Чего ты так боишься, милая? Чего-то конкретного?

Ты обещаешь, что никогда не напишешь обо мне?

Ну конечно обещаю, дорогая. К чему мне это?

Бывает, писатели пишут о других людях.

При чем здесь другие люди? Мы с тобой – не другие люди.

Знаю, Папочка. Но иногда мне так страшно. Я не хочу уснуть…

Ты не пьешь, нет?

Нет.

Потому что ты плохо переносишь алкоголь, милая. Ты слишком чувствительна. Обмен веществ, нервная система…

Я не пью. Только шампанское. По торжественным случаям.

Скоро у нас будет такой случай, родная. Отпразднуем его как следует.

Жаль, что мы не женаты. Тогда, мне кажется, я бы не боялась.

Но чего именно ты боишься, любимая? Попробуй объяснить.

Я тебя плохо слышу, милая. Пожалуйста, повтори!

Думаю… я боюсь Шери.

Шери? Как это?

Просто боюсь ее, и все.

Дорогая, мне казалось, тебе нравится эта роль.

О да! Я обожаю Шери! Шери… это я.

Милая, отчасти это так. Но лишь отчасти. Посмотри, чего ты добилась! Такое Шери не под силу.

Добилась? Вряд ли.

Ну не глупи. Шери – трагикомический персонаж. Шери – простая девушка из Озарка, она мила, наивна, молода и бездарна. Певичка, не умеющая петь. Танцовщица, не умеющая танцевать.

Но она гораздо храбрее меня, Папочка. Она не отчаивается.

Что ты такое говоришь, дорогая? Разве ты отчаиваешься? Я не знаю человека жизнерадостнее тебя.

Разве, Папочка?

Уж будь уверена!

Это потому, что я часто тебя смешу? И других тоже?

Это уж точно. Однажды ты получишь всемирное признание как комедийная актриса.

Правда?

Точно тебе говорю.

Я же понравилась тебе в роли Магды, да? И рассмешила, и растрогала до слез? Я не испортила эту роль.

В роли Магды ты была неподражаема, любовь моя. Создала куда более глубокий образ, чем у меня в тексте. А в роли Шери выступишь еще ярче!

Иногда я не совсем понимаю, что это значит – «выступить в роли».

Ты состоялась как актриса, ты замечательно «выступаешь». Как выступает танцор на сцене. Как выступает пианист, оратор. Не забывай, что сама ты гораздо важнее своих ролей.

Но люди этого не понимают. Они смеются над Шери.

Они смеются благодаря твоим стараниям. Шери смешная только благодаря тебе. И смех этот не издевательский, а сочувственный. Все видят в тебе собственное отражение.

Не издевательский? А вдруг издевательский?

Ни в коем случае, если исполнитель контролирует ситуацию. Ты исполнитель, и ситуация у тебя под контролем.

Но ведь сама Шери не знает, что она смешная. Она уверена, что станет звездой.

Поэтому она и смешная. Она… ничего не понимает.

Так разве это хорошо, смеяться над Шери потому, что она «ничего не понимает»?

Но, дорогая, о чем мы вообще спорим? С чего ты так завелась? Конечно, твоя Шери смешная. И трогательная. «Автобусная остановка» очень смешная пьеса и в то же время трогательная. Но это комедия, а не трагедия.

А конец?

Конец счастливый, разве нет? Они поженились.

У Шери нет других вариантов. Больше ее никто не любит.

Дорогая! Шери – это персонаж из пьесы! Пьесы Уильяма Инге!

Нет.

Как это понимать, «нет»?

Шери, Магда, другие… Они не просто роли.

А кто же еще?

Они живут во мне. Я – это они. Они реальные люди, они существуют.

Не понимаю тебя, милая. Ты же сама в это не веришь.

Не будь они реальны, ты не смог бы о них написать. И никто не узнал бы этих людей. Пусть даже в другом обличье.

Ну ладно, милая. Похоже, я понял, о чем ты. У тебя чувствительность поэтессы.

Хочешь сказать, я тупая блондинка? Тупая шлюха?

Дорогая, прошу!

Тупая сука, так меня называли!

Дорогая…

Я люблю Шери! И не люблю «Мэрилин»!

Милая, мы это уже обсуждали. Прошу, не накручивай себя.

Но люди смеются над Шери, будто имеют на это право! Потому что она неудачница. «Не умеет ни петь, ни танцевать».

Вовсе не потому, что она неудачница. Люди смеются над ее претенциозностью.

А она так надеется!

Милая, по-моему, нам не нужно разговаривать в таком тоне. Когда мы так далеко друг от друга. Если бы я был там, с тобой…

Ты сам смеешься над Шери. Над ней смеются люди вроде тебя. За то, что у нее есть надежды, но нет таланта. Она неудачница.

…то смог бы все объяснить. Я так тебя люблю, мне просто невыносимо, когда мы друг друга не понимаем.

Все дело в том, что я люблю Шери, мне хочется защитить ее. От женщины, подобной «Мэрилин», с которой ее сравнивают. Вот почему над ней смеются.

Но, послушай, дорогая, «Мэрилин» – твое профессиональное имя, твой псевдоним, а вовсе не личность. Ты так говоришь, словно…

Знаешь, ночью, когда не спится, мне все становится ясно. Я понимаю, когда совершила первую ошибку.

Какую ошибку? Когда?

Луна здесь такая яркая, глаза режет. И очень холодно. Даже если опускаю жалюзи и зажмуриваюсь, все равно знаю, что я в чужих местах. Даже ночью.

Ты хочешь, чтобы я поскорее приехал, да, милая? Я приеду.

Помнишь, я говорила тебе, что на днях мы были в Седоне? Это к северу от Финикса. Такое чувство, что там берет начало весь мир. Эти красные горы. Так пустынно и тихо. А может, там не начало, а конец света. Мы были как путешественники во времени, слишком далеко забрались и не знали, как вернуться.

Ты же сказала, что там очень красиво…

Когда настанет конец света, будет очень красиво. Говорят, солнце станет красным-красным и заполнит собой почти все небо.

А та ошибка, о которой ты говорила…

Не важно, Папочка. Ведь тогда я не была с тобой знакома.

В любой карьере бывают ошибки, дорогая. Но они не считаются. Считаются только правильные поступки. Поверь, милая, ты совершила очень, очень много правильных поступков.

Правда, Папочка?

Ну конечно! Ты знаменита, а это уже немало.

Но как это понимать, Папочка? Это значит, что я хорошая актриса?

Думаю, да. Ты хорошая актриса.

Но сейчас я стала играть лучше. Я имею в виду после Нью-Йорка.

Да, это так.

Значит, я могу собой гордиться?

Думаю, ты имеешь полное право гордиться собой.

А ты собой гордишься, Папочка? Своими пьесами?

Да. Иногда. Во всяком случае, стараюсь.

Я тоже очень стараюсь, Папочка! Нет, правда!

Знаю, милая, знаю. И это хорошо, это правильно.

Но дело в том, что остальные с меня глаз не сводят, только и ждут, чтобы я оступилась. Раньше, когда я была никем, такого не было. А теперь я «Мэрилин», вот они и ждут. Как тогда, в Нью-Йорке…

Дорогая, в Нью-Йорке все было замечательно. Ты впервые выступала на сцене перед публикой, все были под впечатлением. И ты прекрасно это знаешь.

Но как я тогда боялась! О господи, до чего же было страшно.

Это глоссофобия, боязнь сцены, милая. У всех бывает.

Мне кажется, я с ней не справлюсь. Очень выматывает.

Перед выходом на сцену много репетируешь. Как минимум шесть недель. Это же не читка.

Папочка, жаль, что мне не спится по ночам… но, с другой стороны, я боюсь своих снов. Луна и звезды, они такие яркие. Я привыкла к городу. Если б ты был со мной, Папочка, я бы смогла уснуть! Я бы любила, любила, любила тебя, а потом бац! – и я уже сплю.

Скоро, дорогая. Скоро буду рядом.

Может, вообще не проснусь, так крепко буду спать.

Ну, это ты в шутку, ведь правда, милая?

Ничего я не шучу! Потому что я не могу без тебя. Когда мы поженимся, все ночи будем проводить только вместе.

Только так и не иначе! Уж я об этом позабочусь.

А я не рассказывала тебе, Папочка, об этой сцене родео из фильма? У Шери билет на дешевое место, и подниматься по трибуне ей очень неудобно, потому что на ней узкая юбка и туфли на высоком каблуке. Кожа у нее такая бледная. Знаешь, мне специально делали кожу бледной, нанесли специальный грим, белый как мел, и не только на лицо, но вообще на все открытые части тела. Она единственная во всей этой толпе, кто выглядит… так странно и непривычно. Бледная, как луна. Очень по-женски. На остальных женщинах брюки и джинсы, как на мужчинах. И всем им весело.

А что же Шери, разве не веселится?

Ой, что ты! Она же с причудами, она просто не умеет веселиться. И вот я поднимаюсь на трибуну, но солнце светит так ярко, и мне становится плохо, и у меня начинается рвота. Слава богу, что не на камеру!

У тебя что, живот разболелся? Ты заболела, дорогая?

Не у меня, а у Шери! И все это от нервов. Потому что она знает, что люди над ней смеются. Понимает это, хоть ты и говоришь, что действует она «неосознанно».

В слове «неосознанно» нет никакого отрицательного смысла. Просто я пытался объяснить…

Я не хочу прожить всю жизнь во стыде! Некоторые смеются надо мной…

Да и черт с ними. Что за «некоторые»?

В Голливуде. Да везде.

Послушай, в журнале «Тайм» выходит статья о Мэрилин Монро с портретом на обложке. Ну скажи, много ли актрис или актеров побывали на обложке журнала «Тайм»?

Папочка, ну как ты можешь такое говорить!

А что такого? Что я не так сказал?

Я же говорила: не спешите! Говорила, что пока этого не хочу! Я еще не настолько старая…

Ну конечно не старая. Ты совсем не старая.

…и нужно подождать, пока я не буду готова. Дождаться, когда я это заслужу.

Дорогая, это большая честь. Просто не принимай близко к сердцу. Сама знаешь, что такое реклама. Это реклама «Автобусной остановки». Твоего «возвращения в Голливуд». Никакого вреда, сплошная польза.

Ну вот, Папочка, опять ты о том же! Сейчас мне не хочется об этом думать.

Я прочту статью перед тем, как показать тебе, обещаю. Если не хочешь видеть ни статьи, ни обложки, так и не смотри, никто тебя не заставляет!

Но ведь люди увидят! Весь мир увидит. Мое лицо на обложке! Мать тоже увидит. А что, если репортер напишет обо мне разные гадости? О моей семье? О… тебе?

Дорогая, поверь, такого не случится. Это будет хвалебная статья. «Возвращение Мэрилин Монро в Голливуд».

Знаешь, Папочка, мне опять стало страшно! Лучше б ты этого не говорил!

Дорогая, прости. Пожалуйста. Ты ведь знаешь, я тебя обожаю.

Теперь опять не засну. Так страшно!

Милая, прилечу, как только смогу. Займусь всем завтра, с самого утра.

Сейчас еще хуже стало. Хуже, чем было. Целых шесть часов! Мне надо как-то прожить целых шесть часов, прежде чем я снова стану Шери. Все, я вешаю трубку, Папочка. О, я так люблю тебя!

Дорогая, погоди…

Она вызывала к себе в мотель доктора Фелла. В любое время ночи. Улыбчивого доктора Фелла с лекарствами для экстренных случаев.

Красный пустынный пейзаж. Днем – как фотоснимок с передержанной экспозицией. Ночью – сплошное небо, усыпанное огоньками, пронзительными, словно крики. Хочется зажмуриться и заткнуть уши.

Что было в Аризоне, на месте съемок «Автобусной остановки»? Что было в Лос-Анджелесе? О чем не могла она рассказать своему любовнику? О чем-то причудливом, неуловимом и безымянном.

А началось все перед долгим перелетом на запад. Когда она прощалась с Драматургом в Ла-Гуардии[71] и целовала, целовала, целовала его, пока губы у обоих не распухли.

Ему предстоял развод. Ей предстояло вернуться к «Мэрилин Монро».

Или же все началось во время перелета. Самолет опережал солнце. Несколько раз она спрашивала у разносившей напитки стюардессы, сколько сейчас времени в Лос-Анджелесе, скоро ли они прибудут, на сколько придется переводить стрелки часов. Ей никак не удавалось сообразить, путешествуют ли они в будущее или в прошлое.

Сценарий «Автобусной остановки» много раз переписывали, вносили дополнения, вычеркивали разные эпизоды. Она видела эту пьесу на Бродвее, с Ким Стэнли в главной роли, и втайне верила, что сама сможет сыграть Шери куда убедительнее. Но если провалишься… они только этого и ждут!

Она взяла в дорогу купленный в букинистическом магазине крупноформатный экземпляр «Происхождения видов» Чарльза Дарвина. Господи, какие же в нем были глубокие истины! Ей не терпелось прочесть этот труд от корки до корки. Похоже, ее начитанность произвела впечатление на Драматурга, но иногда, слушая ее, он улыбался – с таким видом, будто она сказала глупость или неправильно произнесла какое-то слово. Но откуда знать, как звучит слово, если видел его только в книге? Одни имена в романах Достоевского чего стоят! А имена у Чехова! Произнесенные вслух, они звучали на редкость величаво.

Итак, Принцесса-Блондинка возвращалась из ссылки, возвращалась в свое жестокое королевство. Но, как и положено Принцессе, готова была всех простить.

«Так счастлива! Так благодарна. „Мэрилин“ пора вернуться к работе!»

«Какая такая вражда? Никакой вражды нет! Я люблю Голливуд! И надеюсь на взаимность!»

«Индивидуум, как и каждый отдельный вид, должен или приспособиться, или погибнуть. Приспособиться к окружающей среде. А среда, она постоянно меняется! В демократическом обществе, подобном нашему… происходит столько открытий, в одной только науке! Однажды, уже скоро, человек высадится на Луну». Она тихонько смеялась, ибо ей все было ясно, а в лицо ей совали микрофоны. «Однажды будет раскрыта тайна из тайн. Происхождение жизни! Я по природе своей оптимистка».

«О да, как и Шери, моя героиня из фильма. Милая певичка из бара, оказавшаяся без средств на Диком Западе. Но зато прирожденная оптимистка! Настоящая американка. Я люблю ее!»

А чего стоила ей высадка в международном аэропорту Лос-Анджелеса! Кажется, она слегка паниковала, долго отказывалась выходить из самолета. Тогда на борт поднялись посланники Студии. Но не только они ждали Мэрилин Монро – в аэропорту собралась огромная толпа: фотографы, репортеры, съемочные группы с ТВ, многочисленные поклонники. В ушах стоял рев, как от водопада. Так же было в Гонолулу, в Токио. Прошло целых два часа сорок минут, прежде чем Блондинку-Актрису удалось препроводить к лимузину. Автомобиль тотчас же рванул с места. За взволнованной толпой и полицейскими ограждениями мелькали испуганные лица обычных пассажиров. Землетрясение? Авиакатастрофа? Ядерная атака на город Лос-Анджелес?

Это насмешка, думала она. А в утренних газетах на первых полосах – огромные фотографии, статьи, заголовки.

МЭРИЛИН МОНРО ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ГОЛЛИВУД.

ТОЛПЫ В АЭРОПОРТУ.

МЭРИЛИН МОНРО ВОЗОБНОВЛЯЕТ РАБОТУ В КИНО.

МЭРИЛИН: «СЧАСТЛИВА ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ».

На снимках Блондинка-Актриса – размноженная, словно отражение в бесконечной череде зеркал. Вид спереди, в профиль, слева, справа, улыбочка, сияющая улыбка, воздушные поцелуи, губы, вечно сложенные для «чмок-чмок»! В руках гигантский букет. На первой странице «Лос-Анджелес таймс», рядом с материалами о встрече британского премьер-министра Энтони Идена с советским премьер-министром Николаем Булганиным, а также о встрече президента Эйзенхауэра с представителем недавно образованной Федеративной Республики Германия. Там же была душещипательная статья о семьях «самых секретных» ученых, проводивших недавно испытания водородной бомбы (10 миллионов тонн в тротиловом эквиваленте!) на атолле Бикини в южной части Тихого океана. Оползни в Малибу «забрали» три жизни. «Мирный» пикет Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения в Пасадене под руководством преподобного Мартина Лютера Кинга.

Насмешка надо мной, думала она. Над тем, кто я.

Теперь у Мэрилин Монро был новый агент, некий Бикс Хоулирод из агентства Свенсона. Целая команда юристов. Свой финансовый консультант. Из аванса, выплаченного ей при подписании контракта на «Автобусную остановку», она сделала первый взнос в будущий стотысячный трастовый фонд для ее матери, Глэдис Мортенсен. Студия предоставила ей пресс-секретаря. У нее были также гример, парикмахер, маникюрша, врач-косметолог с дипломом Калифорнийского университета, массажистка, личная костюмерша, водитель и помощница «по общим вопросам».

Ее временно разместили в роскошном здании «Бель-Эйр тауэрс», совсем рядом с бульваром Беверли, где она, растерянная, часто блуждала, не в силах найти вход в крыло «Б». И еще она вечно путала ключи. К предоставленным ей меблированным апартаментам прилагалась экономка, а также приходящий повар. Оба обращались к ней почтительным шепотом и называли «мисс Монро». Сквозь цветочный аромат (апартаменты были постоянно завалены букетами) пробивался еле уловимый запах фунгицида. В спальне она цветов не держала: знала, что цветы «сожрут» там весь кислород. Апартаменты были щедро оснащены телефонными аппаратами (с полдюжины, наверное), но звонили ей редко. Все звонки, предназначенные Мэрилин, принимал секретарь. А когда сама она поднимала трубку, чтобы позвонить кому-то, то слышала лишь тишину. Или потрескивание, а это означало (так сказал Драматург), что телефон ее прослушивается.

Она постоянно следила за тем, чтобы жалюзи на всех окнах были опущены. Квартира была на третьем этаже, а это не так уж высоко. Она попросила экономку пришить метки на каждый предмет туалета и тщательно вести список сдаваемых в стирку и химчистку вещей, ибо ходили слухи (рассказал ей об этом Бикс Хоулирод – он считал, что это забавно), будто бы в городе развернулся черный рынок по торговле нижним бельем Мэрилин Монро. Дело прибыльное.

Она посещала обеды и ужины в свою честь. В самом разгаре церемонии вскакивала из-за стола, извинялась и бежала звонить Драматургу в Нью-Йорк, в новую его квартирку на Спринг-стрит, в доме без лифта. Один из самых роскошных ужинов в честь Мэрилин организовал не кто иной, как мистер Зет. Проходило это мероприятие в Бель-Эйр, на недавно приобретенной им потрясающей вилле в средиземноморском стиле. У мистера Зет было еще одно приобретение – новая молодая жена с бронзовыми волосами и бюстом, напоминающим рыцарские доспехи. Для своего возраста мистер Зет на удивление хорошо сохранился. Он выглядел даже моложе, чем прежде. Хотя и оказался ниже ростом «своего главного актива, бесценной Мэрилин», на целых несколько дюймов, и между лопатками у него появился горбик. Зато теперь он мог похвастаться новой прической из пышных седых волос в стиле «львиная грива», а глаза его были глазами Старого Мудреца. Мистер Зет был пионером Голливуда, «исторической фигурой».

Как обычно, Мэрилин Монро и мистер Зет живо обменивались репликами, и к их веселой болтовне с завистью прислушивались остальные гости.

– А как поживает ваш знаменитый Птичник, мистер Зет? Сохранился? Со всеми этими бедными мертвыми птичками?

– Я коллекционирую антиквариат, дорогая. Думаю, вы путаете меня с другим своим наставником.

– Но вы же были таксидермистом, мистер Зет. Многие из нас трепетали перед ловкостью ваших рук.

– У меня собрана самая ценная в стране частная коллекция римских голов и бюстов. Желаете взглянуть?

Лимузин привозил ее на эти обеды в богатых особняках, стоящих на холмах над Лос-Анджелесом, а также на разные дневные встречи. Интервью, фотосъемки, бесконечные организационные совещания на Студии. Впервые увидев водителя, она испытала легкий шок. Тот самый Шофер-Лягушка. Значит, он не плод моего воображения! Значит, я ничего не выдумала. Шофер-Лягушка тоже ничуть не состарился. Сидел все так же неподвижно, строго выпрямив спину, и кожа была все той же: рыхлой, в темных пупырчатых пятнышках, а глаза выпученные и блестящие. Но с поволокой. Все та же кепка с длинным козырьком, темно-зеленая униформа с медными пуговицами, прямо как у Джонни из рекламы сигарет «Филип Моррис». Но только в отличие от шельмеца Джонни, чей пронзительный фальцет служил своеобразным призывом для многих миллионов никотинозависимых граждан США в двадцатом веке, Шофер-Лягушка всегда молчал. Блондинка-Актриса улыбнулась ему без всякой задней мысли.

– О, кого я вижу! Помните меня? – Она дрожала, но твердо решила про себя быть со всеми приветливой и открытой. Чтобы после смерти Шофер-Лягушка и ему подобные хорошо о ней отзывались. – Помните, вы как-то возили меня в Лос-Анджелесский сиротский приют? О, это была чудесная поездка! И в другие места тоже возили.

На заднем сиденье лимузина и огражденная от посторонних взглядов тонированными стеклами, Блондинка-Актриса разъезжала по песочному городу, но сердце мое всегда оставалось в Нью-Йорке с моим любимым. Скоро он станет моим мужем, напишет правдивую историю моей жизни, где я буду американской девушкой из народа, героиней. И в то же время иногда, уставшая и в легком подпитии («Мэрилин Монро» всегда пила только шампанское, и только «Дом Периньон»), она с улыбкой думала: Жил-был прекрасный юный принц, и попал он под злые чары и превратился в безобразную лягушку. И злые чары можно было разрушить только одним образом: принца должна была поцеловать прекрасная юная принцесса. И тогда заклятие будет снято, они поженятся и будут жить долго и счастливо.

Примерно на середине этой чудесной сказки она засыпала. Прибыв к месту назначения, Шофер-Лягушка деликатно стучал в стеклянный разделитель, чтобы разбудить ее. И нехотя говорил:

– Мисс Монро? Мы на месте.

Чаще всего этим местом была Студия. Целая империя за высокой каменной стеной. На территорию въезжали через охраняемые ворота. Всего лишь десять лет назад здесь родилась «Мэрилин Монро». Здесь определилась ее судьба. Здесь несколько десятилетий назад произошла (наверное) судьбоносная встреча любовников, ставших родителями «Мэрилин Монро». Ее звали Глэдис Мортенсен, она работала в монтажной, но была при этом невероятно привлекательной молодой женщиной. А он был… (со всей искренностью Блондинка-Актриса рассказывала напористым журналистам, что таинственный отец ее до сих пор жив; да, он выходил на связь; да, ей известно, кто он такой; о нет-нет, он не хочет, чтобы имя его узнал весь мир, а «его желание для меня закон»).

Ее ждала прежняя гримерная, некогда принадлежавшая Марлен Дитрих. Как всегда, море цветов. Горы писем, телеграмм, трогательно завернутых подарочков. Она отворила дверь и тут же захлопнула. Ее затошнило.

Доктор Боб исчез со Студии, словно его никогда и не было. Ходили слухи, будто бы он отбывает срок в Сан-Квентине за убийство. («У него на руках умерла девушка, ему велели избавиться от тела, а он отказался».) Теперь его кабинет занимал новый врач, доктор Фелл. Доктор Фелл был рослым мужчиной с высоким крутым лбом и обаянием Кэри Гранта, но с пациентами обращался строго. Удивлял их знанием Фрейда, свободно рассуждал на тему либидо, подавленной инфантильной агрессии и недовольства культурой, «в которую все мы вносим свой вклад и от которой страдаем».

Док Фелл был приписан к съемочной группе «Автобусной остановки» и чуть позже должен был вылететь на место съемок в Аризону. Ясными, лунными, бессонными ночами Шери не раз вызывала к себе в мотель доктора Фелла, и он приходил в пижаме и халате а-ля Кэри Грант, и она жаловалась, что никак не может уснуть. Ну, последний разок. Только один! Я не привыкну. Обещаю! Док Фелл был как священник. Он был наделен властью вколоть нембутал внутривенно; при одном прикосновении его пальца, нежно нащупывающего вену в сгибе локтя, Шери уже испытывала облегчение. О боже! Огромное вам спасибо!

Поначалу на съемках «Автобусной остановки» царила волшебная доброжелательная атмосфера. Блондинка-Актриса была Нормой Джин, а та была «Мэрилин», а та была «Шери» до мозга костей. Она была актрисой, обучавшейся актерскому мастерству в самом Нью-Йорке, по специальной методике театральной труппы; она была воплощением мудрой системы самого Станиславского. Ты всегда должна играть только себя. Саму себя, расплавленную в горниле памяти. Она изучила Шери до мелочей, до последней заплатки на претенциозно-жалких костюмчиках французской певицы, до последней штопки на чулках. Она знала Шери во всех интимных подробностях, как некогда знала Норму Джин Бейкер из агентства Прина, «Мисс Продукты из Алюминия 1945», «Мисс Молочные Продукты Южной Калифорнии 1945», «Мисс Гостеприимство» за десять долларов в день, с вечной улыбкой: любите меня, взгляните на меня, наймите меня на работу! В этой роли она была счастливее, чем в любой другой. Еще бы, ведь она до сих пор не выбирала себе ролей. Как девушка из борделя: бери любого клиента, а не то побьют. Так и она вынуждена была брать от Студии любую роль. Но это в прошлом. Я заставлю вас полюбить Шери, и она порвет ваши черствые души. Она верила в себя, верила в то, что сможет сосредоточиться на роли, как никогда прежде. В ушах звучали поучения Перлмана, сравнимые разве что со словами Иеговы: Глубже! Ныряй глубже. К самым корням мотивации. В глубины памяти, где зарыты сокровища. В ушах звучал голос Драматурга, более мягкий, отеческий: Не сомневайся в своем таланте, любимая. В своем ослепительном даре. Не сомневайся в моей любви к тебе. О, она и не думала сомневаться!

Режиссером фильма стал выдающийся человек, нанятый Студией только потому, что так пожелала Блондинка-Актриса. Не из студийной братии. Оригинальный и независимый театральный режиссер, Драматург был о нем весьма высокого мнения. Он внимательно выслушал все предложения главной актрисы фильма, ничуть не скрывая, что ее ум, начитанность, психологическое видение роли и театральный опыт произвели на него глубокое впечатление. Они досконально обсудили все детали ее персонажа, Шери, – вплоть до того, как она должна быть одета, загримирована, причесана, вплоть до тональности кожи и особенностей освещения на площадке. («Я хочу, чтобы вид у меня был слегка болезненный, а кожа такого зеленовато-лунного оттенка. То есть просто намек. В этой девушке должно быть нечто воздушное, как в поэзии».)

Разумеется, режиссер прекрасно понимал, что обязан работой исключительно этой даме, – возможно, именно это соображение и смягчило его нрав. В отличие от прежних режиссеров, он не смотрел на нее искоса и с насмешливой улыбкой. Однако в этом подчеркнутом внимании было что-то тревожное. Режиссер был неестественно вежлив, слишком почтителен. Пожалуй, даже испытывал благоговейный трепет. Когда она выходила на площадку в роли Шери, в костюме шоу-герл – верхняя часть груди обнажена, ноги в черных сетчатых чулках, – во взгляде его появлялось нечто отрешенное, точно он видел сон. Она от души надеялась, что этот мужчина не влюблен в нее.

Все же ей чертовски везет! Может, даже больше, чем она того заслуживает. Главная статья в журнале «Тайм» была посвящена не ей, а Мэрилин.

Господи, я и понятия не имел, что Монро так… харизматична. Эта женщина завораживает, как танцующее пламя. И на площадке, и вне ее. Иногда я смотрю на нее и не знаю, на каком свете нахожусь. Я уже довольно долго работал режиссером и вроде бы развил в себе иммунитет к женским прелестям, так мне, во всяком случае, до сих пор казалось, и к сексуальной привлекательности тоже, но Монро была выше женской красоты и выше секса. Бывали дни, когда она просто искрилась талантом. Ее лихорадило, и этот жар стремился наружу. Ясно было, что ты имеешь дело с гением; возможно, гениальность приводит к болезни, если не находит выхода. Что, пожалуй, и произошло с этой женщиной. В последние годы она совсем развалилась. Но я работал с Монро на пике ее таланта. Равных ей попросту не было. Она все делала по вдохновению. Была настолько не уверена в себе, что просила переснимать сцены снова и снова, чтобы добиться совершенства. И всегда точно знала, когда нужно остановиться. Улыбалась мне, и я понимал: все, вот оно, совершенство. Но выдавались дни, когда она так боялась, что могла опоздать на площадку на несколько часов. Или вообще не приходила. Болела всем на свете: то гриппом, то ангиной, то мигренью, то ларингитом, то бронхитом. Мы вышли за рамки бюджета. Но по-моему, оно того стоило.

Иногда Монро чувствовала себя на площадке как рыба в воде, бросалась в роль, как ныряльщик с трамплина. Если перестанет двигаться, утонет. Наверное, я был в нее влюблен. Честно говоря, был от нее без ума. Я слегка ошалел: думал, что буду работать с тупой неотесанной бабой, сиськи да задница. А тут ко мне подходит этот ангел, Мэрилин Монро, берет за руку и говорит, что сценарий неважный, пустой, надуманный, банальный. Но она его спасет, а заодно разобьет мне сердце. И, черт бы ее побрал, она его разбила.

В том году ее даже не номинировали на «Оскар». Все знали, что она заслужила эту статуэтку за «Автобусную остановку». Сволочи!

Со мной что-то происходит, жаловалась она своему любовнику. Но так и не решилась сказать, что каждое утро ей требовалось все больше и больше времени, чтобы вызвать из зеркала своего Волшебного Друга.

Девушкой ей стоило только заглянуть в глубины зеркала, и в нем с улыбкой появлялся ее хорошенький Друг, готовый к поцелуям и объятиям.

Позируя фотографам, ей стоило только принять нужную позу – так, как велено. Тут же появлялся Волшебный Друг, а сама она впадала в транс.

Когда она стала киноактрисой, ей нужно было лишь появиться на площадке, зайти в гримерную и приготовиться. Перед объективом камеры, как по мановению волшебной палочки, творилась необъяснимая магия: кровь жарко приливала к сердцу, и ощущение это было лучше секса. Она произносила реплики, которые запоминала с легкостью, даже не осознавая, что старалась их выучить, и контроль над ее телом на время переходил к персонажу – то к Анджеле, то к Нелл. Она была Розой, была Лорели Ли, была Девушкой с верхнего этажа. Даже на решетке метро, под неодобрительными взглядами Бывшего Спортсмена, она целиком и полностью была Девушкой с верхнего этажа, наслаждавшейся самим своим существованием. Смотрите на меня! Я такая, какая есть!

Но теперь с ней творилось что-то странное. Она верила, что с этой роли начнется ее новая карьера – карьера серьезной киноактрисы, но ее все чаще мучили сомнения. Она волновалась, ей было дурно от страха. Тяжело поднималась с постели, только когда в дверь начинали громко стучать, только когда уже опаздывала на утренние съемки. Смотрела на себя в зеркало: Норма Джин, никакая не «Мэрилин». Болезненно-землистая кожа, красные глаза, роковые отеки в уголках рта. Зачем ты здесь? Кто ты такая? Она слышала низкий сдавленный смех. Смеялся мужчина и говорил с издевкой: Корова больная, смотреть противно.

Чтобы вызвать из зеркала «Мэрилин», требовалось все больше и больше времени.

Она признавалась Уайти, своему гримеру, знавшему ее ближе, нежели любой из мужей и любовников:

– Знаешь, Уайти, куда-то делась моя храбрость. Та, что бывает в молодости.

Уайти восклицал с неизменным упреком:

– Да вы что, мисс Монро! Вы же совсем молодая женщина.

– А эти глаза? Нет, я уже не молода.

Уайти, щурясь, всматривался в зеркало, после чего слегка пожимал плечами:

– Вот закончу делать глаза, мисс Монро, тогда и увидим.

Иногда Уайти творил чудеса, и молодость возвращалась. Иногда – нет.

Поначалу на съемках «Автобусной остановки» подготовка Блондинки-Актрисы к съемкам занимала чуть больше обычного, но совсем ненамного. Эта молодая женщина была от природы наделена такой красотой, такой нежной светящейся кожей, таким живым взглядом, что могла смело предстать перед камерой, лишь слегка припудрив лицо, наложив румяна и помаду. Затем на подготовку стало уходить все больше и больше времени. Неужели Уайти начал терять квалификацию? С кожей актрисы что-то не так, грим следует снимать осторожно, с помощью кольдкрема, а потом наносить снова. Иногда и с волосами творилось что-то неладное. (Но что, скажите на милость, может быть не так с волосами?) Их увлажняли, укладывали заново и сушили ручным феном. Норма Джин неподвижно сидела перед зеркалом, опустив глаза. Сидела и молилась.

Пожалуйста, приди! Пожалуйста!

Не покидай меня. Умоляю!

Она звала ту, над кем насмехалась. Ту «Мэрилин», которую презирала.

Драматург прилетел в Аризону, чтобы быть рядом с любимой. Хотя его жизнь летела в тартарары. Хотя (он боялся ей рассказывать) он снова получил повестку. Должен был явиться в Вашингтон, в КРАД, в закрытый зал Кэннон-Хаус, и там рассказать о том, как в молодости был вовлечен в «подрывную» и «тайную» политическую деятельность.

Увидев Блондинку-Актрису, он пережил настоящий шок. Она была в смятении, совсем не похожа на себя. В ней ничего не осталось от той девушки с льняными волосами и золотистым смехом.

О, помоги же мне! Ты мне поможешь?

Дорогая, что случилось? Я люблю тебя.

Не знаю. Я так хочу, чтоб Шери жила! Не хочу, чтоб Шери умирала!

Сердце его разрывалось от любви. Господи, она же еще ребенок! Целиком зависит от него, как много лет назад зависели от него родные дети. Нет, даже больше, потому что у детей была Эстер. А Эстер всегда была им ближе.

Они подолгу лежали в постели у нее в мотеле – шторы на окнах всегда опущены, защищают от слепящего солнца пустыни. Перешептывались, целовались, занимались любовью, утешали друг друга, как могли. Ведь и его душа истосковалась по ней, и он тоже боялся окружавшего их мира. В такой полудреме они могли пребывать часами. Им казалось (а может, не казалось), что они способны входить в сны друг друга – то же самое, что проникнуть в душу. Просто обними меня. Люби меня. Не отпускай.

А вокруг – пустыня, сюрреалистический пейзаж, красные горы, гребни и впадины, как лунные кратеры. Или ночное небо, безмерное, угнетающее и в то же время волнующее. Все, как описывала Блондинка-Актриса.

Мне кажется, рядом с тобой я смогу излечиться. Если ты будешь здесь. Если мы поженимся. О, ну когда же мы наконец поженимся! Все время боюсь: что-то помешает нам пожениться.

Он обнимал ее за талию, говорил о ночном небе. Говорил все, что приходило в голову. Рассказывал о параллельной Вселенной, где они уже женаты и у них дюжина детей. Она смеялась. Он целовал ее веки. Целовал грудь. Подносил к губам ее руку и целовал пальцы. Рассказывал все, что знал о созвездии Близнецы, – она сказала ему, что по знаку она Близнец. На самом деле это двойняшки, они не враждуют, но любят друг друга, очень преданны, очень привязаны друг к другу. Даже после смерти.

Замечено было, что через день после приезда Драматурга Блондинка-Актриса начала оживать. Драматург, и без того бывший для некоторых героем, превратился в еще большего героя. Казалось, Блондинке-Актрисе сделали переливание крови. Но при этом Драматург вовсе не казался ослабевшим или истощенным. Напротив, он тоже был необычайно бодр и оживлен. Чудо!

Они так любили друг друга, эти двое. Достаточно было увидеть их вместе… увидеть, как она держит его за руку, как смотрит на него снизу вверх. И как он на нее смотрит.

В чем же был секрет Драматурга? Он спорил с Блондинкой-Актрисой, как ни один мужчина на свете. Да, он обнимал ее, утешал; да, он нянчился с ней, как и другие мужчины. Но он также был с ней честен. И это ей нравилось! Строго говорил, что нужно реально смотреть на вещи. Вести себя как ведут себя настоящие профессионалы. Ведь она – одна из самых высокооплачиваемых женщин-исполнительниц во всем мире, и ее наняли выполнить работу. Так при чем тут эмоции? При чем тут сомнения в своих силах?

– Ты взрослый человек, Норма, и должна вести себя ответственно. Дисциплинированно.

Она молча целовала его в губы.

О да. Он был прав.

Ей почти хотелось, чтобы он схватил ее за руку и как следует встряхнул. Как это делал Бывший Спортсмен, чтобы привести ее в чувство.

Драматург же не умолкал. Он начал свою писательскую карьеру с создания монологов, и монолог стал для него наиболее естественной формой речи. Разве не он предупреждал, что не стоит слишком увлекаться теорией?

– Я всегда верил, дорогая, что ты прирожденная актриса. Все эти интеллектуальные выверты тебя только испортят. В Нью-Йорке ты была так одержима занятиями, что через несколько недель совершенно вымоталась. А это удел дилетанта. Фанатика.

Некоторые считают это признаком таланта, но лично я так не думаю. Мне кажется, гораздо лучше, если актер оставляет в образе некоторую сырость, недосказанность. Таков был секрет Джона Берримора. Ты же вроде бы дружишь с Брандо? Так вот, Брандо тоже работает в этой технике. Вплоть до того, что специально не вызубривает все реплики наизусть, а потому вынужден импровизировать языком персонажа. Блестящий театральный актер всегда играет роль по-разному. Он не повторяет свои реплики, как попугай. Он говорит их так, словно впервые слышит эти слова. Перлман должен был дать тебе такой совет, но ты же знаешь Макса: для него свет клином сошелся на этом показушном «методе» Станиславского.

Если честно, все это граничит с полным бредом. Что, если колибри начнет думать, как работают ее крылья, как она держится в воздухе? Да она просто летать не сможет! Если обдумывать и осознавать каждое слово, разве не разучимся мы говорить? Забудь о Перлмане, забудь о Станиславском! Об этой бредовой теории. «Перерепетировать» свою роль – вот в чем главная опасность для актера. Тогда он выгорает. Работая над моими пьесами, режиссеры иной раз загоняли актеров; перед премьерой бедняги совершенно выдыхались, теряли кураж, играли скучно и невыразительно. Так бывало и у Перлмана. Многие хвастают, что «у него на репетициях актеры чуть ли не кровью харкают», а это очередная чушь.

Вот ты утверждаешь, милая, что изучила свою Шери вдоль и поперек. Как родную сестру. А может, это не так уж хорошо. Возможно даже, что это не так. Нужно было признать, что в чем-то Шери остается для тебя загадкой. Помнишь, ты рассказывала мне про Магду? Гораздо больше, чем знал о ней я. Так почему бы не позволить Шери вздохнуть свободнее? Доверься ей, и пусть она тебя удивит. Прямо завтра, на съемочной площадке.

И снова молча, дрожа от благодарности, Блондинка-Актриса приподнялась на цыпочки и поцеловала Драматурга в губы.

О да. Конечно! Слава тебе господи! Он был прав.

Наутро на съемочную площадку вышла Шери – болезненно-бледная платиновая блондинка в износившейся блузке из черных кружев, облегающей черной атласной юбке с туго затянутым широким черным поясом, черных чулках в сеточку и черных же туфлях на шпильке. Грубо подведенные глаза, сексапильный, в красной помаде, детский рот. Она виновато вздрагивала. Мэрилин явилась вовремя! Нет, то была Шери.

Мы смотрели, как эта роскошная женщина грызет ноготь большого пальца, совсем как девчушка на занятиях по актерскому мастерству или же просто недалекая девушка, прекрасно знавшая, что показала себя с нелучшей стороны и что ее сейчас выбранят.

Она волокла за собой по полу грязное боа из перьев, совсем как Шери. Она говорила со всей искренностью Шери, по-деревенски растягивая слова, и так тихо, что мы ее почти не слышали.

– О господи, мне так стыдно! Прошу вас, простите меня. Я сделала то, чего никогда бы не сделала Шери. Я позволила себе впасть в отчаяние. Вела себя безответственно. Мне так стыдно!

Какого черта? Мы тут же позабыли свои обиды, гнев, разочарование, разразились громкими аплодисментами. Мы обожали нашу Мэрилин!

Сейчас на съемках моего нового фильма все идет очень хорошо, хотя начало было скверным. Фильм называется «Автобусная остановка». Надеюсь, тебе он понравится!

Она, как и положено дочери, посылала Глэдис открытки в Лейквуд. Посылала открытки и из Нью-Йорка.

Я просто влюблена в Нью-Йорк! Он настоящий, совсем не похож на песочный город. Если захочешь навестить меня, мама, я все устрою. Самолеты постоянно летают туда-сюда.

Но звонить матери после отъезда из Лос-Анджелеса ей было неприятно. Ей казалось, что Глэдис обижена на нее. Думает, что дочь ее бросила. Хотя по телефону в голосе Глэдис не было и тени упрека. Норма Джин позвонила ей из Нью-Йорка, как только влюбилась в Драматурга и поняла, что они обязательно поженятся и что он станет отцом ее детей.

Здесь у меня много новых замечательных друзей. Один из них – известный на весь мир преподаватель актерского мастерства, а другой – выдающийся американский драматург, лауреат Пулицеровской премии. Виделась также с другом из Голливуда, Марлоном Брандо.

Она рассказывала Глэдис, как покупала книги в букинистическом магазине «Стрэнд». Пыталась найти там старые книжки Глэдис, но не нашла. «Сокровищница американской поэзии». Кажется, так она называлась? О, как же она любила в детстве эту книжку! Как любила, когда Глэдис читала ей стихи. Теперь она читала стихи самой себе, вслух, но голосом Глэдис. На такие высказывания Глэдис отвечала еле слышно: Очень мило, дорогая.

В общем, она перестала звонить Глэдис и только посылала ей открытки с видами Аризоны.

Настанет день, когда я разбогатею, и мы с тобой приедем посмотреть эти места. Здесь словно «конец света», сама увидишь!

Норма Джин боялась смотреть отснятый материал, боялась узнать, что Мэрилин ее подвела. И понятия не имела, во что превращается «Автобусная остановка», если не считать сцен с ее участием. Их снимали и переснимали до бесконечности, и все они были наполнены ее игрой, такой напряженной, что сердце всякий раз норовило выпрыгнуть из грудной клетки. Она понятия не имела, как выглядят эти сцены в глазах стороннего наблюдателя. Подобно Шери, она слепо и «оптимистично» ныряла в роль с головой. По совету возлюбленного она доверяла только своему инстинкту.

Итак, Норма Джин ни разу не видела «Автобусной остановки» полностью, с шумного комического начала до сентиментально-романтического конца. Не видела вплоть до предварительного просмотра на Студии в начале сентября. Лишь много месяцев спустя она поняла, с каким блеском ей удалось воплотить на экране образ Шери.

К тому времени она уже была замужней женщиной. Сидела в темном просмотровом зале, в одном из плюшевых кресел в первом ряду, и крепко держала мужа за руку. Словно в тумане от мепротана и шампанского «Дом Периньон». Норма Джин была сейчас «Мэрилин», но спокойной и уравновешенной. Весенний кризис в Аризоне казался чем-то далеким, словно произошел с чужим человеком. Она поверить не могла, что из «Автобусной остановки» получился такой прекрасный фильм. Пожалуй, роль Шери была самой одухотворенной в ее карьере. Преодолев первый ужас, «Мэрилин» в очередной раз выдала результат, которым, пожалуй, можно гордиться. Во всяком случае, стыдиться тут нечего. И все же в этой победе была доля иронии. Такие ощущения, должно быть, испытывает пловец, едва-едва переплывший бурную реку, где чуть не утонул. Пловец, пошатываясь, выходит на берег; ничем не рискнувшие зрители громко аплодируют.

Действительно, зрители в просмотровом зале Студии громко аплодировали.

Драматург бережно обнял ее за дрожащие плечи.

– Дорогая, почему ты плачешь? – прошептал он. – Ты была великолепна. И сейчас великолепна. Послушай, как тебя принимают. Голливуд обожает тебя.

Почему я тогда плакала? Может, потому, что в реальной жизни Шери была бы пьянчужкой. У нее не было бы половины зубов. Ей приходилось бы спать с подонками. Непонятно было, как она сумела всего этого избежать. Разве что сценарий был сентиментальной банальщиной, и в 1956-м нельзя было рисковать «крестом» от Национального легиона приличий, а он запросто мог выдать фильму рейтинг «Х». В реальной жизни Шери наверняка били бы и насиловали. В реальной жизни она пошла бы по рукам. Только не надо говорить мне, что на Диком Западе такого не было. Я знаю мужчин. Ее использовали бы на полную катушку, пока не скопытилась бы или не подурнела. Или подурнела бы, а потом скопытилась. Никакой симпатичный и неотесанный ковбой по имени Бо не взвалил бы ее на плечо, не увез бы оттуда на свое ранчо в десять тысяч акров.

Нет, она бы потихоньку спивалась, глотала таблетки, чтобы хоть как-то продержаться. Однажды не смогла бы встать с постели, даже глаза толком не смогла бы открыть и умерла бы.

Танцовщица (из Америки). 1957

Мисс Монро! Это ваш первый визит в Англию. Ваши впечатления?

То было Царство Мертвых. Обитатели его двигались бесшумно, как призраки. Лица бледные, в тон небу с молочным отливом и туманному воздуху без красок и теней. Среди них Блондинка-Актриса (или Американка); она попадает под те же чары.

На этих островах в Северном море невозможно было понять, весна теперь или зима. Невозможно было предсказать, в чем будет отличие завтрашнего дня от сегодняшнего. Крокусы и нарциссы отважно цвели на холоде, пронизывающем до костей. В туманном небе висел едва заметный полумесяц солнца.

Потом тебе уже все равно.

– Дорогая, в чем дело? Иди сюда.

– О Папочка! Я так скучаю по дому.

Принц и Танцовщица. Ее партнером по съемкам был знаменитый английский актер по фамилии О.

Она была Танцовщицей (из Америки). В бродячей труппе в загадочной балканской стране. Пышный бюст и вертлявый зад, обтянутый блестящим атласом. Сперва видишь, как Танцовщица спешит занять место в очереди, чтобы присесть в реверансе перед великим герцогом в монокле. Тоненькая бретелька ее платья рвется, и взглядам присутствующих открывается пышный бюст, в буквальном смысле.

– Дешевка! Водевиль! Братья Маркс.

– Милая, это комедия.

Блондинка-Актриса была отважной американкой, платиновой блондинкой с ирландскими корнями из Милуоки, штат Висконсин. Золушка, Нищенка, чей чудовищный немецкий затрудняет восприятие и без того запутанной паутины сюжета. О., знаменитый британский актер, играл щеголеватого принца-регента. Исполнял эту роль с пылом и утонченностью заводной игрушки.

– Что это за игра? Пародия? Ничего не понимаю.

– Лично мне не кажется, что он исполняет пародию. Скорее, интерпретирует сценарий как салонную комедию, а тут требуется определенный сценический стиль. Некий налет искусственности. Он ведь работает не по методу…

– Нарочно ведет картину к провалу? Но почему? Он ведь еще и режиссер-постановщик!

– Милая, он не «ведет картину к провалу». Просто его техника отличается от твоей.

Согласно сценарию этой сказки, Принц и Танцовщица были обречены полюбить друг друга. За тем исключением, что их влюбленность выглядела не более естественной, чем любовь между двумя марионетками, сделанными в натуральную величину.

– Он презирает свою роль. И меня.

– Быть такого не может.

– Посмотри на него! Загляни ему в глаза.

Она была вынуждена смотреть на себя через тусклый монокль О.: смотреть на пышногрудую актрису-американку с похожими на сахарную вату мелкими платиновыми кудряшками, блестящими красными губами и дичайшими манерами. Танцовщица была прямодушной молодой женщиной (американкой); Принц был чопорным аристократом (европейцем). Вне съемок О был холодно вежлив, даже иногда любезен с Блондинкой-Актрисой, но на площадке, под светом прожекторов, в объективах камер, она становилась для него объектом презрения. Она была столь же неуместна среди актеров шекспировского толка, прошедших академическую выучку, как бедная певичка Шери.

Британец О. хотел заработать на Голливуде, и в его понимании Мэрилин Монро была американской дойной коровой. От О. так сильно разило презрением к Голливуду и «Мэрилин», что даже ее пронзительные духи не в силах были заглушить этот запах.

Нужно было слышать, как О. произносил это имя, «Мэри-лин».

О. был не только исполнителем главной роли, но и режиссером этого обреченного фильма. Британский акцент – как ножом по фарфору.

Он обращался к ней, как взрослые обращаются к умственно отсталому ребенку. Но только без улыбки.

– Мэри-лин, моя дорогая, вы не могли бы произносить свои реплики почетче? И более связно?

Она не отвечала. Зачем он спрашивает? Мог бы просто шагнуть вперед и плюнуть ей в лицо. Она была Нормой Джин Бейкер, в платье, открывающем почти всю грудь; кожу на голове жгло после утреннего обесцвечивания перекисью, мысль работала медленно, словно будильник, который забыли подзавести. Она толком не проснулась. Опоздала на целых четыре часа и сорок минут. Кашляла, так что сцены приходилось переснимать. Запиналась на репликах, начала забывать простейшие диалоги. А ведь раньше запоминала все моментально, и свои реплики, и слова других актеров. Из пор на носу и лбу сквозь толстый слой грима сочился липкий жирный пот.

О. смотрел на нее через монокль. Потом снял его и вымученно улыбнулся, но получилась не улыбка, а гримаса.

Видно было, что он собрался проявить салонное остроумие.

– Мэри-лин, дорогая моя. Будьте сексуальны.

Всю прошлую неделю она мучилась от желудочного гриппа. Ее рвало ночи напролет. Драматург был ее сиделкой и нянькой, преданным и внимательным мужем. Она похудела на шесть фунтов. Пришлось перешивать костюмы. Лицо тоже похудело. Неужели готовые сцены придется переснимать? На прошлой неделе она смогла отработать лишь один полный день, с утра до вечера. Остальные актеры относились к ней с подозрительным сочувствием. Будто думают, что от меня можно заразиться. А я хотела, чтобы они полюбили меня!

То была изящная месть. Месть американки. Знаменитый английский актер О. ожидал эмоционального срыва, слез, истерики; его предупреждали, что Блондинка-Актриса – «штучка непростая». Но он никак не думал, что месть ее будет столь пассивной и в то же время фатальной.

Считает меня Дездемоной, тупой блондинкой. Не знает, что на самом деле Мэрилин – это Яго!

Она уходила и пряталась. Она смеялась. Нет, она была вне себя от обиды и смущения.

– Меня тошнит при виде этого О.! Он наложил на меня проклятие.

– Не стоит так думать, дорогая. На самом деле он тобой восхищается и…

– А когда должен дотронуться до меня, передергивается от отвращения. У него мурашки по коже бегут, ноздри сужаются. Я сама видела!

– Ты преувеличиваешь, Норма. Пойми одно…

– Послушай, от меня что, воняет? В чем дело?

На самом деле, Мэрилин, тебе попался мужчина, который тебя не хочет. Мужчина, которого ты не смогла соблазнить. Который скорее трахнет корову на лугу, нежели тебя. Один мужчина на миллион.

А Драматург? Что ему думать, что ему делать?

Ведь эта женщина была его женой. Блондинка-Актриса, его жена.

Здесь, в Англии, он начал понимать всю сложность стоявшей перед ним задачи. Как пеший странник, перед которым разворачиваются все новые пейзажи, открываются все новые, неизведанные и пугающие своей необъятностью пространства, он начал оценивать весь масштаб вызова, брошенного ему судьбой.

Как быстро он стал ее нянькой! И ее единственным другом.

Но и с О. он тоже дружил. Был давним его поклонником. Его пьесы не подходили для актера с опытом и выучкой О., но Драматург очень уважал этого человека и был благодарен судьбе за его общество и возможность поговорить. Он подозревал, что О. занялся этим проектом из-за денег, и в то же время считал О. профессиональным актером и порядочным человеком. Такой попросту не умеет работать вполсилы.

Человек театра, Драматург приготовился стать свидетелем завораживающего действа, процесса создания фильма, мечтал научиться чему только можно. Ведь сам он только что начал писать сценарий, первый в его жизни.

Сценарий для Блондинки-Актрисы, его жены.

Но фильмопроизводство смутило его, сбило с толку. Он не был готов увидеть такую суету и неразбериху. Столько людей! Ярко освещенное пространство, где играют актеры, окружено стаей техников, операторов, помощников режиссера; среди них и сам режиссер. Сцены начинались, прерывались и начинались снова, их снимали и переснимали; к гриму и прическам относились с маниакальным вниманием. На всем этом действе был налет нереальности, искусственности, даже фальши, претенциозности и нищеты духа, и все это оскорбляло Драматурга до глубины души.

Постепенно он начал понимать, почему О. с его театральной подготовкой играл здесь так странно, так неестественно держался перед камерой. Принц был фальшив с головы до пят, а Танцовщица была «настоящей». Порой казалось, что эти двое говорят на разных языках или же что фильм являет собой смешение разных жанров – что здесь сливаются в единое целое реализм и салонная комедия. Похоже, из всех актеров только Блондинка-Актриса знала, как играть на камеру и при этом вести себя так, словно подыгрываешь остальным участникам сцены. Но ее уверенность в себе пошатнулась в самом начале съемок. Холодность О. остудила ее девичий энтузиазм, выбила ее из колеи.

– Ну как ты не понимаешь, Папочка! Здесь же не театр. Это…

Блондинка-Актриса умолкла. Ибо что она могла сказать?

Позже тем вечером она подошла к нему, крепко схватила за руку и выпалила, как будто выучила эти слова наизусть:

– Послушай, Папочка! Знаешь, как я все это делаю? Все время твержу себе, что я одна. Пусть рядом со мной другой человек, может, даже не один, а несколько. Я их не знаю, но суть не в этом. Мы здесь вместе, и в этом есть какой-то смысл. Где бы мы ни были – в комнате, на улице, в автомобиле, – во всем этом есть логика. Нужно понять, почему мы именно здесь, а не в другом месте, что́ значим друг для друга, играя ту или иную сцену. – Она нервно улыбнулась. Ей очень хотелось, чтобы он понял. Растроганный Драматург нежно провел пальцами по ее разгоряченной щеке. – Понимаешь, Папочка? Вот как мы с тобой сейчас. Мы здесь одни и понимаем почему. Мы влюбились… и оба поняли, что с нами происходит. Мы же не знали ничего заранее, не могли знать! Мы стоим в круге света, а за его пределами тьма. И мы с тобой одни-одинешеньки в этом море тьмы, словно плывем в лодке, понимаешь? Нам было бы страшно, если бы не логика. Всему есть логическое объяснение! Так что если даже я и боюсь… а здесь, в Англии, мне все время страшно, потому что все эти люди терпеть меня не могут… Станиславский называл это «публичным одиночеством».

Драматурга удивили страстные речи жены, однако он почти ничего не понял. Он крепко обнимал ее. Корни ее волос сегодня утром выбелили снова, от них исходил резкий тошнотворный химический запах, и Драматург слегка поморщился. Этот запах!.. От Блондинки-Актрисы уже давно так не пахло.

Теперь, в Царстве Мертвых, она начала тонуть. Казалось, костный мозг ее обратился в свинец. В этом промозглом подводном царстве, населенном отвратительными рыбами.

Они меня терпеть не могут! Загляни им в глаза!

Драматург был эмиссаром и, как он надеялся, другом О. И Драматург, и знаменитый английский актер О. были женаты на «темпераментных» актрисах.

Она слышала презрительный хохот! Драматург голосом комического партнера из фильмов братьев Маркс произнес:

– Дорогая, нет! Это всего лишь водопровод.

Водопровод! Ей пришлось засмеяться.

– Дорогая, что с тобой? Ты меня пугаешь.

Блондинке-Актрисе снились страшные сны – возле ее кровати пробуждались тяжелые свинцовые питоны… В этой роскошной квартире, в старом каменном доме, в царстве вечной сырости. Да, это так: древние трубы стонали, шипели, плевались. Презрительный смех передавался по ним из комнаты в комнату, как по переговорному устройству. Драматург то тревожился за жену, то упрашивал ее, то становился нетерпелив и раздражителен, то бросался утешать, умолять, чуть ли не угрожал ей; потом все начиналось сначала – он снова беспокоился, был заботлив и нежен с ней, терпелив и терял терпение, а умоляя, находился на грани отчаяния.

Норма дорогая там внизу машина ждет нас уже целый час давай ты встанешь примешь душ и оденешься Может мне помочь тебе милая давай прошу тебя пожалуйста проснись

Она отталкивала его, хныкала, зажмурив глаза. Голос мужа звучал приглушенно, доносился до нее, как сквозь ватные беруши. Она смутно припоминала, что некогда любила этот голос, и теперь слушала его, как слушают старую пластинку, навевающую приятный туман воспоминаний.

Позже, по мере того как за окном разгорался день, голос за берушами звучал все настойчивее: Дорогая все это очень серьезно ты меня просто пугаешь все на тебя надеются не подводи людей

Она снова проваливалась в сон. О, она перестала волноваться! Новое лекарство всосалось ей в кровь, проникло до самого костного мозга и не отпускало.

Драматург сходил с ума: что же делать? Что делать?

В этом холодном, сыром, негостеприимном месте, так далеко от дома, в этом снятом на время старом каменном доме, где шипели и урчали водопроводные трубы, а рамы на окнах были все в щелях и через них непрерывно сочился туман.

Вот они, симптомы, их ни с чем не спутать. Стеклянные, налитые кровью глаза. Он осторожно приподнимал пальцем ее веко, глаз смотрел невидяще. Кончик пальца оставлял вмятину в ее припухшей коже, и выпрямлялась она так медленно. Словно кожа покойника.

Когда ей все же удавалось подняться с постели, двигалась она неуверенно и, казалось, плохо держала равновесие. Она потела, и в то же время ее колотила дрожь. Изо рта у нее пахло, как пахнут медные монетки, если их долго сжимать в кулаке.

Почему-то в панике ему подумалось о смерти мадам Бовари. О ее долгой мучительной агонии. Вывалившийся наружу язык, мучительные судороги, искажающие черты этой красивой белокожей женщины. А потом, когда мадам Бовари умерла, изо рта ее сочилась черная жидкость.

Драматург тут же устыдился собственных мыслей.

Зачем я на ней женился? С чего вообразил, что настолько силен?

Драматург снова устыдился собственных мыслей.

Я так люблю эту женщину. Я должен ей помочь.

Сгорая от стыда, он рылся в шелковых отделениях ее чемоданов. Искал таблетки.

Вот они, пилюли «на черный день». Тайком притащила их в Англию. Ему об этом знать не положено.

Она набросилась на него, рыдала, была вне себя от ярости. Когда же, когда он оставит ее в покое?

Оставь меня, дай умереть спокойно! Ты ведь только того и ждешь, разве нет?

Из-за какой-то сущей ерунды устроила мне проверку на преданность. Испытывала нашу любовь.

Ничего себе «ерунда»! А ты не желал защитить меня от этого негодяя!

Знаешь, мне не всегда было ясно, кто из вас не прав.

Он презирал Мэрилин!

Нет. На самом деле это ты презирала Мэрилин.

Ах, если бы она могла забеременеть от Папочки! Она бы снова полюбила его.

Как же ей хотелось ребенка! В самых сладких снах смятая подушка превращалась в милого мягкого ребенка. Грудь у нее разбухла от молока. Ребенок был прямо за границей светового круга. У ребенка блестели глаза. Узнав мать, ребенок улыбался. Ребенок нуждался в ее любви, и только в ней.

Несколько лет назад она сделала ошибку. Потеряла своего ребенка.

И маленькую Ирину тоже потеряла. Не спасла Ирину от ее матери по имени Смерть.

Но ни мужу, ни другому мужчине этого не объяснить.

Сколько раз лежала она, свернувшись в объятиях мужа, снимала с него очки (прямо как в сцене из фильма, а он был Кэри Грантом), чтобы было удобнее целоваться и обниматься. С застенчивой девичьей дерзостью поглаживала его через брюки – так, чтобы у него встал, как не вставал ни на одну другую девушку (интересно, так бывает?). О Папоч-ка! О боже!

Она бы простила его, если бы смогла от него забеременеть. Она вышла за него замуж, чтобы забеременеть и родить ребенка, родить сына от знаменитого американского Драматурга, перед которым преклонялась. (Книги с его пьесами стояли на полках магазинов. Даже в Лондоне! Она так его любила. Так им гордилась. Распахнув глаза, спрашивала, каково это – видеть свое имя на обложке книги? Заходишь в книжный магазин, окидываешь взглядом полки и неожиданно видишь свое имя на корешках – каково это? Я бы так гордилась и больше никогда не чувствовала себя несчастной или никчемной.)

Да, она простила бы его. За то, что встал на сторону британца О., а тот терпеть ее не мог. И на сторону всей этой кодлы британских актеров, смотревших на нее свысока.

Он все умолял. Уговаривал. Словно у проблемы было логическое решение.

Милая тебя лихорадит ты ничего не ела Любимая нужно вызвать врача

Короче говоря, она вернулась на съемочную площадку. Это была ее работа, ее повинность, долг, епитимья. Вошла – и на площадке воцарилась мертвая тишина, словно перед катаклизмом или сразу после него. Кто-то из звуковиков у дальней стены издевательски захлопал в ладоши. А сколько времени потребовалось на то, чтобы вызвать роскошную Мэрилин из зеркала в гримерной! Не один час, а целых два, но умелые руки Уайти, жреца красоты, наконец сотворили чудо.

Честно говоря, все мы были поражены. Слабая, неуверенная в себе женщина. Одна внешность, больше ничего. Все мы были сильнее ее. Но на ежедневных просмотрах и в законченном фильме мы видели совершенно другого человека. Кожа Монро, ее глаза, волосы, выражение лица, такое живое, пластичное тело… Она сумела оживить Танцовщицу, хотя сценарий почти не давал такой возможности. Из всех нас только у нее был опыт в фильмопроизводстве. По сравнению с ней мы никуда не годились. Словно портновские манекены, старательно выговаривающие совершенно пустые английские фразы. О да, конечно, во время съемок все мы ненавидели Монро. Но потом, посмотрев фильм, стали перед ней преклоняться. Даже О. был вынужден признать, что полностью в ней ошибался. Она буквально уничтожала его в каждом совместном эпизоде! Монро спасла этот нелепый фильм, а мы-то думали, что из-за нее ничего не клеится. Разве это не странно? Разве это не парадокс?

И снова интерьер этого проклятого салона. Декорации были для нее сущим адом. Наконец чопорный Принц и Танцовщица остались наедине. Принц надеется соблазнить Танцовщицу, но та не ведется на соблазн, и еще эта чертова винтовая лестница, по которой нужно то подняться, то спуститься, то опять подняться, то снова спуститься в тесном атласном платье с глубоким вырезом, наряде Танцовщицы во многих сценах этой длинной безрадостной сказки. Она возненавидела это платье.

Танцовщица, она же Нищенка. Танцовщица, она же – Женское Тело. Что хуже всего, Танцовщице не позволили танцевать! Почему? Потому что танцев нет в сценарии. Потому что танцев нет в пьесе. Потому что сейчас поздно что-то менять, слишком дорого обойдется. Потому что ты, Мэрилин, будешь играть эти сцены целую вечность. Почему? Лучше учи свои реплики, Мэрилин! Почему? Потому что мы тебя ненавидим. Почему? Потому что нам нужны американские денежки!

В этом Царстве Мертвых на нее наложили злые чары.

Я так скучаю по дому! Я хочу домой!

Вдруг Танцовщица наступает высоким каблуком на подол своего платья и падает с лестницы. Сильно ушибается. Лежит и стонет. До съемок ей пришлось проглотить несколько таблеток бензедрина, чтобы снять действие нембутала и мепротана, и еще она пила горячий чай с джином, и Драматург об этом ничего не знал (во всяком случае, по его словам). Итак, она падает с винтовой лестницы, все вокруг кричат, молодые операторы бросаются к ней на помощь. Драматург, бывший рядом и с тревогой наблюдавший за развитием событий, тоже бросается к ней и с мучительным стоном опускается рядом на колени.

Пульс! У нее нет пульса!

Наверху, в нескольких ярдах от пола, стоит чопорный Принц в костюме и смотрит вниз через монокль.

– Это таблетки. Ей надо промыть желудок.

Они его никогда не простят.

Царство у моря

1

Он привез ее на волшебный остров под названием Галапагос-Коув, что находится в сорока милях к северу от Брансуика, в штате Мэн.

Они были женаты вот уже больше года и жили в самых разных местах, но она по-прежнему оставалась его невестой. Ее еще предстояло завоевать.

Ему очень нравилась в ней эта черта – жажда открытия, готовность к удивлению и восторгу. Он не боялся перепадов в ее настроении, он научился ими управлять.

Она увидела снятый на лето дом у океана и разволновалась, как ребенок:

– О! Какая красота! О Папочка! Не хочу отсюда уезжать.

Голос ее звучал странно, жалобно, по-детски. Она обняла мужа, крепко поцеловала, и он ощутил в ней ту же жажду жизни, что и много лет назад, когда обнимал своих детей. Иногда любовь и чувство ответственности охватывали его с такой неукротимой силой, что он чувствовал физическую боль. В такие моменты его собственное «я» ничего не значило.

Он стоял во весь рост на каменистом берегу под обрывистым склоном, гордо улыбался и смотрел на пляж и безбрежные воды Атлантики так, словно все это принадлежало только ему. Это был его дар жене. Она приняла этот дар и расценила его как приглашение к любви.

День выдался ветреный, море сильно волновалось. Свет отражался от воды, словно от металла. Цвет волн все время менялся – то серо-стальные, то мутно-голубые, то темно-зеленые, они грозно накатывали на берег, принося с собой водоросли. Вода находилась в непрерывном движении. Воздух был свеж и влажен от мелких брызг, попахивал солью, как всегда бывает у моря. Небо отсвечивало бледно-голубым, как на акварели, и по нему мчались причудливые облака. Да, действительно красиво; он был властен сделать такой подарок, и его распирало от счастья и приятного предчувствия.

Они стояли на берегу океана, дрожа под порывами июньского ветра. Стояли, обняв друг друга за талию. Над головой, широко раскинув крылья, парили чайки, издавали резкие пронзительные крики, словно были недовольны, что кто-то посмел вторгнуться в их владения.

Делавэрские чайки острова Галапагос-Коув, словно мысли из прошлого.

– О, я люблю тебя.

Она произнесла эти слова так пылко, с улыбкой глядя на него, своего мужа, как будто никогда не произносила прежде этих слов.

– Мы тебя любим.

Взяла его руку и прижала к животу.

Теплый округлый животик; за последнее время она заметно прибавила в весе.

Ребенку в ее чреве было два месяца и шесть дней.

2

Лежа в постели, он гладил и целовал ее живот, прижимался к нему щекой. Удивлялся, что светлая кожа натянута на нем туго, как на барабане, несмотря на малый срок. Жизнь переполняла ее, она лучилась здоровьем! Чтобы обеспечить Младенцу правильное питание, она придерживалась строгой диеты. Никаких таблеток, кроме витаминов. Она закончит мирскую карьеру (она говорила об этом без сожаления, гнева или упрека, но просто и буднично, как говорит о своем прошлом монахиня, ушедшая от мирской жизни). Она собирается выстроить настоящую жизнь на фундаменте брака и материнства. Он целовал ее, он притворялся, что слышит Младенца, слышит его сердцебиение. Нет? Да? Он рисовал на ее животе узоры, легко прикасаясь к шраму, похожему на застежку-молнию. Шрам остался от операции, несколько лет назад ей сделали аппендэктомию. А сколько абортов у нее было. Если верить слухам! Но я отказывался им верить, даже до того, как влюбился в нее. Честное слово, клянусь.

Он должен был защитить ее, даже от ее собственных воспоминаний о прошлом – запутанном, безалаберном, полном беспорядочных связей и в то же время невинном, как прошлое капризного ребенка.

Дивясь красоте ее тела, он словно погружался в транс. Эта женщина – его жена. Да, его жена!

Эта изумительная мягкая кожа – живая оболочка ее красоты!

И, как море, эта красота непрерывно менялась. Будто из-за оттенков света или под воздействием лунного притяжения. Ее душа была для него загадкой, пугала его. Как теннисный шарик, опущенный на струю воды: дрожит, едва не падает, то поднимется, то опустится, то поднимется снова… В Англии она хотела умереть. Если бы он не вызывал врача раз за разом… Закончив работу над фильмом, она совсем расклеилась: измученная, опустошенная, выглядела старше своего возраста. Но, вернувшись в Штаты, за несколько недель она полностью поправилась. Теперь, на третьем месяце беременности, она выглядела лучше, чем когда-либо. Даже утренние приступы тошноты поднимали ей настроение. Она была совершенно нормальной! И у нее это прекрасно получалось! В ней появились прямота и простота, которых он прежде не замечал. Нет, замечал, но только на читке пьесы, в роли Магды.

Прочь из города. Прочь от любопытных глаз. Прочь от чужих ожиданий. Она носит его ребенка.

Я сделал это только ради нее. Вернул ее к жизни. Осталось только оправдать ее ожидания.

Снова, спустя долгие годы, стать отцом. Почти в пятьдесят.

3

Летом Драматург часто приезжал на Галапагос-Коув, правда с другой женщиной. Бывшей своей женой. Когда оба они были моложе. Вспоминая об этом, он хмурился. Но что он, собственно, помнил? Ничего особенного. Словно листал пожелтевшие от времени страницы, наброски пьес, начатых в лихорадке вдохновения, отложенных и забытых. В такие моменты кажется, что вдохновение никогда не пройдет, что ты ни о чем не забудешь. Он тяжело вздохнул. Поежился от приморской сырости. Нет, сейчас он счастлив! Вот его новая молодая жена, бежит с холма на каменистый пляж, живая, проворная, слегка безрассудная, как своенравный ребенок. Нет, точно: раньше он не бывал настолько счастлив.

Крики чаек. Ну почему в голову лезут ненужные мысли?

4

– Сюда, Папочка!

Она уже спустилась вниз, пробравшись меж скользких, поросших мхом камней и океанского мусора. Возбужденная, как ребенок. На пляже было больше гальки, чем песка. Прибой пенился у ее ног, заливал ботинки, но ей, похоже, было все равно. Отвороты брюк цвета хаки тоже испачкались и промокли. Светлые волосы трепал ветер. На щеках блестели слезы, глаза у нее были очень чувствительные и легко начинали слезиться.

– Эй, ну давай же, Папочка!

Прибой так шумел, что ее почти не было слышно.

Ему не понравилось, как она спускалась к воде, но он понимал, что не стоит взывать к ее осторожности. Лучше уж промолчать, иначе между ними вновь установятся нездоровые отношения – жена начнет капризничать и накручивать себя, а он станет изображать отца: изводить ее ворчанием, упреками и встревоженным видом.

Нет уж, хватит. Драматург не дурак.

Он засмеялся и стал спускаться следом. Камни были предательски скользкими. В лицо ударила россыпь водяных брызг, стекла очков тут же помутнели. Обрыв был невысок, всего футов пятнадцать, не больше, но спуститься по нему, не поскользнувшись, было непросто. Поразительно, как ловко она сбежала вниз, будто обезьянка. Он подумал: Да ведь я ее совсем не знаю! Эта мысль приходила ему в голову по десять раз на дню. И по ночам, когда он просыпался и слышал, как жена тихонько постанывает, что-то бормочет и даже смеется во сне. Коленные суставы у него работали неважно, и он едва не вывихнул запястье, ухватившись за камень в попытке сохранить равновесие. Он запыхался, сердце колотилось в груди, но улыбка светилась счастьем. Он тоже бодр и подвижен – с поправкой на возраст.

На острове Галапагос-Коув их считали отцом и дочерью, пока не узнали, кто они такие.

Тем вечером он повел ее ужинать в гостиницу «Китобой», чуть севернее дома. Они держались за руки при свете свечей. Хорошенькая молодая блондинка с тонкими чертами лица, в белом летнем платье; высокий худощавый мужчина с покатыми плечами и морщинистыми щеками. На вид гораздо старше ее, вежливый, воспитанный. Глянь на ту парочку. У женщины такое знакомое лицо…

Наконец он одолел спуск, спрыгнул, подошвы утонули в песке. Оглушительно шумел прибой. Она запустила руки ему под свитер, под рубашку, обняла за талию. На обоих были одинаковые темно-синие вязаные свитеры, заказанные по каталогу «Л. Л. Бин»[72]. Оба тяжело дышали и смеялись так, словно едва избежали опасности. Но какой? Она привстала на цыпочки и крепко поцеловала его в губы:

– О Папочка! Как же я тебе благодарна! Это лучший день в моей жизни!

Видно было, что она ничуть не кривит душой.

5

Здесь этот дом называли «Капитанским», иногда – домом Ягера. Построили его в 1790 году для капитана дальнего плавания на отвесном обрыве над океаном. Густо разросшиеся кусты сирени защищали от уличного шума, в особенности летом, когда движение на 130-м шоссе становилось весьма интенсивным.

«Капитанский дом» был «домом-солонкой» – типичным для Новой Англии сооружением из побитых непогодой камня и дерева, с покатой крышей, узенькими оконцами и странной планировкой: узкими прямоугольными комнатами с низкими потолками; наверху комнатки были совсем крохотными и продувались всеми ветрами. Зато внизу находились огромные каменные камины, где человек мог встать в полный рост, с закопченными кирпичными плитами; на дощатых полах лежали плетеные коврики, такие же старые и выцветшие, немые свидетели былых времен. Деревянные плинтусы и лестничные перила были вырезаны вручную. Мебель по большей части старая, антикварная, тоже ручной работы. Столы, стулья и застекленные шкафчики восемнадцатого века в стиле Новой Англии – ровные поверхности, простота прямых линий, в каждом предмете чувствуется пуританская сдержанность и практичность.

Стены первого этажа были украшены морскими пейзажами и портретами каких-то мужчин и женщин. Судя по примитивности, эти работы были аутентичным «народным искусством». Здесь были пошитые вручную стеганые одеяла и подушечки для иголок. И везде старинные часы – напольные, судовые, немецкие часы в стеклянных футлярах, часы с музыкой, настольные часы в фарфоровых корпусах, покрытых тусклой от времени черной глазурью. («Смотри! Все они остановились в разное время», – заметила Норма Джин.)

Кухня, ванные комнаты, а также все электрические приспособления были относительно современными, поскольку дом неоднократно ремонтировали (что стоило немалых денег). Но в «Капитанском доме» все равно пахло стариной и безжалостной мудростью Времени.

Особенно в подвале без окон, с низким потолком и земляным полом. Сюда надо было спускаться по деревянной лесенке, грозно скрипевшей под ногами, и светить фонариком, выхватывая из тьмы ажурное плетение паутины. Здесь стояла масляная печь, – к счастью, топить ее летом не было нужды. И еще здесь пахло чем-то сладким и влажным, вроде подгнивших яблок.

Но зачем спускаться в подвал? Они и не спускались. Долго сидели на застекленной террасе, любуясь океаном; пили содовую с лимонным вкусом, держались за руки и говорили о том, что будет в ближайшие несколько месяцев. В доме было очень тихо: телефон еще не провели, и они рассуждали, как же хорошо без телефона. «Зачем он? Чтобы нам названивали все кому не лень?» Нет, конечно, телефон нужен. Без телефона никак. Особенно Драматургу – ведь он страстно любил свою работу и его карьера зависела от переговоров с другими людьми.

Затем они поднялись наверх и начали разбирать вещи в самой просторной спальне с большим каменным камином, вычищенным кирпичным очагом, новенькими обоями в цветочек и видом на заросли можжевельника, а за ними – океан. Старинная кровать с пологом и резным ореховым изголовьем. В высоком овальном зеркале над туалетным столиком отражались их довольные лица. Нос, лоб и щеки у Драматурга обгорели на солнце; у жены лицо было бледное, ибо она защитила чувствительную кожу от солнечных лучей, надев широкополую соломенную шляпу. Она нежно втирала «нокзему» в его обожженную кожу. Что это? Оказывается, и руки у него обгорели? Она втерла крем ему в руки, а потом целовала его ладони. Показывала пальцем на лица в зеркале и хохотала:

– Смотри, какая счастливая парочка! И знаешь почему? Потому что у них есть один секрет. – Она имела в виду Младенца.

Вообще-то, Младенец был секретом Полишинеля. Драматург успел поделиться этой новостью со своими престарелыми родителями, а также с несколькими старыми друзьями с Манхэттена. При этом он изо всех сил старался скрыть гордость, звучавшую в его голосе, но еще сильнее старался скрыть смущение и тревогу. Он знал, что скажут на это люди. Даже те, кто любил его и желал ему только счастья в новом браке. Ребенок! В его-то возрасте! Вот что делают с мужчинами красивые молодые жены. Норма пока что никому ничего не рассказала – очень дорожила этой новостью. Или же просто из суеверия. («Постучи по дереву!» – частенько приговаривала она с нервной усмешкой.)

Скоро Норма позвонит матери в Лос-Анджелес. Так она, во всяком случае, обещала. И Глэдис, наверное, приедет навестить их, но позже. На последних сроках беременности. Или когда Младенец уже родится.

Драматургу еще предстояло встретиться со своей новой тещей. Он побаивался этой встречи, понимая, что увидит женщину не намного старше себя.

Ближе к вечеру они прилегли, не раздеваясь. Лишь сняли обувь. Матрас на кровати, набитый конским волосом, был до смешного жестким и неподатливым. Левой рукой Драматург обнимал жену за плечи, ее голова покоилась у него на груди. Их любимая поза. Они часто лежали так, когда Норме нездоровилось, когда ей было одиноко или когда хотелось, чтобы ее приласкали. Иногда оба засыпали, иногда занимались любовью, иногда занимались любовью после сна. Сейчас они не спали и прислушивались к тишине дома. Тишина казалась сложной, многослойной, таинственной. Начиналась она в грязном подвале без окон, где пахло гнилыми яблоками, затем просачивалась сквозь щели в полу, расползалась по всем комнатам, достигала недостроенного чердака, оклеенного новомодной серебристой изоляцией, похожей на обертку рождественского подарка. Драматургу казалось, что исходящее из самых недр земли Время становится все легче, воздушнее, таит в себе меньше угроз.

За сумеречной тишиной «Капитанского дома» – их жилища до самого Дня труда – шумел океанский прибой, размеренно, словно сердце великана. Время от времени из-за дальней стены дома доносился шум автомобилей на шоссе.

Драматургу показалось, что жена задремала, но тут раздался ее голос, взволнованный и ничуть не сонный:

– Знаешь что, Папочка? Я хочу, чтобы Младенец родился здесь. В этом доме.

Он улыбнулся. Ребенок должен был появиться на свет в середине декабря. К тому времени они уже переберутся на Манхэттен, в съемную квартиру на 12-й Западной. Однако Драматург не стал спорить.

Норма сказала – так, словно он ответил ей вслух:

– Я совсем не боюсь. Физическая боль меня не пугает. Иногда мне кажется, что она ненастоящая. Просто мы, ожидая боли, все сжимаемся, и нам становится страшно. А здесь можно вызвать акушерку. Я серьезно.

– Акушерку?

– Ненавижу больницы! Я не хочу умереть в больнице, Папочка.

Он повернулся и взглянул на нее как-то странно. Что она только что сказала?

6

Да, но ты убила Младенца.

Она не убивала! Она не хотела этого делать.

Нет, ты хотела убить Младенца. Это было твое решение, больше ничье.

То был другой ребенок, не этот…

Конечно же, это был я. Это всегда я.

Одно она знала твердо: нельзя ходить в подвал с земляным полом, пропахший гнилыми яблоками. Потому что там был Младенец. Он ждал ее.

7

Как счастлива она была! Лучилась здоровьем. В «Капитанском доме» Драматург тоже приободрился, воспрянул духом. Лето у моря, что может быть лучше. Он был влюблен в жену сильнее, чем прежде. И был так ей благодарен.

– Она замечательная. Беременность пошла ей на пользу. Даже утром, когда ее тошнит, она не унывает. Говорит: «Наверное, так и должно быть!»

Он смеялся. Он так обожал жену, что начал подражать ее высокому, мелодичному, нежному голосу. Он ведь был Драматург, и различия в голосах, тонкие и не очень, всегда его завораживали. «Жалею только об одном: что время летит слишком быстро».

Он говорил по телефону. В другой комнате просторного дома или на заднем дворе, в заросшем саду, жена что-то напевала себе под нос. Была чем-то занята. Поэтому не услышит телефонного разговора.

Конечно, он волновался. Ну, если не волновался, то «был озабочен».

Ее эмоциональная нестабильность, перепады настроения. Страх, что ее поднимут на смех. Страх, что за ней «шпионят» – фотографируют без ее ведома и согласия. Ее поведение в Англии он вспоминал как форменный кошмар. К такому он был совсем не готов, как не готов к суровым испытаниям исследователь Антарктиды, экипированный для прогулки в Центральном парке. Ведь раньше он почти не знал женщин. Нет, знал, конечно, – свою мать, свою бывшую жену, свою уже взрослую сейчас дочь.

Все они, разумеется, были способны на эмоциональные взрывы различной силы, но при этом не выходили «за рамки». Играли по правилам, не теряли голову.

Норма же разительно отличалась от этих трех женщин, будто принадлежала к другому биологическому виду. Била вслепую, но больно:

Оставь меня, дай умереть спокойно! Ты ведь только того и ждешь, разве нет?

Драматург пришел к выводу, что на сцене в подобных словах обязательно крылась бы крупица правды. Даже если второй герой будет горячо отрицать это обвинение, зрители все равно поймут: да, это так.

Впрочем, законы драмы неприменимы в реальной жизни. Ведь на пике эмоций человек способен сказать что угодно, даже самые ужасные вещи. И говорящий знает, что не прав, что всего лишь выражает таким образом свой гнев, негодование, смятение, страх. Озвучивает не жестокие истины, а мимолетные чувства и эмоции. Но Драматург все равно очень обижался на жену и задавал себе вопрос: а что, если Норма действительно верит, что другие желают ей смерти? Действительно верит, что он, ее муж, хочет, чтобы она умерла? Что, если ей хочется в это верить? Ему становилось дурно от одной только мысли, что его жена, которую он любил больше жизни, может или хочет верить в подобные вещи.

Однако здесь, на Галапагос-Коув, вдали от Англии, эти неприятные воспоминания перестали его мучить. О карьере Нормы, о «Мэрилин», говорили редко. Здесь она была Нормой, и все в округе звали ее только так. Никогда прежде не видел он ее такой счастливой и здоровой; ему не хотелось расстраивать ее разговорами о деньгах, бизнесе, Голливуде или ее работе. Он был впечатлен решимостью, с которой жена перевернула эту страницу своей жизни. Вряд ли мужчина в ее положении – кем бы он ни был – смог бы сделать то же самое. Или хотя бы пожелал так поступить. Сам Драматург точно не смог бы.

Впрочем, он не слишком волновался насчет своей карьеры и был вполне доволен своим публичным образом. Гордился своей работой, с надеждой смотрел в будущее. Несмотря на свою ироничность и сдержанность, он признавал, что является человеком амбициозным. И, улыбаясь про себя, думал: да, ему не помешало бы побольше признания. И побольше денег.

За прошлый год он заработал чуть меньше 40 000 долларов. Без вычета налогов. Эти деньги принесла ему бродвейская постановка, а также спектакли по старым пьесам в провинциальных театрах США.

Он отказался отвечать на вопросы, заданные ему в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Не позволил «Мэрилин Монро» сфотографироваться с председателем Комиссии. (Хотя ему объяснили, что стоит только организовать эту съемку – и Комиссия «ослабит интерес к его персоне». Мерзкий шантаж!)

В результате его обвинили в неуважении к конгрессу и приговорили к году тюремного заключения и штрафу в 1000 долларов. Он подал апелляцию. Адвокаты уверяли, что обвинение снимут, но юридические услуги стоили денег, и он платил, и всему этому не видно было ни конца ни края. КРАД терзала его вот уже шесть лет. Не случайно налоговое управление США проводило аудит его доходов. И еще нужно платить алименты Эстер: Драматург намерен был вести себя, как и подобает приличному бывшему мужу. Даже с доходами «Мэрилин Монро» денег у них оставалось не так уж много. Ах да, медицинские расходы. И они неизбежно увеличатся из-за беременности Нормы и последующего рождения ребенка.

– Ну что же. Это ведь лейтмотив моих работ, разве нет? Чем не тема для пьесы? Человечество обречено экономить.

Похоже, Норма всерьез решила распрощаться с карьерой. Она была наделена актерским даром, но, по ее же собственным словам, ей недоставало темперамента и крепких нервов. После съемок «Принца и танцовщицы» она и думать не хотела об участии в новом фильме. Она сбежала, спасая собственную жизнь, – говорила, что ей «едва удалось ускользнуть».

Она обратила английский кошмар в шутку. Говорила о нем с хитрецой, иносказательно. Похоже, не понимала – или не подавала виду, что понимает, – насколько все было серьезно. Промывание желудка. Летальная концентрация наркотических средств в крови. Английский врач спрашивал Драматурга, не говорила ли его жена о самоубийстве. Нет, Норма ничего не знала. А у него не хватало духу все ей рассказать.

Он боялся помешать процессу выздоровления. Лишить ее вновь обретенного счастья.

Узнав, что беременна, она вышла от врача и бросилась искать мужа. Нашла его дома, в кабинете, где он днями просиживал за работой. Подошла и шепнула на ухо:

– Это случилось, Папочка. Наконец-то со мной это случилось! У меня будет ребенок. – А потом вцепилась в него и расплакалась. От радости и облегчения.

Драматург был ошарашен и одновременно рад за нее. Ну конечно, он был просто счастлив за нее. Ребенок! Третий его ребенок родится на пятидесятом году его жизни. Когда Драматург утратил вдохновение, когда его карьера застряла… Ну конечно, он был просто счастлив. И никогда не даст жене повода подумать, что он не так счастлив, как она. Ибо Норма очень старалась забеременеть. Почти ни о чем другом не говорила; при виде младенцев и малышей на улице впадала в транс. Драматург уже начинал жалеть ее, страшиться этих неуемных приступов любви. Но в конце концов все получилось. Все к лучшему, правильно? Как в прилежно выстроенной пьесе на бытовую тему.

По крайней мере в первых двух актах.

Норма с упоением играла эти две роли – жены и будущей матери. Такое амплуа совершенно не подходило гламурной Мэрилин Монро. Норма, однако, была обречена на этот «репертуар» с чисто физической точки зрения. Она разгуливала по дому голой, хвастаясь, что грудь ее становится тверже и увеличивается в размерах. Гордилась своим животиком – «растет, как дынька!». После переезда в Мэн она часто смеялась без причины. Ну как, без причины… Норма была счастлива.

Почти всю еду – завтрак, обед и ужин – готовила сама. Поздно утром ставила на поднос чашку свежесваренного кофе, вазочку с цветком и несла наверх, Драматургу, на его рабочее место, в одну из спален «Капитанского дома» с видом на океан. С его друзьями, приезжавшими в гости, была любезна и в то же время как-то странно застенчива; внимательно слушала долгие и подробные рассказы женщин о беременности и родах. Как-то Драматург слышал, как Норма рассказывает, будто однажды ее мать сказала, что ей нравилось ходить беременной. Что беременность – это единственный период в жизни женщины, когда можно ощутить единение с собственным телом. И со всем миром – тоже.

– Это правда?

Драматург не стал ждать ответа ее собеседницы. Подумал: а что могли бы значить подобные откровения для мужчины? Неужели мы никогда не чувствуем единения с собственным телом? И с миром тоже? Разве что за исключением тех моментов, когда занимаемся сексом, передаем наше семя женщинам?

Какая мрачная, однобокая версия! Лично он ни на секунду не поверил бы в такую секс-мистику.

Норма была преданной матерью своему еще не рожденному ребенку. Не позволяла курить в присутствии Младенца. Постоянно то открывала окна, потому что душно, то закрывала, потому что дует. Смеялась над собой, но не могла остановиться.

– Ребенок сам дает знать, что ему нужно. А Норма лишь исполняет его желания.

Неужели она всерьез в это верила?

Иногда, борясь с тошнотой, она ела по шесть-семь раз на дню, понемногу, но самые питательные продукты. Тщательно пережевывала пищу. Пила много молока, хотя, по ее словам, раньше терпеть его не могла. Полюбила также овсяные каши с тростниковым сахаром и черным хлебом грубого помола, с удовольствием поедала непрожаренные стейки «с кровью», сырые яйца, свежую морковку, устриц и мускусные дыни – их сгрызала до самой корки. Поглощала картофельное пюре с ледяными кусками несоленого сливочного масла, брала столовую ложку и ела прямо из кастрюли. Подчищала свою тарелку, часто доедала и за мужем.

– Смотри, Папочка, какая я хорошая девочка, – пылко говорила она.

Драматург смеялся, целовал ее и с удовольствием вспоминал, как много лет назад целовал свою дочку – в награду за полностью съеденную порцию.

Дочке тогда было года два-три.

– Милая, ты очень хорошая девочка. Моя единственная любовь.

Гораздо меньше ему нравилось (правда, об этом он никому не рассказывал), что Норма приобрела в читальне сайентистов на Пятой авеню целую гору специальной литературы, в том числе и сочинения Мэри Бейкер Эдди, а также книгу под названием «Стражник», где «истинно верующие» делились своим опытом исцеления через молитву. Будучи по природе рационалистом, человеком либеральных взглядов и евреем-агностиком, Драматург испытывал к подобной «религии» лишь презрение и от души надеялся, что Норма не воспримет эти россказни всерьез. Бегло пролистает книжки, как пролистывала словари, энциклопедии, старые издания, каталоги одежды или семян, словно искала – а кстати, что она искала? Случайную мудрость, чтобы обернуть ее в пользу Младенцу?

Драматург особенно умилялся, когда Норма составляла длиннейшие списки незнакомых слов. Эти списки он находил в самых странных местах – в ванной, на краю треснувшей фаянсовой раковины, на холодильнике, на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал. Нелепые и даже архаичные слова, выведенные аккуратным школьным почерком: obbligato, obcordate, obdurate, obeisance, obelisk, obelize[73]. («Я, Папочка, в отличие от тебя и твоих друзей, средней школы не оканчивала! Уже не говоря о колледже. А то, чем сейчас занимаюсь… ну, считай, что готовлюсь к выпускным экзаменам».) Она еще и стихи писала – долгими часами просиживала, поджав ноги, в кресле у окна и строчила что-то в тетрадке. Но без ее разрешения Драматург и взглянуть на эту тетрадку не смел.

(Хотя ему было очень интересно, что за стихи могла написать его Норма, его безграмотная Магда!)

Его Норма, его Магда, его обворожительная жена. Синтетические волосы Мэрилин отросли, потемнели у корней; оказалось, что настоящие волосы у нее вьющиеся, светло-каштановые, с медовым оттенком. Роскошная грудь с крупными сосками, набухшими, чтобы выкормить ребенка. Жар ее поцелуев, лихорадочно ласкающие его тело нежные руки, благодарно ласкающие его, мужчину, отца ребенка. Ее руки проникали под одежду – вверх, под рубашку, вниз, в брюки. Прильнув к нему всем телом, жена целовала его и говорила: «О Папочка! О!»

Она была его гейшей. («Видела их как-то в Токио. Гейши классные!»)

Она была его шиксой. (Она выговаривала это слово сладострастно, но неуверенно и всегда неправильно. «Так вот за что ты меня любишь, да, Папочка? За то, что я – твоя блондинистая шик-ста?»)

Он, ее муж, мужчина, был польщен и в то же время недоумевал, словно на него снизошло некое жутковатое благословение. С их первого прикосновения, когда между ними прошла искра сексуального влечения, с их первого настоящего поцелуя он чувствовал в этой женщине неодолимую силу, стремившуюся перетечь в его тело. Она была его Магдой, его вдохновением, но не только. Ее роль в жизни Драматурга трудно было переоценить.

Сила неодолимая, как разряд молнии. Она способна была оправдать его существование как Драматурга и мужчины или же могла его уничтожить.

Однажды утром, в конце июня, когда они уже провели в «Капитанском доме» три идиллические недели, Драматург спустился вниз раньше обычного, на рассвете. Разбудили его раскаты грома, сотрясавшие дом. Правда, гроза бушевала всего несколько минут, и вскоре за окнами стало светло: над океаном поднималось солнце. Нормы в постели уже не было, от нее остался лишь аромат духов на простынях и пара блестящих волосков на подушке. Беременность вызывала у нее сонливость, она могла заснуть в самый непредсказуемый момент, мгновенно, как котенок, прямо там, где ее настиг сон. Но всегда просыпалась на рассвете или даже раньше, с первым пением птиц, когда начинал шевелиться Младенец.

– Знаешь что? Младенец проголодался. Хочет, чтобы мама поела.

Драматург спустился на первый этаж старого дома. Прошлепал босыми ногами по голым доскам.

– Любимая, ты где?

Человек сугубо городской, привыкший к грязному воздуху и вечному шуму Манхэттена, он с наслаждением, с радостью собственника вдыхал морские ароматы. Атлантический океан! Его океан. Он был первым из мужчин (во всяком случае, ему хотелось в это верить), кто показал Норме Атлантику. И уж определенно был первым, кто сопровождал ее в плавании через Атлантический океан, в Англию. Ведь она сама много раз шептала ему в самые интимные моменты: О Папочка! До тебя я была никем. Еще не родилась! И по щекам ее текли слезы.

Однако, где же Норма? Он задержался в гостиной, узкой продолговатой комнате с неровным (по непонятной причине) полом, выглянул в окно, взглянул на небо, на просветы между облаками. Какое, наверное, мощное впечатление производило это зрелище на первобытного человека. Казалось, что из-за туч вот-вот появится божество, предстанет перед человечеством во всей красе. Рассветное небо над океаном. Ослепительные отблески восходящего солнца. Огненные, золотистые, они постепенно меркли к северо-востоку, за синюшным нагромождением грозовых туч, уходивших все дальше от дома. Интересно, подумал Драматург, Норма сейчас тоже разглядывает это небо? И ощутил прилив гордости – оттого, что он, ее муж, сумел преподнести ей такие дары. Сама она понятия не имела, куда поехать и на что посмотреть. Нет, утром на Манхэттене такого неба не увидишь. И в Рэвее, штат Нью-Джерси, – тоже, даже в невинном детстве. Через забрызганные дождем стекла в гостиную проникали первые солнечные лучи, плясали на стенах, оклеенных обоями, словно язычки пламени. Свет был живой, как сама жизнь. Напольные часы резного красного дерева – единственные, что Норма сумела вернуть к жизни, – размеренно тикали. Тускло поблескивающий, отливающий золотом маятник неспешно отмерял время. «Капитанский дом» напоминал плывущий по травянисто-зеленому морю корабль, и Драматург, типичный горожанин, был его капитаном. Привел семью в безопасную гавань. Наконец-то!

Так думал Драматург, оказавшись во власти нехитрого мужского тщеславия. Так думал он, ослепленный надеждой. На секунду ему показалось, будто он, одолев непроглядные слои времени, ощутил неразрывную связь с целыми поколениями людей, живших здесь до него. Такими же отцами и мужьями, как он.

– Норма, дорогая, ты где?

Наверное, на кухне, подумал он. Показалось, что там открылась, а потом захлопнулась дверца холодильника. Но и на кухне ее не было. Тогда, наверное, на улице? Он вышел на крыльцо. Бамбуковая циновка на полу отсырела; капли воды сверкали на гнутых подлокотниках зеленых шезлонгов, словно самоцветы. На заднем дворе, на лужайке, Нормы не оказалось. Может, пошла на пляж? В такую рань? Когда так зябко и ветрено? Грозовые тучи ушли к северу. Почти все небо стало теперь бронзово-золотым с мелкими вкраплениями оранжевого. О, ну почему он «сочинитель», а не художник, не живописец? Не фотограф, в конце концов? Отдавал бы должное природной красоте, не копался бы в людских пороках и глупостях. Почему он, верящий в человечество либерал, постоянно выставляет напоказ людские слабости, винит правительство и «капитализм» за то зло, что селится в человеческой душе? В природе нет зла, нет уродства. Норма и есть сама природа. В ней не может быть ни зла, ни уродства. «Норма! Иди сюда. Ты только глянь на это небо!..»

Он вернулся в темную кухню. Прошел через прачечную, направился к гаражу, но вдруг заметил, что дверь в подвал приоткрыта. В тени, на верхней ступеньке лестницы, пристроилась женская фигурка в белом. В подвал был проведен свет, но лампочка горела слабо. Чтобы спуститься вниз, без фонарика не обойтись. Но фонарика у Нормы не было, и, по всей очевидности, спускаться в подвал она не собиралась. Она что, говорит там с кем-то? Сама с собой? На ней была одна лишь полупрозрачная ночная рубашка, потемневшие у корней волосы растрепались.

Драматург собрался было окликнуть ее снова, но сдержался. Не хотелось ее пугать. В этот момент она обернулась. Зрачки расширены, небесно-голубые глаза широко раскрыты, взгляд невидящий. Только тут он увидел, что она держит в руках тарелку, а на тарелке – окровавленный сырой бифштекс. Она ела мясо прямо с тарелки, как кошка, слизывала кровь. Перехватив изумленный взгляд мужа, она расхохоталась:

– Ох, Папочка! Как же ты меня напугал!

Младенцу в ее чреве скоро будет три месяца.

8

Она так волновалась! Еще бы, вот-вот приедут гости.

Его друзья. Его друзья с Манхэттена, интеллектуалы: писатели и драматурги, режиссеры, поэты, редакторы. Она чувствовала (хоть и знала, что это глупости!), что ребенку очень полезно побыть рядом с такими выдающимися людьми. Такое общество окажет на него благоприятное действие. Как торжественное повторение слов, выписанных из словарей (эти слова она намеревалась заучить наизусть). Как отрывки из Чехова, Достоевского, Дарвина, Фрейда. (В букинистической лавке на Галапагос-Коув – на самом деле то был чей-то пыльный и тесный подвальчик – ей удалось обнаружить дешевое издание Фрейда в бумажной обложке. «Недовольство культурой». Всего-то за пятьдесят центов! «О, просто чудо. Как раз то, что я искала».) Есть пища для тела, а есть – для ума. Духовная пища. Мать воспитала ее в любви к книгам и музыке, в окружении духовно развитых людей, пусть даже они были второстепенные работники Студии, люди небогатые, вроде тети Джесс и дяди Клайва. Но у ее ребенка не будет недостатка в духовной пище, уж она-то об этом позаботится. «Я вышла замуж за гениального человека. И мой ребенок – наследник этого гения. Он будет жить в двадцать первом веке. Он не будет помнить, что такое война».

К «Капитанскому дому» прилагалось два акра земли над океаном. Идеальное место для медового месяца. Она знала, что такому не бывать, но фантазировала, как Младенец родится в этом доме, на кровати с балдахином. С помощью акушерки? Будет больно, и будет кровь, но не больше, чем полагается при родах, и она, Норма, ни разу не вскрикнет. Ее преследовали тревожные воспоминания (она поделилась ими только с Карло, и он поверил ей и сказал, что да, он тоже такое помнит) о собственном рождении, когда мать кричала от боли. Воспоминания о физическом ужасе, об ощущении, словно два обезумевших питона сжимают друг друга в смертельных тисках. Ей хотелось избавить своего ребенка от таких воспоминаний, чтобы они не преследовали его до конца жизни.

Совсем скоро на уик-энд приедут гости! Норма Джин стала совсем домашней, и ей это очень нравилось. Она никогда не исполняла такой роли на экране, но рождена была именно для нее. Драматург уверял, что из нее получилась прекрасная хозяйка, не в пример его бывшей жене. Он с удивлением признавал, что впечатлен, и ей это нравилось. Взять в жены темпераментную актрису, белокурую секс-бомбу, звезду пинапа – огромный риск! Она всячески старалась доказать мужу, что он ничем не рискует, что домашние хлопоты доставляют ей истинное наслаждение, и он наконец это понял. Она знала, что друзья отводят его в сторонку и восклицают: «Да она просто прелесть, твоя Мэрилин! Очаровательная женщина! Кто бы мог ожидать…» Даже слышала, как некоторые удивлялись: «Надо же, Мэрилин умная. Начитанная. Мы с ней только что говорили о…» Некоторые уже знали, что называть ее следует не Мэрилин, а Нормой. «Норма на удивление начитанная женщина! Кстати говоря, она прочла мою последнюю книгу».

Она обожала друзей мужа. Правда, редко заговаривала с ними сама, ждала, когда к ней обратятся. Говорила тихо, скромно, словно не была уверена, как произносятся даже самые простые слова! Робела и запиналась, словно дебютантка на сцене.

Может, немного побаивалась, оттого и держалась напряженно. Младенец в животе держал ее мертвой хваткой. На сей раз ты ведь не причинишь мне вреда? Не поступишь так, как в прошлый раз?

Она вышла из дома и бродила по лужайке. Босая, в грязноватых парусиновых брюках и мужниной рубашке, завязанной под грудью, чтобы обнажить живот; соломенная шляпа с широкими опущенными полями тоже подвязана лентой, под подбородком. Опять это жуткое ощущение, что за ней наблюдают. Фотографируют сверху, со второго этажа «Капитанского дома». Из кабинета Драматурга, где у окна стоял письменный стол. Он меня любит. Очень любит! Да он умрет ради меня. Он сам так сказал. Ей нравилось, когда муж на нее смотрит, но она всегда боялась, что он может что-нибудь про нее написать, и рассуждала при этом: Увидев что-то, писатель непременно напишет об увиденном. Как паук-отшельник – жалит просто потому, что такова его природа.

Она срезала цветы, чтобы позже поставить их в вазы. Ступала осторожно – ведь ноги были босые, а в высокой траве попадались самые непредсказуемые вещи: обломки детских игрушек, куски пластика и металла. Владельцами «Капитанского дома» были люди очень милые и воспитанные, пожилая пара из Бостона, но прошлогодние жильцы не отличались аккуратностью. Казалось, в их неряшливости был некий злобный умысел. Набросали костей с крыльца прямо на лужайку, словно специально для того, чтобы босоногая Норма наступала на них и вздрагивала от боли.

Но все равно ей здесь очень нравилось! Лужайка шла под уклон, над ней возвышался старый, побитый непогодой дом, прямо как замок из сказки. Участок тянулся до самого обрыва, и каменистый пляж тоже был в полном распоряжении жильцов. Ей нравился здешний покой. Рокот прибоя, шум движения на шоссе – все эти звуки были приглушенными, мягкими, не таили в себе угрозы. Полной тишины тут не было. Не было и слепяще-белой больничной тишины, как в той палате, где она пришла в себя, в Царстве Мертвых, в тысячах миль отсюда. Английский врач, незнакомец в белом халате, смотрел на нее, как смотрят на кусок мяса на прилавке. А потом осведомился спокойнейшим тоном, помнит ли она, что с ней случилось. Помнит ли, сколько барбитуратов проглотила. Сознательно ли намеревалась причинить себе вред. Врач называл ее «мисс Монро». И заметил, что ему «понравились некоторые из ее фильмов».

Она молча замотала головой. Нет, нет, нет.

Она не собиралась тогда умирать. Ведь она еще не родила ребенка, не исполнила предназначение всей своей жизни.

Во время последнего телефонного разговора Карло заставил ее пообещать, что она будет звонить ему, так же как он ей. Если одному из них, по выражению Карло, вдруг придет мысль «по-ребячески прыгнуть в Неизвестность».

Карло! Только он умел ее рассмешить. После того, как Касс и Эдди Джи исчезли из ее жизни.

(Нет, Карло не был любовником Нормы, хотя голливудские журналисты утверждали обратное. Бесконечно публиковали снимки, где они с Карло шли рука об руку и улыбались. Монро и Брандо: самая классная парочка Голливуда или «просто добрые друзья»? Они не занимались любовью той ночью, но это было чисто техническое упущение. Все равно что забыть запечатать конверт, отправленный по почте.)

В гараже Норма взяла мотыгу, в подвале сняла с крючка проржавевшие, покрытые паутиной садовые ножницы. Гости приедут только к вечеру. А сейчас нет еще и полудня, и времени у нее предостаточно. Приехав в «Капитанский дом», она поклялась, что приведет в порядок все клумбы, очистит их от сорняков. Но, черт побери, сорная трава растет так быстро! Она ритмично взмахивала мотыгой, и в такт этому ритму в голове вдруг сами собой сложились стихи. Выросли, будто сорная трава.

СОРНЯКИ АМЕРИКИ

Сорняки Америки, мы не умираем —

Лопухи, осока и чертополох!

Дергают под корень – мы НЕ ПОДДАЕМСЯ,

Травят, проклинают – мы НЕ ПОГИБАЕМ.

Сорняки Америки… знаете, мы кто?

МЫ И ЕСТЬ АМЕРИКА!

Она рассмеялась. Эти стишки наверняка понравились бы Младенцу. Незамысловатый ритм. Надо подобрать к ним мелодию на пианино.

Посреди разросшихся клумб виднелось несколько бледно-голубых гортензий, они только что зацвели. Любимый цветок Нормы Джин! Живо вспомнились цветущие гортензии на заднем дворе у Глейзеров. Бледно-голубые, как эти, и еще розовые и белые. Миссис Глейзер говорила с мрачной многозначительностью, с которой мы порой произносим банальные слова, пытаясь утвердить тем самым свою значимость; считая, что эти слова переживут нас самих, таких хрупких и уязвимых:

– Гортензия – самый красивый на свете цветок, Норма Джин.

9

Нет ничего драматичнее привидения.

Драматург всегда недоумевал, что же хотел сказать этим Т. С. Элиот. Фраза настораживала еще и потому, что в собственных его пьесах никаких привидений не было.

Он наблюдал, как Норма срезает цветы на лужайке за домом. Его беременная красавица-жена. Драматург задумчиво рассматривал ее раз по десять на дню. Одна Норма была с ним рядом, другая – на некотором расстоянии. Первая – объект чувств и эмоций, вторая – объект эстетического наслаждения. Что, разумеется, тоже эмоция, и не менее сильная. Моя беременная красавица-жена.

Сейчас на ней была широкополая соломенная шляпа, чтобы защитить чувствительную кожу от солнца. Брюки, его рубашка, а ноги босые, и это ему не нравилось; и садовых перчаток на ней не было, и это ему тоже не нравилось. Руки у нее такие нежные, обязательно будут мозоли! Не то чтобы Драматург наблюдал за Нормой специально. Нет, он подошел к окну полюбоваться океаном и небом с разбросанными по нему облаками, все время менявшими свою плотность и прозрачность. К тому же он был целиком поглощен новой пьесой; написанное ему нравилось, отдельные сценки и наброски явно удались. Возможно, они даже пригодятся для сценария (он еще никогда не пробовал писать сценариев), и этот сценарий однажды выведет его жену на «новую орбиту». Вдруг под окном появилась Норма с мотыгой и большими садовыми ножницами. Работает неуклюже, но методично. Полностью ушла в свое занятие – так же, как ушла в беременность. Ее переполняла уверенность в собственном счастье, и вся она словно светилась изнутри.

Он боялся, что с ней может что-то случиться, с ней и с ребенком. Мысль об этом была просто невыносима.

Как она расцвела! Как женщина с полотна Ренуара, на пике молодости и красоты. Но на самом деле она совсем не такая крепкая: легко цепляет простуду, респираторные заболевания, часто страдает сильной мигренью и расстройством желудка. Нервы!

– Но только не здесь, Папочка. Здесь мне очень нравится.

– Да, дорогая. И мне тоже.

Он любовался ею, поставив локти на стол. На сцене каждое из ее неловких, но грациозных движений было бы наполнено смыслом. Вне сцены такие жесты подлежали забвению, ибо рядом не было аудитории.

Интересно, надолго ли Норма способна отказаться от актерской игры? Она отвергла голливудские фильмы, но у нее оставалась сцена, имелись все данные прирожденной театральной актрисы, возможно, даже гениальной актрисы. («Не заставляй меня возвращаться, Папочка, – умоляла она, обнаженная, и прижималась к нему в постели. – Не хочу снова становиться ею».)

Драматурга уже давно интересовала странная, изменчивая, как ртуть, личность Актера. Что есть по сути своей «актерская игра» и почему мы по-особенному реагируем на «отличную актерскую игру»? Нам известно, что актер всего лишь «играет роль», и в то же время мы как будто хотим об этом забыть. И забываем, когда актер по-настоящему талантлив. Тайна, загадка. Как можно забыть, что актер «играет роль»? «Играет» ли актер от имени зрителя? Может, подтекст «игры» актера – это наше подсознательное (и отрицаемое) стремление «играть роль»? Среди множества книг, привезенных Нормой из Калифорнии, он обнаружил «Настольную книгу и жизнь актера» (о ней Драматург никогда не слышал). На каждой странице этого любопытного сборника анонимных эпиграмм и афоризмов были пометки, сделанные рукой его жены. По всей очевидности, эта книга была для Нормы чем-то вроде библии! Страницы истрепанные, забрызганные водой, некоторые выпадают. Книга издана в 1948 году неизвестным лос-анджелесским издательством. Подарок некоего Касса. Имелась и дарственная надпись – Норме, Очаровательному Близнецу, с Вечной Звездной Любовью. На титульном листе рукой Нормы был выведен афоризм, чернила сильно поблекли:

Актер счастливее всего, когда находится на своем священном месте: на сцене.

Неужели это действительно так? Для Нормы? Горькое открытие для любовника. А для мужа – тем более.

«Но истина актера – это истина быстротечного момента. Истина любого актера – это „диалог“».

Драматург был почти уверен, что это действительно так.

Норма закончила срезать цветы и направилась к дому. Интересно, подумал он, поднимет ли она голову, взглянет ли наверх? Увидит ли, что Драматург за ней наблюдает? У него была доля секунды, чтобы отпрянуть от окна. Но он не успел. Да, так и есть, она подняла голову и помахала ему рукой. Он помахал ей в ответ и улыбнулся:

– Любимая.

Странно, но именно в этот момент ему вспомнилось высказывание Т. С. Элиота: Нет ничего драматичнее привидения.

«Но в нашей жизни нет никаких привидений».

После Англии Драматург начал задумываться о будущем Нормы. Да, она отказалась от актерского ремесла, но надолго ли ее хватит? Как долго сможет она не играть? Что за участь – домашняя хозяйка, чуть позже – мать, и никакой карьеры? Она слишком талантлива. И не сможет довольствоваться одной лишь личной жизнью, он знал это наверняка. И в то же время вынужден был признать: ей нельзя возвращаться к «Мэрилин Монро». Потому что однажды «Мэрилин» ее убьет.

Несмотря на это, он писал сценарий. Специально для нее.

К тому же им нужны будут деньги. Не сейчас, но уже скоро.

Он спустился, чтобы помочь ей на кухне. Норма стояла с букетом в руках, тяжело дыша. Лицо ее блестело от пота. Она принесла светло-голубые гортензии и несколько черенков плетистых красных роз с темными пятнами грибка на листьях.

– Ты только посмотри, Папочка! Какая красота!

В гости едут его друзья с Манхэттена. Сначала будут напитки на террасе, потом ужин в гостинице «Китобой». Застенчивая и обходительная жена Драматурга намеревалась расставить вазы с цветами по всему дому, в том числе в спальнях для гостей.

– Цветы дают людям понять, что им здесь рады. Что они – желанные гости.

Драматург наполнял вазы водой, а Норма расставляла цветы, но что-то у нее не ладилось. Гортензии выпадали из ваз.

– Любимая, ты слишком коротко обрезала стебли. Видишь?

В этих словах не было упрека или критики, однако Норма тут же скисла. Веселое ее настроение улетучилось.

– О, я что… То есть?

– Не волнуйся. Сейчас все исправим. Невелика беда.

Черт! Зря он сказал это слово, «беда». Еще сильнее расстроил жену. Она отшатнулась, как ребенок, которому влепили пощечину.

Драматург расставил гортензии по неглубоким вазам, но сами цветки все равно чуть ли не плавали в воде. (Пик цветения уже прошел. Больше дня этим гортензиям не продержаться. Но Норма, похоже, этого не заметила.) Затем он обвил гортензии плетистыми красными розами, неумело срезанными, с оборванными листьями.

– Смотри, милая, как красиво у нас получается. По-японски.

Норма наблюдала за его ловкими движениями, отступив на несколько ярдов. Молча. Стояла и поглаживала живот, закусив нижнюю губу. Тяжело дышала и, похоже, не слышала слов мужа. Наконец с сомнением спросила:

– А ничего, что все вот так? Что стебли обрезаны так коротко? Над нами не б-будут смеяться?

Драматург обернулся:

– Смеяться? С какой стати?

Лицо у него было скептическое. Смеяться надо мной?

10

Он искал ее на кухне, в нише, где она иногда пряталась.

Если не в кухне, то в гараже.

Если не в гараже, то на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал.

(Сырость, зловоние! Нашла где прятаться! Хотя Норма не признавалась, что прячется.)

– Любимая, ты разве не посидишь с нами? На террасе? Почему ты осталась здесь?

– О Папочка, сейчас иду! Я просто…

Поздоровалась с гостями и тотчас же умчалась прочь, как дикая кошка. Оставила его с друзьями. Что это, разновидность сценического испуга?

Но он не стал ворчать: Норма, не давай им повода обсуждать нас.

То есть обсуждать тебя.

Нет, он вел себя, как и подобает любящему мужу, – был добр, мягок, сочувственно улыбался. Старался обратить знаменитую стеснительность Мэрилин Монро в милую семейную шутку. Нашел жену в кухонной нише, где она самозабвенно разглаживала бумажные пакеты для продуктов. Гости тем временем осматривали дом, потом вышли на террасу. Чтобы успокоить жену, Драматург поцеловал ее в лоб. Когда она потела, от головы исходил легкий химический запах, хотя она уже несколько месяцев не обесцвечивала волосы.

Он говорил с ней очень ласково. Без критики. Видел строки этого диалога, как будто сам их написал.

– Любимая, ничего особенного, просто гости. Ты, похоже, очень нервничаешь. Ты ведь уже знакома с Руди и Джин, сама говорила, что они тебе нравятся…

– Но я им не нравлюсь, Папочка. И потом, они приехали к тебе.

– Не говори глупостей, Норма. Они приехали к нам обоим.

(Нет, не так. В голосе не должно быть скептицизма. Нужно говорить с этой девочкой-женщиной так же, как он некогда говорил со своими маленькими детьми. Дети у него были ранимые, обожали папочку и в то же время побаивались его.)

– О, они не виноваты! Они не виноваты. Они же твои друзья.

– Ну да, конечно, я знаю их гораздо дольше, чем ты, фактически вот уже полжизни. Но…

Она рассмеялась, помотала головой и подняла руки, выставив ладони вперед. Жест умоляющий и бессильный.

– О, но… Зачем им со мной общаться? Они такие умные, он писатель, она редактор. Зачем им я?

– Дорогая, так ты идешь или нет? Нас ждут.

Она снова помотала головой, снова засмеялась. Смотрела на него искоса. Ну в точности перепуганная кошка, боится без всякой на то причины. Кошка, готовая удрать и еще – опасная. Однако Драматург, отвергнув ее абсурдные подозрения, начал просить снова, тихонько и нежно поглаживая пальцем ей по лбу, пригнувшись, чтобы поймать ее взгляд. Порой это срабатывало, как гипноз.

– Дорогая, так ты идешь со мной, да? Ты выглядишь так чудесно, ты у меня просто красавица.

Она действительно была красавицей, но боялась собственной красоты. Похоже, возмущалась, что красоту могут спутать с «ней самой». И в то же время он не знал ни одной женщины, столь трепетно относившейся к своему внешнему виду, когда предстояла встреча с незнакомцами.

Норма слушала его, взвешивала все «за» и «против». Потом повела плечами, усмехнулась, потерлась липким лбом о подбородок Драматурга. Достала из холодильника огромное тяжелое блюдо со свежими овощами, выложенными в геометрический рисунок, по цвету, и приготовленным ею сметанным соусом. Блюдо получилось очень красивое, и Драматург не преминул ее похвалить. Сам он взял поднос с напитками. Все снова стало хорошо! Все будет хорошо. Как во время съемок «Автобусной остановки», когда она запаниковала, замерла, сдала назад, а через некоторое время вернулась, и это была уже совсем другая Шери. Живая, огненная, куда более естественная и убедительная, чем прежде.

Друзья, Руди и Джин, любовались океаном с террасы. Обернулись, заслышав шаги. К ним приближалась красивая пара: Драматург и Блондинка-Актриса. Женщина хотела, чтобы ее называли «Нормой». Она была ослепительно хороша собой (позже Руди и Джин клялись: глядя на нее, невозможно было избежать этого клише). Свежий, сливочный цвет лица, полупрозрачная кожа, какая бывает только на раннем сроке беременности; волосы светло-каштановые, с золотистым отливом, пышные и вьющиеся. На ней было летнее платье с огромными оранжевыми маками на бедрах и с глубоким вырезом, открывающим налитую грудь. На ногах белые лодочки на шпильках, с открытым носом. Блондинка-Актриса улыбалась гостям, слегка щурясь, словно ослепленная прожектором. Вдруг она споткнулась на единственной, но довольно высокой ступеньке у порога. Огромное блюдо выскользнуло у нее из рук и грохнулось на пол. По террасе разлетелись овощи вперемешку с белым соусом и осколками керамического кувшинчика.

11

Из-за сущих мелочей ты устроила испытание моей верности. Нашей любви.

Ничего себе мелочи! Ты говоришь о моей жизни.

Твоя жизнь – это еще одна проблема. Шантаж.

Ты так и не защитил меня от этих сволочей. Муж, называется.

Непонятно было, кого защищать. Всегда только тебя?

Они меня осмеяли! Твои так называемые друзья.

Ничего подобного. Ты сама себя осмеяла.

12

Но его пожилых родителей она просто обожала. К его удивлению, родители тоже были от нее в восторге.

При первой же встрече на Манхэттене мать Драматурга, Мириам, отвела его в сторонку, схватила за руку и восторженно промурлыкала на ухо:

– Эта девочка просто моя копия. В молодости я была такая же! Очень перспективная.

Эта девочка! Мэрилин Монро!

К удивлению и запоздалой досаде Драматурга, выяснилось, что его родители никогда не испытывали особой «теплоты» к его первой жене Эстер. К бедной Эстер, с которой он прожил целых двадцать лет. К женщине, подарившей им внуков, а старики во внуках души не чаяли. К еврейке Эстер, женщине из одной с ними среды. В то время как Норма – «Мэрилин Монро» – была типичная белобрысая шикса.

Но повстречались они с Нормой не в 1926-м, а в 1956-м. За эти годы многое изменилось и в еврейской культуре, и во всем мире.

Драматург также заметил (об этом говорил ему еще Макс Перлман), что женщины, вопреки ожиданиям, часто относятся к Норме с необычайной теплотой.

Казалось бы, от них можно ожидать зависти, ревности, неприязни, однако ничего подобного. Вместо этого женщины принимали Норму, или «Мэрилин», как родную. Возможно, глядя на нее, они видели свой идеализированный образ? Узнав о таком недоразумении, мужчина бы лишь усмехнулся. Что крылось за этим – обман зрения, заблуждение? Ведь это иллюзия. Мужчина, что с него взять… Если кто-то и мог противостоять чарам Нормы, то лишь особенный мужчина: чувствующий сексуальное притяжение, но достаточно мудрый, чтобы понять, что будет отвергнут. Драматург прекрасно знал, сколь насмешлива бывает оскорбленная мужская гордость.

Если бы Блондинка-Актриса не выказала столь явного расположения к нему, он наверняка и сам отзывался бы о ней с пренебрежением!

Весьма неплохо для киноактрисы. Но для сцены слабовато.

Судьба распорядилась так, что мать Драматурга была в восторге от его второй жены. Перед ней предстала Норма, девушка со смущенной улыбкой, довольно молодая, выглядевшая моложе своего возраста, и семидесятипятилетняя женщина с ностальгией вспомнила о собственной давно минувшей молодости. Однажды Драматург слышал, как мать доверительно говорила Норме, что в ее возрасте у нее были в точности такие же волосы: «Точно такого же оттенка и тоже вьющиеся». В другой раз он подслушал еще одно признание: оказывается, во время первой беременности мать чувствовала себя «королевой. Такое бывает раз в жизни!».

Норма совсем не боялась, что ее свекор и свекровь, сами люди не слишком образованные, будут над ней смеяться.

На манхэттенской кухне и в «Капитанском доме» Мириам без умолку болтала, а Норма лишь бормотала что-то в знак согласия. Мириам учила Норму готовить куриный бульон с клецками из мацы и рубленую печенку с луком. Драматург не испытывал особого пристрастия к бубликам и копченой лососине, но эти «любимые» его блюда с завидным постоянством фигурировали на воскресном бранче. И еще борщ.

Мириам готовила борщ со свеклой, но иногда с капустой.

Мириам держала в доме запас говядины. И уверяла, что сварить борщ не сложнее, чем открыть дюжину банок «Кэмпбелл».

Мириам подавала борщ разогретым или охлажденным. В зависимости от времени года.

У Мириам имелся также рецепт борща «на скорую руку», для этого она использовала тертую свеклу из баночек с детским питанием.

– Сахара немного. Лимонный сок. Чуток уксуса. И никто не догадается.

Борщ у нее получался вкуснейший. Не хуже, чем у любой другой хозяйки.

13

ОКЕАН

Я разбила зеркало

& осколки

уплыли в Китай.

Прощай!

14

И вот настал тот ужасный июльский вечер, когда Норма вернулась из города и муж увидел вместо нее Розу. Розу, прелюбодейку из «Ниагары».

Разумеется, это был лишь плод его воображения!

Она взяла универсал и поехала то ли в Галапагос-Коув, то ли в Брансуик. Хотела купить свежего хлеба и фруктов или что-то в драгсторе. Кажется, витамины. Или жир печени трески в капсулах. Для белых кровяных телец, так она вроде бы сказала. Она довольно часто рассказывала мужу о своем самочувствии – по сути, только на эту тему и говорила. В утробе растет ребенок. Готовится к появлению на свет. Какое счастье! В Брансуике был гинеколог, которому она еженедельно показывалась. Знакомый ее манхэттенского гинеколога.

А может, она поехала «привести в порядок» волосы или ногти? Одежду Норма покупала редко (на Манхэттене ее тут же узнавали, и она в спешке покидала магазин), но теперь, когда беременность становилась все более заметной, она заговорила о том, что ей нужны новые вещи. Свободные блузы, платья для будущих мам.

– А вдруг ты разлюбишь меня, Папочка, если я буду плохо выглядеть? Или не разлюбишь?

Она уехала, приготовив обед, и дала о себе знать только после трех.

Драматург целиком погрузился в работу. На него снизошло вдохновение (вообще ему редко удавалось написать больше страницы диалога в день, да и то с большим трудом, оханьем и ворчанием), а потому он не замечал долгого отсутствия жены. Пока не зазвонил телефон.

– Папочка? Знаю, что з-задержалась. Но уже еду, скоро буду. – Она говорила тихо, словно извинялась.

Он ответил:

– Не спеши, дорогая. Я, конечно, уже немного волновался, но ничего. И поосторожнее на дороге.

Прибрежное шоссе было узким и извилистым. Порой даже средь бела дня над ним висели клочья густого тумана.

Не дай бог, Норма попадет в аварию, в ее-то положении!

Впрочем, водила она осторожно, в этом Драматург уже успел убедиться. За рулем старого «плимута»-универсала (машина казалась ей огромной и неповоротливой, как автобус) она сидела, напряженно подавшись вперед, хмурясь и покусывая нижнюю губу. Часто и резко ударяла по тормозам. Нервно относилась к поведению других водителей на дороге. Имела привычку останавливаться на красный свет, не доехав до перекрестка, будто боялась задеть пешеходов, даже когда машина стояла на месте. Никогда не превышала сорока миль в час, даже на скоростной автостраде, – в отличие от Драматурга, водившего машину быстро и рассеянно, с мужской развязностью, типичной для жителя Нью-Йорка. Он разговаривал за рулем. Иногда, жестикулируя, отрывал от руля обе руки. Поэтому он считал, что Норма – куда более надежный водитель!

Теперь же он сосредоточился на ожидании. Вернуться к работе не получалось. Ему пришлось ждать еще два часа и двадцать минут.

Поездка от поселка Галапагос-Коув до «Капитанского дома» занимала не более десяти минут. Может, Норма звонила ему из Брансуика? Запутавшись, он никак не мог этого вспомнить.

Несколько раз ему слышалось шуршание шин по гравию крутой подъездной дорожки. Казалось, что она в свойственной ей осторожной манере въезжает в гараж. Хрустел гравий. Хлопала дверца. Слышались ее шаги. Она шептала со ступеней:

– Папочка? Я вернулась.

Не сдержавшись, он спустился вниз и заглянул в гараж. Разумеется, никакого «плимута» там не было.

По пути обратно прошел мимо двери в подвал, она была приоткрыта. Драматург с грохотом захлопнул ее. Почему эта чертова дверь вечно открыта? Щеколда держит надежно, стало быть, это Норма ее не закрыла. Снизу, из темного подвала с земляным полом, тянуло густым и тошнотворным запахом распада. Пахло землей, гнилью и Временем. Он передернулся.

Норма говорила, что терпеть не может этот подвал:

– Там так противно.

Единственное место в «Капитанском доме», где ей не нравилось. Тем не менее Драматург подозревал, что она уже не раз обследовала этот подвал с фонариком, как своенравный ребенок, желающий получше рассмотреть то, чего боится. Но ведь Норма давно уже не ребенок, ей тридцать два. Тогда зачем она это делает? Зачем нарочно себя пугает? В ее-то положении?

Нет, этого ей я никогда не прощу, думал он. Не прощу, если она разрушит наше счастье.

Наконец в начале седьмого телефон зазвонил снова. Он тут же схватил трубку. Тот же слабый тихий голос:

– О Папочка! Ты, наверное, на меня жутко з-злишься?

– Норма, в чем дело? Где ты?

Как он ни старался, в голосе прозвучал страх.

– Встретилась тут кое с какими людьми…

– Какими еще людьми? Где?

– О Папочка, ничего страшного со мной не произошло. Просто я… ну, как бы это сказать… Что?.. – С ней заговорил кто-то еще, и она ответила, прикрыв трубку ладонью. Драматург, дрожа, прислушивался к громким голосам на заднем фоне. И громким звукам рок-н-ролла. Норма засмеялась в трубку. – Ой, здесь прямо крышу сносит. Но эти ребята очень славные, Папочка. Говорят вроде бы по-французски, представляешь? И еще тут две девушки. Сестры! Близнецы! Одинаковые!

– Что-что, Норма? Я плохо тебя слышу! Близнецы?

– Уже еду, Папочка. Прямо сию минуту! И приготовлю нам ужин. Обещаю!

– Норма…

– Папочка, ты меня любишь, а? Ты на меня не сердишься?

– Норма, ради бога…

Наконец в 18:40 Норма остановилась на подъездной дорожке и помахала ему через ветровое стекло.

Лицо его окаменело от ожидания. Казалось, он прождал ее целые сутки. Однако небо было еще по-летнему светлым. Лишь с востока, со стороны океана, поднималась с линии горизонта тьма, словно сумрачное пятно, уходящее в густые тучи.

Норма спешила к нему со всех ног. Девушка со второго этажа. Или Роза, которая притворилась Девушкой со второго этажа.

В широкополой соломенной шляпе, целомудренно подвязанной под подбородком. В просторной блузе для беременной с тиснеными розовыми бутонами и белых шортах не первой свежести. Обняла напряженного Драматурга за шею, крепко и влажно поцеловала в губы:

– О господи. Папочка! Ты уж прости меня.

На губах у него остался привкус чего-то спелого и сладкого. Уголки ее рта были чем-то испачканы. Неужели она пила?

Открыв багажник «плимута», она начала шуршать пакетами. Драматург, не говоря ни слова, взял у нее покупки и понес в дом. Сердце у него до сих пор колотилось как бешеное, – видно, переволновался. А если бы с Нормой что-нибудь случилось? И с ребенком? Она стала центром его жизни, а он этого даже не заметил.

Не заметил, как его охмурили, разжалобили. А ведь он слышал, как бывший муж Нормы, Бывший Спортсмен, нанимал частных детективов, чтобы те за ней шпионили.

Теперь она была дома, цела и невредима, смеялась, просила прощения. Косилась на хмурого мужа. Рассказывала ему длинную бессвязную историю – он толком не мог ничего понять, – будто бы подобрала на шоссе девушек-автостопщиц. Отвезла их в Галапагос-Коув, а там – в чей-то дом, и ее уговорили ненадолго остаться.

– Видишь ли, они меня сразу узнали. Называли Мэрилин, а я все твердила: «Нет-нет, никакая я не Мэрилин, я Норма!» Это было как игра, и все мы хохотали до упаду, прямо как девчонки из средней школы в Ван-Найсе! Мои подружки, я так по ним скучаю! И знаешь, эти сестры-близняшки такие хорошенькие, живут с разведенной матерью в деревне, в «старом скрипучем трейлере». У одной из них, Дженис, есть трехмесячный младенец Коди. Его отец служит в торговом флоте и не хочет на ней жениться, просто уплыл в никуда.

Норма погостила у них в трейлере, а потом все они вместе сели в машину и отправились куда-то еще, а потом…

– Знаешь что, Папочка? Все мы оказались в большом универсаме «Сейфуэй»! Все, вместе с ребенком. Потому что им нужно было купить целую кучу еды! Я потратила все до цента!

Тон у нее был извиняющийся и вместе с тем дерзкий. Как у ребенка, делающего вид, что он раскаивается. Но она не раскаивалась. Напротив, она гордилась своей проделкой. Разве что не говорила: Это деньги Мэрилин, Папочка. Буду тратить их, как хочу.

Она удивленно вздыхала:

– Все из кошелька выгребла, до последнего цента. Господи!

Драматург, сам того не желая, задумался о том, как глубоко и самозабвенно любит эту женщину. Эту странную, деятельную, непостоянную женщину. Теперь она носит его ребенка. А ему на самом деле не очень-то нужен еще один ребенок. Тогда, на Манхэттене, в нью-йоркских театральных кругах ему казалось, что он хорошо ее узнал. Теперь же он в этом сомневался. В начале их романа она, похоже, любила его сильнее, чем он был готов любить ее. Теперь они любили друг друга с одинаковой силой, как любят люди, изголодавшиеся по любви. Но лишь сегодня Драматург задумался: настанет время, когда он будет любить Норму сильнее, нежели она его. Мысль эта была невыносимой.

Раскладывая покупки в кухне, Норма то и дело посматривала на мужа. В фильме или пьесе у этой сцены был бы мощный смысловой подтекст. Но жизнь редко подчиняется законам искусства и его условностям. Хотя Норма в эти минуты была мучительно похожа на Розу из «Ниагары», водившую за нос влюбленного мужа в исполнении Джозефа Коттена. (А если не за нос, то за другую часть мужского тела.)

Норма рассказывала о своих приключениях, и тихий ее голос дрожал от возбуждения. Неужели лжет? Нет, вряд ли. Такая бесхитростная, невинная история. Однако не слишком ли она волнуется? Вдруг действительно лжет? Она мне изменила. Вышла за рамки нашего брака. Он с ужасом рассматривал пятна у нее на шортах. Разводы, похожие на следы менструальной крови. О господи, у нее что, начался выкидыш, а она до сих пор ничего не почувствовала? Перехватив его взгляд, она опустила глаза на шорты и смущенно рассмеялась:

– Бог ты мой! Мы малину ели! Измазались, как поросята.

Но страх не отпускал Драматурга. Загоревшее на летнем солнце худощавое лицо стало пепельно-серым. Очки с толстыми стеклами съехали на кончик носа. Норма достала из сумки пакетик с малиной, взяла несколько ягод, поднесла их ко рту мужа:

– На, Папочка, попробуй! И не смотри так печально! Вкуснятина, правда?

Что правда, то правда. Малина действительно была очень вкусная.

15

Пророческие слова из книги «Недовольство культурой» мало было просто подчеркнуть. Норма переписала их в блокнот.

Нигде, кроме как в любви, не бываем мы более беззащитными перед страданиями; никогда не бываем более несчастными, потеряв объект своей любви или его любовь.

16

ЦАРСТВО У МОРЯ

В царстве у моря жила-была

Нищенка-служанка.

«Прекрасной принцессою станешь», —

Ей нагадала цыганка.

Заплакала тут Служанка.

«Удел всех красавиц – страданье!»

Смеялась злобная мачеха:

«Поверила, дура, в гаданье!»

Принц увидал Принцессу,

Смотрелась красавица в пруд.

Заметил: «Вы просто прелестны!

Не нужен ли вам друг?»

Принц за Принцессой ухаживал,

Внимателен был и мил.

Как же сознаться любимому?

Ведь он ее так любил!..

«Я не Принцесса, милый!

Я тебе не чета,

Знала одни лишь лишения,

Голь я и нищета.

Разве любил бы такую,

Если б заранее знал?»

Принц лишь улыбнулся

И тихо-тихо сказал…

Свернувшись калачиком на подоконнике в детской, на втором этаже, подальше от подвала с земляным полом, чтобы не слышать приглушенного бормотания, Норма Джин вытирала слезы счастья, всматривалась в бесконечный купол неба над головой и старалась, старалась изо всех сил! Но никак не могла закончить стихотворение.

17

Детская. Она, конечно, знала, что ее ребенок родится на Манхэттене. В Колумбийском пресвитерианском госпитале. Если все пойдет по плану. (Четвертое декабря, волшебная дата!) Однако в «Капитанском доме», в Галапагос-Коув, штат Мэн, проведя большую часть лета в уединении и сладких мечтах, она создала в воображении детскую и мысленно обставила ее вещицами из местных антикварных лавок и с придорожных блошиных рынков. Плетеная колыбель для Младенца, сливочно-белая, украшенная цветками небесно-голубой ипомеи. (Почти такую же Глэдис когда-то купила для нее.) Миниатюрные плюшевые игрушки ручной работы. Отличная погремушка, американская, фирменная. Старые детские книжки, «Сказки матушки Гусыни», говорящие зверюшки, в обществе которых можно было забыться на несколько часов. Жили-были…

Норма Джин, свернувшись калачиком на подоконнике в детской комнате, мечтала о будущем. Он будет писать прекрасные пьесы. Специально для меня. И я дорасту для этих ролей. Меня будут уважать. А когда умру, никто не станет надо мной смеяться.

18

Иногда в дверь стучали. Приходилось впускать его, другого выхода не было. Вот он уже приоткрыл дверь, просунул голову в комнату. Улыбается. В глазах столько любви! Мой муж.

В детской она вела дневник, сохранившийся еще со школьных времен. Записывала в него свои секреты. Разговоры с собой, обрывки стихов. Списки слов из словаря. Здесь, в детской, Норма Джин сидела на подоконнике и читала «Науку и здоровье» Мэри Бейкер Эдди, а также удивительные (хотелось верить, что невыдуманные!) свидетельства из «Стражника»; читала книги, привезенные с Манхэттена, хотя и знала, что Драматург не ко всем из них относится с одобрением.

Драматург считал, что ум у Нормы («восприимчивой, чувствительной, легко поддающейся влиянию») как колодец с чистейшей водой. Нельзя загрязнять его всякой отравой. Ни в коем случае!

Стук в дверь. Вот она приоткрылась. Драматург улыбался, но его улыбка меркла, когда он видел, какие книги читает жена.

Однажды это оказалось сочинение под названием «Позор Европы: история европейских евреев». (Еще слава богу, что не одна из сайентистских книг Нормы. К ним ее муж питал искреннее отвращение.)

Реакция Драматурга на ее так называемые еврейские книги была сложной. Лицо кривилось в рефлекторной улыбке. Такая улыбка бывает у испуганных людей. И у недовольных, это уж точно. У обиженных людей. Словно, сама того не желая (о, она не нарочно! Ей так жаль), она пнула его в живот. Драматург подходил к ней, опускался на колени и листал книги, задерживаясь на некоторых фотографиях. Сердце у жены стучало как бешеное. В лицах мертвецов на снимках она видела знакомые черты, черты своего нынешнего мужа; иногда на этих лицах было такое же недоуменное выражение. Что бы он ни чувствовал (она не способна была понять его чувств, да и будь она еврейкой, что бы чувствовала она в такие моменты? Нет, она бы этого просто не вынесла!), он умело скрывал свои эмоции. Правда, голос у него мог надломиться. Рука могла задрожать. Но говорил он спокойно, тоном любящего мужа, желавшего ей и ребенку только добра. Говорил:

– Норма, дорогая, ты уверена, что в твоем положении стоит рассматривать такие ужасы?

Она неуверенно возражала:

– Но я п-просто хочу знать, Папочка. Разве это плохо?

Он целовал ее и отвечал:

– Конечно нет, дорогая. Нет ничего плохого в том, что ты хочешь «знать». Но ведь ты уже все знаешь. Знаешь о холокосте, об истории погромов, знаешь о политой кровью земле «цивилизованной» христианской Европы. Знаешь о нацистской Германии, даже о том, как равнодушно отнеслись Британия и США к вопросу спасения евреев. Если не подробно, то в общих чертах. Ты уже все знаешь.

Так ли это было? Да, так.

Драматург был властелином слов. Появившись в комнате, он притягивал слова, как магнит притягивает железные опилки. У нерешительной заики Нормы Джин не оставалось ни единого шанса.

Затем он мог завести речь о «порнографии ужаса».

О том, что не стоит «упиваться горем».

«Упиваться чужим горем», когда бывал особенно сердит.

О, но ведь я тоже еврейка. Почему мне нельзя быть еврейкой? Разве дело только в родителях? Разве нельзя быть еврейкой в душе?

Она слушала не перебивая. Мрачно выслушивала все его рассуждения. Будь это урок актерского мастерства, она прижала бы эту отвратительную книгу к груди – туда, где колотилось сердце. Однако это не был урок актерского мастерства, но она все равно прижимала эту отвратительную книгу к груди – туда, где колотилось сердце. Или захлопывала ее и швыряла на потертое плюшевое кресло у окна. В такие моменты она раскаивалась, обижалась, но ей не было больно, потому что она знала, что не имеет права чувствовать боль. Нет. Наверное, я все же не еврейка.

Все дело в том, что муж ее любил. Мало сказать «любил», просто обожал. Но и боялся за нее. Становился хозяином ее эмоций. Ее «чувствительных» нервов. (Помнишь, что «едва не случилось» в Англии?) Он был старше на целых восемнадцать лет и, разумеется, должен был защитить жену. В такие моменты он был тронут силой собственных чувств. Видел слезы, блестевшие в ее прелестных серо-голубых глазах. Ее дрожащие губы. Даже в эти интимные секунды он вспоминал, как режиссер «Автобусной остановки», влюбленный в его жену, восхищался способностью Мэрилин Монро заплакать в нужный момент. Монро никогда не просила глицерина. Слезы всегда были настоящими.

Вся сцена мигом превращалась в импровизацию.

Норма, запинаясь, говорила:

– Но, Папочка… А что, если все уже забыли? Я имею в виду, об этих ужасах? Разве мне не нужно?..

– Что тебе не нужно?

– Знать об этом? Думать об этом? В такой прекрасный летний день? Здесь, на берегу океана? Разве люди вроде нас не должны о таком помнить? Хотя бы смотреть на эти фотографии?

– Ну, не говори глупостей, Норма! Ты ничего никому не должна.

– Просто… кто-то обязательно должен все это видеть. Понимаешь, о чем я? Хотя бы один человек на свете. Каждую минуту. Потому что… вдруг об этом уже забыли?

– Дорогая, про холокост вряд ли когда-нибудь забудут. Но ты вовсе не обязана о нем помнить.

Он хрипло усмехнулся. К лицу прилила кровь.

– О, я понимаю! Слова тут напрасны. Просто я хочу сказать… – Она словно просила прощения, однако говорила без тени раскаяния. – И мне кажется… А кстати, знаешь, что сказал Фрейд? «Никто не осознает собственных заблуждений». Так что и ты тоже можешь заблуждаться. Думать, что другие люди делают то, что должен делать ты. И считать, что тебе необязательно это делать. Именно в такие моменты. Понимаешь, о чем я?

– Нет. Не понимаю. Честно говоря, я вижу, что тебе нравится упиваться чужим горем.

– И только?

– И во всем этом, милая, есть что-то вурдалачье. Я знаю немало евреев, которые упиваются холокостом. Этим историческим невезением с космологическим уклоном. Черт побери! Но я ведь не на вампирше женился! – Драматург, разволновавшись сверх всякой меры, улыбнулся страшной улыбкой. – Я не на вампирше женился, а на девушке.

Норма расхохоталась:

– Не на вампирше, а на девушке!

– Причем на хорошенькой.

– А что, вампирши не бывают хорошенькими?

– Нет. Не бывают. А вот девушки… совсем другое дело.

– Только девушки? О’кей!

Она закинула голову для поцелуя. У нее были идеальные губы.

Никогда не знаешь, куда тебя заведет импровизация. Иногда получается весьма неплохо.

«Он меня не любит. Он любит ту блондинку, чей образ поселился у него в голове. Но не меня».

19

После таких разговоров она уползала прочь, как побитая собака. А Младенец в ее чреве, казалось, от стыда сжимался до размеров мизинца.

Потом они всегда мирились. Через несколько часов, ночью, на кровати с балдахином. На жестком до смешного матрасе, набитом конским волосом, на жалобно поскрипывающих пружинах. То было самое сладостное время суток. Драматург, потрясенный силой физической любви, вспоминал всю свою жизнь. А потом задумывался: осталась ли во Вселенной энергия любви между давно умершими людьми?

Если он хотел видеть Розу, она становилась для него Розой.

Его жена, для него она могла стать кем угодно.

Она целовала, целовала, целовала его губы, пока он не начинал задыхаться. Всасывала его язык. Гладила руками все его тело, худощавое и угловатое, начавшее раздаваться в области живота и талии. Покрывала поцелуями его грудь, пушистые волоски на груди, целовала и облизывала соски, хохотала, щекотала, пощипывала и гладила его. У нее были проворные руки. Натренированные (при мысли об этом он возбуждался, хоть и не знал, правда это или нет) пальцы, как у профессионального пианиста, играющего гаммы. Она была Розой из «Ниагары». Жена-прелюбодейка, жена-убийца. Блондинка, наделенная ослепительной красотой и магической сексуальной притягательностью. Несколько лет назад он смотрел на нее в кино и даже не думал, что когда-нибудь с ней познакомится. Но иногда фантазировал о встрече с ней, и это были роскошные фантазии! Сам он отождествлял себя с Джозефом Коттеном, игравшим обманутого мужа-импотента. Даже в самом конце фильма, когда Коттен душит Розу. Жуткая, безмолвная сцена удушения, как в кошмаре. Танец смерти, балет. Выражение на идеальном лице Монро, когда она все поняла. Она сейчас умрет! Ее муж – сама Смерть!

Драматург, не сводивший глаз с мерцающего экрана, где во время этой сцены никто не произнес ни слова, был растроган до глубины души. Ни один фильм в жизни так его не задевал! (О фильмах он, как правило, отзывался пренебрежительно.) И никогда в жизни не видел он женщины, похожей на Розу. Он смотрел «Ниагару» один, в кинотеатре на Таймс-сквер, и верил, что в зале нет ни одного мужчины, который бы воспринимал увиденное иначе, чем он. Нет на свете мужчины, равного ей. А потому она должна умереть.

В постели, в летнем доме на берегу океана, она ложилась на него, его жена, его беременная жена, пристраивалась так, чтобы обоим было удобно. Дыхание у нее было сладкое, как у ребенка. И еще она резко и сдавленно вскрикивала: «О Папочка! О боже!» Он никак не мог понять, искренними были эти возгласы или наигранными. Так и не понял.

20

Он толкнул дверь ванной, не зная, что там Норма.

Волосы замотаны полотенцем, обнаженная, босая, с выпирающим животом, она, услышав шум, вздрогнула и обернулась:

– Ой, привет.

На ладони несколько таблеток, в другой руке пластиковый стаканчик. Она тут же закинула таблетки в рот, запила водой. Драматург сказал:

– Милая, я думал, ты уже ничего не принимаешь. Завязала.

Она встретилась с ним взглядом в зеркале:

– Это витамины, Папочка. И жир печени трески в капсулах.

21

Зазвонил телефон. Лишь немногие знали их номер в Галапагос-Коув, а потому звонок звучал особенно резко.

К телефону подошла Норма. С изумлением на лице выслушала, что ей сказали, протянула трубку Драматургу, а сама быстро вышла из комнаты.

Звонил Хоулирод, голливудский агент Нормы. Извинился за беспокойство. По его словам, он знал, что Мэрилин последнее время не рассматривает предложений, связанных с кино. Но это совершенно особый случай. Новый потрясающий проект! Название фильма – «Некоторые любят погорячее»[74]. Сумасбродная комедия о мужчинах, переодевшихся в женщин. Главная женская роль написана специально для «Мэрилин Монро». Студия готова профинансировать проект и заплатить Мэрилин минимум 100 000 долларов…

– Благодарю. Но вам ведь уже сказано: мою жену не интересует Голливуд. По крайней мере, в настоящее время. Она ожидает первенца. Наш первый ребенок должен родиться в декабре.

Какое удовольствие – произносить эти слова! Драматург улыбнулся.

Наш первый ребенок! Наш!

Удовольствие удовольствием, но скоро им понадобятся деньги.

22

ЖЕЛАНИЕ

Раз ты меня желаешь,

Меня нет.

Эти строки Норма робко показала мужу: он не раз говорил, что хотел бы взглянуть на ее стихи.

Он читал и перечитывал это маленькое, в две строчки, стихотворение и растерянно улыбался. Он ожидал от нее чего-то совсем другого. Хотя бы рифмы, это уж точно! Так что же сказать? Ему хотелось ободрить ее, ведь он знал, что она чрезвычайно чувствительна. Задеть ее чувства легче легкого.

– Любимая, здесь очень сильное драматическое начало. Очень… э-э-э… многообещающее. Но что из этого следует, где продолжение?

Норма быстро закивала в ответ, словно ожидала такой критики. Нет, конечно, это была не критика, а слова ободрения. Она забрала у него листок, сложила в маленький квадратик и рассмеялась в манере Девушки с верхнего этажа.

– Что из этого следует? Ах, Папочка! Ты, как всегда, прав. Великая тайна нашей жизни!

23

Где-то поблизости, да, внизу, это точно, под половицами старого дома, слышался слабый заунывный звук, словно мяукает кошка. Или кто-то скулит: Помоги! Помоги мне!

– Да нет там никого. Ничего я не слышу. Просто кажется.

24

Было это в конце июля, ближе к вечеру. К Драматургу приехал из города друг, и они вдвоем отправились удить луфаря. Норма осталась в «Капитанском доме» одна. Наедине с Младенцем, только он и я. Настроение у нее было отличное, она прекрасно себя чувствовала. В подвал не ходила. Вот уже несколько дней даже не смотрела в сторону лестницы. Там ничего нет. Я точно знаю. «Там, откуда я родом, нет никаких подвалов. В них нет нужды».

Оставаясь дома одна, она завела привычку говорить вслух.

Она обращалась к Младенцу. Ближайшему своему другу!

Вот чего недоставало няньке Нелл – своего собственного ребенка. «Поэтому-то и хотела вытолкнуть ту девочку из окна. Если бы у нее был свой ребенок…» (Но что стало с Нелл? Перерезать себе горло она не смогла. Ее арестовали и увели. Она сдалась без боя.)

Конец июля, ближе к вечеру. Тепло, душно. Ветра нет. Норма Джин вошла в кабинет Драматурга, трепеща от волнения, точно нарушитель государственной границы. Хотя Драматург не был бы против, попроси она воспользоваться его пишущей машинкой. С чего бы ему быть против? Сцена была не импровизированная, Норма Джин спланировала ее заранее. Ей хотелось напечатать на машинке письмо и отправить его матери в Лейквуд, а сделанную под копирку копию оставить себе. Тем утром она проснулась от мысли, что Глэдис, должно быть, очень по ней скучает. Ведь Норма Джин так далеко, на востоке, и давно не навещала мать! Она пригласит Глэдис приехать к ним, сюда, в «Капитанский дом»! Она уверена, что сейчас Глэдис чувствует себя достаточно хорошо, чтобы совершить такое путешествие. Если захочет, конечно. То был образ матери, с которым она познакомила Драматурга. Образ вполне разумной женщины. Некоторые рассуждения Глэдис показались Драматургу очень интересными, и он сказал, что хотел бы с ней встретиться. Норма Джин напечатает не одно, а целых два письма, и оба под копирку. Одно – Глэдис, другое – главному врачу лейквудской клиники.

О том, что в декабре у нее должен родиться ребенок, она напишет только Глэдис.

– Наконец-то ты станешь бабушкой! О, просто не могу дождаться!

Норма Джин уселась за письменный стол Драматурга. Камера располагалась бы над ней, смотрела бы сверху вниз. Ей очень нравилась старая добрая «Оливетти» мужа с истертой лентой. Бумаги, разбросанные у него по столу, такие настоящие, словно мысли гения. Какие-то наброски, заметки? Фрагменты диалогов? Драматург редко говорил, над чем сейчас работает. Возможно, из суеверия. Но Норма Джин знала, что он экспериментирует одновременно с двумя-тремя проектами, включая свой первый в жизни сценарий. (Решился на это благодаря ей, и она чувствовала радостную гордость.) В поисках чистого листка она заметила текст следующего содержания:

X.: Знаешь что, Папочка? Я хочу, чтобы ребенок родился здесь. В этом доме.

У.: Но, дорогая, мы планировали…

X.: Можно пригласить акушерку! Нет, я серьезно!

(X. возбуждена, зрачки расширены; придерживает обеими руками живот, словно он уже огромный.)

И еще одна страничка с многочисленными поправками:

X. (сердито): Ты никогда меня не защищал! Никогда.

У.: Просто не всегда понимал, кто не прав.

X.: Он презирал меня!

У.: Нет. Ты сама себя презирала.

У.: Нет. Ты сама себя презираешь.

(Для X. невыносима мысль о том, что мужчина может смотреть на нее, не испытывая при этом желания. Ей 32 г., она боится, что молодость скоро пройдет.)

25

Куда ты уходишь, когда исчезаешь? Она постоянно слышала этот звук в подвале. Говорила о нем мужу, избегая смотреть в глаза, и знала, что он не верит ей, не желает верить. Он дотрагивался до нее, чтобы успокоить, и она каменела.

– В чем дело, Норма?

Она не могла говорить.

Тогда, прихватив фонарик, он пошел обследовать подвал. Ничего не нашел, но она продолжала слышать этот звук. Мяукающий, хнычущий, тихий, заунывный. Иногда там кто-то беспокойно скребся. Она вспоминала (был ли то сон? или сцена из фильма?), как однажды слышала там крик ребенка. И рано утром, и днем, когда она была одна внизу. И посреди в остальном тихой ночи, когда она просыпалась вся в поту, потому что нужно было срочно бежать в туалет. Может, в подвале приблудная кошка или енот?

– Застрял где-нибудь, бедняжка, и умирает от голода.

Мысль о том, что живое существо может застрять в этом страшном подвале, как в ловчей яме, приводила ее в ужас.

Драматург видел, что жена не на шутку встревожена, и старался ее успокоить. Он не хотел, чтобы она спускалась в подвал, в эту непроницаемую пугающую тьму.

– Я запрещаю тебе спускаться туда, слышишь, дорогая?

Затем он понял, что разумнее всего будет обернуть это в шутку. При этом он объединялся со здравомыслящей Нормой в борьбе против иррациональной Мэрилин. Зажимая нос (в подвале пахло уже не только гнилыми яблоками, землей и Временем, к этому запаху примешивалась тошнотворная вонь тухлого мяса), он снова спустился в подвал, посветил фонариком в каждый угол и вернулся к жене, сердитый и запыхавшийся (день выдался на удивление жаркий и душный для этой местности), стирая паутину с лица. Но с Нормой он был мягок и нежен. Еще раз попробовал убедить ее, что нет, ничего он там не нашел, и нет, никаких странных звуков не слышал. Похоже, Норму успокоило его донесение. Похоже, она расслабилась. Взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала, чем несколько смутила мужа. Ведь руки у него были грязные!

– О Папочка! Что, приходится развлекать беременную жену, да?

Вообще-то, уже на второй неделе после приезда Норма начала прикармливать на заднем дворе бездомных кошек. Хотя Драматург был против. Первым пришел тощий черный кот с ободранными ушами. Затем к нему присоединилась «подружка» – тощая, но сильно беременная трехцветная кошка. Вскоре с полдюжины кошек собирались у задней двери и терпеливо ждали угощения. Все кошки были странно молчаливы, приходили по отдельности, держали дистанцию и ждали, пока Норма не выставит блюдца у крыльца. Затем дружно кидались к ним, молниеносно съедали все подчистую и разбегались, не оглядываясь. Сначала Норма пыталась их приручить, даже приласкать, но они лишь злобно шипели, скаля зубы, и отскакивали в сторону. Поскольку в подвал можно было попасть и со двора, какая-то из кошек могла пробраться туда и застрять. Вполне возможно. Но если и так, кошка пряталась от Драматурга, пришедшего ей на выручку.

– Знаешь, милая, мне кажется, хватит уже кормить этих кошек, – предложил Драматург.

– О да, конечно! Скоро перестану.

– Их собирается тут все больше и больше. Всех кошек с побережья штата Мэн все равно не накормишь.

– Знаю, Папочка. Ты прав.

Но она, как и предполагал Драматург, все лето продолжала кормить кошек. Он не желал знать, сколько именно тощих, оголодавших тварей собирается на утреннюю кормежку. Ей было свойственно поразительное упрямство. В серьезных вопросах мужчина не имел против нее шансов. Одерживал верх лишь в мелочах.

Он сидел наверху, в кабинете, и записывал эти слова (или нечто похожее), как вдруг услышал крик.

«Я так и знал. Знал, чем все кончится».

Сбежал вниз и нашел ее лежащей в подвале у подножия лестницы. Она стонала и корчилась. Фонарик, вылетевший из руки, отбрасывал узкий луч света в глубины подвала, в тьму забвения, наполненную размытыми тенями.

Она кричала, просила, чтобы он помог ей, спас ребенка. Драматург склонился над ней, и она тотчас же вцепилась в его руки, притянула к себе. Словно хотела, чтобы он принял роды.

Он вызвал «скорую». Ее увезли в Брансуик, в больницу. Выкидыш на пятнадцатой неделе беременности. Случилось это 1 августа.

Прощай

Именно тогда мы и начали умирать, верно? Ты во всем винила меня.

Ничего подобного. Только не тебя.

Потому что я не смог спасти тебя и ребенка.

Только не тебя.

Потому что не я испытал все эти страдания. Не я истекал кровью.

Только не тебя. Себя. Я это заслужила. Однажды я уже убила Младенца, и теперь он был уже мертв.

Она, убитая горем, провела в больнице неделю. Сильнейшее кровотечение, едва не умерла в кабинете неотложной помощи. Кожа приобрела безжизненный восковой оттенок, под глазами темные круги, вся в синяках и ссадинах – они покрывали лицо, шею, руки. Упав, она вывихнула запястье. Сломала несколько ребер. Получила сотрясение мозга. В уголках осовелых глаз и безвольного рта залегли глубокие морщины. Когда перепуганный муж впервые увидел ее на каталке в кабинете неотложной помощи, ему показалось, что она умерла. Теперь же, в палате, куда пускали только его, она лежала в ослепительно-белом одеянии, откинувшись на подушки, в носу – трубки для дыхания, в руках – трубочки от капельниц. Она похожа была на выжившую после бомбежки, землетрясения, другой катастрофы. На человека, не способного описать, что с ним произошло.

Она постарела. Молодость поблекла в один момент.

Она «находилась под наблюдением». Врачи сообщили Драматургу, что в бреду она грозилась покончить с собой.

Однако как красиво было у нее в палате! Море цветов.

Хотя пациентку приняли под вымышленным именем. Ничуть не похожим на настоящее.

Какие потрясающие букеты, никто из сотрудников брансуикской больницы не видел прежде ничего подобного. Места в палате не хватало, и цветы выплескивались в коридор, в приемную для посетителей и процедурные кабинеты.

Ясное дело, ведь в брансуикской больнице впервые лежала голливудская знаменитость.

Ясное дело, никаких фотографов и прессы. Однако снимок Мэрилин Монро все же появился на обложке «Нэшнл инквайрер» – бледная женщина в больничной постели, сфотографированная через раскрытую дверь, с расстояния примерно пятнадцать футов.

У МЭРИЛИН МОНРО СЛУЧИЛСЯ ВЫКИДЫШ

НА 4-М МЕСЯЦЕ БЕРЕМЕННОСТИ.

НАХОДИТСЯ ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ

ИЗ-ЗА УГРОЗЫ САМОУБИЙСТВА.

Еще одна похожая фотография появилась в «Тэтлере», а ниже было напечатано «эксклюзивное телефонное интервью» с прикованной к постели Монро, подписанное псевдонимом «Кихоул».

Эти – и другие – безобразные публикации Драматург не станет ей показывать.

Беседуя с нью-йоркскими друзьями по телефону, он искренне и взволнованно говорил:

– Я преуменьшал страхи Нормы. Никогда себе этого не прощу! Нет, дело тут вовсе не в беременности, она ничуть не боялась родов. Ее страхи были связаны с холокостом, с «еврейским вопросом». Ее всегда завораживала история. Теперь понятно, что она ничего не воображала, не преувеличивала. В общих чертах ее страх сводился к здравым опасениям, что…

Тут он умолк, окончательно запутавшись. Часто дышал в трубку и понимал, что находится на грани нервного срыва. Уже не раз после катастрофы он выходил из себя на публике, не умея подобрать нужных слов. В эти трудные времена Драматург, властелин слов, терял свой волшебный дар; казалось, маленький ребенок беспомощно пытается выразить расплывчатые мысли, плавающие у него в голове подобно огромным воздушным шарам. Попробуй ухватить такой – тотчас же ускользает из рук.

– Многие из нас уже научились справляться с этим страхом. С этим трагизмом истории. Нас выбросило на берег, мы выжили! Но Мэрилин… то есть Норма…

Господи, что же он хотел сказать?

В больнице она почти все время молчала. Лежала с полузакрытыми ввалившимися глазами, словно утопленница у самой поверхности воды. Таинственное зелье капало ей в вену, а из вены находило путь к сердцу. Дыхание у нее было таким слабым, что порой ему казалось: она не дышит вовсе. Если сам он впадал в легкую гипнотическую дремоту, на мозг его словно накидывали полупрозрачную белую вуаль. Ибо он был вконец измученным и уже далеко не молодым мужчиной, за одну неделю потерявшим в весе пятнадцать лишних фунтов, что он набрал после женитьбы.

Он просыпался в панике: ему казалось, что жена перестала дышать. Брал ее за руки, стараясь пробудить ее к жизни. Гладил ее вялые, безвольные руки. Бедные израненные руки! С ужасом замечал вдруг, что руки у нее маленькие, с коротенькими пальцами, вполне заурядные руки со сломанными грязными ногтями. А волосы, ее знаменитые волосы, потемневшие у корней, стали сухими, жесткими и начали редеть. Он тихо бормотал слова утешения, словно у постели больного ребенка:

– Я люблю тебя, Норма, дорогая. Я люблю тебя.

Он был уверен, что она его услышит. Что любит его. Что простит. Вечером третьего дня она вдруг улыбнулась. Вцепилась ему в руку и мгновенно ожила.

Вот он, гений актера! Умение высвободить энергию из самых глубин души. Нам этого не понять. Неудивительно, что мы так тебя боимся. Стоим на далеком берегу и в благоговении тянем к тебе руки.

– Мы попробуем снова, да, Папочка? Снова и снова! – Промолчав несколько дней, она говорила торопливо, взахлеб. Была безжалостна и к себе, и к нему. Больные глаза сверкали. Ему, ее мужу, хотелось заслониться от этого пронзительного взгляда. – Мы ведь не сдадимся, верно, Папочка? Никогда? Обещаешь?

Жизнь после смерти

1959–1962

Смерть пришла неожиданно, потому что я ее звал.

Вацлав Нижинский. Дневник

В знак сочувствия

Моя прекрасная потерянная Дочь…

Слышал о твоей трагической потере. И хотел бы принести тебе самые сердечные соболезнования.

Порой гибель еще не рожденной души может причинить сильнейшую боль, ибо душа эта безгрешна и невинна.

Дорогая Норма, я узнал о твоем недавнем горе, то время для меня тоже было преисполнено горечью. Ибо моя любимая жена, с которой мы счастливо прожили столько лет, скончалась. Жду, когда придет ко мне успокоение, лишь тогда смогу решить, куда двигаться дальше. Ведь мужчина я уже немолодой (не слишком здоровый). Возможно, придется продать дом & участок (многовато будет для одинокого вдовца под 70 с аскетическими вкусами). Живу я рядом с Гриффит-парком, к северу от мемориального кладбища «Форест-лоун», где ныне покоится моя драгоценная Агнес & где сам я найду упокоение, когда пробьет мой час. Слишком печально и одиноко

Дорогая дочь, мне пришла одна мысль. Возможно, в связи с тем, что твоя жизнь так изменилась, ты захочешь пожить со мной? Поверь, дом у меня просторный, риелторы называют его особняком.

Должен сказать, что о твоем горе узнал банально. Прочел в «Тэтлере», в колонке новостей. (Читал в парикмахерской.) Потом, конечно же, все это расползлось по другим изданиям. В том числе пишут и о твоей нынешней «напряженности в браке».

Похоже, что Господь наделил тебя бо́льшим талантом в кино, нежели в жизни, моя дорогая дочь. Твоя несчастная мать, как паук затворник, носила яд в чреве

Нет, не для того я посылаю это письмо с соболезнованиями, чтобы ворчать. Прости меня, дорогая! Да благословит тебя Господь!

Не смотрю твоих фильмов, но часто вижу твое прелестное лицо и просто поражаюсь, насколько хорошо ты сохранилась. Но ведь состояние души не так часто отражается на лице, так мне, во всяком случае, кажется. Возможно, у женщины в 33 года

Надеюсь в скором времени снова связаться с тобой, дорогая Норма. Прости меня, старика, за упорство, с которым он помнит старые обиды.

Твой раскаивающийся и любящий отец

Душечка. 1959

Хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя хочу чтоб любил ты меня один только ты ее навязчиво преследовала эта мелодия! она точно в сети попала к этому хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя один только ты она утопала в ней! Задыхалась! Чтоб ты целовал меня никто кроме тебя чтоб ты целовал меня один только ты она была Душечка, Дана Ковальчик из джаз-оркестра Милашки Сью она была ослепительно-белокурой девушкой по прозвищу Душечка игравшей на укулеле она была роскошным женским телом она была девушкой с красивой задницей и шикарным бюстом она была ослепительно-белокурой Душечкой, игравшей на укулеле и спасавшейся бегством от приставучих мужчин-саксофонистов ее укулеле все время преследовал мужской саксофон противостоять ему было невозможно! снова и снова и всегда они любили ее за это Хочу чтоб любил ты меня один только ты и все это происходило снова & так происходит с ней всегда & будет происходить впредь еще раз еще хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя она ворковала улыбалась зрителям бренчала на своей укулеле на которой ее специально учили играть ее пальцы двигались с поразительным проворством для человека такого обдолбанного и напуганного а роскошный созданный для поцелуев рот выговаривал я хочу! хочу! хочу чтоб любил ты меня! очередная версия тупой коровы но все ее обожали и какой-то мужчина влюбился в нее увидав на экране чтоб ты целовал меня никто кроме тебя но неужели это смешно? неужели это смешно? разве это смешно? почему это так смешно? почему это Душечка получилась такая смешная? почему кажутся смешными мужчины одетые в женское платье? почему мужчины в женском макияже такие смешные? почему мужчины ковыляющие на высоких каблуках смешные? почему Душечка смешная? неужели Душечка олицетворяет собой женственность? и разве это смешно? почему все это так смешно? почему эта женщина такая смешная? почему люди покатываются со смеху при виде Душечки и влюбляются в Душечку почему делают это снова и снова? почему это фильм с Душечкой Ковальчик, девушкой, играющей на укулеле, становится самым кассовым в Америке? почему эта ослепительно-белокурая тренькающая на укулеле алкоголичка Душечка Ковальчик имеет такой оглушительный успех? почему «Некоторые любят погорячее» сразу становится шедевром? почему сама Монро шедевр? почему это самый кассовый фильм с Монро? почему все они ее любят? почему когда собственная ее жизнь разлетелась вдребезги как разбитый стакан? почему когда она недавно истекала кровью? почему когда из нее выскребли все внутренности? почему если она носит яд в своем чреве? почему если голова у нее раскалывается от боли? а во рту щиплет словно там поселились кусачие красные муравьи? почему все на съемочной площадке просто ненавидели ее? презирали? боялись? почему и за что когда она тонула у них на глазах? хочу чтоб любил ты меня тидл-ду-ду-ду? почему Душечка Ковальчик из дамского джаз-оркестра Милашки Сью так соблазнительна? чтоб ты целовал меня никто кроме тебя хочу! хочу! хочу чтоб любил ты меня один только ты но почему? почему Мэрилин была такая смешная? почему весь мир обожал Мэрилин? презиравшую себя? почему весь мир обожал Мэрилин? почему когда Мэрилин убила своего ребенка? почему раз Мэрилин убила своих детей? почему весь мир мечтал трахнуть Мэрилин? почему весь мир хотел трахать трахать и трахать эту Мэрилин? почему весь мир хотел вонзить в Мэрилин свою набухшую шпагу по самую окровавленную рукоятку? что за загадка? или это предупреждение? а может очередная шутка? Хочу чтоб любил ты меня дуди-дудл-ду никто кроме тебя никто кроме тебя никто.

Просто проклятие какое-то! Наказание для Нищенки.

На площадке то и дело звучали аплодисменты. Для Монро то был первый полный день съемок, она болела & держалась рассеянно & ходили разные слухи & еще на съемках с похоронным видом постоянно торчал ее муж, высокий бледный очкарик & все равно она пела: «Хочу, чтоб любил ты меня», чтобы завоевать их сердца, & все они обожали свою Мэрилин, еще как! Первым всегда начинал аплодировать В., что понятно, ведь это всегда режиссерская прерогатива, затем к нему присоединялись остальные & восхваляли Блондинку-Актрису, а она смотрела в пол & покусывала нижнюю губу чуть ли не до крови & сердце ее, успокоенное препаратами, тяжело стучало, когда она пыталась понять, лгут ли эти люди осознанно или обманываются, сами того не понимая. Дождавшись окончания аплодисментов, она говорила тихо:

– Нет, я хочу попробовать еще раз.

Снова эта дурацкая маленькая укулеле, игрушечный инструмент, символ ее игрушечной жизни & игрушечной блондинистой души. Снова соблазнительно и вызывающе двигалось тело большой куклы, похожей на чудовищную помесь Мэй Уэст и Малышки Бо-Пип. Камера, словно вуайерист, восхищенно разглядывала жирноватое тело Душечки & юмор ситуации (между камерой & зрителями) был вот в чем: тупая Душечка не понимала, что осталась в дураках. Душечка должна играть, пока не сдохнет к чертовой матери хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя хочу чтоб любил ты меня один только ты Пучеглазый всезнайка Шофер-Лягушка, не мигая, пялился в зеркало студийного лимузина, он был сородичем Нищенки и знал о ней все хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя хочу чтоб любил ты меня хочу чтоб любил ты меня хочу дуди-дидл-ду! дуди-дидл-ду! хочу…

– Нет. Я хочу попробовать еще раз.

Мало-помалу игра Душечки становилась все лучше. В ней появлялась некоторая утонченность хотя Душечка была всего лишь секс-карикатурой в очередном секс-фарсе одни мужчины создавали его для других чтобы все мужчины могли вдоволь нахохотаться Душечка была всего лишь «Джелло[75] на пружинах» эта роль просто оскорбление & насмешка над Монро и однако же роль Душечки написана специально для нее да и кто кроме Блондинки-Актрисы мог бы сыграть Душечку?

– Нет. Я хочу попробовать еще раз.

Хочу чтоб любил ты меня ты только ты Нет, не так резко! Но она уверена, что не говорила резко. Спросите парикмахера, спросите гримера Уайти, они свидетели! Она прислушивалась к хрипловатому шепоту Мэрилин словно с расстояния, как слушают голос в телефонной трубке, была уверена, что резко он не звучал. Настоящую резкость она всегда держала про запас. Но опасения насчет резкости все же были. С тех пор как она вернулась на Студию, от нее ждали резкости, как ждут остроты от блестящего лезвия бритвы. Достаточно было послушать, как она говорит прославленному режиссеру, нанятому Студией по ее прихоти:

– Послушайте, мистер. В вашем дурацком фильме снимается Мэрилин Монро. Вам нужно использовать ее образ, а не засирать его. И сраться с Мэрилин тоже не советую.

Словно она умерла, а потом вернулась к нам, но уже другим человеком. Говорят, что она потеряла ребенка. Должен был родиться мальчик. Что пыталась покончить с собой. Утопиться в Атлантическом океане! Монро всегда отличалась храбростью.

После ненужных & совершенно лишних аплодисментов она растерялась, следующий дубль вышел провальным, она забыла слова, и даже пальцы ее подвели – она брала на укулеле не те ноты & вдруг начала всхлипывать без слез, стучать кулаками по бедрам (шелковый наряд Душечки облегал ее так плотно, что она не могла даже сесть & ей приходилось «отдыхать» полулежа в специально разработанном для такого случая приспособлении). Заверещала как резаная & в ярости стала рвать на себе только что обесцвеченные волосы, жесткие и ломкие, как стеклянные нити & собралась уже расцарапать себе наштукатуренное детское лицо, но тут вмешался сам В.:

– Нет, Мэрилин, не смейте! Ради бога!

Наверное, увидел в ее безумных глазах собственную судьбу. Доктор Фелл, штатный врач Студии, не отходивший от съемочной площадки и Монро, тут же подоспел на помощь вместе с медсестрой & увел эту рыдающую истеричку. Увел в гримерную для звезд, некогда принадлежавшую Марлен Дитрих. Кто знает, что он там сделал. Может, укол волшебного зелья прямо в сердце?

Теперь я живу для работы. Живу для работы. Только для работы. Однажды я сделаю работу, достойную моего таланта, моей мечты. Этот день обязательно настанет. Я обещаю. Клянусь. Хочу, чтобы ты любил меня за мою работу. Но если ты меня не любишь, как я могу продолжать работу? Так что прошу, люби меня, чтобы я могла продолжить работу. Я попала в ловушку! Я в ловушке, внутри этого белокурого манекена с наштукатуренным лицом. Через это лицо можно только дышать – и все! Эти ноздри! Этот рот! Помоги мне достичь совершенства. Будь в нас Бог, мы были бы совершенны. Но Бога в нас нет, мы это знаем, ибо далеки от совершенства. Мне не нужны ни деньги, ни слава. Я хочу лишь достичь совершенства. Белокурый манекен по имени Монро – это я & не я. Она не я. Она – это то, для чего я рождена. Да, я хочу, чтобы ты любил ее, тогда ты полюбишь и меня. О, как же я хочу любить тебя! Где ты? Я все ищу, ищу, но тебя нигде не видно.

Она ехала во взятой напрокат машине по скоростной автостраде Вентура. Ехала на восток, к Гриффит-парку и к кладбищу «Форест-лоун» (где был похоронен И. Э. Шинн, а вот где именно, она, к своему стыду, забыла!). Она ехала долго, никто не знал, сколько она ехала, у нее началась страшная мигрень, но она все ехала и ехала, проезжала целые мили жилых кварталов и думала: Господи, сколько же людей! сколько людей! к чему Господь создал так много людей? Сама точно не знала, что именно ищет, кого ищет, однако была уверена, что узнает отца, как только увидит его. Видишь? Этот человек – твой отец, Норма Джин. Воспоминание это было так живо в ее памяти, где все перепуталось, скользило и разлеталось в разные стороны, как кубики льда по паркету. Воспоминание об отце, его она помнила куда живее, чем любого человека из нынешней своей жизни. Она не позволяла себе думать, что этот человек просто издевается над ней. Что его письма свидетельствуют не о любви, а жестокости. Что он играет ее сердцем.

Моя прекрасная потерянная Дочь.

Твой раскаивающийся и любящий Отец.

Да, играет с ней, Нормой Джин. Как играла тощая, но сильно беременная кошка (она с ужасом наблюдала за этой сценой из окна «Капитанского дома») с крольчонком на лужайке. То позволяла ошалевшему, окровавленному, жалобно попискивающему существу отползти на несколько дюймов в траву, то снова весело набрасывалась на него & рвала когтями и зубами, острыми зубами хищницы & снова позволяла ошалевшему, окровавленному, жалобно попискивающему существу отползти на несколько дюймов & снова набрасывалась на него до тех пор, пока от крольчонка не остались лишь нижняя часть туловища и задние лапки, подрагивающие от ужаса. (Муж запретил ей вмешиваться. Нарушать естественный процесс природы. Такова уж природа кошки. И потом, она только расстроится, ведь уже слишком поздно, крольчонок все равно умирает.) Нет. Об этом даже думать невыносимо.

«Мой отец – стареющий, уже не слишком здоровый человек. Он не хотел быть жестоким. Ему стыдно, что он бросил меня еще в детстве. Оставил с Глэдис. Он хочет восстановить отношения. Я могу жить с ним, стать его другом. Почтенный пожилой мужчина. Благородная седина. Наверное, неплохо обеспечен, но моих денег хватит на двоих. МЭРИЛИН МОНРО И ЕЕ ОТЕЦ – он будет сопровождать меня на премьерах. Но почему он не представляется? Чего он ждет?»

Ведь ей уже тридцать три! Ей пришло в голову, что отец стыдится Мэрилин Монро & не желает публично признавать их родства. Он называл ее только Нормой. Писал, что не смотрит фильмов с Монро. Еще она подумала, что, возможно, отец все это время ждал смерти Глэдис.

– Но я не могу выбирать между ними! Я люблю их обоих.

Со времени возвращения в Лос-Анджелес для работы над фильмом «Некоторые любят погорячее» она навестила Глэдис лишь однажды. Глэдис, наверное, знала о беременности Нормы, но о выкидыше дочь ей ничего не сказала, а Глэдис не спрашивала. Почти все время они гуляли по двору, до изгороди и обратно.

– Я предана маме. Но сердце мое принадлежит ему.

Вот в таком состоянии отправилась она в путь & заблудилась в горах над городом. Затем долго блуждала по кладбищу «Форест-лоун» & заблудилась в Гриффит-парке & наконец заблудилась на окраинах Глендейла & даже если б вернулась в Голливуд & оказалась в Беверли-Хиллз, то вряд ли вспомнила бы, где живет. Какая любезность со стороны мистера Зет & Студии! Ей предоставили небольшой, со вкусом меблированный коттедж неподалеку от Студии, но она никак не могла вспомнить, где именно. Пришлось зайти в драгстор в Глендейле, где ее, черт побери, тотчас узнали, пялились & перешептывались & улыбались – несмотря на то что она была вконец измучена & в измятой одежде & без макияжа, с покрасневшими от усталости глазами за темными стеклами очков. Оттуда она позвонила в офис мистера Зет & умоляла голосом Душечки & за ней прислали водителя, тот довез ее до дома & она поначалу не узнала этот дом.

Он стоял на Уиттер-драйв, кругом пылали алые бугенвиллеи & высились пальмы, ее под руку подвели к двери & дверь вдруг резко распахнулась & на пороге стоял высокий встревоженный мужчина средних лет, с худощавым лицом & еще на нем были очки с толстыми стеклами & она в смятении, ослепленная мигренью, в первый момент не узнала его.

– Дорогая, ради бога! Это же я, твой муж.

Сцену с песенкой «Хочу, чтоб любил ты меня» переснимали тридцать семь раз – до тех пор, пока Монро наконец не осталась довольна, не поняла, что получилось лучше некуда. Несколько дублей показались В. и остальным почти одинаковыми, но Монро видела между ними микроскопические различия, имевшие для нее огромное значение, словно от этого зависела сама ее жизнь, она воспринимала любую критику как угрозу жизни & реагировала по-женски, гневом и паникой.

Все вымотались. Она сама вымоталась, но была довольна & видели даже, как она улыбнулась. Режиссер осторожно похвалил ее. Его Душечка! Бережно взял ее руки в свои & поблагодарил ее, как часто делал на съемках фильма «Зуд седьмого года», тогда она отвечала ему улыбкой & смущенным смешком. Но теперь Монро вдруг сжалась & отпрянула, как кошка, не желающая, чтобы к ней прикасались или чтобы к ней прикасался этот человек. Дыхание ее было частым и обжигающим. В. готов был поклясться, что она вот-вот вспыхнет огнем!

В. был знаменитым голливудским режиссером, учившим & направлявшим эту «трудную» актрису в самой первой ее комедии, ставшей коммерческим хитом сезона, отмеченным критиками еще в 1955-м. «Девушка с верхнего этажа» стала настоящим комедийным триумфом Мэрилин Монро, однако она не слишком доверяла этому режиссеру. Прошло всего лишь три года, но с тех пор Монро сильно изменилась. В. ее не узнавал. Она уже не была той Девушкой. Не заглядывала ему в глаза в поисках одобрения и похвалы. Не была замужем за Бывшим Спортсменом, ей не приходилось прятать свои синяки. Однажды на съемках в Нью-Йорке она разрыдалась в объятиях режиссера & рыдала так, точно у нее вот-вот разорвется сердце. В. обнимал ее, как отец обнимает ребенка, он никогда не забудет этого трогательного момента, а вот Монро, похоже, о нем забыла. Дело в том, что теперь Монро никому не доверяла.

– Да и как я могу доверять? На свете существует всего лишь одна «Монро». И людям хочется видеть ее унижение.

Иногда она засыпала на Студии, у себя в гримерной. Запирала дверь, вывешивала табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Один из ее обожателей, чаще всего Уайти, охранял ее покой. Спала она в одних трусиках, с обнаженной грудью, из-за панических атак тело покрывалось зловонным потом, иногда ее рвало до изнеможения, сердце перекачивало жидкий нембутал, такой мощный, что она тонула в теплой мягкой трясине сна без сновидений. Паническая атака отступала, на нее снисходил покой, конечно, от таких доз сердце однажды может остановиться, но это неизбежный риск. За время этого сна – порой она могла проспать четырнадцать часов кряду, порой ей было достаточно двух-трех часов – израненная душа исцелялась.

Правда, иногда она просыпалась в смятении и страхе, не понимая, где находится.

Часто ей казалось, что она не в гримерной на Студии, но в летнем доме, в комнате Младенца, куда после выкидыша не заглянула ни разу; порой казалось, что находится она в незнакомой комнате частного дома или в гостиничном номере. Она снова была Нормой Джин & с удивлением смотрела на хаос, что устроила безумная незнакомка: баночки с кремом перевернуты, тюбики помады разбросаны по полу, там же рассыпаны пудра и тальк, одежда сорвана с вешалок & грудой валяется в гардеробе. Иногда ее любимые книги тоже были испорчены, страницы вырваны & разбросаны по полу. Зеркало треснуло там, где по нему ударили кулаком (да, действительно, рука Нормы Джин разбита); а однажды все зеркало оказалось вымазано губной помадой & пятно на зеркале было похоже на безумный восклицательный знак.

Она нетвердо поднималась на ноги, зная, что должна прибраться, скрыть следы разрушений, никто не должен этого видеть, какой позор! Какой это позор, быть Нормой Джин, чью мать увезли в Норуолк, все это знают, другие дети тоже знают, в глазах у них жалость & тревога.

В неприбранной спальне дома на Уиттер-драйв мужчина ласково говорил ей: Норма, ты же знаешь, как я тобой дорожу. Она отвечала: Да, знаю, но думала о Душечке & утренней съемке любовного эпизода с Душечкой & обожавшим ее (в кино) мужчиной; его играл К., презиравший Мэрилин Монро (в жизни) за детское эгоистичное поведение, за бесконечные опоздания на площадку, за неспособность запомнить слова – из злобы, по глупости или просто потому, что таблетки разрушили ее мозг. За то, что заставляла К. & других актеров пересниматься в каждом эпизоде бессчетное число раз. При этом К. понимал, что с каждым разом играет все хуже, а режиссер В. шел на поводу у Монро, ведь именно эта чертова сука была звездой фильма.

Итак, К. презирал ее, в любовной сцене с поцелуями ему хотелось плюнуть в фальшивое лицо инженю, ибо к этому моменту он так ненавидел ее, что его тошнило от одного прикосновения к легендарной коже Монро. К. будет врагом Монро до конца ее жизни, а уж какие истории будет рассказывать после ее смерти! Завтра утром им предстоит целоваться перед камерами, изображать страсть & даже любовь – так, чтобы поверили зрители. Вот о чем она думала, пока мужчина умоляющим голосом спрашивал: Скажи, чем я могу помочь, дорогая? Помочь нам обоим?

С запоздалым чувством вины она вспомнила: этот мужчина, желающий утешить ее, этот тихий, приличный, лысеющий мужчина – ее муж. Чем я могу помочь, любимая? Она хотела что-то сказать, но язык не слушался. Поглаживая ее по руке, мужчина говорил: Мне кажется, после Мэна мы с каждым днем отдаляемся друг от друга. Она пробормотала в ответ что-то неопределенное, а мужчина воскликнул в отчаянии: Милая, я так за тебя волнуюсь! Твое здоровье, эти бесконечные таблетки. Норма, ты хочешь разрушить свой организм? Что ты творишь со своей жизнью? Она отбросила его руку & сказала холодно: Какое тебе дело до моей жизни? Кто ты вообще такой?

Боязнь сцены. Проклятие Нищенки! Повторять, повторять, запинаться повторять, начинать сначала, снова запинаться, начинать снова, повторять, убегать, запираться в гримерной, возвращаться лишь для того, чтобы снова повторять & повторять, добиваясь совершенства, добиваться совершенства там, где нельзя добиться совершенства, повторять & повторять до идеала, чтобы удалось рассмешить, чтобы смеялись над блестящим комическим исполнением, а не над Нормой Джин, никто вообще не увидит ее, Норму Джин.

Боязнь сцены. Это животный страх. Кошмар любого актера. Такой всплеск адреналина, что тебя едва не сшибает с ног & сердце колотится как бешеное, так гонит кровь, что ты начинаешь бояться, как бы оно не разорвалось, а пальцы рук и ног просто ледяные & сами ноги подкашиваются & язык точно онемел, голос пропал. Актер – это прежде всего голос. Нет голоса – нет актера. Ее часто рвало. Полная беспомощность, тело сотрясается от спазмов. Боязнь сцены – это загадка, может настичь актера в любой момент. Даже опытного актера, ветерана. Успешного актера. Например, Лоренса Оливье. На пике карьеры Оливье пять лет не мог выходить на сцену. Сам Оливье! А Монро боязнь сцены настигла сразу после тридцати. Накрыла как следует, причем даже не перед зрительным залом. Перед кинокамерой.

Почему? Чаще всего боязнь сцены объясняют страхом смерти, небытия. Но почему, почему молния страха бьет так беспорядочно? почему чаще всего поражает актера? почему этот страх так парализует? почему именно сейчас? почему подламываются колени, ты не чувствуешь ног, почему? глаза вылезают из орбит, почему? в животе крутит, почему? ты же не ребенок, не младенец, которого вот-вот не станет, почему? почему? почему?

Боязнь сцены. Потому что ей не удавалось изобразить гнев. Потому что она умела мастерски изобразить любые эмоции, кроме гнева. Потому что могла изобразить обиду, растерянность, страх, боль, однако ей не удавалось стать орудием для пробуждения таких эмоций в других людях, такой реакции у других людей. Только не на сцене. Слабость, гневные нотки в дрожащем голосе. Протестующие, яростные. Нет, не получается! Из дальнего конца репетиционного зала (это было в Нью-Йорке, на Манхэттене, она работала без микрофона) обязательно доносился голос: Прости, Мэрилин, но тебя не слышно.

Мужчина, бывший ее любовником или мечтавший стать ее любовником, подобно всем остальным ее любовникам, был уверен, что одному ему известна разгадка этой тайны, этого проклятия Монро. Он говорил, что она должна научиться выражать гнев как актриса. Только тогда она станет великой актрисой, или, по крайней мере, у нее появится шанс стать великой актрисой. Что он выстроит ее карьеру, будет выбирать для нее роли, станет ее режиссером, сделает ее великой театральной актрисой. Он поддразнивал & поучал ее, даже занимаясь с ней любовью (в присущей ему неспешной, отстраненной, рассеянной манере, не переставая при этом говорить, разве что за исключением момента, когда достигал оргазма, а после него добавлял что-нибудь в качестве пояснения); говорил, что знает, почему ей не удается изобразить гнев, а она-то сама знает? Она безмолвно мотала головой – «нет»; и тогда он говорил: Да потому, что ты хочешь, чтобы все мы любили тебя, Мэрилин, хочешь, чтобы весь мир любил тебя, а не разрушал так, как ты хочешь его разрушить. Боишься, что мы узнаем этот твой секрет, да?

Тогда она в ужасе бежала от него & влюбилась в его друга, Драматурга, выйдет замуж за Драматурга, знавшего ее как Магду и не знавшего вовсе.

Боязнь сцены. Когда она упала, ударившись животом о ступени, когда началось кровотечение, сокращения матки, она очнулась, увидела, что лежит вниз головой, подогнув под себя ноги, поняла, что кричит от боли & страха, поняла, что все ее слова, будто бы она не боится физической боли, оказались не более чем пустым бахвальством невежественного & обреченного ребенка. Что именно за эту свою выходку она наказана тем, что потеряла свое дитя, которое так любила, о, она любила его больше самой жизни, но была не в силах спасти. Итак, Душечка вспоминает об этом & тут же застывает на полуслове посреди комической сцены, как раз в тот момент, когда перед публикой в ночном клубе ее целует переодетый в женское платье К.

Она застывает, теряет дар речи, уходит со сцены пошатываясь, как пьяная, руки у нее так трясутся, что она похожа на раненую птицу, которая порывается взлететь. Она никому не позволяет прикасаться к себе. Если бы ее муж был в тот момент рядом, она бы и ему не позволила прикоснуться к себе несчастная скотина бредет в своем мерцающем полупрозрачном наряде специально придуманном для Монро чтобы видны были громадные сиськи и роскошные ягодицы & еще у этого платья огромный вырез сзади открывающий практически всю спину до самого копчика вместо Душечки появляется трагическая насмерть перепуганная женщина словно тает кондитерская маска а под ней лик Медеи отрезвляющее зрелище Монро прижимает руки к животу к голове к ушам кажется что мозг вот-вот взорвется она говорила мне что боится кровоизлияния в мозг я знал что летом у нее случился выкидыш где-то в Мэне а еще она говорила Знаешь, на чем мы держимся? на сплетении вен & артерий & что будет если они лопнут & пойдет кровь? На ежедневных просмотрах это был совершенно другой человек именно там была настоящая Монро какой я ее себе представлял под именем «Душечка» или любым другим если бы она позволила себе оставаться просто «Мэрилин» с ней все было бы в порядке Да, тогда я ненавидел ее прямо-таки мечтал удушить эту стерву как в «Ниагаре». Но теперь оглядываясь назад думаю совсем по-другому за все годы работы в кино мне как режиссеру не доводилось видеть таких как Монро она была загадкой которую я не смог разгадать она общалась с камерой а не со всеми нами она смотрела сквозь нас словно мы были призраками. Возможно «Душечка» получилась такой особенной потому что за ней скрывалась Монро ей надо было пробиться через Монро чтобы добраться до поверхностной Душечки возможно эта «поверхностность» достигалась именно за счет глубины за счет обид нанесенных другими и боли которую причиняла она сама.

Ходили слухи, что между Мэрилин & доктором Феллом «что-то было». Мы слышали, как эти двое хихикают в гримерной, и дверь была заперта.

НЕ БЕСПОКОИТЬ.

Ходили слухи, что между Мэрилин & В. «что-то было & и не срослось». Мы слышали, как В. клянет ее на чем свет стоит, причем не в лицо, но в спину, когда Монро уходила. Он пытался дозвониться до нее, когда она опаздывала на съемки или не являлась вовсе. Пытался, но не мог. Иногда она опаздывала на целых пять или шесть часов или не приходила вовсе. Во время съемок «Некоторые любят погорячее» у В. начались проблемы со спиной, спазмы. Одного из нас, помощников В., посылали за ней в трейлер (съемки тогда шли на натуре, на Коронадо-Бич, снимали флоридские эпизоды). Душечка сидела в трейлере, полностью загримированная & одетая в купальник для съемок. Была готова уже час, а может, больше. Мы ее ждали, а она тем временем стояла в напряженной позе & читала какую-то фантастику под названием «Происхождение видов». Помощник В. говорит ей: – Мисс Монро! В. вас давно дожидается. – А Мэрилин, не отрывая глаз от своей книжки, отвечает:

– Передай В., чтобы шел к такой-то матери.

Старт старлетки. Монро была хитрая и практичная. Поделила все свои многочисленные рецепты (на бензедрин, декседрин, мепротан, дексамил, секонал, нембутал и т. д.) между несколькими драгсторами в Голливуде и Беверли-Хиллз. Ходила сразу к нескольким врачам, даже не подозревавшим о существовании друг друга (по крайней мере, так они говорили после ее смерти). Но драгстор Шваба был ее любимым, так она всегда говорила в интервью. «Тот самый, куда Мэрилин захаживала еще старлеткой, когда Ричард Уидмарк пялился на ее задницу».

Не милашка Душечка, но шлюха Роза распростерлась, обнаженная и томная, на измятых простынях неприбранной постели в шлакоблочном мотеле «Сансет Ханимун» неподалеку от автомагистрали Вентура. Роза зевала & смахивала с лица выбеленные перекисью платиновые волосы. Этот мечтательный взгляд женщины, которая только что была с мужчиной, причем не важно, что мужчина с ней проделывал; не важно, что она чувствовала или притворялась, что чувствует, или почувствует через несколько часов уже в своей постели, вспоминая о том, что было.

Рядом с комнатой ванная, в ванной мужчина. Он, тоже обнаженный, шумно мочится в унитаз, а дверь в ванную полуоткрыта. Но Роза уже успела включить телевизор. Экран засветился, на нем проступило лицо улыбающейся белокурой девушки, фотомодели двадцати двух лет, жившей в Западном Голливуде. Тело ее было найдено в водопропускной трубе под железнодорожной насыпью в Восточном Лос-Анджелесе. Ее изнасиловали, задушили & обезобразили. Тело искали несколько дней. Роза смотрит на улыбающуюся блондинку & улыбается сама. Роза всегда улыбается, если нервничает или смущена. Улыбка дает время подумать. Помогает забыть о том парне.

Но что это? Чья-то жестокая шутка? Блондинка на экране – Норма Джин. В том возрасте. Должно быть, Отто Оси передал им снимок Нормы Джин.

Мертвой девушке дали другое имя, не Норма Джин & ни одно из других ее имен.

– О Господи Боже, помоги нам всем!

Тут ей в голову приходит мысль. Теперь она знает, кто она такая. Она – тело в морге.

Мужчина в ванной, кем бы он ни был, не разделит с ней ни новостей об убийстве, ни этого потрясающего открытия.

Мужчина, которого она подцепила у Шваба за завтраком по сентиментальным соображениям. Хотя, несмотря на лицо и крепкое тело, он не был актером. Кто он, она не узнала. Он не признал в ней ни Розу Лумис, ни даже Монро, ведь в тот день она не была «Монро». Теперь он стоял у раковины, открыв оба крана & говорил с ней поверх шума воды, говорил высоким & громким голосом, как теледиктор. Впрочем, она не прислушивалась к его словам. То был очередной пустой диалог из фильма, способ заполнить сцену. Или она уже прогнала этого парня & шум хлещущей из кранов воды & гул водопровода доносились из соседнего номера? Нет, он все еще там, широкоплечий, с веснушчатой спиной, точно извалялся в песке. Она спросит, как его зовут & он ответит & она тут же забудет & постесняется спросить еще раз & не вспомнит, как представилась сама: Я Роза Лумис или Норма Джин. Или даже Элси Пириг – смешное все же имя, так и бренчит в ушах, но мужчинам оно не кажется смешным.

Ту мертвую девушку, возможно, звали Мона Монро.

Она вела машину & он заметил у нее на пальце обручальное кольцо & что-то разочарованно сказал & она принялась торопливо объяснять, что замужем за Студией, работает там монтажером. Похоже, это произвело на него впечатление. Он спросил, видит ли она во время работы «кинозвезд». Она ответила – нет, никогда, только на пленке, когда режет ее & склеивает, чтобы получился фильм, что эти звезды – просто образы на целлулоиде.

Прошло время. Веснушчатый мужчина исчез. Экран телевизора подернулся сеткой мерцающих помех. Когда помехи вновь превратились в человеческие лица, она их уже не узнавала. Мона Монро куда-то исчезла. Вместо нее показывали какую-то шумную телевикторину. «Может, этого еще не произошло?»

Она вдруг снова почувствовала себя счастливой и полной надежд.

Обманутый муж. Она вернулась к нему рано вечером, кем бы он ни был. Вернулась с семенем чужого мужчины, сочащимся из влагалища. С запахом чужих сигарет («Кэмел») на спутанных волосах (она никогда не курила!). Будь то эпизод из фильма в сопровождении зловещей киномузыки, она могла ожидать драматической перебранки, ссоры; в дни жизни с Бывшим Спортсменом она ожидала бы жестокого избиения или чего-нибудь похуже.

Но это было не кино. Вовсе не кино. Это был всего лишь съемный дом на Уиттер-драйв с жалюзи, опущенными из-за безжалостного солнца. Встречал ее безмолвный человек с оскорбленным, застывшим, точно вырезанным из дерева, лицом. Человек, которым она некогда восхищалась, а теперь едва терпела его. Человек, столь же неуместный в Южной Калифорнии, как любой нью-йоркский еврей, проснувшийся в стране Оз. Здесь он был актером второго плана в одном с ней эпизоде, довольно длинном эпизоде. Он заслуживал не больше внимания, чем любой другой актер второго плана в любом подобном эпизоде, пока его не сменит другая, более волнующая сцена: в ней она будет долго принимать горячую ванну с пеной и ароматическими солями. Дверь в ванную заперта, чтобы не вторгся муж, – потому что она страшно устала, так устала! Отталкивает его, отворачивает лицо & хочет лишь одного – постепенно отключиться в этой мраморной ванне, потягивая джин (из фляжки Душечки, которую принесла с собой домой). Набирает домашний номер Карло (но Карло в отъезде, на съемках нового фильма, а еще Карло в очередной раз в кого-то влюбился).

Итак, она пытается дозвониться, но безуспешно, затем решает погрузиться в приятные воспоминания. Ищет, что бы такое вспомнить, чтобы улыбнуться или засмеяться. Ибо она – Мисс Золотые Мечты, по природе своей совсем не мрачная; ведь это совсем не по-американски, грустить & киснуть. Тут она вспоминает, как сегодня утром на Студии ее ждали – свою «Мэрилин Монро», – названивали ей в своей обычной суматошной манере, пока даже самым отъявленным оптимистам не стало ясно, что «Мэрилин Монро» сегодня не придет. Не явится на Студию, чтобы кривляться & унижаться перед ними; и что В. придется снимать этот эпизод в другой раз! В. осмелился давать ей указания! Смех, да и только!

Она громко расхохоталась, представив себе несчастное лицо К., смазливого мальчишки из Бруклина, рассказавшего всем, как он ненавидит Монро. Представила, как он стоит в гриме & на высоких каблуках & в женском платье, этакий гибрид Франкенштейна & Джоан Кроуфорд & если обманутый муж ошивался в это время возле запертой двери в ванную, если он слышал пронзительный девичий смех, возможно, он подумал, что жена его счастлива?

Обманутый муж. «Я хотел только одного – спасти ее. О себе все те годы я не думал. О своей гордости – тоже».

Волшебный Друг. В трех милях от дома, на Студии, в очередной раз неустанно ждали Монро. Она сообщила через агента, что непременно выйдет сегодня на работу, что была больна, «подхватила какой-то вирус», но теперь уже почти поправилась. Съемки должны были начаться в 10 утра. Начать пораньше было невозможно: все знали, что Монро страдает бессонницей, что иногда засыпает не раньше четырех-пяти утра. Но теперь было уже 11, а скоро будет полдень; за опущенными ставнями дома на Уиттер-драйв ослепительно сверкало солнце & телефон начал звонить, но трубка была снята с рычага. В дальней спальне Монро стояла & садилась & расхаживала по комнате & всматривалась в зеркало, дожидаясь Волшебного Друга. Позабыв о гордости, жалобно шептала:

– Приди! Пожалуйста, приди.

Проснулась она в 8 утра, трезвая, но оцепеневшая, смутно вспоминая вчерашний день & номер в шлакоблочном мотеле & твердо намеревалась искупить свою вину & сначала была терпелива, не волновалась & не паниковала, не спеша очистила лицо кольдкремом, втерла увлажняющий лосьон.

– Прошу, пожалуйста, приди!

Но шли минуты, а Волшебный Друг не появлялся.

Вскоре она увидела, что уже опаздывает на час, а потом – на два. Неумолимо шли минуты. Так же неумолимо тикали напольные часы в «Капитанском доме», звонко отбивали четверть часа, когда ее живой ребенок вытек из нее с потоками крови, словно ком сгустков & ошметков, как шмат полупереваренной пищи. Тогда она поняла, в чем дело: чрево ее отравлено & душа – тоже. Она, в отличие от всех остальных, не заслуживает жизни; старалась, но так и не смогла оправдать свою жизнь.

Однако она обязана стараться и дальше, в сердце ее жива надежда, ей хочется быть хорошей! Она подписала контракт, решилась сыграть Душечку и намерена, черт возьми, блестяще сделать свою работу! К полудню она начала сходить с ума. После множества истеричных звонков было решено, что Уайти, личный гример мисс Монро, приедет на Уиттер-драйв, к ней домой. Наложит предварительный грим, чтобы актриса набралась мужества & сумела выйти из дома. Господи, какое же это облегчение, увидеть наконец Уайти! Высокий и мрачный жрец красоты с чемоданчиком, где находятся баночки, тюбики, мази & пудры, краски, карандаши, кисточки, кремы – гораздо больше, чем у нее на туалетном столике. Как радостно видеть Уайти здесь, у себя, в момент растерянности & отчаяния; она едва не бросилась целовать его волшебные руки, но знала, что ближний круг Монро, преданные ее ассистенты, предпочитают, чтобы их владычица, существо высшего порядка, соблюдала должную дистанцию.

Увидев ее страдания & полное отсутствие магии на бледном, изнуренном, испуганном лице, Уайти промурлыкал:

– Мисс Монро, вы только не расстраивайтесь, ладно? Все будет в полном порядке, обещаю.

Говорили, что на съемочной площадке Монро иногда бормотала себе под нос, словно одурманенная, но сейчас Уайти отчетливо расслышал ее слова, хотя она говорила совсем тихо & запиналась:

– Ах, Уайти! На площадке «Душечка» должна выглядеть живее жизни!

Уайти прекрасно понял, о чем речь. Велел ей лечь в наспех прибранную постель и начать с дыхательных упражнений йоги (сам Уайти тоже практиковал йогу направления хатха-йога). Снять напряжение в лице & теле. Он пообещал, что через час призовет «Мэрилин». Оба храбро приступили к делу, но Норме Джин вдруг показалось, что неудобно лежать поверх покрывала & смятых простыней, от них разило ночным страхом & вся эта сцена напоминала ритуал смерти. Поза безвольная, точно тело ее находится в морге, а бальзамировщик трудится над ней, колдует с кремом & пудрой & карандашами & румянами. Ее любовник-бальзамировщик, ее первый муж, разбивший ей сердце & отвергший ее Младенца, разве можно ее винить, что Младенец ее оставил?

Из глаз побежали слезы & Уайти шикнул:

– Тсс, мисс Монро!

У нее возникло странное ощущение, что кожа болтается на костях, что щеки будто резиновые & растянулись под силой земного притяжения, – Отто Оси дразнил ее, говорил, что у нее круглое детское личико без костей & оно скоро обвиснет, – вот, час ее пробил! Даже Уайти, похоже, признал, что его магия не действует. Пока что нет.

Тогда он подвел дрожащую Нищенку к триумвирату зеркал под белыми лампочками, где она съежилась, преисполненная надежды, в черном кружевном лифчике & черной же шелковой короткой комбинации. Уселась с молитвенным видом, как перед алтарем, а Уайти набрал в умелые руки ватных шариков с кольдкремом & убрал весь неудачный грим. Затем наложил ей на лицо влажные разогретые марлевые тампоны, похожие на бинты, чтобы смягчить огрубевшую, словно натертую наждаком, кожу. Возможно, то был жестокий каприз прошлой ночи (или же широкоплечий веснушчатый любовник, тролль-великан, натер ее чувствительную кожу своими небритыми щеками?).

Уайти сосредоточенно & не спеша начал свой ритуал с самого начала, с наложения стягивающих средств & увлажнителей. Затем смазал кожу кремом под макияж и взялся за кисточки, тени для век, карандаш для глаз, тушь, сиренево-красную губную помаду, специально подобранную для Душечки, поскольку фильм был черно-белый, а потому подчеркнуть все ее достоинства было непросто.

Шло время. Постепенно в зеркалах замелькал неуловимый, но знакомый образ. Вот он отразился в блеске прищуренного глаза, затем в изгибе губ, в дразнящей сексуальной улыбке. Вот появилась черная мушка, но не в левом уголке ее накрашенного рта, а примерно на дюйм ниже, под губой; именно такой задумали Душечку, ее лицо должно было слегка отличаться от прошлых лиц Монро в ранних фильмах. Тут оба – госпожа & слуга – почувствовали легкое возбуждение. «Она идет! Она уже почти здесь! Мэрилин!» Словно затишье перед бурей или чувство после первых толчков землетрясения, к которому примешивается ожидание следующего толчка, нового сотрясения. Наконец Уайти по-быстрому стер и вновь нарисовал коричневые дуги бровей, эффектно контрастирующие с платиновыми волосами. Вопреки всем страхам Нищенки в зеркале возникло прелестное лицо, самое красивое из лиц, что она когда-либо видела, не лицо, а чудо. Лицо Принцессы-Блондинки.

Монро надарила легендарному Уайти целую кучу подарков, но больше всего он ценил золотой зажим для галстука в виде сердечка с выгравированной на нем надписью:

УАЙТИ С ЛЮБОВЬЮ

ПОКА Я ЕЩЕ ТЕПЛЕНЬКАЯ!

МЭРИЛИН

Мух, слетевшихся на что-то сладкое & липкое, – вот что напоминали женские взгляды, которые притягивал к себе К. Неотразимый красавчик. Одетый женщиной в фильме «Некоторые любят погорячее», К. все равно был хорош собой. Вопреки ожиданиям, вовсе не выглядел зловеще или смешно. Вечно угрюмый К. Возмездие Душечки. У К. было слишком много женщин. Он обожрался женщинами, его тошнило от женщин. Монро в глазах К. выглядела не более соблазнительной, чем лужица свежей рвоты. Когда К. целовал Монро, во рту у нее появлялся привкус горького миндаля. Она в страхе отталкивала его & убегала со съемочной площадки, уверяя, что он ее отравил. «Да у него на губах яд!» – такие, во всяком случае, ходили слухи. К. рассказывал печальную историю, как на предварительных встречах подшучивал над Монро, поддразнивал ее насчет предстоящих любовных сцен (таких в фильме было предостаточно). В одной довольно длинной сцене на борту яхты К. будет лежать на спине, притворяясь импотентом, а Душечка, навалившись на него сверху, будет целовать & обнимать его, тереться об него всем телом, чтобы «пробудить к жизни». Сцену удалось спасти от цензуры только под тем предлогом, что она была комическим фарсом, а не отображением реальности.

Во время предварительных встреч Монро понравилась К. Никто не мог предположить, какое его ждет разочарование. Одну из совместных сцен, не самую сложную, пришлось переснимать целых шестьдесят пять раз! День шел за днем, К. & остальные часами ждали появления Монро, а она иногда не появлялась вовсе. Съемки, назначенные на 10 утра, начинались самое раннее в четыре, а иногда в шесть вечера. Когда речь шла о карьере, К. был человеком гордым & амбициозным & вовсе не желал жертвовать этой ролью (считал, что этот фильм будет его лучшей работой & принесет кучу денег), а потому бешено злился на Монро. Да, он вынужден был признать, Монро рассеянна & вообще слегка не в себе (что понятно: у нее был выкидыш, брак ее трещал по швам). Но при чем тут он, какое ему до этого дело, ему, человеку, который сражается за свою жизнь?

Когда женщина в таком состоянии, выбор тут один: или ты, или она. Он мог бы повлиять на нее через мужа, будь они с ним друзьями, но друзьями они не были. К. с особенной жестокостью передразнивал Монро, имитировал ее сумасбродную речь & заикание, все время вспоминал, как однажды вынужден был прождать ее пять часов – целых пять часов! – & вот наконец Монро появилась, нездоровая & запыхавшаяся. Даже не извинилась за опоздание. Повернулась к ним с В. & с горькой улыбкой сказала:

– Теперь вы понимаете, что такое быть женщиной! Над которой смеются.

Когда В. спрашивали, каково это было – работать с Монро на последней стадии ее недолгой карьеры в кино, он отвечал просто:

– В жизни эта женщина была сущим дьяволом и обитала в аду. На кинопленке она была божественна. Между этими двумя созданиями не было никакой связи. Особой тайны тут тоже не было.

Впрочем, в тот день торжествующая Душечка появилась на Студии, опоздав всего на четыре часа; начались съемки & шли они довольно успешно. Вот на площадке возникла Душечка – само обаяние, немного запыхавшаяся, на сей раз застенчиво извинялась & умоляла всех простить ее, особенно К., чьи руки сжимала в своих. Руки ее показались ему очень холодными & он с трудом сдержал дрожь. Как ни странно, Душечка отработала четыре или пять страниц сценария без единой запинки или промаха. Причем снималась тогда та самая пресловутая любовная сцена на яхте, ужасно затянутая & неприлично интимная. Столько поцелуев! Душечка была в одном из самых откровенных своих костюмов – вырез на спине такой огромный, что видны верхушки ягодиц. Воркующая, лепечущая что-то куколка-блондинка, забавная & сексуальная, она навалилась на К., лежала на нем и соблазнительно ерзала. К. был удивлен, такую сцену очень трудно сыграть актерам, ненавидящим друг друга до глубины души. Причем сыграть гладко & убедительно. В конце он глазам своим не поверил: Монро сдержалась, не произнесла своих обычных слов: «Нет. Я хочу попробовать еще раз».

Вместо этого Монро улыбнулась. Улыбнулась! Сцена осталась нетронутой, вышла безупречной с первого дубля. С первого раза! После кошмара бесконечных повторений – день за днем, неделя за неделей! К. недоумевал – что за чудо произошло с Монро? Может, за эту ночь она излечилась от какой-то болезни или, что более вероятно, сыграла эту сцену столь блестяще & с одного захода только для того, чтобы доказать: да, она так умеет. Когда захочет.

Даже К. & другие ненавистники Монро вынуждены были признать: в тот день она была неподражаема. Все мы ей аплодировали, так благодарны были за возвращение Монро, пусть даже вернулась она ненадолго. Все мы обожали ее или хотели обожать. Наша Мэрилин!

Ты всегда следил за мной. Трус! С того самого дня, как она выписалась из больницы в Брансуике. Он привез ее в «Капитанский дом», который не был их настоящим домом. Никогда больше не войдет она в детскую. Все бесценные детские вещички были подарены девушке Джанис, для ее ребенка. Никогда не пройдет она мимо запертой теперь двери в подвал. Но Драматургу она твердила, что чувствует себя замечательно, что совершенно счастлива, что полностью поправилась и позабыла обо всех «мрачных мыслях». Он верил ей столь же безоглядно, как верила она сама в эти свои слова; & вот однажды ночью, дождливым августом, он проснулся – разбудил его шум водопроводных труб – & увидел, что молодой жены нет ни в постели, ни в смежной со спальней ванной.

Он нашел ее в другой ванной, наверху, рядом с комнатой для гостей, из кранов хлестала обжигающе горячая вода, она, голая, дрожа всем телом, сидела на корточках рядом с ванной, мускулистые бедра, блестящие глаза, он сгреб ее в объятия & держал, чтобы она не полезла в воду; вода была такая горячая, что зеркала & краны в ванной запотели от пара, а она сопротивлялась, боролась с ним, вырывалась, кричала, что врач из брансуикской больницы велел ей принимать «душ», чтобы очиститься, смыть все грехи, именно это она намеревалась сделать; он увидел в ее глазах безумный блеск; он не узнавал своей жены, они продолжали бороться – господи, до чего же она сильная, его Магда! Нет, конечно, она не была его Магдой, она была совершенно незнакомой женщиной. Позже она с горечью скажет ему:

– Именно этого ты хочешь? Чтобы меня больше не было? – И он, ее муж, яростно возражал, а она лишь пожимала плечами & смеялась. – О-о-о, Папочка! – После выкидыша это ласковое слово превратилось в ее устах в насмешку. – Почему бы не сказать правду, хотя бы раз в жизни?

Познать простейшие из истин невозможно. За одним исключением: смерть не является решением загадки жизни.

(Эти слова он записал тогда & запишет еще многое; слова всегда служили ему утешением, своего рода раскаянием, заклинанием, способом изгнания нечистой силы. Но никогда больше не скажет она с мольбой в глазах: Ты ведь никогда не будешь писать обо мне, да, Папочка? Нет, больше никогда.)

Вечер премьеры! Мудрость дзен вдруг снизошла на нее, и сладким низким голосом Душечки она, отхлебнув «Дом Периньон», протянула:

– О-о-о боже! О, теперь я все поняла! Эти кошки! Это они во всем виноваты!

Но открытие это она сделала только после премьеры «Некоторые любят погорячее». Только после череды бессонных ночей с глотанием таблеток; после дней, недель & месяцев ощущения, что ее выжали, скомкали & бросили в корзину для грязного белья, словно банное полотенце; после приезда «скорой». (Случилось это на Коронадо-Бич, где у нее началась тахикардия. К., не выносивший даже прикосновения к коже ММ, первым подбежал к ней & поднял с раскаленного солнцем песка, куда она упала.)

Сидя в длинном элегантном черном «кадиллаке» рядом с легендарным пионером и филантропом Голливуда мистером Зет по правую руку & с худощавым хмурым мужчиной, доводившимся ей мужем, по левую, она вдруг воскликнула:

– Те кошки! Ну, которых я т-тогда к-кормила. О!

Она произнесла эти слова вслух, но никто ее не слушал. Она уже была на той стадии жизни, когда человек часто рассуждает вслух, но никто его не слушает.

На макияж & одевание на Студии ушло шесть часов сорок минут. Ее доставили поздним утром, в начале двенадцатого, в полубессознательном состоянии. Доктору Феллу пришлось заняться ею прямо в гримерной; доносившиеся оттуда причитания & сдавленные крики боли, уже привычные для обитателей Студии, воспринимались как отзвуки веселых забав. Она закрыла глаза, длинная острая игла погрузилась в вену на сгибе локтя; иногда игла вонзалась в бедро, иногда – в артерию под ухом, спрятанную под пышными платиновыми волосами; иногда, что более рискованно, он делал ей укол в артерию над сердцем.

– Так, мисс Монро, не шевелитесь. Ну вот и все.

Добрые соколиные глаза, крючковатый нос-клюв. Ее доктор Фелл. В другом фильме доктор Фелл стал бы поклонником Мэрилин, а потом – ее мужем. В этом фильме доктор Фелл был соперником нынешнему мужу. Тот с мрачным неодобрением относился к «лечению» жены & ничего – или почти ничего – не знал о своем сопернике. Подобно Уайти, доктор Фелл рьяно готовил МЭРИЛИН МОНРО к появлению на публике, за что – предположительно – получал от Студии весьма внушительный чек. В отличие от Уайти, МЭРИЛИН МОНРО страшно боялась доктора Фелла, ибо тот властвовал над жизнью и смертью своих подопечных.

– Придет день, и я с ним порву. С каждым из них порву. Клянусь.

Пышная голливудская премьера! В тон золотому веку Голливуда! Студия шумно чествовала фильм «Некоторые любят погорячее». Картина, к удивлению всех посвященных, оказалась успешной. Очередному блокбастеру с участием МЭРИЛИН МОНРО предрекали огромные кассовые сборы. После предварительных просмотров публика была в восторге. Критики были в восторге. Кинопрокатчики США боролись за право первыми получить права на показ.

Однако воспоминания самой Блондинки-Актрисы об этом фильме были бессвязными, словно беспокойный сон. В памяти не осталось ни единой реплики Душечки, за исключением (что иронично) самой первой, которую она, запинаясь, произносила во время легендарных шестидесяти пяти дублей одного и того же эпизода: «Это я, Душечка». Тогда она все время ошибалась и говорила: то «Это Душечка, я», то «Душечка, это я», то «Д-Душечка, я?», «Душечка! Я», «Я это, Д-Душечка», «Так это я? Душечка?». Но теперь ей все простили. Все хотели любить свою Мэрилин, она снова стала достойна всеобщей любви.

После трехлетнего перерыва МЭРИЛИН ВЕРНУЛАСЬ В ГОЛЛИВУД! Об этом возвещали все маги & волшебники, дудели в свои дудки, распинались на все лады. Настоящее откровение: «ТРАГЕДИЯ И ТРИУМФ», «ВЫКИДЫШ В ШТАТЕ МЭН». (С точки зрения жителей Южной Калифорнии, где еще случиться выкидышу, как не в штате Мэн?) ТРИУМФ В ГОЛЛИВУДЕ. (Где еще быть триумфу, как не в Голливуде?) Когда Мэрилин спрашивали, как она себя чувствует, она сахарным сексуальным шепотом отвечала:

– Чувствую, что мне очень повезло остаться в живых.

Она искренне верила в эти слова. Их Норма Джин записала в своем дневнике, когда еще училась в школе.

На ярко освещенном бульваре – процессия сверкающих черных лимузинов. Кортеж царственных особ Голливуда. Офицеры лос-анджелесской полиции верхом на лошадях. Полицейские заграждения, лампы-вспышки, мириады сверкающих линз, ибо толпа рассматривала ее в бинокли и даже подзорные трубы. Там был и Снайпер, человек-невидимка в черном костюме и черной же рубашке. Присев у окна съемной комнаты (за комнату платило Агентство) в оштукатуренном под серый камень здании, он следил за ней (и ее мужем-«комми») сквозь прицел мощной винтовки, но она, пребывая в праздничном настроении, твердо вознамерилась об этом не думать.

Зачем?

«Некоторые вещи существуют лишь в твоем воображении. Это называется „паранойя“. Да ты и сама это знаешь».

Это мудрое изречение школьница Норма Джин тоже записала в свой дневник.

Тысячи людей выстроились вдоль проезжей части этим теплым ароматным калифорнийским вечером, жались у полицейских ограждений, чтобы поглазеть на кортеж! Волны ропота & приветственных возгласов! Толпа ждет знакомых лиц, в особенности лица (& тела) МЭРИЛИН МОНРО! «Мэри-лин! Мэри-лин! Мэри-ЛИН!» – скандирует толпа. Ах, если бы лимузин был открытым & Блондинка-Актриса могла встать во весь рост, чтобы тысячи, сотни тысяч фанатов могли разглядеть ее получше! Но худощавый хмурый мужчина, все еще бывший ее мужем, не потерпел бы таких причуд. Возможно, даже мистер Зет & другие студийные боссы были бы против, опасаясь за свою хрупкую собственность. Монро уже недолго осталось. Это очевидно. Грейбл хватило на двадцать лет, а Монро и десяти не протянет. Черт!

Она в изумлении смотрела на толпы поклонников. Сколько же их! Просто не верится, что Господь в рвении своем понаделал так много людей!

Вдруг она увидела среди человеческих лиц кошачьи морды с оскаленными хищными зубами. Курносые кошачьи носы и прямые заостренные уши. Те самые кошки, что бегали вокруг «Капитанского дома»! Ее охватил ужас. «Это они, это они хотели, чтобы Младенец умер. Те самые кошки, которых я к-кормила». Она повернулась к сидящему рядом худому мужчине с мрачным лицом (в смокинге ему явно было не по себе) и уже собралась рассказать о своем открытии, но не смогла подобрать нужных выражений. Ведь властелином слов оставался этот мужчина. Она же была незваным гостем его воображения. Он презирает меня. Презирает вместо того, чтобы любить. Вот болван.

Она рассмеялась. Душечка играла на укулеле & еще пела & ее простота на экране приводила всех в восторг. Хотя в «реальной жизни» подобная простота была бы признаком умственной неполноценности. Но в образе Душечки (только без иронии) тебя будут любить гораздо сильнее. «Я смогу. Вот, смотрите. Душечка без иронии. Мэрилин без слез».

Хмурый мужчина в неудобном смокинге слегка наклонился к ней, давая понять, что не расслышал ее слов из-за рева толпы & полицейских мегафонов. Она пробурчала ему на ухо что-то вроде это-я-не-тебе. Она была замужем за этим мужчиной с незапамятных времен & уже перестала называть его «Папочкой», а выдумать новое прозвище так и не сумела. Бывали моменты, когда она вовсе не помнила его имени, даже фамилии не помнила; пыталась вспомнить какое-то «еврейское» имя, но в голове все путалось. Теперь он редко называл ее «дорогой», «дорогушей», «милой», даже имя «Норма» звучало в его устах как-то чуждо. Однажды она услышала, как он, волнуясь, говорит по телефону о «Мэрилин». Ясно, что и для него теперь она стала Мэрилин. Нормы не осталось. Возможно, она всегда была для него только Мэрилин.

– Мэри-лин! Мэри-лин! Мэри-ЛИН! – Ее сородичи!

О господи, ее так туго зашили в платье Душечки, что она едва дышала, платье обтягивало ее, как колбасная кожура, грудь выпирала из выреза, словно вот-вот лопнет от молока; пышный зад покоился на самом краешке сиденья (она не могла нормально откинуться на спинку сиденья, как мужчины, ведь платье разошлось бы по швам). С утра она не способна была ничего съесть, пила лишь черный кофе и глотала таблетки, а потом, уже в лимузине, по-быстрому хлебнула шампанского – прямо из бутылки, которую тайком протащила в лимузин. «Прямо как Душечка, да? Женская слабость».

Теперь она чувствовала себя прекрасно. Ей было легко и весело. Она не умрет, еще долго-долго не умрет. Так она обещала Карло, а Карло ответил таким же обещанием. Если хоть раз всерьез об этом задумаешься, тут же звони мне. Личный номер Брандо она заучила наизусть. Она не помнила никаких телефонных номеров, включая собственный, но личный номер Брандо не забудет до конца жизни. «Только Карло меня понимает. Мы с ним родственные души». Правда, тогда ей не понравилось, что Карло выступил в роли эмиссара Близнецов. Ей не нравилось, что Карло вращается в беспутных окологолливудских кругах. С Кассом Чаплином и Эдди Джи!

Она давно о них не слышала, в этом было что-то зловещее. При ней никто о них не говорил. Сколько людей все знают? О Близнецах. О Младенце.

Но зачем сейчас думать о таких неприятных вещах? Ее муж, интеллектуал & еврей, рекомендовал ей обойтись без свинячества. Но это не свинячество, а ребячество! Сегодня у нее праздник. Сегодня вечер триумфа Душечки. Ночь Душечкиной мести. Поклонники собрались на Голливудском бульваре и боковых улицах не для того, чтобы мельком увидеть партнеров Мэрилин по фильму, К. и Л., хотя оба они играли замечательно. О нет, вовсе нет! Толпа собралась, чтобы увидеть МЭРИЛИН.

Лимузины приближались к театру Граумана, где должна была состояться премьера. Шум стал оглушительным, сердце толпы пульсировало все быстрее. Там и здесь она стала различать отдельные лица. Не люди, а тролли, подземные создания. Горбатые гномы, нищенки, бездомные женщины с безумными глазами & соломенными волосами. Те из нас, кого по некой загадочной причине наказала жизнь. Уродливые лица, кривые ноги, глаза, мерцающие нехорошим блеском, черные дыры вместо ртов. Она заметила здоровенного жирного альбиноса в вязаной шапочке, натянутой на непропорционально длинную голову; разглядела низенького бородача с моложавым лицом и в блестящих очках – он держал над головой камеру со вспышкой & руки его дрожали. У обочины стояла нарядная миниатюрная женщина со встрепанными волосами морковного цвета & выпученными водянистыми глазами. Она непрестанно щелкала дешевым фотоаппаратом. Рядом лицо, небрежно вылепленное из оконной замазки, косорылое, с неглубокими выемками вместо глаз и ртом, похожим на рыболовный крючок.

Господи, сколько же их! Вдруг в толпе показалась женщина лет за тридцать, знакомого вида, худенькая, привлекательная, в мужской одежде, со сверкающими агатовыми глазами & вьющимися каштановыми волосами, которые выбивались из-под ковбойской шляпы. Она энергично махала рукой. Неужели… Флис? После всех этих лет… Флис? Живая и невредимая? Норма Джин тотчас же очнулась от транса.

– Флис? О Флис! Стойте, погодите! – Норма Джин дернула ручку, но дверь лимузина была заперта; опустила стекло, несмотря на возражения мистера Зет. Возбужденная, забралась к нему на костлявые колени. – Флис! Флис! Встретимся у входа в кинотеатр! – Но поздно, лимузин уже проехал мимо.

Итак, ее, как королевскую особу, торжественно доставили на премьеру. Где у входа в кинотеатр сверкало море огней. Где на тротуаре лежал алый ковер. Кругом гремели аплодисменты, накатывали на нее, словно гигантские волны прилива, когда она, махая рукой, вышла из лимузина. Стояла, улыбаясь своей знаменитой улыбкой с ямочками на щеках, а вокруг скандировали:

– Мэри-лин! Мэри-лин!

Толпа ее обожала! Люди обожали Принцессу-Блондинку, ведь однажды она умрет за них.

– О, привет! О, я люблю вас! Люблю, люблю, люблю вас всех!

Внутри кинотеатра – еще больше аплодисментов. Мэрилин махала рукой, посылала воздушные поцелуи, шла, даже не опираясь на руку своего кавалера, на высоченных каблуках-шпильках, в облегающем, как кожа, платье Душечки. Мистер Зет, в смокинге и сверкающих туфлях из кожи ящерицы, взирал на Блондинку-Актрису несколько удивленно, но с одобрением; высокий худой хмурый мужчина, до сих пор бывший ее мужем, смотрел на нее с тревогой. Куда делась напряженная, рассеянная, глубоко несчастная женщина, о которой все так беспокоились? О которой ходило по Голливуду столько слухов? Здесь от нее не осталось и следа! Здесь была «Душечка», сама суть Мэрилин. В., К. и другие члены съемочной группы, немало настрадавшиеся от актрисы, с удивлением смотрели, как она пожимает руки, обнимается, целуется, мило & весело улыбается, говорит вполне связно. Такой Мэрилин Монро они ни разу не видели за время съемок, это уж точно. Боже, как же она мила! Просто великолепна! А я, болван, застрял в объятиях другой женщины.

Фильм она видела словно в тумане, хотя зрители встретили его с энтузиазмом & постоянно смеялись – с сумасбродного начала в стиле «Кистон копс» до классической реплики Джоя И. Брауна – «у каждого свои недостатки». Публика была в восторге от этой картины, «Некоторые любят погорячее», а больше всего – в восторге от МЭРИЛИН МОНРО, вернувшейся в расцвете красоты и таланта (да, похоже на то! вопреки всем слухам!). Ей были готовы простить решительно все, а сама МЭРИЛИН жаждала, чтобы ее простили.

В конце фильма – снова аплодисменты, водопады аплодисментов, заполняющие огромный театр Граумана. Честную певичку Шери принимали гораздо скромнее. В., выдающийся режиссер (теперь он уже не выглядел вымотанным, а, напротив, лучился улыбкой) & все трое его выдающихся актеров принимали приветствия публики, но центром внимания была, безусловно, МЭРИЛИН МОНРО. Дело в том, что, если есть возможность смотреть на Монро, незачем смотреть на кого-то другого. Она радостно вскочила на ноги & с милой улыбкой приняла на себя шквал аплодисментов:

– О, как это п-прекрасно! О боже, спасибо вам!

Так, значит, этого еще не случилось? Я все еще жива.

Ну конечно, это мы изобрели МЭРИЛИН МОНРО. Решение насчет платиновых волос было принято на Студии. Это имя с долгим М-м-м-м! & голосок маленькой девочки & прочая чушь. Однажды я заметил эту шлюшку среди остальных, «старлетку», похожую на старшеклассницу. Никакого стиля, но бог ты мой, как же эта девка была сложена! Лицо, конечно, не идеальное, так что пришлось подправить ей зубы & нос. С носом что-то было не в порядке. Может, линия роста волос была неровной, пришлось исправлять электролизом. Или это было у Хейворт?

Студия сконструировала робота по имени МЭРИЛИН МОНРО. Жаль, сука, что не запатентовали.

– Мои поздравления!

– Мэрилин, поздравляю.

– Мэрилин, малышка! Позд-рав-ля-ем!

Хотя она едва помнила «Некоторые любят погорячее», как глубоководное создание с примитивными светочувствительными протуберанцами на голове помнит поверхность моря, куда вынуждено было подняться в поисках пропитания. Я здесь, я все еще жива. Она так весело, так заразительно смеялась, что люди оборачивались на нее & тоже начинали улыбаться. Муж смотрел мрачно. Сколько бокалов шампанского осушила тогда Блондинка-Актриса, иной раз у нее шампанское носом шло! О, она была так счастлива! Поздно вечером видели, как она беседовала с Кларком Гейблом, красивым & «зрелым» мужчиной во фраке. Он по-джентльменски улыбался, выслушивая детскую сбивчивую речь:

– О-о-о, мистер Г-Гейбл. Я в полном смятении. Вы видели фильм? Так вот, та жирная блондинка, то существо на экране, это вовсе не я! Обещаю, в следующий раз у меня выйдет лучше.

Возмутительная красотка

Она была возмутительно красива. Холеная, смуглая. Таких, как она, не было во всем Голливуде.

О-о-о боже! Блондинка-Актриса пялилась & пялилась на нее & кайфовала все сильнее.

Сама сущность Брюнетки. Нет нужды обесцвечивать волосы на лобке, верно? Темная сестра Блондинки-Актрисы.

Однако в ее присутствии Блондинка-Актриса стеснялась. Брюнетка подошла к ней сама, соблазнительно улыбаясь. Обе дамы приехали на вечеринку (в дом в стиле венецианского палаццо с видом на Бель-Эйр-Каньон в туманной дымке Шангри-ла)[76] без кавалеров. (Причем обе эти женщины были замужем. Или не были?) Гибкая, страстная темноволосая красотка была родом из сельской местности Северной Каролины. Похожая на взбитые сливки или безе Блондинка-Актриса была типичной оуки родом из Л.-A. Первая болтала, курила, хохотала громко, от души, как мужчина; вторая едва посмеивалась, словно не понимала, зачем смеяться. Блондинка-Актриса была косноязычной, заикалась & еще была слишком высокой & весила фунтов на двадцать больше Брюнетки. Словом, тупая жирная корова, вот кто я такая.

Они стояли на балконе. Ночь, туман. Брюнетка говорила:

– Но почему ты воспринимаешь ее так серьезно? Актерскую игру?

Они что, говорили на эту тему? На какую тему? Блондинка-Актриса запуталась.

Может, она была пьяна? Ведь перед тем был долгий ужин, где все поднимали тосты & поздравляли с успехом фильма «Некоторые любят погорячее». Картина стала хитом. Еще один хит ММ. Шедевр & лучшая роль ММ. Нет, пьяна она не была, хоть и выпила много бокалов (интересно, сколько?) шампанского. Кажется, еще и до ужина, у кого-то в гостях?.. Нет, таблеток она не принимала, это она точно помнит. Разве что… ну, до всего этого, в чьей-то машине.

Брюнетка купалась в славе – в том числе дурной – задолго до возвышения Мэрилин Монро, хотя была не намного старше ее.

Сейчас она говорила:

– Актерская игра, кино… По большей части говно, да и только.

Блондинка-Актриса возразила:

– Но это… это вся моя ж-жизнь!

Брюнетка насмешливо отмахнулась:

– Ерунда это все, Мэрилин! Твоя жизнь – это твоя жизнь, при чем здесь кино, Мэрилин?

От Блондинки-Актрисы не ускользнул тот факт, что ее зеркальное отражение, ее темноволосая сестра подослана к ней специально, чтобы поведать ей непререкаемую истину. Но Блондинка-Актриса не способна была принять этой истины.

Она поморщилась & сказала почти жалобно:

– Пожалуйста, не надо называть меня М-Мэрилин, ладно? Это, наверное, насмешка?

Брюнетка уставилась на нее & рассматривала долго, словно выдерживая томительную кинопаузу и гадая про себя: она ненормальная, что ли? Или просто напилась? По Голливуду о ММ ходили разные слухи. А потом наконец сказала:

– С чего ты взяла, что я над тобой насмехаюсь? Что-то не пойму.

Блондинка-Актриса выпалила на одном дыхании:

– Называй меня Н-Нормой. Может, мы подружимся. – Сколько же тоски в ее голосе.

– Ну конечно, мы подружимся. Вот только Норма – плохое имя. Приносит несчастье. – (Наверняка она имела в виду Норму Толмадж, наркоманку, недавно умершую от пневмонии.)

Блондинка-Актриса обиделась:

– Лично мне кажется, это очень красивое имя. А назвали меня так в честь Нормы Ширер, она была моей крестной. И потом, меня так зовут!

– Ну конечно, Норма. Как скажешь.

– Но так и есть!

– Да, да, я не спорю.

Весь вечер, сидя за столом, они бросали друг на друга оценивающие взгляды. Хозяин дома, продюсер & мультимиллионер, рассадил красавиц, Блондинку-Актрису & Брюнетку, по разные стороны стола в качестве украшения. Блондинка-Актриса была в сексуальном белом шелке с вырезом до пупа; смуглая Брюнетка куталась во что-то пурпурное. Блондинка-Актриса держалась скромно, Брюнетка была разговорчива, как мужчина. Если б не рост, фигура & лицо, она вполне могла бы сойти за мужчину! О господи.

Про эту голливудскую актрису говорили, что она трахается, как мужик. Занимается сексом, где & когда ей вздумается, берет, что называется, свое, как мужчина. (Но какой именно мужчина?) Она рано вышла замуж & развелась & снова вышла замуж & развелась; успела побывать замужем за многими богатыми & знаменитыми мужчинами. Всегда бежала от брака, как бегут, выскальзывают через заднюю дверь дома, – не обремененная никакими обязательствами, без сожаления, ни разу не оглянувшись назад. Женщины так себя не ведут! А уж сколько она сделала абортов – все со счета сбились! Она хвасталась абсолютным отсутствием материнского инстинкта. Была ли она тайной лесбиянкой или, напротив, ничуть не тайной?..

Она сумела стать одной из самых высокооплачиваемых киноактрис в мире, однако любила шокировать окружающих, честно заявляя: «Знаете ли, я ни черта не смыслю в актерской игре. Не привнесла в этот бизнес ничего нового. Я не уважаю этот бизнес. Просто зарабатываю на жизнь. И для этого не приходится валяться в реальной грязи, как, например, в порнофильмах».

О красавице-Брюнетке говорили, что она шагала от роли к роли, от сцены к сцене, покорно выполняя все требования режиссера, дублей у нее почти не бывало. Что хорошо для режиссера, сойдет для нее. Она крайне редко прочитывала весь сценарий до конца, ее мало интересовали роли, выпавшие на долю ее партнеров по фильму. Она учила свою роль, торопливо считывая реплики с листа, пока ее гримировали или одевали. Она страстно любила азартные игры, у нее был быстрый, ясный & поверхностный ум прирожденного игрока. Тело у нее было идеальное, без роскошного бюста и пышного зада Блондинки-Актрисы. У нее было идеальное лицо с четко очерченными скулами, в форме сердца, с аккуратной ямочкой на подбородке & блестящими черными глазами. При взгляде на это лицо на ум приходил Боттичелли или классическая греческая скульптура. На ум определенно не приходил Голливуд, Калифорния 1960-х и уж тем более городок Грабтаун, Северная Каролина, начала 1920-х. О, если бы я могла стать такой женщиной! Но внутри оставаться собой.

Блондинка-Актриса услышала собственный, по-девичьи ломкий голос:

– Но я актриса! В этом вся моя жизнь!.. Вот почему я так стараюсь. Все лучшее во мне – это прежде всего актриса.

С небрежной усмешкой Брюнетка закурила сигарету – тоже по-мужски, одной рукой, не зажигалкой, а ловко чиркнув спичкой. Выдохнула дым, отчего глаза у Блондинки-Актрисы тут же заслезились, и заметила беззлобно, поучительным тоном старшей сестры:

– Лучшее для кого, Норма? Для поклонников? Для студийных боссов? Для Голливуда?

Блондинка-Актриса ответила:

– Нет! Для… Для всего мира. Для времени. Для всех, кто меня переживет. – Она запнулась, глаза ее расширились, смотрели растерянно и с тревогой. – Для…

Красивые глаза Брюнетки, опушенные длинными ресницами, смотрели так пристально, так соблазнительно. Гипнотически. Блондинка-Актриса дрожала, в голове было пусто. Бензедрин выудил из глубин памяти картину – Гарриет, перед ней Гарриет, сидит & смотрит на нее невозмутимыми темными глазами, а вокруг плавают клубы сигаретного дыма. Моя темная искусительница-сестра. Моя возмутительная сестра.

Брюнетка говорила:

– С чего ты так завелась? Ты же МОНРО! То, что ты делаешь, называется МОНРО. Пусть даже каждый новый твой фильм будет полным провалом, ты все равно останешься МОНРО. На всю жизнь. Будешь МОНРО и после смерти. Эй, ты чего? – Она взглянула на Блондинку-Актрису. Но ведь я пока жива! Я живая женщина! – Никто не способен сыграть блондинку лучше тебя. В кино должна быть блондинка. Была Харлоу, были Ломбард, и Тёрнер, и Грейбл. А теперь есть Монро. Может, ты последняя?

Блондинка-Актриса смутилась. Был ли в этих словах какой-либо подтекст? Ночами ей подолгу не удавалось уснуть, муж-Драматург (надо сказать, в Голливуде к этому загадочному человеку относились с почтительным снисхождением) уехал по ее настоянию в Нью-Йорк, она снова жила одна в Голливуде, будто плавала на айсберге посреди холодного бурного моря; теперь она не только утратила дар четко выражать свои мысли, но и сами мысли стали путаными и обрывочными. Она физически ощущала, как трещит и рвется их тонкая нить. Она устала непрерывно думать и терзаться угрызениями совести; а противоядием этой усталости служили распад & полное безумие & еще пустой стеклянный взгляд Глэдис Мортенсен & Норма Джин все понимала & в то же время отказывалась понимать, таков был секретный подтекст ее жизни.

Возможно, Брюнетка о чем-то догадывалась. Брюнетку страшно тянуло к Блондинке-Актрисе. Очевидно, в ней говорила девочка, некогда жившая с родителями на захудалой ферме в Северной Каролине. Девочка, которую инстинктивно влекло ко всем слабым & убогим – некогда хорошеньким пушистым цыплятам, начавшим терять оперение; теперь по неизвестной причине на них налетали другие куры & клевали их, обреченных, до крови. Жалела она самых маленьких поросят из огромного выводка – неспособные прорваться к сосцам свиноматки, они слабели, хирели & тоже были обречены. Их могли растоптать, даже сожрать другие свиньи… Сколько же их, раненых & несчастных! Хотелось спасти их всех. Когда ты ребенок, хочется спасти их всех.

Брюнетка сказала:

– Голливуд платит деньги. Вот почему мы здесь. Мы те же проститутки, только более высокого класса. А проститутка не склонна вносить в свое ремесло романтику. Скопив достаточно денег, она уходит на покой. Для кино не нужно быть семи пядей во лбу, дорогая. Это тебе не детей рожать.

Детей? При чем тут дети? Блондинка-Актриса смущенно сказала:

– О, мне было бы стыдно такое говорить.

Брюнетка расхохоталась.

– Лично меня в краску вогнать непросто!

Но Блондинка-Актриса не унималась:

– Актерская игра – это ж-жизнь. Не просто деньги. Это… ну, ты понимаешь. Искусство.

Она произнесла эти слова с таким жаром, что ей стало неловко.

Брюнетка сказала как отрезала:

– Чушь! Игра – это игра, ничего больше.

Но я хочу стать великой актрисой. Я стану великой актрисой!

Возможно, она ее просто жалела. Видела выражение этих глаз. Брюнетка резко сменила тему & заговорила о мужчинах. Жестоко, остроумно. О мужчинах, знакомых им обеим. Студийные боссы, продюсеры. Актеры & режиссеры. Сценаристы, агенты, а также пограничные персонажи, мелькающие в тени.

Само собой, ей пришлось трахнуться с Зет «по пути наверх». Да кто только с ним не трахался! Много лет назад она трахалась с агентом Блондинки-Актрисы и называла его не иначе как «сексуальный карлик-еврей Шинн». Она до сих пор скучала по И. Э. Не обошлось и без Чаплина. Точнее, среди ее любовников были оба – Чаплин-старший и Чаплин-младший. Были Эдвард Джи Робинсон-старший и Эдвард Джи Робинсон-младший.

– Эти двое, Касс и Эдди Джи, они вроде бы доводились тебе дружками, да, Норма?

Был Синатра, их брак продлился несколько непростых лет. Ох уж этот Фрэнки, она перестала его уважать, когда он пытался отравиться снотворным.

– Из любви. Из любви ко мне, представляешь? Но кто-то вызвал «скорую», не я. Его спасли. Тогда я говорю ему: «Эх ты, дубина ты стоеросовая! Только женщины травятся снотворным. Мужчины или вешаются, или вышибают себе мозги». Он так и не простил меня, а что касается других женщин, так уж тем более их не простил.

Блондинка-Актриса неуверенно сказала, что всегда восхищалась пением Синатры. Брюнетка пожала плечами:

– Да, Фрэнки неплох. Если тебе нравится, что белый парень, американец, вполголоса поет перед микрофоном разную муть. Но лично я предпочитаю настоящую «черную» негритянскую музыку, джаз или рок. Ну, насчет потрахаться Фрэнки был вполне о’кей. Конечно, когда не обкуривался, не напивался. Жилистый такой, весь как из веревок свит. Короче, живой скелет с дымящимся членом. Но в подметки не годился тому типу, своему приятелю, ну, этому макароннику, как его там… забыла, ну, за которым ты была замужем, Норма. Тогда про вас двоих писали во всех газетах. – Она игриво подтолкнула Блондинку-Актрису локотком в бок. – Любил, когда я называла его «Бейсболист». Вообще этим итальяшкам следует отдать должное, ты как считаешь? Они, по крайней мере, хоть на мужиков похожи.

О, это выражение на лице Блондинки-Актрисы! А ведь за ними наблюдали, правда с почтительного расстояния. Все фиксировалось и однажды станет достоянием общественности в смазанном, но классическом черно-белом формате. Вот сексуальная, агрессивная красотка, Брюнетка в пурпурном шелке, смеется, берет детское лицо Блондинки-Актрисы в обе ладони, крепко целует ее прямо в губы.

Квинтэссенция Брюнетки, квинтэссенция Блондинки.

Монро хотела быть артисткой. Она, одна из немногих встреченных мною людей, воспринимала всю эту муть на полном серьезе. Это ее и доконало. Она добивалась признания, мечтала стать великой актрисой и одновременно хотела, чтобы ее любили, как родное дитя. А две эти вещи просто несовместимы.

Всегда приходится выбирать, чего тебе хочется больше.

Лично мне – ни того ни другого.

Собрание сочинений Мэрилин Монро

СЕКС – это ПРИРОДА я целиком на стороне ПРИРОДЫ Я МЭРИЛИН Я МИСС ЗОЛОТЫЕ МЕЧТЫ Я верю что в СЕКСЕ нет ничего плохого если в нем есть ЛЮБОВЬ

Нет в СЕКСЕ плохого если присутствует УВАЖЕНИЕ нет плохого в СЕКСЕ когда в нем есть сам СЕКС уж точно ты не получишь СЕКС от РАКА то есть я хотела сказать РАК от СЕКСА

Обнаженное тело человека всегда ПРЕКРАСНО

Я никогда не стыдилась позировать ОБНАЖЕННОЙ

Люди пытались пристыдить меня но я не стыжусь & не буду

Вся моя робость & страхи улетучиваются как только я снимаю одежду

Ведь узнать МЭРИЛИН можно только тогда когда МЭРИЛИН снимает одежду

Мне хочется бегать голой по церкви перед Богом & человечеством

Почему я должна стыдиться Бога который создал меня ТАКОЙ

Бог создал нас и все мы таковы какими он НАС СОЗДАЛ

Вижу ты смотришь на мое совершенное тело вижу тебе нравится мое совершенное тело точно оно твое собственное & видение приходит ко мне в МЭРИЛИН ты можешь любить свое СОВЕРШЕННОЕ ТЕЛО вот для чего МЭРИЛИН явилась в этот мир вот почему МЭРИЛИН существует

Я Мисс Золотые Мечты самая знаменитая картинка ню-пинап в Истории Человечества Я могла бы сказать это большая честь Мне нравится когда ты на меня смотришь Надеюсь тебе никогда не надоест смотреть Верю что человеческое тело ПРЕКРАСНО & что его нечего стыдиться по крайней мере если ты красивая желанная женщина & МОЛОДАЯ

Я Мисс Золотые Мечты а как зовут тебя?

Я Мисс Золотые Мечты я бы сказала это большая ответственность верно?

Я Мисс Золотые Мечты скажи что ты любишь больше всего на свете & я сделаю это для тебя Буду хранить все твои секреты буду обожать тебя а ты только люби меня хотя бы иногда думай о МЭРИЛИН обещаешь? тупая старая корова мяса кусок манда с дохлым нутром

Я не горюю потому что мне говорят что я уже вошла в ИСТОРИЮ

Да и кто бы стал печалиться зная что сам он уже ИСТОРИЯ никто

Разве МУЖЧИНА испытывает горечь зная что входит в ИСТОРИЮ? вот и ЖЕНЩИНА не должна Лучше разбить мне сердце чем к примеру нос (сволочи)

Месть так СЛАДКА (но мне следует развить к ней вкус)

Эй! так будем СЧАСТЛИВЫ ВМЕСТЕ прошу вас ведь именно для этого мы и СУЩЕСТВУЕМ

Видение пришло ко мне я поняла для чего мы СУЩЕСТВУЕМ

СЕКС есть ПРИРОДА я целиком за ПРИРОДУ а вы

И это факт что нельзя получить секс от рака то есть я хотела сказать смерть нельзя получить от рака

То есть я хотела сказать от секса ведь НЕЛЬЗЯ ЖЕ а иначе это Ад ПРИРОДА это единственный Бог Я была создана ПРИРОДОЙ таковой какая есть я хотела сказать я была создана таковой я была саздана суздана состана соззданна МЭРИЛИН я с самого начала не могла стать никем иным я верю в ПРИРОДУ Все мы ПРИРОДА И ты тоже МЭРИЛИН если ты ПРИРОДА Вот так, я верю в это С уверенностью можно смотреть только на какой-либо объект большой протяженности во времени поскольку ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР работает исключительно во благо для каждого живого существа все телесные и умственные изменения имеют тенденцию совершенствоваться В этом есть какое-то величие в том что из бесчисленных простых вначале форм развивается самое прекрасное & самое чудесное что только есть на свете что все мы вовлечены в этот процесс.

Я так весело прожила эту жизнь, что наказание, наверное, не за горами!

Снайпер

Тайный смысл эволюции цивилизации уже не выглядит столь туманным для тех из нас, кто посвятил свою жизнь борьбе Добра со Злом; борьбе инстинкта Жизни с инстинктом Смерти, происходящей в каждом человеческом существе. Мы дали клятву!

Предисловие «Книги американского патриота»

Вот одно из мудрых высказываний моего Папы: Всегда найдется за что тебя пристрелить.

Когда мне исполнилось одиннадцать, Папа первый раз взял меня с собой на охоту, пострелять мясоедов. Именно Папе я обязан своим уважением к огнестрельному оружию и снайперскими навыками.

Мясоеды – так Папа называл ястребов, соколов, калифорнийских кондоров (их совсем немного осталось) & беркутов (та же хрень), которых мы стреляли в полете. Особенно презирал падальщиков (а вовсе не хищников, грозных для нашей домашней птицы & молодых ягнят), грифов-индеек, считал их нечистыми & безобразными тварями, просто не имевшими права на существование & этих нескладных птиц мы сбивали с деревьев и заборов, где они рассаживались, точно старые зонтики. Папа был не очень-то здоров, потерял на войне левый глаз & еще (по его выражению) «пятьдесят ярдов» толстой кишки; стоило ему увидеть, как эти хищники, точно летучие дьяволы, бросаются с небес на нашу птицу & скотину, как он тут же начинал сердиться сверх всякой меры.

Еще вороны. Тысячи крикливых ворон. Порой из-за них не видно было солнца.

Папа твердо верил: в мире столько мишеней, что пуль не хватит. Я унаследовал эту веру & Папин патриотизм.

В те годы мы жили на остатках нашего овцеводческого ранчо. Пятьдесят акров поросшей кустарником земли в долине Сан-Хоакин, примерно на полпути между Салинасом к западу & Бейкерсфилдом к югу.

Жили втроем – я, Папа & его старший брат, тоже искалеченный на войне, только на другой, Первой мировой.

Остальные нас бросили. Мы никогда о них не говорили.

Часами разъезжали в «форде»-пикапе. Иногда – верхом на лошадях. Папа подарил мне свое ружье, «ремингтон» 22-го калибра. Научил, как правильно заряжать & стрелять, а главное – никогда не спешить. Довольно долго я, мальчишка, стрелял по неподвижным мишеням. Живая мишень в движении – совсем другое дело, говорил Папа. Прицелься получше, прежде чем нажать на спусковой крючок; помни, что однажды мишень, в которую ты промахнулся, откроет ответный огонь & жалеть тебя не станет.

Эти Папины слова запали мне в душу.

Кое-кто считает, что как Снайпер я чрезмерно осторожен. Но лично я думаю так: когда имеешь дело с мишенью, второго шанса у тебя может не быть.

Наша домашняя птица, цыплята & цесарки, а в поле – молочные ягнята всегда были мишенью для мясоедов. Другими опасными хищниками были койоты & бродячие собаки (чуть реже – пумы), но хуже всех были именно мясоеды – их было много & нападали они молниеносно. Красивые, однако, птицы, ничего не скажешь. Ястребы-краснохвосты, ястребы-тетеревятники, беркуты. Парили в воздухе, а потом падали вниз, на добычу, словно ружейная пуля. Хватали маленьких тварей острыми когтями & живьем уносили в небо, а те пищали & бились у них в когтях.

На других нападали во время сна или кормежки. Блеяли овцы. Я сам видел трупы на траве. Глаза выклеваны, внутренности раскиданы по земле, будто блестящие скользкие ленты. Иди на мушиный рой, не ошибешься.

Стрелять! Стрелять этих гадов! Папа отдавал команду & в нужный момент мы оба стреляли, одновременно.

Все знакомые хвалили меня за стрельбу. Неплохо для такого возраста. Стали называть меня Снайпером, а иногда – Солдатиком.

Беркут и калифорнийский кондор почти перевелись, но в детстве мы их немало настреляли, а потом вывешивали тушки в качестве предупреждения! Будете знать! Теперь вы ничто, мясо да перья! Однако смотреть на этих сильных птиц в полете было приятно, ничего не скажешь. Сбить беркута, говорил Папа, непростая задача для мужчины. Сбить & увидеть вблизи его золотистые перья на шее. (До сих пор ношу с собой в память о детстве золотистое шестидюймовое перо, на груди, рядом с сердцем.) Кондор – еще более крупная птица, перья на крыльях черные. (Как-то раз мы измерили одного, здоровенный, десять футов в размахе.) Под крыльями перья белые, как вторая пара крыльев.

А как кричат эти огромные птицы! Описывают в воздухе широкие круги, то в одну сторону, то в другую. Странное дело: стоит им приступить к еде, как целая стая сородичей слетается неведомо откуда.

Из всех мясоедов я, мальчишка, больше всего настрелял ястребов-тетеревятников. Их было особенно много & когда в наших местах численность их уменьшилась, я начал ходить на поиски этих птиц, заходил все дальше и дальше от дома, описывал все более широкие круги. По пересеченной местности ездил верхом. Позже вырос, получил права (бензин был подешевле, чем сейчас) & стал ездить на машине.

Ястреб-тетеревятник весь серый, с голубоватым отливом, перья легкие, воздушные. Кружа в небе, он то исчезает, то появляется снова, то опять исчезает неведомо куда. Я, конечно, волновался: ведь мишень время от времени скрывалась из виду; стрелял инстинктивно. Иногда, конечно, мазал (признаю), но по большей части пуля моя все же сбивала с неба птицу-невидимку, словно я дергал ее за невидимую ниточку, имел над ястребом власть, о которой он даже не подозревал. Мог сдернуть его на землю в один момент.

Вот птица на земле, красивые перья в крови, глаза открыты & смотрят в пустоту. Как будто никогда живой не была.

Понял теперь, мясоед? – спокойно говорю я.

Теперь ты, мясоед, знаешь, кто имеет над тобой настоящую власть. Хотя не умеет летать, как летаешь ты. – Но я никогда не злорадствовал, а иногда мне даже было грустно.

Почему Снайперу грустно, когда красивая добыча лежит в крови у его ног? Об этом не писал ни один поэт & никогда не напишет, наверное.

В те годы я жил на ферме, однако мог долгими днями колесить по округе & часто спал в пикапе. Необъяснимое желание порой заводило меня далеко на юг, до самых гор Сан-Бернардино, или же в безлюдные невадские пустоши. Я был солдатом в поисках своей армии. Я был снайпером в поисках своего призвания. В зеркале заднего вида клубилась белесая пыль, а впереди, где-то вдалеке, маячили расплывчатые миражи, манили & дразнили меня. Твой удел! Каков же твой удел?

На пассажирском сиденье всегда лежала винтовка, иногда две винтовки & дробовик-двустволка, заряженные и готовые к делу. Иногда я мчался по безлюдной пустыне с мальчишеской бравадой, положив винтовку на руль, словно при необходимости стану стрелять прямо через ветровое стекло. (Нет, конечно, я бы никогда этого не сделал, я же себе не враг!) Часто я пропадал целыми днями и неделями, а позже, когда Папа умер, а дядя совсем состарился & расхворался, некому стало за мной присматривать. Теперь я стрелял не только мясоедов, но также других птиц, в основном ворон, потому что уж больно много ворон на свете, а также дичь – гусей, фазанов & калифорнийских куропаток. Тут в дело шел дробовик; а когда подбитая птица падала в траву, я не обременял себя поисками.

Я мог подстрелить кролика, оленя или другую дичь, но не как охотник. Ведь Снайпер не охотник. Я подносил к глазам бинокль, обозревал предгорья и пустыню в надежде увидеть движение & жизнь.

Однажды я увидел на склоне (было это в горах Биг-Мария, рядом с границей Аризоны) что-то вроде женского лица. Неестественно белые волосы, неестественно красные губы, кокетливо сложенные бантиком для поцелуя. Я изо всех сил старался не смотреть на это видение, совсем растерялся, сердце учащенно билось, в висках стучало, но тут я понял, что никакое это не лицо, а рекламный билборд. Но этот образ все равно дразнил меня. В конце концов я не справился с искушением, прицелился, медленно проезжая мимо, и стрелял, пока мне не полегчало, пока не снял это жуткое напряжение. Я поехал дальше, а свидетелей не было. Теперь ты знаешь. Теперь ты знаешь. Теперь ты знаешь.

Я так завелся после этого случая, что меня уже тянуло стрелять овец и коров и даже пасущихся лошадей, но так, чтобы не было свидетелей. Ибо спустить курок легко и просто – так мне однажды скажут в Агентстве. В этом изречении кроется священная мудрость, исконная, как мне кажется, мудрость пионеров-первооткрывателей. Пуля вылетает, мишень умирает. А вот еще изречение, изящное, как стих: Вопрос не в том, кто твоя мишень. Вопрос в том, где она.

Иногда я замечал вдалеке, на шоссе, какой-нибудь автомобиль, сперва крохотную точку, но он быстро приближался, и если не было свидетелей (в невадской пустыне редко бывают свидетели) в тот важнейший момент, когда наши машины сближались, я приподнимал ствол ружья, целился через боковое окно с опущенным стеклом, прикидывал суммарную скорость обоих автомобилей & в нужный момент нажимал на спусковой крючок. Сохранял полное самообладание, как положено настоящему Снайперу, хотя встречный водитель проносился так близко, что можно было разглядеть выражение его (или ее) лица; а я еду себе дальше, не сбавляя & не прибавляя скорости, смотрю в зеркало заднего вида и спокойно наблюдаю за тем, как подбитая машина слетает с дороги и разбивается на обочине.

А свидетели… если они есть, так только мясоеды, глазеющие на это зрелище с заоблачных высот; к тому же мясоеды, несмотря на остроту своего зрения, никак не могут дать свидетельских показаний. Надо сказать, что поступал я так вовсе не из личного чувства мести, а только по инстинкту Снайпера.

Стреляй! Стреляй этих гадов! – командовал Папа, а мне, сыну, осталось только выполнить приказ.

В 1946-м меня наняли на работу в Агентстве. Во время войны я был слишком молод & не мог послужить своей стране. Поэтому я дал клятву служить стране в мирные часы обманчивого затишья. Ибо Зло угнездилось в Америке. Исходило оно теперь не только из Европы или даже Советов, но пришло на наш континент подрывать & разрушать американское наследие. Ибо Враг-Коммунист чужероден & вместе с тем близок, как сосед. Да, Врагом может оказаться даже твой сосед. Мишень наша называется Зло, так объяснили в Агентстве. Когда говоришь «мишень», подразумеваешь «Зло».

Розлин. 1961

Я не могу запомнить слов. Мне приходится запоминать чувства.

Фильм «Неприкаянные» станет последним фильмом Блондинки-Актрисы. Некоторые утверждали, будто она об этом знала, что это читалось у нее на лице. Роль Розлин Тэйбер стала самой сильной ее ролью. Наконец-то не тупая блондинка, а настоящая женщина! Розлин рассказывает подруге, что всегда возвращается к тому, с чего начала. Розлин с тоской говорит о матери, которой «уже нет», об отце, которого «уже нет», о бывшем муже – красавце, которого «уже нет». Розлин уже не девочка, она взрослая женщина, ей за тридцать, она признается со слезами на глазах: Я скучаю по матери. Кому, как не нам, знать, что это слова самой Блондинки-Актрисы. Когда она говорит, что у нее нет детей, мы тут же узнаем Блондинку-Актрису. Она не окончила средней школы. Она кормит голодную собаку & прикармливает голодных мужчин.

Нянчится с мужчинами. Ранеными, стареющими, убитыми горем. Она проливает слезы по мужчинам, неспособным проливать слезы по самим себе. Она кричит на мужчин в невадской пустыне, называет их лжецами! убийцами! Уговаривает отпустить диких лошадей, которых мужчины заарканили своими лассо. Диких мустангов, а те есть не что иное, как потерянные, израненные, одичавшие мужские души. О Розлин, их сияющая мадонна! Напряженная, нервная, точно стоит над пропастью. Лучится неземным светом & тихо говорит: Все мы умираем, верно? И не учим других тому, что знаем сами.

Розлин – это изобретение Блондинки-Актрисы. Ее речь на экране – это имитация речи самой Блондинки-Актрисы. Даже если ее муж-Драматург, написавший этот сценарий, рассказал о болезненных событиях из жизни жены, использовал ее речь & хотел использовать ее душу, она, Блондинка-Актриса, нисколько его не винила. О нет. Мы существуем друг для друга, мы единое целое. Розлин – твой подарок мне & мой подарок тебе.

Теперь она уже не любила его.

Теперь их связывала одна лишь поэзия. Поэзия речи, а в большей степени – еще более красноречивая поэзия жеста.

Он предполагал, даже был уверен, что жена ему изменяет.

С кем, сколько раз, когда, где & как, с какими чувствами, насколько страстно, даже искренне – об этом он не хотел знать. Теперь он был мужем-душеприказчиком, нянькой знаменитой актрисы. (Да, он осознавал этот парадокс: ведь в «Неприкаянных» Розлин была нянькой всем остальным.) Держался он стоически, терпеливо, сдержанно, а иногда – вопреки здравому смыслу – надеялся на лучшее. Все, что осталось от его амбициозной молодости. Он будет верен ей до тех пор, пока не почувствует, что ей противны его прикосновения. Даже после этого он будет любить ее. Ибо разве не она носила в своем чреве его дитя, разве не погибло его дитя у нее в чреве, разве не связаны они на всю оставшуюся жизнь священными, неразрывными узами, о которых не говорят вслух?

Она уже не была его Магдой, не была она и его Розлин – он это знал! – но все равно он будет заботиться о ней и прощать ее (если б ей было нужно его прощение, в чем он сомневался). Он осторожно спросил:

– Уверена, что хочешь сниматься в этом фильме, Норма? Уверена, что хватит сил?

То есть сможет ли она на сей раз обойтись без таблеток, не станет ли убивать себя у него на глазах, а он будет беспомощно смотреть, как она себя убивает. Она сердито & даже злобно ответила:

– Мне всегда хватает сил. Никто из вас не знает меня по-настоящему.

Мы безрассудно подбегаем к пропасти, поставив на краю обрыва ширму, чтобы не видеть бездны.

Эти слова были записаны в школьном дневнике Нормы Джин.

Она не была уверена, что понимает их смысл. Неужели Карло имел в виду именно ее?

Перед отъездом в Рино, где должны были проходить съемки «Неприкаянных», он подарил ей книгу Паскаля «Мысли»[77]. Карло не был ее любовником, но все равно любил ее.

– Анджела, моя малышка! Ты с тех пор немного подросла, верно?

Режиссером «Неприкаянных» был не кто иной, как X.! Прославленный режиссер «Асфальтовых джунглей». Блондинка-Актриса боготворила X., хотя не виделась с ним лет десять. Это он дал мне старт. Дал мне шанс. Она планировала обнять старика при встрече, но его морщинистое лицо, запах виски изо рта & заметное брюшко ее остановили. Х. грубо пялился на Блондинку-Актрису. Глаза у него были налиты кровью еще сильнее, чем у нее.

X. следил за ее карьерой с некоторым удивлением & скептическим интересом – так отец наблюдает со стороны за жизнью незаконнорожденного отпрыска, дочери или сына, не чувствуя при этом родительской ответственности, лишь ощущая сомнительную связь с чужим для него человеком.

Во время первой их встречи в Голливуде Блондинка-Актриса держалась застенчиво. Кажется, даже вздрогнула, когда X. взял обе ее руки в свои & крепко сжал. Дружелюбный скрипучий голос, нарочитая демонстрация мужественности – в таких случаях женщине никак не удается определить, высмеивают ее, или, напротив, восхищаются ею, или же восхищаются & высмеивают одновременно. Она называла его «мистер», желая подчеркнуть, что смотрит на него снизу вверх. Он называл ее «милочкой», точно не способен был вспомнить ее имя. С ее мужем-Драматургом он говорил куда почтительнее. Он смутил ее пристальным взглядом – взглядом светского льва, знатока женщин и лошадей. Он смутил ее еще сильнее, вспомнив о прослушивании для «Асфальтовых джунглей»: «Когда ты просто повернулась & ушла, я сразу понял: вот она, Анджела!»

Блондинка-Актриса спросила, что он хочет этим сказать. Она прошла прослушивание не хуже и не лучше остальных. Разве что легла на пол, чтобы произнести монолог Анджелы, – просто потому, что Анджела должна была говорить эти слова, лежа на диване. X. расхохотался, подмигнул мистеру Зет (они подписывали контракт на Студии, в богато обставленном кабинете мистера Зет) и повторил:

– Нет, милочка. Ты получила роль Анджелы только потому, что повернулась & ушла.

Блондинку-Актрису захлестнула душная волна обиды. Он имеет в виду мою задницу. Вот сволочь.

Блондинка-Актриса не слишком хорошо помнила себя в роли Анджелы. Чтобы вспомнить Анджелу, надо было вспомнить мистера Шинна, которого она предала (или же, напротив, он ее предал?). Чтобы вспомнить Анджелу, надо было вспомнить Касса Чаплина и то время, когда они были молодыми любовниками. Родная душа, так называл ее Касс. Мой прелестный близнец. Ей совсем не хотелось вспоминать, кем она была до Анджелы. Безымянной старлеткой, которую вызвали в кабинет к мистеру Зет, посмотреть его Птичник.

Теперь кабинет мистера Зет находился в другом здании. Обставлен в азиатском стиле: толстые китайские ковры, обитые парчой диваны & кресла, стены украшают древние свитки & изысканные акварельные пейзажи. Зет был известен в киноиндустрии как человек, создавший МЭРИЛИН МОНРО. В интервью он хвастливо намекал, что продолжал держать «свою девочку» на контракте, даже когда другое начальство, включая тогдашнего президента компании, настаивало на ее увольнении.

Блондинка-Актриса услышала собственный смех, кокетливый & дружелюбный. Сегодня она чувствовала себя прекрасно. То был один из ее «хороших» дней. Выглядела она тоже замечательно. Горячо верила, что «Неприкаянные» станут серьезным фильмом, классикой кино, что роль Розлин будет для нее спасением. Люди забудут Душечку & Девушку с верхнего этажа & Лорели Ли & всех-всех остальных. Наконец-то не тупая блондинка, а настоящая женщина!

– Что ж. Я уже давно не Анджела, мистер X., & не Мэрилин Монро. Во всяком случае, в этом фильме.

– Нет? Как по мне, ты похожа на Мэрилин Монро, милочка.

– Я Розлин Тэйбер.

Достойный ответ. Видно было, что X. его оценил.

Бывают на свете лошади, даже чистокровные верховые, которым непременно нужен хлыст, чтобы бежали в полную силу. Так вот, я такая лошадь. Я был в долгах. Нужно было выбираться из затруднительного положения. Тут предложили эту сделку. Монро была частью этой сделки. Я не уважал ее как актрису. Не видел большинства ее фильмов. Не думал, что ей можно доверять. Не думал даже, что она способна мне понравиться. Мне никогда не хватало терпения возиться со склонными к самоубийству неврастениками. Убей себя, если так уж хочется, но не надо портить жизнь другим людям. Вот мое мнение.

Многие считали, что я от нее без ума. Другие говорили, что я слишком круто с ней обошелся, поэтому она сломалась. Черта с два. Стоило заглянуть ей в глаза, как все сразу становилось ясно. Вечно красные, с полопавшимися капиллярами. Если бы «Неприкаянных» планировали снимать в цвете, ничего бы не вышло.

Рино, штат Невада. Фильм черно-белый, цвета воспоминаний. Из сороковых, а не шестидесятых. Посмертный фильм, умершие актеры!

Блондинка-Актриса внушила себе: Я буду вести себя профессионально во всех отношениях.

Блондинка-Актриса & ее муж-Драматург – его она больше не любила, но он был предан ей, словно пес (это замечали даже посторонние), жили в Рино (вскоре это место станет адом для неприкаянных), в номере из нескольких комнат, на десятом (последнем) этаже отеля «Зефир», названного так в честь знаменитой пещеры. В первый же день съемок, назначенных на десять утра, ровно в девять Блондинка-Актриса заперлась в ванной, не в силах заставить себя взглянуть в зеркало на свое испуганное отражение. Она отвернулась от двери, когда верный Уайти начал упрашивать, чтобы мисс Монро дала ему один-единственный шанс.

Сплошные эмоции, сплошные нервы! Ни одной связной мысли в голове. Она не спала всю ночь. Или же спала урывками & сейчас пребывала точно во сне. Отупленный барбитуратами мозг не просыпался, хотя глаза у нее были открыты; ей с огромным трудом удалось выползти из постели & добраться до ванной. А теперь она отказывалась отпирать дверь. Муж-Драматург тоже ее упрашивал. Грозился, что позвонит администратору гостиницы & попросит прислать человека, чтобы тот снял дверь с петель. Тут Блондинка-Актриса заорала, чтобы все они убирались к чертовой матери & оставили ее в покое. На съемочной площадке в нескольких кварталах от гостиницы ровно в 11:15 появился муж-Драматург & принялся извиняться за жену – У Мэрилин мигрень… У Мэрилин температура… Мэрилин обещала появиться после обеда. Выдающийся режиссер X. хмыкнул & сказал вслух, что сегодня утром, пожалуй, можно обойтись и без Розлин. А в частном разговоре сказал, что уж если Монро суждено сломаться, то чем скорее это случится, тем лучше.

Она заперлась в комнате, в отеле под названием «Зефир», город Рино, штат Невада. Улицы залиты солнцем, напротив гостиницы – неоновая вывеска над входом в казино («$$$»), а вдалеке высился горный хребет под названием Виргиния, иллюзорный & словно покрытый пылью, как выцветшая старая декорация. В те времена город Рино, штат Невада, считался в США столицей разводов, а потому вполне логично, что «Розлин», оказавшись здесь, разведется – «обретет свободу» – именно в этом городе посреди пустыни. О, она была настоящей Розлин! Розлин с головы до пят! Вот роль всей моей жизни. Теперь вы все поймете, на что я способна.

Вот только чувствовала она себя неуверенно. Вся дрожала. Пыталась читать сценарий, но не могла – перед глазами все плыло. Уже полдень, а она обещала быть на площадке в 10 утра, ей казалось, что она успеет подготовиться и приехать на съемки… ну, пусть позже, хотя бы во второй половине дня. Она надеялась, что X. поймет ее & простит. Простит, ведь он меня любит! Да он мне как родной отец. Он дал мне старт.

Солнце безжалостно слепило глаза, а потому она везде ходила в темных очках, избегала фотографов и репортеров. Они, как стервятники, поджидали ее в вестибюле гостиницы или на улице. Для них была закрыта лишь съемочная площадка, но не общественные места. X. постоянно жаловался, что Монро приводит за собой целую свору кобелей, словно течная сука. Чем меньше она с ними общалась, тем сильнее был их интерес. Они достали всех, включая режиссера. Как поживает Мэрилин? Что с ее браком?

В уголках глаз & рта у нее появились тонкие белые морщинки. Эти глаза, некогда голубые и прекрасные, теперь покрывала красная паутина полопавшихся капилляров. Белки глаз помутнели, будто она переболела желтухой, и исправить это не смог бы даже крепкий двенадцатичасовой сон. Повезло, что фильм не цветной, да?

Никто не мог предсказать, какие слова вылетят из соблазнительных уст Мэрилин. С равным успехом можно было гадать, сколько членов побывало в этих устах.

Она говорила X. & остальным мужчинам, что она Розлин Тэйбер. «Я знаю Розлин. Я люблю ее». Это было так & не так. Ибо была Розлин, которую видели все эти мужчины. Но была еще одна Розлин, которой эти мужчины не видели. Блондинка-Актриса говорила X., что диалоги у Розлин поэтичные & прекрасные, но ей хотелось бы, чтобы в этом фильме Розлин не только утешала мужчин, вытирала им сопли & делала так, чтобы они чувствовали себя красивыми & любимыми, но совершала бы также другие поступки.

Почему бы не показать Розлин в действии – к примеру, вот Розлин сходит с поезда, вот Розлин въезжает на машине в Рино. Розлин в движении, Розлин активна, а не только торчит у окна за шторкой, когда мужчина поднимает глаза в надежде увидеть ее. Еще в одной сцене Розлин с тревогой вглядывается в зеркало, подкрашивая лицо.

– К черту все эти окна, зеркала, макияж! Пусть люди увидят Мэрилин… то есть я хотела сказать Р-Розлин, такой, какая она есть!

Чем дольше она об этом думала, тем больше ей хотелось выбросить из сценария некоторые банальные реплики Розлин, несмотря на то что их прописал лауреат Пулицеровской премии, ее муж-Драматург. Ей хотелось изменить диалоги. Да, кстати, почему в конце фильма Розлин не может сама разрезать веревки и выпустить пойманных лошадей на волю?

– Розлин справится с этим не хуже любого ковбоя. Да, именно Монро, не Гейбл. А может… оба? Монро & Гейбл? Как вам, а?

Она, волнуясь, старалась объяснить, как логично будет, если в конце фильма Принцесса-Блондинка и Темный Принц объединят усилия, чтобы освободить мустангов. Нет, конечно, Гейбл может освободить жеребца, а она – всех остальных, почему нет, черт возьми?

X. смотрел на нее как на сумасшедшую, однако при этом называл милочкой и старался успокоить.

– Просто дайте Розлин возможность проявить себя, – умоляла она.

Мужчины в недоумении молчали.

Еще до начала съемок «Неприкаянных» в прессу просочилось мнение, что работать с Мэрилин «трудно». Мэрилин постоянно «выдвигала, как всегда, свои возмутительные требования».

Но она твердо вознамерилась сохранить свою Розлин & исполнить самую сильную роль в своей карьере. Розлин была старшей сестрой Душечки, за тем исключением, что этот фильм не был сумасбродной комедией с музыкальными номерами. Ни укулеле, ни приторных любовных сцен. Розлин сложна тем, что «реальна», но в то же время она как «сон наяву», мечта мужчин, это будет ясно любой женщине в зрительном зале. Чтобы стать Розлин, нельзя было оставаться Нормой Джин; ведь Норма Джин была умнее, красивее, опытнее Розлин. Норма Джин была куда образованнее, пусть даже получала образование своими силами.

Когда любовник Розлин Гай Лэнгленд одобрительно говорит ей: «Не нравятся мне эти образованные дамочки! Как приятно встретить наконец женщину, которая уважает мужчину», Норма Джин рассмеялась бы ему в лицо. Но Розлин слушает его, она польщена. О, сколько всего говорили мужчины этой Розлин, чтобы польстить, соблазнить или смутить ее! «Знаешь, Розлин, у тебя талант к жизни». «Давай выпьем за тебя, Розлин, за то, чтобы ты жила вечно!» «Почему ты сегодня такая грустная, Розлин?» «Розлин, ты свет моих очей». «Розлин, не думай, что ты можешь переделать этот мир». О да, я могу переделать этот мир! Смотрите & удивляйтесь!

Звонил телефон. Да черт с ним, она не станет подходить. Сейчас умоется, спрыснет глаза холодной водой, проглотит пару таблеток обезболивающего. Накрасится, наденет блузку, слаксы, темные очки & выскользнет из гостиницы «Зефир» через черный ход. Сначала пройдет через кухню; на кухне у нее работает приятель (она была из тех девушек, у кого всегда есть приятель на кухне). Неожиданно появится на съемочной площадке, ну, скажем, в 15:20. Ведь теперь она чувствует себя значительно лучше, силы возвращаются к ней, стоило только представить, какие физиономии будут у всех этих сволочей. (Нет, Кларк Гейбл не в счет, она боготворила Кларка Гейбла.) Она превратится в Розлин; блестящие белокурые волосы вымыты & уложены; немного грима, чтобы акцентировать молочно-белую кожу; облегающее белое с V-образным вырезом и вишневым принтом. Принцесса-Блондинка в невадском захолустье!

К изумлению съемочной группы «Неприкаянных», она закончит первый день съемок (вернее, то, что от него осталось) & потребует переснять первый эпизод столько раз, сколько потребуется (перед зеркальцем на туалетном столике она с тоской рассказывает пожилой женщине о неминуемом разводе). Наконец с нее полностью спадет броня Нормы Джин. В объективе камеры появится робкая & всепрощающая Розлин. Она произведет на режиссера глубочайшее впечатление, а ведь он не из тех, кого легко впечатлить. X., который десять лет назад смотрел на нее свысока. X., который ее не уважал. Знаменитый режиссер X., который в глубине души надеялся (она это прекрасно знала!), что Монро скоро сломается, что ее можно будет заменить другой, более сговорчивой актрисой.

– Но Монро лишь одна. Второй такой нет. Этот стервец прекрасно все понимает!

Иногда случалось чудо. Казалось бы, избитый штамп, но это истинная правда. Монро могла опоздать на несколько часов, уже ползли слухи, что ее увезли в городскую больницу (будто бы ночью пыталась совершить самоубийство!), но вдруг она появлялась, милая, смущенная, бормотала извинения, все приветствовали ее радостными криками, хотя только что проклинали эту сучку. Когда приезжала Монро, ты сразу видел, что никакая она не сучка, просто явление природы – как ураганный ветер или гроза; ты понимаешь, что она находится в плену собственной стихии, а потому тебе сразу хочется ее простить.

Даже ее партнер Гейбл, человек с больным сердцем, сказал, что такой уж она человек. Ему это не нравится, но он все понимает. Уайти во главе команды Монро приступал к работе, весьма напоминающей воскрешение мертвеца. Превращал эту бледную блондинку (узнать ее было непросто) в Розлин, женщину ангельской красоты. Во время съемок такое случалось довольно часто. Пожалуй, даже слишком часто; сучка не всегда перерождалась в ангела. Но, как правило, перерождалась.

Что же особенного было в игре Монро? Мы были не в силах этого понять. А уж мы-то на своем веку перевидали немало актеров и актрис, но никто не мог сравниться с Монро. Нет, бывали дни, когда она казалась почти что заурядной простушкой, если не считать удивительной лунно-бледной кожи, но затем она прерывала сцену и просила начать сначала, словно дилетантка.

Она требовала переснимать почти все сцены, дубль за дублем, десять, двадцать, тридцать раз; и ты видел, что новый дубль почти не отличается от предыдущего. Но каким-то образом все складывалось воедино, Монро неуклонно набирала силу, а ее партнеры слабели и выдыхались. Бедняга Кларк Гейбл был уже немолод, у него были проблемы с сердцем и высокое давление, но Монро не обращала на него внимания.

И на всех остальных, включая Х., а уж этот всей душой ее ненавидел. Может, ей это лишь мерещилось. Может, Мэрилин всегда верила, что все ее любят. Еще бы, ведь она такая хорошенькая – как не полюбить несчастную сиротку!

У Монро был девиз, и мы все его подхватили: Если выкликнули твой номер, встань и иди. А если нет – сиди и не рыпайся. По нашему мнению, эти слова очень подходили к Рино, городку в штате Невада. И уже не важно было, опоздает ли Монро на работу, и если опоздает, то на сколько, приедет ли рассеянная или в смятении. Она выходила из гримерной накрашенная, наряженная и уже в образе, словно в нее вселилось другое существо. Она превращалась в Розлин, а разве можно винить Розлин за выходки Мэрилин? Никак нельзя. Да не очень-то и хотелось. В общем, непонятно, что она вытворяла перед камерой. Но ты смотрел отснятый материал, удивленно таращил глаза и задавался вопросом: Да кто это, черт побери? Кто эта незнакомка?

Нет, Монро была единственной в своем роде, точно вам говорю.

Но это было прежде, чем случилось то, что случилось.

Во сне наяву, исполненном надежды и предвкушения, она, босая, поднималась по ступенькам «Капитанского дома». Старые скрипучие полы, окна с перекошенными рамами, а там, за ними, – непроницаемое туманное небо. Она знала, что этого еще не случилось, потому что Младенец уютно пристроился внутри, прямо под сердцем. В специальном мешке… или сумке?.. прямо под сердцем. Младенец все еще был с ней. Однажды (о, она так ясно это видела!) Младенец станет актером, отправится в одно из таинственных актерских путешествий, порвет со своим прежним «я». Но это случится очень нескоро, в далеком будущем; ведь это был хороший сон, разве нет?

Младенец еще не вышел из нее вместе со сгустками & потоками темной маточной крови. Младенец был размером с мускусную дыньку, дынька распирала живот, поглаживать его было очень приятно. Каким-то образом это было связано с моими добрыми чувствами к Розлин & фильму, теперь, когда пошла уже третья неделя съемок.

Возможно – с ума сойти! – это происходило вовсе не в ее сне, а во сне Младенца (ведь младенцы в животе у матери тоже видят сны; сама Норма Джин была уверена: находясь в утробе Глэдис, она видела в таких снах всю свою жизнь!). Вот она вошла в длинный, узкий & прохладный кабинет мужчины, с которым жила, мужчины, за которым была замужем, который считался отцом Младенца. Увидела разбросанные по столу бумаги. Она знала – знала! – что нельзя смотреть на эти бумаги, ей это запрещается. Однако, как своенравная девчонка, все же взяла их & стала читать. Во сне она не видела этих слов на бумаге. Их произносили вслух мужские голоса.

Док: Мистер… боюсь, у меня для вас плохие новости.

У.: Что?.. Что такое?

Док: Ваша жена полностью поправится после выкидыша, хотя возможны боли & незначительное кровотечение. Но…

У. (пытаясь сохранять спокойствие): Да, доктор?

Док: Боюсь, ее репродуктивная система матка сильно повреждена. Она сделала слишком много абортов…

У.: Абортов?

Док (смущенно и доверительно, как мужчина мужчине): Вашей жене… похоже, сделали несколько абортов, сделали весьма неумело. Честно говоря, просто чудо, что она вообще смогла зачать.

У.: Не верю. Быть этого не может. Моя жена никогда…

Док: Мистер… мне очень жаль, но…

У. выходит (быстро? медленно? точно во сне)

ЗАТЕМНЕНИЕ (но свет не гаснет)

КОНЕЦ СЦЕНЫ

Мэрилин вела себя просто возмутительно! Говорила такие вещи! Знала, что мы не имеем права цитировать ее в публикациях, вот и не стеснялась в выражениях. К примеру, когда они с Гейблом снимались в «Неприкаянных», СМИ питали к этому проекту повышенный интерес; «Лайф» послал меня в Рино взять интервью у нее, других актеров, режиссера, а также у ее мужа-Драматурга. Короче, у всех мужчин. Мы договорились встретиться в городе, в баре. Ну и я отпустил там одну дурацкую шутку (так бывает, когда слегка нервничаешь), спросил, как я ее узнаю, в чем она будет, и все такое. Мэрилин не сплоховала. Прошептала в трубку своим воркующим голосом:

– О, какие проблемы! Мэрилин нетрудно узнать, она тут единственная, у кого есть влагалище.

Может все что есть это будущее может все что есть это будущее может что есть это будущее это будущее это будущее может все что есть это будущее Слова Розлин застряли у нее в голове, она уже устала повторять их, но не могла остановиться Может все что есть это будущее словно индусская мантра, а она – как йогин, шепчущий тайную молитву Может все что есть это будущее. Вот и славно!

Кусачие красные муравьи заползли ей в рот, когда она забылась тяжелым фенобарбиталовым сном. Рот был приоткрыт. Муравьи были совсем крошечные, такие водятся в невадской пустыне. Кусали ее, брызгали ядом, а потом убегали. Позже Уайти обеспокоенно спросил:

– Что-то не так, мисс Монро? – Потому что Блондинка-Актриса все время морщилась, пока он ее гримировал.

Она, как обычно, пыталась пить горячий черный кофе, растворив в чашке пару таблеток кодеина, и прошептала Уайти несколько слов, так тихо, что он едва расслышал, – и это Уайти, который умел расслышать хрипловатый голос своей госпожи, находясь не только в другом конце комнаты, но за многие мили и даже годы. Она шепнула ему:

– О Уайти! Я н-не знаю. – И рассмеялась, а потом вдруг заплакала. Потом перестала. У нее не осталось слез! Слезы высохли, как высыхает песок! Осторожно сунула в рот указательный палец, нащупала жгучие болячки. Одни походили на язвочки, другие – на крошечные волдыри.

Уайти строго сказал:

– А ну-ка, мисс Монро, откройте рот и дайте мне посмотреть.

Она повиновалась. Уайти посмотрел. Дюжина электрических стоваттных лампочек, обрамлявших зеркало, освещала эту сцену ярко, как на съемочной площадке.

Бедный Уайти! Он принадлежал к племени троллей, нанятых Студией, к служивому подземному народцу, однако был для своего рода необычайно высок, выше шести футов. У него были широкие плечи, сильные руки, одутловатое добродушное лицо. Голову покрывал белесый пушок, а сама голова формой напоминала футбольный мяч. Глаза бесцветные, близорукие, но при этом жаркие, выразительные. Если б не глаза, вы бы сроду не подумали, что Уайти – настоящий художник. Он мог смастерить лицо из грязи и набора красок. Иногда.

В услужении у Блондинки-Актрисы этот эксперт в области косметологии сделался настоящим стоиком. К тому же он всегда вел себя как джентльмен, умело скрывал от Блондинки-Актрисы свою обеспокоенность, тревогу и неудовольствие. Он тихо сказал:

– Знаете, мисс Монро, вам лучше показаться врачу.

– Нет.

– Да, мисс Монро. Пойду позову доктора Фелла.

– Не хочу Фелла! Я его боюсь.

– Ну, тогда какого-нибудь другого врача. Обязательно, мисс Монро.

– Что, там так все безобразно? Во рту?

Уайти молча покачал головой.

– Какие-то твари заползли мне в рот и все там искусали. Наверное, когда я спала!

Уайти снова молча покачал головой.

– Может, что-то с кровью не так? Аллергия? Реакция на лекарства?

Уайти стоял молча, низко опустив голову. Избегал смотреть в ярко освещенное зеркало, чтобы не встретиться взглядом со своей госпожой.

– Меня давно никто не целовал! Я имею в виду, по-настоящему. Как целуют л-любовники. Так что об отравленном поцелуе речи нет и быть не может. – Она усмехнулась. Потом потерла кулаками глаза, хотя они были сухие, точно песок.

Уайти молча выскользнул из гримерной и отправился за доктором Феллом.

Вернувшись, оба увидели, что Блондинка-Актриса сидит, опустив голову на руки, безвольно подавшись вперед, как в обмороке, и дышит тихо и часто. Серебристые волосы вымыты шампунем и уложены в прическу Розлин. Правда, надеть костюм она еще не успела. Сидела в грязном халате, странно подвернув под себя белые, голые, мускулистые ноги танцовщицы. Дыхание ее было таким прерывистым и частым, что доктора Фелла на секунду охватила паника: Она умирает. И во всем обвинят меня.

Однако он сумел оживить ее, осмотрел полость рта, выбранил за то, что смешивала препараты вопреки его предписаниям. И что предала его, обратившись к другим врачам. Обещал назначить ей лекарство против язвочек во рту, если, разумеется, болезнь не зашла слишком далеко.

Затем Уайти вернулся к непростой работе над ее лицом. Снял весь наложенный грим, нежно очистил кожу и начал по новой. Он окликал ее: «Мисс Монро!» – когда взгляд Блондинки-Актрисы становился отрешенным, а губы, которые он красил яркой помадой, безвольно обвисали. На съемочной площадке Розлин ждали уже два часа сорок минут. Х. с мазохистской настойчивостью посылал в гримерную помощника – выяснить, долго ли еще ждать. Уайти дипломатично говорил:

– Уже скоро. Но сами знаете, нас нельзя торопить.

Предстоящая сцена была сложнее предыдущих, с частой сменой планов, четырьмя актерами, музыкой и танцами. Мужчины будут смотреть на Розлин со страстью, порожденной отчаянием, гневом и нетерпением; объектив камеры зафиксирует эти взгляды, но отражаться в них будет преданность, надежда и любовь. Вся сцена была выстроена вокруг Розлин. Розлин выпьет лишнего и пустится в одиночный танец, демонстрируя свое прекрасное, никому не принадлежащее тело. Потом выбежит на улицу, в романтическую тьму, и обнимет там дерево в «поэтическом» порыве, а Темный Принц провозгласит: «Знаешь, Розлин, у тебя талант к жизни. Надеюсь, ты будешь жить вечно».

Отвергнутый муж. «Знаешь что, мистер? Людям не нравится, когда за ними шпионят!»

Любить ее – такова была цель его жизни, но постепенно в этом жарком городе посреди пустыни он начал понимать: несмотря на всю его преданность, такая задача ему, пожалуй, не по плечу. «Неприкаянные» должны были стать его «валентинкой», а стали надгробной плитой их браку. Он жаждал воспеть ее сияющую красоту через Розлин и не мог понять, что пошло не так. И почему все пошло не так.

Она вела себя все более резко и раздраженно, порой была с ним откровенно груба, все глубже погружаясь в работу с Гейблом, игравшим в фильме ее любовника. Неужели я ревную? Как стыдно. Но если причина лишь в этом, все поправимо. Наверное.

Она продолжала принимать таблетки. Слишком много таблеток. Лгала насчет таблеток, лгала ему в лицо. Приобрела такую толерантность, что могла жевать и глотать таблетки кодеина, даже когда говорила или смеялась, «изображала Мэрилин», работала на публику. Все говорили: «Мэрилин Монро такая остроумная!» Все говорили: «Мэрилин Монро такая… живая!» А он, ее вечно мрачный муж, с которым она прожила четыре года, придирчивый муж, «слишком старый для Мэрилин», наблюдал за ней со стороны.

– Блин, я же сто раз говорила: терпеть не могу, когда за мной шпионят! Думаешь, ты само совершенство, мистер? Так иди полюбуйся в зеркало!

В голове у нее что-то сломалось. Так ломается дешевый будильник. Но она отчаянно пыталась привести мозги в порядок. Отчаянно!

Она уже несколько месяцев читала «Происхождение видов» и делала пометки на полях. Еще читала книгу, которую подарил ей Карло. О, Паскаль ее крепко зацепил! Жил так давно, а высказывал такие мысли, просто невероятно. Конечно, Дарвин тоже затронул очень важную тему, писал об эволюции существ с ходом времени, о «модифицированном воспроизведении» ради усовершенствования – но Паскаль!.. И это в семнадцатом веке! Болезненный человек и умер совсем молодым, в тридцать девять. Как будто записал самые сокровенные ее мысли, которые она была не в силах выразить своим косным языком.

Суть человеческого естества – в движении. Полный покой означает смерть… Очарование славы столь велико, что мы почитаем все с ней связанное, пусть даже это будет сама смерть.

Эти слова Паскаля Норма Джин записала красными чернилами в свой школьный дневник.

Карло сделал в книге дарственную надпись: Ангелу с любовью от Карло. Если суждено выжить лишь одному из нас…

– Может, однажды я рожу от него ребенка? От Марлона Брандо?

Она рассмеялась. О, то была безумная мысль, однако… почему бы и нет? Им вовсе не обязательно жениться. Глэдис ведь не была замужем. Да и вообще Темному Принцу как-то не к лицу жениться. Ей тридцать четыре. В запасе есть два-три года, еще не поздно завести ребенка.

Любовники целовались! Розлин & ковбой по имени Гай Лэнгленд.

– Нет. Я хочу попробовать еще раз.

Любовники опять целовались. Розлин & ковбой по имени Гай Лэнгленд.

– Нет. Я хочу попробовать еще раз.

Любовники целовались снова. Розлин & ковбой по имени Гай Лэнгленд.

– Нет. Я хочу попробовать еще раз.

Они стали любовниками совсем недавно. Кларк Гейбл, он же Гай Лэнгленд, был уже немолод; Мэрилин Монро, она же Розлин, была разведенкой, ее цветущая юность уже прошла. Давным-давно, в темном кинозале. В детстве я обожала тебя, Темный Принц! Стоило закрыть глаза, как она вновь оказывалась в прошлом, в кинотеатре, куда ходила после школы по Хайленд-авеню & платила за единственный билет, а Глэдис всегда предупреждала ее: Не садись рядом с мужчиной! Не разговаривай с мужчинами! Затаив дыхание, она поднимала глаза на экран, чтобы увидеть Темного Принца. Того самого мужчину, который сейчас целовал ее, которого она сама сейчас целовала – жадно, забыв о жгучей боли во рту.

Он был красив, этот темноволосый мужчина с аккуратными тонкими усиками, хотя ему было почти шестьдесят, лицо его стало морщинистым, волосы начали редеть, в глазах читалось осознание того, что человек смертен. Когда-то я думала, ты мой отец. О, скажи мне, скажи, что ты мой отец!

Этот фильм был ее жизнью.

Они лишь недавно стали любовниками. Чувства их были нежны & эфемерны, как паутинка. Розлин спит в постели, соблазнительное тело прикрыто одной лишь простыней, а он, ее возлюбленный Гай, нежно склоняется над ней, чтобы разбудить поцелуем. Розлин тут же привстает, обнимает его за шею обнаженными руками, целует его в ответ с такой страстью, что забывает на секунду о болезненном жжении во рту, об ужасах & несчастьях собственной жизни. О, я люблю тебя! Я всегда тебя любила!

Она снова увидела фотографию красивого мужчины, в рамочке, на стене в спальне Глэдис. Это было так давно, но воспоминание такое яркое! Дом назывался асьендой. Стоял на улице под названием Ла-Меса. В тот день Норме Джин исполнилось шесть лет. Видишь, Норма Джин? Этот человек – твой отец.

Розлин лежит обнаженная под простыней, Гай одет. Предстать голой на экране или на фоне жатого красного бархата – значит выставить себя напоказ, стать уязвимой, словно морская тварь, неосмотрительно покинувшая свою раковину. Особенно если ступни у тебя голые – боже, какой стыд & позор! Позор с мрачным эротическим привкусом. Когда они целовались, Розлин вздрагивала. Видно было, как бледная кожа ее покрывается пупырышками. Кусачие красные муравьи! Крошечные ранки, через них в вены проникает яд, накапливается в мозгу. Однажды он ее убьет, но не сегодня.

Поцелуй должен причинять боль. Мне нравятся твои поцелуи, от них мне больно.

Монро была суеверна, а потому редко смотрела отснятый днем материал, но в тот вечер она явилась на просмотр с Гейблом. Мы смотрели новую сцену, и она оказалась потрясающей. X. отвел Монро в сторону, взял ее руки в свои, поклонился и поблагодарил за работу. Боже, до чего же здорово, говорил он. Так тонко, за пределами секса. В этой сцене она была настоящей женщиной, а Гейбл – настоящим мужчиной. Просто душа за них болела. Совсем не похоже на обычную киношную муть. X. уже пропустил несколько стаканчиков виски и теперь раскаивался, что несколько недель ругал Монро на чем свет стоит (но не в лицо), рассказывал о способах, которыми хотел бы ее убить, а мы смеялись.

– И если я еще хоть раз усомнюсь в тебе, дорогая, можешь дать мне хорошего пинка под зад, договорились?

Монро шаловливо рассмеялась:

– Как насчет хорошего пинка по яйцам, а?

Ты ведь моя подруга, Флис, верно?..

Ты же знаешь, Норма Джин, что да.

Ты ведь неспроста вернулась в мою жизнь.

Я всегда тебя знала.

Так и есть! Как же я тебя любила.

Я тоже любила тебя, Мышка.

Мы ведь хотели сбежать, ты и я, помнишь, Флис?

Так мы и сбежали! Что, не помнишь?

Мне было страшно. Но я доверилась тебе.

Ох, Мышка, зря. Я никогда не была хорошим человеком.

Неправда, не говори так, Флис!

К тебе-то я хорошо относилась. Но сердце у меня было дурное.

Ты была добра ко мне. Этого я никогда не забуду. Вот почему я хочу кое-что тебе подарить, прямо сейчас. И в завещании тоже кое-что оставлю.

Эй, что ты такое говоришь? Да ну, на хрен, такие разговоры.

Но это жизнь, Флис. Знаешь, в фильме – ну, в котором я сейчас снимаюсь – один ковбой мне говорит: Всем нам рано или поздно придет конец.

Черт! Что тут смешного?

Я и не думала смеяться, Флис! Иногда я, конечно, смеюсь… Но это не тот случай.

Все равно не понимаю, что тут смешного. Видела когда-нибудь мертвецов? Я видела. Причем совсем близко. От них пахнет. Они ничуть не смешные, Норма Джин.

О, знаю, знаю, Флис. Дело в том, что эта фраза – «Всем нам рано или поздно придет конец» – расхожее выражение. Клише.

Что?

Эти слова уже звучали раньше. Много раз.

Так вот почему это смешно?

Да не смеялась я, Флис. Не сердись на меня, пожалуйста.

Все слова уже звучали раньше. Что ж теперь, смеяться над каждым словом?

Прости меня, Флис.

В приюте ты была такая грустная. Так плакала каждую ночь, словно тебе разбили сердце. Даже описаться могла.

Ничего я не писалась!

Девочкам, которые писались в кровать, подкладывали вместо простыни клеенку. Как же противно воняло! И всегда от Мышки.

Флис, это неправда!

Черт, я плохо с тобой поступала. Зря.

Но, Флис, ты не делала ничего плохого! Ты меня защищала.

Да, защищала. Но все равно вела себя неважно. Мне нравилось смешить других девчонок.

Ты и меня смешила.

Знаешь, мне очень стыдно, Норма Джин. Я украла у тебя рождественский подарок, а ты тогда так плакала.

Нет.

Ага, это я его украла. Оторвала этому чертову тигренку хвост. Наверное, из зависти.

Я не верю тебе, Флис.

Это был маленький полосатый тигренок, и я первым делом оторвала ему хвост. Какое-то время прятала его у себя в постели, а потом выбросила. Наверное, мне стало стыдно.

Ох, Флис. А я-то думала, ты меня л-любишь.

Но я любила тебя! Больше всех. Ты была моей Мышкой.

Прости, что я бросила тебя. Другого выхода не было.

Мать твоя еще жива?

О да!

Ты так много плакала. Наверное, потому, что мать тебя бросила.

Моя мать была больна.

Твоя мать была сумасшедшей, ты ее ненавидела. Помнишь, мы с тобой даже планировали убить ее, пробраться в Норуолк и убить.

Это неправда, Флис! Нельзя говорить такие ужасы!

Мы собирались спалить этот сумасшедший дом. Точно тебе говорю.

Ничего подобного!

Она не разрешала тебя удочерить. Вот почему ты ее ненавидела.

Не было никакой ненависти. Я л-люблю свою маму.

Не бойся, «Мэрилин», я никому об этом не скажу. Это наш с тобой секрет.

Никакой это не секрет, Флис. И это не так! Я всегда любила свою маму.

Ты ненавидела ее. Потому что она не разрешала тебя удочерить. Помнишь? Старая ведьма отказывалась подписать бумаги.

Но, Флис, я не хотела, чтобы меня удочерили! У меня была м-мать.

Знаешь, я ведь сама какое-то время была в Норуолке.

В Норуолке? Зачем?

А ты как думаешь, тупица?

Ты… тоже была больна?

Сама у них спроси. Там с тобой вытворяют что угодно, и ни хрена ты им не сделаешь. Сволочи!

Значит, ты была в Норуолке? Когда?

Да разве я, черт возьми, теперь помню? Давно. Шла война, я записалась добровольцем в женский вспомогательный корпус. Прошла обучение в Сан-Диего. Потом нас переправили в Англию. Представляешь – меня, Флис, и в Англию! Правда, я заболела, и меня снова отправили в Штаты.

О Флис, мне так жаль.

Да ладно, шут с ними, ушла и не оглянулась. Одевалась как мужик, никто ко мне не лез. Если только не случалась какая-нибудь хрень.

Мне нравится, как ты выглядишь, Флис. В толпе я тебя сразу же приметила. Похожа на симпатичного парня. Мне это по душе.

Да, вот только члена у меня нет. А когда у тебя вместо члена манда, приходится делать то, чего хотят члены. Будь моя воля, все члены бы поотрезала. Нет, недотрогой я не была. Тогда почти ничего не боялась. Не то что теперь. Хотела, чтобы в жизни все было красиво. Жила в Монтерее, в Сан-Диего, в Л.-А. Следила за твоей карьерой.

Я всегда на это надеялась, Флис. Что ты следишь за моей карьерой. Ты и остальные девчонки.

Я сразу же тебя узнала. «Мэрилин». Когда смотрела «Можешь не стучать», мне страшно хотелось, чтобы ты вышвырнула ту маленькую тварь в окно. Терпеть не могу детей! А потом, в «Ниагаре», я просто глазам своим не поверила. До чего ж ты выросла. Стала такой красоткой. И знаешь, приятно было смотреть, как он тебя душит.

Флис! Ну и странные вещи ты говоришь.

Говорю как есть, Норма Джин. Ты же знаешь Флис.

Вот за это я и люблю тебя, Флис. Ты мне нужна. Хочу, чтобы ты была в моей жизни. Понимаешь? Чтобы поболтать время от времени.

Я могу быть твоим шофером. Я умею водить машину.

Сейчас я Розлин. Так зовут мою героиню в новом фильме. Я не актриса, просто женщина. Стараюсь достойно себя вести. Меня не раз обижали мужчины, я разведена. Но я не отчаиваюсь. Думаю, что найду свою дорогу в жизни. Живу я в Рино. То есть это Розлин там живет. Но никогда не играю в казино, потому что всегда проигрываю.

Я же сказала, что могу быть твоим шофером.

Но Студия уже назначила мне шофера.

Тогда я могу быть телохранителем Мэрилин.

Телохранителем?

Думаешь, мне не хватит сил? Хватит. Ты меня недооцениваешь, Норма Джин.

Но я не…

Ты о ноже? Я всегда хожу с ножом. Сумею защититься, если ко мне полезет какое-нибудь чмо.

Ах, Флис!

Что? Это тебя пугает?

Да нет, Флис. Просто мне… не нравится этот нож.

Ну, так это мой нож, не твой. Он для защиты.

Знаешь, Флис, я думаю, что тебе стоит его убрать.

Да ну? Убрать? Куда это убрать?

Туда, откуда достала.

Лезвие? Куда мне убрать это лезвие? Куда его засунуть?

Флис, не пугай меня. Я в-вовсе не…

Мэрилин, ты какая-то испуганная. Господи.

Ничего подобного. Я всего лишь…

Подумала, что я могу сделать тебе больно, Норма Джин, да? Тебе? Никогда не стала бы делать тебе больно.

Знаю, Флис, знаю. Хочется верить.

Сделать больно? Моей Мышке?

П-просто я разнервничалась. Такой нож…

Я запросто им воспользуюсь. Для защиты. Я и тебя смогу защитить.

Знаю, что сможешь, Флис. Очень это ценю, поверь.

Допустим, кто-то подходит к Мэрилин, говорит ей какую-нибудь гадость. Или начинает ее лапать. А я буду твоим телохранителем.

Не знаю, что и сказать, Флис.

Всегда найдется тот, кто захочет сделать Мэрилин больно. А я смогу тебя защитить.

Прямо не знаю, Флис…

Все ты знаешь! Потому и хотела, чтобы я вернулась.

Флис, я…

Ладно. Так и быть, убираю нож. Вот, видишь, никакого ножа. Нет и никогда не было. Ясно?

Спасибо, Флис.

Я всегда о тебе помнила, Норма Джин. Никогда не забывала. И понимала: ты превратилась в Мэрилин ради всех нас.

Целовала Флис. Неужели я посмела целовать Флис или мне просто снилось, что я целую Флис? А она целует меня (еще и кусает!), и губы у меня распухли и воспалились. Целовать Флис – это все равно что вдыхать эфир. Такой пронзительный, с привкусом апельсина запах, того гляди разорвется сердце.

О боже, спасибо.

Годовщина. Четвертая годовщина их свадьбы. Пришла и прошла незамеченной.

Опостылевший муж. Выяснилось, что ее очаровал не только Гейбл (не исключено, что они трахались). Был еще один непонятный персонаж по имени Монтгомери Клифт. Алкоголик, тип неуравновешенный, но обаятельный. Красивое лицо все в шрамах после аварии, в прошлом году он едва не погиб, катаясь на мотоцикле. Сидел на бензедрине и амитале (гонял по вене?); жил отшельником в трейлере, словно отошедший от дел Дионис, в обществе водки, грейпфрутов и надменного молодого любовника. По большей части отказывался давать интервью и даже не выходил под «омерзительное» солнце Невады до наступления ночи.

Многие из съемочной группы «Неприкаянных» бились об заклад, что Клифт не продержится до конца фильма, ведь работать с ним было еще рискованнее, чем с Монро. «Знаете, почему я люблю Монти Клифта? Потому что он тоже близнец». – «Что?» – «Ну, близнец, как и я».

Разве мог муж ревновать ее к этому пропащему актеру-гомосексуалисту? Нет, не мог, гордость не позволяла. Перехватив его обиженный взгляд, она коснулась его руки (то было первое прикосновение за несколько дней). И внезапно превратилась в Розлин, белокурую целительницу мужских душ, но слегка не в фокусе.

– Ну что ты, перестань. Совсем не факт, что Монти родился под тем же знаком. Просто он мне как близнец. Ведь попадаются иногда люди, в точности похожие на тебя, твои двойники. Так вот, Монтгомери Клифт – мой двойник.

Муж начал бояться этого Клифта. Для него он был загадочнее собственной жены, чьи суицидальные наклонности (он был в этом уверен) объяснялись одной лишь потерей ребенка. Тот ужасный день в Мэне навеки изменил их жизнь. Стал для жены неиссякаемым источником горя и мучений.

Ведь женщина – это ее матка, так?

Что такое женщина, если не матка?

С того дня в Мэне их отношения изменились навсегда. Приехав в Неваду, она стала спать отдельно. Но Драматург знал: она по-прежнему отчаянно хочет ребенка, возможно, даже сильнее, чем раньше. Она встретила очередной день рождения, со здоровьем у нее становилось все хуже. Как и предсказывал врач, она начала страдать от частых болей в матке. Выделения («мазня!») приводили ее в ужас. Менструации остались болезненными, но цикл сбился.

Нет, он не стал пересказывать ей всех слов врача. О «поврежденной» матке, о «грубых и неумелых» абортах.

Это будет его секрет, секрет мужа. Об этом будет знать только он.

Что такое женщина, если не матка?

В «Неприкаянных» был хеппи-энд: Розлин и ее ковбой-любовник Гай Лэнгленд говорили, что неплохо бы завести детишек (несмотря на огромную разницу в возрасте). После всех переживаний – сперва заарканили мустангов, потом пожалели и отпустили – они едут «домой». Путь им указывает Полярная звезда.

Если я не смогу дать тебе ребенка в жизни, Норма, я дам тебе ребенка в твоих снах.

И не важно, что Блондинка-Актриса смотрела на него, властелина слов, с презрительной насмешкой. На кинопленке Розлин была сама жизнь, сама чувственность. Розлин очаровала даже тех, кто презирал Блондинку-Актрису. Впоследствии признают, что роль Розлин – самая искусная, самая сложная, самая блестящая из всех ролей Мэрилин Монро. Это стало ясно еще во время съемок, когда фильм висел на волоске. Розлин была подобна прекрасной вазе, разбитой на мелкие кусочки, но затем терпеливо, умело и методично собранной, фрагмент за фрагментом, осколок за осколком, с помощью пинцета и клея. Вы видели уже восстановленную вазу, но не знали, что она была разбита. И тем более не знали о маниакальных усилиях, потраченных на ее восстановление. Иллюзия целостности, иллюзия красоты. Заблуждение?

Я ее теряю. Я должен ее спасти. Отверженный муж не желал признаваться даже самому себе, что махнул рукой на карьеру драматурга. То есть на свое «я». На свою жизнь в Нью-Йорке среди театральных друзей, которых он, в отличие от киношников, очень уважал. Он признавал, что Х. – гений в своем деле. Вот только дела у них были разные, ибо дело жизни Драматурга требовало уединения, внутренней сосредоточенности. В его деле работать с воображением нужно было тонко, а не топтаться как слон в посудной лавке. Здесь же, на западе, он превратился в слугу – не только Блондинки-Актрисы (а она пожирала своих слуг с жадностью вечно голодного человека), но и Студии. Был у Студии «на зарплате», его тоже наняли на работу.

Он говорил себе: это временно. Говорил себе, что фильм «Неприкаянные» будет шедевром и окупит его страдания. Этот акт мужней любви спасет их брак. Но душа его по-прежнему обитала на востоке. Он скучал по забитой книгами квартирке с паровым отоплением на 72-й улице, тосковал по ежедневным прогулкам в Центральном парке, даже по сварливому Максу Перлману тоже скучал. Он скучал по собственной молодости! Странно, что пьесы, которые он написал много лет назад, до сих пор идут в театрах. К постановкам он теперь не имел никакого отношения, да и времени сейчас не было, даже если бы его пригласили. Он стал классиком еще при жизни, это нелегкая ноша. А Мэрилин Монро, икона для миллионов чужих людей, блевала тем временем в туалете. Дверь в туалет была приоткрыта, и он, отчаявшийся муж, вынужден был все это выслушивать, но не имел права задавать вопросов.

– Людям не нравится, когда за ними шпионят, – ясно тебе, мистер?

В другой раз он нашел ее в ванной. Она лежала в горячей воде и брила ноги. То ли руки у нее тряслись, то ли зрение подвело, но мертвенно-белая кожа на красивых стройных ногах была вся в мелких порезах, из них сочилась кровь. Заметив тревогу у него на лице, она едва не разрыдалась от злости:

– А ну, пошел отсюда! Кто тебя звал? Убирайся к чертовой матери! Что, я безобразная, да? Отвратительная? Все мужчины-евреи презирают женщин. Но это твоя проблема, мистер, не моя.

Он ушел. Она продолжала голосить ему вслед. Он закрыл дверь. Возможно, на его лице она заметила что-то еще, кроме мужней заботы.

С тех пор он наблюдал за ней исподтишка, без комментариев. Ему хотелось объяснить ей: Я вовсе не пытаюсь тебя осуждать. Просто хочу спасти тебя, вот и все. Он давно уже не садился за пьесы. От долгих лет творчества остались лишь фрагменты и наброски. Сцены начинались и заканчивались на единственном листке бумаги. Он забросил свою «Девушку с льняными волосами». Он больше не верил в наивный образ Магды, «девушки из народа». Не зря Блондинка-Актриса столь проницательно угадала в ней существо гораздо более агрессивное, чем ему казалось. Но такой Магды он просто не мог себе представить. И представить себя юным Исааком он тоже уже не мог. Ему давно перестали снится сны о «прошлом».

Эти сны были серьезным эмоциональным потрясением, но в то же время – источником вдохновения; со времени женитьбы на Блондинке-Актрисе от его прежней жизни мало что осталось. Теперь Рэвей, что в Нью-Джерси, казался ему более далеким, чем злоключения в Лондоне, куда они ездили на съемки «Принца и танцовщицы». Именно тогда он отказался даже от попыток сесть за работу, чтобы заботиться о жене, ведь она была на грани гибели. (Он нисколько не завидовал оглушительному успеху Монро в этом насквозь фальшивом фильме. Критики восхваляли ее на все лады. Она получила премию итальянской киноакадемии! А ему даже утешительного приза не досталось.) Однако он не мог писать ни о ней, ни об их браке. Разве что в стол. Я никогда не стану выставлять ее напоказ. Не стану предавать. Не стану!

Дело в том, что он все еще любил ее. Ждал, когда ее можно будет любить снова.

Даже если она публично его отвергнет. Даже если подаст на развод.

Итак, он наблюдал за ней исподтишка, не осуждая и не комментируя ее поступков. Она обманывает саму себя. Никакая она не Розлин. Она борется за свою жизнь, пытается «вырвать» этот фильм из рук актеров-мужчин. Своих соперников. Блондинка-Актриса рассматривала себя как жертву, в глазах всего мира она тоже выглядела как жертва, но в потаенных глубинах души была безжалостной хищницей. Он видел, как она читает «Происхождение видов» Дарвина – так сосредоточенно, что можно было подумать, там расписано ее будущее. Мэрилин Монро читает Дарвина! Сказать кому – не поверят! Теперь же она принялась за «Мысли» Паскаля. Паскаля! (Где она раздобыла эту книгу? Он был немало удивлен, когда жена извлекла ее из хаоса вещей в чемодане и стала перелистывать прямо там, где стояла, хмурясь и шевеля губами.)

Но теперь она редко говорила с ним о прочитанных книгах. И если писала стихи, то больше их ему не показывала. Материалов по Христианской науке она больше не читала. Все книги о холокосте и истории еврейства она оставила в «Капитанском доме».

Там, где в земляной пол подвала впиталась ее кровь.

В Рино главным ее соперником был X. Ибо X. принадлежал к разряду мужчин, не чувствующих вожделения к Мэрилин Монро. Она постоянно жаловалась на X.:

– Все говорят, что он гений! Тоже мне гений! Любит только карты и лошадей. Взялся за этот проект только ради денег. Он не уважает актеров.

Муж-Драматург спрашивал:

– А почему мы взялись за этот проект?

– Ты, может, тоже из-за денег. А я сражаюсь за свою жизнь.

На актере лежит проклятие. Он постоянно в поисках публики. Но стоит зрителям заметить твой голод… для них это все равно что учуять запах крови. Зрители становятся жестоки.

Однажды X. крикнул ей:

– Мэрилин, посмотри на меня! – (Но она и не думала на него смотреть.) – Посмотри на меня, я сказал.

Съемки происходили на натуре, в пустыне, в нескольких милях от Рино. Снимали сцену родео. День выдался чудовищно жарким, градусов 100 по Фаренгейту. X., толстопузый и взмокший, с выпученными сверкающими глазами, походил на скульптуру безумца Нерона, вырезанную из камня чьей-то издевательской и мстительной рукой. Неуклюже поднявшись из кресла, он вдруг бросился бежать, как бычок. Подскочил к Монро и грубо схватил ее за руку.

Мы пялились на них во все глаза. Нам очень хотелось увидеть, как Монро швырнут на раскаленный песок, – так она достала нас своими капризами за эти дни в этом адском месте, под немилосердно палящим солнцем (и это в конце октября!). Но Монро успела развернуться и сама набросилась на него, впилась когтями, словно кошка.

Потом X. говорил: Она свирепая, как дикий зверь! До смерти меня напугала. X. весил больше Монро фунтов на сто, но справиться с ней был не в силах. Она вырвалась, убежала, заперлась в трейлере (в том, где был кондиционер). А несколько минут спустя снова всех удивила. Вернулась к съемочной группе, макияж свежий, волосы красиво причесаны, ибо в ее распоряжении всегда был Уайти с подручными. Короче, перед нами возникла Розлин – довольная, как кошка, налакавшаяся сливок.

Она старалась показать мне, что она не Розлин. Что не имеет ничего общего с Розлин, которая любила всех этих мужчин, этих неудачников, и нянчилась с ними. Она играла Розлин, как музыкант-виртуоз играет на своем инструменте. И не более того. Она хотела, чтобы я это понял. И только тогда она могла закончить сцену.

Флис!.. Она понимала, что может ошибаться, но какого черта! Все равно что смотреть, как твоя рука выбрасывает заведомо проигрышные кости. Никуда не денешься.

Она купила Флис билет на самолет, чтобы та прилетела в Рино и побыла с ней недельку в гостинице «Зефир». Составила ей компанию, подняла настроение и посмотрела, как снимают «Неприкаянных». Пожала руку легендарному Кларку Гейблу! И Монтгомери Клифту. Муж был против.

– Флис… э-э-э… «непредсказуемая», – сказал он. Это было видно с тридцати футов

Она огрызнулась:

– А я предсказуемая? А «Мэрилин»?

Он ответил:

– Речь не о тебе. Речь об этой дамочке, которую ты называешь «Флит».

– Флис, – поправила она.

(Он видел Флис лишь мельком в Голливуде, на улице. Угрюмую Флис в грязной замшевой ковбойской шляпе, ядовито-синей шелковой блузке, тесных черных джинсах, не скрывающих V-образной развилки между тощими ногами, и в высоких ботинках из искусственной кожи. Она с подчеркнутой вежливостью пожала Драматургу руку и называла его «сэр».)

Норма Джин сказала:

– Только Флис знает меня по-настоящему. Помнит Норму Джин еще с приюта.

Муж мягко заметил:

– И ты считаешь, что это тебе нужно, любимая?

Норма Джин лишилась дара речи.

Любимая. Разве она не уничтожила любовь этого мужчины?

Флис обрадовалась возможности пожить в Рино в качестве личной гостьи Мэрилин Монро. Но она сдала свой билет на самолет и вместо этого приехала «Грейхаундом». Прожила в своем номере три дня, и дополнительный счет составил свыше трехсот долларов – в основном за спиртное. К тому же она нанесла номеру немалый урон – залила ковры, прожгла мягкую мебель сигаретами. Она могла заснуть в ванной, не выключив воды, и вода перехлестывала через край на пол и заливала номер этажом ниже. (За весь этот ущерб пришлось платить Норме Джин.) Она отнесла в ломбард золотые наручные часики фирмы «Булова», которые Норма Джин отдала ей под влиянием момента (то был подарок от мистера Зет с выгравированной на обратной стороне надписью: Моей Душечке).

Заложила также несколько предметов из номера, в том числе большую бронзовую лампу в форме вздыбленной лошади – ее она вынесла из гостиницы, завернув в душевую занавеску. Просадила в казино все сто долларов, что выдала ей Норма Джин, – в буквальном смысле, до последнего пенни. Ни разу не побывала на съемочной площадке «Неприкаянных». Беззастенчиво и смачно целовала Норму Джин в губы в присутствии мужа-Драматурга, когда тот был «под мухой» или притворялся, что выпил лишнего. Она внезапно и без всяких объяснений покинула супружескую пару во время ужина в ресторане, после чего рано утром ее арестовали в баре казино за нарушение общественного порядка, нападение с ножом на крупье и охранника.

Ей предъявили бы обвинение по нескольким статьям, включая покушение на убийство, если бы не вмешалась сама Мэрилин Монро (в таблоиде «Нэшнл инквайрер» напечатали сенсационную статью с большим снимком растерянной Монро, в темных очках, с размазанной губной помадой. Монро пыталась заслониться от вспышки камеры). Ей пришлось внести тысячу долларов, чтобы подругу выпустили под залог. Вскоре после этого Флис исчезла из Рино, наверное, уехала тем же «Грейхаундом», подсунув под дверь номера Нормы Джин записку:

ДОРОГАЯ МЫШКА

ВЕЧНО ЖИВИ В МЭРИЛИН! ЗА ВСЕХ НАС!

ТВОЯ ФЛИС ОЧЕНЬ ТЕБЯ ЛЮБИТ

Опостылевший муж. Он услышал, как в дверь кто-то царапается. Посреди ночи. Спали они в одном номере, но в разных комнатах, он – на диване, она – в спальне, где лежала без сна, пила «Дом Периньон», читала и дрожащей рукой делала записи в старенький дневник: Между нами, небесами и адом есть только жизнь, самая хрупкая штука на свете. Потом, когда глаза уже ничего не видели, она попыталась выбраться из постели – постель была очень высокая! – а ноги были так слабы, что ей пришлось добираться до двери ползком, как младенцу. Но то оказалась не та дверь, не дверь в ванную. Он нашел ее на пороге, обнаженную (она всегда спала обнаженной). Она что-то невнятно бормотала и царапалась в дверь. Он с отвращением и тревогой увидел, что она не только напачкала на ковре, но и сама перепачкалась. Уже не впервые.

Может, будущее – это все, что у нас есть.

На этот раз Мэрилин вышла в люди одна, без мужа. Отправилась с нами по казино и барам, и в казино под названием «Подкова» мы наткнулись на X. Он стоял у стола для игры в крэпс, увидел нас и подозвал к себе. X. был заядлым игроком. Как все заядлые игроки, он боялся не проиграть, а выйти из игры, ведь тогда придется покинуть казино, отправиться в гостиничный номер и сидеть там в одиночестве. Подвыпивший X. был в сентиментальном настроении. Нам оставалась всего лишь неделя съемок на натуре. Он не переставал твердить себе, что «Неприкаянные» станут или новым его шедевром, или полным провалом.

X. подошел к Монро и поцеловал ей руку. Ох уж эта парочка! Все мы счет потеряли их спорам на съемках. Теперь встречаются как ни в чем не бывало, позабыв, кто кому сказал сегодня последнюю гадость, кто перед кем должен извиниться, а может, раз в кои-то веки они сошлись на ничьей. X. выиграл в крэпс несколько сотен и поставил за Монро полтинник. Она детским голосом заявила, что не играет в азартные игры, – знает, что проиграет, ведь у казино шансы будут повыше. Тут X. перебил ее резко и властно, как и подобает режиссеру:

– Милочка, просто возьми и брось эти чертовы кости!

Монро засмеялась пискляво и нервно, словно от одного броска костей зависела вся ее жизнь. Бросила кости и выиграла. Пришлось объяснять, почему она выиграла (крэпс – непростая игра). Она улыбалась, а люди вокруг аплодировали, но потом она сказала X., что больше играть не будет, предпочитает остаться с выигрышем, потому что, если попробует еще раз, наверняка проиграет. X. удивленно взглянул на нее и сказал:

– Знаешь, милочка, Мэрилин бы так не поступила. Та Мэрилин, которую я знаю. Хреновый у тебя настрой, мы же только начали.

Вид у Монро стал испуганный. (В зале было полно народу, все глазели на нее, а кое-кто щелкал фотоаппаратом, но она испугалась не людей, вовсе нет. Когда незнакомцы таращились на нее и шептали: «Это же Мэрилин Монро!» – она чувствовала себя в своей тарелке, в полной безопасности.) Она спросила:

– Так что же, играть нужно, пока не проиграешь? Мне это не нравится.

X. ответил:

– Именно так, милочка. Играть нужно до того момента, пока не проиграешь все, что есть.

Этим они и занялись в ту ночь в казино «Подкова». Нам оставалась неделя работы в Рино, штат Невада.

Опостылевший муж. Охваченный горем, он сказал (и позволил цитировать свои слова): «Я подарил ей „Неприкаянных“, а она все равно меня бросила. Я люблю ее и ничего не понимаю».

Волшебная сказка. Некоторые свои фильмы ты забываешь еще в процессе создания. Даже не ходишь на предварительные просмотры. Но есть фильмы, которые дались тебе так тяжело, что их невозможно забыть. Смотришь их снова и снова, влюбляешься в них, постепенно убеждаешь себя, что каждый час съемок приносил тебе самые радостные ощущения. Примерно так же, как в конце своей загадочной жизни говоришь себе, что каждый ее час был тебе в радость.

Мы полюбили «Неприкаянных», эту волшебную сказку. Нам нравилось, как Монро и Гейбл изображают любовь. Принцесса-Блондинка и Темный Принц гуляли рядышком по сумеречной пустыне, перешептывались и смеялись. Монро шла под руку с Гейблом, опиралась на его руку, словно хрупкая девчонка. Гейбл старел, ему было почти шестьдесят, но он все еще был крепкий мужик, кремень. Его крупное живое лицо покрывала паутина морщин, как скалу покрывает паутина трещин. Тонкие усы, насмешливая полуулыбка.

Вам, наверное, казалось, что Гейбл не такой, как остальные? Что такой человек, в отличие от всех нас, не может через несколько недель умереть от сердечного приступа?

Теперь, когда Монро шел уже тридцать пятый год, становилось ясно, что ей уже никогда не стать Девушкой. Волосы у нее преждевременно поседели, стали похожи на туманную дымку, а глаза! – эти по-прежнему красивые глаза всегда слезились и смотрели в никуда (но на пленке этого не было видно, между Монро и кинокамерой всегда была любовь). И даже когда ты говорил с ней, у нее был такой вид, словно тебя там нет, словно рядом с ней не человек, а образ из сновидения, исчезающий без следа. И однако же, Монро почти никогда не отвечала невпопад, часто острила, была весела, «исполняла» Мэрилин, чтобы вы улыбнулись.

В этой сцене Принцесса-Блондинка (в блузке, слаксах и сапогах) и Темный Принц (в ковбойском наряде и широкополой шляпе) вдыхали резкий запах полыни. Ночь была тихая, звездная. Киномузыка звучала почти неслышно. Вдалеке мерцали огни Рино, небо над городом было окрашено странными фосфоресцирующими отблесками, как темная вода ночного моря.

Она сказала:

– Забавно, что все вот так заканчивается!

Он возразил:

– Не надо говорить таких слов, милая. Для тебя еще ничего не кончено, у тебя еще все впереди.

Она пояснила:

– Я хотела сказать – здесь, в пустыне Невада. Мистер Гейбл…

– Сколько раз говорить, Мэрилин, что для тебя я просто Кларк?

– К-Кларк! Когда мама была маленькой, она делала вид, что вы – мой отец. – Норма Джин выпалила эти слова на одном дыхании и тут же поспешила исправить ошибку: – Вернее, когда я была маленькой, мама делала вид, что вы – мой отец.

Гейбл усмехнулся. Похоже, это была искренняя усмешка.

– Так давно?

Она, вцепившись ему в руку, возразила:

– Да перестаньте! Я не так уж давно была маленькой, К-Кларк.

Он добродушно заметил:

– Черт, я ведь уже старик, Мэрилин. Сама знаешь.

– О мистер Г-Гейбл, вы никогда не состаритесь. Все остальные приходят и уходят. Вот я, к примеру, просто блондинка. Блондинок на белом свете полным-полно. Но вы, мистер Гейбл, вы будете жить вечно.

Она так жалобно произнесла эти слова, что Кларк Гейбл по-джентльменски согласился:

– Конечно, милая. Как скажешь.

После нескольких сердечных приступов у него осталось неприятное предчувствие неизбежной смерти. Несмотря на это, он (в отличие от остальных) никогда не ворчал на задержки в съемках, не жаловался на постоянный стресс из-за непредсказуемого поведения Монро. Просто она нездорова. Она бы и рада поправиться, но не может. Не жаловался он и на то, что работать приходилось в пустыне, под палящим солнцем. Играя Гая Лэнгленда, работал без дублера и сам исполнял все трюки. Даже угодил в ситуацию, когда зацепился сапогом за веревку и грузовик какое-то время тащил его по земле со скоростью тридцать пять миль в час. О, Гейбл понимал, что смертен! У него, однако, была молодая жена. Она была беременна, а значит, он проживет еще долгие годы. Чтобы смотреть, как взрослеет его ребенок.

В прежнем Голливуде так бы и произошло.

Волшебная сказка. Блондинка-Актриса и сама была готова поверить в эту волшебную сказку, написанную мужчиной специально для нее, как признание в любви. Была готова поверить, что отважная Розлин спасла табунчик диких мустангов. Верила даже, что диких мустангов вообще можно спасти, хотя раньше их было много сотен, а теперь осталось всего шесть, один из них – жеребенок. Встревоженный жеребенок, не отходивший от матери. Их заарканили доведенные до крайности мужчины, но все равно этих животных можно было спасти. Спасти от смерти под ножом мясника, чтобы не пошли псам на корм.

Здесь не было романтики Дикого Запада. Ни мужества, ни идеализма. Только депрессивный «реализм» для американской публики. Пусть знают, как оно бывает «на самом деле»! Спасти мустангов могла одна лишь медленно закипающая Розлин. Одна лишь Розлин – в аккуратном исполнении Блондинки-Актрисы под руководством чуткого режиссера – способна была со всех ног броситься в пустыню, разъяренная мужской жестокостью. («Не нужно крупных планов. Не хочу, чтобы публика видела, как я ору во всю глотку».)

Она кричала мужчинам: Лжецы! Убийцы! Лучше бы друг друга поубивали! Она кричала в безлюдной невадской пустыне, пока не сорвала голос. Пока изъязвленная полость рта не начала пульсировать от боли. Пока в натруженных глазах не лопнуло еще несколько капилляров. Пока сердце не начало стучать так, что того гляди разорвется. Ненавижу! Лучше б вы сами сдохли!

Может, эти крики были адресованы мужчинам из ее жизни, чьи лица она помнила. Или безликим мужчинам в огромном мире за пределами красной бархатной занавески и ослепительных ламп фотографа. Возможно, она кричала на X., ускользнувшего от ее чар. Или кричала на собственное отражение в зеркале. Она сказала доктору Феллу, что сегодня утром (даже после тяжелого фенобарбитального сна) ей не понадобятся лекарства. Что она и так уже чувствует жалость, ужас, гнев при виде несчастных стреноженных лошадей, так что никакие таблетки ей не нужны.

Она решила, что таблетки ей больше не понадобятся. Вот это мощь! Вот это радость! Она вернется в Голливуд – одна – и обязательно купит лошадь, свою первую лошадку; будет жить одна и браться только за ту работу, которая ей по душе. Станет великой актрисой, у нее есть такой шанс. Вырвется из мужского плена! Станет сама собой и больше не позволит себя обманывать.

Наконец-то Блондинка-Актриса дала волю гневу и ярости. По словам свидетелей, эти эмоции не были наигранными. Страсть была искренней, она пронизывала тело этой женщины, словно электрический ток.

– Лжецы! Убийцы! Ненавижу.

Они выбились из графика на несколько недель. Вышли за рамки бюджета на несколько сотен тысяч долларов. «Неприкаянные» стали самым дорогим из когда-либо снятых черно-белых фильмов.

– Всем этим мы обязаны нашей Мэрилин. Большое спасибо.

На сей раз роскошной премьеры не будет.

Не будет царственного кортежа лимузинов на Голливудском бульваре, не будет голосистой многотысячной толпы. Не будет торжества в театре Граумана.

Не будет искристого «Дом Периньон», не будет пены шампанского на руке Блондинки-Актрисы.

Кларк Гейбл умер за несколько месяцев до премьеры. Вскоре после этого Монро развелась с мужем. «Неприкаянные» провалились в прокате. Студия выделила средства на этот фильм, но осталась от него не в восторге, хотя в благожелательных отзывах критиков отмечалась мастерская игра Монро, Гейбла и Клифта.

На фильм пало проклятие «художественной ценности». Он получился тяжелый и честный. Персонажи надрывные, знаменитые актеры сами на себя не похожи. Вы смотрели на Гая Лэнгленда и думали: Ведь когда-то это был Кларк Гейбл! Смотрели на белокурую Розлин и удивлялись: Ведь когда-то это была Мэрилин Монро! Смотрели на Пирса Хоуленда, побитого жизнью парня с родео, и говорили: Бог ты мой! Это ж раньше был Монтгомери Клифт!

Всех этих людей вы знали с детства. Гай Лэнгленд был вашим дядюшкой-холостяком; Розлин Тэйбер – подругой вашей матери, задумчивой и утратившей былой лоск разведенкой из небольшого городка. Возможно, ваш отец однажды был влюблен в Розлин Тэйбер, откуда вам знать? Парень с родео – тощий бродяга с печальными глазами и помятым лицом! Вы видели его ранним вечером на автобусной остановке. Он курил и искоса поглядывал на вас: Эй, мы что, знакомы?

То были американцы пятидесятых – обычные и в то же время загадочные персонажи. Ведь вы знали их очень давно, когда весь мир был для вас загадочным местом. Загадкой казалось даже собственное лицо, отраженное в зеркале, в никелированных боках сигаретного автомата на автобусной остановке, в забрызганном водой зеркальце над раковиной в туалете. Загадкой, которую не суждено разгадать.

Живя в доме по адресу: 12305, Пятая Хелена-драйв, Брентвуд, Норма Джин однажды поймет: «Розлин была всего-навсего моей жизнью».

Клуб «Зума»

Эй! Кто это?

Как странно видеть своего Волшебного Друга на сцене танцующим перед зеркалами. В кругу ярких огней. «Хочу, чтоб любил ты меня». МЭРИЛИН МОНРО в белом летнем креповом платье на тонких бретельках, пышная плиссированная юбка взлетает, открывая белые трусики. Публика верещит от восторга. Стройные ножки широко расставлены. Она выгибает спину, постанывая от удовольствия, толпа свистит, кричит, стучит кулаками, топает ногами в голубоватой дымке тумана, под оглушительную музыку. Зачем меня сюда притащили? Я не хочу здесь находиться!

Танцовщица закидывает голову, тряхнув сверкающими платиновыми волосами. Копия МЭРИЛИН МОНРО, разве что белое, по-клоунски раскрашенное лицо у нее длиннее, подбородок выступает круче & нос, пожалуй, крупноват. Но сексапильные красные губы & подведенные голубыми тенями сверкающие глаза… в точности как у нее. И большая грудь, едва не выпрыгивающая из лифа. Танцовщица извивается, притопывает туфлями на шпильках, трясет буферами, виляет задом.

Мэри-лин! Мэри-лин! Толпа ее обожает. О, прошу вас, не надо. Мы ведь не куски мяса, выставленные на потеху! Не смейтесь над нами!

Ночь пахнет жасмином & одеколоном «Жокей-клуб». Норма Джин съежилась в темных очках, белом шелковом тюрбане, прикрывающем волосы, шелковых шароварах того же цвета & полосатом мужском пиджаке, принадлежащем Карло. Ну зачем он это сделал? Зачем привел меня сюда? Я думала, он меня любит!

Танцовщица – мастерица своего дела, извивается всем своим млекопитающим телом, словно при совокуплении, все быстрее и быстрее. Таз движется, словно отбойный молоток. Между губами – влажный розовый кончик языка. Стонет, охает. Ласкает свою огромную прыгающую грудь. Публика в восторге! Еще, еще! Но зачем, почему? Зачем делать так, чтобы они смеялись над нами? Танцовщица накачалась наркотиками, закатывает глаза так, что видны только белки, на груди и лице блестит пот, струйки пота стекают по белой клоунской маске, они похожи на обнаженные нервы. Ритм неумолим, толпа ненасытна. Все равно что трахаться. Ритм нарастает, не остановиться.

Танцовщица, отражаясь в зеркалах, стягивает длинные белые перчатки. Швыряет их в обезумевшую толпу. Хочу чтоб любил ты меня никто кроме тебя тебя тебя один только ты. Снимает чулки, швыряет в толпу. Сбрасывает бретельки платья – о-о-о-о! – толпа в клубе «Зума» просто сходит с ума. Клуб «Зума» на Стрип, где плавает голубоватый дым. Марокканские сигареты Карло. Карло хохочет вместе с остальными.

Танцовщица движется в клубах дыма под оглушительную музыку, придерживает огромную, подпрыгивающую, будто каучуковую, грудь. Неоново-розовые соски, каждый размером с виноградину, еще одно движение, плиссированная юбка сорвана & брошена в толпу, танцовщица вращает пышным задом, поворачивается спиной к вопящей публике, расставляет ноги, нагибается, раздвигает ягодицы – о-о-о-о! – зрители издают дружный стон. Танцовщица, теперь голая, блестит потной спиной с припудренными прыщиками & вот она, кульминация! – разворачивается лицом к зрителям, к выбритому лобку липучкой телесного цвета приклеен длинный тонкий пенис; он / она мотает этим пенисом из стороны в сторону & пронзительно кричит хочу чтоб любил ты меня любил любил любил! А толпа в клубе «Зума» вконец озверела, вопит в лицо танцорке / танцору с наполовину вставшим членом:

МЭРИ-ЛИН! МЭРИ-ЛИН! МЭРИ-ЛИН!

Развод (пересъемка)

Подготовив роль, продумав ее до мельчайших деталей… актер даже без вдохновения всегда сыграет ее правильно.

Михаил Чехов. Путь актера

1

– Мне очень жаль. Простите меня! Больше мне нечего сказать.

В этой кинохронике, известной как «Пресс-конференция после развода», Блондинка-Актриса одета со вкусом, во все черное, а кожа у нее белая, как у гейши. Как Шери в «Автобусной остановке», она выглядит гораздо бледнее остальных – настолько, что похожа на клоунессу или манекен. Губы обведены пурпурно-красным карандашом, чтобы казались полнее. Глаза, заметно покрасневшие от слез, тщательно подкрашены – на веках светло-голубые тени, на ресницах темно-коричневая тушь, в тон бровям. Волосы, как всегда, платиново-белые, с глянцевым отливом.

Это и МЭРИЛИН МОНРО, и одновременно – смущенная страдающая женщина. Она взвинчена и в то же время хочет всем угодить. В разгар своей речи (ее записывают десятки журналистов) она забывает слова. Забывает, что она МЭРИЛИН МОНРО. На ней элегантный костюм из черного льна с завязанным под горлом светлым прозрачным шарфом, дымчатые чулки и черные туфли на высоком каблуке. Никаких ювелирных украшений. Никаких колец – на слегка дрожащих пальцах демонстративное отсутствие колец. (Да, она выбросила свое обручальное кольцо в реку Траки, что в Рино, штат Невада, как разведенка Розлин Тэйбер. Старые традиции Рино не увядают!)

Странно видеть МЭРИЛИН МОНРО столь хрупкой. И где ее пышный бюст? Журналистам сообщили, что за последнее время она потеряла «от десяти до двенадцати фунтов». Что страдает от «нервного переутомления» после развода в Мексике с мужем-Драматургом, с которым прожила четыре года, а также очень болезненно восприняла «трагическую кончину» своего друга и коллеги Кларка Гейбла.

Как вдова. Хочешь, чтобы эти циники видели в тебе вдову, страдающую от невосполнимой потери, а не разведенную женщину, с радостью сбросившую узы постылого брака.

Она сумела, хоть и заикаясь, связно ответить на несколько вопросов о Кларке Гейбле – насколько близким другом он был, как она относится к обвинениям вдовы актера, утверждающей, что именно МЭРИЛИН МОНРО несет ответственность за преждевременную кончину мужа, что это она довела его до сердечного приступа своими капризами и выходками на съемках «Неприкаянных», стала причиной нервного стресса, ну и так далее, – но обсуждать бывшего мужа отказалась. Не стала говорить ни о ком из прошлых мужей, ни о Драматурге, ни о Бывшем Спортсмене. Лишь прошептала так тихо, что слова ее вынужден был повторить стоявший рядом адвокат (Блондинка-Актриса все время опиралась на его руку): «Я бесконечно уважаю их обоих».

Держись естественно. Говори то, что чувствуешь. Если ничего не чувствуешь, говори то, что чувствовала бы, если б не сидела на демероле.

– Они в-великие люди. Великие американцы. Я глубоко чту их как людей, добившихся всемирного признания и славы на своем поприще. Хотя с чисто ж-женской точки зрения быть за такими з-замужем очень непросто.

Тут она заплакала. Поднесла к глазам скомканную бумажную салфетку – нет, то оказался белый носовой платок. Дама с металлическим голосом, репортер одного из таблоидов, осмелилась спросить: не кажется ли МЭРИЛИН МОНРО, что она «потерпела полный провал как женщина, жена и мать»; от такой неслыханной наглости все присутствующие дружно ахнули (хотя всем не терпелось задать такой же вопрос!). Адвокат Блондинки-Актрисы нахмурился, стоявший поблизости пресс-секретарь Студии тоже нахмурился – ведь совершенно очевидно, что Блондинка-Актриса вовсе не обязана отвечать на такой грубый вопрос.

Однако та подняла печальные глаза, чтобы рассмотреть свою мучительницу, и ответила:

– Всю свою жизнь я с-старалась избежать п-провала. Очень старалась! Старалась, чтобы меня забрали из сиротского приюта и удочерили. Этот приют находится на Эль-Сентро-авеню. В старших классах старалась преуспеть в спорте. Старалась быть хорошей женой первому мужу, а он бросил меня, когда мне исполнилось семнадцать. Старалась стать по-настоящему хорошей актрисой, а не просто очередной блондинкой. Вы ведь сами знаете, как я старалась! В девятнадцать Мэрилин Монро была пинап-картинкой, помните? Девушкой из календаря, «Мисс Золотые Мечты», в сорок девятом. За тот снимок мне заплатили пятьдесят долларов, и он едва не разрушил мне карьеру. Говорят, что это самое «денежное» фото для календаря за всю историю фотографии, а в сорок девятом мне заплатили всего пятьдесят долларов, но я н-не в обиде. Слегка огорчена, но не в обиде, не с-сержусь. Просто думаю, как бы все сложилось, будь у меня па… ой, ребенок. Вот и мистер Гейбл ушел от нас, и в этом обвиняют Мэрилин Монро! А ведь я так его любила – как друга, конечно. У него и раньше случались сердечные приступы… О, как же мне его не хватает! Я скучаю по нему сильнее, чем по мужу… мужьям…

Все, хватит. Нам нужна элегия, а не мелодрама. А если трагедия, то греческая, в классическом стиле: все кровопролитие происходит за кулисами, а на сцене остаются лишь отзвуки этих событий.

– Мне очень жаль. Простите меня! Мне п-просто нечего больше сказать.

Она расплакалась как следует. Спрятала лицо в ладонях. Во время пресс-конференции то и дело сверкали вспышки фотоаппаратов, теперь же они сверкнули одновременно, словно взорвалась миниатюрная атомная бомба! Двое мужчин проводили Блондинку-Актрису к ожидавшему ее лимузину. (Пресс-конференция, посвященная теме развода, проводилась на лужайке у дома в Беверли-Хиллз, где сейчас жила Блондинка-Актриса – благодаря то ли своему агенту Хоулироду, то ли мистеру Зет, то ли Студии, то ли анонимному «поклоннику фильмов Мэрилин».)

Репортеры, разочарованные краткой пресс-конференцией, потеряли над собой всякий контроль. Журналисты, газетчики, радиокомментаторы, операторы, фотографы (их было приглашено немного, но собралось гораздо больше) – все они словно с цепи сорвались. В хронике слышны истерические выкрики: «Мисс Монро, пожалуйста, еще один вопрос!», «Мэрилин, погодите!», «Мэрилин, скажите нашим радиослушателям, только честно: Марлон Брандо ваш следующий?».

Толпу теснили несколько телохранителей со Студии, но, несмотря на это, ушлый маленький итальянец-репортер с острыми ушами сатира сумел поднырнуть под руку адвоката и сунуть микрофон Блондинке-Актрисе в лицо – с такой силой, что повредил ей губу и отколол кусочек переднего зуба, добавив работы студийному стоматологу. При этом он вопил с сильным акцентом:

– Мэрилин, это правда, что вы несколько раз пытались покончить жизнь самоубийством?

Еще один наглец, мало похожий на журналиста, плотный, мускулистый, с блестящей от пота кожей, «ежиком» на голове и лицом, похожим на пленке на вареное яйцо, сунул испуганной Блондинке-Актрисе какой-то конверт. Она приняла его, заметив, что на нем выведено красными чернилами «МИСС МЭРИЛИН МОНРО» и что надпись эту украшает красивая гирлянда из нескольких красных сердечек.

Наконец Блондинка-Актриса сидит в лимузине. Дверца закрыта. Окна в машине тонированные, снаружи ничего не видно. Сопровождающие не слишком церемонятся с толпой: «Дайте девушке передышку, совсем с ума посходили!», «Она же страдает, неужели не видно!». Усаживаются в лимузин, и машина отъезжает – сначала медленно, потому что путь ей блокируют журналисты, затем набирает скорость и исчезает из виду. Толпа еще какое-то время шумит ей вслед, сверкают фотовспышки, кинохроника обрывается.

2

– Теперь я р-разведена? Все кончено?

– Мэрилин, да ведь ты развелась неделю назад. Неужели не помнишь? В Мехико. Мы же вместе туда летали.

– Ах, ну да, конечно. Значит, все кончено?

– Да, дорогая. На какое-то время.

Мужчины расхохотались, словно Блондинка-Актриса отпустила остроумную шутку.

Они расположились на заднем сиденье набирающего скорость лимузина, за тонированными стеклами. Их больше не снимают. Началась реальная жизнь, но почему-то она не кажется реальной. И дышать легче не стало, и сфокусировать взгляд по-прежнему трудно. Передние зубы болели после удара тупым предметом, но она сказала себе, что произошло это случайно, что репортер не собирался причинять ей боль. Ее адвокат, имя которого она вспомнила не сразу, а также Ролло Фрюнд, пресс-секретарь Студии, поздравляли ее. Говорили, что она прекрасно показала себя в стрессовой ситуации. Но то была моя реальная жизнь. И в то же время да, конечно, представление.

– Простите? Так я т-теперь разведена? – По их лицам она тут же поняла, что ей не следовало задавать этого вопроса, что ответ на него уже получен. – О, просто я… хотела узнать, надо ли подписывать еще какие-то бумаги?

Ведь всегда находятся бумаги, которые надо подписывать. В присутствии нотариуса.

МЭРИЛИН МОНРО подмахивала такие документы не глядя. Уж лучше не знать, что в них написано!

Летящий по улицам лимузин превратился в Машину Времени. Она уже забыла, где только что была. Понятия не имела, куда ее везут. Возможно, снова рекламировать «Неприкаянных». А Ролло Фрюнд на самом деле был Отто Оси, небось до сих пор снимает девочек? От усталости она ничего не понимала. Пошарила в сумочке в поисках таблетки бензедрина, чтобы взбодриться, но таблетки не нашлось, или пальцы у нее стали неловкими.

О, как же ей не хватает зловещего доктора Фелла! Он куда-то исчез. (Док Фелл, штатный врач, на Студии больше не появлялся. Его место занял новый врач, немного похожий на Микки Руни. По Голливуду ходил слух, будто бы доктора Фелла нашли мертвым в его бунгало в Топанга-Каньон. Он сидел на унитазе со спущенными штанами, со шприцем в исколотой руке. По одной из версий, он погиб от передозировки морфина, по другой – от передозировки героина. Трагический конец для врача, так похожего на Кэри Гранта в расцвете сил!)

В пальцах она сжимала конверт с красными сердечками. Вот уже несколько месяцев она ждала и не могла дождаться очередного письма от отца, но решила, что этот конверт не от него. «Я так одинока! Никак не могу понять, отчего я так одинока, ведь я любила стольких людей. Девочек из приюта, моих сестер! Единственных моих друзей! Но потеряла их всех, до единой. Мама меня почти не узнает. Отец пишет, но держит дистанцию. Я что, прокаженная? Проклятая? Выродок? Мужчины говорят, что любят меня, но на самом деле они любят „Мэрилин“. А сама я люблю животных, в особенности лошадей. Помогаю людям из Рино основать Фонд спасения диких мустангов на юго-западе США. Не хочу, чтобы животные умирали! Разве что естественной смертью!»

Один из мужчин откашлялся и сказал:

– Интервью уже закончилось, Мэрилин. Можешь расслабиться.

Она пыталась объяснить, как это нечестно и несправедливо – винить ее в смерти Кларка Гейбла.

– Ведь я так его любила! Так любила! То был единственный мужчина, которым я искренне восхищалась. Моя м-мать Глэдис Мортенсен была с ним знакома. Давным-давно, когда оба они были еще молоды. Когда они были новички в Голливуде.

Тут ей еще раз деликатно напомнили, что интервью окончено. Она взмолилась:

– Но почему любовь всегда плохо кончается? Просто загадка! Причем, заметьте, не моя загадка. Так почему во всем винить надо только меня? Знаю, играть всегда надо до конца, как в кости, пока не проиграешь все, что есть. Надо быть храброй, не терять присутствия духа. Я буду стараться. В следующий раз сыграю свою роль лучше, обещаю.

Мужчины смотрели на знаменитую киноактрису как завороженные. Вблизи видно было, какое детское у нее лицо под коркой театрального грима. Такой грим идеален для фотографии, но слишком груб для невооруженного глаза. Они заметили также, как трогательно сжимает она в руке конверт с сердечками, словно послание от анонимного поклонника, признание в любви от незнакомца могло спасти ей жизнь.

– Ну что вы на меня так смотрите! Я не уродка. Не хочу, чтобы меня вспоминали только по анекдотам. И не хочу больше подписывать никаких юридических документов! Разве что один – создать трастовый фонд для моей матери. Чтобы ее продолжали содержать в лейквудской клинике после того, как я… – Она запнулась, смутилась, словно забыла, что хотела сказать. – На тот случай, если со мной произойдет что-то неожиданное. – Она рассмеялась. – Или ожидаемое

Мужчины дружно принялись возражать, что так говорить не следует. Что МЭРИЛИН МОНРО – еще молодая женщина, ей еще жить и жить.

3

Как это странно! «Жаль, что рассказать просто некому».

Ролло Фрюнд, пресс-секретарь, нанятый Студией для присмотра за звездной МЭРИЛИН МОНРО, оказался не кто иной, как Отто Оси! Вернулся к ней почти через десять лет.

Однако этот мужчина категорически отказывался признать, что раньше его звали Отто Оси. Ролло Фрюнд утверждал, что он «выходец из Нью-Йорка», что переехал в Л.-А. в конце пятидесятых, чтобы одним из первых изучить новую науку под названием «управление СМИ». За несколько лет он добился такого успеха на этом поприще, что кинокомпании буквально рвали его на части. Эксперт в этой области был жизненно необходим суперзвездам (типа МЭРИЛИН МОНРО), которые, казалось, постоянно вовлечены в скандалы и сенсации, да к тому же имеют склонность к саморазрушению.

Отто Оси, он же Ролло Фрюнд, был высок и задумчив. Таким и помнила его Норма Джин. Такой же худой, с рябым ястребиным лицом и немного опущенным левым верхним веком, из-за чего у него всегда был насмешливый вид. На лбу у него были странные шрамы, как от шипов. Терновый венец! Да он Иуда! Некогда черные волосы потускнели, приобрели грязно-серый оттенок стальной стружки и покрывали костистый череп маслянисто поблескивающим пушком. Ему было где-то за пятьдесят, но он не слишком постарел. Скорее, законсервировался. Лицо его было похоже на гипсовую маску, но настороженные хитрые глазки видели тебя насквозь. На зубах красивые коронки, голливудская улыбка. Самый уродливый мужчина из всех, кого я видела. И надо же, до сих пор жив!

Ролло Фрюнд ездил на бутылочно-зеленом «ягуаре», носил дорогие костюмы с отливом, сшитые на заказ (так он, во всяком случае, хвастал) «личным портным с Бонд-стрит, в Лондоне». Эти костюмы так плотно облегали его тонкое, словно карандаш, тело, что сидеть он был вынужден очень прямо, в позе, хорошо знакомой Блондинке-Актрисе, – ведь ее тоже буквально вшивали в ее смирительные платья.

Давным-давно с ним познакомилась остроглазая Норма Джин, а не близорукая и погруженная в себя Блондинка-Актриса. Несмотря на это, при первом же знакомстве она сразу узнала Отто Оси, хоть он и отрастил седую козлиную бородку, был в очках с янтарно-желтыми стеклами в стальной оправе и сшитом на заказ костюме. Застыв в изумлении, она не сводила глаз с этого мужчины. А потом, запинаясь, спросила:

– Мы вроде бы уже знакомы? Отто Оси, да? А я Норма Джин, помните?

Ролло Фрюнд, подобно любому закоренелому лжецу или актеру, воспринял это замечание с полной невозмутимостью. Он был не из тех, кто позволяет ситуации развиваться не по его сценарию. Он вежливо улыбнулся сконфуженной женщине:

– Оз? Боюсь, что не знаю человека по фамилии «Оз». Вы, должно быть, спутали меня с кем-то другим, мисс Монро.

Норма Джин рассмеялась:

– Ах, Отто, глупости! Зачем ты зовешь меня «мисс Монро»? Ты ведь знал меня еще как Норму Джин. Ты был фотографом, снимал меня для журнала «Звезды и полосы», сделал тот знаменитый снимок «Мисс Золотые Мечты», заплатил мне тогда пятьдесят долларов! Надо же! Не сказать, чтобы ты изменился до неузнаваемости.

Отто Оси, или Ролло Фрюнд, громко и от души расхохотался, словно Блондинка-Актриса отпустила одну из своих острот. Она же взмолилась:

– Прошу тебя, Отто! Ты не мог этого забыть. Тогда я была миссис Баки Глейзер. И шла война. Ты случайно увидел меня и изменил всю мою ж-жизнь. – «Разрушил всю мою жизнь, ты, скотина!»

Но Отто Оси, называвший себя Ролло Фрюндом и настаивающий, чтобы другие называли его так же, был слишком хитер, чтобы купиться – даже на уловки Блондинки-Актрисы.

Нет, он достоин восхищения. Вот это характер!

Шел 1961 год, и в Голливуде, как и везде, уже не считалось зазорным быть евреем или иметь еврейскую внешность. Эпоха «красной угрозы» и ярого антисемитизма прошла; ненависть к евреям затаилась, ушла в подполье, свелась лишь к ограничениям в членстве того или иного престижного клуба или в выборе местожительства. Черные списки ушли в небытие, открытое преследование «комми» прекратилось; Розенбергов давным-давно казнили на электрическом стуле, их мученический ореол обратился в прах. Сенатор Джой Маккарти, этот Аттила[78] правого крыла, умер, и дьяволы утащили его в страшный католический ад, который он надеялся создать на земле для других людей.

Отто (или Ролло) даже не думал скрывать своего происхождения, говорил с типичной для нью-йоркских евреев интонацией, но Норма Джин считала ее не слишком убедительной: как-никак, прожила с нью-йоркским евреем целых четыре года. Даже когда им случалось остаться наедине, Отто (или Ролло) категорически отказывался признать, что в прошлом они были знакомы.

Норма Джин говорила:

– Кажется, я догадываюсь, в чем тут дело. «Отто Оси» был в черном списке, так что тебе пришлось взять другое имя, верно?

Тот лишь качал головой, словно был сбит с толку:

– Меня с рождения зовут Ролло Фрюнд. Если б со мной была метрика, я бы вам ее показал, мисс Монро.

Поначалу он называл ее «мисс Монро», но со временем стал говорить «Мэрилин». Оба эти обращения звучали в его устах слегка насмешливо. Разве не он обвинил ее однажды в том, что она продает себя, словно товар? Разве не он предсказал ей одинокую смерть от передозировки? Разве не он всегда презирал женщин и женское тело? И в то же время именно он открыл ей Шопенгауэра, давал читать «Дейли уоркер». Познакомил ее с Кассом Чаплином, с которым она пусть недолго, но была очень счастлива.

– Ах, Отто!.. То есть, я хотела сказать, Ролло. Ладно, не стану вас больше мучить. Значит, буду для вас «Мэрилин».

Однако его организационные таланты были достойны восхищения. Он умело срежиссировал пресс-конференцию в доме, снятом специально для этой цели. Он не только ограждал МЭРИЛИН МОНРО от всех нежелательных контактов, когда она вышла из дома и предстала перед прессой, но и контролировал каждое свое движение и действия ее адвоката. Даже охранники отрепетировали все возможные сценарии.

– Нам не нужна мелодрама. Вы будете одеты в черное. Я заказал идеальный льняной костюм в «Водроубе», в нем вы будете похожи на вдову. Надо произвести впечатление на этих циников. Покажите им вдову, страдающую от невосполнимой утраты, а не разведенную жену. Да, вы освободились от опостылевших брачных оков, но не выказывайте облегчения.

Ролло произнес эту речь в кабинете мистера Зет. Чуть раньше Блондинка-Актриса выпила водки и теперь хохотала – по-новому, низким, горловым смехом. Так смеялась бы дочка фермера из Северной Каролины, которой плевать и на киноиндустрию в целом, и на собственную красоту и талант в частности.

– Хорошо сказано, Ролло. Именно! Опостылевший брак. Чертовски скучный, старый, изношенный, как половик у двери, брак со скучным, старым, изношенным (правда, еще порядочным, добрым и «талантливым») мужем! Ой, спасите-помогите!

Когда Блондинка-Актриса слетала, что называется, с катушек, как Фред Аллен, Граучо Маркс, покойный У. К. Филдс, да и все остальные, присутствующие смотрели на нее в полном шоке. Ролло Фрюнд и его компаньон-адвокат нервно засмеялись. МЭРИЛИН МОНРО часто бывала единственной дамой на такого рода сборищах, не считая, конечно, секретарш и «ассистенток», – последних она называла «девушками с рабочим аппаратом». Мужчины старательно подбадривали Блондинку-Актрису, жадно ловили и запоминали каждое ее слово, чтобы потом распускать сплетни и анекдоты. Правда ли, что МЭРИЛИН МОНРО никогда не носит нижнего белья? – Правда, сам видел! – Правда, что она днями не моется? – Правда! От нее просто разит потом. Но при ней мужчины не позволяли себе смеяться слишком долго.

С Монро шутки плохи. Она заводилась с пол-оборота. Истеричка, полсекунды – и взрыв. Внимание, работать в перчатках. Не забывать, что у этой белой кошечки острые коготки.

Итак, она сидела в кабинете мистера Зет на плюшевом диване, слегка подавшись вперед, закинув ногу на ногу и обхватив руками колено. Вела себя как школьница, пришедшая наниматься по контракту. Рассуждала:

– Когда это я соглашалась на «пресс-конференцию по поводу развода»? Развод – не трагедия, да, порой это прискорбно, но это сугубо личное дело. Четыре года замужем за мужчиной, и я не могу… – Тут она сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями. Не могу что? Не может вспомнить, почему вообще, черт возьми, вышла замуж за Драматурга? За мужчину, годившегося ей в отцы, а по темпераменту – разве что в деды. Почему она выбрала не какого-нибудь еврея-похабника (типа Макса Перлмана, которого просто обожала), а еврея-зануду, похожего на раввина или ученого? Ведь он – совсем не ее типаж! Она даже имени его не помнит! – Нужно учиться на своих ошибках, но я не могу понять, г-где я ошиблась. Один французский философ сказал: «Сердце, инстинкт, принципы». Разве я не должна им следовать? Ведь на самом деле я человек серьезный, нет, правда. Почему бы нам вообще не отменить эту пресс-конференцию? Мне просто грустно… и я… такое ощущение, что я куда-то ухожу.

Мистер Зет и другие мужчины смотрели на Блондинку-Актрису с таким видом, будто она говорила на неслыханном демоническом языке. Тут деликатно вмешался Ролло Фрюнд, сделал вид, что полностью с ней согласен:

– Вы способны на искренние и глубокие чувства, мисс Монро! Поэтому вы такая блестящая актриса. Поэтому люди видят в вас самих себя, как под увеличительным стеклом. Нет, конечно, они обманываются, но разве это порой не счастье – вот так обманываться? Ведь вы живете тем, что творится в вашей душе, – как свеча живет, только когда горит. Вы живете в нашей американской душе. И не надо так улыбаться, мисс Монро. Я тоже человек серьезный. И говорю вам, что женщина вы умная, способная не только чувствовать. Вы – настоящий художник и, как все художники, знаете, что жизнь – всего лишь материал для вашего искусства. Жизнь тускнеет, сходит на нет, а искусство остается. Ваши эмоции, ваши переживания по поводу развода или смерти мистера Гейбла…

Тут он на секунду умолк и сделал нетерпеливый жест, словно обвел рукой весь мир, в котором она прожила тридцать пять лет и который представляла в своем воображении: воспоминания о холокосте, навеянные затрепанными дешевыми книжками из букинистических магазинов; о еврейской стойкости и страданиях, – казалось, даже в страданиях они не теряли своего красноречия; воспоминания о затхлом запахе, пропитавшем калифорнийскую лечебницу для душевнобольных, где держали ее мать, воспоминания о личной жизни… Но теперь все они имели не больше значения, чем очередной сценарий.

– …и можете взглянуть на свои страдания как на документальный фильм. Потому что все остальные будут смотреть на них именно так.

– Документальный фильм? Какой еще фильм?

– Пресс-конференцию будут снимать и записывать. Не только мы, но и СМИ. Отрывки из нее будут показывать снова и снова. Это будет ценный документ эпохи. – Блондинка-Актриса замотала головой, и Ролло Фрюнд пылко продолжил: – Мисс Монро, вы имеете полное право скрыть свои истинные чувства. Ведь главное в жизни – сделать нужный вид.

Потрясенная Норма Джин не могла ничего возразить. Лишь смотрела на своего старого друга Отто, никогда не бывшего ни ее любовником, ни даже настоящим другом. Он олицетворял все, что осталось от ее молодости. Наконец она произнесла почти неслышным голосом Мэрилин:

– О, понимаю. Вы так убедительно все изложили. Я сдаюсь.

4

Но что все же было в том конверте с сердечками?

Увидев, как исказилось ее лицо, Ролло Фрюнд быстро выхватил конверт у нее из рук:

– Ох, мисс Монро. Извините.

Там лежал квадратик белой туалетной бумаги, на котором крупными черными буквами, похожими на следы экскрементов, было выведено:

ШЛЮХА

Мой дом. Мое путешествие

Сцена должна быть хорошо освещена. Все, что вне сцены, есть неведомая тьма.

Из «Настольной книги актера и жизни актера»

12305, Пятая Хелена-драйв, Брентвуд, Калифорния

Валентинов день, 1962

Дорогая мамочка!

Я только что переехала в собственный дом!

Теперь покупаю мебель & я ТАК СЧАСТЛИВА.

Домик небольшой, в мексиканском стиле. Просто очаровательный. В тихом месте, в самом конце улицы & частично обнесен стеной. Потолки с деревянными балками & большая гостиная (с каменным камином!). Кухня, правда, не очень современная, но ты же знаешь, «хозяйкой года» меня не назовешь!

А вот настоящий сюрприз: за домом есть бассейн. Большой. Только представь! Могли мы представить, когда жили в асьенде & на Хайленд, что однажды у нас будет собственный дом в Брентвуде, да еще с бассейном?

Я сейчас в разводе. Ты так и не спросила о ребенке. К несчастью, я его потеряла. Вернее сказать, его у меня отобрали.

Думаю, это был несчастный случай

После этого я долго болела & почти не общалась с людьми.

Теперь я чувствую себя ПРЕКРАСНО. Надеюсь скоро заехать за тобой & забрать к себе в гости.

Я «затворилась» от жизни. Один французский философ сказал: человек несчастлив, если не способен долго находиться в одной маленькой комнате. Я хожу по своим комнатам & распеваю песни!

Признаюсь: чтобы сделать эту покупку, пришлось занять $$$. Я плакала, когда подписывала бумаги. Потому что была ТАК СЧАСТЛИВА. Впервые в жизни у меня собственный дом.

Хотелось бы иметь побольше $$$, ведь я работаю уже много лет. Начала сниматься в 1948-м, а скопила всего около $5000, даже стыдно. А другие заработали на Мэрилин кучу $$$. Ты бы видела, как удивился риелтор, когда продавал мне дом.

Да ладно, я не расстраиваюсь! За мной такое не водится.

Знаешь, мама, жду не дождусь показать тебе один сюрприз. Наше пианино! Наш маленький белый «Стейнвей», помнишь? Ну, тот, что раньше принадлежал Фредрику Марчу. Я купила его еще после первого развода & отдала на хранение, а теперь забрала домой. Стоит в гостиной. Пытаюсь играть каждый день, но пальцы точно «заржавели». Ничего, скоро смогу сыграть тебе «Für Elise».

Для тебя здесь есть комната, мама. Ждет тебя. Думаю, уже пора Хочу оформить дом в настоящем мексиканском стиле, вплоть до кафельной плитки. Скоро поеду в Мексику, с другом. Хочешь быть этим другом, мама?

У меня еще одна новость, мама. Надеюсь, ты не расстроишься. Но я общаюсь с отцом. Только представь, после всех этих лет! Я удивилась больше всех остальных. Отец живет недалеко от Гриффит-парка. Я еще не видела его дома, но надеюсь, что скоро увижу. Отец сказал, что годами следил за моей карьерой & восхищается моими работами, особ. в «Неприкаянных». Говорит, это моя лучшая роль (я с ним согласна). Отец овдовел. Подумывает продать свой большой дом. Как знать, что нас ждет в будущем!

Иногда я сама чувствую себя вдовой. Странно, что нет специального названия для женщины, потерявшей ребенка. По крайней мере на английском (может, на латыни есть?). Такая потеря гораздо тяжелее, чем развод.

Иногда мне кажется, что я мчусь на Машине Времени. Помнишь ту страшную книгу, что ты мне читала?

Ах, мама, не хочется обижать тебя, но иногда с тобой так трудно говорить! По телефону, я имею в виду. Ты говоришь так тихо, что ничего не слышно. Может, в этом все дело? В прошлое воскресенье я очень расстроилась, когда ты просто выпустила из рук трубку & ушла. Сестра за тебя извинилась. Я сказала ей, что ничего страшного. Что тут два варианта: 1) ты на меня сердишься или 2) плохо себя чувствуешь.

Тебе виднее, мама. Можешь приехать ко мне & жить сколько захочешь. Если принимать лекарства, думаю, это можно устроить. Здесь у меня новый врач & другие лекарства. Мне выписали хлоралгидрат, чтобы лучше спать & успокоить нервы. А если слышу голоса

Врач говорит, есть какие-то таблетки, просто чудо, очень помогают от тоски. Я сказала, о, тоска уйдет, это прекрасно, но как же тогда насчет тоскливой музыки блюз? Он спросил, разве музыка стоит таких страданий? Я ответила – все зависит от того, какая музыка, а он сказал, что жизнь ценнее любой музыки, что человек в депрессии подвергает свою жизнь опасности. Тогда я сказала, что должна быть золотая середина & что я ее найду.

Настанет день, и в доме на Хелена-драйв появятся твои внуки, мама, обещаю. Будем жить, как все американцы! В журн. «Лайф» спросили, нельзя ли сделать снимок МЭРИЛИН МОНРО в ее новом доме, я сказала: нет, пока нет, я пока еще не чувствую, что он мой. У меня для всех есть сюрпризы!

(Как знать, может, отец захочет жить с нами. Это мое тайное желание. Что ж, правильно говорят, что жизнь прекрасна.)

Мама, Я ТАК СЧАСТЛИВА! Иногда даже плачу. Я одна & совершенно счастлива. От всего сердца прощаю тех, кто меня когда-то обидел.

У входа в дом я повесила табличку с латинским изречением CURSUM PERFICIO (что в переводе означает «Путешествие мое подходит к концу»).

Я люблю тебя, мама.

Твоя любящая дочь

Президентский Сводник

Конечно же, он был сводником.

Но не простым. О нет, только не он!

Он был сводником par excellence[79]. Сводником nonpareil[80]. Сводником sui generis[81]. Сводником с большим гардеробом и отменным вкусом. Сводником с шикарным английским акцентом. Последующие поколения наградят его почетным титулом. Президентский Сводник.

Словом, мужчина достойный и с положением: Президентский Сводник.

Как-то в марте 1962-го, находясь в Ранчо-Мираж, Президент игриво ткнул его под ребра и тихо присвистнул:

– Вон та блондинка! Это ведь Мэрилин Монро, да?

Он ответил Президенту, что да, так оно и есть. Монро – подруга одного знакомого его приятеля. Лакомая штучка, ничего не скажешь. Но маленько тронутая.

Президент задумчиво спросил:

– А что, у нас с ней еще не было свидания?

Президент обладал отменным чувством юмора. Большой был шутник. Схватывал все на лету. Вне стен Белого дома, вдали от президентских обязанностей, он знал толк в развлечениях.

– Если нет, договорись. И побыстрее!

Президентский Сводник неуверенно рассмеялся. Разумеется, он не был единственным сводником Президента, но имел все основания считать себя самым любимым и приближенным из сводников. И самым осведомленным, это уж точно.

Он в спешке сообщил любвеобильному Президенту, что эта сексуальная блондинка – «рискованная штучка» для любовной интриги. Известна своими…

– Какая там интрига? Встретимся разок где-нибудь в душевой. Ну, пару раз, если время будет.

Несколько нервно, понизив голос, осознавая, сколько устремлено на них любопытных глаз, пока они вдвоем гуляют у бассейна, покуривая послеобеденные сигары, Сводник проинформировал Президента (как сделали бы на его месте агенты ФБР), что на МЭРИЛИН МОНРО, урожденную НОРМУ ДЖИН БЕЙКЕР, существует внушительное досье. Что Монро сделала дюжину абортов, нюхает кокаин, делает внутривенные инъекции бензедрина и фенобарбитала, не говоря уже о том, что ей несколько раз промывали желудок, и это только в клинике «Ливанские кедры». Все об этом знают. Об этом писала вся желтая пресса. Однажды в Нью-Йорке она перерезала себе вены на обеих руках. Ее отвезли в Бельвью, а она бесновалась на носилках голая. Уинчелл писал об этом в своей колонке. Пару лет назад в Мэне у нее был то ли выкидыш, то ли она попыталась сама избавиться от ребенка, а потом спасатели вылавливали ее из Атлантического океана. И еще она водит дружбу с комми, тайными и явными.

Сами понимаете, рискованная штучка.

– Так ты с ней знаком или нет? – спросил Президент. Похоже, он был впечатлен.

Своднику оставалось лишь мрачно кивнуть. Он картинно потянул себя за воротник – показать, что весь взмок из-за нервов (кстати, на самом деле так и было). Любимый Сводник Президента приходился ему родственником со стороны жены и прекрасно понимал, что если осмелится познакомить Президента с этой секс-бомбой Мэрилин Монро, нимфоманкой, наркоманкой и суицидальной шизофреничкой, то супруга Президента закатит ему такой скандал, что мало не покажется.

– Разве что косвенно, шеф. Кто из порядочных людей захочет с ней дружить? Монро якшалась с каждым голливудским евреем, ни одного не пропустила. Переспала со всеми, выбираясь из сточной канавы. Несколько лет жила с двумя известными гомиками-наркоманами, обслуживала их богатых дружков. Что, не помните шутку про «все ей мало»?

Но Президент, с веснушчатым мальчишеским лицом, самый молодой и мужественный в истории американской нации, почти не слушал его. Он не спускал глаз с женщины, известной под именем Мэрилин Монро. Она неуверенно, как лунатик, расхаживала по террасе и рассеянно улыбалась. Из-за ее нездешнего вида, ауры необычайной уязвимости остальные не подходили к ней, смотрели издали. Может, заглядывали в мои мечты?

Блондинка-Актриса на освещенной луной террасе, у самого края бассейна с блестящей водой, глаза ее закрыты, губы слегка шевелятся, вторя песне Синатры «Всю дорогу». Платиновые волосы светятся в темноте. Красный напомаженный рот сложен в «О», в самый раз для минета. Вызывающе короткий, плотно стянутый в талии махровый халат она одолжила у хозяйки дома, чье имя наверняка забыла; под халатиком, похоже, ничего нет. Ноги стройные и мускулистые, ноги танцовщицы, но на бедрах уже видны предательские растяжки. Кожа абсолютно белая, как у набальзамированного трупа, из которого выкачали всю кровь.

Но Президент уже взял след. По глазам было ясно. Мальчик из приходской школы, склонный к хулиганству. Бостонско-ирландское бульдожье очарование. Яростно преданный семье и друзьям, столь же яростно умеющий противостоять любому, кто перешел ему дорогу. Во всех сценах Президент играл главную роль, он был актером с четко расписанным сценарием; все остальные импровизировали: пан или пропал. Президентский Сводник лишь успел заметить жалобно:

– Монро! Она трахалась с Синатрой, Митчемом, Брандо, Джимми Хоффой, Скинни Д’Амато, Микки Коэном, Джонни Розелли, принцем-комми Сукарно и…

– Сукарно? – Президент впечатлился еще сильнее.

Президентский Сводник понял: дело зашло слишком далеко. Обратной дороги нет. Такое бывало не раз. Ему оставалось лишь удрученно качать головой и бормотать, что если уж Президент решил связаться с Монро, то желательно запастись презервативами. Поскольку эта женщина, по слухам, заразилась особо опасной венерической болезнью, когда летала в Вашингтон выручать своего мужа-еврея, вызванного на допрос в КРАД. Для этого ей пришлось переспать с Маккарти, все об этом знают, это было во всех таблоидах…

Сам Президентский Сводник был довольно привлекательным и моложавым мужчиной среднего возраста, с седеющими висками, пухлыми щеками и умными глазами, в которых читалось отвращение к самому себе. Лицом он походил на кота, укравшего сметану. На банкете Тримальчио он исполнял бы роль бога-гуляки Бахуса с венком из виноградных листьев на голове, с дурацкой ухмылкой скакал бы среди пьяных гостей, хотя в глубине души знал, что становится слишком стар для этой роли. Лет через десять глаза у него нальются кровью, как у заядлого пьяницы, а в руках появится дрожь, как при болезни Паркинсона, но это время еще не настало.

О, у любимого Сводника Президента была своя гордость! Он не опустится до лжи, даже из страха перед президентской женой.

– Встречались ли с этой Мэрилин Монро, шеф? Насколько мне известно, нет.

В этот момент, словно по подсказке, Мэрилин Монро нервно взглянула в их сторону. Неуверенно, как маленькая девочка, еще не разобравшаяся толком, нравится ей это или нет, улыбнулась. Ангельское лицо! Вконец сраженный, Президент шепнул на ухо Своднику:

– Договорись с ней, я же сказал. Пронто!

Пронто! На условном языке Белого дома это означало «в течение часа».

Принц и Нищенка

А ты любил бы, если б знал? Принц улыбнулся и сказал…

Он сказал, что знает, каково это – быть бедным! Быть без гроша, жить в страхе перед будущим – нет, не в этой жизни, конечно, ведь его семья, как всем известно, очень богата. Это знание в крови, от ирландских предков, горемык под гнетом английских завоевателей. Они относились к нам как к скоту, сказал он. Морили голодом. Голос его дрожал. Я крепко обняла его. Вот он, драгоценный момент. Он прошептал: прекрасная Мэрилин! Мы с тобой – родственные души.

Кожа у него была веснушчатой, грубой и горячей, словно обожженная солнцем. А у меня кожа такая гладкая, тонкая и белая, словно яичная скорлупа. Там, где мужчина сжимает ее в порыве страсти, всегда остаются синяки.

Эти синяки носишь с гордостью, словно это не синяки, а смятые лепестки роз.

Это наш секрет. Никогда не назову я имя своего возлюбленного.

Он говорил, что знает, каково это – быть одиноким. Семья была большая, но в ней всегда цвело одиночество. При мысли о том, что он меня понимает, я начинала плакать. Он меня понимает. Он, человек с великой американской фамилией. Из благословенного племени. Я сказала, что благоговею перед ним, что ни о чем не попрошу после этой ночи. Только об одном – хотя бы иногда вспоминать обо мне, хотя бы изредка. Думать о МЭРИЛИН МОНРО с улыбкой. И еще сказала, что очень уважаю его семью. И его жену – она такая красивая, стильная, грациозная. Он грустно усмехнулся и сказал:

– Да, но она не умеет раскрыть свое сердце, как ты, Мэрилин. Ей не хватает твоего веселья и тепла, дорогая Мэрилин.

Как быстро мы влюбились!

Иногда так бывает. Хотя об этом не говорят.

Я сказала, что он может называть меня Нормой Джин.

Он сказал:

– Но для меня ты МЭРИЛИН.

Я спросила:

– О, так вы знаете МЭРИЛИН?

Он ответил:

– Давным-давно мечтал познакомиться с МЭРИЛИН.

Мы обнимались на полу в душевой, на пляжных полотенцах и махровых халатах, вдыхая сырой воздух с примесью хлорки. Смеялись, как непослушные дети. Он принес с собой бутылку шотландского виски. А вечеринка тем временем продолжалась, все высыпали из красивого застекленного дома на террасу, к бассейну. Я была так счастлива! А всего час назад мне было так грустно! Я жалела, что приняла это приглашение на уик-энд, что не осталась дома. В доме, который так люблю, моем первом собственном доме в мексиканском стиле на Хелена-драйв.

Зато теперь я счастлива и хихикаю, как девчонка. Он из тех мужчин, с которыми женщина чувствует себя настоящей женщиной. Таких мужчин я прежде не встречала. Историческая фигура. И я занималась с ним любовью, с моим Принцем. Он был так быстр, силен и возбужден, как мальчик. Правда, со спиной у него что-то неладно, растяжение спинных позвонков, так он сказал. Но это явление временное, и беспокоиться совершенно не о чем. О, но ты ведь герой войны, воскликнула я, о боже, я тебя просто боготворю! Мой Принц!

Мы пили, он подносил бутылку к моим губам, и я пила, хотя знала, что делать этого не следует, пить мне запрещено, потому что я сижу на таблетках, но просто не могла устоять, как не могла устоять перед его поцелуями; да и кто из женщин мог устоять перед этим мужчиной, великим человеком, героем войны, фигурой исторической, настоящим Принцем! Руки у него жаркие и нетерпеливые, как у мальчишки, и такие настойчивые!

Мы снова занялись любовью. А потом еще раз. На меня сошло безумие. Я что-то почувствовала, легкую дрожь наслаждения: трепетную, как пламя от спички, мимолетную, быструю, но повторимую. Сколько мы прятались в этой душевой, не знаю.

Познакомил нас шурин Президента. Мэрилин, сказал он, позволь представить тебе твоего поклонника. И тут я увидела его, моего Принца, он смотрел на меня и улыбался. Мужчина, обожаемый женщинами, желание его вспыхнет и будет удовлетворено, и снова вспыхнет и снова будет удовлетворено, и так всю жизнь.

Я засмеялась, вдруг почувствовала себя Девушкой с верхнего этажа. Я уже не была Розлин Тэйбер, разведенкой. Не была вдовой. Не была скорбящей матерью, потерявшей ребенка при падении в подвал. Я уже не была матерью, убившей своего ребенка. Давно не приходилось мне быть Девушкой с верхнего этажа, но теперь, в белом махровом халате и с босыми ногами, я снова стала Девушкой с верхнего этажа на вентиляционной решетке метро. (Мне не хотелось бы, чтобы Принц знал, сколько мне лет на самом деле; скоро уже тридцать шесть. Какая там девушка.)

Он поморщился, заболела спина. Я притворилась, что не заметила, но уселась на него, пристроилась. Легкий зуд во влагалище, пустота матки, и ее мог заполнить этот мужчина, его пенис, такой твердый, нетерпеливый и горячий. Я старалась быть с ним понежнее, но в самом конце он вдруг обхватил мои бедра обеими руками, вонзался в меня глубже и глубже, застонал, утратил власть над собой. Я испугалась за него, испугалась, что он повредит себе спину, сделает себе больно, как делал больно мне. Руки его впивались мне в бедра, и я прошептала: Да, да, вот так, так, еще! – хотя по лицу и груди у меня сбегали струйки пота, а он кусал мне грудь, кусал соски. И, постанывая, говорил: Ты, грязная девка, манда, сучья манда любимая, – а потом все закончилось, и я задыхалась и пыталась засмеяться, как засмеялась бы Девушка с верхнего этажа. И услышала свой голос:

– О-о-о! Знаете, вы меня напугали! – Мужчины любят, когда им говорят такие вещи. А потом немного отдышалась и добавила: – Знаете, если б я была Кастро, о-о-о! – вот тогда бы я по-настоящему тебя испугалась!

Я отрабатывала роль девушки-простушки, тупой блондинки, и говорила:

– Эй, а где же все эти ваши агенты социальной защиты, они ведь должны ходить за тобой по пятам?

Потому что вдруг поняла: эти полицейские в штатском должны быть где-то поблизости, рядом с нашей душевой, наверняка дежурят у двери. И тут меня накрыло волной стыда. Оставалось лишь надеяться, что они не слишком прислушивались или – еще того хуже – не подглядывали за нами с помощью какого-нибудь приспособления. Как иногда подглядывают за мной в моем доме, даже через опущенные жалюзи; а в спальне у меня есть еще и черные шторы, пришитые степлером к оконным рамам. (Нет, я точно знаю, что за мной следят, а мой телефон прослушивают.)

Он засмеялся и сказал:

– Ты, наверное, имеешь в виду агентов Секретной службы, МЭРИЛИН?

Мы расхохотались и долго еще смеялись пьяным смехом. Я была девушкой из Северной Каролины, а она срать хотела на все приличия и ржет от души, как неотесанная деревенщина. О, до чего же хорошо было! Самый напряженный момент миновал, словно его и не было, и я уже стала забывать те грязные словечки, которыми он меня обзывал, мой Принц. Наутро я совсем их забуду и стану вспоминать только поцелуи. И еще мимолетное, как пламя вспыхнувшей спички, чувство сексуального наслаждения, как обещание: все будет хорошо.

Мой Принц сказал:

– Знаешь, МЭРИЛИН, ты замечательная, забавная женщина, правду говорили, что ты остроумная. Просто фан-тас-ти-ка! – (А сам тем временем щекотно облизывал мне соски.)

И я сказала:

– О мистер Президент, знаете что? Я ведь сама сочиняю свои реплики.

А он промычал в ответ:

– Мм! Самые лучшие реплики в шоу-бизнесе, МЭРИЛИН.

Я, запустив пальцы в его густые волосы, сказала:

– Можете называть меня Нормой Джин. Этим именем зовут меня те, кто хорошо меня знает.

И он ответил:

– Знаешь, как я буду называть тебя, детка, когда представится очередной случай? Пронто!

Я сказала:

– Мой Пронто! Тогда я и буду так вас называть.

В душевой горела одна лишь тусклая лампочка. Пахло сыростью. В маленьком окошке, через щель в жалюзи, я разглядела одинокую луну. Или то был фонарик на пальме за бассейном? Ночь в пустыне! Мне показалось, что я снова в Неваде, что я – Розлин Тэйбер, влюбленная в Кларка Гейбла, а он скоро умрет, и что мне дурно от чувства вины, потому что я замужем за человеком, которого больше не люблю. Нет, пьяной я не была, но не совсем понимала, где нахожусь. Где буду спать этой ночью и с кем. Или одна? И как мне теперь добираться домой. Обратно, в Лос-Анджелес, песочный город, в Брентвуд, в дом под номером 12305 по Пятой Хелена-драйв. Ведь меня всегда преследует этот жуткий страх: как добраться до дома? Даже если знаешь, где твой дом.

Тем временем Принц торопливо тер полотенцем у себя между ногами и говорил, что надеется увидеть меня снова, что уезжает из Палм-Спрингс – пронто, завтра же, рано утром. Что должен вернуться в Вашингтон, но непременно со мной свяжется. Я спросила:

– Хотите записать мой секретный номер телефона, мистер Президент?

Он засмеялся и ответил:

– Секретных номеров не бывает, МЭРИЛИН.

Тогда я сказала тихо и скромно, как школьница, что могу, если он того захочет, полететь на восток, ваше желание для меня закон, мистер Президент, шутливо добавила я, целуя его пылающее лицо. И поняла, что ему это понравилось. Он сообщил, что билет в первом классе мне обеспечен и что мы можем встретиться на Манхэттене, в одной гостинице, и еще сказал, что приедет в Калифорнию на акцию по сбору денег и что у его шурина есть пляжный домик в Малибу. Я сказала:

– О, это было бы неплохо. Т-то есть замечательно.

Что еще поведал мне мой Принц – секрет. Никому не скажу.

Он взял мое лицо в ладони (о, я так надеялась, что кажусь ему в этот момент красивой, а не потной, с размазанной по лицу косметикой и прилипшими ко лбу волосами, как было на самом деле) и заговорил искренне и пылко, от всего сердца. Как всегда говорил, выступая на публике, за что все мы его любили. Вот что он сказал:

– Знаешь, МЭРИЛИН, есть в тебе что-то, чего нет ни в одной женщине. Такой женщины я еще не знал. Ты так живо откликаешься на каждое прикосновение. Реагируешь на любое дуновение, будто пламя. Словно хочешь, чтобы тебе сделали больно! Открываешься навстречу боли. Другие женщины не похожи на тебя, МЭРИЛИН. Ничего общего с экранным образом или фотографиями. На них нет твоей души, а сегодня ночью я увидел твою душу.

Прощальный поцелуй, и мой Принц исчез.

Принц вышел из душевой полностью одетый, а Нищенка оставалась там по его просьбе еще минут десять. Но телохранители Президента не стали ее дожидаться. Ее ждал лишь Президентский Сводник, стоял на почтительном расстоянии по другую сторону от бассейна. Когда наконец она вышла, ошеломленная, нетвердо ступающая, с туфлями в руках, в кое-как запахнутом махровом халате, Президентский Сводник учтиво приблизился к ней и сказал с улыбкой:

– Мисс Монро! Президент просил передать вам вот эту вещицу в знак уважения. – Он протянул ей розу, свернутую из фольги (Сводник нашел ее на столе, рядом с пустой бутылкой вина, и воткнул в петлицу пиджака).

Окружающие видели, как мировая знаменитость, МЭРИЛИН МОНРО, растерянно моргая, взяла фальшивый цветок из его рук и улыбнулась:

– О! Какая красивая!

Она вдыхала слабый металлический запах и была счастлива.

Нищенка влюбилась

А что, если Принц не сдержит обещания, не позвонит?

Она будет ждать, ждать, ждать, а он не позвонит? В запутанной, туманной ее жизни другие будут звонить, а он – нет? И вот, когда она почти уже потеряла всякую надежду, ей позвонил некий таинственный персонаж (названное имя ничего ей не говорило, она страшно волновалась) из (как он дал понять) Белого дома. (Один из помощников Президента?) Вскоре после этого ей позвонил живущий в Малибу шурин Президента. Пригласил ее на уик-энд.

Небольшая закрытая вечеринка, Мэрилин.

Только для избранных. Для своих.

Она спросила как бы мимоходом:

– А он? Он там будет?

Обходительный и учтивый шурин Президента ответил так же непринужденно:

– Гм. Сказал, что постарается. Изо всех сил.

Мэрилин радостно рассмеялась:

– Понимаю, что он хотел сказать.

Знаю, у него много женщин. Он мировая знаменитость.

Я тоже мировая знаменитость. И уже не ребенок!

Уик-энд начался, пролетел и закончился. Она запомнила лишь отдельные фрагменты, коллаж из кадров. Неужели это происходит со мной? Неужели это я? Было ли это на самом деле?

В отличие от кино, пересъемки в жизни не предусмотрены. У тебя всего один шанс.

Настали головокружительные времена. Звонки по ее секретному номеру. Таинственный человек (из Вашингтона) спрашивал, будет ли она дома сегодня вечером, ровно в 22:25. Ей позвонят. Она смеялась, вынуждена была присесть из-за слабости в ногах.

– Буду ли я д-дома? Хм! – Эти слова говорила Девушка с верхнего этажа, наивная и смешная. Милая и остроумная Девушка с верхнего этажа, сама написавшая все свои реплики. – Но откуда мне знать, пока не настанет двадцать пять минут одиннадцатого?

На том конце провода смущенно перешептывались. (Или ей так казалось?)

Она ждала, ждала, ждала. Но ожидание не было тяжелым и унизительным. Совсем наоборот. Ожидание было возбуждающим. От этого ожидания она становилась счастливой, готова была петь, смеяться и танцевать весь день. Ровно в 22:25 звонил телефон, она поднимала трубку и говорила тихим детским голосом:

– Алло?

В ответ низкий голос. Ошибиться невозможно, это голос ее Принца.

– Алло? Мэрилин? Я все время тебя вспоминаю.

– Я тоже тебя вспоминаю, мистер П.

(П. – то есть Пронто.)

Она умела его рассмешить. Боже, как же приятно слышать мужской смех! Сила женщины вовсе не в сексе. Сила женщины в том, что она способна развеселить мужчину.

– Если б я был сейчас рядом с тобой, милая… знаешь, чем бы я занимался?

– О-о-о! Нет, не знаю. Чем?

Иногда звонил шурин Президента, говорил, что не прочь заскочить к ней выпить, или же приглашал ее куда-нибудь выпить или поужинать. Говорил, что нужно обсудить кое-какие «конфиденциальные» вопросы. Но она тут же отвечала: нет, ничего не получится. Она вспоминала, как разглядывал ее в Палм-Спрингс этот мужчина, какой откровенно оценивающий был у него взгляд. Нет, сейчас мне не очень удобно, говорила она. На что президентский шурин отвечал равнодушно-любезным тоном мужчины, для которого согласие и отказ в сексуальном контакте значили примерно одно и то же:

– Ну, тогда в следующий раз, дорогая. Нет, ничего срочного.

Она слышала, будто бы эти двое обмениваются женщинами.

Если точнее, женщин передавали сверху вниз. Моделей, старлеток. От Принца / Президента – нескольким его братьям, затем другой родне, затем приятелям.

Тем не менее она думала: Только не меня! Меня он никому не отдаст.

Последний раз, когда он звонил, разговор был короткий, говорили они тихо, голос его звучал сонно и сексуально, и он несколько раз повторил волшебные слова, которые она уже где-то слышала. Наверное, в старом фильме. Есть в тебе что-то, чего нет ни в одной женщине. Ты так живо откликаешься на каждое прикосновение. Реагируешь на любое дуновение, будто пламя. Такой женщины я еще не знал, Мэрилин.

Она ему верила. Возможно, так оно и есть. Ну конечно, как может быть иначе! Все равно что сказать, что он любит меня. Только другими словами.

Нищенка ждала. Никто не умел ждать так, как она.

До нее дошли слухи, что Касс Чаплин угодил в больницу. В Лос-Анджелесский центр детоксикации. Где-то час она паниковала, собиралась позвонить, все выяснить. Потом подумала: Нет, нельзя. Незачем с ними связываться. Не сейчас. Интересно, Касс и Эдди Джи до сих пор близки?

Как же она по ним скучала! По своим любовникам-Близнецам. Во время двух скучных браков с нормальными, порядочными, гетеросексуальными мужчинами!

Красавцы-мальчики, Касс и Эдди Джи! Она была их Нормой, их девушкой. Делала все, что от нее требовалось. Наверное, они ее гипнотизировали. А что было бы, если б она осталась с ними и родила от них ребенка? Все равно, пожалуй, сделала бы карьеру в качестве «Мэрилин Монро». Но это было так давно. Младенцу было бы уже восемь лет. Наш ребенок. Но он был проклят.

Она никак не могла вспомнить, почему умер Младенец, почему должен был умереть, почему Мэрилин убила его. Несколько месяцев назад она видела снимок Касса Чаплина в таблоиде «Тэтлера». Не поверила своим глазам. Ее бывший любовник очень постарел: под глазами темные мешки, морщины в уголках рта. От былой красоты не осталось и следа. Камера зафиксировала его в момент ярости – кулак вскинут, губы искривлены, будто Касс сквернословит.

Зато теперь у меня достойный любовник. Мужчина, знающий мне цену. По-настоящему родственная душа.

Даже если его слова на девять десятых были ирландской лестью, в чем она почти не сомневалась, все же они были лестью Принца, а не голливудского наркомана.

Как странно! В ответ на ее письмо к Глэдис, написанное с такой любовью, пришел напечатанный на машинке листок, измятый и сложенный в несколько раз. В центре его сгрудились слова:

Неужели тебе не стыдно, Норма Джин, я читала о Кларке Гейбле, говорят это ты его убила. Из-за тебя у него случился «последний сердечный приступ». Даже здешние сестры и няньки тебя презирают.

Но если однажды меня пригласят в Белый дом, мама не откажется, наверное, поехать со мной. Для нее это будет большое событие, как и для любой американской матери.

Она наблюдалась у психиатра. Она ездила к психоаналитику. Она консультировалась у «специалиста по психическому здоровью» в Западном Голливуде. Дважды в неделю бывала у физиотерапевта. Снова начала заниматься йогой. Ночи порой выдавались мучительно долгие, и она знала, что не может позволить себе принять достаточно хлоралгидрата, чтобы поспать не пару часов, а подольше. Тогда она звонила своему массажисту, жившему на Венис-Бич. Она воображала, что он был одним из серферов, спасших однажды Норму Джин, когда она тонула в океане. Гигант, культурист. Но сама нежность.

Как и Уайти, Нико обожал Блондинку-Актрису, но в его обожании не было ни капли вожделения; он относился к ее телу как к материалу, некоему подобию глины, мял его, месил, растирал и получал за это деньги.

– Знаешь, Нико, чего бы мне хотелось? Чтобы я могла оставить тебе свое тело и улететь – даже не знаю куда. Куда-нибудь, где стала бы свободна.

Вдыхала слабый металлический запах и была счастлива.

Вернувшись из Палм-Спрингс в Брентвуд, в свою асьенду на Пятой Хелена-драйв (странное название для улицы! она спрашивала у риелторши, что оно означает, но та не знала), она поставила розу из фольги в хрустальную вазочку, а вазочку водрузила на белый «Стейнвей», где цветок поблескивал даже в полутьме. Роза. От него! Цветок из фольги – не живая роза, он никогда не увянет. Никогда не умрет. Останется навсегда, в память о великом человеке и его любви.

Конечно, он никогда не бросит свою жену. Католическая семья, соответствующее воспитание. Я на это не надеюсь. Он – историческая фигура. Признанный лидер свободного мира. Развязал войну во Вьетнаме. (Совсем близко от Кореи! Где МЭРИЛИН МОНРО однажды развлекала солдат, и об этом узнал весь мир!) Планировал вторжение на коммунистическую Кубу. О, враждовать с Президентом опасно, лучше с ним дружить. Она так гордилась им, так за него переживала. Его лицо постоянно мелькало в газетах и на экране ТВ. Мужской мир истории и политики, мир непрестанного соперничества. И удовольствия от этой борьбы. Что есть политика, как не война, только другими средствами? Ее цель – победить соперника. Естественный отбор. Любовь – это слабость мужчины. Блондинке Мэрилин хотелось доказать своему Пронто, что она, черт возьми, все понимает.

Серебряная роза из фольги привлекала ее к пианино. Она садилась за клавиши в погруженном в тишину доме. Солнце палит безжалостно, окна закрыты ставнями. Медленно и неуверенно она брала аккорды. Так играет человек после долгого перерыва, знающий, что его скромные навыки почти полностью атрофировались. Она никогда не играла «Für Elise» и никогда не сможет сыграть. Еще больше пугала ее тактильная память в кончиках пальцев. Тут же включались болезненные воспоминания о давнем прошлом. Мама! Чего ты хотела тогда от меня? Что я не смогла для тебя сделать? Как вышло, что я не оправдала твоих надежд? Ведь я так старалась!

Интересно, если бы она тогда лучше играла на пианино для мистера Пирса, лучше пела для бедной Джесс Флинн – может, ее детство сложилось бы совсем по-другому? Может, Глэдис Мортенсен сошла с ума в том числе и потому, что у дочери не было никаких талантов? Может, в душе у Глэдис лопнула какая-то струна?

И все же Глэдис, похоже, ее не винила. Никто не виноват в том, что родился на свет, верно?

Настрой у нее, однако, был оптимистичный. В этом доме, своем первом доме, она снова начнет играть на пианино. Скоро станет брать уроки. Как только жизнь придет в порядок.

Она ждала, когда ее призовет Принц. Почему бы и нет?

Той весной она плохо отдавала себе отчет в собственных поступках. Следуя капризу, приняла предложение сняться в новом фильме. На нее давила Студия. На нее давил агент. Во время развода она говорила с Максом Перлманом о возможности вернуться в театр, сыграть в спектакле его труппы. Конечно, не в «Девушке с льняными волосами», а в «Кукольном доме» Ибсена или в чеховском «Дяде Ване». Однако, к разочарованию Перлмана, со сроками ничего не сложилось. Обсуждая с ним роли, она горела энтузиазмом, словно молоденькая девушка; но шли недели, и ни от нее, ни от Хоулирода не было слышно ни слова. Если Перлман звонил, они редко перезванивали в ответ; постепенно проект зачах. Потому что мне слишком страшно. Не могу выйти на сцену перед публикой.

Однажды ей приснилось, что она играет в спектакле. Ее сковало от ужаса, она потеряла контроль над мочевым пузырем и, проснувшись, поняла, что намочила постель.

– О господи! Нет, только не это!

Ей вспомнился матрас Глэдис в Лейквуде. Вспомнилось, как от него разило мочой.

В полном смятении она вдруг вспомнила (как будто это было на самом деле), будто бы описалась в нью-йоркском репетиционном зале. «О боже! Я в-встала, и сзади платье было м-мокрое и липло к ногам. О-хо-хо».

Нет, эту историю о Девушке она не станет рассказывать в Белом доме.

Рандеву. Как романтично! Не в Калифорнии, а в Нью-Йорке, во время президентского визита. Разумеется, в обстановке строжайшей секретности! О да, она все понимает.

Да, как бы то ни было, а работать надо. Она ведь вышла замуж не по расчету, а по любви. Каждый раз – только по любви. Но я не огорчаюсь. И да, попробую еще раз!

Итак, ей надо работать, а после коммерческого провала «Неприкаянных» (мистер Зет называл этот фильм «Непристроенные») она была не в том положении, чтобы выбирать сценарий. Она сказала своему агенту:

– О, но Р-Розлин Т-Тэйбер – моя самая сильная роль, разве нет? Все так сказали!

Рин Тин Тин рассмеялся, и смех его был похож на лай, и если ты новичок в Голливуде, то непременно решил бы, что ему весело. А потом добавил рассудительным агентским тоном:

– Да, Мэрилин, все так сказали.

Она спросила:

– А сами вы разве не так думаете? Разве нет?

Рин Тин Тин ответил уже другим тоном, словно хотел ее подбодрить. Такой тон ей все чаще доводилось слышать после «Неприкаянных»:

– Что я думаю? Ах, дорогая моя Мэрилин, разве это хоть что-нибудь значит? Главное, что думают миллионы американцев, когда, как бараны, выстраиваются в очередь, чтобы купить билет в кассе. Или не выстраиваются.

Она обиженно воскликнула:

– Но ведь «Неприкаянные» не такой уж плохой фильм! Знаете, кто смотрел этот фильм? И к-кому он очень понравился? Сам Президент Соединенных Штатов! Только вообразите!

Рин Тин Тин заметил:

– Президенту следовало пригласить на сеанс своих друзей.

Она спросила:

– Что вы х-хотите сказать?

Рин Тин Тин, смягчившись, заговорил более или менее нормальным человеческим голосом:

– Мэрилин, дорогая! О чем речь? Фильм, конечно, не так уж плох. Очень даже неплох. Особенно для фильма без Мэрилин Монро.

Она не стала спрашивать, что это означает: и так все было ясно. Погрызла ноготь и покраснела, словно ей дали пощечину.

– Получается, все это бессмысленно? Я умею играть, и люди это признали. Но это ни о чем не говорит. Все эти годы Мэрилин упрекали в том, что она не умеет играть, что она всего лишь сексуальная блондинка. Теперь же ее винят в кассовом провале фильма, так? Теперь Мэрилин – беда для кассы?

Рин Тин Тин, встревожившись, быстро сказал:

– Ну конечно нет, Мэрилин. Не говори так, нас могут подслушать. – (Говорили они по телефону. Она сидела у себя в асьенде, опустив жалюзи на окнах.) – Мэрилин Монро – вовсе не беда для кассы. – Рин Тин Тин умолк, не договорив, и она услышала гул в телефонной трубке.

Нет. Пока еще нет.

На каминной полке в полутемной гостиной у нее стояли две изящные статуэтки. Одна – приз от французской киноиндустрии, другая – от итальянской. Награда МЭРИЛИН МОНРО за выдающееся исполнение женской роли в фильме «Принц и танцовщица». («Да, но почему меня „чтут“ за это? Почему не за „Автобусную остановку“? Проклятье!») Однако в Соединенных Штатах она не получала призов за актерскую игру. Даже ни разу не вошла в число номинантов на «Оскар» – ни за «Автобусную остановку», ни за «Неприкаянных».

А потому требование Студии было вполне разумным (так объяснил ей то ли Рин Тин Тин, то ли сам мистер Зет, похожий на летучую мышь): МЭРИЛИН МОНРО должна вернуться к проверенным сексуальным комедиям, вроде «Некоторые любят погорячее» или «Зуд седьмого года». Ибо какого, собственно, дьявола должны американцы выкладывать тяжким трудом заработанные денежки, чтобы посмотреть депрессивное кино? Фильм, похожий на их дерьмовую жизнь? Разве плохо поржать от души? Разве плохо почувствовать, как к паху приливает кровь? А? Роскошная блондинка. Сцена, где с нее спадает одежда. Или воздух из решетки метро вздымает ей юбку до самой промежности. В этой новой замечательной картине «Что-то должно случиться» будут и тесно облегающие платья, и легкомысленная блондинка, плавающая нагишом в бассейне перед объективом фотокамеры. Фан-тас-ти-ка!

Слушайте, я люблю играть. Если честно, то в актерской игре вся моя жизнь! Я гораздо счастливее, когда играю роль, а не просто живу.

Ох, что же я хотела сказать? А, ну да. В общем, вы поняли, что я имею в виду.

(Откуда же тогда этот страх? Нет, я не буду бояться.)

Итак, она согласилась на эту роль. Во всех газетах тут же вышли студийные пресс-релизы! Потрясающая новость: МЭРИЛИН МОНРО возвращается к работе! И только после этого она прочитала сценарий (его привез к дверям ее дома потный усатый юноша-велосипедист). Села у бассейна (вода в нем была замусорена сухими пальмовыми листьями, мертвыми жучками, белесыми комками, похожими на человеческую сперму) и начала читать. А через час не смогла вспомнить ни одного прочитанного слова.

Набор штампов. Идиотские диалоги. Она даже толком не поняла, кого будет играть. Имя менялось через каждые несколько страниц.

– Я так п-понимаю, Мэрилин будет здесь дойной коровой? Живцом для инвесторов?

Она говорила с Рин Тин Тином, уже не по телефону, а с глазу на глаз. Рин Тин Тин был средних лет мужчина с брюшком, в профиль напоминал рыбу с отвислыми жабрами, глазки у него слегка косили, как и у Блондинки-Актрисы. Говорил он примерно следующее: эй, от тебя всего и требуется, что показаться на площадке, а уж там скажут, что говорить, и забудь о подготовке, нет нужды доводить себя и других до нервного срыва и портить всем жизнь.

– Только покажись! Будь веселой и сексуальной, стань прежней Мэрилин! Позабавься немного для разнообразия. Что тут плохого?

Она услышала собственный разъяренный голос:

– Ах вот как? Знаете, бывает на свете такое дерьмо, которое даже Мэрилин откажется жрать!

А на следующее утро набрала номер агента и снова услышала свой голос:

– Что ж, может быть. Мне ведь нужны деньги, верно?

Но этот фильм так и не станет для нее полностью реальным. Последний фильм, с которым связано имя МЭРИЛИН МОНРО.

Президент и Блондинка-Актриса: рандеву

Через неделю после Пасхи 1962-го ее наконец вызвали!

– Разве я сомневалась в нем? Нет.

Будьте добры, оденьтесь попроще, мисс Монро, сказал ей по телефону незнакомый мужчина. Перед тем была целая серия телефонных сообщений, некоторые вполне однозначные, другие закодированные. Она чувствовала, что ее ожидает самое волнующее и значительное приключение в моей женской жизни.

Она готовилась к этому событию самостоятельно. Без гримера-профессионала, без костюмера из «Водроубе». Она купила новую одежду (на Беверли-Хиллз, в универмаге «Сакс», по кредитной карточке) в приглушенных сливочно-лиловых тонах. Ее платиновые волосы были заново осветлены, но частично скрыты под стильной шляпкой-клош. Яркой была только помада, но на то она и помада, чтобы быть яркой, верно? Выглядела она как Лорели Ли, вот только манеры были другие, более грациозные и сдержанные, подобающие подруге Президента и американского аристократа.

Однако сопровождавшие ее мужчины из Секретной службы смотрели на нее неодобрительно. Неодобрение, сгустившись, превратилось в негодование и даже ненависть. «Вы, наверное, ожидали увидеть мать Терезу?»

Она была Девушкой, пишущей свои реплики самостоятельно. Но иногда никто не смеялся. Все делали вид, что даже не слышат ее слов.

Одного сотрудника Секретной службы звали Дик Трейси, а второго, коротышку, у него еще была жена по имени Мэгги?.. Ах, ну да, Джиггз. Эти незнакомцы должны были проводить Мэрилин Монро на тайное свидание в изысканной гостинице на Пятой авеню, на Манхэттене!

Она рассуждала здраво: Эти люди готовы умереть ради Президента. Если в него полетят пули, они заслонят Президента собственными телами.

Когда в Лос-Анджелесе полдень, в Нью-Йорке три часа дня. То есть ты как бы путешествуешь в будущее. Однако, прибыв на место, Блондинка-Актриса не могла отделаться от ощущения, что вернулась в прошлое. На несколько лет?

Моя манхэттенская жизнь! Замужняя жизнь. Когда это было?

Она никогда не думала о Драматурге. О мужчине, с которым прожила четыре года. Ее агент прислал ей вырванную из «Вэрайети» страничку – в целом положительную, но скупую рецензию на «Девушку с льняными волосами». Дойдя до слов «этой интереснейшей постановке недостает одного – по-настоящему завораживающей Магды. Чтобы образ получился убедительным, надо было…», она бросила читать.

На Манхэттене на деревьях гинкго надулись почки, на Парк-авеню цвели красивые нарциссы и тюльпаны, но как же холодно. Блондинка-Актриса зябко передернулась – то был укор ее калифорнийской крови; собираясь на романтический вечер, она не подумала прихватить с собой что-нибудь теплое из одежды. Будто попала в другое время года. Даже свет здесь был другой. Она дрожала и плохо ориентировалась в пространстве. Но весна – это же апрель, так? Спохватившись, она тут же исправила ошибку: Апрель – это же весна, так?

Пуленепробиваемый лимузин бесшумно скользил на север по Парк-авеню; один из телохранителей, тот, что покрупнее, с резко очерченным подбородком и полным отсутствием юмора, напомнивший ей Дика Трейси, процедил:

– Это и есть весна, мисс Монро.

Она что, говорила вслух? Это получилось само собой.

Второй телохранитель, плотный коротышка с похожим на картофелину лицом и пустыми белесыми глазами (имя Джиггз подходило ему как нельзя лучше), цыкнул зубом и мрачно уставился перед собой. Оба были служивыми в штатском. Возможно, им претило сегодняшнее президентское задание. Блондинке-Актрисе хотелось все объяснить.

«Секс здесь почти ни при чем. У меня с Президентом совсем другие отношения. И секс не главное. Это встреча двух родственных душ». Водитель лимузина тоже, по всей видимости, был человеком из Секретной службы. Мрачный, как и двое других. В широкополой фетровой шляпе. Встретив мисс Монро в аэропорту, он приветствовал ее едва заметным кивком. В нем прослеживалось отчетливое сходство с Джагхедом, персонажем из популярного комикса.

Бог ты мой, иногда даже страшно становится! Мир заполонили персонажи из комиксов.

Накануне днем курьер-велосипедист доставил Блондинке-Актрисе билеты первого класса на самолет (куплены они были на кодовое имя «П. Белль»; от шурина Президента она узнала, что это имя расшифровывается как «Красавица Пронто»). Во время перелета от западного к восточному побережью у нее возникли основания подозревать, что и пилот, и вся команда знают о ее связи с Белым домом. «Я здесь не просто „Мэрилин“. И день сегодня особенный. И рейс особенный».

Она упивалась своим счастьем, но ей казалось, что в пику ее радости самолет непременно разобьется. Однако этого не случилось. Их немного потрясло в воздушных ямах, но долетели они благополучно. Да, и еще был «Дом Периньон». Специально для вас, мисс Белль. Ей выделили целых два кресла в первом ряду салона первого класса. Носились с ней как с королевой! Нищенка в роли Принцессы. Ее все это страшно растрогало. Специально приставленная стюардесса следила за тем, чтобы Блондинку-Актрису никто не беспокоил. Она путешествовала инкогнито, летела, погруженная в сладостные мечты о предстоящем рандеву. С ним.

За предшествующие несколько недель они говорили по телефону всего три раза и совсем недолго. И если б лицо Президента не мелькало постоянно в газетах и на экране ТВ (теперь она смотрела телевизор каждый вечер), она, возможно, и не вспомнила бы, как он выглядит, потому что в той душевой было довольно темно. (Произошло все в доме Бинга Кросби в Палм-Спрингс, неподалеку от поля для гольфа, если она ничего не путает.) Там вполне мог оказаться любой моложавый мужчина среднего возраста, наделенный живостью и симпатичным мальчишеским лицом типичного американца, а также изрядным сексуальным аппетитом.

В то утро она наглоталась мепротана, амитала и кодеина (последнего всего одну таблетку – ей показалось, что ее немного знобит), но строго соблюдая дозировку. В то время (она клялась себе, что время это продлится недолго) она наблюдалась сразу у двух, трех, а то и четырех врачей. Каждый из них делал вид, что не подозревает о существовании остальных, и снабжал ее рецептами. Просто чтобы лучше спать, доктор. О, только для того, чтобы нормально проснуться. Хочу немного успокоить нервы, а то рвутся, словно шелковые нитки.

О нет, доктор, разумеется, я не пью.

И красного мяса не ем. Слишком грубая пища для моего желудка.

В аэропорту Ла-Гуардия она вышла из самолета первой, едва держась на ногах.

– Мисс Белль? Позвольте вам помочь. – Стюардесса провела ее по наклонному тоннелю.

У выхода стояли двое неулыбчивых мужчин в костюмах с отливом и одинаковых фетровых шляпах. На секунду ее охватила паника: Они что, собираются меня арестовать? Что со мною будет?

Оробевшая Девушка глупо улыбалась. Руки так дрожали, что она едва не выронила сумку с багажом. Сотрудник Секретной службы – тот, что покрупнее, – забрал ее. Ее называли «мисс Монро» и «мэм», но стыдливо и полушепотом, будто боялись, что кто-то их услышит – даже она, вверенная им персона. Нарочито отводили свои полицейские глаза от ее губ цвета фуксии и пышного бюста, словно не одобряя такого зрелища, сволочи бессердечные! Небось завидуете, да? Своему боссу? Потому что он настоящий мужчина, верно?

Но она решила, что будет с ними любезна. И, шагая к поджидавшему их лимузину, развлекала своих спутников непринужденной болтовней, как и положено Девушке. Оба они молча шли по обе стороны от нее (эта небольшая процессия привлекла немало озадаченных взглядов, но все тут же отводили глаза). Черная блестящая машина способна была вместить дюжину человек.

– О-о-о! Надеюсь, он у вас пуленепробиваемый? – Она нервно рассмеялась.

Устроилась на мягком заднем сиденье, подоткнула юбку под бедра, взволнованная, надушенная, женщина до мозга костей, а двое телохранителей разместились по обе стороны от нее, у окон. Наверное, Президент распорядился заслонять от пуль и ее тоже, подумала она. Наверное, это часть президентского приглашения.

– Господи, столько внимания! Абсолютный упокой. – Она нервно рассмеялась, чтобы нарушить мужское молчание. – То есть абсолютный покой, вот что я имела в виду.

Джиггз, мужчина с одутловатым лицом, хмыкнул – наверное, изобразил смешок. А может, и нет. Дик Трейси смотрел вперед и не подавал виду, что услышал ее слова.

Она подумала: Эти люди. Эти трое. Они ведь носят при себе оружие!

Что сказать, она обиделась. Совсем немножко. Потому что они явно не одобряли ни ее кашемирового костюма в сливочно-лиловых тонах из универмага «Сакс», что в Беверли-Хиллз, ни глубокого выреза блузки, ни ее роскошной груди, ни красивых бедер. Ни ног профессиональной танцовщицы. Открытых лодочек из крокодиловой кожи, с четырехдюймовыми каблуками. Ногти на руках и ногах она покрыла лаком изысканного морозно-серебристого оттенка. Яркая помада цвета фуксии, белые-белые волосы и необыкновенно нежная кожа, от которой, казалось, исходило фирменное свечение Мэрилин. Тоже белая, как оштукатуренный домик в тропической жаре. Но этим мужчинам она явно не нравилась как женщина, как личность, как исторический факт. Она надеялась, что не сделает неосторожного движения или жеста, а то вдруг они выхватят свои пистолеты и пристрелят ее?

Как же неуютно чувствовала себя Блондинка-Актриса на тридцать шестом году своей жизни, в расцвете славы и красоты, под взглядами этих мужчин, взиравших на нее без всякого вожделения. Но за что, почему? Я ведь могла бы вас полюбить.

Дик Трейси, не глядя на Блондинку-Актрису, с мрачным удовлетворением в голосе сказал, что планы Президента неожиданно изменились. Следовательно, изменятся и ее планы. Возникла ситуация, требующая срочного возвращения в Белый дом, и он вылетает туда сегодня же вечером. Так что о ночевке в Нью-Йорке не может быть и речи.

– Ваш обратный билет на самолет, мэм, – сказал он, протягивая ей конверт. – На вечерний рейс до Лос-Анджелеса. От гостиницы до Ла-Гуардии доберетесь на такси, мэм.

В ушах зашумело, но мысли были на удивление ясными, и Блондинка-Актриса утешала себя: Мой любовник не частное лицо. Он историческая фигура. Лишь тихо сказала в ответ:

– О, понимаю.

Но скрыть удивление и обиду ей не удалось. И разочарование – тоже. Ведь Девушка – всего лишь простой человек. Однако ей не хотелось доставлять Дику Трейси такого удовольствия – спрашивать, из-за чего возникла такая срочность, и услышать в ответ, что это секретная информация.

Лимузин свернул на боковую улицу. Теперь они ехали к Центральному парку. Она услышала свой детский голос:

– Н-наверное, вы не имеете права говорить мне, что случилось? Из-за чего такая срочность? Надеюсь, что это не ядерная в-война? Не очередные к-козни Советского Союза?

Словно по подсказке, Дик Трейси ответил спокойно и без всякого злорадства:

– Извините, мисс Монро, но это секретная информация.

Еще одно разочарование: лимузин остановился у шикарной старой гостиницы на Пятой авеню, но не у парадного входа, а у черного – в узком переулке за массивным зданием. Блондинке-Актрисе протянули дождевик, надеть поверх костюма, – дешевую накидку из черного целлофана и с капюшоном, чтобы спрятать волосы и шляпку-клош. Она разозлилась, но накинула дождевик, ибо все это стало похоже на сцену из знакомого фильма, из не очень смешного слэпстика, где каждая сценка занимает не больше нескольких минут. Как же хотелось ей убежать от этих равнодушных мужчин, броситься в объятия любовника! Джиггз имел наглость протянуть ей тряпочку, чтобы она стерла этот «красный жир» с губ, но она с негодованием отказалась.

– Вы снова можете намазать губы, когда войдете в помещение, мэм. Мажьтесь, сколько душе угодно.

– Не буду, – заявила она. – И позвольте выйти из машины. – Хотя и вынула из сумочки очки на пол-лица с очень темными стеклами.

Джиггз и Дик Трейси буркнули что-то в знак согласия и, видно, решили: чтобы одолеть расстояние в двадцать футов, этой маскировки будет достаточно. Отперли дверцы лимузина, осторожно выбрались из него и проводили Блондинку-Актрису в дурацком дождевике с капюшоном к двери черного хода. Провели через коридор, провонявший кухонной готовкой, втолкнули в грузовой лифт. Тот со скрипом поднялся на шестнадцатый этаж, к пентхаусу. Двери отворились, и ее второпях вывели из лифта – «Мисс Монро, мэм!» «Пошевеливайтесь, мэм». Она сказала:

– Спасибо, я вполне в состоянии идти сама. Я не калека. – Хотя туфли (итальянские, с заостренными носами, самая дорогая ее обувь) были неудобные, и она то и дело оступалась.

Агенты Секретной службы постучали в дверь номера, столь уместно названного «президентским». Блондинке-Актрисе вдруг стало не по себе. Я что, кусок мяса, чтобы меня вот так доставлять? Значит, вот я кто? Доставка в номер?

Однако она скинула дождевик и протянула его сопровождающим; комическая сцена из слэпстика подошла к концу. Дверь отворил еще один агент с каменной физиономией, он приветствовал Блондинку-Актрису еле заметным кивком и скупым «Мэм». С этого момента сцена начала развиваться зигзагообразно, словно у оператора тряслись руки. Блондинке-Актрисе разрешили воспользоваться ванной: «На тот случай, если желаете освежиться, мисс Монро».

Оказавшись в блистающем мрамором и позолотой помещении, она прежде всего проверила макияж. Макияж был в полном порядке. Потом глаза. Большие, честные, немного удивленные кристально-голубые глаза, белки еще немного мутноватые от множества лопнувших капилляров, ведь капилляры заживают небыстро. А едва заметные белые морщинки возле глаз – что ж, она надеялась, возлюбленный просто не заметит их в приглушенном освещении спальни.

29 мая 1962 года Президенту исполнится сорок пять; 1 июня 1962 года Блондинке-Актрисе будет тридцать шесть. Старовата для него, но вдруг он не знает, сколько ей лет? Ибо Мэрилин выглядела прекрасно. Под стать своей роли! Надушенная, напомаженная, разодетая, все тело выбрито, волосы на голове и лобке только что обесцвечены, от ненавистного пурпурного крема до сих пор щиплет чувствительную кожу. Так что она выглядит под стать своей роли, кукольная блондинка Мэрилин, тайная любовница самого Президента. (Несмотря на то что в самолете ей стало дурно. Ее рвало в тесном туалете, хотя она уже сутки ничего не ела. Пришлось дрожащей рукой поправлять макияж, вглядываясь в плохо освещенное зеркальце.) Да, и еще следовало признать, что она «слегка загрустила», поскольку ей в самой грубой форме дали понять, что свидание будет коротким. А ведь они с Президентом собирались провести вместе всю ночь и следующий день.

Чтобы успокоить нервы, Блондинка-Актриса проглотила таблетку мепротана. Затем бензедрин: для тонуса и бодрости духа. Сходила в туалет, подмылась (в Палм-Спрингс страстный Президент целовал все ее тело, в том числе и между ногами). Она не заметила в мусорном ведре рядом с унитазом смятые клочки сырой туалетной бумаги – такие же выбрасывала она сама – и салфетки с пятнами шикарной губной помады сливового цвета. Нет! Отказалась их замечать!

– Сюда, мэм. – Агент Секретной службы, которого она прежде не видела, с прикусом, как у Багза Банни, и дерганой мультяшной походкой, провел ее по коридору. – Входите, мэм.

Затаив дыхание, Блондинка-Актриса вошла в просторную, но слабо освещенную спальню. Так выходят на слабо освещенную сцену, размеры которой теряются во тьме. Комната была размером с ее гостиную в Брентвуде. Обставлена, как показалось ее неискушенному глазу, настоящим французским антиквариатом. Может, и не французским, но точно антиквариатом. Вот это роскошь! Вот это романтика!

Под ногами толстый восточный ковер. Тяжелые парчовые шторы на нескольких узких и высоких окнах, чтобы защитить комнату от кислотных лучей апрельского манхэттенского солнца. Так же как шторы у нее в спальне защищают от калифорнийской жары. В комнате смешались запахи табачного дыма, горелых тостов, несвежего постельного белья и человеческих тел. На огромной кровати под балдахином лежал голый Президент. На груди у него был телефон. Президент что-то быстро говорил в трубку. Среди смятых простыней и разбросанных подушек лежал он, ее Принц. Лицо его, мрачное и раскрасневшееся, было таким прекрасным! Перед таким не устоит ни одна первая леди!

Она вышла на сцену играть свою роль с одним-единственным партнером. Ни о размерах сцены, ни о наличии публики в зале она не имела ни малейшего представления. Я шагнула в историю!

Оказывается, сцена началась до ее появления. Рядом с Президентом стоял на постели серебряный поднос, а на нем – фарфоровые блюдца с остатками яичного желтка и хлебными крошками, а также кофейные чашки, бокалы и почти пустая бутылка бургундского. Прядь седеющих светло-каштановых волос спадала Президенту на один глаз. Красивое мужественное тело было покрыто тонкими блестящими волосками, более густая их поросль сосредоточилась на груди и ногах – казалось, что на нем жилет. По огромной кровати были разбросаны листы «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост»; к подушке прислонилась открытая бутылка шотландского виски «Блэк энд уайт».

Заметив в дверях Блондинку-Актрису, видение в кремово-лавандовых тонах, сияющее фуксиевой улыбкой, Президент нервно сглотнул, довольно улыбнулся и поманил ее рукой, продолжая прижимать трубку к уху. Его вялый пенис, затерянный в кустике жестких волосков, шевельнулся в знак признания ее ослепительной красоты, словно огромная приветливая гусеница, готовая увеличиться в размерах. Вот оно, приветствие, достойное паломничества длиной в три тысячи миль!

– Пронто, привет!

Блондинка-Актриса сняла шляпку-клош, встряхнула пышными платиновыми волосами и радостно засмеялась. О, что за сцена! Вся тревога и нервозность улетучились в один момент. Если у этой сцены и были зрители, они оставались невидимыми; сцена плыла в темноте; освещенное пространство принадлежало исключительно ей и Президенту. Блондинку-Актрису удивила такая встреча: забавная, даже курьезная, расслабленная, полная непринужденного эротизма. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что Президент и Блондинка-Актриса встречаются чуть ли не каждый день, что они уже много лет состоят в любовной связи.

Блондинка-Актриса была как ребенок, замурованный в манекене: роскошное тело и острая нехватка сексуальной страсти. Она изумленно смотрела на Президента. Самый привлекательный мужчина из всех, кого я любила! Разве что за исключением Карло.

Она бы грациозно наклонилась и поцеловала бы Президента, вот только он по-прежнему прижимал эту проклятую трубку к уху и бурчал:

– Угу. Да. Понял. О’кей. Черт!

Он жестом велел ей сесть на кровать, и Блондинка-Актриса повиновалась. Президент игриво притянул ее к себе голой мускулистой ногой, а свободной рукой стал нежно поглаживать по волосам, плечам, груди, по красивому изгибу бедер, и на лице его читалось мальчишеское благоговение. Он прошептал, слегка морщась, как будто ему было больно:

– Мэрилин. Ты! Привет.

И она, тоже шепотом, ответила:

– Привет, Пронто.

Он тихо простонал:

– Детка, как же я рад тебя видеть. Сегодня был чертовски трудный день.

Она ответила с искренним теплом в голосе (первая леди с ее аристократическими манерами никогда не сумеет изобразить такого тепла):

– О господи! Да, мне говорили, дорогой. Я могу чем-нибудь помочь?

Хищно улыбнувшись, Президент взял ее за руку, гладившую его небритый подбородок, и сомкнул ее пальцы на уже вставшем пенисе. Жест был резким, но вполне ожидаемым; в Палм-Спрингс она была слегка шокирована бесстыдством этого мужчины. Но в такой поспешной близости есть определенный смысл, ведь правда? Отбросив в сторону все лишнее, ты мгновенно получаешь свою награду.

Блондинка-Актриса, набравшись храбрости, принялась поглаживать пенис Президента, как гладят симпатичное, но неуправляемое домашнее животное на глазах у его довольного хозяина. Но, к ее неудовольствию, Президент вовсе не спешил вешать трубку.

Телефонный разговор не только продолжался, но перешел на более серьезный уровень. Очевидно, на том конце провода был уже другой человек, с еще более важным и срочным делом. Наверное, советник из Белого дома или член кабинета министров? (Раск? Макнамара?) Предметом разговора, похоже, была Куба. Кастро, эффектный соперник Президента! Блондинка-Актриса нутром чувствовала возникшее напряжение, хоть и не знала фактов.

Она вспомнила, что лет десять назад видела кубинского революционера, красивого бородача, на обложке журнала «Тайм». Совсем недавно многие американцы считали Кастро героем. Разумеется, теперь его образ радикально изменился. Кастро стал одним из коммунистических врагов Америки. В девяноста милях от территории США!

Оба они, и моложавый Президент, и молодой Кастро, были актерами героического толка; герои, «люди из народа», тщеславные любители покрасоваться на публику, безжалостные к политическим врагам. Последователи поклонялись им как божествам, готовы были простить им что угодно. Американский Президент считал своим долгом защищать «демократию» во всем мире; кубинский диктатор склонялся к экстремальной форме политической и экономической демократии под названием «коммунизм», но по сути – к тоталитаризму. Оба были выходцами из богатых семей, но, выступая на публике, не упускали возможности подчеркнуть свою связь с «народом»; один яростно критиковал «республиканские деловые связи», а другой возглавил кровопролитное восстание против капитализма в целом и американского капитализма в частности. Частью образа Кастро, энергичного кубинца в военной форме и армейских ботинках, было пренебрежение мерами безопасности; его жизни постоянно грозила опасность, но Кастро сбегал от телохранителей ради общения с боготворящими его «народными массами». Американский же Президент страстно хотел быть – или хотя бы казаться – таким же мужественным человеком! Оба лидера получили католическое воспитание, иезуитское образование и с младых ногтей впитали иезуитскую концепцию: закон человеческий, в отличие от Закона Божьего, нам не писан. А если Бога не существует, о каких вообще законах может идти речь?

Красивое лицо Президента подурнело. Президент клял Кастро такими словами, что Блондинка-Актриса даже смутилась: следует ли ей, обычной гражданке, пусть даже и верной стороннице демократов, такое выслушивать? Или Президент просто хочет пустить ей пыль в глаза? Вся эта сцена пульсировала сексуальным напряжением. Блондинка-Актриса вскоре перестала поглаживать Президента, понимая, что сейчас он думает вовсе не о ней. Он думал о Кастро. Своем сопернике. Она испуганно взглянула на грязные тарелки, отпечатки сливовой помады на подушке. И начала быстро наводить порядок. Секс-бомба Мэрилин превратилась в Джун Эллисон.

Она отставила в сторону поднос, не желая приглядываться к бокалам. Переставила бутылку виски на тумбочку. Забыв, что в голове уже гудит от смеси «Дом Периньон» с таблетками, отхлебнула глоток. Виски обжег пищевод. Какой мерзкий вкус. Она закашлялась, чихнула. Отхлебнула еще глоток.

Уже начало четвертого! Президент скоро уедет – и рандеву конец! Как скоро это случится, Блондинке-Актрисе не сообщили. Телефонный разговор продолжался. Из отрывистых фраз Президента Блондинка-Актриса поняла, что кубинцы сговорились с русскими. «Хотят поквитаться за операцию в заливе Свиней, да? Ну это мы еще посмотрим!» Блондинка-Актриса содрогнулась, ибо Президент заговорил о… ядерных ракетах? Советские ракеты? На Кубе? Ей хотелось зажать уши руками. Она вовсе не собиралась подслушивать. Боялась, что Президент впадет в ярость. Она уже поняла, что Президент не менее вспыльчив, чем Бывший Спортсмен. Тот же типаж мужчины. Гнев вызывает у таких сексуальное возбуждение. В гневе они находят удовольствие.

Тут он наконец заметил ее взгляд, и пенис его сердито запульсировал. Президент сказал:

– Малышка, ну давай же.

Схватил ее за волосы, притянул к себе, грубо поцеловал в губы, умело зажав телефонную трубку между плечом и шеей. Из пластмассовых внутренностей трубки доносился еле слышный мужской голос. Президент шепнул:

– Не скромничай.

Как в наскоро отрепетированной сцене, Блондинка-Актриса ответила ему поцелуем и принялась гладить по волосам, понимая, что́ от нее требуется по сценарию, но не желая подчиняться.

– Малыш?..

Нежно, но уверенно, как мужчина, привыкший добиваться своего, Президент ухватил Блондинку-Актрису за шею и притянул ее голову к своему паху. Не буду! Я не девушка по вызову. Я… На самом деле она была Нормой Джин, смущенной и испуганной. Никак не могла вспомнить, как попала сюда, кто ее сюда привел. Мэрилин? Но зачем Мэрилин это сделала? Чего она хотела? Может, это съемки фильма? Фильма в жанре «софт-порно»? Она всегда отклоняла подобные предложения. Или же теперь снова 1948-й и она осталась без работы, ее выгнали со Студии?

Она закрыла глаза, стараясь представить себе комнату, в которой оказалась. Роскошную спальню в гостинице, где она играет роль знаменитой Блондинки-Актрисы, приехавшей на романтическое рандеву с по-мальчишески красивым мужчиной, лидером свободного мира, президентом Соединенных Штатов. Девушка с верхнего этажа в безобидном софт-порно, всего разок, почему бы и нет? Она снова нашарила бутылку виски, и хватка Президента ослабла. Он разрешал ей выпить. Огненная жидкость обожгла и в то же время успокоила.

Можно сыграть любую сцену (если это действительно сцена, а не реальная жизнь). Плохо ли, хорошо, но сыграть всегда можно. К тому же она займет всего несколько минут.

Никаких споров! Эти любовники никогда не спорили.

Обнаженная Блондинка-Актриса, свернувшись калачиком, лежала в ногах у Президента. Наконец-то можно дышать. Ей удалось побороть мощную волну тошноты. Она безумно боялась, что ее вдруг вырвет, нет ничего хуже неудержимой рвоты. И где! Прямо на кровати, в объятиях этого мужчины! Она закашлялась и извинилась, но кашель не проходил. Глотать мужскую сперму – дань уважения мужчине, но это же так противно. Но если любишь самца, мужчину, то должна любить и его сперму, его член, разве нет?

У нее болели скулы и шея – в том месте, где он держал ее мертвой хваткой, так крепко, что в конце, когда он приподнял бедра, ей показалось, что сейчас сломаются шейные позвонки. Грязная девка. Грязная манда. О малышка! Ты просто чудо!

В софт-порно сцены безжалостно монтируют, никого не волнует ни последовательность кадров, ни логика повествования. Но в реальной жизни сексуальная сцена заканчивается самым естественным образом. Телефонные переговоры с Белым домом завершились, трубка вернулась на рычаг. Президент мог поговорить с Блондинкой-Актрисой. Ей так хотелось, чтобы он с ней поговорил. Но этого не произошло. Президент лежал, дыша тяжело и часто, положив руку на вспотевший лоб. Блондинка-Актриса услышала собственный голос. Сценария у нее не было, и она отчаянно пыталась подобрать какую-нибудь реплику:

– К-Кастро? Он же диктатор? Но, Пронто, стоит ли наказывать простых кубинцев? Этим эмбарго? О господи, ведь тогда они еще больше нас возненавидят! И тогда…

Эти трогательные слова, произнесенные посреди растерзанной кровати под балдахином, утонули в мятых простынях и раскиданных подушках. Президент обратил на них не больше внимания, чем на шум старых водопроводных труб или воды в туалете. После бурного оргазма Президент не притрагивался к Блондинке-Актрисе; обмякший пенис вяло лежал в поросли жестких волос, словно усталая гусеница; лицо повзрослело, теперь это было лицо не американского мальчишки, но патриарха-аристократа. Она же, по-прежнему обнаженная, оставалась Девушкой.

Она пыталась заговорить снова. Возможно, хотела извиниться за свое дилетантское мнение. А может, кокетливая Девушка хотела повторить их снова, но вдруг ей показалось, что она падает с эскалатора. Может, он перекрыл ей дыхание. Положил солоноватую ладонь ей на рот, сильно надавил локтем на шею. Она ослабела, не могла сопротивляться и потеряла сознание. Очнулась чуть позже (по ее подсчетам, минут через двадцать, липкие пятна на простынях начали засыхать) и увидела другого мужчину, незнакомца. Он энергично, второпях взгромоздился на нее, как наездник на кобылу. Мужчина был в белой рубашке, от которой пахло крахмалом, но без штанов. Его пенис слепо тыкался в нее и наконец вошел в разрез между ногами, в болезненную пустоту между ногами; она пыталась оттолкнуть его, слабо шептала: Нет, пожалуйста, не надо, это нечестно.

Ведь она любила Президента, а не другого мужчину, ее любовью злоупотребили, это было нечестно и подло! Незнакомец продолжал входить в нее (может, то был Президент, только успевший побриться?) с озверелым упрямством, словно топтал слежавшийся песок.

Позже ее пытались привести в чувство. Трясли. Голова безвольно моталась из стороны в сторону. Налитые кровью глаза закатились. Где-то рядом звенел холодной яростью голос ее любовника: Да уберите же ее отсюда, ради Христа!

Прошло еще какое-то время. Старинные часики у изголовья кровати пробили половину пятого. Над головой гудели голоса: «Вот сюда, мисс Монро. Вам помочь, мэм?» Нет, не помочь! Черт побери, у нее все прекрасно! Правда, на ногах она держалась нетвердо и оделась впопыхах, но все у нее было прекрасно, вот только голова немного кружилась, но она оттолкнула руки, пытавшиеся ей помочь.

Теперь в сверкающую мрамором и позолотой ванную. К зеркалу, где яркая подсветка режет глаза.

Вот и он, ее Волшебный Друг в Зеркале: кожа обвисла, вид измученный, на губах корка рвоты. Она наклонилась ополоснуть лицо и почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Но холодная вода привела ее в чувство, и она даже смогла пописать в унитаз. Моча жгла огнем. Она застонала так громко, что в дверь забарабанили: «Мэм?» Она тут же ответила: нет-нет, все прекрасно. Пожалуйста, не входите.

С этой двери сняли шпингалет. Интересно, почему?

На полке лежала ее сумочка, а рядом – большая сумка с вещами. Дрожащими руками она стащила с себя грязную одежду, которую только что натянула на себя в ужасной спешке, думая, что из номера ее выведут прямо на улицу. Переоделась в шелковое платье – богатого и благородного пурпурного оттенка, вроде тех нарядов, в которых щеголяла Брюнетка-Актриса из Северной Каролины. С чулками возиться не стала. Пояс, должно быть, забыла в спальне. Ну и черт с ним. Главное, что у нее остались дорогие итальянские туфли с заостренными носами.

Она по-быстрому накрасилась, намазала распухшие губы яркой помадой цвета фуксии, нашла шляпку-клош и нахлобучила на голову, чтобы скрыть встрепанные светлые волосы. Если Девушка тупа, как Душечка, она заслуживает хорошей выволочки.

Из апартаментов они выходили через боковую дверь – Дик Трейси слева, Багз Банни справа. Оба придерживали ее за плечи. За приоткрытой дверью она вдруг увидела… Президента! Своего любовника! А она-то думала, и не без причины, что он уже ушел из гостиничного номера. На нем были безупречно сидевший темный костюм в тонкую полоску, белая рубашка и серебристый галстук в клеточку. Лицо свежевыбрито, волосы еще влажные после душа. Он смеялся и весело болтал о чем-то с молодой рыжеволосой женщиной в джодпурах. Кажется, так называются эти индийские брюки для верховой езды? Да, джодпуры.

Президент и рыжеволосая девушка говорили с одинаковым бостонским акцентом, почти не разжимая губ. Блондинка-Актриса смотрела на них, сердце тяжело билось. О нет, она не ревновала! Должно быть, эта девушка его родственница или друг семьи. Блондинка-Актриса тихо сказала: – О, прошу прощения! – собираясь войти в комнату, попрощаться с Президентом и познакомиться с рыжеволосой девушкой. Но Дик Трейси и Багз Банни поволокли ее дальше с такой силой, что едва не вывихнули ей руки. Президент удивленно смотрел на нее. Лицо его, покраснев от гнева, приобрело оттенок непрожаренной говядины. Он подошел к двери и захлопнул ее перед носом у Блондинки-Актрисы.

Она пробовала вырваться из лап своих тюремщиков. Тогда один встряхнул ее, а второй шлепнул по лицу, до крови разбив губу.

– Ой, мое новое платье!

Дик Трейси, скривив тонкогубый рот, заметил:

– Это не кровь, мэм. Это жирная гадость, которой вы мажете губы, мэм.

Она заплакала. Кровь сочилась сквозь пальцы. Один из них с отвращением сунул ей в руку комок туалетной бумаги. Блондинку-Актрису быстро потащили по коридору. Сквозь рыдания она грозилась, что расскажет, как с ней обращаются, расскажет самому Президенту, и Президент прикажет их уволить. Тут появился Джиггз с лицом картофелиной, глаза его были устремлены на нее, и теперь они не были пустыми. Он зловеще предупредил:

– Нельзя угрожать президенту Соединенных Штатов, леди. Это государственная измена.

Она очнулась, только когда самолет приземлился в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Первой ее мыслью было: Хорошо хоть жива осталась. Не пристрелили, и ладно.

Рассказы Уайти

Глянув в зеркало, она увидела, что Уайти плачет! Спросила, запинаясь:

– Уайти, ты что?.. Что с-случилось?

Ее охватило чувство вины. Наверняка он плачет от жалости. Ее гример рыдал от жалости к ней.

Уже поздно. Апрельское утро, если не майское. Пошла третья неделя съемок. Нет, то было позже, неделю или две спустя. Сначала ей показалось, что у нее выходной, но затем, когда ровно в 7:30 утра появился отважный Уайти (как они, очевидно, и договаривались), она поняла, что ошибается. Массажист Нико недавно ушел. Странное совпадение, а может, и не просто совпадение. Ведь оба они Близнецы. Мало того, массажист Нико тоже страдал бессонницей. Нико по ночам, Уайти на рассвете. Она бы никогда не стала их упрашивать – только не выдавайте моих тайн, ладно? Оба видели ее обнаженной, но не нагой.

Теперь Уайти плачет. Ну почему?

Наверное, это она во всем виновата. Она знала, что так и есть.

Уже поздно! Всегда было поздно. Даже не глянув на часы, она всегда знала, что уже поздно. Хотя шторы были задернуты и пришиты степлером к подоконнику, чтобы не впускать в комнату солнечный свет. Бывало, она вскрикивала от боли, когда ей наконец удавалось забыться коротким сном и в этот момент в спальню проникал хотя бы тончайший лучик света, иголкой впивался в глаза, она тут же пробуждалась, и сердце тяжело билось у нее в груди.

Нико – добродушный, но неуклюжий – спотыкался в темноте; прибытие Уайти означало, что ночь подошла к концу. Он входил и первым делом включал тусклую лампу у кровати – на это хозяйка выдала ему разрешение. Если утро было совсем уж экстремальным, Уайти ставил свой чемоданчик рядом с кроватью и нежно начинал предварительные ласки (очистку кожи лица, втирание масел и увлажнителей), пока его госпожа лежала на спине с закрытыми глазами, погруженная в сонный полумрак. Ведь сегодня не самое худшее утро, верно?

Но Уайти плакал. Хотя и стоически, как подобает плакать мужчине: не вздрагивал, не морщился, лишь слезы катились у него по щекам, выдавая его скорбь.

– Уайти! Что с-случилось?

– Мисс Монро, я вас умоляю. Я не плачу.

– Ах, Уайти, ну зачем ты врешь? Я же вижу, ты сильно плачешь.

– Нет, мисс Монро. Не плачу.

Уайти, такой упрямец. Уайти, отважный гример. Как давно он начал утренние процедуры? Ей никак не удавалось вспомнить. Хотя, наверное, работает уже часа два, ведь она выпила уже шесть чашек черного кофе с обезболивающим и капелькой джина. (Эта привычка появилась у нее еще в Англии, во время съемок другого фильма, принесшего ей несчастье.) Уайти успел выпить кварту грейпфрутового сока без сахара (он имел привычку пить из горлышка, при этом у него дергался кадык). Уайти так и не спросил у своей госпожи: Мисс Монро, что произошло с вами после апрельской поездки в Нью-Йорк? Что же с вами произошло? Уайти не любил говорить ни о других, ни о себе.

Ловкие пальцы Уайти, ватные шарики, смоченные в вяжущем средстве. Смягчающие маски, щипчики и пинцеты для завивки ресниц, крошечные кисточки, цветные косметические карандаши, кремы, румяна, пудры делали свое волшебное дело. В то утро он трудился уже несколько часов, а в зеркале до сих пор отражалась женщина, лишь отдаленно напоминающая МЭРИЛИН МОНРО. В такое проклятое утро она не могла выйти из дома, не осмеливалась покинуть своего убежища, полутемной спальни, пока в зеркале не появлялась МЭРИЛИН МОНРО.

Нет, ей не нужно было, чтобы МЭРИЛИН МОНРО выглядела как само совершенство. Достаточно было узнаваемой и респектабельной МЭРИЛИН МОНРО. Женщины, при виде которой удивленный прохожий на улице, человек на Студии, на съемочной площадке, не сказал бы: О господи, это Мэрилин Монро? Я ее не узнал!

У актрисы поднялась температура, тридцать восемь и три, в крови бушевала инфекция. Голова… такое ощущение, будто ее наполнили гелием. Столько сильнодействующих лекарств, а температура никак не спадала. Может, малярия? Может, она подцепила от Президента какую-то редкую болезнь? (А может, беременна?) Один из брентвудских врачей сказал, что ей нужно лечь в больницу, у нее в крови недостаточно лейкоцитов, и она перестала к нему ходить. Она предпочитала психиатров – те никогда ее не осматривали, а просто выписывали рецепты на таблетки. Толковали ее проблемы в теоретическом фрейдистском ключе. Стало быть, их трактовка была мифической, даже легендарной.

У такой красавицы, как вы, мисс Монро, нет причин быть несчастной. К тому же вы талантливы. Думаю, вы и сами это знаете, верно?

Дважды на прошлой неделе и три дня подряд на этой Уайти пришлось звонить на Студию, сообщать режиссеру К., что мисс Монро больна и не сможет сегодня явиться на работу. В другие дни она приезжала на съемки с опозданием на несколько часов – кашляя, с покрасневшими глазами и насморком. А иногда, как ни странно, на площадке появлялась сияющая МЭРИЛИН МОНРО.

Сам вид МЭРИЛИН МОНРО приводил всю группу в восторг, иногда люди разражались аплодисментами и возгласами облегчения. Но в последнее время ее чаще всего встречали гробовым молчанием.

К., знаменитый голливудский шабашник, презирал и боялся МЭРИЛИН МОНРО. Он вписался в проект, прекрасно понимая, что его ждет впереди. Но ему нужна была работа, нужны были деньги. Блондинка-Актриса скажет (и не без причины), что К. из вредности бесконечно переделывал ее сцены, выбрасывал целые куски из банального сценария «Что-то должно случиться» и сообщал об этом в самый последний момент. Всякий раз, когда МЭРИЛИН МОНРО была готова сняться в сцене, ей вручали новый диалог. Имя героини непрерывно менялось – Роксана, Филлис, опять Роксана. Как-то она с тихим смешком Мэрилин сказала режиссеру (когда они еще разговаривали):

– О господи! Знаете, на что это больше всего похоже? На жизнь.

Но сегодня утром МЭРИЛИН возникла в зеркале всего лишь на секунду, мелькнула и тут же исчезла, как ребенок, играющий в прятки. Высунулась, потом спряталась. Помешкала и сбежала. Затаилась в стеклянных глубинах зеркала, своего обиталища, и ее нужно было выманить. Норма Джин знала, что уже не может доверять своему Волшебному Другу в Зеркале, которого раньше так обожала. И бедный Уайти тоже не сможет ей доверять. Уайти, бывший куда терпеливее Нормы Джин и гораздо реже приходивший в отчаяние.

Внезапно, когда Уайти красил ей ресницы, из зеркала выглянула хитрюга МЭРИЛИН, ее кристально-голубые глаза искрились жизнью. Подмигнула им обоим и засмеялась, но через несколько минут, после приступа кашля, глаза МЭРИЛИН куда-то делись. Теперь из зеркала с мрачным презрением смотрела Норма Джин. Она сказала:

– Ох, Уайти, давай все бросим.

Но Уайти всегда игнорировал подобные ремарки. Считал их недостойными их обоих – и его, и МЭРИЛИН.

Норма Джин всегда старалась не выдавать своего отчаяния. Это было самое малое, что она могла сделать для Уайти, обожавшего свою госпожу.

Бедняга Уайти располнел, волосы и кожа его приобрели пепельный оттенок. Все это время он верой и правдой служил МЭРИЛИН МОНРО. Его бесполая крупная фигура формой напоминала грушу, и голова с красивыми и благородными чертами лица, тонувшая в массивных покатых плечах, казалась непропорционально маленькой. Выражение глаз стало таким же, как у его госпожи. То были глаза состарившегося ребенка. Этот человек из племени троллей был горд, упрям и верен своей хозяйке. Если вдруг спотыкался о какой-то предмет, валявшийся на полу в спальне (кругом были разбросаны полотенца, одежда, бумажные тарелки, контейнеры из-под еды, книги, газеты, ненужные сценарии, что присылал ее агент, – так замусорен бывает пляж после шторма), она слышала, как Уайти тихонько чертыхается себе под нос, как любой нормальный человек. Но он никогда ее не упрекал, и она думала, что он ее не осуждает.

(Норме Джин надоело убирать за Мэрилин. Ее неряшливость была неотъемлемой чертой характера, это неисправимо! Студия наняла для мисс Монро служанку, следить за порядком в доме, но меньше чем через неделю Норма Джин попросила эту женщину не приходить. «Нет, вы можете остаться на зарплате. Но мне нужно быть одной». Она обнаружила, что эта женщина заглядывает в ее шкафы и ящики, читает ее дневник, рассматривает розу из фольги, стоявшую на пианино.)

Уайти был ее близким другом, более близким, чем ночной Нико. В завещании она приготовила для Уайти сюрприз: отписала ему процент от будущих доходов с фильмов Монро – если они, конечно, будут, эти доходы.

Между тем Уайти продолжал смаргивать слезинки. Вид у него был удручающий.

– Да что случилось, Уайти? Прошу, расскажи.

– Мисс Монро, глазки в потолок, пожалуйста.

Упрямец Уайти хмуро продолжал делать свое дело. Сейчас он подводил ей веки предательски остро заточенным темно-коричневым карандашом. Затем принялся покрывать изогнутые ресницы тушью. Изо рта у него пахло фруктами, дыхание было теплым, как у младенца. Завершив эту тонкую работу, он выпрямился и отвел взгляд от зеркала.

– Простите мою слабость, мисс Монро. Вчера ночью умерла Мэригольд. Моя кошка.

– Ах, Уайти. Соболезную. Мэригольд?..

– Ей было семнадцать лет, мисс Монро. Нет, понимаю, для кошки это большой возраст. Но она была такая бодренькая. Почти что до самой смерти. Скончалась у меня на руках. Красавица, трехцветная, шерсть длинная, шелковистая. Прибилась к дому, села и сидит у задней двери. Давненько это было, много лет назад. Тощая была, с голоду подыхала. По ночам спала у меня на груди, всегда была мне добрым товарищем. Когда я был дома, ни на шаг не отходила! Такая ласковая была, мисс Монро. А уж как мурлыкала! Даже не представляю, как теперь жить.

Для Уайти то был необычайно долгий монолог, он редко произносил больше нескольких слов подряд, да и те вполголоса. Норма Джин разволновалась. В макияже и с платиновыми волосами МЭРИЛИН ей вдруг стало очень стыдно. Хотелось взять Уайти за руки и крепко-крепко сжать, но тот отвернулся, чтобы спрятать заплаканное лицо, и сказал, запинаясь:

– Понимаете, она так в-внезапно умерла. И вот теперь ее нет. Даже не верится. А почти год назад, чуть ли не день в день, умерла моя мама.

Норма Джин смотрела на Уайти в зеркало, тот по-прежнему не поворачивался. От удивления она потеряла дар речи. Мама? Мать Уайти? Но она понятия не имела, что год назад он потерял мать; даже не знала, что у Уайти была мать. И это она, Норма Джин, которая так всегда гордилась тем, что заботится о своих помощниках. Помнит дни рождения, дарит подарки, выслушивает их рассказы. Эти рассказы, мало что значившие для остального мира, казались ей гораздо более интересными, чем рассказы о МЭРИЛИН, чья всемирная значимость была, пожалуй, преувеличена.

Как же утешить Уайти в его печали? Смерть Мэригольд занимает сейчас все его мысли; с Мэригольд он спал в одной постели, и Мэригольд он теперь оплакивает. Норма Джин должна поговорить с ним о матери, разве нет? Странно, что год назад Уайти ничего не сказал о смерти своей мамы. Ни слова. Ни намека! Он вообще никогда не рассказывал Норме Джин о своей маме. Сочувствовать обеим его потерям значило бы опошлить кончину матери.

Но почему-то Уайти плакал из-за смерти кошки, а из-за маминой смерти не плакал.

Наконец Норма Джин двусмысленно сказала:

– О Уайти! Прими мои соболезнования.

Сойдет для обеих утрат.

Уайти ответил:

– Обещаю, мисс Монро, этого больше не повторится.

Он вытер лицо и снова принялся за работу. Уайти вызывал из глубин зеркала молодую и ослепительную МЭРИЛИН МОНРО, обязанную явиться на съемки обреченного на неуспех фильма «Что-то должно случиться». Пусть даже с опозданием на несколько часов! Он последний раз прошелся по ее лицу пуховкой с пудрой, и Норма Джин с тревогой подумала: Но я же знаю этот рассказ. Русский рассказ. Извозчик начинает плакать, у него умер сын, но все от него отмахиваются. Как же он называется, этот рассказ? Никак не могу вспомнить! С тех пор как разъяренный любовник захлопнул дверь прямо у нее перед носом, она стала многое забывать. Страшное дело.

Еще один рассказ Уайти. Однажды Уайти делал своей госпоже грязевую маску на Студии, в ее гримерной. Грязь попахивала навозом и стоячей водой, но ей нравился этот запах, этот запах подходил Норме Джин. И еще ей нравилось ощущение, когда грязь туго стягивает кожу, было в нем нечто мирное, гипнотическое, утешительное. Она лежала в шезлонге, прикрытая полотенцами, глаза защищали увлажненные марлевые салфетки.

В этот день она приехала на Студию просто сама не своя – наглотавшись таблеток. Ее, словно инвалида, передали команде гримеров и помощников. Вообще-то, МЭРИЛИН МОНРО только что выписали из «Ливанских кедров» (воспаление мочевого пузыря, пневмония, переутомление, анемия?), и в тот день на Студии была запланирована одна лишь рекламная фотосессия. Никаких разговоров, никакого актерства, никаких причин для тревоги.

Она лежала, откинувшись в шезлонге, а Уайти наносил грязевую маску ей на лицо, и она быстро провалилась в сон без тревожных сновидений: одна девочка слишком много видела, прилетел ворон и выклевал ей глазки; одна девочка слишком много слышала, и большая рыба пришла к ней на хвосте, чтобы съесть ее ушки. Через некоторое время она проснулась и села, встревоженная и смущенная, и сняла марлевые тампоны, и увидела себя в зеркале – лицо в грязи, голые растерянные глаза. Она закричала от страха, и Уайти тут же бросился к ней, прижав ладонь к сердцу, и стал спрашивать, что случилось, мисс Монро, и мисс Монро со смехом ответила:

– О господи! Я уж решила, что умерла, Уайти. Показалось, всего на секунду.

И они долго смеялись вместе бог знает почему. Среди груды подарков, скопившихся в гримерке МЭРИЛИН МОНРО, прежде принадлежавшей МАРЛЕН ДИТРИХ, нашлась открытая бутылка вишнево-шоколадного ликера, и они отхлебнули из нее по несколько глотков, и снова расхохотались, и хохотали до слез, ведь женщина с грязевой маской на лице – очень смешное зрелище, а рот и глаза не тронуты грязью, но обведены ею. Норма Джин попросила шикарным голосом МЭРИЛИН МОНРО, как бы подчеркивая, что говорит серьезно, что ей совсем не до смеха, не до шуток, не до флирта, чтобы Уайти помалкивал.

– Ты обещаешь, Уайти? Чтобы никому! Когда я… – из деликатности не хотелось говорить «умру», даже «уйду» для Уайти не годилось, – ну, что ты загримируешь Мэрилин? В самый последний раз?

Уайти ответил:

– Обещаю, мисс Монро.

«С днем рождения, мистер Президент»

Ей снилось, что она беременна от Президента, но с президентским ребенком что-то неладно; ее обвинят в убийстве, ее таблетки изуродовали плод. Ребенок был не больше морского конька, плавал в жидкой тьме. В любом случае Президент (хоть он и был правоверным католиком, отрицал аборты и противозачаточные средства) очень боялся скандала на государственном уровне, а посему изуродованный плод следовало удалить из матки Монро хирургическим путем.

Но я же знаю, это всего лишь безумный сон, твердила она себе, просыпаясь каждые полчаса в холодном поту. Сердце ее бешено билось, она вся дрожала от страха, зная, что один из них (Дик Трейси, Джиггз, Багз Банни, Снайпер) уже вошел к ней в дом, вошел тайком, чтобы усыпить ее с помощью хлороформа (так же как ее усыпили в нью-йоркской гостинице и отвезли в измятом черном дождевике в аэропорт, на рейс в Л.-А.). Поэтому она в полном отчаянии набирала номер Карло, зная, что Карло не ответит, но набирать номер Карло – уже одно это служило ей утешением, как молитва. Гордость не позволяла думать, сколько еще мужчин и женщин набирают номер Карло, обезумев от банальных ночных кошмаров.

Позже тем же днем, когда она окончательно проснулась и отчетливо поняла: Это реальная жизнь, а не сцена, зазвонил телефон. Она сняла трубку и произнесла голосом Девушки, тихо и приветливо:

– Слушаю? Алло? Кто это? – (Ее номера не было в телефонных книгах, его знали лишь самые близкие люди или те, от кого зависела ее карьера.)

Но в ответ доносилось лишь слабое потрескивание на линии, означавшее, что ее телефон прослушивается и что где-нибудь поблизости, за углом или на соседней подъездной дорожке, стоит неприметный фургон со специальной аппаратурой.

Разумеется, у нее нет никаких доказательств, и вообще, не стоит преувеличивать, от этих таблеток у нее вконец расшатались нервы, она стала чрезмерно подозрительна и постоянно страдала расстройством желудка, головокружением, ее тошнило и даже рвало, в голову лезли параноидальные мысли. То, что кажется, могло уже случиться.

Позже тем же днем, когда сумерки смягчили очертания предметов, а небо над головой приобрело акварельно-апокалиптический оттенок, она лежала в пластиковом шезлонге у бассейна (в котором, кстати, никогда не плавала), и подняла глаза, и вдруг увидела его – не Президента, а президентского шурина, похожего на Президента, эти двое были похожи как родные братья. Президентский шурин улыбнулся ей и сказал:

– Ну, Мэрилин, вот мы и встретились снова.

Этот общительный человек с вкрадчивым голосом, бывший актер, популярный в определенных кругах и презираемый в других, получил прозвище Президентского Сводника (узнала она об этом совсем недавно и была очень смущена). Он сам дьявол. Впрочем, я же не верю в дьявола.

Она была на взводе. Только что читала «Три сестры» Чехова и воображала, как сыграет Машу; она уже провела переговоры с одним известным нью-йоркским режиссером, собиравшимся поставить эту пьесу в самые короткие сроки, за шесть недель. Сердце ее было полно оптимизма и подзуживало: Почему нет? Я, как и Маша, умею свистеть! Она уже созрела для роли Маши, созрела для настоящей театральной трагедии. Но дальним уголком сердца, где угнездились пессимизм и реалистичная оценка своих способностей, чувствовала: Тебя ждет очередной провал, не стоит рисковать.

Все успехи МЭРИЛИН МОНРО оставляли во рту горький привкус провала, привкус мокрого пепла, но вот перед ней посланник от Президента, стоит и «буквально пожирает ее глазами». Еще бы: МЭРИЛИН МОНРО сидит в черном бикини и читает сборник пьес Чехова. Что может быть смешнее? О господи, почему он не догадался захватить с собой фотоаппарат? Он уже представил, как хохотал бы над этой сценой Президент, с которым он делил выпивку и женщин.

Он сказал МЭРИЛИН, что ему хочется выпить, и она пошла в дом (без обуви, виляя задницей в узких черных трусиках, а уж таких роскошных сисек, как у нее, он не видел ни у одной женщины из вида Homo sapiens). А когда вернулась, он огорошил ее новостью. Оказывается, МЭРИЛИН МОНРО приглашена спеть песенку «С днем рождения» Президенту, на гала-приеме, тот будет сопровождаться фейерверком и «состоится в Медисон-сквер-гарден в конце этого месяца». То будет грандиозное мероприятие по сбору денег на достойное дело, на развитие Демократической партии, народной партии, там будет пятнадцать тысяч толстосумов, так что удастся собрать около миллиона долларов, и на ноябрьских выборах эти деньги придутся как нельзя кстати. Участвовать в этом мероприятии приглашены лишь самые яркие звезды Америки, лишь самые близкие друзья Президента, включая МЭРИЛИН МОНРО.

Она не сводила с него изумленных глаз. Без грима и с косичками она выглядела хорошенькой простушкой, гораздо моложе своего возраста (а ведь скоро ей уже тридцать шесть). Задумчиво, горько и робко она сказала:

– Но я д-думала, что больше ему не н-нравлюсь. Не нравлюсь Президенту.

Шурин Президента изобразил искреннее изумление:

– Как это не нравитесь? Вы что, серьезно, Мэрилин? Вы? – Она молча грызла и без того обгрызенный ноготь на большом пальце, и шурин Президента добавил: – Дорогая, чтоб вы знали, мы все от вас без ума. Без ума от Мэрилин.

Она с сомнением, словно ожидая подвоха, спросила:

– П-правда?

– Конечно! Даже первой леди, этой Снежной Королеве, как мы ее с любовью называем, нравятся ваши фильмы.

– Вот как? Даже ей? О боже!

Он засмеялся, допил виски с содовой. Напиток она приготовила неумело, как ребенок. Да к тому же еще подала не в том бокале и с надбитым ободком.

«Ничего не вижу, ничего не слышу. Вот мое кредо».

Она сказала, что не сможет лететь в Нью-Йорк в разгар съемок. Ее и без того вот-вот уволят из проекта. О, ей очень жаль, это такая честь, такое бывает в-всего лишь раз в жизни. Но она не может рисковать, иначе ее просто выгонят, и, честно говоря, ей такая поездка не по карману. Ведь она не Элизабет Тейлор, имеющая миллион с каждой картины. Ей в лучшем случае платят всего лишь сто тысяч, но после всех расходов, агента и остальных нахлебников этих денег почти не видно – короче говоря, неловко признаваться, но денег у нее совсем немного. Может, он объяснит все это Президенту?

Она обожает свой дом, но, честно говоря, содержать его – дорогое удовольствие. Билеты на самолет, расходы на гостиницу, новое платье, ведь к такому случаю нужно подбирать особый наряд, все это обойдется в несколько тысяч долларов. И еще, если она нарушит контрактные обязательства перед Студией и уедет в Нью-Йорк, никто не станет оплачивать ей это платье или возмещать другие расходы, за все придется платить самостоятельно. Нет, она никак не может себе этого позволить, такая честь выпадает раз в жизни, но нет, никак не получится, ей это не по карману.

В любом случае я знаю, что он меня ненавидит. Не уважает. Зачем идти на поводу у этой шайки эксплуататоров?

Президентский Сводник поцеловал ей руку:

– Что ж, Мэрилин. Тогда до встречи.

Все это обойдется в пять тысяч долларов.

У нее не было этих пяти тысяч, но (ей обещали!) организаторы торжества по случаю дня рождения Президента компенсируют все расходы, в том числе и на платье. На примерке у нее кружилась голова, она нервничала и посмеивалась, словно школьница при виде своего выпускного наряда. О, что это было за платье! Из тончайшей, почти невидимой ткани, вроде шелкового газа, усыпанное сотнями – тысячами! – искусственных бриллиантов. МЭРИЛИН МОНРО будет сиять, блистать, сверкать, взрывать пространство «Медисон-сквер-гарден» в бешеном водовороте прожекторов. Разумеется, под платьем ничего не будет. Совершенно ничего. МЭРИЛИН МОНРО дает гарантию.

Она прилежно сбрила с тела все волоски и стала гладкой, как кукла. О, эта старая облысевшая кукла с безвольными ножками, кукла из детства! Но у самой МЭРИЛИН МОНРО с ножками пока что все в порядке. Толпа в зале будет смотреть на нее, роскошную заводную секс-куклу Президента, надувную блондинку на сцене. Все будут смотреть на нее и представлять, что видят части тела, закрытые одеждой: тень манды! тень манды! тень пустоты между роскошными сливочно-белыми бедрами! словно эта тень – исполненный тайн объект религиозного поклонения.

Так случилось, что ведущим торжества был не кто иной, как симпатичный шурин Президента, в узких кругах известный под прозвищем Президентский Сводник. Он был в смокинге. Лучась праздничным настроением, он так завел шумную толпу, что та начала кричать, реветь, аплодировать, свистеть и топать, приветствуя МЭРИЛИН МОНРО, президентскую шлюху.

Мэрилин так напилась, что ей пришлось показывать, где выход на сцену. Ведущий, не переставая широко улыбаться, вынужден был подхватить ее под мышки и подвести к микрофону. Нелепое платье было таким тесным, а каблуки такими высокими, что она могла лишь семенить детскими шажками. Она накачалась спиртным и кокаином до потери пульса, но все равно была в таком ужасе, что едва могла сфокусировать взгляд. Вот это зрелище. Вот это вид. Аудитория из пятнадцати тысяч демократов-толстосумов приветствовала ее одобрительным ревом. Или над ней добродушно подсмеивались? Мэри-лин! Мэри-лин!

Эта невероятная женщина должна была поставить жирную точку в грандиозном торжестве. Момент стоил ожидания. Даже Президент, задремавший было во время некоторых поздравлений (в том числе и прочувствованных госпелов, исполненных а капелла негритянским хором из Алабамы), проснулся и обратил внимание на сцену. Вот он, сидит в президентской ложе – красивый моложавый Президент в черном галстуке, сидит, закинув ноги на барьер, с огромной сигарой (кубинской, самой лучшей!) в крупных молочно-белых зубах. И смотрит вниз, на МЭРИЛИН МОНРО, на это роскошное тело самки в сверкающем «голом» платье.

Было ли у Мэрилин время задуматься, прилетел бы Президент в Лос-Анджелес на ее день рождения первого июня? Они бы отметили эту дату в тихой интимной обстановке. Нет, наверное, времени задуматься у нее не было, ведь она обнаружила, что стоит прямо перед микрофоном, ослепленная, и растерянно улыбается, облизывая губы в красной помаде, словно пытаясь вспомнить, где она находится. Глаза ее остекленели, она покачивалась на высоких каблуках и наконец, после неприлично долгой паузы, запела тихим гортанным голосом сексуальной МЭРИЛИН:

С ДНЕМ рож денья ТЕБЯ

С днем рож денья ТЕБЯ

С д-днем рож де нья мис тер

Пре зи дент

С днем РОЖ ДЕНЬЯ ТЕБЯ!

Она как-то сумела выдавить эти слоги, хотя во рту у нее страшно пересохло, в ушах стоял сильный шум, глаза ничего не видели из-за мечущихся прожекторов. Она отчаянно вцепилась в микрофон, чтобы не упасть. Ведущий и не думал поддержать ее, стоял позади, громко хлопал в ладоши и скалился по-волчьи, разглядывая ее зад, обтянутый блестящей тканью. Некоторые скажут, что МЭРИЛИН подняла влюбленные глаза на Президента, а тот, словно избалованный молодой Принц, смотрел на нее из ложи сверху вниз. Ясно было, что простодушная детская песенка, исполненная с сексуальным подтекстом, предназначалась только ему.

Вот только Президент пребывал сегодня в праздничном, а вовсе не сентиментальном настроении; Президента окружали его шумные дружки-приятели и братья-соперники. (Все видели, что с ними нет первой леди. Первая леди всегда презирала демагогию и вульгарщину, вроде мероприятия по сбору средств в «Медисон-сквер-гарден». Многотысячному сборищу партийных наймитов и политиканов, людей грубых и невоспитанных, она предпочитала общество аристократов.)

Президент глазел на соблазнительно воркующую МЭРИЛИН МОНРО, и тут один из дружков ткнул его кулаком в бок: Надеюсь, трахается она лучше, чем поет, а, През? И остроумный През пробурчал, не вынимая изо рта сигары: Нет. Но она, когда трахается, хотя бы не поет, и все в ложе покатились со смеху.

Рисковой МЭРИЛИН МОНРО удалось кое-как пропеть два куплета, а толпа не сводила с нее глаз. Так публика глазеет на канатоходца, шагающего по высоко натянутому канату. Внезапный приступ головокружения, и люди с замиранием сердца ждут: упадет или нет. Но она допела песенку до конца, ни разу не сфальшивив (так ей, во всяком случае, показалось), не перепутав ни единого слова и не теряя достоинства. В самом конце все вскочили на ноги и дружным хором поздравили Президента «с днем рождения».

В тот вечер Мэрилин была просто великолепна фантастическое выступление ни у кого кроме Мэрилин не хватило бы храбрости встать перед пятнадцатитысячной аудиторией зная что ты бездарь и выглядела она как утопленница, хоть и красиво, была мертвенно-бледная, как труп у поверхности воды, была так мила в тот вечер что все мы снова влюбились в нашу Мэрилин в странном сверкающем платье оно обтягивало ее плотно словно кожура сосиску и еще все удивились что она оказывается может петь заунывно и тихо как привидение.

Вдруг все кончилось. Она, щурясь, вглядывалась в зал, смотрела на незнакомых людей, которые ее обожали. Кричали и хлопали ей. И Президент со своими приятелями тоже энергично хлопал в ладоши и хохотал. О, она им понравилась! Вызвала у них уважение. Не напрасно она прилетела на торжество, невзирая на страх и скверное самочувствие. Это счастливейший день в моей жизни, пыталась объяснить она, теперь я могу умереть с улыбкой. Я так счастлива, о, спасибо! пыталась объяснить она, но улыбчивый ведущий во фраке уже уводил ее со сцены.

Спасибо, спасибо вам, мисс Монро, – из-за кулис возник ассистент и потащил мисс Монро прочь, бедная ошеломленная женщина опиралась на руку незнакомца. Сразу было видно, что она больна, вымотана вконец, как выжатый лимон. На нее было жалко смотреть, она оперлась на мужскую руку, готова была упасть на пол и заснуть, но мужчина тихо сказал: Мисс Монро, вам не следует здесь ложиться.

Она, тяжело дыша, схватилась за дверной косяк. Затем прошла в туалет и долго стояла, привалившись к полке над раковиной, она была одна, она боролась с приступами тошноты, она находилась в своей ванной, в доме под номером 12305 по Пятой Хелена-драйв, смотрела на свое изможденное лицо в зеркале. Она ведь никуда не ездила? Не летала в Нью-Йорк, петь «С днем рождения» самому Президенту?

Это было несколько дней спустя, ее уже уволили со Студии и выкатили иск на миллион долларов (если верить «Вэрайети»), но все же был в ее жизни исторический момент, и в шкафу висело сказочное прозрачное платье, расшитое искусственными бриллиантами, такое красивое платье нужно вешать не на проволочную вешалку, а на обтянутые тканью плечики, но таких плечиков у нее не было, или же были, вот только где – неизвестно. О господи, она пришла в ужас, увидев, что многие камешки осыпались, а ведь платье было такое жутко дорогое, и ей так и не «возместили» расходов. Так и знала!

Курьерская доставка 3 августа 1962 г.

Смерть мчалась к ней, но она еще не знала, как и когда все случится.

Тем вечером, когда ей сообщили о смерти Касса Чаплина.

Она тупо повесила трубку и долго сидела без движения, ощущая во рту солоноватый холодный привкус. Касс умер! Мы так и не попрощались. Ему было тридцать шесть, как и ей. Ее Близнец. И авторы некрологов не будут снисходительны к Чарли Чаплину-младшему, сыну Маленького Бродяги.

– Может, я во всем виновата? Но это было так давно.

Испытывать чувство вины – теперь это роскошь. Это значило, что она жива!

Ей позвонил Эдди Джи. Голос у него был пьяный и агрессивный, не узнать его было невозможно.

Сперва она хотела осведомиться, откуда он узнал ее номер, ведь этого номера не значилось в справочниках, но потом вспомнила слова Президента: секретных номеров не бывает. Она слушала в полном молчании; она знала, что Эдди Джи может позвонить только затем, чтобы сообщить о смерти Касса Чаплина. И Касс Чаплин позвонил бы ей только затем, чтобы сообщить о смерти Эдди Джи.

Значит, Касс ушел первым! Из нас, Близнецов.

Втайне она всегда считала, что отцом Младенца был именно Касс.

Потому что любила его гораздо больше, чем Эдди Джи.

Потому что он вошел в ее жизнь еще до Мэрилин. Тогда она была «Мисс Золотые Мечты», и перед ней раскинулся весь мир.

Может, это моя вина? Мы все хотели, чтобы Младенец умер.

Эдди Джи говорил, что Касс скончался рано утром, по мнению судмедэксперта – где-то между 3 и 5 часами, в доме на Топанга-драйв, где в последнее время жил и где Эдди Джи иногда его навещал.

Умер от пьянства, не от наркоты, так сказал Эдди Джи.

Норма Джин сглотнула слюну. Ох, ей не нужно было этого знать!

Эдди Джи продолжал свой рассказ, голос его дрожал; видно было, что актер докапывается до собственных эмоций, собственного гнева. Начал тихо, но то было притворное спокойствие. Затем заскрипел зубами, чуть ли не зарычал:

– Лежал на спине в постели и вырубился. А до этого пил, в основном водку, и заедал ее чем-то мягким, яичными роллами и чоу-мейном. Его затошнило, повернуться на бок он не смог, рядом никого не было, вот и захлебнулся собственной блевотиной. Типичная смерть алкаша. Я заскочил к нему где-то в полдень и нашел тело.

Норма Джин слушала, не вполне понимая услышанного.

Сидела сгорбившись, прижав кулак к губам.

Эдди Джи с ребяческой настырностью продолжал (словно звонил не для того, чтобы огорчить Норму Джин, чтобы сделать ей больно):

– Касс оставил тебе кое-что на память, Норма. Вообще-то бо́льшую часть вещей он оставил мне. Я ведь был лучшим его другом, ни разу не подводил, вот он и решил оставить мне почти все… кроме этой вещички. Для него она много значила. Как-то раз говорит мне: «А вот это для Нормы. Сердце мое всегда принадлежало Норме». Так и сказал.

Норма Джин прошептала:

– Нет.

– Что нет?

– Мне этого не н-надо, Эдди.

– Откуда тебе знать, надо или нет? Ведь ты еще не знаешь, что это за штука.

Она не ответила.

– Вот видишь, детка. Я пришлю. Курьерской доставкой. Жди.

Смерть примчалась к ней, и наконец, на исходе жаркого и душного дня (ей казалось, что был день, на улицу она не выходила, жалюзи почти не поднимала) Смерть позвонила в дверь. Страх ожидания закончился.

Смерть улыбалась, демонстрируя крупные белые зубы, утирала потный лоб рукавом. Тощий долговязый латиноамериканец в калтеховской футболке.

– Мэм? Вам пакет.

Велосипед у него был старый, страшный, ободранный, но способный одолеть любые пробки. Она улыбнулась. Этот незнакомец привез ей Смерть и сам не понимал, что привез. Он работал в Голливудской службе курьерской доставки и широко улыбался в надежде на щедрые чаевые, ведь этот адрес в Брентвуде говорил о многом, и ей не хотелось его разочаровывать. Она взяла из его рук легкую коробку в красно-белой полосатой обертке с дешевым атласным бантом.

ПОМЕСТЬЕ «ММ»

12305, ПЯТАЯ ХЕЛЕНА-ДРАЙВ

БРЕНТВУД, КАЛИФОРНИЯ

США

ПЛАНЕТА ЗЕМЛЯ

Она услышала собственный смех. И расписалась: «ММ».

Паренек не стал спрашивать, что за странное у вас имя, мэм? Очевидно, не узнал «ММ».

Трудно было узнать эту женщину, стоявшую перед ним босой, с обломанными ногтями, покрытыми розовым лаком, в выстиранной, но не выглаженной одежде; с нечесаными, потемневшими у корней волосами, спрятанными под тюрбаном из полотенца. В огромных очках с очень темными стеклами, в них весь мир казался черно-белым, как негатив. Она спросила:

– Вы можете п-подождать? Всего м-минутку?

Пошла искать сумочку, но кошелька в сумочке не оказалось, куда же она его сунула, хоть бы не украли, как предыдущий, у нее столько всего украли, да и сама она много чего растеряла, сломала, испортила. Она носила с собой посылку в полосатой обертке, словно в ней не было ничего особенного, обычная посылка, и что в ней – вовсе не секрет.

Она кусала нижнюю губу и вся уже вспотела в поисках этого проклятого бумажника среди хаоса полутемной гостиной. Абажур так и не успели повесить, он лежал в целлофановой обертке на диване, рядом – плетеные мексиканские гобелены, купленные еще в начале лета, керамические вазы землистых оттенков; ох, куда же подевался этот бумажник? Там ее водительские права, кредитные карточки, остаток наличных…

Вот она уже в спальне, где резко пахнет лекарствами, парфюмерией, рассыпанной пудрой, гниющим огрызком яблока – наверное, закатился под кровать накануне ночью. Наконец на кухне она нашла что искала, дорогой бумажник из телячьей кожи, подарок давным-давно забытого друга. Пошарила в нем, нашла купюру и поспешила назад, к входной двери, но…

– О, какая жалость!

Парнишка-посыльный уже укатил на своем нескладном велосипеде.

В руке у нее была двадцатидолларовая купюра.

Это был маленький полосатый тигренок.

Детская плюшевая игрушка. Та самая, которую Эдди Джи украл тогда для Младенца.

– Господи боже мой.

Как давно это было! Она дрожащими пальцами сорвала бумажную обертку и сперва подумала – это была безумная мысль, но она подумала, что перед ней тот самый тигренок, которого украли в сиротском приюте. Флис говорила, что взяла его из зависти, но, может быть (может быть!), Флис ее обманула. Затем она подумала, что это тот самый тигренок, которого она сама сшила для малышки Ирины, а ее мать Гарриет так и не поблагодарила ее. И в то же время она точно знала: именно этого тигренка забрал тогда Эдди Джи из разбитой витрины. Ей живо вспомнился магазин под вывеской «ИГРУШКИ ГЕНРИ. ИГРУШКИ РУЧНОЙ РАБОТЫ – МОЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ». Эдди Джи испугал ее тогда, с грохотом разбил витрину и украл полосатого тигренка, поскольку Норма Джин его захотела. Для себя и для Младенца.

Она смотрела на детскую игрушку, и сердце колотилось так сильно, что от сердцебиения содрогалось все тело. Зачем Касс оставил ей эту вещицу? Прошло уже десять лет, но тигренок до сих пор был как новенький. Его не мяли, не пачкали детские руки. Должно быть, Касс сунул тогда игрушку в ящик комода, в память о Норме и Младенце. И всегда о ней помнил.

– Но ведь ты тоже хотела, чтобы Младенец умер. Сама знаешь, что хотела.

Она взглянула на открытку, Эдди Джи приложил ее к игрушке. Или ее напечатал Касс, предчувствуя собственную смерть:

ММ, ПОКА ОНА ЖИВА. ТВОЙ БЕЗУТЕШНЫЙ ОТЕЦ

«И все мы ушли в мир света»

Пианино-призрак. При необходимости, когда время поджимало, она умела действовать быстро. Два-три телефонных звонка. Маленькое белое пианино «Стейнвей» привезли в лейквудскую психиатрическую клинику, где поставили в приемной для посетителей от имени ГЛЭДИС МОРТЕНСЕН. До Глэдис, похоже, не дошло, какая ей оказана честь. Она вступила в новую фазу жизни – ей исполнилось шестьдесят два, она уже не пыталась удрать из клиники, не ссорилась с другими пациентами и медперсоналом, вот уже несколько лет не совершала сколько-нибудь серьезных попыток свести счеты с жизнью, стала образцово-показательной пациенткой.

Научилась радоваться разным пустякам – или хотя бы притворяться, что радуется. Так ребенок отвечает улыбкой на ожидания взрослых. За пианино сесть отказалась, но робко дотронулась до клавиш, взяла несколько аккордов, осторожно & почтительно, как некогда касалась клавиш ее дочь.

Директору & восхищенному персоналу Норма Джин сообщила: Это очень ценный инструмент. Настроен идеально, изумительный звук, ведь правда? Все бросились уверять ее – да, звук изумительный, инструмент очень ценный, большое вам спасибо. Сцена не была отрепетирована как следует, но прошла гладко. На удивление гладко. Директор выразил ей благодарность, персонала вокруг прибавилось, несколько пациенток, подруг Глэдис, тоже улыбались & с восторгом смотрели на белокурую посетительницу, напрямую называя ее «мисс Монро». Она считала, что требовать, чтобы ее называли настоящим именем, будет бессмысленно & глупо.

В приемной для посетителей среди громоздкой мебели стояло изящное маленькое пианино, призрачно поблескивая белыми боками. Памятный инструмент. Она говорила: Музыка очень важна для чувствительных одиноких душ. О, музыка всегда так много для меня значила! Говорила самые банальные & позитивные слова, директор взял ее за руку то ли во второй, то ли в третий раз, явно не желая расставаться со столь знаменитой посетительницей.

Но нет, задержаться она никак не может, у нее на сегодня назначена еще одна встреча, сказала она, попрощалась с мамой, поцеловала ее, хотя Глэдис и не думала отвечать на поцелуй или объятия – только улыбалась, разрешая дочери целовать & обнимать себя. Что ж поделаешь, если мама предпочитает вести себя вот так. Я все понимаю. Возможно, виной всему лекарства. Однако эти мощные транквилизаторы все же куда гуманнее, нежели лоботомия или шоковая терапия, не говоря уже о том, что они гораздо предпочтительнее непредсказуемых эмоциональных взрывов. Норма Джин обещала скоро позвонить, обещала, что следующий ее визит продлится гораздо дольше. Надев темные очки, чтобы никто не видел ее глаз, она в спешке вышла из клиники.

Но одна молоденькая медсестра, нервная улыбчивая блондинка, похожая на юную Джун Хэвер, решилась проводить ее до парковки. Она стеснялась заговорить о Мэрилин Монро, но сказала, что пять лет брала уроки игры на фортепьяно & что хотела бы теперь давать уроки пациентам. Белое пианино, бог ты мой! Я думала, такие бывают только в кино! Норма Джин ответила: Это фамильная ценность. Однажды пианино принадлежало самому Фредрику Марчу. Молоденькая медсестра наморщила лоб и переспросила: Кому?

Камин. Стало быть, он ненавидел ее, но она приняла его ненависть, как некогда принимала любовь, грелась в лучах его любви, а потом предала его & все это было справедливо. Может, смешно; узнав об этой шутке, клеветники наверняка бы смеялись: Касс Чаплин писал Монро странные письма вроде как от ее старика-отца; она ему верила, и это продолжалось много лет. Эти драгоценные письма она держала в маленьком сейфе, чтобы защитить от пожара, наводнения, землетрясения & разрушительного действия Времени, не позволяя себе взглянуть на них лишний раз. Эти письма, напечатанные на машинке & подписанные словами Твой безутешный отец, она сожгла в камине своего дома под номером 12305 по Пятой Хелена-драйв. Тогда Монро разожгла камин в первый и последний раз.

Детский городок. На самом деле городков было несколько: в Брентвуде (в шаговой доступности от ее дома), в Западном Голливуде, в центре. Она не хотела, чтобы на нее смотрели, чтобы ее узнавали, как много лет назад узнавали ее на Манхэттене, в парке Вашингтон-сквер, когда она смотрела, как резвятся детишки, смеялась & спрашивала, как их зовут. Все это было в порядке вещей, ведь до Галапагос-Коув & падения в подвал оставалось еще несколько месяцев.

Но с тех пор, как земля сошла с привычной орбиты, Норма Джин поумнела & стала осторожничать, ходила на игровые площадки не чаще чем раз в две недели или десять дней. Узнавала играющих там ребятишек, но старалась не приглядываться к ним слишком пристально. Приносила с собой книгу или журнал, иногда – свой дневник. Садилась возле качелей, лицом к горке, лесенкам & каруселям.

Она понимала: не исключено, что кто-то (не мать или нянька) наблюдает за ней с близкого расстояния, тренирует зрение или даже тайно фотографирует ее или снимает на пленку. Снайпер в своем фургончике или же частный сыщик (нанятый Бывшим Спортсменом, ведь тот все еще влюблен в нее & дико ревнует?). Она способна защитить себя, лишь навсегда спрятавшись в доме, но делать этого не хотелось. Ее тянуло в детские городки, к играющим детям. Ей нравились их возбужденные возгласы & смех, нравилось слушать, как матери окликают их по именам. Считается, что мы произносим имена своих любимых, просто чтобы услышать, как они звучат.

Если кто-то заговаривал с ней, или рядом пробегал ребенок, или катился мяч, она поднимала взгляд & улыбалась, однако избегала смотреть взрослым в глаза: боялась, что ее узнают даже в неприметной одежде. Вон, смотри-ка, та женщина очень похожа на Мэрилин Монро. Точно, это она, вот только похудела & постарела & сидит в парке одна-одинешенька!

Однако при удачном стечении обстоятельств, если рядом пробегал ребенок, а мать или няня были на безопасном расстоянии, она могла сказать: Привет! Как тебя зовут? Случалось, что ребенок останавливался и отвечал ей, потому что дети бывают общительные & дружелюбные, а бывают робкие, как мышки. Но никому из детей она не подарила своего плюшевого тигренка. Не подошла к чьей-то маме или няне, не сказала: Прошу прощения, эта вещица некогда принадлежала одной девочке. Девочка выросла, тигренок ей уже не нужен. Может, возьмете? Он чистый, ни пятнышка, игрушка ручной работы! Даже в страшном сне она не скажет: Извините за беспокойство, но эта вещица некогда принадлежала одной девочке, а потом девочка умерла. Не хотели бы взять ее себе? Пожалуйста, возьмите!

Гордость не позволяла. К тому же она боялась, что подарок не примут. Поэтому поступила так: поехала в детский городок, где собирались белые, черные и латиноамериканские дети, & оставила полосатого тигренка на столике возле песочницы для самых маленьких. Тут же ушла, не оборачиваясь, & поехала домой, в Брентвуд, чувствуя огромное облегчение. Наконец-то она дышала полной грудью, улыбалась и представляла, как игрушку найдет какая-нибудь девочка: Ой, мам, гляди-ка! Мать ответит: Но чья она, ведь это наверняка чья-то игрушка? Но девочка скажет: Это я ее нашла, мамочка, значит она моя. Мама станет у всех спрашивать: Не ваша? Кто тигренка потерял? А дальше сцена будет развиваться своим ходом, как и все остальные сцены, где нас нет.

Путешественница во Времени. Настало время дисциплины. Оно не повторится, поэтому важно каждое мгновение. Она записывала в дневник то стихи, то сказку. Школьный дневник уже закончился, небольшой дневник в красной обложке, который когда-то подарила Норме Джин искренне любящая ее женщина. Все страницы были исписаны мелким почерком Нормы Джин, теперь приходилось вставлять чистые. На один из новых листков она аккуратно переписала отрывок со старой странички, где чернила поблекли и стали почти невидимыми. Итак, я путешествовал, время от времени делая остановки, одним скачком преодолевал тысячи лет & даже больше. Влекла меня загадочная судьба планеты Земля. Завороженно наблюдал за тем, как солнце становится все больше, огромным тусклым диском нависает к западу, над горизонтом, как жизнь старушки Земли угасает. Наконец, спустя почти тридцать миллионов лет, огромный красный пылающий диск солнца стал занимать почти десятую часть потемневших небес… меня пронзил чудовищный холод. Однако она была все еще жива.

Хлороформ. Это был сон, не имевший никакого отношения к реальности. Она это знала. Доказать обратное было невозможно. И галлюцинаций у нее тоже не было. Хлоралгидрат – безопасное седативное средство. Не в том состоянии она находилась. Отвернулась от телефона, как отворачиваются от искушения. Закрыла его в ящике письменного стола. Если телефон и звонил, звук напоминал приглушенный писк младенца. Ей незачем было отвечать на звонки, потому что не было на свете человека, с которым бы ей хотелось поговорить, за исключением одного, а он ей ни за что не позвонит. Сама она была слишком горда, чтобы снять телефонную трубку и набрать этот номер, она поклялась, что никогда так не сделает.

Если к середине июля станет окончательно ясно, что менструации у нее прекратились, этому должна быть какая-то другая причина, и она обязана выяснить эту причину. Она разглядывала свою грудь – что-то не похожа на грудь недавно забеременевшей женщины. Вид груди ассоциировался у нее с запахом Атлантического океана. В памяти живо возникали виды Галапагос-Коув – как в кино, виденном много лет назад в превосходном настроении. Она посоветовалась с одним из врачей. Тот сказал, что неплохо бы провести гинекологический осмотр, мисс Монро, ну и, разумеется, сделать тест на беременность, голос его звучал мрачно, она поспешила ответить: О нет, только не сегодня. У меня совершенно нет времени. Больше она к нему не пошла. (Она так боялась всех этих врачей и анализов!) Однажды они предадут меня. Свою пациентку. Растрезвонят на весь белый свет о секретах Монро, а если чего не знают, так придумают сами.

Она знала, что такое менопауза. С болезненным любопытством снова и снова задавала себе вопрос: Неужели началось? Так рано? Спутала свой возраст (тридцать шесть) с возрастом матери (шестьдесят два). На первый взгляд кажется, что ей ровно вдвое меньше, но на самом деле это не так. Но обе были рождены под знаком Близнецов. Вот они, фатальные узы!

В ту ночь к ней кто-то заходил, не один человек, а сразу несколько. Один совершенно точно проник в дом через заднюю дверь. Сама она в это время лежала в кровати голая, прикрывшись одной лишь простыней, и была не в состоянии двигаться, казалось, все мышцы онемели, ее парализовал животный страх. Потом рот & нос ей накрыли марлей, пропитанной хлороформом, она была не в силах сопротивляться, никак не могла вырваться, чтобы спастись; не могла ни кричать, ни дышать. Ее вынесли из дома к поджидавшему автомобилю, привезли в операционную, где хирург вырезал из нее президентского ребенка (под предлогом, что плод деформирован и ему все равно не выжить).

Часов через пятнадцать она наконец проснулась в полном изнеможении & увидела, что истекает кровью. Густая темная кровь сочилась из ее матки, все простыни & матрас пропитались этой кровью, вся постель, где она спала обнаженная, внизу живота пульсировали спазмы, & первой ее мыслью было: О боже, что за чудовищный сон! А второй: Сон не сон, все равно ведь никто не поверит.

Белый купальник, 1941. «Несчастная смешная глупышка, совсем еще ребенок. Ну конечно, мы все ее знали. На ней был новый купальный костюм, такой шикарный белый цельный купальник со скрещенными спереди лямками, а вся спина открытая. Фигура у этой малышки была просто сногсшибательная, по голой спине сбегали вьющиеся волосы. Но купальник был сшит из дешевого материала, & когда она вошла в воду (было это на Уилл-Роджерс-Бич), он стал почти прозрачным, видны были соски & даже волосы на лобке. Она, похоже, не замечала этого, бегала по берегу, с визгом бросалась в прибой. Баки весь покраснел, заметался, подскочил к жене. Должно быть, что-то сказал ей, велел утихомириться, а потом обернул ей талию полотенцем & заставил надеть свою рубашку. Она выглядела в ней так смешно, рубашка была велика и раздувалась, словно парус. Ну и она страшно застеснялась & больше за весь день не вымолвила ни слова. Нет, конечно, мы и не думали смеяться ей в лицо, но, когда его девчонки поблизости не было, хохотали вовсю, стоило только вспомнить. Этот случай превратился у нас в шутку, ржали мы как кони».

Стихотворение

Река Ночи

& я ее глаз, открытый.

У Шваба. Она не принимала нембутал вот уже несколько месяцев. Лишь умеренные дозы хлоралгидрата, выписанные двумя врачами, и этого лекарства скопилось у нее дома предостаточно – капсул пятьдесят, не меньше. Мало того, она получила рецепт на нембутал у нового врача & тем же вечером пошла с ним в драгстор Шваба, ждала, пока ей соберут все семьдесят пять таблеток. Врачу она сказала, что уезжает из страны, путешествие продлится несколько недель.

Она ждала, беспокойно расхаживая по ярко освещенному залу, избегая подходить к прилавку и стойкам с журналами в ярких обложках – все эти «Скрин уорлд», «Голливуд тэтлер», «Муви ромэнс», «Фотоплей», «Кью», «Сэр!», «Пикс», «Пэрейд» и так далее, на страницах которых МЭРИЛИН МОНРО продолжала жить своей жизнью, словно в комиксе. Молоденькая кассирша потом вспоминала:

Ну конечно, все мы сразу узнали мисс Монро. Она зашла к нам поздно вечером. И лично мне сказала, что драгстор Шваба – ее самое любимое место на свете. Моя карьера началась у Шваба, а ну-ка, догадайтесь как? И я спросила как, а она ответила: кое-кто обратил внимание на мою задницу, как же еще. И засмеялась. Она совсем не была похожа на других больших звезд, к тому же сами они к нам не заходят, посылают слуг. А она приходила сама и всегда одна. Без макияжа, даже узнать ее было трудно. Вообще она была самой одинокой из всех, кого я знала. В тот вечер было уже около половины одиннадцатого. Она платила наличными, отсчитывая бумажки и мелочь из кошелька. Запуталась и начала пересчитывать снова. Она всегда улыбалась мне, всегда находила что сказать – что-нибудь приятное, как будто мы с ней подружки. И тот вечер не был исключением.

Массажист. В полночь зашел Нико, о его существовании она почти уже забыла. Она встретила его у двери & извинилась, что не позвонила предупредить. Нет, сегодня вечером он ей не нужен. Но она настояла, чтобы он взял оплату за сеанс, сунула ему пригоршню купюр. Позже он с удивлением насчитает почти сто долларов, гораздо больше обычного. Он спросил, приходить ли завтра вечером. Она ответила: наверное, нет, лучше какое-то время не приходить. Нико спросил: Почему? В ответ она рассмеялась: О Нико, благодаря тебе мое тело и так само совершенство!

Эликсир. Из таинственных порошков и жидкостей она приготовила эликсир. Он показался ей вкусным, как «Дом Периньон», и столь же пьянящим.

Сказка

ГОРЯЩАЯ ПРИНЦЕССА

Темный Принц взял Нищенку за руку

и скомандовал ей: Идем!

Бедняжке оставалось лишь слушаться, ее

слепила красота алого солнца,

яркий отблеск его на глади вод.

Доверься мне! – сказал Темный Принц,

& она ему доверилась.

Повинуйся мне! – сказал Темный Принц,

& она ему повиновалась.

Обожай меня! – приказал Темный Принц,

& она его обожала.

Ступай за мной! – повелел Темный Принц,

& я пошла за ним.

Пошла охотно и, несмотря на боязнь высоты,

поднялась по печально известной лестнице в 1001 ступень,

& каждая ступень была объята пламенем.

Встань тут, рядом со мной! – сказал Темный Принц,

& я встала рядом,

хотя мне теперь было страшно

& больше всего хотелось домой.

На ветру, на высокой платформе,

высоко над орущей толпой

Темный Принц взял волшебную палочку

Импресарио.

Я спросила его: Но кто ты?

Он ответил: Я твой любимый.

Искупалась в ванне с духами,

отмыла все тело от грязи,

все изгибы его были чисты.

Неприглядные волосы отбелили,

Лишили всякого цвета, сделали тонкими как шелк.

Выщипали все волоски на теле,

умаслили все тело душистыми маслами,

чтобы мне хватило сил вынести самую страшную боль.

Это волшебное масло, уверил меня Импресарио,

Глубоко внедряется в поры на теле, создает пленку, неуязвимую, как броня,

тонкую, как пленка под яичной скорлупой,

будет гореть, но больно не будет.

А потом Импресарио сказал: Вот тебе эликсир, пей!

Дрожащей рукой подняла я бокал

высоко над орущей толпой, а потом испугалась.

Но Принц скомандовал: Пей!

Я дрожала от страха.

Пыталась что-то сказать, но слова унес ветер.

Здесь, на самом краю возвышения, сказал Импресарио:

Пей Эликсир, я приказываю!

Хочу обратно, сказала я,

но эти слова тоже унес ветер.

Пей, и станешь Принцессой!

Пей, и станешь бессмертной!

Я отпила глоток.

Горький напиток, я подавилась.

Пей до дна, приказал Импресарио.

До самой последней капли.

Я допила эликсир

до самой последней капли.

А теперь прыгай вниз, приказал Импресарио.

Ныряй и не бойся, ведь теперь ты Принцесса

& ты бессмертна.

Импресарио завел толпу до безумия.

Далеко внизу был бак с водой, в него я должна была нырнуть.

Далеко внизу оркестр играл цирковую музыку.

Толпа нетерпеливо шумела.

Импресарио зажег факел.

Завел толпу до безумия.

Ты не почувствуешь боли, сказал Импресарио.

Я смотрела на язычки пламени,

никак не могла отвернуться.

Импресарио поднес факел к моей голове

& волосы тут же вспыхнули

& вспыхнуло обнаженное тело.

Я подняла руки, на голове корона из пламени.

Толпа замолчала, смотрела, как огромный зверь.

Такая жуткая боль, я не могла ее стерпеть.

Такая боль!

Волосы горят, живот горит, глаза горят,

пора расстаться с горящим телом.

Ныряй! – приказал Импресарио. – Делай, что велю!

Я нырнула с платформы в бак с водой.

Как объятый пламенем бриллиант, как комета, летящая к земле.

Я была горящей Принцессой, теперь бессмертной.

Нырнула во тьму, в ночь.

Последнее, что я слышала, – безумные вопли толпы.

Я бегу по пляжу босая, ветер треплет волосы.

Венис-Бич. Раннее утро, я одна,

горящая Принцесса умерла.

& я жива.

Снайпер. В темной одежде, спрятав лицо под маской, Снайпер вошел в заднюю дверь уединенного дома в мексиканском стиле под номером 12305 по Пятой Хелена-драйв. Информатор Р. Ф. заранее снабдил его ключом. Снайпер выполнял приказ: собрать вещественные доказательства. Ему не нужно было никаких объяснений. Он не пытался объяснить даже собственные действия. Он был безжалостный человек, лишенный эмоций.

Он бесшумно скользил по темному дому, словно парящий в воздухе мясоед. Глянув в зеркало, он не увидел бы отражения. Луч фонарика тонок, как карандаш, но светит ярко & не дрожит. Воля Снайперa столь же сильна, он никогда не сдастся, не дрогнет. Мишень наша называется Зло. Когда говоришь «мишень», подразумеваешь «Зло».

Он не знал, отправило ли его сюда Агентство с заданием защитить Президента от шлюхи-блондинки, которая ему угрожала, а стало быть, ставила под угрозу «национальную безопасность» страны, или же его сегодняшние действия, став достоянием общественности, навредят Президенту, раз уж он связался с этой белокурой шлюхой. Ибо Президент & Агентство не всегда были союзниками. Президент – переменная величина, Агентство – постоянная.

Снайпер знал, что эта женщина давно связана с подрывными организациями в Америке & за рубежом, знал о ее браке с евреем-диссидентом; знал о ее сексуальной связи с индонезийским коммунистом Сукарно (их свидание состоялось в отеле «Беверли-Хиллз» в апреле 1956-го). Знал, что она публично защищала Кастро, коммуниста и диктатора. Будь он человеком эмоций, а не холодного расчета, пришел бы в ярость, узнав, что эта женщина подписывала подстрекательские петиции, бросая тем самым наглый вызов государству, которому он присягнул своей жизнью.

Но оценивать ее поступки будут другие. Его задача – собрать все улики в сумку & доставить начальству, после чего их изучат и уничтожат. Сам он ничего уничтожать не будет. Сомнительные записи в дневнике, документы, материалы, способные служить потенциальным (или реальным) поводом для шантажа, – нет, Снайпер в таких вопросах не специалист.

Первой уликой была роза из фольги. Покрытая пылью, она стояла в вазе в гостиной; он вынул цветок из вазы и убрал в сумку. Затем на глаза попался то ли журнал, то ли дневник, куда было вставлено множество дополнительных листков бумаги. Он лежал на небольшом столике в гостиной – среди книг, сценариев, газет, немытых чашек, бокалов и тарелок. Наспех перелистав страницы, он понял, что дневник является вещественным доказательством, а следовательно, подлежит конфискации. Непонятные фразы, выстроенные, как «стихи», старательным почерком школьницы.

Птичка в небо залетела высоко,

Что уже как будто и не в небе.

Если видит все слепой,

Как же быть тогда со мной!

Моему ребенку

В тебе одном

Вся жизнь моя,

А то, что было до тебя, —

Не жизнь, не мир, не я.

Ребенок! Для кого-то это опасно.

Японцы имя дали мне.

Мончан меня назвали.

Япошки! Что ж, неудивительно.

Помогите, помогите!

Чувствую – жизнь приближается.

Он улыбнулся. Сунул руку во внутренний карман куртки, коснулся пальцем шестидюймового пера беркута, которое всегда носил во внутреннем кармане, поближе к сердцу. Затем увидел список слов. Очевидно, то были кодовые слова, для секретности записанные все тем же старательным девичьим почерком. Усугублять закоснелый заунывный закоренелый отлучить палингенез / метемпсихоза. Эти материалы Снайпер аккуратно положил в сумку: эксперты расшифруют, проанализируют, а когда надо будет, уничтожат. Ибо все, что попадало в Агентство в качестве улик, со временем подлежало уничтожению в огромном шредере или мусоросжигательной печи. (Может, так же уничтожают и агентов, чтобы стереть их из истории Агентства? Но патриот не должен задаваться такими вопросами.)

Все, что останется, пойдет в краткое досье, зашифрованное так, что его не сможет прочесть почти никто из сотрудников Агентства.

Снайпер перешел в темную спальню, расположенную в глубине дома. Здесь, в постели, лежал объект наблюдения – по всей видимости, крепко спал. Судя по хриплому прерывистому дыханию, спал очень крепко, во всяком случае так решил Снайпер. Информатор Р. Ф. уверял его, что Блондинка-Актриса принимает на ночь снотворное. Разбудить ее не так-то просто.

Шел август 1962-го. Снайпер, выросший в опытного профессионала, вдруг снова почувствовал себя неотесанным деревенским парнишкой, гоняющим по пустыне в Папином пикапе с заряженным ружьем двадцать второго калибра. Он ощутил прилив возбуждения: добыча совсем близко. Не кто иная, как знаменитая Блондинка-Актриса. Ибо добыча, как эта женщина, всегда находится в «бессознательном» состоянии – не знает, что ей грозит. В работе с мишенью нет ничего личного. Зло всегда деперсонализировано.

Президентская шлюха была наркоманкой & алкоголичкой, в Голливуде и окрестностях подобная смерть не будет выглядеть необычно. Рядом с постелью, на тумбочке, горка пузырьков из-под таблеток & бокал, до половины заполненный мутной жидкостью. В комнате гудел и вибрировал оконный кондиционер, но этого было недостаточно, чтобы очистить воздух от мерзкой вони женского тела, пудры, духов, грязных полотенец, постельного белья & лекарств. У Снайпера заслезились глаза. Воздух был почти непригоден для дыхания. Слава богу, нос и рот прикрыты плотной маской в мельчайшую сеточку.

Объект не окажет сопротивления. Слова информатора Р. Ф. подтвердились.

Женщина была обнажена, прикрыта одной лишь белой простыней, словно на столе у коронера. Простыня прилипла к ее разгоряченному, вспотевшему телу; отчетливо вырисовывались округлый живот, бедра, грудь. Глядя на это, Снайпер испытывал возбуждение и омерзение одновременно. Ноги непристойно раскинуты, одно колено слегка приподнято. При трупном окоченении согнутая нога – весьма неприятная проблема. С левой груди сползла простыня. Снайперу захотелось прикрыть эту голую грудь. Платиновые волосы спутаны, как у куклы; такие призрачно-светлые, что почти сливаются с наволочкой. Кожа тоже белая, как у привидения.

Снайпер не раз видел эту женщину при жизни, и его всегда поражало, какая белая у нее кожа, какая неестественно гладкая. И еще Красота, перед которой малодушно раболепствует весь мир. Но ведь и огромные птицы, высоко парящие в небе, – беркуты, ястребы & так далее – красивы в полете, но запросто превращаются в тушки, развешенные на изгороди. Теперь ты понимаешь, кто ты есть на самом деле. Теперь знаешь, как велика власть Снайпера!

Женщина словно подслушала эти его мысли, веки ее дрогнули, но у Снайпера не было причин бояться. В таком состоянии объект может даже открыть глаза, но ничего не увидит; женщина по-прежнему погружена в глубокий сон & не осознает, где находится. Губы полуоткрыты, пересекают лицо черной прорезью; вот мышцы щек слегка дрогнули, словно она пыталась что-то сказать. Но издала лишь тихий стон. Задрожала. Она лежала, закинув левую руку за голову, обрамляя рукой лицо. Под мышкой блеснули в луче фонарика светлые вьющиеся волоски. Снайпер передернулся от омерзения.

Достал из сумки шприц. Этот шприц подготовил для него штатный терапевт Агентства, он наполнил шприц жидким нембуталом. На руках у Снайпера были латексные перчатки, тонкие, как у хирурга. Он не спеша обошел постель, примеряясь, под каким углом лучше нанести удар. Ударить приказали молниеносно и точно. Лучше всего было нависнуть над мишенью: одна нога справа от кровати, другая слева. Но рисковать нельзя, мишень может проснуться.

Наконец он выбрал позицию слева от кровати, склонился над спящей женщиной. Когда она сделала глубокий вдох, грудная клетка приподнялась, и Снайпер вонзил иглу – все шесть дюймов – прямо ей в сердце.

Асьенда. В темном зале кинотеатра! Счастливейшие моменты. Ну конечно же, она сразу узнала «Египетский театр» Граумана, каким он был много лет назад. Когда сама она была маленькой. Она не чувствовала себя одинокой, когда мама была на работе. Могла просидеть в кинотеатре двойной сеанс, чтобы хорошенько все запомнить & потом рассказать маме. Мама как завороженная слушала ее рассказы о Темном Принце и Принцессе-Блондинке, а иногда даже просила рассказать что-нибудь еще. В кинотеатре Граумана ей нельзя было садиться рядом с мужчинами. С одинокими мужчинами. В тот день Норма Джин уселась в одном ряду с двумя пожилыми женщинами, у них были хозяйственные сумки. Здесь она точно будет в безопасности.

Она чувствовала себя такой счастливой! Хотя фильм закончился смертью Принцессы. Она умерла, ее роскошные золотые волосы рассыпались по подушке, а Принц скорбно склонился над телом. Когда в зале зажегся свет, она увидела, что две сидящие рядом женщины вытирают глаза. Она тоже вытерла глаза и нос; прекрасное мертвое лицо Принцессы на экране расплывалось и блекло: образ еще более нематериальный, чем мельтешение крыльев колибри.

Она поспешно вышла из кинотеатра, чтобы никто не успел заговорить с ней (иногда такое случалось). Уже смеркалось, зажглись уличные фонари, день выдался сырой & ветреный; она тут же стала зябнуть, потому что оделась слишком легко, не по погоде: голые, без чулок, ноги & майка с коротенькими рукавами.

Она шла домой по бульвару, стараясь держаться как можно ближе к краю тротуара, как велела мать. Машин на улице было немного, вот с лязгом промчался мимо трамвай, но пассажиров в нем не было. Заблудиться она никак не могла, она знала дорогу.

Однако, подойдя к дому мамы, она вдруг увидела, что это тоже АСЬЕНДА, но только совсем не мамина, а другая; поняла, что, должно быть, заблудилась во времени. Никакая это не Меса-стрит, а Хайленд-авеню & в то же время вроде бы похоже на Меса-стрит, потому что вот он, прямо перед ней, маленький белый домик в мексиканском стиле, с зелеными навесами над окнами, Глэдис называла их «бельмом на глазу». Вот она, ржавая пожарная лестница, – Глэдис шутила, что, когда начнется пожар, она непременно рухнет под чьим-нибудь весом. АСЬЕНДА с ярко освещенным, ослепительно-ярко освещенным крыльцом, прямо как на съемочной площадке. А вокруг царит сплошная, непроницаемая тьма. Тут ей стало страшно.

Постарайся собраться Норма Джин не отвлекайся этот круг света твой ты входишь в этот круг и становишься там недосягаема ты повсюду носишь его с собой куда бы ни направилась

Норма Джин стояла на ступеньках, Глэдис вышла ей навстречу. Глэдис улыбалась, была в приподнятом настроении. Губы накрашены, щеки подрумянены, от нее исходит цветочный аромат. Глэдис была совсем молодая. То, что должно было случиться, еще не случилось. Глэдис с Нормой Джин смеются, словно непослушные девочки. Как же им весело! Как они счастливы!

В квартире Норму Джин поджидает сюрприз. Сердце у нее трепещет, словно птичка колибри, зажатая в руке. Хочет вырваться и не может. В кухне расклеены по стенам афиши – Чарли Чаплин в «Огнях большого города»; его изумительные глаза устремлены прямо на нее. Прекрасные печальные темные глаза смотрят на Норму Джин. Но сюрприз Глэдис находится в спальне. Глэдис дергает ее за руку, потом приподнимает Норму Джин & показывает ей снимок в рамочке. На нем красивый улыбающийся мужчина. Кажется, в этот момент он улыбается только ей одной.

– Видишь, Норма Джин? Этот человек – твой отец.

Примечания

1

Синекдоха – частный случай метонимии, стилистический оборот, состоящий в употреблении названия большего в значении меньшего, целого в значении части и наоборот. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Возможно, имеется в виду «Китайский театр» Граумана в Голливуде, названный по имени владельца и существовавший в 1930-е гг.

3

Парчизи – старинная игра типа нард с доской и фишками, где очередность и продолжительность ходов определяются бросанием игральных костей.

4

Что будет, то будет! (исп.)

5

На этом самолете знаменитый американский летчик Чарльз Линдберг совершил в мае 1927 г. беспосадочный перелет через Атлантику.

6

Разлом в земной коре длиной около 94 километров, проходит от северо-запада Калифорнии до пустыни Колорадо.

7

Перечисляются звезды Голливуда 1920–1930-х гг.

8

Лос-Анджелес.

9

Ветры Санта-Ана – сухие горячие ветры, дующие с востока на Лос-Анджелес из близлежащей пустыни.

10

Уильям Клод Филдс (настоящая фамилия Дьюкенфилд; 1880–1946) – актер, автор и соавтор сценариев ко многим фильмам 1920–1930-х гг.

11

Голливуд-боул – летний театр, представляющий собой природный амфитеатр на склонах Голливудских холмов.

12

Мак Сеннет (1880–1960) – американский режиссер и актер, начинал карьеру как артист бурлеска и цирка, один из основателей комедийного жанра в немом кино.

13

Элис Джозефин (Лили) Понс (1898–1976) – оперная певица, звезда театра Метрополитен-опера.

14

Аскотский галстук — галстук с широкими концами, наложенными друг на друга и сколотыми декоративной булавкой.

15

«К Элизе» (нем.).

16

Название одной из крупнейших студий Голливуда в 1930–1940 гг.

17

Мк. 16: 16–18.

18

Мэри Эдди Бейкер (1821–1910) – основательница религиозного течения Христианская наука, доказывала, что единственная реальность – это человеческий дух, что телесные недуги иллюзорны и поддаются лечению только силой духа.

19

Мф. 6: 9–13.

20

Вулворт – сеть дешевых универмагов в США.

21

Джо Луис (1914–1981) – профессиональный боксер, негр, многократный чемпион мира в тяжелом весе.

22

Джиттербаг — танец, популярный в США в 1940-х гг.

23

Хула (хула-хула) – гавайский танец, характерен ритмичными движениями бедер.

24

Пинап – изображение красивой, часто полуобнаженной, девушки.

25

Томми Дорси (1905–1956) – музыкант, работавший в стиле свинг, играл на тромбоне, возглавлял популярные ансамбли в 1920–1930-х гг.

26

Чирлидерша – ведущая роль в группе поддержки, состоящей из девушек, в задачу которых входит моральная поддержка «своей» футбольной команды.

27

Очевидно, первое четверостишие этого стихотворения навеяно строками Э. Дикинсон: «Природа скупа на желтое, / Копит его с утра / Для солнечного заката. / На синее щедра. / Пурпур транжирит, как женщина, / Но тратит едва-едва» и т. д. (перев. В. Марковой).

28

Франклину Делано Рузвельту.

29

Быт. 3: 19.

30

Граучо Маркс (1890–1977) – один из комиков знаменитого комедийного трио братьев Маркс; они выступали в кабаре и мюзик-холлах, снимались в популярных комедиях в 1930–1940-х гг.

31

Коблер – напиток, состоящий из вина с сахаром, лимоном (в данном случае вишней) и льдом.

32

«Поступь времени» – популярная программа документальных фильмов в период с 1931 по 1945 г.

33

От англ. Government issue – солдат, рядовой.

34

«Сказки матушки Гусыни» – сборник из пятидесяти двух детских стихотворений, впервые выпущен в Англии в 1760 г., затем в 1785 г. вышел в Америке.

35

Эбботт и Костелло – знаменитый комедийный дуэт, начали сниматься в американском кино в 1930-е гг., много выступали на радио и ТВ.

36

Джозеф Уоррен Стилуэлл (1883–1946) – военный, с конца 1941 г. был начальником штаба войск Чан Кайши в Китае, командовал сухопутными войсками США в Китае, Бирме и Индии во время Второй мировой войны.

37

«Крылатые тигры» – название подразделения американских летчиков-добровольцев.

38

«Кэмпбелл» – компания по производству пищевых продуктов, ведет свою историю с 1869 г.

39

Продукты, изделия из алюминия (англ.).

40

Продукты, изделия из бумаги (англ.).

41

Оуки – прозвище фермера из штатов Оклахома и Арканзас, введено в литературный язык Дж. Стейнбеком в романе «Гроздья гнева». Первоначально имело пренебрежительный оттенок.

42

Кьюпи – большеглазая белокурая кукла, создана на основе рисунка из журнала, на котором был изображен Купидон. Его уменьшительное имя и стало названием игрушки. Как имя нарицательное употребляется в значении «пупсик».

43

Уокер Эванс (1903–1975) – фотограф, автор многих известных фотографий, повествующих о жизни на Юге в период Великой депрессии.

44

«Метро-Голдвин-Майер».

45

Голливудская десятка – десять видных сценаристов и режиссеров Голливуда, отказавшихся в 1948 г. дать показания перед Комитетом палаты представителей по антиамериканской деятельности и внесенных в черные списки. Несколько человек из них были приговорены к различным срокам тюремного заключения.

46

Первая поправка – поправка к Конституции США, гарантирующая гражданские свободы. В том числе свободу слова, печати, вероисповедания, ратифицирована в 1791 г.

47

Туше – термин в фехтовании, означающий удар или укол шпаги, попавший в цель.

48

Уолтер Уинчелл (1897–1972) – популярный в Америке журналист и радиокомментатор. Считался отцом светской хроники и «колонки светских сплетен», с 1924 г. писал заметки о шоу-бизнесе.

49

Монтерей – курортный город на западе штата Калифорния.

50

«Театр Филко-ТВ» – цикл телевизионных спектаклей, демонстрировался в 1948–1955 гг., состоял из экранизаций романов и пьес, а также собственно телевизионных постановок.

51

Гадес – в древнегреческой мифологии подземное царство, царство теней.

52

Стикс – в древнегреческой мифологии река, текущая в подземное царство смерти.

53

Часть этих имен представляют собой псевдонимы, под которыми печатались газетчики и журналисты «желтой прессы», и псевдонимы эти имеют свой перевод; к примеру, «Кихоул» – «Замочная скважина», «Пиз» – «Горошины», «Базз ярд» можно перевести как «Двор сплетен» или «Осиное гнездо», «Голливуд роувинг ай» – «Блуждающий взгляд Голливуда».

54

Марч оф даймс – общественная благотворительная организация, занимается сбором пожертвований в виде небольших сумм в пользу детей с родовыми травмами и заболевших полиомиелитом, основана в 1938 г.

55

Питчер — в бейсболе – игрок обороняющейся команды, который должен вбрасывать мяч в зону удара.

56

Джордж Герман (Малыш) Рут (1895–1948) – легендарный бейсболист-рекордсмен, был кумиром болельщиков в 1920–1935 гг.

57

Сокр. от Body odor (англ.) – запах тела, запах пота.

58

Дэвид Уорк Гриффит (1875–1948) – американский режиссер, классик мирового кино. Использовал в фильмах крупный план, параллельный монтаж, панорамы и т. д.

59

Софтбол – спортивная игра, похожая на бейсбол, проходит на поле меньшего размера с использованием более крупного мяча.

60

Бэттер – игрок из команды нападения, отбивающий с помощью биты броски питчера.

61

Норман Рокуэлл (1894–1978) – американский живописец, иллюстратор.

62

Шива и Шакти – индуистские божества, символизируют мужское и женское начала.

63

Прекрасной даме огромное спасибо (фр.).

64

Бибоп – музыкальный джазовый стиль, возникший в 1940-х гг.

65

От gringo (англ.) – презрительное название американцев, вариант женского рода.

66

Куонсетские ангары – ангары полуцилиндрической формы из гофрированного железа, использовались в качестве армейской казармы или хозяйственной постройки с 1941 г.

67

«Холмарк кардс» – крупнейшая в мире фирма по производству поздравительных и приветственных открыток «на все случаи жизни».

68

«Грейхаунд» – национальная автобусная компания, обслуживающая пассажирские междугородные перевозки в США, на эмблеме изображена бегущая борзая.

69

Эквити — полное название Актерская ассоциация за справедливость – профсоюз театральных актеров и режиссеров, основан в 1913 г.

70

Великий белый путь – одно из названий Бродвея, обязано своим происхождением иллюминированной рекламе, особенно ярко освещающей эту улицу в районе Таймс-сквер.

71

Ла-Гуардия – один из трех международных аэропортов, обслуживающих Нью-Йорк.

72

«Л. Л. Бин» – американская компания по производству повседневной и спортивной мужской и женской одежды, распространяет свою продукцию по каталогам.

73

Обязательство, обязательный (ит.); упрямый, ожесточенный (англ.); реверанс, почтение, уважение (англ.); обелиск (англ.); отмечать крестиком (англ.).

74

В советском прокате этот фильм шел под названием «В джазе только девушки». – Примеч. ред.

75

«Джелло» – товарный знак полуфабрикатов желе и муссов, принадлежит компании «Филип Моррис».

76

Шангри-ла – бывшее название загородной резиденции президентов США, данное еще президентом Рузвельтом по названию таинственной страны, описанной в романе Дж. Хилтона «Потерянный горизонт».

77

Блез Паскаль (1623–1662) – французский религиозный мыслитель и писатель, физик и математик. В «Мыслях», опубликованных в 1669 г., развивает представление о трагичности и хрупкости человека, находящегося между двумя безднами – бесконечностью и ничтожеством. Видел путь к спасению в христианстве.

78

Аттила (406–453 н. э.) – предводитель гуннов с 434 г., возглавлял опустошительные походы в Римскую империю, Галлию, Северную Италию.

79

Прежде всего (фр.).

80

Бесспорный, бесспорно (фр.).

81

От рождения, по природе своей (лат.).

Content

Джойс Кэрол Оутс
Блондинка

От автора

Пролог 3 августа 1962 г.

Курьерская доставка

Девочка 1932–1938

Поцелуй

Ванна

Песочный город

Тетя Джесс и дядя Клайв

Потеряшка

Дары волхвов

Сирота

Проклятие

Девушка 1942–1947

Акула

«Пора замуж»

Подручный бальзамировщика

Женушка

Война

Пинап. 1945

По найму

Дочь и мать

Уродка

Колибри

Женщина 1949–1953

Темный Принц

«Мисс Золотые Мечты». 1949

Возлюбленный

Прослушивание

Рождение

Анджела. 1950

Разбитый алтарь

Румпельштильцхен

Сделка

Нелл. 1952

Смерть Румпельштильцхена

Спасение

Эта ночь…

Роза. 1953

Близнецы

Видение

«Мэрилин» 1953–1958

«Знаменитость»

Моему Ребенку

Маги и чародеи

«Все ей мало»

Бывший Спортсмен: с первого взгляда

«Кипарисы»

«Куда уходишь ты, когда исчезаешь?»

Бывший Спортсмен и Блондинка-Актриса: свидание

«Für Elise»

Крик. Песня

Бывший Спортсмен и Блондинка-Актриса: предложение

После свадьбы: монтаж

Американская богиня любви у входа в метро Нью-Йорк. 1954

«Моей прекрасной потерянной Дочери»

После развода

Утопленница

Драматург и Блондинка-Актриса: соблазнение

Эмиссар

«Танцующие в ночи»

Тайна. Непристойность

Шери. 1956

Танцовщица (из Америки). 1957

Царство у моря

СОРНЯКИ АМЕРИКИ

ОКЕАН

ЦАРСТВО У МОРЯ

ЖЕЛАНИЕ

Прощай

Жизнь после смерти 1959–1962

В знак сочувствия

Душечка. 1959

Возмутительная красотка

Собрание сочинений Мэрилин Монро

Снайпер

Розлин. 1961

Клуб «Зума»

Развод (пересъемка)

Мой дом. Мое путешествие

Президентский Сводник

Принц и Нищенка

Нищенка влюбилась

Президент и Блондинка-Актриса: рандеву

Рассказы Уайти

«С днем рождения, мистер Президент»

Курьерская доставка 3 августа 1962 г.

«И все мы ушли в мир света»

Стихотворение

Примечания